Южный крест (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Южный крест

КНИГА ПЕРВАЯ

Война — жесточе нету слова.

Война — печальней нету слова.

Война — святее нету слова

В тоске и славе этих лет.

И на устах у нас иного

Еще не может быть и нет…

А. Твардовский

ГЛАВА 1

Добрынин прибыл в дивизию мартовским серым днем. Встретил его подполковник, невысокий, седой, утомленный. На лице проступали нездоровые красные пятна, шея была обмотана шерстяным домашним шарфом. Этот шарф делал его похожим на счетовода, у которого много детей и сварливая толстая жена.

В просторном сухом блиндаже тускло горела электрическая лампочка, гул артиллерийской канонады был чуть слышен.

Когда Добрынин вошел, подполковник разговаривал по телефону. Покосился через плечо, выпрямился и продолжал хрипеть в телефонную трубку:

— Нет! Я вам говорю — приказано стоять! Командир дивизии? Да, прибыл. — Он передал трубку телефонисту, круто повернулся: — Начальник штаба дивизии Суровцев.

Глаза были сердитые. Добрынин подал руку, сказал:

— Вы способны угадывать…

— Просто мне позвонили из армии, — ответил Суровцев. И твердо, цепко пожал руку: — Вы после ранения?

— Три месяца воевал, полгода лечился, — сказал Добрынин. — На редкость бездарно начал свою войну.

— Бездарности всегда хватало, — то ли соглашаясь, то ли возражая, недовольно покашлял начальник штаба. — Пожалуйста, располагайтесь…

Орудийный гул окреп, в блиндаже сделалось шатко.

— На участке триста тринадцатого полка, — сказал Суровцев. — С утра.

Добрынин смотрел прямо:

— У вас дети есть?

Подполковник моргнул и тронул на шее домашний шарф.

— Четверо, — ответил он и закашлялся. — Жена на Ленинградском фронте. Военврач второго ранга.

И замолчал, подавил подступившее желание рассказать, что с июля прошлого года не получил от жены ни единого письма, а дети выехали с Могилевским детским домом то ли на Урал, то ли на Алтай… Где они — ничего не известно; старуха мать умерла в прибужском селе двадцать первого июня… Он не успел на похороны.

Подполковник Суровцев глядел мимо, задумчиво, отрешенно, как будто, кроме семьи, для него в эту минуту ничего не существовало.

— У меня сын. В Сталинграде, с моими стариками, — сказал Добрынин. — А жена — в Москве. Мы нескладно жили. Я, видите ль, вечный солдат, высокого эстетического воспитания не получил… Груб. Она — художница… В общем, банальный семейный кавардак. Главное — с войной только познакомился, прошу учить.

— Она сама научит, — сухо сказал подполковник. — Вы где начинали?

— Под Картуз-Березой, двадцать шестого июня. Из академии, со школьной, так сказать, скамьи — прямо в окопы. А немец уже сзади. И никто ничего не знает, не понимает… Удалось — прилетел самолетом. Полком командовать… А нашел только комендантскую роту. Штаб дивизии не известно где, связи нет… Как в кошмарном бреду.

Подполковник Суровцев мотнул седой головой:

— Знаю. Я там же встретил войну, под Жабинкой.

— Да ну?.. — удивился Добрынин.

— Как же, — сказал Суровцев, — отходили на Картуз-Березу… До самой смерти не забуду, как отходили. Немецкие танки ушли за сто километров, а мы ждем указаний… Будто опоили нас крепким зельем. Потом разули глаза, а противник — под Киевом.

— Как раз под Киевом ранили меня, — сказал Добрынин. — Очнулся на белых простынях, в Челябинске. Месяц без сознания валялся. Домой сообщили: «Пропал без вести». Ну вот… Из Челябинска — в резерв Главного управления кадрами, и — сюда…

Наверху завыло. Ниже, гуще… Бомба упала рядом. Ахнуло, будто из земли, из самой середки, рванули нутро. Блиндаж подался в сторону, сквозь накаты посыпалась земля. Электричество погасло. Телефонисты в углу надрывались охрипшими глотками, подполковник Суровцев чиркал спичкой. Зажег наконец коптилку, сказал:

— Шендин, давай Крутого. Не отвечает? А что там Рудаков?.. — Присел на край скамьи, взял телефонную трубку: — Доложите, как у вас. Ах вон… Это я знаю. Ты вот что, ты доложи самому. Да, да…

Полковник Добрынин взял телефонную трубку. Сейчас услышит слова доклада и должен будет приказывать. И приказ его будут выполнять… С семнадцати лет Добрынин выполняет приказы и приказывает сам. Смысл всего коротко сводится к тому чтобы добиться выполнения своего приказа и тем самым выполнить приказ вышестоящего начальника. От командующего фронтом до командира отделения все приказывают и все выполняют. Но есть еще и противник, которого надо знать. И чтобы разгадать его замыслы и ближайшие цели, надо уловить дух и настроение вражеского командира… Надо хорошо знать психологию врага его стратегию и тактические приемы…

Еще утром, в штабе армии, ознакомившись с обстановкой, полковник Добрынин пришел к заключению, что больших событий ждать не следует, бои носят частный характер. Но генерал Жердин предупредил…

Встреча с Жердиным была настолько неожиданной, что Иван Степанович не успел даже обрадоваться: генерал-лейтенант, командующий армией… В гражданскую плечом к плечу ходили в штыки, пополам делили кусок хлеба, два года сидели за одним столом в пехотном училище… Потом расстались, потеряли друг друга. Последние пять лет о нем не было ни слуху ни духу. И вот — нежданно-негаданно…

Едва оглядели друг друга, выпили по рюмке водки — срочный вызов в штаб фронта. Уже садясь в машину и подавая руку, Жердин сказал:

— Еду вот, а на душе — мутно. Не верится как-то, но боюсь… — И не договорил. Мотнул головой — остановил самого себя. Как будто для откровенных мыслей еще не наступило время. По лицу скользнула виноватая улыбка. Но тут же погасил ее, сцепил брови: — Дам тебе хорошего ординарца!.. Учти: по старой дружбе. Остался сиротой от генерала Смирнова. Две недели назад… Вон стоит, видишь?

Добрынин взял солдата. Больше для того, чтобы не огорчить Жердина. В дивизию ехали молча, без сопровождающего. «Чего боится Жердин? О чем хотел сказать?..»

Наверху гудело, блиндаж вздрагивал, остро воняло керосиновой гарью.

Добрынин переложил телефонную трубку из одной руки в другую:

— Я слушаю. — И вдруг почувствовал раздражение. — Слушаю! — повторил он.

В трубке ухало, дребезжала мембрана. С другого конца провода голос пробивался медлительный, спокойный:

— Сосед справа сообщил, что его атакуют танки и мотопехота силами двух полков. Атаку поддерживает… Вы слышите? Атаку поддерживает авиация.

Голос пропал. Наверху, казалось над самым блиндажом, завыл пикировщик. Одиноко, точно выговаривая «Дай, дай, дай!..», торопилась зенитная пушка.

— Связи нет, — сказал Добрынин.

В дверь просунулся капитан в артиллерийской фуражке, отчетливо произнес:

— Лейтенант из триста тринадцатого!

Он посторонился. Двое бойцов под руки ввели, почти внесли, лейтенанта. Шинель от плеча до пояса разорвана, голова запорошена землей, глаза широко раскрыты, неподвижны, по щеке, по насохшей темной стежке, медленно сползала свежая кровица. Лейтенант повел глазами, нашел Суровцева, потянулся к нему. Добрынин приказал:

— Врача. Быстро!

Лейтенант остановил на нем мутный взгляд и снова повел головой в сторону начальника штаба.

— Говорите, — сказал Добрынин.

Не дожидаясь врача, артиллерийский капитан стал перевязывать раненого. И все время поднимал голову, точно хотел увидеть сквозь бревна, что делается наверху.

— В девять ноль-ноль противник атаковал… — невнятно, глухо сказал лейтенант. — Танки… — Судорожно, со стоном глотнул воду, которую поднесли ему, заспешил, забулькал горлом: — Командир полка просит… Командир полка считает — противник намерен захватить предмостье.

И, словно решив, что говорить ничего больше не надо, уронил голову. Изо рта показалась розовая пена.

* * *

Именно в эту минуту, слушая связного, Добрынин особенно ясно понял, что положения более трудного для себя придумать невозможно. Еще не принял дивизию — и должен командовать. Не знает ничего о противнике. Не знаком с командирами полков, в глаза не видел начальника политотдела. Ему известно только, что дивизия стоит на предмостном крае обороны, в тылу у нее безымянная речушка. Основной оборонительный рубеж проходит по восточному берегу, но позиция тем и важна, что затруднит немцам форсирование реки в случае наступления на этом участке. В общем — плохая позиция. Но без особой нужды оставлять ее не следует. Жердин приказал держаться. Отходить на основной оборонительный рубеж в случае крайней нужды…

А где этот край?..

Телефонисты повторяли в углу позывные. Штаб армии не отвечал. Было похоже — немцы замышляют серьезное. Во всяком случае, это не разведка боем. Опять стало слышно, как торопится, догоняет скорострельная пушка. Буханье словно подсказывало, предупреждало, что всякое промедление, малейшая оплошность или нерешительность могут обернуться для дивизии поражением…

Надо было принимать немедленное решение. И — устоять. Во что бы то ни стало удержать позиции.

Сейчас, когда положение дивизии, а скорее его собственное положение, выходило за рамки общеизвестных правил, надо было свернуть с проторенной стежки…

Полковник Добрынин вышел из блиндажа. Прямо у входа дымилась воронка, двое солдат волоком тащили на плащ-палатке раненого, а пожилой старшина, сидя на зарядном ящике, бинтовал раненую ногу. Увидев полковника, попытался встать. Добрынин махнул рукой: сиди.

Невысоко, так, что видно было летчиков, прошла девятка «юнкерсов».

— Вон, — мотнул головой раненый старшина, — как дома летают, — плюнул, поморщился от боли. И, видя, что полковник не уходит, досадливо пожаловался: — За месяц — другой раз вот. Надо же… И оба раза легко…

На передовой круто ворочало. Рядом, в неглубокой лощине, сновали автоматчики, бегом стаскивали туда ящики с патронами. Кто-то натуженно, злобно кричал:

— А я говорю — приказ начальника штаба дивизии!..

Этот голос мгновенно укрепил решение полковника Добрынина. То, что он чувствовал, понимал нутром, сейчас стало определенно и ясно.

— Алешин! — позвал он.

Ординарец стоял рядом с шинелью на руке.

— Командира взвода — ко мне, — взял шинель, указал головой в сторону лощины: — Живо!

В блиндаже опять горело электричество. Начальник штаба говорил по телефону, повторял то и дело «есть». Положил трубку, покашлял:

— Жердин. Приказал удерживать позиции. Подкрепление возможно только к ночи.

В том, что командарм не потребовал найти и позвать к аппарату его, Добрынина, тоже виделась правильность решения… Сейчас показалось, что подполковник Суровцев хочет того же. Чтоб развязать себе руки.

Добрынин не присел к столу и не стал забегать издалека: некогда было, да и незачем. Сказал жестко:

— В создавшейся обстановке только помешаю вам.

Подполковник наклонил голову:

— Есть.

В начальнике штаба не было, как видно, ничего наносного, ничего ложного. С облегчением, с прихлынувшей радостью подумал: «Сработаемся».

Но загадывать на дальнее не приходилось…

— Я — в полк, — сказал Добрынин. — Там будут знать, что командир дивизии вместе с ними. Сейчас это самое большее, что могу сделать.

Подполковник Суровцев выпростал из домашнего шарфа остренький подбородок, поднял на командира дивизии усталые глаза. Тот стоял большой, широкогрудый, косматые брови срослись, сцепились у переносицы…

Если бы у Добрынина было время, заметил бы, наверное, что в глазах подполковника не столько усталость, сколько терпение и проницательность. Он досадовал, что своим появлением командир дивизии задержал его распоряжения, помешал сделать то, что он, Суровцев, считает совершенно необходимым и безотлагательным. Говоря, что рад прибытию Добрынина, нимало не покривил душой. Потому что знал, как нужен умный взгляд командира на оперативный рисунок будущего боя, который готовит он, Суровцев. И очень плохо, когда тебя некому проверить и поправить. Принимая нынешним утром решение, Суровцев знал, что тактически прав, что другое будет хуже. Но чувствовал себя неуютно. Потому что привык иметь над собой командира. Искренне обрадовался, когда из армии позвонили и назвали полковника Добрынина. Но вместе с радостью пришли горечь и досада. Потому что командир дивизии по праву и обязанности сразу же примет на себя командование и все, что приготовил начальник штаба, разрушит несколькими словами. И наверное, сделает хуже. И дивизия проиграет бой…

Но Добрынин намерен уйти в триста тринадцатый полк…

Для такого решения надо быть умным и смелым. Надо мужественно признать свою ненужность в этот час и сделать то единственное, что поможет дивизии. Хоть немного.

— Поддержите Крутого одним батальоном сто пятьдесят седьмого полка, — приказал Добрынин.

Начальник штаба распрямил узкие плечи, вытянул руки по швам:

— Второму батальону сто пятьдесят седьмого полка и одному дивизиону артиллерии приказано выйти в район обороны. Остальными силами полка…

Резко хлопнула дверь, вырос лейтенант: фуфайка туго перепоясана, каска набекрень. Сапоги новенькие, хромовые, голенища блестят, как зеркало. Это еще что за фокус? Лейтенант сделал шаг вперед, вскинул руку: локоть на уровне плеча, прямая ладонь… Как на параде. Из-под каски — светлые волосы. Удивительно знакомые, отчаянные глаза. Где-то и когда-то виденные.

Лейтенант форсисто, едва заметным рывком, распрямил плечи:

— Командир взвода лейтенант Веригин!

«Не может быть…» — толкнулось в голову. Спросил недоверчиво:

— Тот самый?

В глазах лейтенанта метнулось бесшабашное:

— Так точно, товарищ полковник! В Сталинграде, на Привокзальной площади…

Добрынин повернулся к начальнику штаба:

— Понимаете? — третьего дня видели друг друга в Сталинграде. И вот — пожалуйста… — Улыбнулся, кивнул лейтенанту. Получилось — как старому знакомому. — Взвод на машины. Вместе со мной — в триста тринадцатый полк.

И опять хлопнула дверь.

Начальник штаба стоял узкоплечий, сердитый. Добрынин протянул руку, сказал:

— Рад, что у меня такой начальник штаба.

Подполковник кашлянул:

— Не спешите радоваться. Еще не было командира, который остался мной доволен.

Непонятно почему, но именно в эту минуту Добрынин окончательно утвердился в мысли, что с начальником штаба они сработаются. И уже в грузовике подумал, что воевать вместе им придется долго и что сумеют много.

Живой всегда думает о живом, но все-таки мало кто загадывал на завтра: девять месяцев войны солдаты жили только нынешним днем. О первых неделях вспоминали недоуменно, точно был это страшный сон, о дне грядущем думать было некогда. Как, о чем станешь думать в трехминутный перекур между чужой и собственной смертью? Да и не хотелось думать: все отступали, отступали…

При встрече нынешним утром генерал Жердин, не скрывая досады и злости, сказал:

— Так плохо, что хуже не придумаешь. А будет, я жду, еще хуже.

Жердин смотрел прямо. Глаза были пронзительно острыми, безжалостными. Добрынину показалось, что в первую очередь тот не пожалеет себя.

А кого надо жалеть и кого не надо?

* * *

Два грузовика с автоматчиками, объезжая свежие воронки, валко двинулись по грязной, разъезженной дороге. От передовой находила густая дымная мгла, высоко поднимались два смоляных столба.

— Немцы горят, — сказал водитель.

Он вел машину сосредоточенно, угрюмо. Большие черные руки лежали на баранке привычно, надежно, и он, пожилой, громоздкий, вдруг показался полковнику Добрынину очень нужным. Показалось так, должно быть, потому, что пожилой водитель вселял в него уверенность. На губе висел присохший окурок, небритое лицо было серым, а прижмуренные глаза смотрели устало и спокойно, словно вел машину не к передовой, а из райцентра в свое село. Изломался за рулем, устал, но вот скоро завиднеются крыши, старая облупленная колокольня и журавец… Он зайдет в свою избу, умоется, сядет за стол… Все вокруг будет домовито, привычно, обыкновенно. Настолько привычно и обыкновенно, что ничего не заметит: ни щей, которые не остыли к его приезду, ни выскобленных полов, ни опрятно одетой жены… Не знал, что жена подогревала чугунок со щами три раза, как торопилась она управиться по дому, едва-едва успела умыться, прихорошиться… Может, догадывался, а может, нет. Но спокойствие и уверенность жили в нем оттого, что всегда бывало именно так, а не по-другому.

Он и сейчас был уверен. И хоть все, что осталось там, в далеком заволжском селе, выражалось новой мерой — «до войны», надеялся: все вернется. Потому что Волга течет и будет течь, а жена ждет. И пол обязательно будет выскоблен, и горячие щи на столе, и рюмка водки…

Вспомнил, как по праздникам надевал галстук… Не любил, а надевал. Потому что об этом просила жена, потому что галстуки стали зачем-то носить все…

Давно это было. Еще до войны. Но верилось: все будет, все вернется. Именно поэтому так твердо держал он баранку, спокойно глядел вперед, на плоские рыжие бугры.

Полковнику Добрынину шофер показался почти стариком.

— Из запаса? — спросил он.

Водитель ответил:

— Так точно. Пятого года рождения.

Сбоку, в стороне, увязая в грязи, двое связистов тянули провод. Из одной телеги в другую санитары переносили раненых, а командир в плащ-палатке размахивал наганом и бешено кричал на ездового, который стоял перед ним навытяжку.

Машины остановились: поперек тянулась неглубокая, но крутая балка. В ней лежали и стояли раненые. Их было много…

Добрынин вышел. Небо висело низкое, пасмурное. Подумалось — вечер. Но до вечера было еще далеко, пасмурным небо виделось сквозь летучий дым. Рядом сказали:

— Не сепети. Вот затихнет — каши привезут…

Говорил низкорослый, кряжистый, давно не бритый солдат. Он выпростал из-под шинели раненую руку и держал ее бережно, как запеленатого младенца. Другой, маленький, тощий, раненный в голову, протянул ему свернутую цигарку, сказал наставительно:

— Ты, Шорин, завсегда исть хочешь. Только и разговору… А вот побежим — будет тебе каша.

Шорин закурил, поглядел в сторону передовой:

— Да не… Командир полка приказал, чтоб — ни шагу…

Артиллерия замолчала. Было слышно, как безостановочно, разноголосо стучат пулеметы, то густо, то реденько и слабо рвутся гранаты. В мутное небо поднялись еще два смоляных столба, а над ними появилась «рама» — самолет-корректировщик.

— Плохо у них дело, — проговорил Шорин.

Тощий хихикнул:

— Плохо у них, а сопли красные у нас, — тяжело оперся на винтовку, осторожно потрогал рукой забинтованную голову и тихонько застонал.

Шорин раз за разом глубоко затянулся, сказал тихо и сострадательно:

— Ты, Анисимов, не супротивничай, пожуй сухарик. По себе знаю — легче станет. Натощак-то и больней, и страшней… Право слово.

Анисимов отмахнулся:

— Ступай ты к лешему.

Несколько минут промедления показались Добрынину очень долгими. Моторы «газонов» гудели, солдаты поглядывали на бугры, молча курили.

Заспешили, заторопились наизволок… Воткнулись в землю под настильным огнем немецких пулеметов. На голом, твердокаменном взлобке мело свинцом. По водомоине тянулся телефонный провод. В том месте, где пули схватывали каменную крошку, лежал убитый связист.

Злобясь неизвестно на кого, Добрынин подумал, что никто, наверное, не оправдает, что он лежит сейчас под огнем…

Однако ни передумывать, ни переиначивать было некогда. Да и не собирался он переиначивать. По водомоине, по грязи опять пополз, добрался наконец до вершинки.

Отсюда открывалась изрытая снарядами широкая падина. На ней горели танки. Людей не видно. Только серые комочки — убитые.

Над головой давнуло тугим медлительным посвистом, и там, за горящими танками, на бурых горбинах с изломанным, искореженным леском, выросли огромные разрывы. Они поднялись один за другим, поспешно, точно бегом, торопясь доконать изувеченную землю. «Суровцев. Успел подтянуть», — определил полковник Добрынин. Но радости не почувствовал. Потому что все было впереди. Он вдруг увидел командира взвода. Тот лежал на спине и закуривал папиросу. Потом вскочил, широко взмахнул рукой. На Добрынина едва не наступили чьи-то огромные сапоги. С необыкновенной отчетливостью увидел чужие подошвы… Не чувствуя земли под ногами, слыша только, как частит, колотится сердце, поднялся… Бросился бегом. Над самым ухом — цвик, цвик… Ледком схватило середку. С разбегу упал. Оглянулся. Увидел каску набекрень, клочок льняных волос и распяленный криком рот… Веригин приближался короткими перебежками.

Когда же опередил?

За лейтенантом реденько бежали его люди, несколько человек лежали на каменном, словно вылизанном ровняке, неловко и недвижимо. Словно приткнулись отдохнуть.

Впереди, в текучем дыму, криво и косо взлетал желтый огонь, земля ахала нутряными надрывными вздохами, и в какое-то мгновение показалось, что уже нет на ней ничего живого, — все слизала железная метель.

— Вот дают! — Веригин толкнул каску назад. Словно стараясь убедить командира дивизии, как это здорово, повторил: — Ну, дают!.. Молодцы артиллеристы!

Было странным видеть лицо лейтенанта, чистое, выбритое. А нагловатые, с прищуром, глаза смотрели весело, как час назад, как третьего дня в Сталинграде…

После ранения Добрынин заехал в Сталинград к своим старикам. На Привокзальной площади было пусто. Возле серой стены, прямо на земле, вповалку спали солдаты: скатки шинелей, котелки, обмотки… На лицах, даже во сне, — смертельная усталость. Наиздальках подтянутый лейтенант держал в руках котелок, а молодуха в повязанном по-деревенски платке лила из четвертной бутыли молоко. Лейтенант клонился к ее лицу, говорил что-то озорное. Молодуха смеялась и мотала головой.

Увидев полковника, лейтенант щелкнул каблуками, лихо взял под козырек.

На площади сухой фонтан: каменные ребятишки в пионерских галстуках закружили в хороводе изумленного крокодила.

Добрынин остановился, закурил. Было сиверочно, холодно, в каменной чаше фонтана лежал грязный снег. Старик армянин растворил дверцы шкафа, выставил ящик для чистки сапог, положил две щетки, зевнул. Ветер шевельнул развешенные армянином белые, коричневые, черные шнурки, узенькие полоски резины, схватил сор у обочины тротуара…

С Волги потянуло смолой. И вдруг — пароходный гудок! Мелодичный, протяжный, вольный, прошелся он над тихим утренним городом зыбкими переливами и оборвался. В тот же миг закричал, зачастил коротко и властно, точно требовал признания.

«Володарский», — удивился Иван Степанович. — Зимовал, значит… Вон, голос пробует». Пахнуло милым и родным. Он был коренным сталинградцем, Волгу знал от Астрахани до устья Камы, безошибочно угадывал пароходы по гудкам. Тут он родился, вместе с отцом зажигал бакены, на берегу Волги, среди грузчиков, матросов и ломовых извозчиков провел свое детство. Тут, на французском заводе, жадно слушал в семнадцатом году страшные речи металлистов, взял в руки боевую трехлинейку. И пошел Ванька Добрынин колесить по фронтам, злой и голодный, оборванный и завшивевший. Дым костров и бешеные штыковые атаки, провонявшие карболкой лазареты и снова — фронт. Перекоп — грудью на кинжальный огонь пулеметов, тягучее, беспощадное «дае-е-ешь!». А потом непривычная, гулкая тишина. Разрушенные города, обезлюдевшие села, заржавленные рельсы, бездыханные паровозы и невероятные декреты… Школа средних командиров, ужас алгебраических уравнений, муки родного языка на бумаге… Белоруссия и Дальний Восток, Заполярье и Туркестан. Халхин-Гол, война с белофиннами. Затем академия Генерального штаба.

Солдатская жизнь.

Улицей Гоголя вышел на площадь Павших Борцов. Когда-то высился тут огромный собор, теперь стоит серый обелиск, обнесенный тяжелой цепью. Кругом каменные дома старой постройки. Только универмаг — лучшее в городе здание — новый. Его часто показывают в хроникальных кинофильмах: высоченный округлый фасад, колонны у входа, громадные окна.

На скамейках, под голыми акациями, — узлы, мешки, чемоданы, а среди них — люди. Это беженцы. Он видел их на каждой станции. Их можно сразу угадать по изнуренным лицам, блуждающим глазам и нетутошнему говору.

Под репродуктором — толпа.

— От Советского информбюро!..

Люди смотрели в черное жерло репродуктора: что принесет весна?

Добрынин сел в трамвай. До Тракторного сорок минут езды: кинотеатр «Спартак», площадь Девятого Января, Балканы… Справа Волга — лед потемнел кулигами, вот-вот тронется, — слева Мамаев курган, забурьяневший, некрасивый.

Колеса отбивают железный такт, старенький трамвай торопится, спешит, сыпучие звонки кого-то прогоняют прочь… Вот и Тракторный. Площадь перед заводом, памятник Дзержинскому. На кирпичной стене заводоуправления — большой фанерный щит, насупленный рабочий указывает пальцем на каждого: «Чем ты помог фронту?»

Вон и отцовский дом: четыре подъезда, четыре этажа. Все тот же помятый шпорами трактора асфальт, все те же запахи на лестнице…

Потом стояли с отцом, обхватив друг друга за плечи. Дышали и не дышали.

Старушка мать захлебнулась криком-плачем:

— Ваня, да родимый ты мой!.. Кровиночка ненаглядная! Живой… Ванюша, Ваня!..

Обнимала, гладила сына, роняла слезы на гимнастерку, глотала рыдания:

— Господи, господи…

А рядом стоял Костя. Губы у него дрожали. Обедали торопливо, как будто боялись куда-то опоздать, словно кто-то из них был виноват.

Степан Михайлович взглядывал на сына, спрашивал удивленно и растерянно:

— Как же так? Ну, как же так?

Иван Степанович понимал, о чем спрашивает. Да только что, как ответить ему? Костя сказал:

— Ты не ругай меня. Я с самой осени тут. Сам знаешь, как в Москве… А у матери собираются чистенькие — и все о культуре, все о культуре…

Даже сейчас, под огнем, Добрынин увидел свою квартиру на Арбате, шумливых и бесцеремонных друзей жены, бесконечные споры об искусстве… В этих спорах всегда кого-нибудь ругали, никогда и никого не хвалили. Споры были однообразными и скучными. Но художники, в том числе и жена, этими спорами жили. Во всех своих неудачах обвиняли кого-то безымянного, и, конечно, никто из них ни разу не усомнился в своем таланте, в своих способностях…

И ладно. Теперь они поняли…

От своей папиросы лейтенант Веригин прикурил вторую, протянул Добрынину. Тот взял, жадно затянулся. Ведь не хотел курить, а вот сейчас вдруг понял, что ему не хватало именно этого. Затянулся еще и еще… Глянул кругом, усмехнулся: скажи пожалуйста — ударился в воспоминания…

— От сарая направо! — крикнул Веригин.

Добрынин вскочил одновременно с лейтенантом. Сейчас и земля под ногами была, и пороховая вонь… Все вокруг обрело необыкновенную отчетливость: разваленный прямым попаданием бревенчатый сарай, чадящая груда железа, противотанковая пушка без колеса…

Из окопа кричали:

— Сюда! Сюда!

Лейтенант, трое автоматчиков и полковник Добрынин свалились в окоп. Одна сторона была обшита досками, на гвоздике висел котелок, а возле прилажен портрет женщины, вырезанный из газеты. Дно окопа усеяно стреляными гильзами, валялись окровавленные бинты и порванная гимнастерка. Солдат с забинтованной шеей посторонился. В одной руке он держал ботинок, другую вытянул, словно доказывал, что воинский устав знает и понимает. Добрынин приостановился, и солдат расправил плечи…

— Ранен?

Солдат вскинул голову:

— Никак нет, товарищ полковник, — чирьяки.

Он хотел сказать что-то еще, но, глянув на свою босую ногу, не сказал больше ни слова. Только нахмурился и покосился в сторону, точно боялся, что в таком вот положении увидит его кто-нибудь еще.

Добрынин пошел. Слышал, как солдат ругнулся:

— Чтоб к вечеру теплые портянки вернул. Ясно? Добудь себе и носи на здоровье.

Добрынин перешагнул через кого-то, прикрытого плащ-палаткой. Двое сидели на корточках и хлебали из котелка. На бруствере лежали винтовки и три немецкие гранаты с длинными деревянными ручками. Солдаты глянули на Добрынина и опять — к котелку. Один сказал:

— Как ни закрывал — напорошило.

Другой отозвался равнодушно:

— Закроешь тут, — царапнул ложкой по котелку, кхакнул: — В медсанбате, вот где… Неделю прожил, как в раю.

Снаряды рвались нечасто, сквозь поредевшую дымную наволочь проглянуло небо.

Дорогу заслонил капитан в длиннополой шинели, в больших кирзовых сапогах. И лицо, и шинель, и сапоги — все заляпано грязью. Он приложил руку к низко надвинутой ушанке, осиплым голосом представился:

— Начальник связи полка капитан Иващенко. — Сделал паузу, кашлянул: — Приказано сопровождать до командного пункта.

— Далеко? — спросил Добрынин.

Капитан не ответил, молча пошел вперед.

ГЛАВА 2

В блиндаже горела немецкая стеариновая коптилка, было темно и тесно. Стены забраны крепкими, когда-то крашенными пластинами, потолок выложен бревнами. Пахло сухим деревом и свечой.

На снарядном ящике, возле телефона, сидел подполковник в меховой телогрейке, перед ним лежала карта.

В первую минуту, как только глянул на подполковника, Добрынину показалось — Крутой неотрывно смотрит на огонек. Было похоже, что командир полка легонько дует: маленькое пламя волнуется — того гляди, погаснет. На стене висел автомат и брезентовый мешочек с запасными дисками; большая тень от подполковника заслоняла половину блиндажа и телефониста, единственного из связистов, который был еще жив.

Капитан Иващенко тяжело и неловко пристукнул каблуками, молча взял под козырек. Он не стал докладывать, не сказал ни единого слова. Только повел глазами в сторону Добрынина. Подполковник Крутой поднялся, медленно повернулся лицом к своему начальнику, которого совсем не знал, которого впервые видел.

Иван Степанович представлял командира полка большим, громоздким и своевольным. «Командир полка приказал…», «Подполковник Крутой не отдаст…» За последний час Иван Степанович слышал эти слова несколько раз. И воображение нарисовало человека…

Крутой был командиром полка почти столько, сколько помнил себя. Он был угрюмый и неразговорчивый, медлительный и тяжелый. Давным-давно окончил он Одесское пехотное училище, на диво однокашникам, очень скоро дошел до майора… И остановился. Ни назад, ни вперед. По этому поводу сам Крутой говорил: «Большего не стою».

Любимым занятием были у него шахматы и книги. Наверное, потому, что и в том, и в другом случае можно было молчать. Даже слово «шах» произносил редко и неохотно: ведь противник видит… Но людей любил веселых и шумливых, даже безалаберных. Как будто старался подышать тем, чего не было у самого. И жену выбрал смешливую, громкоголосую, веселую. Они были одногодками, но жена выглядела лет на десять моложе. Больше тридцати ей никто не давал. Федор Федорович был черноволосый, весь какой-то квадратный: и подбородок, и лоб, и плечи… Даже густые черные брови казались квадратными. Глаза смотрели на человека пристально и строго, и часто собеседник, если это был подчиненный, смущенно замолкал. Тогда Крутой говорил: «Все правильно. Продолжайте». Его боялись. А жена смеялась: «Федор добрейший человек…»

Вместе они бывали мало: либо Федор Федорович уезжал в лагеря, либо на полевые учения, а то Евдокия Павловна заторопится вдруг в Одессу, «домой». Там с бабушкой и дедушкой жила дочь Таня, училась в девятом классе. Через месяц-другой Федор Федорович встречал жену на новом месте: на Украине, в Белоруссии, в Средней Азии. В городе иль деревне. И еще не было случая, чтобы Дуся осталась чем-нибудь недовольна. Она восторгалась безлюдной степью, непроходимыми лесами, по-настоящему красивыми городами и захолустными селами. Ей нравились временные квартиры, в которых крыша над головой была единственным удобством, и даже соленая вода, которую не хотели пить лошади.

Они встречались… Дуся взрывалась одесской скороговоркой и смехом. Она рассказывала. Потом расспрашивала… И сама отвечала за мужа. Потому что он молчал. Но отвечала так, как ответил бы он. Федор Федорович чувствовал: по-другому ответить нельзя. Смотрел и молча изумлялся: какая умная и красивая у него жена.

Иногда Дуся вдруг замолкала и словно видела впервые, вглядывалась в мужа тоскливыми глазами:

— Господи… Да господи же!..

Она начинала говорить, точно сама с собой, тихо и неспешно, и было похоже, что напугалась вдруг, как жили до этого и еще будут жить…

— Да господи же, Федя!.. Ведь я за тебя даже не знаю ничего. Ну что же ты все молчишь, молчишь?.. Я же устала. Ты понимаешь? — устала жить.

Федор Федорович смотрел на жену удивленно. Дуся видела, как удивление на его лице сменяется виноватостью.

— Ты же все правильно говоришь, — тихо оправдывался он. — Я даже не знаю… — И, видимо желая хоть немного исправиться, предлагал: — Сыграем партию?

Дуся смотрела на мужа молча. Потом вздыхала. И они садились за шахматы.

Майор Крутой был лучшим шахматистом в о́круге. Самым серьезным соперником была жена. В разговорах с близкими она часто шутила: «Федор хочет сделать из меня гроссмейстера».

Как-то она сказала:

— По-моему, бойцы тебя не любят.

И впервые увидела, как вскинулся, загорелся муж:

— То есть как так — не любят? А за что-не любить меня? Ведь я же их — люблю!.. Понимаешь? — всех люблю! И будь уверена, они понимают это!

— Ты молчишь всегда. Они просто не знают…

— Командир должен заботиться о своих бойцах не словами, а делами. Красноречие комиссару нужно, — закурил, прибавил: — Слава богу — у меня хороший комиссар.

И замолчал.

Дуся поглядела на мужа, повздыхала… И, отбросив минутную тоскливость, засмеялась, сыпанула скороговоркой, веселым щебетанием.

Войну Федор Федорович встретил в Прибужье в звании подполковника. Полк отступал с тяжелыми боями, но получалось как-то так, что потери в триста тринадцатом были самые что ни на есть малые, даже питались бойцы лучше, чем в других полках.

Подполковник Крутой никогда ни на что не жаловался, не имел привычки просить сверх положенного, но и своего, законного, не упускал. Больше всего Крутой не любил поверяющих. Он сердился: «Если командира надо поверять, его следует заменить. Как можно скорее».

Все в триста тринадцатом было прочно и надежно: уж если окопы, так полного профиля, если блиндаж, так зимовать можно.

Федор Федорович говорил: «Война — это работа».

На коротких летучих совещаниях в штабе дивизии Крутой молчал, в присутствии большого начальства молчал… Когда его пытались упрекать за это, качал головой: «На войне разговаривать надо меньше».

От рядового бойца он отличался внешне, пожалуй, только знаками различия, среди командиров заметно не блистал. Но триста тринадцатый был самым надежным.

Подполковник Крутой приучал солдат к личной ответственности, каждый быстро усваивал: «Все зависит от меня».

Все зависело от человека с оружием. Эту истину, ставшую известной с тех пор, как появилось оружие, в триста тринадцатом полку возвели в культ.

Подполковника Крутого солдаты видели часто. Но слышали редко. Только со свежим пополнением командир полка говорил непременно сам: «Все зависит от вас, ребята, — и тыкал пальцем в солдат: — От тебя, вот от тебя… Оробеете, струсите — ни я ничего не сделаю, ни командир дивизии, ни командарм… Никто. Вся надежда на вас, ребята».

И шел дальше.

Он не произносил громких фраз, говорил совсем простые слова. Именно эта простота порождала в солдатах уверенность.

Сейчас командир полка стоял перед Добрыниным «смирно», вытянув руки по швам. Но докладывать не стал. Только сказал:

— Прошу, — и повернул голову к начальнику связи. Тот выпрямился, ткнулся головой в низкий бревенчатый потолок. — Передайте в батальоны: командир дивизии вместе с нами.

Видимо считая, что главное сделано, опустился на свое место:

— Прошу.

И говорил, и двигался командир полка неспешно, вдумчиво, Ивану Степановичу даже показалось — застенчиво. Но громадный, тяжеловесный капитан Иващенко повернулся живо… В каждом движении была готовность подчиниться и выполнить.

Возле двери стоял лейтенант Веригин. Посторонился, пропуская капитана, и, когда увидел, что командир полка смотрит на него, лихо взял под козырек. Иван Степанович сказал:

— Командир взвода автоматчиков. Со мной. Взвод полного состава. Распорядитесь…

Лейтенант Веригин стоял в туго затянутой фуфайке, с автоматом поперек груди. Сапоги — хоть глядись. Когда он успел? Подполковник Крутой прошелся по лейтенанту снизу вверх.

— Молодец! — сказал он. — Ничего не скажешь — молодец. — Мотнул головой на дверь, прибавил поспешно: — Пойдете с капитаном Иващенко в первый батальон, — и, видя, что лейтенант стоит, кинул строго: — Все!

Лейтенант повернулся как на учебном плацу. Когда дверь захлопнулась, Крутой повторил:

— Молодец!

Деревянные стены вздрагивали, огонек в картонной плошке шатался и слабенько, бессильно взметывался. Как будто хотел оторваться…

Послышалась автоматная трескотня. Распахнулась дверь, автоматные очереди ворвались железной скороговоркой. Пожилой солдат, тот самый, с чирьями на шее, просунулся вместе с лейтенантом Веригиным, сказал громко:

— Немцы! Рядом!

Он произнес эти слова несуетно и безбоязненно, как если б докладывал, что идет поверяющий. Командир полка не тронулся с места. Только повернул голову.

— Лейтенант, — позвал он жестко, Добрынину показалось — излишне медлительно, — противника уничтожить. И — в первый батальон, — кашлянул, насупился: — После боя — старший лейтенант. Так что постарайся…

Командир дивизии не успел удивиться — только увидел отчаянные глаза Веригина, — и дверь захлопнулась.

Подполковник Крутой положил перед собой автомат. Телефонист, щелкнув на ходу затвором винтовки, вышел из блиндажа.

Орудийный гул стал глохнуть, яснее проступила автоматная перепалка. А через несколько минут и она отодвинулась…

Подполковник Крутой поправил фитилек, негромко сказал:

— Что ж, буду докладывать.

В голосе, в лице не было сейчас ничего, кроме усталости. Но в спокойном голосе жила твердость военачальника, который не уступит, который выстоит.

Добрынин понимал, что докладывать нечего. То, что можно сказать, он, Добрынин, либо уже знал, либо понял за то время, пока добирался до командного пункта, пока находился вот тут, в блиндаже. Понял, что связи с батальоном нет, в резерве ни одного человека, что полк дерется до последнего патрона.

— Докладывать не надо, — досадливо сказал Добрынин. — Понимаете, явился принять дивизию, а через полчаса убежал вот сюда. От самого себя убежал. Чтоб не мешать начальнику штаба.

Подполковник Крутой прислушался:

— Перебили немцев. Лейтенант этот ваш — молодец.

— Старшего… обещали… за сапоги? — спросил Добрынин.

И опять уловил в себе досаду и раздражение.

— Сапоги — дело важное. Гвоздь, так сказать, в сапогах, — поднял голову, едва заметно сбочил: слушал — что там, наверху. Встал, повесил автомат. И чуть заметно улыбнулся, шевельнул квадратными бровями.

Добрынин сухо кашлянул:

— Я пришел потому, что ничего другого не сумел. Если хотите — от растерянности.

Подполковник Крутой согласно кивнул:

— На вашем месте я поступил бы, наверно, так же.

Вернулся капитан Иващенко — пола шинели оторвана, по лицу размазана кровь. Привалился к притолоке, минуту стоял молча. Смотрел мимо, дышал часто и тяжело:

— Еще три танка… Готовы… — И смолк. Словно перестал дышать. Потом неожиданно четко прибавил: — Обороняться больше некому. И — нечем.

В картонной плошке стеарин догорел. Огонек чадил и потрескивал, воняло горелым сукном.

Подполковник Крутой поднялся:

— Теперь пора. — И надел фуфайку. Опустил голову, точно увидел что-то под ногами, произнес раздумчиво, глухо, как говорят только самому себе: — Господин фон Моргенштерн готов торжествовать…

Рядом с блиндажом тяжело рвануло. Из-за бревенчатых накатов потекла земля. Капитан Иващенко вполголоса матюкнулся, потом закашлялся. Полковник Добрынин спросил:

— Это кто такой, Моргенштерн?

— Генерал-майор, командир пятисотой пехотной дивизии. Пятьдесят шесть лет, член гитлеровской партии, уроженец Франкфурта. Приверженец старопрусской школы. Пользуется благосклонностью своего командующего.

— Однако…

Подполковник Крутой надел каску, повернулся к Иващенко:

— Соберите всех.

Капитан шатнулся в дверь:

— Раненые остаются в строю.

Он сказал все. Исход боя сейчас решали отдельные люди, которые сидели в полузасыпанных окопах и разрушенных блиндажах, которые не имели никакого представления о том, что делается слева, справа, сзади…

С наблюдательного пункта полковник Добрынин видел широкую лощину, перепаханную, взрытую снарядами… Там и там чадили разбитые танки, над землей стелился черный дым. Воронки, трупы, обломки… Только в одном месте Добрынин заметил своих бойцов. Они выбрасывали лопатами землю, углубляли окоп.

— Если немец не изменит традиции, — сказал полковник Добрынин, — то главный удар нанесет на другом участке.

— Не изменит, — заверил Крутой. — Какой же он после этого немец?..

* * *

Генерал-майор фон Моргенштерн видел ход боя так же отчетливо, ясно, как если бы смотрел на шахматную доску. Разница заключалась в том, что, заведя машину и нажав на рычаги, он уже ничего больше не делал, не переставлял фигуры. Все шло теперь само собой. Только наблюдал, как воплощается его замысел в бою, опрокидывает и ломает расчеты противника. Донесения ласкали слух и средне, потому что все было так, как он предполагал, как того желал. Тысячи людей неукоснительно и точно выполняли его приказ, выполняли то, что родилось в его голове. Генерал фон Моргенштерн упивался ходом боя, в сущности, упивался самим собой, предвкушая, каким спокойным, почти безразличным тоном доложит в армию о выполнении приказа… Там поймут и оценят. Стародавняя формула немецких военных «Доверие в ответ на ответственность, ответственность в ответ на доверие» всегда будет в силе. Он, Моргенштерн, верит в немецкого солдата, каждый солдат дивизии верит ему… Командование армии верит в него, он в свою очередь, не вдаваясь ни в какие рассуждения, выполнит любой приказ…

На этом стоит армия. Именно это, помноженное на техническую оснащенность, определяло, по его мнению, боеспособность армии, делало ее непобедимой. Не надо только подменять испытанную германскую стратегию цветистым дилетантством… К сожалению, это неизбежно, если политическое руководство начнет вмешиваться в дела военных. А политическое руководство все чаще вмешивалось в решение не только стратегических вопросов, но даже тактических, низводя генералов до роли исполнителей. От такого положения ничего хорошего ждать не приходилось. Но война с Польшей кончилась победоносно, за восемнадцать дней. Потом Дания и Норвегия… С Францией было покончено за шесть недель. Именно во Франции генерал-майор фон Моргенштерн, окрыленный успехами германских вооруженных сил и прочностью своего собственного положения, допустил непростительное. Он занимал должность начальника оперативного отдела штаба армии и на совещании тридцатого мая позапрошлого года прямо заявил, что обходное движение в направлении на Лаон и остановка подвижных соединений у Сент-Омера является ошибкой, допущенной по вине ОКВ[1]. Остановив подвижные соединения, немцы потеряли время, кольцо вокруг французов и англичан было замкнуто слишком поздно, и это дало противнику возможность избежать окружения и уничтожения. Генерал фон Моргенштерн отбросил всякую дипломатичность, свое недовольство высказал аргументированно и четко, как и все, что говорил и делал. И остался доволен смелостью своих формулировок, определенностью выводов — на его стороне был факт непростительного ротозейства. Его удивило только то, что участники совещания отнеслись к его демаршу весьма сдержанно, а некоторые, вопреки очевидной логике, пытались возражать… Но вскоре понял, какую неосторожность допустил… Косвенно ему стало известно, что на решение ОКВ повлиял сам Гитлер…

Война против Франции закончилась блестяще. Но для Моргенштерна — ничем. И даже хуже: вместо ожидаемых наград и повышения ему дали дивизию. Внешне все было обставлено вполне благопристойно и выглядело если не повышением, то, во всяком случае, доверием командования. А по существу, его понизили, отодвинули на армейские задворки. Оставалось учесть свою ошибку и выждать, не упустить момента и доказать…

Генерал фон Моргенштерн снял телефонную трубку и услышал слова доклада. Плечи его потянулись кверху: не может быть! А впрочем, не надо удивляться. Кроме известных четырех арифметических действий русские владели пятым. Неизвестным и загадочным, которым опрокидывали законы войны.

Если бы генерал фон Моргенштерн захотел понять и признать это пятое действие, он признал бы свое поражение в самом начале, задолго до того, когда война выльется в катастрофические формы. Но пятое действие, которое было не чем иным, как духом солдата, духом народа, оставалось недоступным для генерала, привыкшего к упрощенному пониманию силы. Он и сейчас знал только, что перед ним обороняется ослабленная дивизия, что у нее нет командира… По сведениям, которыми располагал, резервов нет во всей армии… Фон Моргенштерн верил, что разобьет, уничтожит дивизию русских. Знал: этот бой имеет сугубо местное значение, чтобы улучшить позиции, создать необходимые условия для предстоящего большого наступления. Но генерал решил воспользоваться слабостью противника, прорвать оборону и по возможности развить успех. Хотел снять с себя прошлогоднюю опалу блестящим делом.

По мнению генерала Моргенштерна, момент выдался самый подходящий, и он в разговоре с начальником штаба армии дал понять, что рассчитывает на успех, выходящий за рамки поставленной перед ним задачи. Его поняли. Кажется, от него ждут сейчас именно этого… Но четвертая атака отбита, в душу пополз боязливый холодок.

Как и планировал, основной удар генерал фон Моргенштерн нанесет на соседнем участке. Конечно, этот участок теперь оголен. Через несколько минут он введет в дело главные силы. Танки и мотопехота решительно войдут в прорыв, армии не останется ничего, как только поддержать дивизию, развить успех. Однако потери превзошли самые крайние предположения, они неоправданно велики. А русские не отступали ни на шаг. Может быть, он, генерал фон Моргенштерн, в чем-то просчитался, допустил ошибку?

Мысленно прикинул все, начиная с разведданных и кончая хорошей похлебкой… Расчеты были математически точны. Не забыли ни шнапса, ни пленного русского, маленького, раненого, жалкого, которого водили по окопам…

Но у русских свои расчеты. Им невозможно отказать ни в гибкости ума, ни в храбрости. О храбрости можно бы вообще не говорить. Это даже не храбрость, а фанатизм. В данном случае, он думал, невысокий уровень культуры русского солдата дает ему определенное преимущество. И было что-то еще, чему генерал фон Моргенштерн не знал названия.

По логике вещей, по ходу боя можно было предположить наверняка, что триста тринадцатый русский полк уже не существует, от него ничего не осталось. Как бы ни упрямился русский командир, обязательно оголит соседний участок. Будет понимать пагубность своих действий и все-таки оголит. Иначе оборону прорвут на участке триста тринадцатого. Конечно же, полк держится только потому, что ему отдали все… Русский командир вынужден сделать это. Он, Моргенштерн, заставил его!.. Дальше все пойдет, как бывало раньше. В Польше, в Бельгии, во Франции. Да и в России…

Мысль генерала осеклась. Потому что в России было не так. Совсем не так. Ему вдруг захотелось увидеть русского командира, который в двадцати километрах от него, наверное в таком же вот бункере, направляет игру.

Генерал вдруг решил: оттого, увидит иль не увидит русского, будет зависеть успех или неуспех.

Чувствовал — наступила минута, тот самый момент, который решит исход боя. Русский командир, если предположить, что он настолько умен и многоопытен, что до сих пор не пошел на поводу, сейчас должен ошибиться. Генерал фон Моргенштерн сделает последний шаг, русский вынужден будет отворить ворота.

С другого конца провода долетел твердый, раздраженный голос. Напряженно и гулко толкнулась мембрана:

— Господин генерал, я позволю себе настоятельно требовать прекратить атаки! Нет никаких сомнений — русские обороняются на этом участке силами всей дивизии!

Моргенштерн улыбнулся. Сдержанно, едва заметно.

У него не осталось сомнений. Но береженого бережет сам бог. Кажется, так говорят русские. Подался вперед, навалился локтями на край стола.

— Немедленно атаковать! — сделал паузу, скрипуче покашлял: — Полуротой и тремя танками. — Он положил трубку. Откинулся на спинку походного стула, лениво пожевал: — Я вижу русского командира… Смелый и талантливый человек. Но я разобью его.

Генерал фон Моргенштерн говорил раздельно и четко. И только человек неискушенный, незнакомый со штабными нюансами мог подумать, что командир дивизии говорит для себя… Он говорил для тех, кто его слышал. Потому что успех, в котором генерал фон Моргенштерн сейчас не сомневался, нуждался еще в достойном обрамлении. Это обрамление — что и как сказать об успехе — иной раз стоило дороже самого успеха. Генерал фон Моргенштерн произнес громкие слова отнюдь не для истории. Но для командующего армией. Завтра до штаба дойдет каждое слово, каждый жест. И все будет учтено…

Он приказал подать обед и, чувствуя гордость от замешательства штабных офицеров, улыбнулся. Сдержанно и высокомерно. Мысленно увидел родной Франкфурт: ратуша в старой части города, собор святого Павла и дом, в котором родился Гете… Кайзерштрассе и Цель. Магазины, отели, кафе…

Через неделю Шарлотта узнает обо всем. А случится все это через двадцать минут…

Ему вдруг опять захотелось увидеть русского командира. Но если час назад это желание возникло потому, что сомневался, то сейчас им руководило только любопытство. И пожалуй, даже великодушие. И он увидел его, достойного боевого командира. Но растерянного и подавленного. Тот сидит, безвольно бросив руки, перед ним на столе револьвер.

Все будет именно так. Через двадцать минут. Нет, через пятнадцать. А сейчас, при поддержке трех танков, в атаку идет полурота…

Генерал фон Моргенштерн привычно пожевал бесцветными губами, усмехнулся: полурота…

ГЛАВА 3

Лейтенант Веригин перебинтовал простреленную ногу и теперь ждал…

Давай. Он — готов.

У него была винтовка и противотанковая граната. Не мог вспомнить, где, когда обронил автомат. Потому что потерял много крови. Сознание работало замедленно, время растянулось в долгий извилистый пунктир, в котором черточки вдруг оборачивались живыми немцами. Лейтенант Веригин начинал стрелять. Черный пунктир обрывался: стрелять было не в кого. Это было то самое время, когда он отдыхал. Держался сознанием, что сейчас происходит именно то, для чего жил, к чему готовился.

Он всегда хотел быть военным. Потому что военным был его отец, которого не помнил и которого видел только на фотографиях. Над ними часто плакала мать. И еще потому, что в их большом коммунальном доме все взрослые воевали в гражданскую и, когда вечером собирались на скамейке, говорили только о войне. Они чаще говорили о победах. Наверное, потому, что о победах говорить приятней. О поражениях рассказывал Иван Жоголев. У него было два ордена и только одна рука. Его слушали, просили пересказать… И он повторял. О начдиве Думенко, об Азине, о кровавых сабельных рубках. Он рассказывал о рукопашных, после которых люди послабее сходили с ума…

В тридцатых годах, когда трудно было купить рубашку и штаны, многие в большом коммунальном доме донашивали красноармейские гимнастерки. Носили необъятные кавалерийские галифе, особенным шиком считалось носить флотскую тельняшку.

Мечтой всех парней было военное училище. В глазах людей молоденький лейтенант стоял куда выше инженера.

Андрей Веригин был, наверное, как все. Мысленно видел войну. Но вовсе не как в кино… Он видел ее по страшным рассказам Ивана Жоголева.

При поступлении в пехотное училище Андрей сделал в диктанте восемь ошибок. Ему сказали: «Собирайся домой». Он потолковал с ребятами и пошел к начальнику. Это был полковник с изуродованным лицом: пуля разбила нижнюю челюсть, кадетская сабля годом позже секанула от виска до шеи… Про его строгость рассказывали сказки. Его излюбленным выражением было: «Ты солдат или не солдат?» После этого курсанта сажали на гауптвахту. Иногда только догадывались — за что. Иной раз не являлся преподаватель… Шепотом поговаривали, что тот сидит дома под арестом.

Вот к нему-то и пошел Андрей.

Он стоял перед начальником училища прямо и безбоязненно. Потому что бояться не умел. Полковник смотрел на него долго и молча. Андрею казалось — выворачивает наизнанку. Потом спросил:

— Для чего ты хочешь стать боевым командиром?

Андрей ответил:

— Я хочу стать боевым командиром, чтобы воевать.

— А знаешь, к чему должен быть готов командир?

Андрей сказал:

— Чтобы умереть в бою.

Полковник оглядел его с головы до ног: серый бумажный пиджачок, серая кольдиноровая рубашка и серые брюки. Дешевле некуда. Но брюки заправлены в щегольские сапоги.

Тогда принято было носить хромовые сапоги гармошкой и брюки внапуск. Но такие парни за голенищем прятали нож, а из-под флотской фуражки-капитанки у них выглядывала припомаженная челка.

Так одевались в тридцатых годах уркаганы.

На Андрее сапоги были «просто». Это были сапоги из отличного шевро, сделанные хорошим мастером. Сапоги на Андрее блестели. В них можно было глядеться, как в зеркало.

Полковник сказал:

— Роскошные у тебя сапоги. Где взял?

— Купил на толкучке.

— А деньги откуда?

Чего-чего, но такого разговора Андрей не ожидал. И в другой раз, в другом месте сказал бы словцо…

Полковник смотрел строго. Он никогда никому не делал скостки.

Разбойные глаза Андрея стали темными:

— Я копил на эти сапоги два года. Откладывал деньги, что мать давала на завтрак. Продал гитару… Соседи подарили мне, а я продал, — запнулся, выше поднял голову: — Вообще-то нехорошо. Потому что — подарок… А каждое лето работаю. Уже три года. У нас еще два пацана… В каникулы работаю, а к школе покупаем пацанам ботинки и штаны.

Полковник вышел из-за стола. Хотелось положить руку на плечо этого парня. Андрей же решил, что сейчас его прогонят. Потому что восемь ошибок — это много.

Он не боялся. Только не знал, как возвращаться домой.

Полковник не положил руку на плечо Андрея. Полковник не умел быть ласковым. Он спросил:

— Что ты умеешь делать?

— Я могу всадить всю обойму в десятку. Я могу пройти без отдыха с полной выкладкой сто километров… — И замолчал. Стоял прямо, смотрел мимо. Переступил с ноги на ногу, пояснил: — Мы с ребятами накладываем в сидоры по восемнадцать килограммов и шагаем без отдыха до села Садки.

Полковник вернулся за стол. Однако медлил, не садился. Спросил глуховато:

— Почему — до Садков?

Андрей молчал. Об этом он не хотел говорить даже полковнику.

— Почему же? — резко спросил тот.

Андрей ответил негромко:

— Двадцать третьего января девятнадцатого года в бою под Садками белые зарубили моего отца.

Полковник не шевельнулся. Только шрамы на лице побелели: в тот день, под Садками, и он попал под сабельный удар…

— Обойму в десятку — это не врешь?

Андрей сказал:

— Могу показать. Только чтоб на каждый выстрел — новую мишень. А то спорят всегда…

Вот так все было. И уже прошло.

Лейтенант Веригин подтянулся к самому краю воронки, заскрипел зубами. На изрытой земле лежат убитые. Вон два сгоревших немецких танка. Это его, лейтенанта Веригина, танки. Третий стоит метрах в десяти, черный, захолоделый.

Живых не видно. Может, остался один?

Нет, он был не один. Во взводе уцелело четырнадцать человек. Откуда-то брались еще гранаты и патроны… Приказа отходить не было, каждый оставался на своем месте. Каждый — командир сам себе.

Это выходило за рамки арифметических правил, которые нравились немцам.

Лейтенант Веригин положил возле себя противотанковую гранату так, чтобы ее можно было достать не глядя. Поискал в кармане запасную обойму… Пистолет — для себя. Он, лейтенант Веригин, готов.


Ничего этого генерал фон Моргенштерн не знал. И даже не предполагал. Это была та самая «неправильность», с какой воевали русские.


Подполковник Крутой, не отрываясь от стереотрубы, сказал:

— Похоже, кончили.

Добрынин согласился: кончили.

Подошел капитан Иващенко. И сел. Чужим, измученным голосом произнес:

— Связь со штабом дивизии есть.

Такой большой, сильный человек. И такой тихий голос…

Никто не знал, как тянули связь, и никто не узнает. Могли бы рассказать об этом три человека, что пошли вместе с ним. Но они остались за увалом…

Только трое могли бы рассказать, как лежали на каменном ровняке под минометным обстрелом, как держали круговую оборону и в упор, вплотную расстреливали немцев, которые просочились через боевые порядки полка… Но никто из них не рассказал бы, как Иващенко последнего немца заколол ножом. У него не было патронов, у него оставался нож…

Ни один из троих не мог рассказать об этом, потому что всех троих убили раньше.

А в общем, все было обычно, как на войне. И капитан Иващенко доложил, как докладывал всегда… Только голос сделался чужим. Подполковник Крутой протянул капитану фляжку:

— Выпей.

Тот медленно, очень медленно отвинтил пробку, приложился и долго пил. Он не чувствовал вкуса водки и не испытывал жажды… Он пил размеренно, по-деловому, зная, что пьяным не сделается, просто ему станет легче. День еще не кончился, и никто не знает, как и чем кончится.

Там и там рвались немецкие снаряды, иногда длинно стучал пулемет. Но люди, которые оставались в живых, уж не слышали этого. Слушали, но не слышали. Каждый живой, если он способен был думать, считал нелепыми эти взрывы и пулеметные очереди, потому что в живых остался он один… И этот один знал, вернее — привык к мысли, что завтрашнего дня уже не будет: приказано стоять. Сам командир дивизии тут. Это не шутка — командир дивизии. А может, и командира полка, и командира дивизии уже нет в живых…

Ну что ж, зато он еще жив.

Так думал каждый, кого еще не убили.

На военном языке это называлось жесткой обороной. Иногда говорили, что солдаты стоят насмерть.

Но главный удар подполковник Суровцев ждал не тут.

А если противник изменит привычную тактику и вся тяжесть удара ляжет все-таки на триста тринадцатый?.. Тогда он, подполковник Суровцев, допускает ошибку. И никто не простит ему. Никогда. Потому что, следуя элементарной логике, он давно бы должен отдать Крутому все…

Суровцев чувствовал, что немец ждет и добивается именно этого. Чтобы русский командир поступил непременно согласно этой логике…

Если Суровцев поступит именно так и прикажет отойти, его даже не упрекнут. Но если поступит вопреки этой логике и потеряет дивизию, тогда ответит головой. Последнее было ощутимо близко. И все-таки он решил поступить вопреки… Потому что чувствовал немца, который направлял бой: силой удара на ложном направлении тот стремится вывести его, подполковника Суровцева, из равновесия. Суровцев должен испугаться ответственности, усомниться в стойкости бойцов, должен усомниться в самом себе и уступить…

Подполковник Суровцев сидел за дощатым столом, спрятав подбородок в домашний шарф. Его познабливало. Но прятал подбородок не для того, чтобы согреться: пытался мысленно увидеть жену, часто несговорчивую, своевольную, но до боли милую и родную.

Жена и четверо детей… Почти никогда не бывало, чтобы все решалось дружеским единогласием, чтобы все выполнялось безоговорочно. И у жены, и у пятилетней Светы было собственное мнение, и каждый отстаивал свой взгляд, приводил доводы… Эти доводы были достаточно вескими, каждый оставался при своем мнении. Григорий Ильич всегда радовался, что никто не идет на поводу у старшего, никто не поддается капризу меньшого. В семье каждый хотел и умел думать. Часто случались нелады, но за ними стояла рассудительность взрослых и самостоятельность детей, атмосфера взаимного уважения. В семье прощали друг другу все: шалости, несговорчивость, даже дерзость. Не прощали только глупости. Самая большая прелесть была в том, что маленькие, кажется, не чувствовали взрослых, взрослые относились к детям как к равным. Это объединяло. Это крепило семью.

Сейчас Григорий Ильич прятал подбородок в домашний шарф, потому что от него пахло семьей. От него шла уверенность.

Был тот момент, когда человек, каким ни будь сильным и уверенным в себе, нуждается в поддержке.

Суровцев видел, чувствовал вражеского генерала и, если б ему посоветовали изменить решение, не пошел бы на это.

А может быть, он, Суровцев, все-таки ошибается?

Тогда он не достоин звания и должности.

Именно к таким вот моментам готовил себя подполковник Суровцев. Именно сейчас нельзя ошибиться. Потому что решается исход боя. Сумма таких моментов определит исход войны…

Где-то там, очень далеко от места боя, в мозговом центре страны, прикидывают и умножают эти суммы… Сопоставляют, анализируют, решают. Но война закончится победой только в том случае, если он, Суровцев, не допустит ошибки…

Если выстоит лейтенант Веригин, если не дрогнет бронебойщик Лихарев…

Подполковник Суровцев должен всего лишь принять правильное решение.

До слуха долетали редкие орудийные залпы. Огонек в бронзовой гильзе вздрагивал, пыхал копотью, на дощатой стене шаталась нелепая тень…

Суровцев понимал, что все решится вот в эти минуты.

Устоят или не устоят?

Длинно, настойчиво зазуммерил телефон. И многоопытный связист, который за девять месяцев войны научился ничему не удивляться, не восторгаться и не отчаиваться, который, казалось, не мог говорить ни громче, ни тише, а только так, чтоб слышны были его позывные, закричал яростно:

— Товарищ подполковник!.. У аппарата командир дивизии полковник Добрынин!

Суровцев кашлянул: слава богу.

В телефонной трубке ухало и гудело. Но голос Добрынина слышался отчетливо, ясно, как будто говорили не за десять километров, а из-за двери блиндажа:

— Григорий Ильич, Григорий Ильич!..

Голос твердый и злой. Именно такой голос хотел слышать Суровцев. Значит, все хорошо. Слава богу.

В душе Суровцев недолюбливал воинские ритуалы, особенно в бою, в моменты, когда все решает не форма, а суть, но сейчас вытянулся, освободил, выпростал из шарфа остренький подбородок:

— Подполковник Суровцев слушает.

— Немцы атакуют вновь! Но это уже несерьезно. Так сказать — жирная точка. Передайте немедленно в сто тринадцатый, что сейчас они будут атакованы! Я приказываю!.. Григорий Ильич, вы меня слышите? Приказываю отбить атаку и контратаковать!

Суровцев услышал то, чего с нетерпением ждал, чего хотел всей душой, потому что подтвердилась правильность решения, наметился исход боя. Он слушал и все тянулся: понимал, что решение это не только его, а и полковника Добрынина. Тот утвердил это решение своим поступком, и кто знает, как повел бы себя он, Суровцев, не уйди командир дивизии в полк…

— Григорий Ильич, действуйте решительно!

— Есть! — сказал Суровцев.

Лопнуло, оборвалось. Как будто связь дали только для того, чтобы командир дивизии и начальник штаба смогли обменяться несколькими фразами.

Но это были именно те фразы, которые могли повлиять на дальнейший ход боя.

Иногда бывает нужна только одна фраза.

Добрынин не успел сказать, что собирается вернуться в штаб дивизии. И хорошо, что не сказал, — не обеспокоил начальника штаба в тяжелые, критические часы: ни через час, ни через сутки он не придет…

Война есть война. Полковник Добрынин не знал, да и не мог знать, что один из трех немецких танков выйдет прямо на наблюдательный пункт полка и капитан Иващенко, который выпил водки и сейчас курил, через десять минут будет убит, а у лейтенанта Веригина останется в пистолете единственный патрон. Не выстрелит в себя он только потому, что потеряет сознание…

Полковник Добрынин ничего еще не знал…

* * *

Когда из-за перерытого снарядами и задымленного бугра показались три танка, лейтенант Веригин вдруг увидел, что прямо на него идет высокий, худой боец с непокрытой головой и без шинели. Гимнастерка и нижняя рубашка изорваны, исшматованы, виднеется голое тело… Волосы взлохмачены и обсыпаны землей, и весь он был землисто-серый, лицо и руки исцарапаны, сочились кровью.

Боец шел неестественно прямо и смеялся. Сзади, точно спеша догнать солдата, тяжело громыхали немецкие танки. Реденько перебегала пехота. Артиллерия молчала, отчетливо, неторопко и гулко, словно щупали пустоту, били пулеметы. Смолкали, как будто слушали, хотели понять, остались живые солдаты в русских окопах или уже не осталось никого…

Танки расходились все шире, один забрал далеко в сторону, и лейтенанту Веригину стало казаться, что они торопятся взять в кольцо вот этого солдата… Чтобы не осталось в живых ни одного.

Себя не считал. Потому что о себе не думал.

Боец подошел близко, лейтенант Веригин расслышал хохот… И вскрик:

— Ли-на!

Урывок слова был похож на имя…

Андрей увидел, что одна рука у него оторвана, течет, капает кровь… Он вдруг увидел бойца всего: и узкую, впалую грудь, и огромные кирзовые сапоги, и щербатый рот. Увидел большие белые глаза…

Откуда-то сбоку долетел злобный окрик:

— Куда, сволочь? Назад!

Боец глядел прямо перед собой невидящими глазами и смеялся. Бацнул винтовочный выстрел. Сухой, одинокий. И боец оступился, упал.

Андрею не было жаль бойца. Сейчас он не мог ни жалеть, ни тужить, ни бояться. Только подумал: «Зря…» Тягучим сознанием дошел, что живые есть. Они будут стрелять.

Танк шел прямо на лейтенанта. Андрей безразлично подумал: «Хорошо». И еще подумал: «Мой».

Танковая пушка молчала, а пулемет то и дело стучал… Андрей подумал, что немец постреливает просто так, для острастки. Но каждая пуля могла убить, одного танка было вполне достаточно, чтобы раздавить…

Лейтенант Веригин знал это. Мысль о том, что нынешний день — последний, не тревожила. В душе, в уме не было ничего: просто знал, что танк и солдаты, которые поспевают за ним, хотят убить его, Андрея. И поэтому он будет убивать их. И еще потому, что приказано стоять, что всю свою жизнь готовился к этим вот минутам. Когда надо одержать верх. Даже над самим собой. Когда надо умереть.

Танк шел прямо на него. Оставалось метров полтораста. Лейтенант лег поудобнее… Каску он потерял в начале боя, голова была непокрыта, пшеничные волосы сделались грязными от земли. В левой руке он держал пистолет, в правой — гранату. Только бы танк шел прямо. Как идет. И чтоб хватило сил докинуть…

Последняя граната. И последняя надежда.

Нога вроде не болит, только сил нет. Перед глазами встает чернота, и нет мочи разодрать каменные веки…

Он вдруг услышал тишину. Не стреляли ни свои, ни противник. Только танк гудит, наваливает, зеленовато-желтый, пятнистый, с черным крестом на лобовой броне. Мелькают, взблескивают траки. Машина неуклюжая, с длинной пушкой. Черный зрак нацелен в самую душу.

Сейчас… Только не надо спешить. Чтобы метров с десяти…

В пистолете только три патрона. Два раза выстрелит по немцам…

Танк идет медленно, то ли опасаясь, то ли поджидая своих солдат. Они шагают редкой цепью с автоматами на изготовку. Это даже не цепь — так редко они идут. Быстро идут, но спокойно, без выстрела. Вот двое сошлись и остановились. Один потянулся к другому… Закуривают. И танк — вот он, до него метров сорок. Только бы не свернул.

Сбоку хлестнул винтовочный выстрел. И солдат, что прикуривал, упал. А другой побежал.

Лязгнули, замерли танки. Взревел мотор, машина круто и тяжело повернулась. Лейтенант Веригин понял: надо бросать. Но было далеко. Долго, казалось, неимоверно долго упирался локтями в землю. Приподнялся…

Не слышал ни дробного всплеска немецких автоматов, ни редких винтовочных выстрелов, ни своего пулемета. Ничего не было. Ни земли, ни выстрелов…

Только пятнистая машина.

Далеко ли, близко… Лейтенант Веригин размахнулся.

Он слышал взрыв, но уже не понял, не осознал, что это такое. Увидел немцев и выстрелил. Два раза. В то же мгновение все провалилось, пропало.

Когда открыл глаза, увидел рядом убитого. Тот лежал на спине, раскинув руки, задрав чистый подбородок. Горел танк. Лейтенант Веригин отметил: «Есть». И, ничего не слыша, не чувствуя, решил: «Теперь можно».

К нему не пришло слово «умереть». Потому что жить или умереть — уже не имело для него никакого значения. Потому что сделал все, что мог…


Генерал фон Моргенштерн поднял телефонную трубку и приказал атаковать всеми силами. На участке сто тринадцатого полка. Он был уверен, что этого полка уже нет, ничто не станет на пути атакующих.

Генералу подали обед. Неторопливо, предвкушая удовольствие, он заправил за воротник чистую салфетку и поднял рюмку водки. Это была русская водка. Он выпьет русской водки за русское поражение.

Подождал… И когда в стороне загудело, а земля донесла до бункера зыбкое шатанье, выпил. Неспешно и аккуратно ел душистый бульон, потом тщательно пережевывал куриную ножку…

Генерал не был лишен воображения. Он считал, что русский командир именно в эти минуты понял свой просчет и безвыходность положения. Наверно, в эту вот минуту русский положил перед собой пистолет…

Иоганн фон Моргенштерн давно не испытывал такой уверенности, покоя и гордости, как сегодня. Он не спешил с обедом, хотел продлить удовольствие. Минут через пятнадцать оборона будет взломана, русский командир подымет пистолет… И может быть, захочет представить мысленно того, кто переиграл и разбил его… Захочет увидеть генерала Моргенштерна. Потом выстрелит в висок.

Генерал медленно жевал и смотрел на часы. Он терпеливо ждал звонка.

Десять минут прошли. И еще десять. Звонка не было. Ему подали чашку кофе. Он отхлебнул… Это был превосходный африканский кофе, но сейчас отчего-то показался горьким.

Передовая гудела. А полковник Бакштайн молчал. И генерал фон Моргенштерн представил его, ироничного и молчаливого. Любит коньяк и не любит пиво. В нем есть что-то не от немца. В пятнадцатом году Бакштайн был в русском плену и немного знает язык. А может, хорошо знает?..

Генерал фон Моргенштерн спохватился, что никогда особенно не любил полковника… В нем не было того откровенного, яркого, что вселяет чувство абсолютного доверия, и командовать ударной группировкой поручил ему скрепя сердце…

Генерал почувствовал неладное.

Длинно зазвонил телефон. Генерал помедлил. Он вдруг решил, что телефон звонит не вовремя.

Поднял трубку… Мембрана щелкала и брюзжала. Словно отрывая живой кусок от самого себя, сказал:

— Слушаю.

И голос Бакштайна — медлительный, спокойный. Поразительно, преступно равнодушный. В нем, в этом Бакштайне, никогда не было настоящей, немецкой боли за успех порученного дела. Удивительно, как дослужился он до полковника… Вся статья — быть ему фельдфебелем.

— …Преодолеть удалось только первую траншею противника. Сильнейший артиллерийский и пулеметный огонь…

В чем нельзя было отказать генералу Моргенштерну, так это в самообладании.

— Полковник Бакштайн, вы меня удивляете, — сухо произнес он. — Я приказал командовать ударной группировкой именно вам потому, что надеялся… Я надеюсь еще и теперь. Вашего доклада я не слышал. Я жду другого доклада. Его ждет армия. Имейте в виду, полковник Бакштайн, на карте стоит ваша репутация!..

На карте стояла репутация и карьера генерала Моргенштерна. Это он придал бою более широкий размах, чем требовали от него, успел положить полнокровный полк, и вот, сверх всяких ожиданий, первая массированная атака ударной группировки не удалась. Атака захлебнулась.

Неужто?..

Генерал никогда не признался бы даже самому себе, что червь сомнения и тайного неверия точил его с первого дня войны с Россией. Успехи полностью совпадали со смелыми предположениями политических и военных руководителей; оккупированная территория радовала и страшила своими размерами… Но было что-то не то. Это «не то» не укладывалось в привычные понятия. Наверное, потому, что все советское, начиная с государственного устройства и кончая психологией людей, выходило за рамки веками устоявшихся представлений. Вот и сегодня… Кажется, все выверено, все рассчитано. И все ломается.

В чем дело?

Кофе остался недопитым. Генерал фон Моргенштерн смотрел на телефонный аппарат и ждал. Минуты тянулись нестерпимо долго, на лицах штабных офицеров была написана абсолютная непричастность…

Конечно, за все в ответе будет он, командир дивизии. Но, господа, в случае успеха вы будете тоже непричастны. Если поражение — его нанесет противник; если бой будет выигран, его выиграет он, генерал фон Моргенштерн. Только он.

ГЛАВА 4

Подполковник Суровцев приказал отбить атаку. И контратаковать. Командир сто тринадцатого полка бухнул в телефонную трубку:

— Есть!

Суровцев подумал, что вот сейчас Добрынину лучше быть на командном пункте дивизии… Удивился, что помнит имя-отчество: Иван Степанович. Большим грехом считал свою неспособность запоминать имена. Выручала официальность отношений. Но было очень плохо, мучительно, когда надо назвать человека по имени, а Григорий Ильич не помнил. С Добрыниным постояли рядом полчаса. Посмотрели на карту… Даже не поговорили толком. А вот, поди ты, запомнил. И от этого ему сделалось очень хорошо.

Если бы у Суровцева было время, он без труда догадался бы, что хорошо ему стало вовсе не оттого, что вот — запомнил… Просто все складывалось так, как надо. День клонился к вечеру, а дивизия стояла. Люди, каждый человек в отдельности, сделали все, что могли. И сам он сделал все, как надо, и новый командир дивизии… Сейчас пожал бы полковнику Добрынину руку и сказал…

Но пожать руку не мог.

Добрынин лежал в полузасыпанной траншее. Над ним сидел Алешин, смотрел в бледное лицо своего полковника. И не знал, что делать. Отирал кровь со своего лица… А рядом лежал убитый капитан Иващенко. Его нечем было даже прикрыть. Когда же Иващенко снял шинель? — сейчас лежал в стеганой безрукавке. Немецкий пулемет прошил капитана поперек груди, из стеганки надергало ваты, словно кто-то из баловства наделал дырок. Лицо, без кровинки, было спокойное, очень чистое, а глаза открыты и уж подернулись нехолодным ледком.

Все произошло несколько минут назад. Сначала немецкий танк забирал круто в сторону, Алешин думал, что он минует их. И вроде бы досадовал даже, что уйдет. Целым и невредимым. Но танк неожиданно развернулся…

Сейчас Алешин старался не смотреть на капитана Иващенко. Но все равно видел, как тот ползет навстречу танку. Вот поднялся… Во весь рост. И тут же рухнул. А граната откатилась в сторону и взорвалась. Он вдруг увидел, что капитан Иващенко все-таки ползет. Но нет, уже другой… Алешин помнит, как сделалось страшно: этим другим был полковник Добрынин.

Но почему же он, Алешин, не поспешил к своему командиру?

Только когда рядом рвануло, в лицо шибануло нестерпимым жаром и дымом, почему-то оказалось, что лежит рядом с полковником. Немецкий танк загорелся. Алешин смотрел, как отстает, коробится на броне грязная краска. Оглянулся кругом, но не увидел ничего, кроме взвороченной земли. В танке стали рваться патроны, а кто-то в самое ухо крикнул:

— Ну, молодец! Это кто молодец?

Теперь бой гремел в стороне, Алешин вглядывался в дымную муть — не идут ли немцы. Молодой капитан со змейками на петлицах толкнул Алешина в плечо:

— Бери. Осторожно.

Они перенесли командира дивизии. Положили и стали чего-то ждать.

Смеркалось. Пришли трое солдат, усталые и молчаливые. Один принялся углублять траншею, сказал:

— Помогай, чего стоишь?

Алешин не понимал, зачем надо копать. Но взял лопату и молча стал выкидывать сухой песок. Когда подкопали под мертвого капитана, песок на всю лопату оказался черным и мокрым. Двое взяли капитана за плечи и под колени, осторожно опустили в яму. Сказали:

— Засыпай.

Алешин зажмурился и вылез из траншеи. Один солдат качнул головой:

— Ишь ты.

Другой повздыхал:

— К этакому никогда не привыкнешь. По себе знаю. Уж я сколько прошу, чтобы отчислили…

Капитана Иващенко прикопали, воткнули дощечку от зарядного ящика. Солдат послюнил химический карандаш и что-то почертил на ней.

Сумерки густели.

Подняли на плащ-палатке полковника Добрынина, понесли. Солдат сказал:

— Тяжелый.

Ему никто не ответил.

Над головой заворочалось. Все ближе… Снаряд рванул, слепящее пламя шарахнулось в стороны, осветило распятых, скорченных людей, конскую тушу и грузовик вверх колесами…

Через несколько минут сделалось темно. Прилетел еще один снаряд, разворотил землю, швырнул в темноту крашеные пластины и толстые бревна. Отсвет огня леновато облизнул оторванную ногу в кирзовом сапоге, двух бойцов, которые лежали неподвижно, в обнимку… Валялись котелок и саперная лопатка…

Люди, все, что осталось от них, лежали кучно и оттого — страшно.

Но огонь шарахнулся и погас.

На мертвую землю спустилась ночь. А в стороне все еще гудела артиллерия. Там немцы атаковали позиции сто тринадцатого полка. Гренадеры[2] пошли в атаку лихо, напролом. Но трижды откатывались назад. В четвертый раз дорвались до первой траншеи. И всё, вылезти из окопов уже не смогли. Не хотелось умирать: русские осатанели.

«Храни меня бог!»

Минут через пятнадцать — двадцать станет совсем темно. Тогда все прекратится. Гренадерам прикажут отойти на исходные позиции, в свои землянки.

Только бы минут пятнадцать…

Кругом горели танки. Некоторые сгорели еще засветло и теперь стояли черные, мертвые. А те, что уцелели, ушли назад.

Еще минут пятнадцать, и живые солдаты останутся живы…

Генерал фон Моргенштерн потерял самообладание, кричал в телефонную трубку:

— Вы идиот, Бакштайн! Я дал такую великолепную возможность!..

Он не мог объяснить, какую такую возможность дал полковнику Бакштайну. Просто ему, Моргенштерну, было нестерпимо жаль, что великолепная возможность, которую нарисовал в своем воображении, безнадежно провалилась.

Орудийная канонада затихла. Электрический свет в бункере потускнел — наверно, сел аккумулятор. Генерал фон Моргенштерн снял телефонную трубку и ровным, холодным голосом приказал оставить русские окопы, отойти на исходные позиции.

В конце концов, ничего дурного не случилось.

Генерал вышел из бункера. Стоял заложив руки за спину, смотрел в сторону русских. Ночная липкая темень закрыла землю, стал накрапывать дождь. Не было видно ни беленого домика под соломенной крышей, ни обгорелой ветлы, ни ухабистой дороги… Не было видно ни телеграфных столбов, ни штабных машин, ни людей. Генерал почувствовал одиночество, какого не испытывал никогда. Пришла мысль, что хорошо бы стать хозяином бакалейного магазина, зарабатывать на скромную жизнь, каждый вечер проводить дома, в семье, и ни о чем не думать. Кому нужно, что его фамилия где-то значится, что у него — боевые ордена, что его повысят в чине и должности? Ему вдруг показалось омерзительным, низким быть высокопоставленным исполнителем чьих-то политических замыслов, отдавать свой покой, здоровье и жизнь за эфемерное, иллюзорное положение генерала, которого знает узкий круг сослуживцев и которого в конечном счете никто не хочет знать.

Да еще — чем кончится война?..

Такие мысли пришли к фон Моргенштерну впервые, от них сделалось страшно. Потому что в этих мыслях заключалась правда — единственная, настоящая. И особенно страшно было оттого, что хозяином магазина он не сделается никогда, а следовательно, никогда не станет жить в домашнем уюте, никогда не будет у него покоя. А все, что есть сейчас, к чему, зачем?

Однако ничего нельзя поделать. Потому что он не волен над собой. Не вольны даже те, кого вся Германия считает всесильными.

Потому что есть непонятные, страшные русские.

Начало знобить. Передернул плечами — стряхнул недолгое оцепенение. И вернулся в бункер: десяти минут вполне достаточно, чтобы наполнить себя кислородом. Теперь можно работать до полуночи. Десяти минут вполне достаточно. И чашку кофе с коньяком.

С коньяком?

Да, конечно. Полковник Бакштайн ни при чем. Только русские…

Подошел к рабочему столу в тот момент, когда зазвонил телефон. Генерал не сразу протянул руку: звонка не должно быть. Наконец поднял трубку и услышал то, чего подсознательно ждал, чего боялся. И все-таки неожиданным показался сорванный голос Бакштайна:

— Русские в наших окопах! Они режут ножами! Вы слышите? — они режут ножами!

Война есть война. Но такого еще не случалось.

Если б у генерала было сейчас время и желание присмотреться к своей военной карьере, вспомнил бы, что все проходило для него удивительно легко. Самой тяжелой была война четырнадцатого года, но Моргенштерн захватил ее только краем, да еще — благодарение всевышнему — на Западном фронте. Однако и сейчас помнил русскую атаку… Утром стало известно, что зуавов[3] сменили русские из экспедиционного корпуса. И эти русские поднялись в штыки. Моргенштерн и теперь помнил громадных усачей, серые шинели, длинные жала штыков…

Но то был короткий эпизод. Как дурной сон. Который хоть и помнится, но уже не трогает.

Акции в Испании и вот эта, европейская, война до России… Все удивительно легко, почти бескровно. Военные экспедиции были похожи на прогулки со стрельбой по живым мишеням. А теперь трудно. Даже очень трудно. Сегодняшний день не самый плохой. Бакштайн только что сообщил, что русская атака захлебнулась. Совсем не плохой день. Конечно, цель не достигнута… Но русским нанесен большой урон. В ночь они не пойдут.

Солдаты в окопах тоже были довольны: слава богу, остались живы. Они заслужили отдых и кофе. Каждому в котелок льют гороховый суп с мясными консервами, в крышку кладут порцию масла и повидло… А кофе! Как пахнет сегодня кофе! В землянке унтер-офицера Гейнца Мюллера выпили водки, оттуда доносились сипловатые звуки губной гармошки, знакомый сентиментальный мотив. Мечтательный голос то поднимался, то снижался и пропадал, тосковал по далекому, невозвратному:

Как ле-ед, Лили Марле-ен,
Как лед, Лили Марлен.

В темноте, в узком окопном переходе, курят двое солдат, взблескивают огоньки сигарет. Один сказал:

— Генриха закололи штыком. У них штыки тонкие и длинные. Я видел, как острие вылезло из спины Генриха.

Другой повздыхал:

— Это ужасно.

Из землянки доносилось тоскливое:

Как лед, Лили Марлен…

— Хотел бы я подержать эту Лили…

Другой солдат затоптал окурок, отозвался мечтательно:

— У меня дома широкая-широкая кровать… Дубовая, прочная. Еще от деда. А жена… Ты знаешь, какая у меня жена? На ней можно лежать поперек.

Камрад вздохнул:

— Поперек? Зачем же?

Они замолчали. Над бруствером в ночной черноте пошумливал, шурхал прошлогодним бурьяном холодный мартовский ветер, рядом кто-то вполголоса ругался и всхлипывал, упоминал дерьмо и черта, а в землянке унтер-офицера Мюллера громко и пьяно требовали под губную гармошку:

Мария, подари мне твою улыбку!

— Мне снятся скверные сны.

Камрад заверил:

— Этим летом все кончится. Ты знаешь, моя жена…

— Нет. Мне каждую ночь снятся скверные сны.

Далеко в стороне взлетела ракета, коротко рыкнул пулемет. И опять все затихло.

— Иван тоже уморился.

Другой не ответил. Потому что кругом сделалось очень уж тихо: ни выстрела, ни говора, ни песен.. Точно всех одолел внезапный крепкий сон. Иль все затаились, прислушались…

— Во Франции мы пили настоящее бургундское…

— Лучше не вспоминать.

По ушам хлестнуло, ударило:

— Хальт!

И — словно перехватило горло…

Сверху, из темноты, посыпалась земля, живая лавина обрушилась в окопы:

— А-а-а!..

Теснота, чужое, крепкое дыхание, тупые удары, пронизанный ужасом вопль… И резкая команда:

— Бей!

Редкие щелчки пистолетных выстрелов, надсадный хрип и ругань. Предсмертные вскрики и стоны.

Ночная темнота и смерть над каждой головой.

— Зольдатен!..

И громкое, крутое:

— Впер-ре-ед!..

Точно спросонья визгнула губная гармошка, и в тот же миг рванула граната. Косо метнулся желтый огонь, выхватил из темноты небритые лица и серые шинели…

— Зольдатен!..

Небо обрушилось. Земля осела до самой преисподней.

Тяжелые снаряды накрыли, разворотили вторую траншею.

Генерал фон Моргенштерн самолично крутил ручку полевого телефона, сердито и настойчиво повторял позывные. Полковник Бакштайн не отвечал.

Закурил и приказал соединить его со штабом армии.

Боже, как не хотелось ему… Но другого выхода не было. И когда услышал голос командующего, подумалось, что вот сейчас провалится. Но доложил обстоятельно. Собрал силу воли, чтоб говорить спокойно. У него хватило мужества доложить все как есть. И даже сгустить… Потому что размеры неудачи станут видны только утром. Счел — лучше так. А там — будь что будет.

Генерал фон Моргенштерн боялся, не мог произнести слово «разгром», но доложил откровенно мрачно. Сказал, что полковник Бакштайн, к сожалению, не оправдал его надежды, однако он, Моргенштерн, винит только себя.

Говорил подчеркнуто строго, давая понять, что снисхождения не ждет и готов держать ответ. Сидел у телефонного аппарата прямо, на худом лице морщины сложились скорбно, а взгляд был недоступным, и штабные конечно же считали, что такого человека винить нельзя: он сделал все, что мог…

Командующий не видел лица, и было ему решительно наплевать на эмоции… Он понял, что пятисотой дивизии, как таковой, больше не существует, что Моргенштерн бездарно проиграл. Но русские не станут развивать маленький успех, скорее всего, закрепятся на своих позициях. Может быть, отойдут… На основной рубеж. Им предстоят оборонительные бои, генерал Жердин не станет расходовать силы на частные операции.

Генерал сидел за рабочим столом худой, строгий, больше похожий на ученого, чем на военного. Он понимал, что нынешний день — всего лишь малозначительный эпизод, главное начнется через месяц. Неделю назад, на праздновании дня памяти героев, Гитлер обещал уничтожить русскую армию этим летом. Сейчас план летней кампании вырисовывался в деталях. Главная цель — захват богатых сельскохозяйственных районов Восточной Украины и кавказской нефти — может приобрести, однако, решающее значение только в том случае, если советское командование использует большое количество войск для упорной обороны на юге и при этом потеряет их. Если же русские сохранят армию, захват территории может стать гибельным.

Как сложится летняя кампания?

Конечно, русские не могут не заметить немецкого приготовления… Не захотят ли упредить? Еще зимой они стремились овладеть Харьковом охватывающими ударами: на севере через Белгород, на юге — через Изюм. Южнее Харькова русские прорвались у Северского Донца по обе стороны Изюма и передовыми отрядами почти достигли Днепропетровска. Кризис был ликвидирован. Однако на участке Славянск — Борвенково — Лозовая — Балаклея, западнее Северского Донца, остался очень неприятный выступ. Из этого выступа русские угрожают правому флангу армии. Как поведет себя противник?.. Русские имеют обыкновение упрямо придерживаться однажды поставленной цели… А на этот раз?.. Не пойдут ли снова на Харьков? Встретят немецкое наступление в жесткой обороне иль попытаются упредить удар?

А пятисотая дивизия — всего лишь эпизод… Главное начнется только через месяц.

Однако никто в точности не знал, что и как будет дальше, — ни подполковник Суровцев, ни командарм Жердин, ни другие… Все только предполагали. С большей или меньшей долей вероятности.

В конечном счете все зависело от людей, которые в ночь на тридцатое марта лежали и сидели в грязи в наспех отрытых окопах и ячейках, которые угрюмо и тяжело шагали, тащились под дождем… И не хотели ничего, кроме сухого места, куска хлеба да котелка горячих щей.

Семьдесят восьмая стрелковая дивизия отходила на подготовленные позиции. Начальник штаба дивизии подполковник Суровцев шагал натруженно, из последних сил, придерживался рукой за бричку и думал, что, если потеряет Добрынина, не простит себе до самой смерти.

А что мог — не пустить, отсоветовать?..

В бричке лежал раненый лейтенант, командир взвода автоматчиков, который ушел вместе с Добрыниным, и контуженный командир полка. Солдаты из поисковой группы принесли Крутого, доложили: штаб полка разбит прямым попаданием. Неподалеку нашли убитого рядового Алешина, ординарца командира дивизии, да еще… Кто такие — не признаешь. По сапогу, по штанине — видать, рядовые. Полковника Добрынина не нашли. Может, разметало… Потому как и штаб, и наблюдательный пункт накрыло снарядами.

Все может быть.

Суровцев послал вторую группу. Вот уже три часа, как послал, а никто не возвратился.

Неужто убит?

Перевалило за полночь, было темно, тихо, сверху, из черноты, сочился нудный, холодный дождь. Под ногами солдат и лошадей чавкала, хлюпала грязь. И голос ездового, негромкий, сонный, безразличный:

— Но — иди — но-о!

Было похоже — боец понукает лошадей, чтоб только не уснуть. Он давно промок и сидел не шевелясь: зачем зря нахолаживаться? Знал, что в бричке лежат два командира. Знал, что дивизии приказано отходить. Он пошевеливал вожжами, недоумевал: зачем это — отходить? Зря… Не иначе, ошиблись командиры. Вон какой день был. Сто тринадцатый полк, сказывают, пошел вперед. Немцев, сказывают, наваляли… И после этого — отходить? Надо бы стать и стоять. Закопаться в землю и стоять. И день стоять, и месяц, и еще… Только вот ездовым — как-то совестно. Ить не хворый и стрелять умеет — ого!.. Только надо, чтоб начальство приказало стоять и не отходить. Как под Москвой в прошлом году: стали, уперлись и — шабаш. А то что ж это: сто тринадцатый полк пошел, а всю дивизию — назад. У них в колхозе за это взгрели бы…

— Но — иди — но-о!

Кони устало фыркали, бричка ползла тихо, мягко, на каждом колесе грязи — с трудом переворачивается. На ухабах бричка заваливалась, неподмазанные колеса сухо повизгивали, в передке что-то ударяло, расхлябанно постукивало. В это время ездовой слышал за спиной слабый стон. Натягивал вожжи… А кони шли все так же ровно: ни быстрее, ни тише.

В бричке лежали двое, но стонал один. Может, другой-то помер? Либо поглядеть?

Да что толку — поглядишь?..

Ездовой не различает даже собственных колен. Только когда пыхает цигаркой, видит свои скрюченные пальцы и омозолевшие ладони. Кони тянут бричку из последних сил, то и дело встряхиваются. Впереди, с боков, сзади идут солдаты. Тяжело, понуро… Вытягивают из грязи промокшие ноги, переносят, переставляют пудовые ботинки… Только когда опускается нога, мягко тонет в грязи, становится вроде бы легче. На один момент. И опять надо вытягивать. Еще и еще… А ноги налиты свинцом, спину сечет, и промокшая шинель стоит коробом, тяжеленная, железная. И гимнастерка, и нижняя рубаха промокли, прилипли. В брюхе пусто. Горячее привозили двое суток назад, а что было в вещмешках, вчера доели. Под навес бы теперь, на сухую соломку… Да котелок щей. Чтобы с пылу…

Но кругом только дождь, винтовка да мешок за плечами. Ни навеса, ни соломки сухой… На всем белом свете — холодная липкая ночь. Тяжелое месиво под ногами да тупая непроворотная усталь.

Идут солдаты. Могут ли, не могут… Потому что получен боевой приказ.

И вот так, медленно и упрямо, будут идти они до утра, а может, и в день пойдут… На коротком привале, если не найдут сухого места, упадут прямо в грязь…

Позади опять забухали пушки, тупо и глухо. Словно деревянным молотом в деревянную стену. А в стороне завиднелось зарево, длинное, узкое. Так, полоска по горизонту. Эта полоска напомнила, что есть земля и небо. Временами полоска разбухает — наверное, там горит. Но это далеко, километров двадцать. Там взбурлило, и зарево посветлело, поднялось выше. Чуть затихло… Потом снова пушечный гул круто перевернул ночной горизонт, вздыбил, сломал отяжелевшую сырую ночь.

Вон… Ты не убьешь, тебя убьют.

— Чую — обходит немец, — сказал один. — Гля-ко, что там…

Рядом пыхнули цигаркой:

— Знай иди себе.

— Ты не серчай. Ты не думай, что робею. Обойдет, будем пробиваться.

Большой увалистый боец простуженно покашлял:

— Он в такую ночь не полезет. Потому как любит воевать аккуратно. Чтоб, значит, погода была ясная и дорога хорошая. Чтобы утром кофей был… И чтоб мы воевали аккуратно, любит. Как не по-ихнему, так у них трясение мозгов начинается.

— В книжке, что ль, читал?

Солдат опять покашлял:

— Читал. Под Тернополем в четырнадцатом году.

С обочины дороги долетела сердитая команда:

— Третья рота, подтяни-ись!

Тот самый, что воевал под Тернополем, крякнул:

— Подтянулись, едрена-вошь.

Кто-то вздохнул:

— Некуда тянуться-то…

Зарево над горизонтом то ширилось и подымалось, то пропадало. То возникал и разрастался, то осаживался и глох далекий орудийный гул.

Может, и вправду обходят?..

Ездовой сидел на передке сгорбившись, понукал коней простуженным голосом и безразлично думал, что вот идет в темноте множество людей, и никто не знает, куда идет. Никто не знает его, Мишку Грехова из-под Севска. Тимофея Клыкова нынче убило. И Саньку Камнева убило. У него, у Грехова Мишки, есть мать и сестренка Любка. Они думают о нем и ждут писем. Мишка знает: думают, ждут. А вот сотни людей, которые месят ботинками и сапогами грязь, не знают его и не думают о нем. И он не думает о них. А ведь у них тоже есть дом и семья, и там, дома, с нетерпением и страхом думают о каждом. Надеются, что они вернутся с войны живыми. И о тех думают, кого нынче закопали. Иль просто оставили… А те, что шагают сейчас под дождем, в темноте, завтра, может, упадут и уж больше не встанут… Дома получат страшный листок, будут плакать и убиваться и еще какое-то время, не веря никому и ничему, станут говорить о нем как о живом, будут ждать и теплить себя надеждой, что все — неправда, Миша вернется, заговорит, засмеется и сядет за стол… Но он не вернется, не придет. Помнить его будут долго, а говорить о нем станут все реже… Потом назовут только при случае, кстати… Скажут: «Нашего убили в марте сорок второго». Где? Под Изюмом где-то. Деревня есть… Чудное такое название, сразу не выговоришь. Все помнилось, да вот — замстило. И тут же заговорят о делах, о богатой свадьбе в соседнем колхозе, что у Марьи народилось сразу трое и все, слава богу, живы-здоровы. А кум Митрофан купил породистую телку…

Купил или не купил?

Мишка передернул плечами: фу-ты, дьявол…

Марья в их селе действительно родила тройню в позапрошлом году, а Митрофан купил холмогорского телка… Надо же — лезет в голову…

Из темноты крикнули:

— Грехов! Ездовой Грехов!

Мишка слышал, но не отозвался: идите вы под такую мать! Третьего все равно не положишь.

Понукнул коней, матюкнулся: кто-нибудь дома сидит теперь…

По праздникам будут говорить громкие речи и хвастать достижениями, а под конец помянут тех, кого нет, скажут о них хорошие слова. Что геройски воевали и геройски погибли. Но скажут совсем не так и совсем не то. Потому что никто из тех, кто станет говорить, не дрался в этом вот бою, не шел потом через ночь по колено в грязи, под дождем, неизвестно куда.

Мишка вдруг сообразил, что думает о себе как о мертвом. Без содрогания и страха. Просто думает. Потому что сжаться в комок, не выпускать тепло и думать о чем-нибудь лучше, чем пялиться в дождевую темень.

Может, и не убьют. Вернется Мишка домой с орденами, с треугольничками на петлицах. Петлицы будут черные, а на них золотые танки.

До лейтенанта Мишкины мысли не доходили, а старшиной — почему бы нет? И почему не быть танкистом?.. Он окончил семь классов и выучился на тракториста-дизелиста. Взяли его в танкисты… А машин не оказалось, и сделался Мишка ездовым. Может, вспомнят про него и заберут. Покажут — сумеет. И вот тогда держись! Тогда он вернется домой с орденами, на него станут смотреть и завидовать. Только — чему завидовать? Ведь люди не будут знать ни этого жуткого дня, ни этой вот ночи. Завидовать и восторгаться подвигами будут люди, которые не видели войны, и скажут о ней совсем не так.

Конечно, не так.

На душе у Мишки пусто. Помереть не страшно, дожить до старшины, до орденов — несбыточно далеко: убьют сто раз. И еще раз. Но думать все-таки лучше. Хоть о чем-нибудь.

Послышался глухой и прерывистый гул самолета. Он был высоко и никому не страшен. Да едва ли кто-нибудь из тех, кто с великим трудом шагал по размытой, разухабленной дороге, мог чего-нибудь испугаться.

Мишка вдруг увидел конские крупы и солдат, похожих на смертельно усталых богомольцев. Те же согбенные фигуры, те же котомки за плечами… Шапчонки натянуты на самые уши. Только батожки торчат кверху. Разбитый грузовик на обочине дороги, лошади, солдаты — все проступило из темноты, обрело свою форму. Двое под руки вели раненого, шея и голова у того были забинтованы… Мишка увидел даже дождевую кисею: немец повесил «фонарь».

Все понимали, что немец зря это сделал, только потратился, потому что ничего не увидит.

Небо низкое, набрякшее, и на нем — мутное пятно, словно пробивалась полная луна.

Рядом кто-то беззлобно сказал:

— Вот собака…

И засмеялся.

Осветительная ракета висела одну минуту. И погасла. Опять стало темно. Только сап коней, тупой перестук колес да хлюпанье множества ног…

Впереди крикнули:

— Подполковника Суровцева!

Через несколько минут остановились. Сзади хрипел, сигналил грузовик, в стороне, в кромешной тьме, гудели танковые моторы, возле самого уха шуршал дождь, а справа и слева, очень далеко, взрыгивали пушки.

Мимо колонны, увязая в грязи, пробежал один, следом другой. Этот другой, глотая от спешки собственное дыхание, натуженно и злобно кричал:

— Разберись! Разберись!

Но никто не пошевелился. Потому что никто не знал, как разбираться и зачем разбираться…

На дороге, на обочине стояли солдаты, подводы, машины. Сзади, с боков лениво стреляли пушки, мгновенные тусьменные зарницы отбивали край земли, а сверху, из ночной темени сеялось, лилось…

— Разберись!

И опять ни один человек не двинулся, не шевельнулся. Потому что каждому было до себя. Мысли и желания не шли дальше собственной усталости и боли, дальше ноющего голода. Было похоже — ни в одном человеке не осталось ничего живого. Только стоят почему-то, не падают… И кони обессилели, и железные моторы заглохли бессильно…

Далеко впереди зашумели. И затихли. Потом чей-то сорванный голос:

— Вперед! Вперед!

Хоть бы постоять, передохнуть…

— Впере-ед!..

Кто-то матерился — бессильно, тоскливо. Захлюпала грязь: тронулись. Спина, что была впереди, пропала. Сзади навалились, наперли:

— Трога-ай!..

— Чего стоишь? — погоняй!

Мишка шевельнул вожжами:

— Но, иди!

К Мишке подошли двое. Один сказал:

— Останови. Тр-р…

Мишка угадал своего старшину. Обрадовался: думал, убили нынешним днем. Хоть и сволочной старшина, а хорошо, что живой. С ним еще один незнакомый, в каске. В темноте Мишка разглядел: рука в бинтах.

— Троих нельзя, — сказал Мишка. — Кони не берут.

Старшина спросил:

— Грехов, ты пулемет знаешь?

— А что?

— Я спрашиваю, знаешь или не знаешь?

— Приходилось.

— Пойдешь к Овчаренко. Вторым номером.

Мишка слез, обернулся к низкорослому в каске:

— Лошадей-то видел?

Тот не ответил. Обошел подводу, сунул руку под хомуты. Мишка решил: понимает.

Низкорослый солдат долго чиркал спичками. Когда огонек загорелся, Мишка увидел под каской заросшее худое лицо. Услышал неожиданно густой бас:

— Куда прикажете везти?

— В санбат. Проедешь дальше — спросишь. Там укажут.

— Есть!

— Может, Молоканова увидишь там, минометчика. Володю Молоканова. Не знаешь? Так вот если увидишь, привет передай. Мол, так и так — помаленьку воюем, — старшина помолчал, подумал, потом заторопился: — Его вчера ранило. Тяжело. Если неживой, тогда, значит, ничего не надо.

Ездовой хмыкнул. Но ответил по-уставному:

— Есть.

Только теперь Мишка понял окончательно, что больше не ездовой. Не обрадовался и не огорчился. Спросил:

— Он где, Овчаренко-то?

Старшина завернул длинную матерщину. Мишка поправил винтовку, засунул углы шинели в карманы. И пошел вместе со всеми. Он вдруг заметил, что ночь поредела. И хоть по-прежнему моросил дождь, бухали пушки и нельзя было разглядеть соседа, на душе сделалось легче.

Сзади кто-то сказал:

— Моросит и моросит… Вот зараза.

Мишка коснулся плечом высокого солдата, спросил:

— Пулеметчик Овчаренко не знаешь где?

Солдат не ответил.

Сзади сказали:

— Моросит и моросит…

Мишка увидел балочку. И голый куст. Увидел, что у солдата, который шел впереди, не было хлястика и пола шинели оторвана. Увидел редкие штыки…

Рассветало.

Мишка опять спросил про пулеметчика Овчаренко. И вдруг увидел, что у большого, высокого солдата впалые, давно не бритые щеки, а глаза провалились, словно не было глаз.

— У тебя хлеб есть? — спросил солдат.

Мишка чего-то вдруг испугался, поспешно снял вещмешок, вынул кусок хлеба. Пошарил еще. Но больше ничего не нашел. Хлеб оказался мокрым, корка осклизла. Мишка разломил пополам:

— Ешь.

Тот быстро съел свой кусок, сказал тихонько:

— Спасибо.

Мишке захотелось о чем-нибудь спросить высокого солдата. Должно быть, потому, что по натуре своей был общительным, а на бричке не разговоришься, и за ночь не перемолвился ни с кем ни единым словцом… Но почему-то застеснялся.

Высокий пошарил по карманам, должно, искал зава́лушек. Но не нашел. Перебросил винтовку на другое плечо, сказал:

— Мученье.

И вздохнул — коротко, тихо… Мишке почудилось — опасливо. Точно солдат боялся пропустить пушечный выстрел иль — как шуршит, сеется мартовский дождь.

Мишка пошевелил плечами, чтобы прогнать сырость. Но не прогнал. Успокаивая то ли себя, то ли соседа, сказал:

— Ничего, скоро дойдем.

Он не знал, куда идут и когда дойдут. Но повторил:

— Дойдем.

На обочине дороги стояла танкетка. Наверно, штабная. Возле нее теснились люди. И что-то рассматривали, светили карманным фонарем. Должно, карту. Командиры, значит.

Да что — карта… Смотри не смотри…

* * *

Начальник штаба дивизии подполковник Суровцев стоял перед командующим навытяжку. Но, как ни прямился, стоял сутуло, докладывал глухо, почти безголосо:

— Триста тринадцатый полк сведен в батальон. В сто тринадцатом потери незначительны, он прикрывает отход… Дивизия поставленную задачу выполнила.

Жердин качнул головой:

— Так.

Он стоял высокий, сухопарый, глаза смотрели холодно и жестко.

— Так, — повторил Жердин. Помолчал, прибавил тихо, точно напомнил самому себе: — Не нашли, значит, Добрынина…

Суровцев спрятал подбородок в домашний шарф:

— Не нашли, товарищ командующий.

Опустил плечи. Сделался ниже ростом, совсем маленьким и хилым. Заговорил осипло, не подымая головы:

— Я служу в армии тридцать лет. Все эти годы я мечтал о таком вот командире.

И Жердин, словно проникаясь суровой грустью маленького подполковника и в то же время наливаясь досадой, сказал:

— Вы же не знаете его!..

Подполковник норовисто вскинул голову. Глаза были решительные, неуступчивые:

— Я считаю, товарищ командующий, чтобы узнать человека, не обязательно жрать соль…

Жердин согласился:

— Не обязательно. Только, останься он в живых, снял бы с него «шпалу»…

Суровцев шатнулся вперед.

— Снимать «шпалы» мы умеем, — придушенно сказал он. — Потом спешим из лейтенанта сделать генерала. Имеем богатейший опыт…

Жердин смотрел удивленно:

— Вот вы какой…

И нельзя было понять, одобряет иль осуждает. Минуту стояли друг против друга, слушали ровный гул артиллерии.

Суровцев сказал:

— Жене Добрынина я напишу.

Жердин покачал головой:

— Я сам. — Опустил глаза, прибавил тихо: — Он ведь мой друг…

ГЛАВА 5

Добрынин почувствовал, как по лицу тянет ветер. А земля вздрагивает и шевелится.

Где он?

В памяти не было ничего. Все отошло и накрепко забылось. Ага, вон гудит, наваливает танк… Длинная пушка глядит прямо на него. Вспомнил.

Только когда это было?

Большой, сильный человек с гранатой в руке поднялся навстречу танку. И тут же упал.

Но где это было, когда?..

Из разбитого танка повалил дым. Этим дымом опять заслонило все.

На исходе ночи Добрынин снова очнулся. Медленно и робко, не доверяя самому себе, стал припоминать… Подполковник с шарфом на шее, лейтенант с отчаянными глазами… Потом — полузасыпанный окоп. И танк… Мелькали, взблескивали траки, убегали назад, все назад… А пушка целилась в глаза. Но вспомнить, что было дальше, мешал стальной грохот. Он заглушал звуки, прогонял мысли.

Опамятовался, пришел в себя, кажется, оттого, что сделалось холодно и сыро. Вверху было черно, а рядом, с боков, — еще чернее. Сверху сочилась холодная вода, слышался мягкий шорох. Понял, что идет дождь. Вдруг припомнил решительно все: и подполковника Суровцева, и даже начищенные сапоги лейтенанта Веригина. Припомнил, как упал капитан Иващенко, тяжесть противотанковой гранаты в своей руке…

Теперь — дождливая черная ночь и далекая, словно на краю земли, орудийная канонада.

Теперь — один?

Долго лежал не шевелясь, думал, что же сталось с дивизией? Было ясно, что триста тринадцатый полк уже не обороняется. И если все, что помнит, было последним сопротивлением и дивизия не устояла иль ей приказано отойти, он, полковник Добрынин, остался в немецком тылу. Но сколько времени прошло? Если ночь на исходе, прошло часов десять…

Что делать?

В какую-то минуту полковник Добрынин услышал голоса. Но все пропало…

Это что, померещилось?

Он никогда особенно не боялся смерти. Быть может, потому, что давно свыкся с мыслью: кончит свою жизнь на поле боя. Никогда не думал попасть в руки врага. Всегда казалось, попасть иль нет — зависит лишь от него. А вот лежит — беспомощный, неподвижный.

Неподалеку зачавкали шаги. Все ближе… Хотел повернуться поудобнее, но руки и ноги были чужими, не шевелились.

Может, немцы?

Шаги совсем близко, что-то тяжело плюхнулось, упало. И с радостью, которой не испытывал в жизни, услышал злой негромкий голос:

— Мать твою так и перетак!

Свои!..

Добрынин хотел крикнуть. Но не получилось, только застонал глухо и бессильно.

Немного подальше — другой голос:

— Кубраков, чего там?

Рядом сказали:

— Ищем, ищем да и найдем… живых немцев.

Свои. Ведь свои!..

Потянулся вперед. Каленые стрелы больно пронзили до самой середки. Жгучие молнии вспыхнули и погасли. Сделалось черно и глухо: ни орудийного гула, ни дождя, ни голосов.

Когда пришел в сознание опять, была еще ночь и все так же сочился дождь. Лежал на спине, наверное, дождь и вернул ему сознание.

Нестерпимо болела голова.

Ранен или контужен? Пощупал голову…

Другая рука тоже шевелилась. Нет, не ранен. Боясь, что руки отымутся, вытянул их вперед. Повернулся на бок, великим усилием согнул ноги в коленях. Страшась потерять сознание, поднялся на четвереньки. Тело было слабым, дрожало, голова раскалывалась. Увязая руками и коленями в грязи, вылез из воронки. В стороне, где били пушки, увидел желтое длинное зарево. А рядом было тихо и черно.

Только вялое шуршание дождя.

Куда? И — как?..

Долго собирался с силами, никак не мог отдышаться: один. Его найдут немцы…

Тронул себя за пояс: пистолет на месте. Ага… На душе сделалось легче. Опять встал на четвереньки и опять пополз. Наткнулся на человека… Каска и мокрая шинель.

— Товарищ, товарищ… — слабыми руками затормошил солдата. — Товарищ…

Ползком околесил убитого. Куда, в какую сторону?..

Пушечный гул сделался яснее, проглянула синеватая луна. Прямо перед собой увидел воронку. А рядом с ней убитых. Они лежали густо, кучно, как будто постарались нарочно угодить под снаряд. Превозмогая слабость и апатию, пополз дальше. На что-то натыкался, сваливался в ямы, потом вылезал… Ронял голову на землю и отдыхал.

Когда услышал рокот автомобильного мотора, для чего-то пожалел, что нет у него винтовки. Но винтовка вскоре попалась ему, и он, опираясь на нее, поднялся. Переступил ватными ногами.

В кромешной тьме он ничего не видел, надеялся, что идет на восток. Ориентиром служили окопы. Время от времени опускался на землю, в грязь. Перед глазами, точно наваждение, стоял сухонький подполковник с седыми волосами, в домашнем шарфе. Подполковник держал телефонную трубку, говорил сердитым голосом неразличимые слова. Находила успокоенность, и он, отдаваясь желанию отдохнуть, впадал в забытье Лежал под дождем, видел Арбат и Манежную площадь, шел но улице Воровского… Потом сворачивал в тихий переулок. Он был действительно тихий и очень мирный, этот переулок. Даже дети жили там тихие, удивительно воспитанные. Исключение составлял Костя. Он был несговорчивый, шумливый, у него все получалось не как у других детей, все наоборот. Он являлся непременным участником, а чаще — заводилой школьных историй, которые заканчивались вызовом родителей и домашним разговором всерьез. Учился Костя неровно, случалось, приносил плохие отметки. Показывал дневник, объяснял равнодушно: «Неинтересный был урок». Мать волновалась, Костя дергал плечом: «Завтра принесу отличную оценку. Пожалуйста».

Ивана Степановича беспокоило другое: у сына, кажется, не было друзей. То ли считал себя выше сверстников, то ли просто не находил с ними ничего общего. По-настоящему дружил он с художником Хлебниковым. Михаил Николаевич жил этажом выше, одиноко и замкнуто, в небольшой запущенной квартире. У Добрыниных часто собирались художники, бывали артисты. Иногда приглашали Михаила Николаевича. Вернее, приглашал Костя. Отзывал мать и просил: «Я позову?»

Мать знала, о ком он просит. Спохватывалась, кивала, лицо делалось виноватым: «Конечно, конечно. Я только что хотела просить тебя…»

Костя бегом поднимался к Михаилу Николаевичу и приглашал, тянул к себе.

Тот приходил, застенчивый и незаметный, с неизменным альбомом в руках. Он рисовал дома, на улице, в электричке… У Добрыниных он тоже рисовал.

Приходил, потихоньку здоровался, садился в сторонке и раскрывал альбом.

К нему привыкли. Как привыкают к сундуку, который хоть и не нужен, но без которого будет как-то не так.

Хлебников был удивительно средним, начиная с ботинок и кончая голосом. Только глаза, если присмотреться, всегда чему-то радовались. Да еще губы — небольшие, резко очерченные. Губы походили на женские, никак не шли к его лицу.

Хлебников был среднего роста и широк в плечах. Короткая стрижка, плечи и простецкое, мужиковатое лицо делали его похожим на боксера иль на грузчика.

Как-то один из актеров, по общему признанию человек наблюдательный, умный, сказал:

— Не зная, что художник, положил бы голову на плаху, что вы — экс-чемпион по боксу.

И, довольный собой, громко захохотал. Другие тоже смеялись.

Михаил Николаевич оторвался от альбома и долго соображал. Было похоже — сейчас он скажет вызывающе и громко. Все примолкли. А Михаил Николаевич улыбнулся застенчиво:

— Сделаться бывшим не так уж плохо. Хуже, когда ничего не было и ничего не будет.

Он замолчал, видимо решив, что ответил достаточно ясно. Но актер не понял, смеялся, как на сцене:

— У вас редчайшая самокритичность, дорогой Михаил Николаевич! Ей-богу…

Оглянулся кругом, призывая к веселью. Но всем было только неловко.

Хлебников закрыл альбом, снисходительно улыбнулся:

— Заключение о человеке лучше сделать после его смерти. Потому что всякий человек может очень много. И никто не знает, когда и что он свершит, — подумал, прибавил тихо: — Исключение составляют дураки.

Привычный ход вечера был нарушен. Довольным остался только Иван Степанович. Он сказал жене:

— Какая прелесть этот Хлебников.

Мария не ответила: она не знала, хороший человек Хлебников или плохой. Вместе учились в академии, Михаила считали талантливым графиком. Студенческие годы прошли, Хлебников остался талантливым учеником — что-то помешало ему подняться. Он неудачно женился, а вот уже несколько лет жил одиноко и замкнуто. В канун войны его удостоили персональной выставки. Но выставка прошла незаметно, в газетах напечатали несколько безликих информации, в пятиминутной радиопередаче торопливо рассказали, насколько окреп карандаш Михаила Хлебникова, как тонко художник чувствует, как смело и глубоко проникает.. В заключение заверили, что у Хлебникова еще все впереди. В последних словах прозвучало сомнение. А Михаил Николаевич обрадовался:

— Вы не знаете, кто этот Шмаков? Очень правильно все сказал… Рисую, рисую… Понимаете? — все не то. И — не так. Не свое рисую.

Они сидели в полутемной, неприбранной квартире вдвоем, за окном синели арбатские сумерки, в открытое окно тянуло нагретым асфальтом и кленами. Иван Степанович подумал: «Трудно одному». Подумал — мысленно попрощался. Шел третий день войны, Добрынин подал рапорт с просьбой послать в действующую армию. Пришел домой, поднялся к Михаилу Николаевичу…

— Не свое рисую, — повторил Хлебников.

— Человек должен искать, — сказал тогда Добрынин. — Но нельзя искать всю жизнь.

— Да, да, — Хлебников живо поднялся со стула, — вот именно. Нельзя искать всю жизнь, — прошелся по комнате, остановился рядом. А кругом лежали рисунки, бумага, книги; в углу стоял мольберт с начатым холстом… Вскинул руку кверху, сказал торжественно-радостным голосом: — Но художник ищет всю жизнь! Понимаете? — всю жизнь!

Замолчал. А руки остались вскинутыми кверху, как будто призывал в свидетели саму недоступность. Потом проговорил тихо, опасливо, словно боялся, что услышит какой-нибудь злодей и все разрушит:

— Я, кажется, нашел. Понимаете? — нашел!

Михаил Николаевич схватил большой альбом и щелкнул выключателем. В ту же минуту с улицы долетел громкий окрик:

— Эй, на третьем этаже! Погасите свет!

Тогда шел третий день войны. А сейчас Добрынин лежал контуженный, разбитый, обессилевший. Виднелись кусты, а за ними — лес. Иван Степанович промок, его била холодная дрожь, но болело меньше, в голове стало яснее, светлее, точно дождевая вода промыла его насквозь.

Полковник Добрынин опять огляделся по сторонам. Рядом лежала винтовка, в ней не было ни одного патрона. На эту самую винтовку он опирался. Когда шел. Определил, что передвигается правильно, на восток; самое главное сейчас — дойти до кустов, до леса. Он почувствовал голод, вспомнил, что ел давным-давно, у генерала Жердина. Самым главным было дойти до леса и поесть. Тогда все станет лучше. Только надо дойти… Он вдруг решил: в лесу станет и тепло, и понятно.

Опять поднялся и пошел, опираясь на винтовку. У ближнего куста передохнул. Смотрел, как по рыжим листьям сбегают, скатываются дождинки. Намокший лес виделся отяжелевшим, усталым, из темной глубины тянуло прелью. Ни стрельбы, ни людей. Только рассвет кругом, тихий дождь и покойный запах оттаявшего леса. Будто нет никакой войны. Будто зажигают бакены с отцом — завтра обещали первый пароход. Начало навигации. Зажгли, вышли на крутояристый берег, смотрят на суровую Волгу; песчаные отмели, светлые быстряки, тополевый лес… Родное, свое. Отними все это, и не сможет жить.

А сейчас — отнимают.

Запах леса напомнил о родных, о родном…

Ощутил твердь в ногах, переставил винтовку, шагнул к другому кусту…

— Вер ист да?

Шибануло по голове: немцы! Упал, прижался к земле, лапнул пистолет. А над сырой пахучей землей только дождевой липкий шепот.

Может, показалось, померещилось?.. Откуда голос? Впереди кусты, за ними лес… Покосился в сторону: чистое место, никого не видно. Значит, впереди. Ничего, он успеет, в пистолете полная обойма. Пистолет в руке, перед глазами.

Может, все-таки померещилось?

Иван Степанович не чувствовал уже ни сырости, ни холода, ни боли… Он только слушал. И ждал. Подумал: «Чертовщина». Поднял голову…

— Кто это есть?

Ну да… Ощутил в руке железную шероховатость пистолета. Скользнула нелепая мысль: «Пистолеты дают командирам, чтобы не сдавались».

Приподнялся на локте:

— Я — полковник Добрынин! А ты что за сволочь?

Ждал: сейчас хлестнет. Но тут же понял, что постараются взять живым. Лежал, ждал. Рука с пистолетом дрожала. А может, не стоит ждать?.. Зачем терять свой шанс?

Куст впереди шатнулся:

— Товарищ полковник! Товарищ полковник!..

Низкорослый маленький человек выскочил на открытое: шинель до колен, обмотки, пилотка на самые уши…

Иван Степанович поднял пистолет.

— Товарищ полковник!

Боец бежал прямо, винтовку держал неловко, у самого штыка — стрелять не собирался.

Свой!

Верил и не верил.

Боец подбежал: личико острое, небритое. Подбежал и опустился на колени. Зачем-то сдернул с головы пилотку, и Добрынин увидел испуганные глаза. И шинель, и винтовка не шли к нему, не лепились. Непонятно, зачем стащил с головы пилотку… Наверно, от доброты. Ему бы соломенную шляпу с широкими полями да пастуший кнут…

— Товарищ полковник… — испуганно повторил боец и нерешительно протянул руки.

Из-за кустов показался второй, в каске и плащ-палатке, в очках, с немецким автоматом. Лицо чистое, весь аккуратный. Маленький солдат испуганно оглянулся на него, схватил Добрынина за руку:

— Товарищ полковник!..

Холодным шилом ткнуло под ложечку: никто не узнает — ни Жердин, ни Суровцев… Сын не узнает.

Полковник Добрынин поднял пистолет. Но нет… Он только хотел поднять. Маленький солдат схватил его за руку.

* * *

Многое из того, что было дальше, выпало из памяти, точно сдуло черным ветром, вымыло холодным дождем… Отдельные моменты, эпизоды стояли перед ним неправдоподобно ярко: гудит, наваливает танк с черным крестом на лобовой броне, поворачивает пушка… Сырой рассвет и злобный окрик: «Вер ист да?» И люди в русских плащ-палатках, в русских касках и обмотках… Кто-то кричал:

— Товарищ полковник! Товарищ полковник!..

Хотел и никак не мог собраться с мыслями — все плыло, расползалось, и не было никаких сил связать воедино слова, ощущения, звуки…

Пришло тоскливое, трезвое: «Вот она, контузия…»

Дождь перестал, вокруг развиднелось, посветлело, не было слышно ни единого выстрела, точно все размокло и размякло, обессилело, прислонилось к измученной земле…

Добрынин все еще не верил.

Рядом сказали сердито:

— Товарищ полковник, мы из семьдесят восьмой. Из вашей дивизии.

После этих слов опять накрыло холодное забытье. Но все-таки он слышал голоса, свои, русские; одного угадал, того, сердитого, что сказал про семьдесят восьмую. Вспомнил: Семен Коблов. Шофер. Сидели рядом в кабине…

От этого стало совсем покойно, словно уверился, что плохое не вернется…

Окончательно пришел в себя у костра. Все так же шел дождь. Вокруг сидели бойцы и понуро молчали. Трое накрылись пятнистой плащ-палаткой. Она живо напомнила Ивану Степановичу танк, который шел прямо на него. И автоматы у бойцов были немецкие… Один сказал:

— Без горячего плохо. Двое суток…

Другой плюнул:

— Добро тебе нудить. Ступай к немцам, скажи, мол, горячего хочу.

И опять сидели, молчали. Все сидели, а Добрынин лежал.

Подошел боец, высокий, широченный в плечах, в больших сапогах. На каждом сапоге — пуд грязи. Неловко нагнулся, свалил возле костра охапку мелкого валежника, сказал:

— На свертке грузовик застрял. Если до темноты не вытащат — подхарчимся.

Это был Семен Коблов, такой же спокойный, уверенный, как тогда, в кабине своего «газона».

А боец, который хотел горячего, поправил обгоревшей палочкой костер, пожаловался в огонь:

— Немцы — что? Я немцев не боюсь, я своих боюсь.

Бросил палочку в огонь, поднял голову. Добрынин увидел скуластое небритое лицо, узкие злые глаза.

— Обидно, понимаешь? На войну добровольно ушел, жену кинул, детей, мать хворую. Ну вот, ушел… От самого Перемышля, считай, топаю. А неделю назад сам не знаю, что стряслось. Ну, танки… Так сколько уж бывало… А тут — сробел. Ничего не помню. Напрочь отшибло. Пришел в себя возле штаба полка. Три версты порол, значит, со страху… Ей-богу, не брешу.

Солдат глянул направо, налево, ожидая, видимо, смешков. Но никто не засмеялся. Все сидели тихие, молчаливые.

— Вот, значит… Набралось нас таких семеро. На скорую руку — трибунал. Однако — ничего. Учли старые заслуги…

Коблов увидел, что полковник пришел в себя, шагнул к нему, опустился на колени. Добрынин спросил:

— Мы где?

— К своим идем, за фронтом.

А солдат, что побывал под трибуналом, повздыхал:

— Идем-то идем, да куда придем.

— Вторые сутки идем, — пояснил Коблов. — У вас где болит-то? — И, не дожидаясь ответа, заторопился: — Мы, товарищ полковник, бутылку коньяку бережем для вас. Ребята вон сказали — французский, — оглянулся, сердито кинул через плечо: — Игнатьев, давай, чего у тебя…

Игнатьев протянул вещмешок, сказал в сторону:

— Было семеро, остался один.

— Ты да я, — сказал Коблов. — Да вот еще… Как так — один?

— Нет, — понурился Игнатьев, — ты — другое дело.

Добрынину сделалось холодно. Сказал:

— Подбросьте дровец.

Коблов покачал головой:

— Нельзя. Немцы в полверсте.

Только сейчас Иван Степанович увидел, что они в неглубоком овражке. Одна сторона пологая, забурьяневшая, залохматевшая голым кустарником, другая, крутояристая, в оползнях мокрой глины… Над головой мутное небо. Низкое, холодное — опустилось прямо на лицо.

— Ты, Коблов, другая статья, — вздохнул Игнатьев. — Ну, выйдем к своим… Сразу — кто такие, где были-ходили?.. Вам всем что? А я — трус ведь…

Кто-то озлобленно сказал:

— Перестань, морду набью.

— И набей!..

Боец был сутул, кривоног, с длинными жилистыми руками. Фуфайка изватлана в грязи, рукава казались подрезанными — так далеко торчали кисти, широкие, покрасневшие от холода.

Из-под плащ-палатки сказали:

— Раньше смерти не помрем. И зря ты все — чай, разберутся.

Игнатьев махнул рукой:

— Жди, будут разбираться… Ежели вот командира дивизии вынесем да заступится…

Семен Коблов, то ли соглашаясь, то ли успокаивая, заверил:

— Вынесем.

Темной ветреной ночью они уходили со стоянки. Сзади горел немецкий грузовик. Носилки покачивались ровно, однообразно, Иван Степанович то видел силуэты солдат, едва различимые тучи на лунной просвети, то опять все пропадало: ни шагов, ни солдат, ни сырого неба… То ли задремыаал, то ли снова терял сознание… Потом над самой головой висели тусклое солнце, а кругом гремели выстрелы. Кто-то тряс за плечо, торопил, хрипел прямо в лицо:

— Хотят живыми… Возьмите пистолет.

Их оставалось пятеро. Лежали в большой воронке. На дне вода схватилась утренним ледком.

Иван Степанович потянулся кверху, к самому краю, и удивился: так близко и так густо шли немцы. Со всех сторон. Можно было различить нагрудные значки. Немцы сыпали из автоматов, рядом кто-то осипло рычал:

— Р-ребяты-ы!..

И еще — спокойно, трезво:

— Последнюю гранату не трожьте.

Игнатьев сказал:

— Взрывать буду я.

Среди атакующих полыхнул снаряд. Разметал, разнес… Еще разрыв и еще… Немцы залегли. Но тут же поднялись, дружно, устрашающе близко. Один без каски, со светлыми пшеничными волосами, как на картинке, вырос у края воронки. Добрынин выстрелил из пистолета, хладнокровно, почти равнодушно. А Семен Коблов поднялся, большой, могучий. Он взмахивал и рубил. Иван Степанович опять вскинул пистолет…

Потом в самое ухо кто-то кричал громкое и непонятное. У Семена Коблова лицо в крови, фуфайка изорвана. И руки — большие, сильные руки — тоже в крови. Он держит, сжимает солдатскую лопатку, глядит перед собой стеклянными глазами. Губы у Коблова шевелятся. Но услышать ничего нельзя. Может быть, потому, что кругом рвутся снаряды. Короткий режущий посвист и — ах! Ах-х!.. В воронку падают, шлепаются комья земли. Рядом лежат убитые. Немцы. Один сполз в воронку, головой на ледок. Столкнулся с убитым старшиной. Голова к голове. Уперлись… Словно и мертвые стараются одолеть друг друга. И вокруг воронки — немцы. Еще бы, вон что делает артиллерия! Понял: «Наша артиллерия!» Но радости не было. Он уже не мог ни обрадоваться, ни испугаться… Семен Коблов сидел, не двигался, а Игнатьев быстро набивал патронами магазин немецкого автомата.

Разрывы стали редеть, удаляться, потом сделалось тихо.

Игнатьев встал на колени, огляделся, сказал тупым, смертельно усталым голосом:

— А наваляли мы их — ничего. Порядком наваляли.

И засмеялся-закашлялся пересохшей глоткой. Он вдруг потянулся выше, еще выше… Ошалело крутнул головой и вскочил, замахал руками, заорал, засипел:

— Ребяты-ы!.. Ребятушки-и!..

Добрынину не верилось, он не мог, не в силах был поверить, что дошли, остались живы, что люди, которые к ним бегут, — свои…

— Ребятушки! — кричал Игнатьев. — Да господи-и!..

Подбежали двое солдат, Добрынину они показались чистенькими и ухоженными.

Один спросил:

— Это вы чесали?

А другой глянул кругом:

— Ого…

Семен Коблов смотрел на свои окровавленные руки. Игнатьев, точно вспомнил недавние опасения, заторопился:

— Вот, командир семьдесят восьмой дивизии. Полковник. На себе несем.

Солдат опять удивился, только уж совсем тихо, боязливо:

— Да ну?..

Оба стали шарить по карманам.

Потом пришли еще двое. И тоже стали удивляться. А Игнатьев замолчал. Сперва все говорил, говорил, торопился рассказать, а потом замолчал, сел рядом с Кобловым, покорно вобрал голову в плечи.

Кажется, Семен только сейчас осознал, что кругом свои, что линия фронта осталась позади. Однако не удивился. Попросил:

— У вас хлеба нет?

Пришел артиллерийский капитан, сердитый, с перевязанной рукой.

— Кто такие? — спросил он.

Солдат, торопливо переводя взгляд с капитана на Добрынина и обратно, заторопился неуверенно:

— Да вот, говорят… полковник. Будто командир дивизии. — Помолчал, пожал плечами: — Там кто их знает?..

Капитан прищурился.

Семен Коблов жадно ел хлеб, а Игнатьев стоял примолкший, словно ждал удара.

— Всех троих — в разведотдел, — приказал капитан. И когда один из солдат сказал «есть», прибавил: — Да смотрите!..

Игнатьев ссутулился, стал похож на старика. Потом нагнулся, произнес глухо, точно прощался:

— Товарищ полковник…

Дальше опять помнилось смутно: каша из походной кухни, крепкие, только из ремонта, солдатские ботинки… И нетерпеливый начальственный голос за дверью: «Это еще какой полковник?»

Нестерпимо, до черноты в глазах, болела голова. В солдатском, в чистом он лежал в теплой избе, на топчане; за окном пошатывался штык часового.

Это что, арест?

На другой день пришел молоденький подполковник, долго рассматривал документы, спросил:

— Как ваша фамилия?

Под самое горло подступил жар:

— Поставьте в известность командарма Жердина.

— О чем? — тихо спросил подполковник.

Добрынин почувствовал, как наливается бешенством:

— Я не потерплю хамства!..

Растворилась дверь, вошли трое. Генерал Жердин показался еще выше ростом, лицо неподвижное, злое. Других Иван Степанович не знал.

Жердин остановился возле стола — точно слепой наткнулся на стену:

— Иван… — Словно все еще не веря, отступил на шаг… Потом поднял его за плечи, тряхнул, засмеялся тихо, радостно, как-то по-домашнему. — Иван…

Через несколько минут тесно ехали в легковой машине, потом Иван Степанович спускался в штабной блиндаж, а часовые лихо держали винтовки «на караул». Неярко горела электрическая лампочка, телефонист повторял позывные, а подполковник Суровцев стоял навытяжку. На шее — домашний шарф.

Как тогда.

Навстречу шагнул невысокий человек с перевязанной головой. На Добрынина глянули пронзительно голубые застенчивые глаза:

— П-полковой комиссар. З-забелин.

Полковник протянул руку.

А Добрынин не мог оторваться от голубых глаз. В них жила детская безгрешность и чистота, только волосы у комиссара были поседевшие. Легкое заикание, выправку, «шпалы» на петлицах заметил, увидел минутой позже. Подумал: «Моя правая рука…»

Точно так же била немецкая артиллерия, сыпалась земля с потолка…

Все, как в тот день…

Что ж, значит, будем воевать.

* * *

Генерал Паулюс перелистывал, бегло читал донесения разведки, на лице не отражалось ни малейшего движения. Не отрываясь от бумаг, не поднимая головы, спросил:

— Генерал-лейтенант Жердин русского происхождения?

Адъютант, полковник Адам, склонился в учтивом полупоклоне:

— Так точно, господин генерал. Русский, — и едва заметно улыбнулся: — Чистокровный.

— Так, так… — Паулюс поднял голову, посмотрел на полковника Адама пристально. Что ж, первый адъютант армии может позволить себе шутливый тон. — А не скажете ль вы, что происходит в семьдесят восьмой дивизии русских? Полковника Добрынина сменил Суровцев, а через несколько дней командиром дивизии оказывается опять Добрынин… Что это значит?

Но об этом мог бы рассказать только сам Добрынин.

Конечно, генерал Паулюс спрашивал не из праздного любопытства: лучше хотел знать противника.

Перед ним лежала только что полученная директива. «Фюрер и верховный главнокомандующий… Пятого апреля сорок второго года. Сов. секретно… Общий замысел. Проведение операций. Авиация. Военно-морской флот…»

Генерал Паулюс прочел директиву несколько раз. Он почти изучил ее. И все-таки его тянуло еще и еще к жирным типографским строчкам:

«ЦЕЛЬ ЗАКЛЮЧАЕТСЯ В ТОМ, ЧТОБЫ ОКОНЧАТЕЛЬНО УНИЧТОЖИТЬ ОСТАВШИЕСЯ ЕЩЕ В РАСПОРЯЖЕНИИ СОВЕТОВ СИЛЫ И ЛИШИТЬ ИХ ПО МЕРЕ ВОЗМОЖНОСТИ ВАЖНЕЙШИХ ВОЕННО-ЭКОНОМИЧЕСКИХ ЦЕНТРОВ».

«…НА ЮЖНОМ ФЛАНГЕ ФРОНТА ОСУЩЕСТВИТЬ ПРОРЫВ НА КАВКАЗ».

«В ЛЮБОМ СЛУЧАЕ НЕОБХОДИМО ПОПЫТАТЬСЯ ДОСТИГНУТЬ СТАЛИНГРАДА ИЛИ ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ ПОДВЕРГНУТЬ ЕГО ВОЗДЕЙСТВИЮ НАШЕГО ТЯЖЕЛОГО ОРУЖИЯ С ТЕМ, ЧТОБЫ ОН ПОТЕРЯЛ СВОЕ ЗНАЧЕНИЕ КАК ЦЕНТР ВОЕННОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ И УЗЕЛ КОММУНИКАЦИИ».

Нельзя сказать, что для командующего шестой немецкой армией эта директива явилась новостью. Он и до этого знал намерения и цели главного командования. Только теперь — официально…

Паулюс вновь и вновь пробегал глазами по строчкам директивы… Читал, видел и слышал Гитлера: «Я ценил и ценю фельдмаршала фон Рейхенау. Но у него были серьезные недостатки. Надеюсь, в предстоящей летней кампании вы не допустите тех просчетов, которые допускал покойный фельдмаршал. Я надеюсь, мы будем понимать друг друга».

Разговор состоялся две недели назад. Гитлер требовал безусловного повиновения. В данном случае мог бы не требовать, потому что это был принцип самого Паулюса. Без этого он не мыслил армии, войны и в конечном счете — победы.

Вот только не представлял Гитлера в роли главнокомандующего. Хоть и понимал, что после неудачи под Москвой это была единственная мера, которая могла поднять веру и дух на фронте и в тылу.

Это была правильная мера. Но только политическая. Ее недостаточно. Для успешного ведения войны нужен не только политический авторитет, но и военный талант. Фельдмаршал фон Браухич, несомненно, талантлив. Гитлер отстранил его, взял на себя главную роль…

А что будет дальше?

Генерал-лейтенант Паулюс был противником политических и военных авантюр, однако события последних лет сломали его привычные представления, заставили усомниться в самом себе. Может быть, авантюра в привычном понимании перестала быть ныне авантюрой?

И еще Гитлер сказал: «Войну с Россией закончим летней кампанией. У меня сложился грандиозный план. Русские будут бессильны. Потеря иранской нефти поставит на колени англичан. Америка перестанет играть роль великой державы. Нам останется протянуть руку…»

Воевать со всем миром?

На молчаливый вопрос Гитлер ответил: «Да, мой дорогой Паулюс. Только так. Одна цель и один выход. Для Германии в этой войне середины нет».

Паулюс почувствовал, что неверие коснулось и Гитлера…

Так зачем же ставить на карту все?

Гитлер подал руку. Неожиданно. Как и многое, что он делал. Широко раскрытые глаза смотрели и, кажется, ничего не видели. В них тускло светился неживой холодок.

Паулюсу вдруг захотелось, чтобы Гитлер ничего больше не говорил. Хорошо бы забыть этот разговор, словно не было его. Глава государства не мог сказать вот так… Выговорить эти слова не даст человеческий рассудок…

Словно чувствуя смятение генерала, Гитлер прибавил: «У нас только один выход: взять. В противном случае потеряем все».

Он не стеснялся своих слов, не боялся откровения, потому что говорил человеку, который был соучастником его дел. Это было их общее дело, начиная с замысла…

Глаза Гитлера вспыхнули, оживились. Он улыбнулся и пожал руку. Ладонь мягкая и потная. Паулюс взглянул на Гитлера и понял, что тот устал: на лбу стыли росинки пота, нос побелел, под глазами яснее обозначились темные полукружья.

Сделалось неуютно и страшновато… Силясь возразить самому себе, успокоиться, генерал Паулюс схватился за мысль, что, может быть, Германии нужен именно такой…

Уж в который раз Паулюс поборол самого себя. Но в душе осталось, притаилось тоскливое недоумение. Страшно было взглянуть вперед.

Если даже будет сопутствовать удача, выход к Волге не определит конца войны…

А где же конец?

Думать дальше не хотелось. Потому что дальше виделось страшное. Война выходила за рамки военного мышления. Индия, Иран… Конца не было. А это значило, что поражение, катастрофа могут оказаться ближе всяких предположений.

С ужасом подумал, что победы немцев не что иное, как шаги к погибели…

Ближайшим и самым легким выходом было — не думать. Просто верить. Вся Германия — верит. Потому что так — легче.

Это что же, вся Германия держится на великой лжи? Генерал подпер голову кулаками, произнес чуть слышно:

— Бог ты мой…

Полковник Адам шагнул к столу:

— Господин генерал, вам плохо?

Паулюс поднял голову, мотнул — отбросил тяжелые мысли. Повернулся к адъютанту:

— Хотел бы я знать, как поведут себя русские?

ГЛАВА 6

Добрынин сидел в просторной чистой горнице, ждал, когда прядут командиры полков. В окно смотрело апрельское солнце, в прихожей сам с собой разговаривал хозяин. Недавно старик похоронил, закопал на заднем дворе свою старуху, собственноручно выстругал, сколотил крест и стал разговаривать сам с собой.

Изба не штабная, просто не хотелось проводить совещание в блиндаже. Знал: все соскучились по теплу и солнцу, всем хочется домашнего уюта. Хоть на часок.

Решил порадовать своих командиров.

На передовой было тихо, артиллерия молчала; горница полнилась ослепительным светом, а в прихожей зашумливал самовар. И голова сегодня почти не болела, и письмо получил от сына…

Костя написал, что мать работает станочницей. С осени работает. Рыла окопы под Москвой, строила уличные баррикады. При встрече не сказал, а вот сейчас — написал. И еще написал, как было им страшно в ноябре, когда получили извещение, что «пропал без вести».

Как ни старался Добрынин, не мог представить свою жену станочницей. Мария все поняла, оказалось, она — все может. А он никак не представит… Значит, не понимал ее. Значит, виноват. Сам виноват.

В последние дни все чаще думал о жене, о том, как нескладно жили. И чем больше думал, тем лучше видел ее. Отошли, почти забылись размолвки и скандалы; в памяти осталась ее преданность искусству; он видел задумчивые, грустные глаза жены, слышал тихий голос…

Мария смотрела на мир глазами художника. Теперь ясно и понятно. Главное — все делают одно дело. Вот только Жердин озадачил… Нынче утром, плохо скрывая свое недовольство, командующий сказал, что возможно наступление. Армия делала ставку на жесткую оборону в надежде сохранить свои силы, и вдруг — наступление…

Точно снег на голову.

Жердин говорил скупо и зло, о своем отношении к наступлению не обмолвился ни словом, однако понять было нетрудно… Все привыкли к мысли, что летняя кампания второго года войны будет оборонительной, наступательные операции могут носить весьма ограниченный характер, чтобы улучшить позиции. Армия вела именно такие бои. И вдруг — нате пожалуйста…

Об истинных размерах возможного наступления не знал, кажется, сам Жердин, но, каким оно ни будь, коренного изменения положения добиться нельзя. Потому что не было достаточных предпосылок. Это понимал и Добрынин. В масштабах войны и даже одной летней кампании наступление останется всего лишь эпизодом. Какой же смысл добиваться частного успеха ценой потерь, размеры которых пока невозможно предвидеть?

А немцы ведут себя подозрительно тихо. На отдельных участках атакуют. Но стремления развить успех не чувствуется. Значит, щупают. Готовятся. Может, именно тут нанесут свой главный удар…

Добрынин смотрел на потрепанную карту… Хмурился. В январе пытались взять Харьков. У Северского Донца, южнее Харькова, прорвались передовыми отрядами, едва не достигли Днепра в районе Днепропетровска. Но прорыв был перехвачен и локализован. Остался выступ глубиной в сто километров. А теперь? Новая попытка взять Харьков?

Полковник Добрынин смотрел на карту… Вот они, остатки январского успеха, — выступ на запад: у самого основания Изюм и Балаклея, в центре выступа — Лозовая и Барвенково. Прямо перед выступом семнадцатая немецкая армия, севернее, до Белгорода, — шестая. Фронт перед шестой армией прямой, как по линейке. Новый командующий, генерал-лейтенант Фридрих Паулюс, умен и аккуратен. Однако до этого никогда и никем не командовал. Занимал высокие посты, но — не командовал. Как расценить его назначение?

Полковник Добрынин ничего больше не знал о Паулюсе, как, впрочем, не знал и Жердин. Нетрудно было понять, однако, что командование лучшей, самой оснащенной и боеспособной армией в сухопутных войсках Германии вручили человеку достойному. Приходила невольная мысль, что армии отводят большую роль. Да и конфигурация фронта… Если немцы вознамерятся наступать на этом участке силами той же шестой армии, они в первую очередь отсекут вот эту фронтовую пуповину. А если наше наступление предполагается на этом участке и кончится неудачей…

В быстрых и путаных мыслях полковника Добрынина было слишком много всяких «если». Ясно только, что немцы иль готовы встретить русское наступление на этом участке, иль сами намерены наступать.

На последнем совещании в штабе фронта Жердин сказал:

— Я — против наступления. Полных данных о противнике нет, цели немецкого командования на лето остаются неясными. Расходовать силы и средства на частные наступательные операции не имеет смысла. Войны еще много, силы надо беречь. Разумеется, я выполню приказ. Однако остаюсь при своем мнении и, если представится возможность, выскажусь в Москве.

Полковник Добрынин об этом разговоре не знал.

Конечно, всем надоело обороняться и отступать. Но бросать армии в наступление теперь…

Вот когда надо семь раз отмерить.


На крыльце потопали. И покашляли. Добрынин глянул на часы: еще десять минут. Значит, остановились покурить. Сейчас перекинутся вполголоса догадками, предположениями… Надеются — Добрынин объяснит все. А он, командир дивизии, сам толком не знает…

Друг за другом, слегка пригибаясь в дверях, вошли Крутой, Рудаков и майор Урушадзе. Остановились, получилось — в один ряд. В середине оказался подполковник Крутой, в новенькой фуфайке и новых юфтевых сапогах, по случаю вызова к командиру дивизии вычищенных гуталином. Он показался ниже ростом, шире в плечах; стоял на коротких сильных ногах прочно, будто по колено в земле. Был таким же, каким увидел его Добрынин двадцать девятого марта, — спокойным, тяжелым, уверенным. А подполковник Рудаков — в длинной командирской шинели, перехваченной новенькой портупеей, чисто выбритый, в блестящих сапогах. Самое удивительное заключалось в том, что почти таким же он бывал в бою, в самые критические моменты.

Добрынину нравились такие командиры: чтобы с парада — в бой.

Командир сто пятьдесят седьмого полка майор Урушадзе тоже был в длиннополой шинели, несмотря на тепло, все еще в шапке, лицо бронзовое, настороженное; тонкая полоска усов вздрагивает, губа приподнимается, обнажает ровные белые зубы. Говорили, он любит ходить в роту, в окопы переднего края, и стрелять из винтовки. Он просто не мог видеть гитлеровца и не стрелять; поэтому к нему никогда не приводили пленных. Так приказал сам Урушадзе. Он был кадровым командиром, воевал с первого дня, его трижды представляли к орденам, но, как-то случалось, Григол Урушадзе не получал этих орденов. Товарищи сердились, Григол вздергивал плечи:

— Что такое, зачем ругаться? Награды… Ха! — и он кидал руку назад, словно бросал что-то за плечо. — Мне не надо. Честное слово советского офицера.

В то время слово «офицер» не было принято, но в произношении майора Урушадзе оно звучало совсем обычно. Должно быть, потому, что подходило к нему самому как нельзя лучше.

«Хорош, — глядя на Урушадзе, подумал сейчас полковник Добрынин, — ничего не скажешь…»

Он успел узнать своих командиров: не струсят и не попятятся. А если надо умереть, умрут.

Вот только предстоящее наступление наводило на сомнения… Готовились к обороне — взвесили, примерили, рассчитали. Отстроились, закопались в землю. Вчера Крутой сказал:

— Разыграем фрица, как в шахматы.

Добрынин тоже считал — разыграют.

И вот тебе — на…

Командиры полков стояли навытяжку. Добрынин поднялся — большой, насупленный, тяжелый. Смотрел прямо и жестко. Не говоря ни слова, требовал и приказывал…

Но сегодня прикажет против своей воли.

Поздоровались. Сели. Хлопнула дверь, вошел начальник штаба дивизии подполковник Суровцев. Сердито махнул рукой, словно предупреждал, чтобы не вставали. Словно досадовал, что они — пришли…

Суровцев был, как всегда, в домашнем шарфе. Сегодня особенно старался увидеть мысленно семью, услышать ободряющие слова жены. Потому что не понимал, потому что нуждался в совете.

Подполковник Суровцев не был ни самолюбив, ни тщеславен: успехи — солдатам, неудачи принимал чаще всего на себя. Но при этом всегда старался уяснить, уточнить степень своей недоработки. Стратег по складу ума, солдат по натуре, Суровцев был тем офицером, который по-настоящему хорошо чувствовал себя только тогда, когда соединение, которому он предначертал, предложил нарисованный на бумаге, по частям разложенный бой, вело этот бой. Особенно хорошо чувствовал себя, если понимал общий замысел своего командования, чувствовал противника.

А сейчас был озабочен и раздражен: сколько ни размышлял, в голове ничего не складывалось, все ползло врозь.

В сентябре прошлого года дивизия стояла насмерть, обороняя Киев до последнего; таяла, истекала кровью, но подполковник Суровцев счел бы дураком всякого, кто предложил бы отойти. Потому что каждый день обороны Киева рвал и ломал всю стратегическую концепцию противника.

Зима дала именно то, что могла дать, — ни больше ни меньше. Разгром немцев под Москвой имел большое военно-стратегическое и морально-политическое значение: мираж немецко-фашистской непобедимости померк.

Но главное было впереди.

Вслед за весенней распутицей надвигалось тяжелое и решительное. Надо было не допустить промашки, предугадать и выстоять. Задача сводилась к этому.

Ночами Суровцев и Добрынин подолгу колдовали над картой, изучали фронт, сопоставляли, думали. Иногда спорили. Но в главном сходились: летом надо обороняться. И хоть лето обещало быть многотрудным и кровавым, Суровцев был спокоен. Потому что — понимал.

А когда понимает командир, поймет и солдат.

Нынче все перевернулось.

Не обращаясь ни к кому, словно боясь оторваться от собственных мыслей, подполковник Суровцев сказал:

— Только что звонил командующий. Через полчаса будет у нас, — помолчал, добавил: — Пленного майора сейчас приведут. Я приказал…

Добрынин спросил:

— Комиссар — что там?

Тихо, не скрипнув, не хлопнув дверью, вошел Забелин. Потянул руку под козырек… Оглядел всех, сказал торопливо:

— П-прошу прощения.

Суровцев поморщился: он не любил в комиссаре, как он считал, излишнюю интеллигентность.

Забелин осторожно снял шапку, поискал глазами, куда положить. Бинты на голове свежие, проступила кровица — должно, сделали перевязку. Вчера Добрынин посетовал, что Забелин слишком часто бывает в окопах переднего края. Тот сконфузился, но ответил четко:

— Главной своей обязанностью считаю — н-находиться среди бойцов. А еще — не мешать к-командиру.

Сейчас, без всякой связи, Добрынин подумал: «Дай-то бог…»

В окно засматривал апрель, в прихожей шумел самовар, и пожилой боец, который привычно хлопотал возле него, уже три раза выжидательно взглядывал на командира дивизии: подавать или не подавать? Но полковник Добрынин словно забыл о чае… Вопросительно глянув на комиссара, приказал доложить обстановку.

Противник вел себя спокойно, в одни и те же часы и минуты открывал минометный огонь, постреливали снайперы, по ночам на ничейной полосе ползали разведчики. Поисковые группы натыкались друг на друга, вспыхивала перестрелка. Потом опять все затихало, глаза и уши наблюдателей щупали настороженную ночную темень…

Немцы к чему-то готовились.

Командование Юго-Западного направления решило наступать. Оно считало, что наступление из Изюмского выступа на север, из района Волчанска — на запад и от Белгорода — на юго-запад по сходящимся на Харьков принесет успех.

А если наступление сложится неудачно?

Тогда оно будет на руку немцам.

Риск ничем не оправданный. Жердин так и заявил. Но командующий Юго-Западным направлением тоже заявил…

Не допустить наступления мог только Верховный.

Жердин вошел — долговязый, худой, насупленный. Все поднялись, замерли. Он глянул сердито, подернул фуражку за козырек:

— У вас что, собрание деревенской ячейки? — изба, самовар, хозяин в прихожей…

Полковник Добрынин не успел ответить: распахнулась дверь, через порог шагнул, вытянулся старший лейтенант Веригин.

— По приказанию начальника штаба дивизии подполковника Суровцева прибыл!..

Даже тот, кто близко знал Веригина, не сразу угадал бы в этом человеке щеголеватого командира роты — настолько был он грязен. Поперек висел автомат, за широкий ремень, сзади, заткнут финский нож. Увидели нож, когда повернулся, позвал кого-то. Каски на голове не было, волосы взъерошены, словно его таскали за вихры, и только глаза, отчаянные, смелые, оставались веригинскими, всегдашними. Да еще когда пристукнул каблуками…

Ну да, Веригин.

Андрей кинул в открытую дверь:

— Живо!

Спешно, точно собираясь упасть — сзади поддали прикладом, — в избу ввалился тучный немец, тоже грязный, штанина разорвана, и стал «смирно»: понял, что перед ним большие начальники, что именно от них зависит, жить ему, Штрекгольцу, или не жить.

Курт Штрекгольц не боялся. Он сердился. Начал сердиться месяц назад, когда стало известно, что дивизию направят на восток. Во Франции, в департаменте Савойя, у него была маленькая Мадлен, красивая, капризная и пылкая. Она учила Курта французской любви, он поил ее шампанским и кормил сладостями. Жил привольно, иногда забывал, что идет война. И вдруг все полетело к чертям: приказ — будто гром с ясного неба. Неделю слушал, как спешат колеса, пил французский коньяк и заучивал по-русски: «Я вас люблю. Приходи ко мне спать. Я хорошо заплачу». Досада и раздражение сменились любопытством: ведь и у русских есть красивые женщины. Они тоже спят в постели… Русские женщины стреляют? Ха-ха… Француженки тоже, говорят, стреляют. Но Курт Штрекгольц не видел таких. Да и зачем в него стрелять?

Он увидел русские хаты, бескрайние поля… Россия показалась экзотичной. И совсем не страшной. По сравнению с Францией Россия выглядела бедно. Такая страна не может противостоять… Однако Франция пала за шесть недель, а Россия воюет. Вот уже почти год… Конечно, азиатские странности…

Курт Штрекгольц от природы был добродушным и любопытным, он попросил, чтобы ему показали передовую. Но не увидел ничего, кроме изрытой земли. А хотелось увидеть живого русского солдата. Не пленного, а настоящего, с ружьем в руках. Ему сказали, что увидеть можно из боевого охранения.

Все шло гладко. Только в окопчике боевого охранения оказались почему-то русские. И вот этот блондин… Доннер веттер! — Черт возьми!.. Это он заколол ножом двоих провожатых. А ему скрутил руки…

Курт Штрекгольц пытался умаслить русского знанием языка. Произнес заученную фразу… Русскому не понравилось, он ткнул его кулаком в зубы.

Ни тогда, ни теперь Курту не было особенно страшно: тогда все произошло слишком неожиданно и быстро, а сейчас — надеялся.

Лишь бы среди этих вот начальников не было комиссара. Упаси господи!

Худой русский в меховой безрукавке — наверное, переводчик — приказал:

— Назовите вашу фамилию.

Голос жесткий, властный. Переводчики так не говорят. По рукам и ногам разлился холодок.

— Я готов сказать решительно все, что знаю, — поспешно заговорил офицер и улыбнулся широко, обворожительно, точно убеждая, какой он добрый, порядочный немец и что обходиться с ним надо корректно. — Конечно, я скажу только потому, что знаю совсем мало…

Этот русский должен оценить его твердый юмор.

Жердин сказал:

— Поберегите свое красноречие для нашего разведотдела.

Крепкий деревянный пол медленно поплыл из-под ног. Только сейчас Курт Штрекгольц понял: тут не Савойя.

— Я три дня как в России, ничего не знаю. Я прибыл из Франции. В составе моторизованной дивизии. Мне только известно, что прибыли еще несколько дивизий… — Курт смолк. Словно откусил язык. Глянул по сторонам. И опять — к Жердину: — Больше я ничего не знаю, господин генерал. Я — хозяйственник. Мне только известно, что все соединения укомплектованы полностью. Меня знакомили с передним краем на участке стоявшей рядом с нами охранной дивизии. А больше я ничего не знаю.

Немца увели. Ординарец полковника Добрынина вышел со стариком, Жердин деловито, словно от этого зависело что-то важное, выпил чашку чая, медленно, останавливаясь на каждом, оглядел командиров. Они сидели настороженные, будто ждали грома.

Генерал шумно вздохнул:

— Предполагается наше наступление, — словно перед кем-то оправдываясь, постучал костяшками пальцев: — Скоро. Возможно, вашей дивизии придется наступать фронтом на северо-запад. В таком разе предстоит форсировать Северский Донец. Табельных средств не будет. Ближайшими ночами разберите в полосе дивизии все пустующие дома…

Изменяя своему правилу молчать, подполковник Крутой мрачно сказал:

— Жаль.

— Что такое? — строго вскинулся Жердин.

Крутой не моргнул:

— Жаль, товарищ командующий, оставлять позиции. Впервые с начала войны закрепились, чтобы встретить противника, как надо. Ведь немцы готовятся наступать…

Жердин прикрыл глаза тяжелыми веками, сидел прямо и неподвижно. Полковник Добрынин видел, как дергается на виске торопливый живчик. Точно упреждая дальнейшие возражения Жердин опять постучал костяшками пальцев.

Суровцев глянул вопросительно. Добрынин согласно наклонил голову — разрешал. Видел, как подобрался подполковник, выпростал из домашнего шарфа остренький подбородок. Глаза смотрели зло и решительно:

— Товарищ командующий, мы полагаем — немцы будут наступать. Нынешний пленный — подтверждение, что противник готовится основательно. В памятной записке от третьего марта мы высказали свое мнение твердо. Нам также известно, что вы согласились с нашим мнением, у нас, таким образом, сложился единый взгляд. Военные действия летом этого года надо планировать, исходя из реальных возможностей…

— Знаю, — прервал его Жердин. — Есть мнение ваше и мое… Однако есть мнение фронта.

Начальник штаба дивизии вскинул голову:

— Есть Ставка и Верховный Главнокомандующий.

Минуту Жердин молчал. Сказал негромко:

— Да, есть, — недовольно шевельнул бровями, глянул на Забелина: — Что скажет комиссар дивизии?

Забелин поднялся, в глазах шатнулась виноватость. Губы повело чуть заметной улыбкой, но тут же лицо сделалось спокойным, даже строгим, как будто рассердился на Жердина.

— Я предпочитаю не вмешиваться в оперативные вопросы, товарищ к-командующий. Будет дивизия наступать или об-бороняться, бойцы не пощадят себя, — помолчал, прибавил: — Это я обещаю т-твердо.

Жердин медленно, туго повернул голову:

— Считай, Добрынин, тебе повезло, — и кивнул Суровцеву: — Ставка и Верховный Главнокомандующий — да, есть…

Возьмет Жердин на себя такую смелость или не возьмет?

Воинская служба, война требуют не только смелости… И солдаты, и генералы связаны дисциплиной. Сумеет, захочет Жердин перешагнуть святая святых?

Но все шло своим чередом, хотел того Жердин иль не хотел… Ровно в пятнадцать часов его вызвала по ВЧ Москва.

К аппарату направился твердо. Решил, что выскажет прямо… Однако через минуту все забылось: говорила приемная Сталина.

— Добрый день, товарищ Жердин. Вы не могли бы прилететь завтра в Москву?

Голос был тихий. И вопроса в нем не было. И ответа на другом конце провода не дожидались. Далекий голос ровно донес, что завтра, в двадцать три часа, генерал-лейтенант Жердин должен быть в Кремле.

Внезапно рассердившись неизвестно на кого и за что, скорее всего — на себя за свою минутную растерянность, генерал Жердин спросил:

— По какому вопросу меня вызывают? Я должен захватить документы?

И опять — ровно:

— Оставьте за себя кого-нибудь и к двадцати трем постарайтесь явиться. Это все, что я должен вам передать.

Жердин позвонил командующему фронтом. Тот покашлял, сердито посопел в телефонную трубку:

— Ты же сам хотел. Бунтовал… Теперь — вот, пожалуйста…

Было ясно: вызывает Верховный. Но — зачем? Неужто и впрямь хочет услышать его мнение?

* * *

Москва была серая и насупленная. Дул пронзительный ветер, на улице то и дело проверяли документы.

На Манежной площади услышал голос Левитана, подумал, как напряженно, тревожно было тут в ноябре, в декабре… Немец в тридцати километрах, правительство уехало…

А  о н — остался.

Только сейчас понял, что все время думает о Сталине. Видел его один раз, незадолго до войны, и даже разговаривал с ним. С того памятного дня в душе жило чувство непостижимого. И недоумение…

Встреча и короткий разговор не подтвердили того представления, которое сложилось, устоялось за долгие годы. Но воображение было тверже, устойчивее того, что увидел и услышал. И скоро живое впечатление поблекло, отступило.

Встретиться со Сталиным во второй раз было тяжелее. Но так лишь казалось. Потому что первое уже прошло.

И в самолете, и на улицах Москвы, даже на лестничной площадке, у дверей своей квартиры в Марьиной роще, генерал Жердин думал вроде о другом… На самом же деле мысли его были привязаны к ровному голосу в телефонной трубке, к имени, от которого зависело все.

Генерал Жердин старался не думать о том, как сложится разговор и вообще что будет в двадцать три ноль-ноль. Но думать о другом тоже не мог. Он не боялся, и все-таки в нем притаилось то неспокойствие, которое ходит рядом со страхом.

Такого не бывало ни в штыковых атаках много лет назад, ни под бомбежкой, ни в маленьком, почти безоружном «ПО-2», когда на него падал и падал, все бил и бил из пулемета «мессершмитт»…

Сейчас было хуже.

В оперативном управлении Генерального штаба вызову не удивились. Только заместитель начальника управления, старый академический товарищ, переспросил:

— Ровно в двадцать три?

Кажется, хотел усомниться. Но не решился. И впервые Жердин подумал, как нелегко, непросто, должно быть, служить рядом со Сталиным.

Особенно не позавидовал своему товарищу, когда ощутил крепкую руку генерала из личной охраны Сталина.

Тот сказал:

— Служба… Сами понимаете.

Но в голосе не было и намека на извинение. Слова эти произносил, наверное, часто — они потеряли всякий оттенок, не выражали ничего.

А Поскребышев поднялся из-за стола и улыбнулся. Рука маленькая, мягкая. Пожатие слабое. Как намек… Другого, наверное, не требовалось.

Жердину захотелось увидеть, узнать, каков этот человек дома: как он разговаривает с женой, с детьми… Захотелось представить хоть на мгновение. И не смог. Точно так же, как не знал и не мог представить себе других…

— Вы ничего не захватили с собой? — спросил Поскребышев.

Это — о чем?

Ответил четко, раздельно, кажется, громче, нежели тут было принято:

— Документы не взял, потому что не было приказано. Остальным интересовался дежурный генерал.

Тут же подумал, что ни Поскребышев, ни генерал ни в чем не виноваты.

— Товарищ Сталин ждет вас. Пройдите.

Это кто сказал, Поскребышев?

Кажется, дверь отворилась сама. Потому что Жердин не сделал никакого усилия… Навстречу поднялись трое. Мелькнула мысль: «Это — зачем?»

Но трое поднялись не к нему. В другую дверь вошел невысокий человек. Жердин увидел усы, жесткий оклад волос…

Увидел Сталина. В неробкую грудь генерала плеснуло холодом.

Каким будет первое слово?

Генералы стояли навытяжку.

Сталин кивнул. Мягко прошел в дальний угол огромного кабинета. Жердин только теперь заметил высокую, мореного дуба, панель, мрачноватый неуют…

Сталин стоял спиной, сутулил плечи. Голову слегка угнул, что-то делает руками… Жердин понял: набивает трубку.

Окна были плотно зашторены, электричество горело ярко. Стояла тишина. Наверно, вот такую тишину называют мертвой.

— Сегодня один товарищ посочувствовал — как тяжело мне приходится…

Жердин не ждал этой фразы. Голос глуховатый, поспешный. Слово произносит комкано, быстро, точно отбрасывает, чтоб схватить новое…

«Какой акцент…»

Сталин стоял спиной. Сутулился — прикуривал. И опять — редкие, спешные слова:

— Справедливость заключается в том, что я отвечаю за все, — круто повернулся, выпрямился: — Но мера моей ответственности зависит от вас.

И ткнул, указал трубкою перед собой.

Сталин сказал именно то, о чем опасливо думал Жердин. И не только он. Однако ни Жердин, ни другие не допускали, что Сталин это признает.

Верховный говорил, не глядя ни на кого. И генерал Жердин, удивленный, словно обличенный тем, что Сталин не пытается скрывать своего человеческого, подумал, насколько человек этот сложен… Он все понимает… Ему, должно быть, больно от резкого, ослепительного света, ему неприятны сгущенные тени… Как и всякому. Но терпит. И даже поддерживает. Потому что нужно все это не ему. Нужно в интересах дела, которое трудно охватить умом.

Генерал Жердин впервые подумал, что добро и злодеяния стоят на одной половице. И то и другое может быть одинаково полезным или вредным. Поэтому трудно определить, где кончается зло и начинается добро.

Теряется само определение…

Сейчас, в эту минуту, Жердин понял: человека, который думает не о себе, делает не для себя, может осудить иль по-настоящему оценить только время.

Сталину хотелось, чтобы его понимали до конца. Потому что от этого зависел исход войны, судьба тех, кто поймет иль не поймет…

Он по-прежнему смотрел мимо. Сурово и задумчиво. Одна рука за бортом кителя, а в другой держал трубку. Большим пальцем привычно одавливал пепел. Без всякого перехода, словно досадуя, что несколько минут пропали даром, сказал:

— Начнем, — обошел вокруг зеленого стола, остановился возле генштабистов.

Генерал Жердин увидел редкие оспины на сером, нездоровом лице, седоватые усы и тяжелое напряжение во взгляде…

Сталин резко повернулся… Сделал шаг.

Жердин почувствовал, как поднимаются плечи.

Дошло…

— Здравствуйте, товарищ Жердин.

И Сталин подал руку.

Вот это рукопожатие, неожиданно крепкое, жесткое, осталось с Жердиным и два часа спустя, и во все дни и месяцы, когда армия наступала на Харьков, отходила на юго-восток, на Сталинград, и позже, на обратном пути — на Ростов и Запорожье… Генерал Жердин ощущал это рукопожатие даже в последнюю, смертную минуту, когда, раненный в грудь, умирал на руках полкового врача.

Сталин смотрел прямо в душу. Казалось, видел, как Жердин любит свою жену и сыновей, видел сомнения, прямоту и неподатливость характера. Всю свою жизнь Жердин отдал армии. Путь его был прямой, как черта по линейке. Потому что такое выдалось время. Таким был Жердин.

И Сталин все это знал. Во всяком случае, Жердин был уверен, что Сталин видит и знает все.

Главное заключалось не в том, каким был этот человек, а каким его считали.

В темных глазах Сталина метнулась холодная искра:

— Я помню ваши прогнозы относительно возможной войны. Вы показались мне смелым человеком…

И концом мундштука Сталин тронул усы — сдержал улыбку.

Жердин сказал:

— Я — военный. И никогда не стремился угодить в струю чужого мнения…

Сталин смотрел властно. Жердин подумал, что говорить больше не придется…

— Я пригласил, чтобы узнать ваше мнение… Относительно предстоящей летней кампании.

Жердин услышал вдруг свое дыхание. Увидел лица генералов. Ответил негромко, отчетливо, словно только и ждал этого предложения:

— Я считаю, немцы постараются вновь овладеть инициативой.

Сталин подошел вплотную. Глаза вспыхнули и погасли. Жердин хотел найти, увидеть зрачки. Но вместо зрачков были невидящие темные провалы. И еще были усы, до боли, до беспамятства знакомые, густо поседевшие.

— Вы… намерены устрашать? — спросил Сталин. Спросил тихо. Но поспешно. И от этой поспешности, может быть, от гнева, слова произнес особенно невнятно. Повернулся и пошел прочь. И хотя движения были спокойны, уверенны, в них чувствовалась досада и раздражение.

А может, в движениях Сталина ничего этого не было… Просто Жердину показалось.

Остановился, минуту молчал. Сказал негромко, точно самому себе:

— Начнем, — поднял тяжелую голову, кивнул: — Прошу садиться.

Молодой красивый генерал стал докладывать. Он называл номера немецких и советских соединений, направления возможных ударов противника… Говорил ровным, четким голосом о соединениях и частях, которые были на пути к фронту, называл станции и перегоны, где особенно задерживались воинские эшелоны. И цифры, цифры… Четко и уверенно. То и дело поднимал указку, легким, изящным поворотом головы приглашал взглянуть на карту с оперативной обстановкой.

Верховный неторопливо прохаживался и, казалось, не слушал. Вдруг остановился:

— Вы сказали — семнадцатая и шестая полевые армии усилены свежими дивизиями. Назовите — какими.

На лице генерала шевельнулась виноватая улыбка. Распрямил и без того прямые плечи:

— Сто сорок четвертая дивизия альпийских стрелков, триста пятая Боденская, семьдесят седьмая легкопехотная. Кроме того…

— Триста пятая Боденская — откуда? — спросил Верховный. И поднял утомленные глаза: — Прошу точнее.

В этом просторном и мрачноватом кабинете не признавалась громкая, броская фраза. Тут ценили только факты, действовал строгий, почти математический, расчет.

Многие в мире хотели бы заглянуть в эту комнату. Она обросла легендами и небылицами. О Сталине рассказывали сказки: красивые — громко, страшные — шепотом.

В кабинете Сталина часто случалось неожиданное. Бывали ошибки.

Но в конечном счете все вершили люди…

Генерал-лейтенант Жердин схватился за мысль: все делают люди. Великое множество людей. Имен которых никто не знает. Они могут вознести иль погубить. И никто их не осудит. Потому что осуждать некого. А главное, потому, что народ всегда бывает прав. Хоть никто в отдельности не волен…

А Сталин? Тоже не волен?..

Мысль обожгла, метнулась и пропала. Сталин негромко сказал:

— Вся надежда на людей. Поэтому людей надо беречь. — Помолчал, словно давал осмыслить, понять свои слова, прибавил с неожиданной поспешностью: — За неоправданные потери я буду снимать с командных должностей, — прошелся из угла в угол, остановился возле Жердина: — Я вызвал вас, чтобы поделились своими взглядами на лето. Командующий фронтом недоволен вами. Он сердится на вас…

Генштабисты смотрели выжидательно, Жердину показалось — встревоженно. Начальник Генерального штаба едва заметно улыбнулся. Словно подбадривал.

Когда заговорил, голос самому показался излишне громким, излишне строгим. Но об этом он уже не заботился.

— Я рад, товарищ Сталин, что мне представилась возможность высказать свой взгляд на предстоящую летнюю кампанию. Должен, однако, оговориться: относительно узкие рамки обязанностей командующего армией весьма ограничивают мой взгляд. И тем не менее некоторые выводы мне представляются бесспорными.

Верховный молча наклонил голову.

— Январское наступление под Харьковом, как известно, кончилось неудачей. В последние недели армия ведет бои местного значения, мы стремимся улучшить свои позиции, готовимся к обороне.

Сталин перестал ходить.

— Почему — к обороне? — спросил он.

На Жердина смотрели молча. Начальник Генерального штаба опять улыбнулся, на этот раз нерешительно и грустно. Электрический свет горел ярко, а в кабинете делалось мрачнее. Не было слышно ни единого шороха. Показалось — не только в этой комнате, но даже за стенами все затаилось…

— Нам известно, что зимняя кампания не внесла изменений в масштабах войны. Принимая во внимание расчет немцев на молниеносность, мы добились значительного успеха. Позволю себе считать — морального свойства.

Кто-то из генштабистов сказал:

— Смело.

Наверно, слова Жердина опровергали чей-то взгляд.

Жердин поднял голову выше:

— Немецкая армия остается сильной, у нас, я думаю, нет еще достаточно средств, чтобы начать крупное наступление. Следовательно, предстоят тяжелые оборонительные бои. Я осмелюсь предполагать, что немцы откажутся наступать по всему фронту. Они постараются создать подавляющий перевес на одном из участков. Поступить именно так их заставит опыт. Если согласиться с таким предположением… Я склонен думать, что удар будет нанесен южнее Москвы…

Начальник Генерального штаба страдальчески вздохнул:

— Голубчик, Михаил Григорьевич…

В голосе прозвучала отеческая укоризна, словно Жердин был школьником и на ответственном экзамене допустил непростительную ошибку.

Жердин отрубал, отбрасывал слова, точно старался, чтоб никто не мог собрать их воедино:

— Разговор о летней кампании слишком затянулся. Пора принять твердое решение. На войне опаздывать так же пагубно, как и спешить. На этот счет мы имеем богатейший опыт. Перед Генеральным штабом, перед каждым из нас встает вопрос: Московское иль Юго-Западное направление? — Жердин осекся, точно испугался вдруг. Но закончил твердо, почти с вызовом: — Я предполагаю последнее.

— Почему? — резко спросил Сталин.

Генерал Жердин почувствовал, как тяжело ему стоять. Усталь и слабость в ногах, в пояснице… Неподъемными сделались руки…

Такого не случалось никогда.

Заговорил негромко:

— Немецкие генералы достаточно умны, их стратегия довольно гибкая, чтобы лезть на Москву вторично. Они не поставят свое самолюбие выше здравого смысла и стратегического расчета.

Сталин подошел к большой карте, что висела на стене, пыхнул трубкой.

— Слушаю.

«Он хочет услышать откровенно. Как думаю».

Словно дунуло свежим ветром.

— Я считаю наиболее вероятным именно такое решение немецкого верховного командования еще и потому, что оно будет полностью отвечать политико-экономическим целям Гитлера. Чисто военная концепция оказалась битой, генералы, я думаю, нашли другое решение. Успешное наступление южнее Москвы обещает им захват огромной территории, богатейших районов; выход к Волге лишит нас хлеба и нефти. Мы окажемся в тяжелейшем положении, на сцену, по расчетам Гитлера, выступят Турция и Япония…

Начальник Генерального штаба снял пенсне, близоруко поморгал. Потер стекла белоснежным платком, покривил в улыбке рыхлые губы:

— Генеральный штаб оценит ваши предложения и согласится… Усилим Юго-Западное направление за счет Западного… А немцы, вопреки вашей и собственной логике, ударят опять на Москву…

Жердин уступчиво склонил голову:

— Хочется надеяться, Генеральный штаб примет правильное решение.

Через полчаса в автомобиле, а потом в самолете генерал Жердин все еще видел снисходительно-ироничное лицо начальника Генерального штаба, озабоченные, настороженно-внимательные глаза начальника оперативного управления, который, казалось, уже прикидывал, взвешивал, пытался облечь идею в реальные, вещественные формы…

Только Верховный оставался невозмутимо спокойным. Ни разу не перебил, когда Жердин коротко и цепко схватывался с генштабистами. И все ходил, ходил… Лишь иногда останавливался, взглядывал тяжело, властно…

Жердин чувствовал: нет для него ни чинов, ни авторитетов, ни принятых кем-то правил… Есть только цель. Огромная, необъятная. Он стремится к ней, не щадя ни себя, ни других.

Сталин сказал:

— Возможно, вы правы, товарищ Жердин. — Он подступил вплотную, глянул глаза в глаза: — Но мы попробуем… Рискнем.

Метнулись, обожгли испуганные мысли. Жердин зажмурился — перешагнул через самого себя. «Нельзя так рисковать».

Но нет, генерал Жердин не перешагнул. Только подумал. А возразить не смог.

И никто не возразил…

ГЛАВА 7

Артиллерия ударила, загудела на рассвете. Небо вспыхнуло и поднялось, шатнулось над черной землей; осело, поблекло, но тут же вскинулось, в ужасе шарахнулось прочь от нестерпимого огня и грохота.

Генерал Жердин и полковник Добрынин стояли на командном пункте дивизии, смотрели, как снаряды рвут немецкую передовую. За спиной гудели батареи, в светлеющем небе стал виден летучий дым, а там, где кончалась земля, обозначалась ржавая полоска утренней зари.

Но ни командующий армией, ни полковник Добрынин, ни солдаты не видели начала дня.

Невысоко, так, что можно было разглядеть кресты, прошла девятка «юнкерсов». Потом еще… К пушечному гулу подмешался другой — тяжелее, круче… Бомбовый грохот заглушил, отодвинул рассвет, подмял под себя черную землю.

Дымный ветер, как бы упреждая, останавливая генерала Жердина, рвал полы его шинели, а командующий, устремив подбородок вперед, неотрывно смотрел туда, где ложились снаряды.

Знал, что уже ничего нельзя ни отменить, ни отложить… Уже ничего нельзя изменить. Ровно через пять минут солдаты поднимутся в атаку.

В голову толкнулось тупо и больно: «Мы попробуем… Рискнем».

Великим усилием повернул голову:

— Добрынин, у тебя готово?

Он мог бы и не спрашивать. Потому что — знал.

Полковник Добрынин понял: Жердин волнуется.

В окопах наступила та минута, когда люди ничего и никого не слышат. Смотрят и не видят ни огневого шквала в двухстах метрах, ни дымного неба… Не слышат свиста осколков. Слушают и не слышат: прочь отлетело все… Нет ни родных, ни близких, ни самого себя… Только винтовка в руках. Оглохшие уши ловят одно-единственное слово. И если в эту вот минуту будет приказ умереть, старший лейтенант Веригин поднимется и умрет. И Мишка Грехов умрет. И Голда Иван… И другие. Только бы услышать…

Никто не думает о жизни, о смерти, потому что все, чем обычно живет человек, отошло, отлетело, пропало.

И уж конечно, никому не придет в голову мысль, правильно иль не правильно…

Старший лейтенант Веригин, — пилотка под ремнем, — с пистолетом в руке подтягивается к самому гребню окопа, царапает, крошит сапогами землю — старается поставить ногу, чтобы удобнее было подняться, оттолкнуться…

Он должен подняться первым. Сейчас все заключалось в том, чтобы подняться первому. Чтобы рота, двести человек, увидела его…

— Впере-ед!..

Никто не знал, что ровно минуту назад команду эту подал генерал-лейтенант Жердин. Он произнес это слово негромко, точно приказал самому себе. И никто не знал, кто подхватил ее первым…

— Впере-ед!..

Веригин вскочил, кинул руку с пистолетом… Во всем теле холодная легкость, в ушах пронзительный звон, и что-то рванулось из груди, из самой середки: а-а-а!..

И двести человек увидели его, старшего лейтенанта, отчаянного парня, своего в доску.

— А-а-а!..

В голове у Андрея звонко и четко, в ногах и груди — холодная пустота, а руки, кулаки налиты железной тяжестью и силой; этой силы так много, что она вырывается наружу:

— За мно-ой!..

Андрей Веригин видит, как отступил, удалился огненный шквал. Чувствует: сейчас будет самое главное.

Если артиллерия не сумела подавить…

Он знает, что бывает в таких случаях. Полтора месяца на войне, на передовой, это так много, что хватит на целую жизнь.

Рядом взметнулся косой огонь, ударило, обожгло… Вонючий дым перехватил горло.

Добежать, добраться до немецких окопов…

— За мно-ой!..

И опять, как за минуту до атаки, отшибло память и слух: не слышал собственного голоса, не видел своих солдат… Не видел, кажется, ничего. Даже спустя месяц не мог ничего как следует вспомнить и рассказать об этих вот минутах, об этих днях, об этой ужасной майской неделе.

Огненные паруса, кривые, раскосые, взлетали и раскидывали людей; солдаты ползли, ощупью отыскивали ямки, втыкались, замирали и снова ползли.

— Вперед!

Вскакивали, падали. Многие уж больше не вставали. Не шевелились…

С командного пункта дивизии видели все: как горели танки, как шла и падала пехота…

Падала и шла.

* * *

Штаб шестой немецкой армии в Полтаве шатнуло, как при землетрясении: дежурный оперативного отдела принял радиограмму. Командир четыреста пятьдесят четвертой охранной дивизии сообщал прямым текстом, что русские начали сильнейшую артиллерийскую подготовку.

Дежурный офицер закурил сигарету и перечитал радиограмму. Не может быть: русские усиленно готовятся к обороне.

Но через несколько минут позвонили из восьмого армейского корпуса и сообщили, что после интенсивной артиллерийской подготовки русские перешли в наступление. Особенно сильное давление танками и мотопехотой оказывают на венгерскую охранную бригаду генерал-майора Абта…

Ровно через двадцать минут все сотрудники штаба армии были на своих местах. Последним пришел командующий, прямой и немногословный. Казалось, самым трудным было для него — произносить слова…

Он пришел на десять минут позже начальника штаба, но за это время в оперативном отделе подвели первый итог…

Паулюс прошел в свою рабочую комнату, поспешно прочел радио- и телефонные сообщения, минуту смотрел на карту с оперативной обстановкой. Он и раньше предполагал возможность русского наступления в полосе шестой армии. Изюмский выступ и близость Харькова были слишком соблазнительными, чтобы отказаться от попытки наступать. Однако не предполагал, что события станут развиваться так благоприятно: шестая армия пополнена, обеспечена всем необходимым, стои́т на своих позициях уверенно и твердо. Готова наступать. И уж конечно — обороняться.

Генерал Паулюс ломко хрустнул пальцами, откинулся на спинку стула: хорошо.

Начальник штаба, генерал-майор Шмидт, стоял рядом, в той снисходительно-почтительной позе, которая присуща людям властным и честолюбивым, которым до поры надо оставаться на вторых ролях.

Сейчас он докладывал.

Простолюдин по происхождению, сын торговца из Гамбурга, он, как лягавая, держа нос по ветру, выбрал военную карьеру. Поражая сослуживцев четкостью и пунктуальностью, обладая от природы незаурядным умом, скрывая жестокую натуру, успешно окончил академию Генерального штаба, сменил генерал-майора Гейма на посту начальника штаба шестой армии. Он был талантливым штабным оператором, его твердыми, безжалостными руками Паулюс мог делать все.

Не будь Артур Шмидт откровенно наглым, его можно было бы назвать идеальным начальником штаба…

Из-за темных штор в комнату пробивался майский рассвет. Скорее бы день… Паулюс понял вдруг, что всю жизнь ему не хватало дневного света, всегда хотел, но и боялся его. Он чувствовал себя привычнее, спокойнее за железной дверью, при неверном свете электричества. Потому что дела, которыми занимался последние годы, не любили, не терпели дневного света.

На душе у генерала Паулюса сделалось мутно и неспокойно. Удивился самому себе — почему? Действия русских можно было расценить как божью благодать… Замысел противника понятен с самого начала… Следовательно, все идет хорошо. Паулюс может, если вот сейчас захочет, выйти и подышать весенним воздухом Полтавы…

Но почему так неспокойно на душе?

Он слушал начальника штаба, следил за его карандашом на карте с оперативной обстановкой, а сам искал и не находил ответа — почему?

— Я думаю, русские намерены шагнуть далеко, — сказал Шмидт. — Их надо остановить.

Паулюс нашел: русские не остановятся.

Не в этот раз — в другой…

Предчувствие неладного охватило Паулюса еще в Берлине. Оно усилилось, когда взглянул на Россию собственными глазами. Математически точные выкладки в Генеральном штабе не соответствовали тому, что происходило на полях сражений.

Но отказаться от войны было поздно.

Генерал Паулюс еще не понял… Он только почувствовал неладное.

Хорошо, что это чувство приходило не каждый день. Поверженная, распятая Европа вызывала великую гордость и уверенность. А сомнения приходили и уходили… Сегодня они коснулись потому, что началась грандиозная кампания.

Генерал Паулюс вернулся к донесениям: четыреста пятьдесят четвертая охранная дивизия не устояла и отступает. Венгерская охранная бригада тоже отступает. Русские прорвались севернее и южнее Харькова. Как и в январе, намерены взять город двухсторонним охватом.

Командование отличается поразительным упрямством… Несомненно, русские намерены развивать успех…

У них так много сил?

Паулюс положил руки на листки донесений:

— Восьмой корпус, во избежание окружения, отвести. Третьему и двадцать третьему танковым корпусам нанести контрудар. Все армейские резервы привести в боевую готовность.

Начальник штаба едва заметно улыбнулся:

— Слушаюсь, господин генерал.

* * *

Мишка Грехов отодвинул от пулемета Овчаренко, потом стащил его в воронку и, не зная, жив тот или нет, стал карабкаться наверх.

Над воронкой, над всей землей мело раскаленным железом.

Мишка не думал, что вот подымется и тут же упадет. И уж никогда больше не встанет… Что убьют его. Боялся опоздать. Боялся, что старший лейтенант Веригин подойдет, подступит вплотную… Свойский парень, а не пожалеет.

Самое страшное — это командир роты.

Вцепился в ручки пулемета, вспомнил: перевязать бы… Но мысль пропала: рядом упал человек, ткнулся головой прямо в лицо Мишки:

— Грехов!.. Полста метров! Вперед и вправо. Оттуда… Разбитый танк. Оттуда немецкий пулемет, мать-перемать… Видишь? Ходу не дает! Возьми правее, — старший лейтенант Веригин закричал, выкатил глаза: — Я приказываю!..

Мишка пополз, потянул за собой пулемет. Не удивился, что рядом с ним ползет другой, тащит железные коробки. Понял Мишка, что теперь он — первый номер, а этот — второй. И еще понял: надо доползти.

Сейчас все видел и все понимал: артиллерия недоделала, уцелевшие немцы вылезли из укрытий. Если б танки… Только где они, танки?

Мишка не видел своих танков, он видел только смоляные чадные столбы и крепкий, жирный огонь.

Но ведь не все горят!..

Мишка полз, а над ним тянул железный посвист, рвалось впереди, сзади, с боков. Он чертил землю краем каски, а по ней чем-то ударяло вдруг, то одиноко и тяжело, то сыпуче и легко, словно швырнули горсть голышей. Он замирал, сжимался в комок, чтоб его не слышали, не знали…

Чтоб только не сейчас.

Открывал глаза и видел земляное крошево; разевал рот, хватал воздух, а вместе с ним — хрусткую землю… И опять полз вперед, в кровь обдирал колени и лицо. А мины падали густо, обдавало жаром, накрывало едучим дымом… Мишка натыкался на убитых, и тогда отрывал лицо от земли, глотал воздух вольготней — раз, другой… Оползал мертвого, сипел пересохшим горлом:

— Вперед.

То ли приказывал самому себе, то ли второму номеру… Он не видел своего напарника, но знал, чувствовал: тот близко, рядом.

Взрывы поредели, гул моторов затих. Мишка различил запах железной гари, сладковатость прошлогоднего бурьяна и вдруг понял, как неохота ему помирать. Залезть бы в яму, зарыться в землю… Чтобы никто не достал. Чтоб не слышать взрывов, не видеть смерти. Соединиться бы, слиться с землей, будто нету тебя…

Но есть немцы. Они не позволят. И есть ротный, старший лейтенант Веригин. Он тоже не позволит. И командир полка, и еще…

А разве жить хочет только он, Мишка Грехов? Другие тоже хотят, но — ползут. И старший лейтенант Веригин ни при чем. Он и сам не хочет помирать.

В груди тесно. В груди колотится большое и жесткое. Этого жесткого так много, что воздух застревает в сухом горле. Перед глазами — черно.

Приподнял голову: разбитый танк, вот он, рядом. В тот же миг увидел всплески синего огня.

Пулемет. Ага…

Солдаты ждут его, Мишку. Ну да… И ротный. Все ждут, когда Мишка сделает свое дело…

Немецкий пулемет крыл пехоту густым настильным огнем. Танки прорвались, узким коридором ушли вперед. А пехота осталась лежать.

Старший лейтенант Веригин матерился. Он ругал не Грехова Мишку, который должен был сейчас подняться и не поднялся, не фрица, который прижимал роту к земле… Он матерился от бессилия. Сейчас мог только одно: встать и показать живым, как надо умирать. Но разве вон те, что лежат неподвижно, умерли хуже? Разве они не показали?..

Надо, чтоб Грехов дошел…

Мишка не слышал свиста пуль. Не слышал ничего. Вскочил, с разбега упал. Недоверчиво пошевелил рукой, ногой… Жив. Не подымая головы, позвал:

— Эй, ты где?

Справа, слева, даже вверху гремело и рвалось. Земля ползла в сторону, вниз, потом выпрямлялась и опять валилась. Мишка увидел вдруг синее небо. И троих убитых танкистов, в комбинезонах, в ребристых черных шлемах. Напарник, второй номер, валялся ничком. На спине — темное пятно…

Навылет.

Где-то сзади остался Овчаренко. И другого уже нет. И вот этих танкистов…

Кругом гудело, земля вставала на дыбы, но огонь виделся теперь уже бледным, нежарким — утреннее небо тушило его, охолаживало. Мишка видел, как трепещет, рвется синий пулеметный огонь…

И все отошло, пропало — ничего не осталось. Только огонь. Привычно, спешно вложил ленту, поймал стволом пулемета чужое, трепетное пламя, вдруг ощутил свои руки, свое крепкое, сбитое тело, почувствовал, как бьется, колотится в груди…

Но теперь колотилось не так, как минуту назад. Теперь колотилась только злоба.

Мишка ругался… Огонь своего пулемета ожег глаза. И через минуту, когда увидел старшего лейтенанта во весь рост, когда увидел сапоги, винтовки, каски, удивился: «Кончено? Так скоро…»

Но ничего еще не кончилось. Все только начиналось. И самое страшное случится не в этот день и не в ближайшую ночь, когда станут форсировать Северский Донец, когда будут валиться мертвыми на берегах и тонуть в холодной черной воде, и даже не через пять дней, когда немецкие танки будут давить мертвых и живых…

Потом будут ехать, идти, бежать и опять идти, неизвестно куда и зачем. Мишка Грехов потеряет своего ротного и взводного и с отчаяния, со злобы станет набирать отступающих солдат под свою команду, его будут слушаться, ему станут подчиняться… Потому что самое страшное на войне — не видеть своих командиров. Потом он выстрелит в своего солдата. И убьет его. А солдат не был ни предателем, ни даже трусом…

Будут держать круговую оборону и прорываться. С гранатами и бутылками станут против танков. А еще через месяц…

Но это все будет потом.

А началось под Харьковом двенадцатого мая. Ни рядовой Грехов, ни старший лейтенант Веригин, ни другие не знали, да и не могли знать, как неверно все это, как плохо…

В докладах и планах командования Юго-Западного направления все выглядело убедительно, а в верхах не было твердого мнения… Желание действовать активней было настолько велико, что решили не сковывать инициативу…

Может, все обстояло несколько иначе… Фактом осталось, что двенадцатого мая сорок второго года русские армии повели решительное наступление в двух сходящихся направлениях. Целью наступления на первом этапе был Харьков.

В тот же день, к ночи, передовые отряды семьдесят восьмой дивизии достигли Северского Донца.

В немецком блиндаже, с обоями, с рождественскими открытками, с портретами полуголой танцовщицы и Гитлера, горела карбидная лампа, было тесно и душно. Из блиндажа только что выволокли убитого немецкого майора, не успели притереть кровь — явился полковник Добрынин со штабом, а следом, как будто только и ждал, чтоб отыскали надежное убежище, вошел Жердин — перчатки в руке, пистолет на боку.

— Почему остановились, в тине завязли? Я спрашиваю!..

Подбородок двигался тяжело, неповоротно, словно вязала его нестерпимая боль. А глаз не видно — спрятались под козырьком фуражки.

Подполковник Суровцев, будто не слыша гневного голоса командующего, смахнул с дощатого стола чужие объедки, неспешно расстелил карту.

Полковник Добрынин стоял навытяжку:

— Рота триста тринадцатого полка на том берегу.

— Весь полк — на правый берег! К двенадцати ноль-ноль. До утра расширить плацдарм, чтобы дать возможность танкам…

Наверху, за толстым перекрытием, ухало. Блиндаж то мелко-мелко трясся и что-то дребезжало в нем, точно оконное стекло, то испуганно привставал, и тогда, всякий раз в одном месте, что-то сухо надламывалось и трещало…

— На участке вашей дивизии пойдут танки! Чтоб до рассвета… Вы слышите, полковник Добрынин?

Рядом, за стеной, земля оглушительно разломилась. Блиндаж приподнялся и криво осел; ослепительный огонь карбидной лампы утонул в пыли, из потолка вылезло бревно.

Жердин вынул платок, отер лицо:

— Сколько до берега?

Полковнику Добрынину вдруг подумалось, что такие вот минуты уже были: блиндаж, артиллерийский обстрел, прямое попадание, пыль — не продохнешь — и огонь… Голос командующего, Суровцев над картой…

Мысль о том, что все повторяется в мельчайших подробностях, пришла оттого, что всегда одинаковой остается смерть.

И тогда, и теперь до смерти было несколько шагов.

До верной смерти оставалось два километра. Там, на берегу Северского Донца, лежали мертвые и живые. Там больше было мертвых.

Подполковник Суровцев ткнул пальцем за Северский Донец, глянул на Жердина прямо и остро, как будто старался угадать, что думает, на что надеется командующий.

— Я не могу судить о масштабах операции, анализировать ее стратегически… Я не знаю всех возможностей. Многое, однако, мне представляется сомнительным…

Жердин шагнул к столу. Из-под козырька фуражки черно, льдисто смотрели немигающие глаза. Приложил все пять пальцев к потрепанной карте… И потянулся к Суровцеву.

А может, начальнику штаба только показалось…

Но нет… Жердин, прямой, высокий, с твердокаменным лицом, наклонился через стол:

— Завтра к вечеру дивизия должна быть на этом рубеже! — И повел подбородком вниз. — Штаб на левом берегу не задерживать. Тыловые службы…

Перед мысленным взором встало то, чего опасался. Понял: начальник штаба дивизии тоже опасается. И Добрынин…

Именно поэтому замолчал, так и не закончил про тыловые службы.

Есть сомнение. Но есть приказ. И — дисциплина. А главное, есть люди, на которых Жердин надеялся.

На фронте от Изюма до Белгорода сейчас происходило то, чему генерал Жердин пытался воспрепятствовать. Но, делая сейчас то, что считал пагубным для армии, все-таки не терял надежды: видел чужие глаза, слышал неспешный, вдумчивый голос, видел синий карандаш…

Жердин не потерял надежды… Хотелось только, чтоб верили, надеялись все. Чтоб тоже видели синий карандаш…

Подполковник Суровцев смотрел на командующего усталыми, но твердыми глазами. Остренький подбородок торчал из домашнего шарфа вызывающе, словно напоминал, что главное достоинство его не физические способности… И вообще, физическое — не главное. А мыслит подполковник Суровцев так же ясно, как и генерал Жердин.

Добрынин сказал глухо:

— Семьдесят восьмая выполнит приказ.

Генерал Жердин тронул фуражку за козырек:

— Штаб армии перейдет Северский Донец вместе с вами.

И все стало на место.

Только чем это кончится?

ГЛАВА 8

Над передовой, над оглушенными, измученными и уж ничего не боящимися людьми, над мертвыми, которым не надо было прятаться, над ранеными, которые страдали от жажды, стонали, кого-то звали, над изрытой землей, надо всем, что называлось фронтом, взлетали и падали сотни ракет. Над рекой, неширокой, словно схваченной пожаром, гремело, и трассы огненных светляков стелились над водой, то ослепительно яркой, то мазутно-черной, могильно-глубокой… Трассирующие пули пропадали в воде, впивались в черный берег.

Северский Донец озарялся, схватывался шалым огнем, дыбился водяными столбами; вскидывался, оседал, падал и снова вскипал тугими надолбами, преграждая путь безумным людям.

Солдаты скатывались к воде, многие падали и уж больше не подымались; другие бежали назад, потом возвращались, ползли, словно кипящая от снарядов вода тянула к себе страшным приворотом.

Вспышки рваного огня мгновенно слизывали речную холодную чернь, и тогда можно было видеть доски, бревна, плоты… И множество людей, которые с берега казались неподвижными, беспомощными, обреченными…

Триста тринадцатый полк вплавь форсировал Северский Донец. Кто на чем. Кто как умел. Солдаты завязывали в плащ-палатки солому, плыли, как на пузырях…

Полковнику Добрынину виделось, что река кипит. Еще минута, и выплеснется из берегов. А доски, плоты, солдаты останутся на месте…

И подполковник Крутой видел все точно так же…

Людям, что плыли, угребались к берегу на сплоченных бревнах, на порожних канистрах и закупоренных бочках, тоже казалось, что стоят на месте. И будут стоять. До тех пор, пока убьют. Вон что делается… Никакого плацдарма, наверно, нет на том берегу, никакой роты… Сказали, на плацдарме рота и старший лейтенант Веригин. Про Веригина — точно — раньше слышали. Есть такой старший лейтенант. Может, и форсировали, зацепились за берег, да не осталось никого… И уж нет никакого плацдарма… Немцы бьют наверняка, прицельно, и никого не допустят…

Но плацдарм был, и рота, сколько бы ни осталось от нее, была. Она удерживала клочок земли метров триста по берегу и столько же в глубину. Но ни старший лейтенант Веригин, ни рядовой Мишка Грехов не знали точно, сколько они занимают, много ли осталось в живых…

Рота переправилась с ходу, вместе с отступающими немцами. В синих задымленных сумерках старший лейтенант Веригин стоял по пояс в воде, кричал сорванным голосом:

— Вперед! Вперед!

И совсем рядом:

— Зольдатен!..

Потом плыл, отфыркивал воду и трезво, злобно думал, что сейчас будет рукопашная. Рядом кто-то барахтается, тонет…

— Держи-ись! — кричит Веригин. — Держись!

Каски справа, каски слева, впереди…

— Нихт шиссен, нихт шиссен!..

Немец рядом, до него два-три взмаха. Андрей отфыркнул воду раз, другой… А немец пропал. Кто-то с придыхом, тяжело матерится, кидает широкие саженки и, ладя под них, ворочает голову… А вон двое, точно слепились… Плывут, что-то волочат. Должно, станину пулемета. И пулеметчика угадал… Но все, что было справа, слева, вдруг отлетело. Осталось только то, что впереди: из воды вырастали, бежали к берегу свои и чужие, вооруженные и безоружные, сбивались в кучи, но тут же шарахались друг от друга, падали, оставались на воде, точно решили вдруг, что на этом вот месте лучше, чем на сухом.

Навстречу щелкали пистолетные выстрелы, торопился, сыпал искряную метель пулемет.

Веригин бежал и стрелял. И кричал. Но не слышал ни своего голоса, ни выстрелов, ни взрывов гранат. Он не слышал ничего в отдельности, потому что крики людей, ругань, тупые хрясткие удары — все перепуталось; то вязалось в тугой клубок, то распадалось; рядом затихало, чтобы в ту же минуту взорваться, закипеть с новой силой.

Андрей стрелял в упор. И в него стреляли. Но почему-то оставался жив, кем-то командовал, приказывал… Споткнулся, упал и прямо над собой услышал:

— Бей! Ребята-а!..

Солдаты свалились в немецкие окопы, и в крутой, двошащей мешанине, в хрипе и воплях Андрей Веригин решил, что дальше идти не надо — некому будет держаться.

То ли приказал Веригин, то ли каждый понял, догадался, что удерживать отвоеванный клочок земли будут на этой линии, а может, не осталось человеческих сил выползти из окопов и опять бежать навстречу пулеметам — но только дальше никто не тронулся.

И затихло вроде… Но Веригин знал: сейчас немцы пойдут.

В небо взлетели разноцветные ракеты, потом еще, а над рекой, над левым берегом повисли «фонари», и сделалось светло и жутко.

Ясно — противник не дает подойти к реке основным силам.

Рядом возились двое. Вполголоса матерились, устанавливали пулемет.

— Грехов, ты?

Мишка отозвался тотчас:

— Готово, товарищ старший лейтенант.

Над рекой было светло как днем, этот ночной день доставал сюда, до плацдарма.

Сейчас пойдут.

Лопнула, огнем ослепила мина. Еще одна… И все кругом приподнялось, развалилось надвое, разделилось на черное и огненное. Откуда-то издалека пришла тугая, безразличная мысль: «Кончилась передышка».

Но передышки не было. Просто минут десять немцы не стреляли. Ровно столько, сколько потребовалось, чтобы сообразить…

Старший лейтенант Веригин шел по окопам, хрипел сорванным голосом:

— Стоять на месте! Приказываю — стоять на месте!

И злой голос — в самое ухо:

— Куда отступать-то?

Андрей вернулся назад. Почему-то решил, что его место вот тут, возле сломанного бревна. Рядом с Греховым.

Мишка сидел на дне окопа, спрятав голову в колени.

— Грехов! — окликнул Андрей. — Ты что это, Грехов?

И потряс Мишку за плечо. Тот вскочил, глаза при близкой вспышке показались безумными.

— Ты что это, Грехов?

— А ничего, — удивленно ответил Мишка. — Пулемет к бою готов.

— Страшно, что ли? — прокричал Андрей. Он вдруг поймал в себе желание быть рядом, тесно, хоть с кем-нибудь. Чтоб чужое дыхание, голос — рядом…

А Мишка сказал:

— Известное дело — страшно.

Слова показались необыкновенно громкими — обстрел неожиданно прекратился.

Два бойца волоком протащили раненого, кто-то корчился и стонал, неумело, озлобленно плакал.

Кто-то кричал, надрывался:

— По команде!.. Огонь по команде!

Андрей увидел немцев. Он уже привык видеть их. Но каждый раз видел по-новому. Одинаковость заключалась в том, что как бы ни сложился бой, немцы шли, чтобы убить его, Андрея… Наверное, поэтому в нем всякий раз что-то сжималось и застывало, одинаково светлело в голове, пронзительно звенело в ушах… На секунду схватывались в единоборстве страх и долг, но Андрей никогда не признался бы даже самому себе, что бывает в нем испуг, и, уж наверное, усомнился бы, что в бою руководит им храбрость. Он не держал в голове громких лозунгов, но всегда жили в нем родные восходы и закаты, русская балалайка и старинные песни, кавалерист Иван Жоголев и школьный учитель Макаров… Он не признавал флага, кроме красного, не знал человека, гениальней Ленина… Помнил, что сам он — командир Красной Армии и коммунист.

Надо было умереть, но выстоять.

Большие и сложные понятия, философские обобщения на войне умещаются на прицельной рамке.

Он видел, как бегут, приближаются немцы. Вырывались из темноты, оттуда, где вспыхивали, не успевали оседать огненные сполохи германских батарей.

Андрей Веригин подождал. Потом вскинул руку:

— Огонь!

Немцы бежали. Но их стало меньше.

Их стало совсем мало. Потом пропали. А через минуту накатились новые, и опять заплясал, заторопился рядом холодный огонь… Мишка Грехов что-то кричал, но Андрей Веригин не слышал. Видел косоротое лицо и черные дыры вместо глаз.

Мишка ткнул рукой вперед: прямо на них шли танки.

Сделалось светлее, и Андрей хорошо увидел эти танки, и все стало особенно понятно. Только — почему же так светло?

Смотрел перед собой и не видел, как вскипает, тяжело ухает и ворочается Северский Донец, как плывут поперек бревна, доски, лодки… Не видел и не знал, что весь полк — на воде. И командир полка…

Он видел только танки.

Лег за пулемет. А Мишка Грехов перевалился через бруствер и пополз. Какие-то секунды Андрей видел его, но тут же потерял среди неподвижных кучек, среди рытвин и обломков.

Убит?

А когда из танка метнулся огонь, когда глухо рвануло, понял: Мишка жив.

Видел, как один танк перелез через окопы, приостановился, точно уперся во что-то длинной пушкой, потом опять тронулся… Андрей оглянулся на него раз, другой и вдруг увидел огнем подернутый Донец, косые столбы разрывов и маленьких черных людей. Догадался, понял: весь полк. Может быть — дивизия…

Танк подошел к воде и тут приподнялся, пыхнул крутым огнем, черный дым заслонил и реку, и плывущих солдат, и все, о чем наутро никто не расскажет, — одних уже не станет, другим некогда будет ни вспоминать, ни рассказывать. Ни через месяц, ни даже через полгода…

Живые вспомнят обо всем позднее. Тогда они посмотрят на себя словно со стороны, удивляясь и чуточку не веря, Но весной, под Харьковом, летом на Дону и осенью на Волге, когда полмира потеряет веру, они верили в себя.

Андрей Веригин гнал тугую пулеметную очередь и, кроме того, что должен оставаться на месте и стрелять, ничего не помнил и не знал.

Потом стало тихо. Мимо, откуда-то сзади, все бежали и бежали солдаты. Прогромыхал, пролязгал один танк, второй, третий… И еще танки. А солдаты все бежали. Андрей увидел, что небо посветлело, посинело. По окопу, перешагивая через убитых, идут люди. Андрей не мог рассмотреть лиц, он догадался, что это — командир дивизии.

Не чувствуя усилия, не чувствуя ничего, поднялся навстречу. Стал — руки по швам, с непокрытой головой, в изодранной гимнастерке. И — как выстрел:

— Молодец, Веригин!

Рядом с полковником Добрыниным стоял другой, тоже высокий. И необыкновенно прямой. Точно его затянули в корсет. Этот сказал:

— Запишите фамилию.

Командир дивизии взял под козырек.

Небо светлело, пушки бухали реже, точно вконец обессилели. Мимо Андрея на руках тянули тяжелое орудие, на илистом берегу завяз грузовик, возле него суетились, тужились, а в кузове старшина с черными петлицами махал рукой, подзывал:

— Приказ командира полка! Всем брать по одному!

И переваливал через борт, помогал взять на плечо ящики со снарядами.

Веригин подумал: «Вчера бы вас…»

Подумал устало и безразлично. Пожалуй, в душе проклюнулась даже радость, что на долю этих выпало меньше…

Шагал на пушечные выстрелы измученно, валко, хотел что-то вспомнить и никак не мог, точно в последние сутки, в эту вот ночь, у него отняли все.

Осталась только смертельная усталь.

— А что, дадут ордена?

Кто это?

Андрей поднял, повернул голову: рядом шагал Мишка Грехов. Он тащил на плечах станину пулемета, уверенно и твердо переставлял сильные ноги. Шел — локти вперед, голову опустил низко, тяжело покачивал ею в такт шагам.

Веригин удивился: зачем это — орден?..

Мишкина голова ниже задранных локтей, точно парень отыскивает что-то на земле, и Андрей посочувствовал, как тяжело ему… И тем, кто несет снаряды… Впервые подумал, что самое страшное на войне — испытывать каждый день вот эти нечеловеческие тяготы.

Мишка опять заговорил. Веригин увидел вдруг Мишкино лицо, потное, красное, измазанное грязью. С изумлением отметил: в нем нет усталости — только напряжение. Старший лейтенант Веригин почувствовал землю под ногами, увидел зеленую траву, рытвины и воронки, разбитую бричку, куцехвостую лошадь вверх ногами и мертвого немца в изорванном мундире… А рядом — своего… Убитый красноармеец лежал ничком, распояской, подтянув под себя ноги и широко раскинув руки. И еще одного. С необыкновенной ясностью припомнил атаку, кинжальный огонь пулеметов, ледяную воду и голос: «Нихт шиссе!..» Потом немецкие окопы…

Мишка опять повернул голову:

— Первый раз видел генерала. Ей-богу.

Сделалось совсем светло, небо голубело чисто и безгрешно, и Андрей подумал, что хуже прошедшей ночи уже ничего не будет. И от этой мысли сделалось вроде бы легче…

А Мишке хотелось говорить. Может, оттого, что самое страшное миновало, он остался жив, а ротный Веригин в общем-то простецкий, свой парень. Вот он, шагает рядом, и с ним можно разговаривать. Отчего же нельзя, если с генералом разговаривал?

— Ты про какого генерала? — спросил Андрей.

Мишка глянул удивленно:

— Почем я знаю… Вы же ему докладывали, — и, словно поняв наконец, что старший лейтенант не помнит этого, обрадовался, заторопился: — Высокий такой генерал. Вместе с командиром дивизии были. Сказали, чтоб представили всю роту, — повертел головой вправо, влево, словно испугался чего-то, закончил торопливо: — Всех, кто остался живой.

Андрей тоже повернул голову, глянул по сторонам, обернулся назад: за ним гуськом шли солдаты. Это были его солдаты. Их осталось так мало, что в первую минуту не поверил: «Быть не может». Сбавил шаг, пропускал мимо, считал. Потом поискал глазами… Но больше не нашел.

Двадцать человек.

Вспомнил про Мишку и про себя: двадцать два. Оторопел, приостановился…

Не знал, что это еще не самое страшное.

* * *

В огне, в дыму, в корчах раненых и стонах умирающих занялся пятый день наступления. Андрей Веригин кому-то приказывал и кого-то подымал с земли. Бесчувственно, тупо вставал… Навстречу смерти. Почему-то оставался жив… И Мишка Грехов был еще жив. В минуты передышки тот скалил зубы:

— Нормально.

Протягивал большую черную руку — просил у ротного окурочек. Ему присвоили помкомвзвода, и Мишка неведомо где сумел добыть треугольнички, новенькие, эмалированные. Прикрепил на воротник изорванной гимнастерки. Вчера ему вручили орден Красной Звезды. Мишка, как положено, ответил, что служит Советскому Союзу. Потом завернул орден в тряпочку, оглянулся и спрятал в карман.

Веригин спросил:

— Это — зачем? Разве для того наградили?

С видимым сожалением Мишка прикрепил орден на гимнастерку, сказал:

— Неохота — поколупается до дому.

Впервые за три дня подвезли горячее, солдаты по воронкам и блиндажам хлебали щи, держали в руках теплый хлеб, взглядывали вверх: хоть бы пожрать дали.

Мишка выпятил грудь, спросил:

— Ну как?

Веригин писал донесение командиру батальона. Поднял голову, сказал:

— Ничего, нормально, — и впервые за три дня улыбнулся: — Орденоносец теперь.

Сидел, привалившись к земляной осыпи, положив на колено каску. На листке из блокнота писал: «На семнадцатое мая рота потеряла…»

Редко ложились немецкие мины, рядом в окопе стонал раненый:

— Братцы, братцы…

И чей-то голос лениво урезонивал:

— Не скули, Максимов, надоело. Всей-то раны — тьфу! А стонов — немцы слышат. Поимей совесть.

Именно в этот момент Веригин подумал, что происходит что-то не то.

Мишка Грехов спросил:

— Наступаем-то мы куда?

— На Харьков, — сердито кашлянул Веригин.

Мишка Грехов дохлебал из котелка, приподнялся, поглядел в немецкую сторону:

— Штой-то мы — как гвоздь в сучок…

Пушки били редко, устало, словно артиллеристы раздумывали, стрелять или не стрелять. И мины рвались не густо… Веригину вдруг подумалось, что самое правильное — отойти на исходные позиции.

* * *

Подполковник Суровцев мерял штабной блиндаж нервными шагами, останавливался перед командиром дивизии:

— Ужаснее всего — не понимать. Я ничего не понимаю.

Полковник Добрынин тоже не понимал. В третий раз за последние сорок минут пытался поговорить по телефону с Жердиным, но оттуда отвечали, что его нет, что скоро будет.

Генерал Жердин улетел в штаб фронта. Он стоял перед командующим по-солдатски прямо, давил неподатливым, жестким взглядом:

— Армия несет тяжелые потери. Наступление затухает… На отдельных участках переходим к обороне.

— Что значит — к обороне?

Командующий фронтом сутулился за столом, смотрел на Жердина устало и терпеливо, невольно любовался выправкой, выражением лица, интонацией… Умен, талантлив, академическое образование. Верховный вызывает посоветоваться…

Да только что же из того?..

Жердин подался вперед:

— Наступление можно продолжать лишь при поддержке, при вводе в действие подвижных соединений. И только сегодня. Утверждаю: завтра будет поздно.

Командующий фронтом согласно наклонил голову. Но не ответил.

К концу пятого дня следовало отказаться от наступления. Но говорить об этом легко сейчас, спустя многие годы, когда стали известны мельчайшие подробности войны. В то время отказаться от наступления не могли, потому что не использовали всех возможностей. Потому что не отвергли еще предположения: противник опять пойдет на Москву. Наступлением на Харьков преследовали не только дальние стратегические цели, но — и это было прежде всего — рассчитывали отвлечь силы противника с Западного направления.

Теперь все знают, что наступление на Харьков было ошибкой. Сопоставляя военно-стратегическое, политическое и экономическое положение сторон, пришли к заключению, что не меньшей ошибкой было бы наступление советских войск на южном фланге Юго-Западного фронта с целью разгрома противостоящих группировок противника и выхода на линию Гомель — Киев — Черкассы — Первомайск — Николаев. Самым верным было предложение генерала Жердина — встретить летнюю кампанию в жесткой обороне. Однако наступление можно оправдать. Крупные поражения, потеря больших городов и огромной территории легли на каждого солдата, на каждого человека в тылу тягчайшим гнетом. Нужна была победа. Армию надо вести вперед, чтобы поддержать в народе веру и надежду…

Всю ночь гудели, становились на исходные позиции танки. Долго ждали — дождались. Утром, без артиллерийской подготовки, танки пошли вперед, и весь триста тринадцатый полк поднялся за ними… Ходко пошли, не ложась, обрадованные, уверенные, что теперь будет легче.

А вот уже все кончилось, и те, что уцелели к вечеру, сидели в окопах оглушенные и подавленные. Утро, когда грохотали на полной скорости танки, а потом взрывались, горели, отошло так далеко, что в это уже не верил даже старший лейтенант Веригин. Он не знал, сколько осталось в роте бойцов, есть ли патроны и гранаты, что и как будет, если вот сейчас немцы подымутся опять. Сидел в полузасыпанном окопе, немощно бросив руки. Увидел голое колено, разорванное голенище…

Это что же, конец?

Прямо перед глазами, на бруствере, — чья-то рука, скрюченные пальцы… Каска, серебряная окоемка погона. Другой валялся прямо возле ног.

Последнюю атаку отбивали в траншеях, выбросить убитых немцев не успели.

Редко, тут и там, шлепались мины, пыхали серыми дымками.

Тупым взглядом Веригин наткнулся на своего солдата, спросил:

— Ну как?

Тот осклабился, крупные белые зубы показались Андрею ослепительными. Грудь у солдата была могучая, так и перла из-под гимнастерки. Андрей увидел орден Красной Звезды и догадался, что это — Мишка.

— Ну, как дела, Грехов?

Взял из Мишкиных рук фляжку и приложился.

— Ром, — сказал Мишка. — Коблов, что из автороты, цельную канистру где-то нашел.

У Веригина шевельнулось: «Сколько нас?»

Пил — вкуса не чувствовал. Вернул фляжку, ощутил вдруг ноги, руки… Словно только сейчас потекла по жилам кровь, как будто свалил с себя каменное оцепенение. Увидел кровь на бревенчатом бруствере, изватланные бинты и кем-то брошенную, избитую осколками шинель… Кто-то лежал на дне окопа, прикрытый неведомо где взятой рогожей. Виднелись ноги. Они были такие длинные и тонкие, что казалось, обмотки накрутили на кости. Ботинки разбиты, скособочились…

Веригин увидел полузасыпанные траншеи, мертвых и живых солдат, россыпи стреляных гильз, обрывки пулеметных лент… Над окопами тянул дым, цвиркали, тонко цедили пули, цокали, впивались в бревна, в земляную стенку, и тогда осыпались, катились глиняные комочки, струился, сбегал песок.

Солдаты сидели на корточках, дремали, кое-кто нехотя жевал.

Веригин увидел, что смеркается, в небе зажглась яркая холодная звезда, и, точно стараясь достать до нее, одна за другой взвились две ракеты. Они еще не погасли, когда с немецкой стороны дружно, перегоняя друг друга, ударили, заработали пулеметы, густо упали мины, а с русской стороны, издалека, бухнуло тяжелое орудие; снаряд пролетел, прохлюпотел в темной вышине, разорвался, утонул в минометном визгливом лае.

И все затихло, неожиданно, внезапно, только из-за поворота, где ход сообщения затянуло дымом, донеслось пропитанное болью: «Ой! О-о-о!..»

Рядом вырос боец, и Веригину показалась противоестественной прямая широкоплечая фигура, автомат поперек груди и рука у самой каски… Голос тугой, словно замороженный:

— Товарищ старший лейтенант… В первом взводе двенадцать бойцов и два противотанковых ружья. Батарея разбита, легкораненые в строю. Тяжелые…

Командир взвода осекся, обессиленно кинул руку вниз.

— Из двенадцати человек сколько раненых?

— Десять, товарищ старший лейтенант.

Веригин силился и никак не мог вспомнить фамилию командира первого взвода. Младший лейтенант. Две недели, как из училища. Лица не разглядишь — только бинт под козырьком каски да темное, точно мазутное, пятно на щеке… Спросил:

— Как же… будем?

Командир взвода ответил нехотя и вяло, как будто сидел на завалинке:

— Не знаю. — Помолчал, прибавил тверже: — Как приказано, так и будет.

Веригин понял, как трудно стоять взводному, как трудно говорить. Этому девятнадцатилетнему парню, как и ему, Андрею Веригину, больше всего хочется упасть вот тут же, где стоит, рядом с убитыми, и уснуть.

— Ты выпей, — предложил Веригин. — Легче станет.

— Да нет…

— Легче станет, — повторил Андрей. — Откуда родом-то?

— Агарков я, Михаил Агарков, — и, точно поняв, что спрашивают не об этом, заторопился: — Из Сталинграда. Вы знаете? — СТЗ, Верхний поселок, дом пятьсот сорок один… — Решил, что подробности не нужны, замолчал. Но ему очень хотелось рассказать, как хорошо у них в поселке, что это лучшее место в стране, и Михаил снова заговорил, заторопился: — Вы знаете, у нас нет улиц. Вообще-то есть, а названий нет. Просто — номер дома и квартиры, — доверительно тронул командира роты за плечо, заглянул в глаза: — Во всех районах улицы с названиями, а в Тракторозаводском нет. — Засмеялся, точно сделал великое открытие для себя и для других: — Вот нет — и все.

— А знаешь, — сказал Веригин, бессознательно желая подбодрить парня, — командир дивизии — тоже сталинградец.

— Правда? — удивился Агарков. — Вот здорово! — Скажи… Если доведется увидеть — спрошу самого. Не верите? Честное слово, спрошу.

Веригин сказал:

— Это я точно знаю.

Они пошли по окопам, плечо к плечу, спотыкаясь, перешагивая через людей. То ли это были мертвые, то ли живые… Шли молча. О чем говорить, не знали. Да и не хотели.

Рядом блеснул светлячок цигарки, и — тихий со вздохом голос:

— Ты пожуй сухарик. И еще огонек…

Сверху посыпалась земля, в окоп свалился солдат. Послышался громкий, с придыхом, шепот:

— Товарищ комвзвода…

Веригин почувствовал плечом, как Михаил Агарков шатнулся:

— Это ты, Ганюшкин?

— Так что фрицы ужинают, товарищ комвзвода. Посудой гремят, смеются. Не похоже, чтоб полезли на ночь глядя.

— Вот, доложи командиру роты.

И солдат, как видно одинаковых лет со своим командиром, повторил все слово в слово. Помолчал, помялся. Потом покашлял, опасливо и нерешительно:

— За ихними окопами, далеко, моторы гудят. Должно, танки…

— Может, и танки, — безразлично сказал командир взвода. — Утром увидим.

Веригин мысленно согласился: танки.

Только встречать их некому и нечем. Если только пополнят к утру…

Когда вернулись, Мишка Грехов спал. Веригин пошарил возле него, нашел фляжку, отвинтил, протянул младшему лейтенанту:

— Выпей.

Тот опять отнекнулся. И, как видно смущаясь, признался:

— Я только один раз пил. Позавчера. Выдали всем, я и выпил. Да нет, на выпускном еще… Ребята в училище пили, а я нет. Знаете, не идет она мне.

Последние слова произнес серьезно, даже сердито, но получилось смешно. В другой раз Андрей Веригин рассмеялся бы. Но в другое время, в другой обстановке, наверно, не сложился бы такой разговор…

Все-таки Михаил взял фляжку.

— Я возле цирка жил. Зимой каждый день французскую борьбу смотреть ходили. Яна-цыгана, Циклопа… Наша соседка билетершей работала, без билета пускала. На другие представления не ходил, а на борьбу — обязательно. Цирк у нас на Тракторном замечательный, купол — во! — Агарков поднял руки — показал, какой огромный в Сталинграде цирк.

«Мальчишка, — с нахлынувшей нежностью подумал Веригин. — Совсем мальчишка». Захотелось чем-нибудь порадовать его. Сказал:

— Я был в Сталинграде, видел.

— Да ну? — изумился Агарков. — По-моему, такого цирка во всем Союзе нет.

— Может, и нет, — согласился Веригин и спросил: — Легче, выпил-то?

— Правда, легче, — сказал Агарков и тихо засмеялся.

— Ты ляг, усни, а я пройду по расположению. Потом разбужу.

— Ладно, — согласился младший лейтенант. — Может, и усну…

Веригин покопался в карманах, закурил. Глотал махорочный дым, глядел вверх, на редкие синие ракеты. Где-то недалеко прерывисто гудел «кукурузник», потом затих, и тут же послышались взрывы гранат — кучно и слабенько… Веригин опять уловил гул самолета… В ту же минуту с немецкой стороны заторопились зенитки.

«А у нас и противовоздушного нет ничего», — тоскливо подумал Андрей. Бросил окурок, затоптал. Нагнулся, позвал:

— Агарков…

Тот не ответил. Веригин опустился на колени, зажег спичку: младший лейтенант спал, прислонившись головой к Мишке Грехову; лицо совсем детское, выпачканное кровью. А плечи широкие, сильные и сапоги — огромные… «Не убьют — богатырь будет, — подумал Андрей. И твердо решил: — Не убьют».

Поднялся и опять закурил. Услышал царапанье ложки о котелок и давешний голос:

— Возьми сухарик. Только обдуй.

С немецкой стороны доносился гул танковых моторов. То затихнет, то опять — совсем уже явственно… «Выводят на исходную, — подумал Андрей. — Ну что ж, встретим». А как и чем — сейчас не подумал. Что из того — подумает иль не подумает старший лейтенант Веригин? Командир роты, он для того, чтобы первому подняться навстречу смерти. И чтоб не уйти, не бросить окоп, если приказано стоять.

Только и всего.

* * *

Вокруг стола, над картой, стояли Жердин, Добрынин, Суровцев и начальник артиллерии — маленький, шарообразный полков-пик с небритым насупленным лицом. Он сказал:

— Снарядов — по одному боекомплекту, товарищ командующий.

Суровцев бросил на карту красный карандаш:

— Я не вижу смысла. — Развязал шарф, выпростал жилистую шею, мельком глянул на Добрынина, точно спрашивал позволения, и — прямо, в упор — на генерала Жердина: — Где, куда девались подвижные соединения? Сегодняшний день показал, что мы упустили момент. О наступлении не может быть речи. Противник наносит танковый удар из района Славянск — Краматорск вдоль Северского Донца на северо-запад, — взял карандаш, поискал на карте. — На севере, из района Волчанска, противник тоже повел наступление… Намечается гигантский мешок. Война только начинается, главное, что мы должны, — это сохранить свои силы. Мое мнение — начать немедленный отход.

Отступил на шаг, подался в тень.

Начальник артиллерии снял фуражку, опасливо приложил руку к бритой голове:

— Да вы что?.. До Харькова двадцать километров. Еще одно усилие… На главном направлении за ночь соберу всю артиллерию. Красноармейцы сделают невозможное…

Добрынин повернулся к нему решительно:

— Они уже сделали… А мы?.. — Проглотил удушливый комок, прибавил поспешно: — Я присоединяюсь к мнению начальника штаба.

Генерал Жердин шевельнул тяжелым подбородком:

— Разговоры об отходе запрещаю! Если фронт не создаст предпосылки для продолжения наступления — тогда… Всю ответственность возьму на себя… Но пока — надеюсь. — Огляделся, сказал тихо: — Не вижу комиссара дивизии.

Добрынин ответил, не подымая головы:

— С вечера — в триста тринадцатом полку.

— Он что же, в знак протеста?..

— Триста тринадцатый полк стоит на танкоопасном направлении, товарищ командующий.

Наверху, за тремя накатами, было тихо. Огонек в снарядной гильзе потрескивал, коптил, командиры вокруг стола молчали. Было слышно, как часто дышит подполковник Суровцев.

— До полуночи проверить тыловые службы, — и Жердин надел фуражку. — Всех, способных держать винтовку, — на передовую. Машины надежно укрыть, заправить бензином. Шоферов не трогать.

Из блиндажа выходили молча. Кивали, поспешно кидали ладонь под козырек. Смотрели строго… В глазах не было несогласия, была только готовность, но именно эта готовность подчеркивала внутренний протест… Они готовы были умереть, но своей готовностью словно призывали командующего к решительности и разумности.

Ну да, так и есть.

Под самую ложечку ткнули острым и холодным. Боль ударила в голову, генералу Жердину захотелось расстегнуть верхнюю пуговицу…

Штаб армии разместился рядом со штабом семьдесят восьмой дивизии, полковнику Добрынину уходить было некуда. Смотрел на командующего прямо и смело. А генерал Жердин молчал. Знал, что Добрынин сейчас заговорит. И тот заговорил:

— Мы несем ответственность не только перед командованием, но и перед бойцами. Перед собственной совестью…

Подполковник Суровцев замахнул шарф за спину, кашлянул глухо:

— По-моему, это уже лишний разговор.

В голосе, в словах были и несогласие с командующим, и осуждение, и готовность подчиниться.

Жердин так и понял.

— Иван, — сказал он. — Если мы уцелеем… Если уцелеет армия, заберу Григория Ильича начальником штаба к себе.

Этим он высказал и понимание обстановки, и готовность разделить участь своих солдат… Он высоко ценил подчиненных, приказал достойно встретить завтрашний день, завтрашний бой и все, что неизбежно произойдет вслед за этим. Командующий не исключал ни чужой, ни собственной гибели. Лишь бы эта гибель не стала бессмысленной, будь твоя только смерть или погибнет вся армия.

Генерал Жердин произнес лишь несколько слов. Но высказал все.

Командир дивизии и начальник штаба молча взяли под козырек.

* * *

— По места-а-ам!

Старший лейтенант Веригин слепо бежал по окопу с пистолетом в руке, на кого-то, на что-то натыкался, его мотало от стены к стене, он падал, вскакивал и опять бежал…

— По местам!

Немецкие самолеты только что отбомбились, в окопах стоял тротиловый смрад, трещали, занимались огнем бревна разбитого блиндажа, кто-то громко матерился, повторял одно и то же ругательство…

— По места-а-ам! — осипло звал Веригин. И не слышал своего голоса. Другие тоже не слышали. Но все, кто оставался жив, знали, что сейчас немцы пойдут.

Солдаты вылезали, карабкались из-под обломков, привычно передергивали затворы винтовок, артиллеристы хватали ящики со снарядами…

Над мертвой землей, в рытвинах и трещинах которой ползали, копошились живые люди, разливался синий рассвет. Однако никто, ни один человек в триста тринадцатом полку не видел этого. Ни один человек в дивизии…

Низко-низко стелился едучий дым. Слышался рокот моторов. Все ближе, гуще…

— По танкам противника! Бронебойным!..

Старший лейтенант Веригин увидел вдруг небо. И звезду. Вчерашнюю звезду. Сейчас она сделалась бледной, почти незаметной. А пройдет немного, и совсем ее не станет. Как раз тогда, когда не станет и его, Андрея Веригина. Ни Мишки Грехова не станет, ни младшего лейтенанта Агаркова… Может, никого не станет: ни подполковника Крутого, ни командира дивизии.

Вон, идут. Вон…

Немецкие танки наступали широким фронтом, переваливались на рытвинах, пропадали и снова появлялись. Все ближе, ближе… Один шел на него, старшего лейтенанта Веригина.

Мишка Грехов лежал за пулеметом, широко раскинув ноги, шевелил губами, и Андрею показалось — то ли считает, то ли прощается. И тут же отчетливо, ясно услышал привычную ругань. Сейчас она ничего не выражала: ни в душе, ни в мыслях Мишки не было слов, кроме короткого боевого приказа. Этот приказ был равносилен слову «умри», но ни старший лейтенант Веригин, ни Мишка Грехов, ни Агарков, ни даже тот, кто отдал этот приказ и сейчас стоял у стереотрубы — генерал-лейтенант Жердин — не боялись смерти.

Потому что вся война — смерть. Неизвестно только, кого она возьмет, а кого пощадит.

На войне главное — одолеть смерть. Пусть даже ценой жизни.

Сегодня они это сделают.

По серой земле шли, гудели серые танки. Редко отлетали от них, мгновенно таяли дымки пушечных выстрелов, разнобойно плескали пулеметные очереди. Гул моторов наваливал, нарастал, и уж было слышно, как захлебывались железным говором траки…

ГЛАВА 9

Земля и небо сделались черными. Время остановилось.

Вперемежку с мертвыми солдаты сидели в полузасыпанных окопах, оглохшие, израненные; ни в одном из них нельзя было угадать того, кто поднялся в наступление полторы недели назад. Мишка Грехов стрелял и стрелял; он уже давно перестал чувствовать железную дрожь пулемета; это был даже не пулемет, а его руки — он не знал, не чувствовал, где руки и где пулемет… Когда немцы пропадали, он сползал на дно окопа и то ли сразу засыпал, то ли просто лишался остатков сил… Не знал, сколько проходило времени, но его толкали, трясли, Мишка видел чужие страшные глаза и распяленный рот. Мишка не слышал голоса, но понимал, что это ротный, старший лейтенант Веригин. Значит, надо стрелять.

У него не было ни страха, ни злобы — ничего. Оставалось сознание, что на него надеются, что это от него зависит, как обернется война, живы ли будут мать и сестренка Любка.

Старший лейтенант Веригин в последние часы уже никем не командовал. Минутами казалось, что во всей роте остались только он, да Мишка Грехов с пулеметом, да противотанковая пушка. Ее должны были давно раздавить, потому что раза три прямо через нее проходили немецкие танки. Она замолкала, но вдруг начинала снова стрелять, и старший лейтенант Веригин, который уже не способен был ни волноваться, ни тужить, ни радоваться, отмечал: «Живы». Потом увидел возле пушки двоих: младшего лейтенанта Агаркова и шофера Коблова. Агарков сидел в ровике для снарядов и бинтовал колено, а Коблов поднялся и подошел: ноги в больших сапогах поставил широко, рука — под козырек. Стал докладывать. Веригин плохо разбирал слова, но понял, что снарядов больше нет, стрелять нечем.

Редко падали, рвались немецкие мины, над окопами, над воронками расползался дым, сделалось почти совсем темно.

Однако темно сделалось не от дыма — кончился день, накрыла ночь. Немецкие танки, а за ними пехота ушли далеко вперед: им было не до того, чтобы убивать неубитых русских.

Старший лейтенант Веригин знал это. Понимал, что хорошего ждать нечего. Вспомнил вдруг, что есть командир батальона и командир полка, есть командир дивизии…

А может быть, их уже нет? И надо что-то решать…

Старший лейтенант Веригин знал только то, что видел. Но в этот день, в эти часы даже командующий армией генерал-лейтенант Жердин знал ничуть не больше. Однако на нем лежала неизмеримо большая ответственность.

Из восьми дивизий, входивших в состав армии, связь была только с семьдесят восьмой, потому что штаб ее находился в двухстах метрах от командного пункта армии. Жердин не знал положения других дивизий, но понимал, что сражение проиграно. Главное сейчас заключалось в том, чтобы использовать последний шанс.

Стоял, почти касаясь головой бревенчатого наката, смотрел на полковника Добрынина в упор:

— Я приказываю…

Полковник Добрынин, который настаивал на отходе лишь сутки назад, сейчас заколебался:

— Михаил Григорьевич… У нас работает радиосвязь… В штабе фронта обстановка известна… Может, попытаемся, добьемся?..

У Жердина брови поползли вверх:

— Мы ждали. Я надеялся. Но теперь времени нет. Я не намерен дожидаться, когда в штабе фронта прожуют и вздрогнут наконец!.. — Жердин снял фуражку, бросил на стол: — Ответственность беру на себя. Пробиваться на Сватово. Головную колонну поведу сам.

За последние дни Жердин ссутулился, еще больше похудел, сапоги заляпаны грязью. Но перчатки — в левой руке, как всегда. И тяжелый, неуступчивый подбородок — вперед, как всегда.

Суровцев гнулся над картой, в одной руке держал огарок свечи, в другой остро отточенный карандаш. Тонкое жало неспешно ползало по карте, искало и не находило… Он понимал всю сложность положения и считал, что командующий прав: надо вырваться из боя, из окружения, сосредоточиться на новом рубеже. Он хотел бы знать, что предпринимает командование фронтом, какого взгляда придерживается Ставка… Но все это хотели бы знать и генерал Жердин, и полковник Добрынин, и старший лейтенант Веригин, и другие…

Об этих других не было известно ничего, и Жердин посылал все новых офицеров связи с приказом прорываться.

Нельзя сказать, что он решил не дожидаться приказа фронта без внутреннего колебания. Он понимал, какую ответственность берет на себя. Но готов был решительно на все, чтоб только сохранить армию.

До двадцати трех часов в полосе семьдесят восьмой дивизии, вдоль фронта всей армии, на машинах, мотоциклах, пешком сновали связные и посыльные с приказами и распоряжениями… Чаще всего связные попадали не туда, куда их посылали, не находили тех, кого искали. Но все равно передавали приказ командующего, указывали новую полосу обороны, и, хоть многие не достигнут этой полосы и не выйдут из окружения, новая цель, задача вливали в командиров и солдат веру и силы: армия — есть. Командующий приказал…

Остальное зависело от каждого человека в отдельности.


В двадцать три ноль-ноль полковник Добрынин доложил, что семьдесят восьмая дивизия вышла на исходную для прорыва.

Ночь была продымленная и тихая. Артиллерия молчала, самолеты пролетали высоко, а ракеты взметывались кругом, очень близко, и нельзя было понять — свои ракеты иль чужие…

В настороженной непонятности, в кромешной темноте стягивались к месту прорыва раздерганные, обескровленные части. Каждый человек знал: решается его судьба — жить или не жить, и каждый был готов на все. Может, именно поэтому к двадцати трем обстановка обрела свою форму и даже подобие стройности. Стало известно количество исправных танков, орудий и снарядов к ним, сколько активных штыков, раненых и больных.

И уже все делалось вроде бы само собой…

Но само собой ничего не делается. Решение, приказ командующего передали в дивизии, в полки… Приказ дошел до старшего лейтенанта Веригина и Мишки Грехова, до младшего лейтенанта Агаркова и Семена Коблова. И до других дошел… Раненых подбинтовывали, солдаты переобувались, перематывали обмотки…

На прорыв.

Старший лейтенант Веригин приказал:

— Грехов, котелок воды!

Воды не было, Веригин рассвирепел:

— К немцам ступай, а воды добудь!

И Мишка нашел котелок воды и был изумлен, что ротному вода понадобилась, чтобы умыться. А воду он принес и вправду чуток не от немцев: говор слышал. Но еще больше изумился, даже перепугался, когда тот сказал:

— Умой рожу-то, на прорыв сам командующий поведет.

Мишка ахнул:

— Да ну?

В окопах и блиндажах солдаты доделывали свои дела. Они спешили. Потому что до прорыва, до смерти, оставался ровно час. В блиндаже командующего армией сверили часы.

— Какое сегодня число? — спросил Жердин.

Голос был неестественно, ненужно громким, точно командующий подчеркивал трагичность момента. По натуре своей он был человеком прямым, а сейчас, когда армия была отрезана и с каждым часом кольцо окружения становилось все плотнее, не хотел скрывать ничего.

Свеча догорела, фитилек плавал в лужице жидкого стеарина, синеватый огонек чуть виднелся из консервной банки и уж почти не светил…

— Надеюсь, на Осколе станем твердо, — сказал Жердин.

Никому ни за что не открыл бы сейчас того, что решительно и твердо заявил недавно в Ставке… Сейчас только хотел, чтоб ему поверили.

— Итак, две красные ракеты, — сказал-отрубил Жердин и взглянул на часы. — По местам.

* * *

Две красные ракеты взметнулись разом. Великое множество человеческих глаз вскинулось кверху: живые светляки словно кровоточили.

Сигнал приказывал, но ничего не обещал.

Солдаты, которые ждали этих ракет, боялись и надеялись, молча полезли из окопов. Танки, автомашины, тягачи — все, что способно было двигаться, устремилось вперед, в черную ночь. Генерал Жердин глядел из башенного люка, еще пытался что-то уточнить, однако уж ничего нельзя было ни поправить, ни изменить… И уж ни от кого ничего не зависело — все решали обстоятельства, то, что называют военным счастьем. Он верил, что солдаты сделают невозможное, но знал также и то, что ни умение, ни героизм, ни самопожертвование иной раз ничего не могут поправить.

Почти так же думал и полковник Добрынин, который вел сводный стрелковый полк…

Комиссар Забелин хотел только, чтоб солдаты его видели: самое время научить, как надо умирать.

Подполковник Суровцев всегда видел бой, сражение прежде всего на штабной карте. Ждал первых выстрелов, первых снарядов, а думал о том, как нелегко будет оправиться от харьковского поражения…

Подполковник Крутой вел штурмовой батальон. Он не сомневался. Верил, что прорвутся. Только на Осколе держаться будет нечем.

А восточнее — Дон. Это уж совсем плохо — Дон…

Старший лейтенант Веригин и Мишка Грехов шли в ночь, на прорыв, как на привычную работу. Семен Коблов с того часа, когда стало известно о прорыве, думал о жене и детишках. Последнее письмо получил месяц назад, но так и не ответил. А дома каждый день ждут почтальона, ждут от него весточку и надеются… А он не писал и не знает, когда напишет. Может, вовсе не напишет… А Волга будет становиться, ломаться, прибывать и убывать; год пройдет, и еще год, и еще много лет… Образованные люди напишут книги о войне, но в этих книгах ничего не будет сказано про него, Семена Коблова, про сталинградца Агаркова, с которым они расстреляли нынче пять немецких танков…

О других тоже не напишут. Потому что про всех написать нельзя.

И не надо. Он, Семен Коблов, кинул семью, добровольно ушел воевать не для того….

Впереди гахнуло. Ночь рванулась, шарахнулась в стороны, вверх… Семен Коблов выжал скорость до предела.

На прорыв.

Вспышки огня выхватывали, озаряли бегущих людей. Солдаты падали, вскакивали и опять бежали вслед за танками, за машинами, на сыпучие светляки трассирующих пуль, туда, откуда неслась тягучая смерть.

Танки били с ходу, но выстрелы танковых пушек не были слышны в грохоте немецких батарей; пехота шла вперед, не видя, не слыша своих командиров.

На прорыв!

Мишка Грехов ни о чем не думал, не страшился, ему только хотелось добежать, дорваться до немецких траншей. Вдвоем тащили пулемет, бегом и ползком, останавливались и разворачивались… Второй номер что-то кричал Мишке, но тот ничего не слышал.

Близко разорвался снаряд. Не было уже ни пулемета, ни второго номера. Солдаты бежали, падали… Мишка тоже упал, обхватил кого-то руками… Горячая вспышка метнулась по земле, мгновенно осветила множество людей, кинула их, точно слизнула огненным языком…

Горели машины, танки, люди. Пожары занимались, вспыхивали все гуще, злее, степь подымалась и падала…

Все горело, все ломалось. А люди, ослепленные огнем и яростью, все бежали и бежали.

— Впере-ед!..

При новой вспышке Грехов угадал полковника Добрынина. Тот бежал с винтовкой наперевес, и Мишка решил, что главное — не отставать. Он был безоружен, но не знал этого; падал, подымался и опять бежал…

Только бы не отстать.

Потом полковника Добрынина заслонили другие люди: они то сбивались в огромную толпу, то неведомая сила несла их врозь, и опять, подчиняясь чьей-то воле, солдаты бросались на огненную метель, на ослепительные трассы немецких пулеметов, на сумасшедшие сполохи батарей.

Мишка Грехов бежал словно в агонии. Рядом с ним кричали и стреляли. Он тоже кричал, схватил чью-то винтовку и тоже стал стрелять… Потом ссыпались куда-то вниз, там сделалось тесно, Мишка увидел чужие каски, чужие автоматы… Люди сбились в кучу. Мишка слышал вопли, стоны…

И яростное, ненавидящее:

— Кр-руши!..

При вспышке огня Мишка опять увидел полковника Добрынина, без каски, теперь с пистолетом в руке. Увидел страшные глаза комдива, захлебнулся яростью:

— Бе-ей!..

А потом все осталось позади. Точно бред, точно страшный сон. Там, позади, еще клокотало, а тут, рядом, никто не стрелял, было черно и пусто. Кто-то шел, опираясь на винтовку, стонал, кого-то вели под руки…

Мишку спросили:

— Какого полка?

Он не ответил. Шел и не знал куда. Точно слепой. И ни о чем не думал. Он уже не мог думать. Если б ему сказали, что сейчас в него станут стрелять и убьют — не прибавил бы шагу. Потому что не было сил. Потому что все равно.

Шел и час, и два… Потом опустился на землю, головой в конскую гриву. Он и остановился-то потому, что наткнулся на убитую лошадь. И уж не мог ни обойти, ни перешагнуть…

Когда очнулся, светало. Возле перевернутой брички в обнимку лежали двое убитых. Мишка постоял над ними, потом растащил, рознял, вынул документы. Одни были завернуты в газетку, другие перевязаны шнурком от ботинка. Мишка положил документы в карман, подобрал автомат, отер ствол рукавом. Диск был пустой. Мишка набил его патронами из чужого подсумка, поискал, пошарил кругом, но съестного не нашел.

Из-за бугра показалось солнце.

Кругом было ровно и зелено, а в лощине, где трава росла особенно густо, чернел сгоревший немецкий танк. Стороной, бездорожьем громыхала полуторка… Мишка стал махать рукой, но машина не остановилась, и он пошел, надеясь набрести на своих. Артелем будет веселее.

Сзади опять начали бить пушки. Михаил услышал рев самолетов, оглянулся и увидел, как они строятся в боевой порядок для бомбежки. Первый, а за ним второй повалились на крыло. Ухнули бомбы, поднялся черный дым, и Мишка удивился, что немцы еще бомбят кого-то. Внезапно ощутил легкость и радость, что — жив, идет… Ему было сейчас хорошо даже оттого, что нестерпимо хотел есть.

Туда, где бомбили, пронеслась тройка наших истребителей, и Мишка громко, ликующе засмеялся, словно эти три самолета могли выместить всю его злобу и боль. Остановился, проводил их взглядом. Видел, как истребители взмыли выше, сцепились с «мессерами», закружились… В ту же минуту один задымил, полетел вниз.

— Эх!.. — Мишка зажмурился. Плюнул и длинно выругался.

Он не знал, немец упал, свой ли… За эти дни пережил так много страшного, так много видел смертей, что был уверен: сбили нашего.

Надвинул каску на самые глаза, понуро пошел дальше. А куда — не знал.

Сзади по-прежнему гудело. Этот гул заходил стороной, удлинялся, и Мишке начало казаться, что немцы опять обходят, теперь уж его одного… Пролетали самолеты, немецкие и свои, не бомбили, не стреляли, словно спешили куда-то по большому важному делу.

Мишка перестал глядеть вверх.

Ему вдруг сделалось страшно: сзади бой и в стороне бой, товарищи его стоят, а он — идет, не раненый, не больной… Вон убитый и вон убитый… Лежат, сложили головы, а он, Мишка Грехов, живой. Спешит, торопится дальше от фронта…

Он видел изрытую землю, сгоревшие машины, разбитые пушки, но не видел ни одного живого человека.

Неужто продрал?..

Остановился. Потом решительно повернул назад. В это время из лощины вылетел мотоцикл, вел его боец с забинтованной головой. Сзади, судя по сапогам и галифе, сидел командир. В коляске — еще… У этого голова висела безжизненно, рука болталась возле колеса. Командир обернулся к Мишке:

— Куда? — назад!

А где зад и где перед?..

Мотоцикл подбросило, мотнуло из стороны в сторону, и через минуту он пропал.

Ничего не понимая, спотыкаясь, Мишка пошел на восток. Вспомнил — говорили про Сватово. Но где это Сватово, не знал. И что будет там, тоже не знал.

Вскоре увидел пятерых бойцов: трое лежали, а двое стояли на коленях и резали, делили буханку черного хлеба. Мишка с надеждой подумал, что, может, и ему дадут…

Подошел поближе, окликнул:

— Эй!

Трое вскочили. Двое, что резали хлеб, тоже поднялись. Не торопясь разобрали винтовки. Мишка подумал: «Не дадут». И еще подумал: «Зато не один теперь». И оттого, что обрадовался, подошел быстро; получилось, будто заторопился обличить, схватить с поличным. Не сразу понял, зачем солдаты выстроились. А тот, что оказался с краю, сделал шаг вперед: рука под козырек, большой, насупленный, с черным каменным лицом.

— Разрешите доложить… Рядовые семьдесят восьмой дивизии. Вышли из окружения. Идем на соединение со своей частью. Старший по команде рядовой Коблов!

Только теперь Мишка понял, что докладывают ему. Потому что на петлицах у него треугольники.

— Будут приказания, товарищ помкомвзвода?

Вот тебе раз…

Мишка вспомнил солдата: стрелял из пушки по танкам.

— Кто командир дивизии? — строго спросил Мишка и сам удивился своему голосу.

— Командир семьдесят восьмой стрелковой дивизии — полковник Добрынин, — и снова спросил: — Будут приказания, товарищ помкомвзвода?

— Идем на Сватово! — начальственно сказал Мишка.

Они двинулись гуськом. С Мишкой поравнялся Коблов, тихо спросил:

— Ты ведь из роты старшего лейтенанта Веригина? — и, не дожидаясь ответа, сказал: — Дойти бы к ночи до Северского Донца…

Мишка сказал:

— Дойдем.

Коблов покашлял:

— Надоело: версту вперед, сто верст — назад.

Мишка опять успокоил:

— Ничего.

— Мы-то идем, — согласился Коблов. — А вот что остались в окружении…

Сзади погромыхивало, ни ближе, ни дальше, точно немцы попугивали, подгоняли, а в стороне, очень далеко, возник, вырос непонятный шум. Туда девятками летели немецкие бомбардировщики.

Когда остановились передохнуть, один из бойцов, глядя вслед «юнкерсам», сказал:

— Похоже, с флангов заходит. Повадился паразит за ж… хватать.

— А что ж, — сердито засопел другой, — он с расчетом воюет. А мы знай прем на бугая, покель в лоб не саданут.

Перед закатом соединились с группой в тридцать человек. Солдаты несли на руках раненого артиллерийского капитана. Тот не открывал глаз, не разговаривал, временами легонько стонал. Две косматые лошаденки тащили противотанковую пушку, на подводе везли снаряды. По бокам шли раненые, держались за деревянный короб. Шли без всякого строя, не зная куда. Еще утром какой-то майор сказал им, чтобы шли на Нижнюю Дуванку. А где эта Дуванка, никто не знал.

Мишка поискал, кому бы доложить. За бричкой шел раненный в голову старшина. Тот махнул рукой:

— Придется тебе вести. Я, сам видишь, никакой.

Мишка ответил:

— Есть!

Остановил людей, построил, разбил на две группы, назначил командиров.

Бойцы видели, как неумело он все это делает, но подчинялись безоговорочно. Понимали: кто-то должен командовать.

Свернули, вышли на большак. Мишка рассудил, что ночью немецких самолетов не будет, пойдут ходко.

Когда смерклось, большак загомонил, ожил, затеснотился, словно и люди, и машины, и подводы — все, что могло двигаться, с наступлением темноты ринулось вперед, и, как река в половодье вбирает в себя малые, иногда невидимые ручьи, так и большая торная дорога разбухла, зашумела людскими голосами, загремела колесами… По дороге и по обочине шли танки, тягачи, пушки. Стремительный поток машин и людей иногда останавливался, раздавался вширь — дальше ходу не было. Ржали, бились в оглоблях кони, кто-то охрипшим, осатанелым голосом грозился расстрелять негодяя; кто-то бежал вдоль запруженной дороги, звал майора Виденеева…

— Майор Виденеев! Где майор Виденеев?

А впереди тронулись, опять загремели колеса, и майор Виденеев сделался ненужным…

Мишка Грехов радовался, что теперь не одинок, теперь — вместе со всеми. Но брала досада: столько войск, такая сила отступает. Чай, немец не железный — валится на землю как миленький. Надуться бы еще немного…

Мишка досадовал, мысленно начинал искать виноватого, что отступают, что все получается нескладно…

Досадовал, злился, что какой-то немец гонит, все гонит его, Мишку Грехова… Разве мало навалял он этих фрицев? Ого сколько! Да и каждый боец… И командиры… Что, плохие командиры? Да таких, как старший лейтенант Веригин, у Гитлера ни одного нет! А полковник Добрынин?.. Командующий армией, генерал — в окопах, на плацдарме…

Однако виноватый, по его мнению, был. Как же — войну встретили в драных штанах, теперь латай на бегу.

Мишка шагал в тесном изломанном строю и, кого-то сердито оправдывая, думал: «Ничего, залатаем».

Шли всю ночь, без привала. Два раза немцы вешали «фонари», однако не стреляли и не бомбили. Должно быть, разведка. Когда стало светать, Мишка заметил, что на дороге сделалось просторнее. Увидел, что машины и пехотные колонны сворачивают на проселки.

Мишка решил идти прямо.

На восходе солнца вошли в деревню. В ней уцелели только три избы да силосная башня. Мертво торчали печные трубы, пахло дымом, золой, перегорелым кирпичом. Тоскливо и длинно выла собака. Голосила, навзрыд плакала женщина.

У колодца стоял седой тощий старик в изорванных портках распояской, черпал и черпал воду, лил в деревянную колоду.

— Пейте, ребятушки, пейте, — повторял он шепотом и глядел перед собой линялыми глазами.

Солдаты пили, садились тут же. Многие засыпали. Артиллерийский капитан умер, не приходя в сознание. Семен Коблов, а с ним еще двое, стали копать могилу. Старик сказал:

— Возля школы поглядите, возля школы.

Никакой школы уже не было, а старик повторял:

— Возля школы…

И солдаты, что были потверже, пошли.

На земле, на припорошенной пеплом траве, лежали убитые. Их было много: деревенские женщины, старые и совсем еще молодые, детишки и старики. И только один — не старый, мужчина в белой окровавленной рубашке, в брезентовых полуботинках. Убитые лежали тесным рядком, словно прижимались друг к другу, словно и после смерти хотели остаться односельчанами, добрыми соседями. Лежала девочка с голубыми тряпочками в косичках; младенец, у которого было разбито личико, вцепился в шею матери… А у матери волосы слиплись, ссохлись от крови, глаз не видно…

Кучи угольев дымили, выла собака, а солдаты шли через пепелище, мимо убитых, обессиленно и понуро. Многие воротили головы назад, потом поправляли на плече винтовку, шагали дальше.

Может, их семьи лежат вот так же…

Солдаты шли и шли. Мишка Грехов шел и Семен Коблов… И старший лейтенант Веригин, и младший лейтенант Агарков. И Жердин остался жив, и полковник Добрынин… Но не все солдаты знали о своих командирах, а те в свою очередь думали в тот день, как много потеряли, что потери невосполнимы. Однако многие из тех, на кого успели накинуть плат вечной славы, шагали по дорогам и бездорожно, кое-где натыкались на разведку, на вражеские передовые отряды, занимали круговую оборону, отбивались. И опять шли. День за днем, день за днем. Не знали, да и не могли знать, что немецкая шестая армия наступала на Острогожск, что появилось Воронежское направление, что создалась угроза выхода противника к Дону.

Мишка Грехов вел все тех же бойцов и знал только, что доведет, не позволит разойтись, разбрестись. Будут еще воевать. И погонят фрица. Сейчас он вел свой отряд на Мостки, но подлетел на легковушке какой-то майор и сказал, что в Мостках видели немцев.

За последние две недели Мишка научился никому не верить и сказал, что поведет бойцов все-таки на Мостки и что, если встретят противника, примут бой.

Майор уехал, а боец, который все дни кого-то ругал, заявил, что не пойдет на Мостки, что идти надо южнее, нынче утром местный житель сказал ему, будто под Новой Астраханью много наших войск, там роют окопы и готовятся дать немцам большое сражение. Мишка сказал:

— Пойдешь вместе со всеми.

— А вот не пойду! Тебе майор объяснил! Русским языком…

— Куда все, туда и ты пойдешь. — Мишка оглядел колонну, негромко скомандовал: — Подравняйсь.

Боец решил:

— Вы как хотите, а я — как знаю.

Поправил на плече винтовку и пошел.

— Наза-ад! — крикнул Мишка.

Боец не оглянулся.

— Назад — стрелять буду!

Боец обернулся, погрозил кулаком:

— Я те стрельну, зараза!

Мишка вскинул автомат и дал короткую очередь.

Велел Коблову забрать у бойца винтовку и документы, пошел впереди колонны, по-стариковски сутуло, думая, что, если не осудят его, не расстреляют, никогда не забудет этого бойца, эту очередь…

В строю заговорили:

— Жалко. Пропал человек не за понюх табаку.

— Оно понятно. Жалко. Но если пойдем всяк по себе, немец враз приберет нас к рукам.

Мишке не хотелось, чтоб толковали… Вот образуется все — тогда… Он сам доложит. И рядите тогда, и судите. Шагнул в сторону, зыкнул сквозь зубы:

— Рр-разговоры!..

А через час случилось то, что Мишка Грехов видел в коротких тревожных снах. К болотистой речушке валили так густо и тесно, людей, машин, подвод было так много, что, если допустить, деревянный мост не выдержит, рухнет. На ближнем конце моста, поперек, стоял грузовик. В кузове трое автоматчиков и командир. Он взмахивал пистолетом, надувал на шее толстые жилы:

— Наза-ад! Приказ командующего — назад!

На петлицах «шпалы».

Мишка увидел начищенные до блеска сапоги и пшеничные волосы.

«Веригин!.. Капитан».

Приказал своим оставаться в строю, а сам начал пробиваться к мосту. И точно так же, как Веригин, приказывал, требовал:

— Назад! Приказ командующего!..

На подножке грузовика стоял тучный, краснолицый подполковник, тянулся кверху, тряс бумагой:

— Предписание штаба фронта!

— Назад! — кричал Веригин.

Мишка протиснулся наконец к машине, ближе к Веригину:

— Товарищ капитан, привел в ваше распоряжение взвод с двумя пулеметами и пушкой! Семьдесят шесть миллиметров.

Веригин не удивился, точно ждал появления своего помкомвзвода.

— Грехов! — Отмахнул пистолетом, словно отрезал всех от берега: — Очистить подходы к мосту!

Мишка почувствовал, как застряло в груди от радости: понял, что Харьковское кончилось.

ГЛАВА 10

Минутная стрелка дрогнула, сбочилась… Пошел третий час ночи. Сталин мягко шагал из угла в угол, из конца в конец своего просторного кабинета, смотрел прямо перед собой. Давно потухшая трубка лежала на зеленом сукне.

Был тот час, те минуты, когда Сталин оставался один. Начинался новый день второго года войны; через несколько часов ему будут докладывать наркомы и генералы, ученые и дипломаты. Они будут ждать его слова, его приказа.

Сталин умел слушать, сейчас надо было научиться отбирать единственно правильное. В тяжелом поражении под Харьковом Сталин винил только себя, потому что не сумел отобрать… И вот сейчас, в третьем часу ночи, оставшись наедине с самим собой, думал, что эту ошибку, как и многие другие, может исправить только солдат. Маршалы, генералы, наркомы лишь помогут ему.

Если не ошибутся еще…

Конечно, ошибки могут быть. Но ошибаться так, как ошиблись под Харьковом, нельзя.

Остановился, выколотил трубку, набил табаком.

Когда закурил он впервые? И когда начал курить трубку? Подумал, и в твердой, нежалостливой душе ворохнулось теплое, живое, потому что вспомнил родной Кавказ, низкий потолок в отцовском доме, синие горы, которые всегда были видны из окна, всю семью за обеденным столом… Вспомнил русскую девочку Машу, которая держала в худенькой ручке ячменную лепешку, смотрела на него, Иосифа, грустными, недетскими глазами.

Она жила неподалеку, эта русская девочка, заброшенная в кавказскую глухомань недоброй судьбой.

Неизвестно почему, но всю жизнь он время от времени вспоминал худенькие ручки и обиженные глаза.

Вот и сейчас вспомнил…

Сталин подошел к стратегической карте. Он был всего лишь человеком. Но ответственность, которую взвалила на него судьба, которую взвалил он сам, заставляла смотреть на войну, на весь мир не только собственными глазами, но и глазами своих и вражеских генералов, иногда — глазами комбатов, солдат, вдов и сирот.

Потому что отвечал за все.

Он видел ошибки, знал все возможности державы, видел замысел врага. Немцы наступали своим южным флангом, фронт изгибался на восток, к Дону и Волге. Не оставалось сомнения, что немцы наступают в трех основных направлениях: из района Орла и Курска — на Воронеж, из района Волчанска на Острогожск, в Крыму немцы освободили значительные силы и теперь, занимая богатейшие районы Южной Украины, стремятся к нижнему Дону, на Ростов… Не оставляло почти никакого сомнения, что северная группа немецких войск, достигнув Дона, повернет на юг, а южная — на север. Конечно, гитлеровское командование ставит целью не отодвинуть советские войска, а уничтожить. На очереди — Кавказ и Сталинград. Уничтожение армии облегчит немцам задачу овладеть Сталинградом и нефтеносными районами Кавказа.

Дальнейшее отступление равнозначно гибели. Надо выстоять и не потерять армию.

Сталин оторвался от карты, присел к столу. Минуту думал… Потом написал размашисто: «ПРИКАЗ…»

Надо сказать правду.

Твердой рукой, которая не умела быть ласковой, написал: «Ни шагу назад!..»

Писал, торопился, бросал на бумагу всему народу суровые слова. Такого никогда еще не писал и не говорил. Даже в мыслях не держал, что можно их сказать. Но сейчас опасность была настолько велика, что люди должны ахнуть. Не от крови и мук — от этих слов.

Перед ним встал генерал Жердин, вспомнил свои слова. О риске…

А можно ли обойтись без риска на войне, особенно на этой?

Опять подошел к карте. От Воронежа до Азовского моря восемьсот километров. Красными, кровяными огоньками вспыхнуло в глазах: Воронеж, Сталинград, Астрахань, Ростов…

Потерю нечем будет восполнить.

Сталин пыхнул трубкой, концом мундштука ткнул в излучину Волги.

Но подумал не о городе, который носил его имя. Он видел, знал, как мало тут железных дорог, почти нет шоссе, видел бездорожные версты, полупустынное безводье…

Было страшно отдать огромную территорию, допустить немцев до Кавказа. Но фронт удлинялся в пять раз, ближайшие коммуникации противника останутся далеко позади…

В глазах Сталина загорелась решимость.

Раздумчиво, тихо, словно не доверяя самому себе, не отваживаясь принять к исполнению свою собственную волю, произнес:

— Посмотрим, что скажут генштабисты.

* * *

Острие немецкого удара было нацелено на Сталинград. К середине июля советские войска были вынуждены отойти за Дон от Воронежа до Клетской и от Суровикино до Ростова. В излучине Дона сконцентрировались четыре советские армии. Пятьдесят седьмая формировалась в Сталинграде.

В городе было душно и пыльно. Акации и клены стояли серые, поникшие, заводской дым стелился над самыми крышами. Волга у берегов текла мазутная, Мамаев курган высился большой, заросший бурьяном, порыжелый, опаленный нестерпимо горячим солнцем. Гремели трамваи, на железнодорожных путях, у вокзала, охрипло кричали паровозы, лязгали буфера; по улицам, по булыжным мостовым бухали единым шагом стрелковые батальоны, а в полинялом ситцевом небе подвывали истребители. Заводы дышали надсадно и трудно, временами казалось, что нестерпимый зной идет от закоптелых цехов, над которыми по ночам шаталось красное зарево.

Весь город оделся в защитное, под цвет Мамаева кургана, шевелился могуче и грозно, и то, чего не замечали сталинградцы и ко всему привыкшие солдаты, мог бы заметить чужой человек. Он заметил бы, как много в этом городе привычной силы, как много тверди в неговорливых мрачных людях. А с фанерного щита, как в начале войны, суровый рабочий приказывал: «ВСЕ ДЛЯ ФРОНТА!» Плакат казался столетним и даже ненужным, потому что тут, в Сталинграде, призывать было незачем.

Костя Добрынин в последние недели потерял счет дням и ночам, весь мир уместился на фрезерном станке, в свете лампочки-пятисотки; победа и поражение заключались в том, работает иль не работает станок. Когда мастер говорил: «Ступай, Константин, сутки скоро», Костя выходил из цеха, за проходные ворота, и только тут замечал, что на дворе стоит лето. Видел горячую мостовую, бетонную заводскую стену, тихие, настороженные тополя… Иногда замечал людей. Лица были одинаковыми — твердыми, закаменелыми, с незрячими стоялыми глазами, точно все смотрели и ничего не видели, точно вязала всех одна боль и одна забота: умереть, но не отдать.

Война подступала к Сталинграду.

Добрынины уже давно не сидели вместе за обеденным столом, теперь они даже виделись редко. Ключ лежал под ковриком у двери, каждый приходил, чего-нибудь жевал, валился на постель и засыпал мертвецким сном. Варвара Кузьминична уходила и приходила с темным — кашеварила на городском оборонительном обводе: на Сухой Мечетке великие тысячи людей копали, долбили землю, спешно готовили оборонительные рубежи. Степан Михайлович зажигал и тушил бакены, но это уж была не работа. Он не считал это работой. Нашил борт, возил через Волгу военных и гражданских. Все были сердитые, нетерпеливые, все торопились. На старика покрикивали, его подгоняли, и он никому, не перечил, не говорил, что не должен, не обязан… В черной бороде прибавилось седины, а глаза смотрели сумрачно, осуждали и требовали. Военные давали ему курева и хлеба, от них узнавал скупые и страшные новости. Тем, которых переправлял с левого берега на правый, говорил:

— Будьте живы.

Одного подполковника за ночь переправлял трижды. Тот спросил:

— У тебя на фронте есть кто-нибудь?

Степан Михайлович ответил:

— Сын. Дивизией командует.

— А фамилия?

Степан Михайлович повременил, точно застрашился назвать имя сына. Потом горделиво тряхнул головой:

— Полковник Добрынин.

— Ба… В нашей армии. Знаю лично.

Господи…

Степан Михайлович поднял голову: верил и не верил. Но подполковник был немолоденький и неразговорчивый. Говорливых людей Степан Михайлович не любил, этому — поверил. Сердце не камень, а стариковское тем более. Да и не шутка — услышать из первых рук, если с мая нету писем… Спросил:

— Он где же теперь?

— За Доном. По прямой километров сто.

— Плохо, — сказал Степан Михайлович. — И прямо идем, и криво, а все назад.

— Тяжело, — согласился подполковник. — Так тяжело, что дальше некуда.

Лодка шла к правобережному крутоярью, городских огней не было видно, только над заводами шатались огнистые сполохи. А сзади, за рекой занималась июльская заря. Когда причалили, Степан Михайлович сказал:

— Может, увидите как-нибудь… Передайте — так, мол, и так…

Но как и что — не сказал. Чего скажешь, если вся страна в одной упряжке. И подполковник ничего больше не сказал, молча обнял…

* * *

В июльские дни сорок второго года в верхах прикинули все шансы… «За» и «против». Учли сроки формирования новых армий, запасы вольфрама и молибдена, сроки пуска новых заводов, пропускную способность железных дорог, политическую погоду в Европе, Азии и на Ближнем Востоке, возможности и силы противника… Учли все, что поддается учету. Трезво предположили худшее…

Надежда на второй фронт хоть и теплилась, жила, но была по-прежнему шаткой, а Япония, хоть и втянулась в войну с Америкой, представляла угрозу вполне ощутимую; Турция, ободренная выходом немцев к Дону, вполне могла вдохновить себя великим соблазном…

Учтено было все.

Учитывал и противник. И с той и с другой стороны напряжение достигло своего предела.

Германии было неизмеримо легче, потому что на ее стороне была инициатива, она захватила богатейшие районы России, вышла к Дону, создала прямую угрозу выйти к Волге и на Кавказ…

Но за этот успех она заплатила слишком дорого.

Последнее слово оставалось за Россией.

Сейчас, когда известно буквально все, говорить, рассуждать просто. А в сорок втором только предполагали, тогда было страшно. Приказ, в котором были суровые признания, летом сорок второго года, наверное, был нужен как средство в часы наитягчайшего кризиса. Беспощадные слова «Ни шагу назад!» воздействовали на армию и тыл благотворно, потому что люди верили Сталину безоглядно.

Кто был ошеломлен приказом, так это немцы. Именно вслед за такими приказами противник обычно капитулирует. Но русская армия дралась с невиданным ожесточением. В разведотделе шестой германской армии появилась папка, в которую складывали бумажки, написанные чаще всего карандашом. Эти бумажки могли изумить кого угодно: за полчаса до смерти солдаты изъявляли желание стать коммунистами.

Генерал Паулюс сказал:

— Ничего не понимаю.

Он многого не понимал, этот высокопоставленный генерал, вдумчивый стратег и генштабист. Паулюс участвовал в разработке плана восточной кампании, а теперь все чаще думал, что где-то допущена непоправимая ошибка.

Но Паулюс напрасно искал ошибку в деталях «плана Барбаросса». Ошибка заключалась в самом факте начала войны.

Но об этом подумают позже некоторые гитлеровские стратеги — после войны, после своего поражения. Останутся и такие, кто будет утверждать, писать книги, доказывать, что все шло бы по-другому, сделай Гитлер не так, а иначе. Конечно, Гитлер как главнокомандующий сухопутными силами германской армии допустил множество ошибок. Но эти ошибки навязывал ему противник. Гитлер просто не мог не ошибиться. Он был бессилен…

После войны немецкие генералы расценили действия своего фюрера как пагубные, что именно Гитлер с его дилетантством привел Германию к поражению. Не ошибись Гитлер как главнокомандующий там-то и там-то, все пошло бы иначе. Слушайся Гитлер умных своих генералов, не случилось бы страшной катастрофы.

Но если бы германские генералы были так умны, как представили друг друга после войны, наверное, не устремились бы на восток… А когда эта величайшая в истории Германии глупость совершилась, стало трудно, почти невозможно определить, кто повинен в той или другой неудаче. Но каждая из этих неудач была лишь той частностью, предупреждение которой, хоть и могло изменить ход войны, не могло отразиться на исходе.

Надо обладать очень трезвым умом, чтобы до начала войны отказаться от нее… Такого ума в Германии не нашлось. Были люди, которые боялись этой агрессии… Однако возможность ее не исключали. Вместо того чтобы не допустить ее, они старательно занимались военной арифметикой, искали (и разумеется, находили) решения, в которых виделись великие свершения.

Нездоровые иллюзии, которыми с незапамятных времен питались великодержавные германские умы, взяли верх над рассудком и в сороковых годах.

Гитлер не был ни гениальным, ни даже впередсмотрящим. Он явился неплохим исполнителем воли германских монополистов. Настолько неплохим, что многие готовы поставить его рядом с Отто фон Бисмарком.

Германские генералы, подручные своего канцлера, оказались на той высоте, на том уровне, который отвели для них. Война показала, что на большее они не способны.

Генерал Паулюс, который вел армию на Сталинград, который оказался на самом острие войны в самый сложный и ответственный период, был не лучше и не хуже других немецких генералов. Рассуждения о том, что Паулюс был стратегом, но не был, дескать, командующим, хоть и верны в своей основе, отнюдь не могут объяснить поражения немцев под Сталинградом. Будь на месте Паулюса другой человек, тот же фельдмаршал фон Рейхенау, положение под Сталинградом могло сложиться по-другому, но конец войны был бы все таким же.

Если человек ушел с торной дороги, а тропки ведут к обрыву, то обрыва этого не миновать, с той лишь разницей, что одна приведет к погибели раньше, другая — чуть позднее.

* * *

Южным флангом своего фронта, от Воронежа до Черного моря, германские войска в составе четырех общевойсковых и двух танковых армий, усиленных армейским танковым корпусом, продвигались вперед. Четвертого июля сороковой танковый корпус шестой полевой армии вышел к Дону и стремительно двинулся вдоль реки на юго-восток, стремясь отрезать советским частям путь к отступлению.

Оперативные сводки главного командования сухопутных сил захлебывались от восторга, в Берлине считали, что русским нанесен сокрушительный удар.

В шестой армии ходом наступления был недоволен только ее командующий. Человек аналитического ума и строгого, почти математического, расчета, он не доверял ни своим, ни чужим эмоциям. Он видел, что после Оскола пленных почти нет, убитых мало, трофейного тяжелого оружия тоже почти нет… Главная задача — уничтожить русские армии — остается невыполненной, для восторгов нет ни малейших оснований. Захват территории? Это не должно особенно радовать, если русская армия сохраняет свою боеспособность. Преследование политико-экономических целей в войне не может привести к победному концу.

— У меня такое впечатление, — говорил Паулюс своему адъютанту, — что нашей армии противостоит хорошо вооруженный арьергард. Главные силы русских пока не вступают в действие. Это меня тревожит.

Нет, шестой армии противостоял не арьергард. Но главные наши силы действительно не вступили в бой…

В конце июля немецкие дивизии прорвались в большую излучину Дона, достигли станиц Сиротинской и Трехостровской.

Теперь у всех было на устах одно слово — Сталинград.

ГЛАВА 11

— Я плохо понимаю, о чем думает верховное командование, — сказал Паулюс. — Могу только предположить, что политическое руководство склонно считать военные цели весьма второстепенными. Налицо та самая ситуация, когда несведущие люди диктуют генералам.

Начальник штаба чуть заметно склонил голову. Было непонятно — то ли соглашается, то ли намерен возразить…

Командующий шестой немецкой армией имел все основания возмутиться: одиннадцатого июля сороковой танковый корпус, главная ударная сила армии, был передан четвертой танковой армии, которая в свою очередь получила приказ повернуть от Чира на юг, чтобы преградить путь советским войскам, отступающим перед фронтом семнадцатой и первой танковой армий.

С позиции стратегии всей войны это можно было легко обосновать и оправдать. Паулюс отлично понимал необходимость такой меры. Но из этого следовало, что первоначальный план, по которому Сталинград должны были взять шестая полевая и четвертая танковая армии, ломался. Если не овладеть Сталинградом, армия, устремившаяся на Кавказ, не будет обеспечена с левого фланга, над ней нависнет красный топор. Поход на Кавказ станет крайне рискованным. А чтобы обеспечить успех под Сталинградом, необходимо удвоить силы… Но как же тогда идти на Ростов и на Кавказ?..

Паулюс запутался. Может, потому, что впервые перед ним стояла очень серьезная задача. Ее надо было решить не на бумаге — на поле боя.

Сомнение коснулось Паулюса давно, а питаться иллюзиями можно до срока…

Ему вдруг показалось, что этот срок подступил.

* * *

Сталинградский фронт протянулся от Павловска до Верхнекурмоярской более чем на пятьсот километров. На правом берегу Дона оставался плацдарм от Клетской до Суровикино. Его удерживали ослабленные дивизии генерала Жердина. Он ждал — немцы ударят под основание, вдоль Дона, чтоб отрезать и уничтожить. Оказывается, они вернули четвертую танковую армию с Ростовского направления, двинули на Сталинград с юга, и Паулюс, несомненно, поторопится ликвидировать плацдарм, чтобы открыть себе дорогу для прямого выхода на Волгу.

Сегодня иль завтра…

Конечно, армию надо отвести на левый берег. Стратегически — необходимо. Но штаб фронта не согласился. Не мотивируя ничем, начальник штаба сказал, что плацдарм надо удерживать…

Утром шестого августа генерал Жердин прилетел в Сталинград, коротко обрисовал обстановку, высказал свое мнение…

Командующий фронтом наклонил голову:

— Так. Но приказываю стоять. Левый берег укреплен слабо, резервные части подходят без тяжелого оружия… Нам нужно выиграть еще несколько дней. Если начнете отводить армию, противник может форсировать Дон с ходу, так сказать, на плечах… Поэтому — стоять. Трое суток — безусловно, — и уже когда прощались, когда подал руку, прибавил: — Оборонять Сталинград без вашей армии не мыслю. Имейте в виду. А что будет тяжело — знаю.

От машины Жердин отказался, до обкома партии решил доехать трамваем — полтора часа свободного времени. Учебно-спортивный самолет отвезет его назад, на плацдарм.

Проезжая мимо Мамаева кургана, впервые — хоть бывал в Сталинграде много раз и видел этот бугор не однажды — только теперь подумал: почему он называется Мамаевым? И еще подумал — как важно удержать этот курган.

Словно предрекал…

На минуту забыв обо всем, ощутил тонкий запах женских духов… Сделалось беспокойно. И в то же время радостно. Тут же испугался, что вот сейчас, на остановке, все пропадет и он уж никогда больше не почувствует, не услышит…

Нахлынуло непрошеное, тоскливое: духи были те самые, какие любит жена, и голос позади заставил вздрогнуть… Голос до изумления был похож на голос Полины, и это напомнило семью, обжитую квартиру на окраине Москвы, где он бывал довольно редко и всякий раз видел все по-новому, лучше, нужнее, обязательней, чем в прошлый раз. Колька с Ванюшкой, которым через две недели исполнится по пятнадцать лет, росли веселыми, шаловливыми и, ему казалось, способными. На этой мысли Жердин всякий раз останавливал себя, потому что суровость натуры мешала ему быть довольным. Он хотел, чтобы сыновья стали военными, и неизменно, возвратившись домой с лагерных сборов, с маневров, с воины, спрашивал:

— Ну, как наши солдаты?

Полина смотрела карими глазами и молчала. Словно забывала, что надо отвечать. Как будто ей хотелось только смотреть. Потом спохватывалась:

— Солдаты ничего. Мужают наши солдаты.

Так бывало всегда, не появлялся Жердин три дня, месяц иль год.

Жена почти никогда не смеялась, и он любил в ней эту черту. Может быть, потому, что любил ее улыбку, тихую, задумчивую… В эту минуту Полина могла ничего не говорить — он знал заранее все, о чем скажет, попросит иль предложит… И она, зная, как не любит муж смешливых и не в меру громкоголосых, старалась быть именно такой, какой он любил ее.

Жердин любил жену всякой, но был безмерно благодарен ей, что понимает его.

Он приезжал домой, в свою московскую квартиру, ненадолго, и ему хотелось только покоя и немного уюта. Ему хотелось обнять, приласкать жену и детей и чтоб в это время было тихо. Не надо громко смеяться, не надо громко говорить…

Жердин был боевым генералом, но больше всего любил тишину. Наверное, потому и любил, что много воевал.

В последний раз был дома за неделю до начала войны.

— Как наши солдаты? — спросил он.

Полина улыбнулась:

— Мужают, — построжала карими глазами, прибавила тихо: — Через два года на приписку.

И минуту смотрела на него с молчаливым укором. Как не смотрела никогда.

Жердин понял: беспокойно у нее на душе, хочет расспросить, узнать… Однако не спросила. Потому что о делах мужа не спрашивала никогда. Что можно — рассказывал сам. А в тот раз не мог сказать еще и потому, что сам ничего толком не знал. У него были веские, по его мнению безошибочные, предположения, но предположения, как известно, не факт, а следовательно, и говорить об этом не надо.

За неделю до войны расстались, как всегда. Только на душе было плохо.

Потом были письма и просто записки. В последний раз — опять записка.

Нынче он сел в трамвай, чтобы побыть среди гражданских, тепля тайную надежду почувствовать себя дома. Да и вообще хотелось взглянуть, как люди разговаривают, как они носят галстуки; хотелось увидеть, услышать капризного ребенка, женский смех, уличную шутку…

— На следующей выходите?

Жердин повернул голову. В груди тукнуло больно: на него смотрели безулыбчивые карие глаза. Женщина была так поразительно похожа на Полину, что Жердин испугался.

Иль тебе не чудо?..

Подавил прихлынувшее волнение, спросил:

— А следующая — какая?

— Площадь Девятого Января, товарищ генерал.

Ему надо было доехать до центра, оставалось два пролета, но, поддаваясь безотчетному желанию взглянуть в глаза женщины еще раз, тоже вышел.

— Вы здешняя? — спросил он.

— Коренная, — женщина улыбнулась точно как Полина. — Царицынская.

Жердину хотелось что-нибудь сказать, но он не терпел пустых слов, молча взял под козырек. Женщина сказала:

— Вот и подошла война к Сталинграду.

Жердин подтвердил коротко:

— Подошла.

Женщина вздохнула:

— Будем надеяться.

Жердин поправил:

— Будем воевать.

Она кивнула:

— Да, да… — И протянула руку: — Я вам желаю силы и удачи.

В грудь толкнуло больно: Полина всегда говорила ему эти слова.

Женщина опять улыбнулась, молча и грустно: понимала, что пожелания часто не сбываются, а на этой войне в особенности… Но она желала искренне, и Жердин понял это, ощутив ее рукопожатие.

Минуту спустя, когда шагал по мягкому от жары асфальту, ему начало вдруг казаться, что в рукопожатии этой женщины, о которой ничего не знал и, должно быть, не узнает никогда, есть что-то необычное, даже страшное…

Ощущение складывалось оттого, что война подкатывала к Волге, к Сталинграду; Жердин знал, что война будет именно вот тут, на этих улицах, именно тут надо одержать верх иль погибнуть. И вот эта женщина, с глазами и улыбкой Полины, тоже знала и понимала…

Все понимали. И все были готовы. Это виделось на лицах сталинградцев, звучало в паровозных и пароходных гудках, в тяжелом дыхании заводов.

По улицам тянулись конные обозы, в тени, в холодке, лежали и сидели люди с узлами, запыленные, изнуренные зноем и усталостью. К переправам через Волгу гнали табуны скота, шли комбайны и тракторы. Гудело, мычало, гайкало… Пропуская беженцев, сталинградцы смотрели молча и сурово — сами никуда не собирались.

Жердин остановился у репродуктора послушать сводку… Сзади сказали:

— Другие города — туда-сюда… А Сталинград как становая жила…

Жердин решил твердо: «Не отдадим».

* * *

Сейчас он сидел у раскрытого окна, смотрел на шумную знойную улицу, на трамвайное кольцо, на каменных медведей в запыленном скверике… Проходили девушки в ситцевых платьях, мужчины в майках-соколках, торкали ба́дичками старики…

Минутами казалось, что все это во сне: и дикие голуби над крышей, и ослепительная Волга, и широкая балка с пышным названием — Царица…

Взглянул на часы: машина подойдет через десять минут. А еще через полчаса будет на плацдарме. Шанцевый инструмент уже повезли, две тысячи противотанковых мин обещали твердо. Дай-то бог.

Секретарь обкома, молодой, в полувоенной форме, не стал ссылаться на обязательные заявки, на распоряжение фронта, заверил:

— К трем часам ночи мины будут.

Обедали прямо в кабинете, подали салат из помидоров и пахучие жирные щи. Что ни говори, Жердин ждал — Чуянов предложит водки. Выпить водки перед обедом хотелось. Чуянов сказал:

— Водку мы сейчас не пьем. Извините, и вам не предложу.

Такого нигде не бывало.

За пятнадцать минут, пока обедали, Чуянова дважды вызывала по ВЧ Москва, звонили из Астрахани, Саратова и Свердловска. Прощаясь, Чуянов сказал, что приехали представитель Ставки генерал-полковник Воронов и начальник бронетанкового управления Федоренко. С востока, севера и юга тянулись к Сталинграду поезда, автоколонны, обозы, сотни тысяч солдат. Специальными самолетами прилетали люди, облеченные огромной властью… Они требовали и приказывали. Слова «не можем», «нельзя», «не успеем» вышли из употребления.

В Москве, в Генеральном штабе, в Ставке Верховного Главнокомандующего и в штабе Сталинградского фронта, в ставке Гитлера и штабе сухопутных сил Германии, в штабе группы армий «Б», в армейских штабах и дивизионных над картами и схемами днем и ночью колдовали умеющие, знающие люди: рассчитывали, решали.

И никому не приходило в голову, что все получилось и дальше получится так, как того хотели люди, имен которых никто не узнает. Почти двести тысяч сталинградцев копали землю на городском оборонительном рубеже, солдаты генерала Жердина зарылись на задонском плацдарме… Степан Михайлович Добрынин привычно дремал на корме под говорок мотора и плеск воды — возил, все возил с берега на берег сердитых, озабоченных людей, по трое суток не подымался с берега на косогор — не было времени пройти двести метров до своего подъезда; Костя растачивал, все растачивал головку блока, а Мария Севастьяновна в Москве спешила закончить свои дела, чтобы уехать в Сталинград…

К сыну.

Об Иване думала не переставая, видела в тревожных снах, слышала его голос на улице, в магазине, в метро… Припоминала ссоры, размолвки, множество нескладностей, повторяла мысленно и вслух: «Зачем, зачем?..»

Мария Севастьяновна заспешила, засобиралась: оставаться в Москве не могла. Главная война шла теперь на юге, приближалась к Волге… Там сын, там воюет муж… И она приедет.

Младший лейтенант Хлебников был поднят в полночь по тревоге, поезд увозил его куда-то на юг. По заволжской степи форсированным маршем шли морские пехотинцы с Каспия, по Транссибирской магистрали неслись на запад эшелоны с кадровыми дивизиями сибирских стрелков…

Куда и зачем — догадывались.

Гудели заводы и паровозы, торопились колеса, охрипшие командиры не давали ни отдыха, ни поблажки.

Но время шло, время бежало, а судьбу Сталинграда, судьбу страны решали считанные дни и даже часы. Чтоб выиграть их, дивизии генерала Жердина стояли за Доном насмерть.

Немцы атаковали днем и ночью. Жердин понимал, что главное впереди, генерального наступления на плацдарм надо ожидать вот-вот. Экстренно собрал командиров дивизий, не глядя на карту с оперативной обстановкой, заговорил:

— Четвертая танковая армия Гота наступает на Сталинград с юга. По данным нашей разведки, южный фланг шестой полевой армии усилен двумя пехотными дивизиями, ранее входившими в состав семнадцатой армии. Там против нас сосредоточилась двадцать четвертая танковая дивизия. На северном фланге шестой армии итальянцы сменили четырнадцатую танковую дивизию, она должна ударить под основание нашего плацдарма с севера, — Жердин пожевал, проглотил жесткий комок. Командиры дивизий слушали, не проронив ни слова. — Не ручаюсь за точность данных, но против нас сосредоточено до четырехсот немецких танков. Наступление, несомненно, будет поддержано ударом авиации.

Кто-то вздохнул:

— Эх…

Жердин вскинул голову, поискал свинцовым взглядом. Но выговор не сделал, потому что и сам досадовал, сам ждал, когда же это кончится — немецкое превосходство в танках, авиации…

Превосходство, превосходство.

— Мы располагаем…

Генерал Жердин мог бы не говорить, чем располагают. Командиры знали: стрелковые дивизии ослаблены до крайности, два танковых корпуса не имели танков.

Жердин ткнул в карту:

— Всю противотанковую артиллерию сосредоточить вот тут. Немедленно.

Кто-то сдержанно ахнул:

— Товарищ командующий!..

— Тут, — повторил Жердин. — Ясно? По всему фронту окопы — чтобы полного профиля. Закончить до полуночи. Приказываю проверить лично. С наступлением темноты накормить бойцов горячим, выдать весь сухой запас, — генерал Жердин кашлянул, замолчал. Смотрел на командиров, словно оценивал: устоят ли?..

В глазах каждого была суровая готовность.

Жердин решил: устоят.

— Встречного удара танковых дивизий не выдержим, — сказал полковник Добрынин. — Нечем остановить.

Жердин повернулся круто:

— Предстоят бои в окружении. Наша задача — задержать противника дольше. Трое суток — безусловно, при всех обстоятельствах. После этого — отойти за Дон, сесть в оборону.

И опять замолчал. Командиры дивизий тоже молчали.

Наверху, за дубовым накатом, все переворачивалось. Когда немецкие снаряды падали близко, земля точно приподнималась, а дубовые бревна скрипели, как будто напоминали, что как ни крепки они, однако не железные.

Да и железо — что?..

— Некому будет, — сказал кто-то.

— Что «некому»? — как будто ждал этих слов, поспешно спросил Жердин.

— Обороняться будет некому, товарищ командующий, — уточнил Добрынин.

Жердин взглянул на часы:

— Должен внести ясность: оставляют нас не для того, чтобы пожертвовать… Мы должны выстоять, выиграть время и, по возможности, организованно отойти. В этом трудность задачи.

Кто-то сказал:

— Понятно.

Жердин сбочил голову, словно только что услышал пушечные перекаты, словно решил присмотреться, крепки ли дубовые накаты… Потом, глядя в темный угол блиндажа, сказал тихо:

— Трудно будет, — подумал, прибавил: — Труднее, чем в мае.

Попытался расстегнуть ворот гимнастерки… Дернул, оторвал пуговицу. И полковник Добрынин, так хорошо знавший Жердина, понял, какого труда стоит командующему говорить страшные слова обычным голосом, сохранять внешнее спокойствие. Только вот эта пуговица…

Жердин поднялся. Командиры дивизий тоже поднялись.

— Вопросы есть?

Все молчали.

— Добрынин?

— У меня нет вопросов, товарищ командующий.

Жердин стоял, уперев кулаки в край стола. Смотрел вниз, то ли на карту, то ли на свои руки… Потом захватил ладонью подбородок и так стоял не шевелясь, словно надеясь, поджидая кого-то иль собираясь со своими мыслями. Сказал глухо:

— Ваши соображения…

Пушки били туго и жестко, снаряды ложились близко. Блиндаж, казалось, заносило, все заносило в одну сторону, словно попасть, разбить его решили именно с того конца, где стоял генерал Жердин.

— Надо подумать, — отозвался кто-то.

Положения более трудного, кажется, не могло быть, высказывать какие-то соображения никто не решался. Только начальник артиллерии смотрел прямо на командующего. Смотрел решительно, с вызовом.

У него сложился план…

Сейчас высказать иль наедине?

* * *

На рассвете седьмого августа, обнимая плацдарм с трех сторон, заговорили германские батареи. Командир четырнадцатого танкового корпуса генерал фон Виттерсгейм направлял танковый удар с командного пункта армии: удобнее было координировать действие танков и пехотных дивизий.

Звуки сражения доносились далекими раскатами, они удивительно походили на грозовые, потом сгустились, слились воедино, словно там, на краю земли, началось светопреставление.

Фон Виттерсгейм сказал:

— Если говорить откровенно, меня занимает другое…

Паулюс посмотрел на него вопросительно.

Они были знакомы много лет, мнение о Виттерсгейме как о человеке в военном отношении весьма одаренном и решительном сложилось давно. Но сегодня в нем проглядывало что-то непонятное, странное.

— Главная цель летней кампании, как известно, — овладение Кавказом, его нефтяными районами, — заговорил фон Виттерсгейм сухо и бесстрастно. — Совершенно очевидно, что снимать с главного направления четвертую танковую армию и две пехотные дивизии стратегически неверно. Но их сняли. Их повернули на Сталинградское направление. Потому что без этого мы не возьмем Сталинград. Вывод: у нас нет свободных резервов. Если расчеты на неспособность русских к сопротивлению, что с таким красноречием изложено в последней директиве, не оправдаются, мы окажемся в тяжелейшем положении.

Виттерсгейм вслух говорил то, о чем думал и чего боялся Паулюс.

Возразить было нечего.

Конечно, всегда можно отделаться демагогическим заверением или утверждением… Но боже, сколько демагогии в директивах и приказах, в газетах и по радио!..

Да, но ведь не русские на Одере, а германские дивизии на Дону и на пути к Кавказу!..

Фон Виттерсгейм сказал:

— Больше всего я хотел бы знать, какими резервами располагают русские. Я начинаю сомневаться… Боюсь высочайших заверений.

Паулюс медленно, раздумчиво пригладил волосы: хорошо, если б армией командовал фельдмаршал фон Рейхенау. Тот мог возразить даже Гитлеру. Тот мог воспротивиться, настоять на своем…

Но разве русские станут от этого слабее?

В полдень доложили, что танковые корпуса соединились, что русских взяли в кольцо.

Генерал фон Виттерсгейм сказал:

— В этом были уверены все. Даже русские. Теперь начнется главное.

* * *

О том, что именно сейчас начнется главное, знал генерал Жердин, командиры дивизий… А для солдат, что сидели в окопах, в зарытых танках, это главное происходило каждый день вот уже тринадцать месяцев. Они даже не догадывались, что полностью окружены… Помнили только, что позади Дон, а за ним — Волга и Сталинград.

Умирать всегда страшно. Но война докатилась до края земли, вплотную подступило то, что было страшнее смерти.

«Юнкерсы» взвывали и падали, все падали, как вначале войны, как под Харьковом, рвали передний край обороны; солдаты впивались в твердокаменный суглинок, оглохшие, осатанелые, привычно ждали, когда кончат бомбить, чтобы подняться, подползти… Чтобы стрелять.

Так продолжалось и день, и два, и три…

Солдаты потеряли счет времени: не знали, какое число, который час, в который раз поднялась в атаку вражеская пехота.

Нынче бомбили старательно и деловито, и по тому, что бомбили дольше обычного и, кажется, точнее, помкомвзвода Грехов понял, что немцы пойдут напролом. И командир батальона капитан Веригин понял, и Семен Коблов…

Отступать было некуда — позади Дон. И не приказано отступать. За ними, сказывают, никакого войска больше нет. Не удержат немца тут, на Дону, — что будет?

Оно понятно, если командный пункт дивизии в полверсте от передовой и сам командующий, генерал-лейтенант Жердин, на этом берегу, не ушел за Дон…

Все понятно.

«Юнкерсы» вальяжно переворачивались на крыло, с воем падали в пике, и красноармейцы, коим хуже смерти надоело лежать, уткнувшись в землю, подымали головы, видели очкастых немецких летчиков. Те спокойно глядели вниз, выискивали цель.

Кажется, немцы бросили на плацдарм всю авиацию.

Блиндаж командующего, срубленный из дубовых бревен за одну ночь, мог бы простоять сто лет. Саперы делали его со всем старанием, чтобы он простоял трое суток.

Пошли четвертые сутки.

Огонь то и дело гас, связи не было. Комендантская рота занимала круговую оборону — на случай, если противник выйдет на командный пункт.

Полковник Суровцев гнулся над картой с оперативной обстановкой. Когда блиндаж поднимало кверху, он придерживал снарядную гильзу — не давал упасть. Остро отточенный карандаш в правой руке вдруг шевельнется, точно полковник собирается уколоть в единственно правильное место и тем решить все, и снова замрет… Потому что трудно найти это место. Еще трудней решить и решиться… Однако — пора. Можно упустить момент…

Две недели назад Суровцеву присвоили звание полковника, вручили орден Красного Знамени. В тот же день генерал Жердин забрал его к себе. При этом сказал Добрынину:

— Не сердись, Иван. Ты же понимаешь: быть ему на этой должности.

Все правильно. Добрынин обрадовался за своего начальника штаба. А потом испугался, как будто ему сказали, что теперь придется жить и работать без руки.

Суровцев признался тогда:

— Быть начальником штаба армии — моя давняя мечта. Поверьте, я не тщеславен, хоть этой болезни подвержены многие. Просто чувствовал всегда, что сумею лучше другого.

Сейчас полковник Суровцев размышлял над оперативной картой, из головы не выходил один вопрос: действительно ли высшее командование допускает возможность отхода армии на левый берег? Сам он видел прямую необходимость стоять на плацдарме до последнего солдата. Но окончательное решение было слишком серьезно, чтобы взять на себя. В верхах понимают… В ближайшие час-полтора надо ждать радиограмму…

Разрешат отход — значит, разрешат сделать невозможное: надо вырваться из окружения и уйти за Дон…

Неужто невозможно?

Жердин мерил блиндаж широким нетерпеливым шагом. Он удивлялся, завидовал спокойствию начальника штаба и досадовал на него за это спокойствие. Ему вдруг подумалось, что единственной заботой полковника Суровцева было — не опрокинуть, не уронить гильзу, в которой горел фитиль…

Остановился, уперся кулаками в стол:

— Григорий Ильич, сейчас не время для академических выкладок.

Начальник штаба медленно поднял голову:

— Сейчас не время для ошибок, Михаил Григорьевич. Как и вы, жду радиограмму. Думаю, однако, что во фронте, в верхах вполне полагаются на наши головы.

— Что вы предлагаете? — резко спросил Жердин. Шагнул, остановился за спиной полковника. Отнял коптилку, склонился над столом. Голова к голове.

Слышал, как похрипывает в груди у полковника, чуял махорочный душок; вспомнил, что начальник штаба курит махорку, и только в «козьей ножке», не пьет вина, только водку: чайный стакан в один прием — ни больше ни меньше.

Интересно, каким он был до войны?

— Единственно, чего я хочу, — не угодить немцам, — ворчливо сказал Суровцев. — Я придерживаюсь мнения начальника артиллерии: надо сосредоточить всю огневую мощь… — Вскинул голову, глянул на Жердина нездоровыми глазами: — Это — если решимся на отход. А решиться надо. Пора.

В голову Жердина шибануло, ударило, что уж было вот так…

А теперь?..

— На плацдарме мы свою задачу выполнили, — сердито сказал Суровцев. — Я предлагаю немедленно начать отход. Такое решение напрашивается само собой. Тем более что судьба решается не тут, — и Суровцев медленно прошелся красным карандашом над излучиной Дона. — Судьба решается вот где, — и уверенно ткнул, сломал карандаш. — Вот!

Генерал Жердин увидел длинные залысины на голове полковника, тонкую жилистую шею и хрящеватый нос, впалую грудь и воспаленные веки… Мысленно отметил: «Он прав. Абсолютно». Негромко, не скрывая сожаления, сказал:

— Как следует мы с вами так и не познакомились.

Словно подчеркнул, что теперь уже некогда.

Полковник Суровцев поднял седую голову:

— Если вы примете мое предложение, у нас останется реальный шанс. В противном случае потеряно будет все.

Жердин переждал минуту, словно хотел что-то услышать, уловить в грохоте за дубовым накатом, присел к столу:

— Я слушаю вас, Григорий Ильич.

ГЛАВА 12

Над черной августовской степью, над белеными мазанками хутора висела ущербная луна. Ветер тянул горячий, душный, приносил запах гари, бензина и неведомых трав.

Война везде пахнет одинаково. Но тут, в России, к привычным запахам было примешано непонятное и оттого страшное. Мало кто из немцев понимал, где, в чем кроется это страшное, но, чем дольше шла война, чем больших успехов добивалась Германия, тем ощутимее становился этот страх. Однако успехи, которых не знавали раньше, были сильнее испуга.

Генерал Паулюс вышел прогуляться. Подышать. Его сопровождали трое.

Генерал смотрел на беленые домики, видел темный куст в палисаднике… На густо-синем небе угадывались антенны армейской радиостанции. Неподалеку работал, монотонно стучал движок — подавал электричество. Но света — ни в одном окне. На улице — ни единого человека. Командующий знал, что люди из личной охраны бдительно оберегают каждый шаг его, а на дорогах и тропах, которые ведут к штабу армии, несет бессонную службу полевая жандармерия…

Ночь выдалась тихая, командующий был спокоен.

Русские в этот день устояли опять. Но тем хуже для них — лишний день самоуничтожения. Их стойкости можно позавидовать, ее можно поставить в пример, но, помноженная на бессмысленное упрямство, она ведет к погибели. Чего нет у русских — это гибкости. На плацдарме их солдаты вполне доказали способность храбро умирать, но генерал Жердин не сумел найти правильный ход.

Завтра все будет кончено.

Паулюс был спокоен. А в глубине души нет-нет да и шевельнется опаска… И не потому, что предстояло форсировать Дон и брать город, который носит имя Сталина… Просто виноват фон Виттерсгейм. Однако почему виноват? Ведь и самого грызут сомнения…

Расстегнул ворот кителя. Сейчас он мог позволить себе такую вольность, такое удовольствие.

Трое смотрели на командующего молча. Начальник штаба Артур Шмидт жаждал неудачной фразы Паулюса, генерал фон Виттерсгейм все больше тревожился, ни во что не верил и уже ничего не ждал… Полковник Вильгельм Адам был готов и поправить, и поддержать, и примирить…

Светила луна. Было тихо. Пришла неожиданная мысль, что он, Фридрих Паулюс, создан для тишины. Не для мира — для войны в тишине. Командовать армией должен другой.

Паулюс еще верил, что сможет, сумеет, но ощущение близкого и неотвратимого заставляло сомневаться. С выходом на Волгу и на Кавказ фронт от Воронежа до Каспийского моря удлинялся в пять раз. Главный источник снабжения — в трех тысячах километров. Русским останется решить школьную задачу. Если они располагают еще резервами…

Дальше думать не хотелось. Дальше было страшно. Чтобы отогнать тягостные мысли, Паулюс сказал:

— Надеюсь, не позднее завтрашнего дня с дивизиями генерала Жердина будет покончено.

— Меня заботит другое, — поспешно отозвался фон Виттерсгейм. — Каковы потенциальные возможности Германии и России?..

— Вас пугают наши успехи? — спросил Артур Шмидт.

— Я боюсь. Не понимаю и боюсь.

Генерал фон Виттерсгейм многого не понимал в гитлеровской военной стратегии, потому что многое противоречило здравому смыслу. Но блестящие и почти бескровные победы, которых еще не знавала история, долго заставляли не верить самому себе. Война против Советской России явилась логическим следствием покорения Западной Европы, однако не могла не всколыхнуть невольного опасения: Германия перешагнула тот рубеж, за которым уже не было видно конечной цели. Вернее, конечная цель становилась такой далекой, почти иллюзорной, что увидеть, схватить ее трезвым, пусть даже самым оптимистическим, умом было невозможно.

Конечно, кое-кто питал и поддерживал себя красивым самообманом, но у всякого начала есть конец. Хорошо стремиться к финишу, когда он виден, когда оптимизм покоится на твердом расчете, когда цель математически ощутима…

За тринадцать месяцев войны с Россией был достигнут огромный успех. Это наливало Германию великой гордостью. Но конца не было видно, и в сознание каждого мыслящего человека западала тревога. Потому что успехи в России не давали победы. Наоборот, чем больше успехов добивалась немецкая армия, тем дальше отступала победная развязка. Она терялась в далеком далеке, и дело было не в огромной территории, которую трудно пройти даже маршем, а в чем-то ином, сложном и непонятном, что не входило в расчеты гитлеровской военной стратегии.

Но что же это, что?..

Об этом и думал генерал фон Виттерсгейм.

Было бы величайшей ошибкой считать, что никто из высокопоставленных немцев не видел проглянувшего поражения. Просто одни боялись в этом признаться, другие слепо верили в талант Гитлера.

Генералы, дипломаты и вообще люди, занимавшие высокие посты в правительстве Гитлера, не могли не понимать, что война с Польшей, Бельгией, Францией и война с Россией — не одно и то же. Понимали, но отступиться не хотели. Они глушили в себе опасения, видели и лелеяли только то, что питало нездоровое, горячечное воображение. К тому же война зашла так далеко, что никто из гитлеровской верхушки не мог ничего изменить, если б даже совершенно четко осознал, понял истинное положение вещей и предугадал размеры недалекой катастрофы. Не мог бы ничего изменить сам Гитлер, потому что колесо войны, брошенное им под гору, катилось все быстрее, остановить его было невозможно.

Случается и так: знают, что на пути глухая неподатливая стена, о которую колесо расшибется, но отступиться не хотят — смотрят и восторгаются мелькающими спицами, сверкающей железной ошиновкой…

Колесо катилось. Мелькали танковые траки… Залитая пропагандистской ложью, Германия торжествовала. Генералы вели войска уверенно, а сомнения, опасливость, которые, несмотря ни на что, многих коснулись, были заслонены неслыханными успехами. Эти успехи были искусно вправлены в постоянно действующий пропагандистский спектакль, поставленный настолько широко и, надо признать, настолько талантливо, что сами постановщики верили в него искренне, а перепуганный мир боялся дышать.

Колесо катилось. Все шло так, как должно было идти.

В больших исторических процессах не видят малых деталей, отдельных эпизодов, отдельных людей, которые являются просто людьми, которых называют маленькими и которые, по мнению людей больших, не решают ничего. Их не видят, потому что в трагическом смещении событий увидеть их невозможно. Значение каждого человека в отдельности становится понятным позже. И редко, очень редко случается, что человек, волей судьбы иль обстоятельства поставленный над другими, поймет силу и значение отдельного человека. Но только лишь понять — недостаточно. Надо ему довериться. И этот маленький человек сделает невозможное возможным, он совершит чудо. Но для этого маленький человек должен постичь умом и сердцем свое значение и свою силу. Свою величину. Свое величие. Он должен знать и понимать того, кто ему доверил. Должен почувствовать свое единение с ним… И тогда маленький человек, сообщество этих людей, именуемое народом, становится той стеной, о которую разбиваются железные колеса.

Генерал фон Виттерсгейм, наверно, понимал больше других… Он боялся. Но боялся только стратегической ошибки. Мысль о том, что нельзя победить народ, к нему не приходила. Это было выше его понимания.

— Странно, — сказал Шмидт. — У вас какие-то странные мысли. На войне никто не боится своих успехов.

— Я боюсь, — повторил фон Виттерсгейм. — Чем ближе к Дону, к Волге, тем страшнее. Иногда я вижу тень могильного креста…

При лунном свете лицо его казалось печальным, словно поражением грозил даже голос начальника штаба.

Если б сомневался другой… Но генерал фон Виттерсгейм был из тех, кто умел думать и не поддаваться вздорности политических авторитетов.


То пропадала, то вновь наплывала далекая артиллерийская канонада: железными клещами танковых и пехотных дивизий немцы сжимали русских на плацдарме. В ночном небе пролетали самолеты… Это были германские самолеты. И все было так неплохо… Каждого ждал легкий ужин и хорошая постель, а утром наверняка можно будет доложить, что дивизии генерала Жердина уничтожены. Это будет настоящая победа. Она достается дорогой ценой, но результаты оправдают потери. Советское командование выиграло несколько суток, но потеряло армию…

Генерал Паулюс внушал себе, что русские терпят поражение. Чтобы заглушить свою тревогу: успех не сулил победы. Генерал фон Виттерсгейм такого же мнения. Что касается Шмидта… Паулюс никак не может понять, где кончается у начальника штаба ложная патетика и начинается действительно оптимизм. Талантливый генштабист, он не желает ни видеть, ни мыслить больше, чем положено по должности. Кажется, он не остановится повести армию даже на верную гибель, если это будет необходимо для собственной карьеры, для почестей и славы.

А он, Паулюс? Способен пожертвовать своим престижем в интересах дела?

Но — боже! — зачем такие мысли?

Канонада выросла, словно приблизилась… Паулюс, стараясь прогнать тревогу, отметил, что нынешней ночью этого не должно быть.

Он спросил:

— Новые данные о Жердине есть?

— Нет, господин генерал, — отозвался адъютант. И вдруг почувствовал себя виноватым: и за то, что нет новых данных о русском генерале, дивизии которого вот уж почти год оказывают шестой армии жестокое сопротивление, и за то, что разговор в этот вечер не получился и настроение у командующего плохое…

Повернули назад, остановились у домика, в котором жил Паулюс. Молчали, слушали перекаты артиллерии.

Что бы это значило? Ведь не должно быть…

— По-моему, способный военачальник, — сказал Паулюс.

Это о ком, о русском генерале? Артур Шмидт сдержанно фыркнул:

— Я думаю, что утром увидим этого Жердина воочию.

В соседнем домике хлопнула дверь. По скрипучим порожкам сбежал офицер, в руке белел листок…

Артиллерийская канонада показалась вдруг зловещей, а генерал Жердин — недосягаемым.

Офицер подошел, вытянулся:

— Радиограмма от генерала Хубе, господин командующий. Русские ведут массированный артиллерийский огонь на участке три — пять — семь в сторону Дона. Дивизия несет потери. Генерал Хубе считает, что русские имеют целью прорвать окружение и уйти на левый берег Дона…

Через минуту, глядя на карту с оперативной обстановкой, Паулюс едва заметно улыбнулся:

— Генерал Жердин нервничает. Я его понимаю. — И повернулся к Виттерсгейму: — Прикажите уплотнить боевые порядки вашего корпуса на участке возможного прорыва, — помолчал, прибавил: — Я думаю, пленных будет мало.

Генерал Паулюс уверен, что будет много убитых.

В таких боях всегда много убитых.

Теперь настала пора окончательно установить время и место форсирования Дона, вопрос взаимодействия с четвертой танковой армией, материального обеспечения и воздушного прикрытия, своевременного пополнения пехотных частей…

В рабочей комнате Паулюса горело электричество, говорили вполголоса; только Артур Шмидт произносил громко: «Я настоятельно прошу учесть!..»

Ему не нравилось, что совещание проходит на этот раз не у него, не нравился фон Виттерсгейм с его манерой держаться непринужденно и уверенно, не нравилось, что командующий говорит сегодня больше, чем всегда, а он, Шмидт, довольствуется тем, что вставляет замечания… Они недостаточно вески, эти замечания, чтоб их приняли всерьез. А первый адъютант, как всегда, стенографирует беседу…

Изящным движением генерал Паулюс бросил карандаш, откинулся на спинку стула:

— Ближайшие недели будут решающими, господа.

Раздался телефонный звонок, встревоженный, громкий.

Звонить в такой поздний час прямо командующему?..

Паулюс протянул руку подчеркнуто не спеша, но именно этим выдал свое волнение. Спросил:

— Что случилось?

Худое профессорское лицо было холодным. Но вот брови поползли вверх…

— Этого не может быть! — произнес он громче и строже, чем говорил всегда.

Он еще слушал, но уже было ясно, что на передовой очень плохо. С величайшим трудом дождался паузы, нетерпеливо кашлянул:

— Вы меня слышите? Я приказываю: всеми силами воспрепятствовать переправе противника! Докладывайте каждый час. Командир корпуса прибудет через двадцать минут. Вы меня слышите? Через двадцать минут.

Генерал фон Виттерсгейм поднялся.

— Русские начали переправу на левый берег Дона в районе Хлебный — Зимовейский. Предполагаю — они решили пожертвовать артиллерией, чтобы сохранить живую силу. В создавшемся положении генерал Жердин принял единственно правильное решение. — Паулюс прикрыл глаза тяжелыми веками и, не желая скрывать досады и волнения, побарабанил холеными пальцами по коробке французских сигарет. — Хотел бы я видеть этого Жердина…

Взглянул на своего начальника штаба… Чуть заметная, ироническая улыбка тронула его сухие губы.


Паулюс не мог увидеть Жердина. Тот стоял на берегу Дона, под крутояром. Южнее, в двадцати километрах, все еще грохотало, но с каждой минутой артиллерийский бой становился глуше, можно было различить отдельные выстрелы, и хорошо, если артиллеристы продержатся еще полчаса…

На душе было тяжело. Как не было еще никогда. Понимал, что иного выхода нет: отдал приказ артиллеристам, чтобы спасти армию. И все-таки — страшно, когда ты, единолично, своей властью, приказываешь людям умереть.

При бледном свете предутренней луны по всей шири Дона — лодки, плоты, люди. Крики, команды, ржание лошадей. А канонада вдалеке оседает, и отдельные пушечные выстрелы становятся все реже… Совсем близко, Жердин знал — в полутора километрах, стали рваться гранаты, безостановочно, взахлеб залились пулеметы: арьергард полковника Добрынина сдерживал натиск противника.

— Михаил Григорьевич, пора, — сказал Суровцев. И первым пошел к лодке, возле которой дожидались трое бойцов.

Жердин слушал, как приближается арьергардный бой. Старался уловить пушечные выстрелы ниже Трехостровской… Но там затихло.

Ни командующий, ни его начальник штаба, ни один человек из тех, кто уходил за Дон, не знал, что в двадцати километрах одна пушка была еще цела. И младший лейтенант Агарков, посланный к артиллеристам для связи и застрявший на батарее, оставался жив, каким-то чудом уцелел. Пришел в себя и удивился, что немецкие снаряды больше не рвутся, что кругом сделалось тихо. В душном августовском рассвете увидел обваленные, разбитые блиндажи, изломанные пушки, снарядные гильзы, убитых артиллеристов…

Михаил Агарков воевал совсем мало, страшная действительность не успела вышибить из него школьных понятий о мужестве и чести, самой высокой отвагой считал — схватиться в штыки, и уж никак не представлял, что можно остаться живым и быть не хуже мертвых…

Как доложит он капитану Веригину?

Но доложить, рассказать младший лейтенант Агарков не сумел бы, как не сумел бы никто, потому что невозможно рассказать о бое артиллерии с танками, когда танки прорвались на огневые позиции, давят и ломают, а пушки бьют в упор, когда рвется броня и лопаются барабанные перепонки…

Младший лейтенант Агарков стрелял до последнего снаряда. Ему не было ни тяжело, ни страшно… Просто была ночь, огонь и грохот. Ломило в ушах, и нечем было дышать…

Потом сделалось тихо. В сером рассвете Михаил увидел разбитые танки: один, другой, третий… Опять удивился: когда же их разбили? А вон еще один. Этот передвигается, ползет. Михаилу виделось — бочком. Остановился и опять тронулся, словно отыскивал русских. Иль своих.

Вот уж совсем близко…

Михаил Агарков наблюдал за ним без страха — просто видел, как машина передвигается.

Танк остановился. Откинулась крышка башенного люка, из него вылез человек. Потом еще…

Михаил потянулся к орудию. Вспомнил: снарядов нет. Зашарил вокруг себя, не зная, чего и зачем ищет… Но вот руки его наткнулись… А немцы сошлись близко, тесно. Агарков поднял автомат. Не почувствовал спускового крючка, не услышал очереди… Только немцев не стало.

Никого и ничего не стало.

Но был капитан Веригин, и он, младший лейтенант Агарков, обязан ему доложить…

Только где он, Веригин?..

* * *

Батальон капитана Веригина отходил последним. В какую-то минуту пришла мысль, что в наступлений он подымался первым, а когда отступали, почти все время прикрывал отход…

Перед ним всегда были только немцы. Каким-то образом все еще оставался жив…

Немцы вели минометный беглый огонь, осиплыми глотками лаяли пулеметы, над полынными взлобками, над изорванной землей полз реденький дымок. Точно хотел заслонить убитых на пологом косогоре, израненных, оглохших солдат по стрелковым ячейкам…

Капитан Веригин стоял за саманкой, рвал с себя гимнастерку, хрипел:

— Грехов, скорей!

По нижней рубахе расползалось кровяное пятно. Мишка дышал надрывно и часто:

— В середке болит? Эх ты… — Бинтовал, обмахивал своего комбата поперек груди, то и дело взглядывал через плечо: успеют иль не успеют?

— Скорей, — хрипел Веригин, — скорей!

Минные разрывы догоняли друг друга, сливались воедино, и опять — вразбежку, словно немцы отыскивали каждого живого. Но было поздно: дивизии генерала Жердина ушли за Дон.

ГЛАВА 13

— Господа, от Харькова мы прошли с боями пятьсот километров, добились большого успеха. Но своей задачи не выполнили: русские не уничтожены. Мы ликвидировали плацдарм на западном берегу Дона, но заплатили за это неимоверно дорогой ценой, понесли огромные потери…

Совещание в штабе шестой армии подходило к концу. Генерал Паулюс говорил размеренно и спокойно, ни о чем не умалчивая, ничего не утаивая. Он говорил сущую правду, словно приглашал разделить с ним всю меру ответственности. На стене, за его спиной, висел огромный аэрофотоснимок Сталинграда, и взгляды всех тянулись к нему…

Битва за этот город решит исход войны, а может быть, и судьбу каждого из них…

— Мы понесли большие потери, но еще достаточно сильны. Главная цель летней кампании — взять Кавказ, взять кавказскую нефть — немыслима без Сталинграда. Именно поэтому четвертую танковую армию вернули с Кавказского направления для удара на Сталинград с юга. Однако наступает она безуспешно. Шестая армия, таким образом, становится главной ударной силой на главном направлении. Армия остро нуждается в пополнении, но из тыловых корпусных управлений Касселя, Висбадена, Ганновера, Вены и Берлина поступили ответы, что подготовленным пополнением они не располагают.

Командующий говорил все как есть, возлагая тем самым большую ответственность на командиров корпусов и дивизий, на высшее командование.

— У нас есть определенные преимущества в танках и авиации, но противник обладает другим преимуществом. Если мы втянемся в уличные бои, станут особенно заметны превосходные качества русского солдата… Вам это хорошо известно, господа.. Именно поэтому надо взять Сталинград с ходу.

Паулюс говорил академическим тоном, слова взвешенные, точные, и, пожалуй, никому не приходило в голову, какие тяжелые сомнения переживает командующий.

— День «икс» назначен, господа, начинается сражение за Сталинград. Я уверен, оно закончится нашей победой.

Генерал Паулюс замолчал. Кого-то поискал холодными глазами. Но не нашел…


В Берлине торопливая рука поставила на излучине Волги число, месяц, год. Человек в табачном мундире еще не знал, какой роковой станет для Германии его подпись. Он был убежден, что желание и воля, которые вложил сейчас в золотое перо, завтра дойдут до каждого солдата, довершат разгром России.

Сталинград. Август.

Гитлер дважды подчеркнул дату. Сделал все возможное для собственной гибели.

* * *

Сталинград стоял задымленный, серый, насупленный. Прилепился, прижался к Волге черными заводскими корпусами, вкогтился в каменистые обрывы булыжными взвозами, уперся в блеклое небо мартеновскими трубами и зенитными пушками. Город тяжело вздыхал железными утробами, рвал и ломал густой летний зной ударами паровых кузнечных молотов, могучими гудками фабрик и заводов.

А Волга текла ослепительная и горячая. Волга текла уверенная. На пристанях, на дощатых трапах матросы под тяжелыми мешками покрикивали свое извечное «берегись!». Упирались, тянули катера, привычно шагали сбочь возов ломовые извозчики, на перекрестках стояли непреклонные милиционеры, а в холодке, на тротуарах, возле трамвайных остановок, лежали, сидели беженцы, черные от солнца и пыли, смотрели перед собой незрячими глазами.

На закате левый берег, дальние полынные взгорья теплели, розовели, но именно в это время казались особенно пустынными и безлюдными.

Куда ехать-то? За Волгой, сказывают, воды напиться не найдешь. До Урала, до самой Сибири шагать?.. Нет уж, видно, дальше Волги уходить, пятиться некуда — кончилась русская землица.

Она не кончалась. Но тут, на порыжелых от солнца безводных буграх, клином сошелся весь белый свет. Сюда, к пропыленному, продымленному городу, серому и неуютному, тянулись эшелоны, обозы, колонны автомашин, летели, жались к земле связные самолеты. Стучали колеса, охрипшими от жары и напряжения глотками орали паровозы: «На Сталингра-ад!»

По безлюдному Заволжью, от Кайсацкой и Джаныбека, с Хары и Улагана, через безводные солончаки, мимо пересохших степных лиманов, где изредка попадались только чабанские становища да висели в сухом небе орлы-курганники, шла, тянулась полумертвая от устали пехота. Шли конные и верблюжьи обозы. Воду из копаней и колодцев выпивали до грязи. Ночью, на коротких привалах, солдаты жевали сухие концентраты, ворчали:

— До войны не дойдешь — сдохнешь.

Командиры, валясь от усталости, поднимали бойцов:

— Станови-ись!

* * *

Мария Севастьяновна собралась в Сталинград в ночь на восемнадцатое. Накидала в чемодан нужное и ненужное — не видела, что берет. Сидела на полу, смотрела на свой последний холст: река, закат… На переднем плане примятая трава и кем-то оставленная косынка…

Мерзость и пошлость.

Поднялась…

Краски на палитре засохли. Взяла тюбик ультрамарина, выдавила весь. Большой кистью, которой обычно грунтовала холсты, размашисто перечеркнула крест-накрест.

В комнате было душно, пахло нафталином. Мария знала, чувствовала, что с этого дня, с этого вечера жизнь повернулась, как солдат «кругом». Она ехала в прифронтовой город, почти на войну. Она хотела искупить — может быть, несуществующую — вину.

Теперь будет в Сталинграде. Туда устремилась вся Россия.

Опять взглянула на холст… Останется жива — напишет новую картину. Все люди, что останутся живы, будут жить по-другому…

Мария вдруг подумала, что очищение стоит неимоверно дорого: покупают его ценой жизни. Но покупают. Потому что жить по-настоящему можно только честно.

Смотрела на холст, а видела себя на Смоленском бульваре, возле огромной витрины, наглухо заложенной мешками с песком. В густеющих сумерках мрачно высились каменные дома с незрячими глазницами черных окон, октябрьский ветер гнал обрывки театральных афиш, газет и конторских бланков. В серое небо подымались аэростаты воздушного заграждения. Тяжело и глухо трамбуя булыжную мостовую, вытянулась походная солдатская колонна. Железные каски, черные жала штыков… В сумерках лиц не разглядеть. А Мария хотела увидеть, угадать… Хотела найти одно-единственное. Знала, что нет его тут, не может быть, потому что идут солдаты по всем дорогам, по всей России, и все-таки смотрела, неотрывно, напряженно, словно от того — увидит иль не увидит — зависела вся остальная жизнь.

Пехота шла и шла, сквозь Москву, на закат. А Мария стояла и смотрела. Все солдаты казались одинаково рослыми, сильными, каждый был похож на полковника Добрынина. Потому что Мария хотела видеть своего мужа. И — видела… Потому что все эти люди, одетые в серые шинели, вооруженные и молчаливые, шли туда, где был Иван.

На другой день Мария уехала рыть окопы. Уехала в чем была, в чем ходила по московским улицам, с модной прической и маникюром.

Непривычные к земляной работе, люди вечером валились замертво. А утром поднимались, жевали черствый хлеб и опять копали землю. Мария тоже копала. В первый же день ладони покрылись кровяными мозолями. Пузырьки лопались, разрывались, ладони прикипали к ратвищу, болели нестерпимо. Ныла, саднила спина, минутами хотелось заплакать. Но никто, ни один человек, не плакал и не жаловался. Все только копали, копали…

А кругом благоухал подмосковный октябрь. Тусклая зелень была подкрашена вялым разноцветьем, на стоялой прохладной воде лежали палые листья и белые облака.

По дороге на Можайск шли войска. Оттуда тоже шли… По ночам небо шаталось в лучах прожекторов, глушили друг друга зенитные пушки.

Как-то возле Марии остановился немолодой военный — видимо, инженер. Минуту глядел, как неловко и непривычно копает она тяжелую суглинистую землю. Неожиданно спросил:

— Вы жена полковника Добрынина?

Она подумала, что этот военный, как видно, хорошо знает Ивана, сейчас уведет ее, даст работу полегче… В какой-то миг эта мысль вспыхнула надеждой, но, если бы случилось именно так, никуда не ушла бы, потому что в непривычном, непосильном труде обрела вдруг душевный покой. И еще ей было хорошо потому, что в смертельной устали, когда все тело разламывается на части, среди злых и решительных людей видела и слышала своего мужа. Только теперь поняла его сдержанность и его суровость, в иные дни — сарказм. Поняла, что все это было у него не от грубости, не оттого, что отвергает иль не ценит… Просто он лучше других знал, как и чем надо жить. Проникнись его тревогой все, может, и не пришлось бы рыть окопы в ста километрах от Москвы.

И если б Марии сказали «брось», не бросила бы.

Но военный инженер не сказал этих слов. Ушел не простившись.

И опять увидела себя уже на Смоленском бульваре… В октябре прошлого года. Увидела солдатские походные колонны.

Услышала:

— Гражданка, предъявите ваши документы.

Мария не сразу поняла, что обращаются к ней.

— Гражданка!..

Мария увидела человека в демисезонном пальто, с винтовкой на ремне и девушку с противогазом.

— Предъявите документы, — повторил человек в пальто.

А девушка пояснила:

— Вы стоите уже полчаса.

У Марии не было документов. Только справка, что работала на строительстве оборонительных рубежей.

Подошел старичок с болонкой на поводке, протянул книгу:

— Вы понимаете, академик Ферсман. Какой-то идиот выбросил академика Ферсмана! Мои соседи сидят на чемоданах, собрались в Среднюю Азию. Понимаете? Из Москвы — в Среднюю Азию!..

— Гражданин, — сказал человек с винтовкой, — оставьте академика Ферсмана.

Мария поискала в карманах плаща:

— Со мной нет документов.

— Тогда вы пойдете с нами.

Болонка визгнула, потянула в сторону. Старичок угадал, ахнул:

— Мария Севастьяновна? Фуфайка, сапоги… Это зачем? Что, собственно, произошло? Немцы подходят к Москве… Ну и что же? Они всегда куда-нибудь подходят!

— Следуйте вперед! — строго сказал патруль. А девушка посмотрела на старика с болонкой вопросительно. Тот повернулся к человеку с винтовкой:

— Куда вы ее? Ах вы забираете!.. А знаете, кто она? — Забыв, что держит поводок, старик вскинул руку, собачка завизжала, потом сердито, как только могла сердиться, залаяла. — Нет, вы не знаете, кто она! Это жена полковника Добрынина, известная художница. Неужели не слышали?

Человек с винтовкой потянулся ближе к Марии, вгляделся… Тихо изумился:

— Боже мой… — И приложил руку к шапке: — Прошу извинить. Сами понимаете, такое время…

Старичок шумел:

— Какое такое время? Война? Раньше смерти все равно не умрем! Так уж было, было!..

И грубоватый, сдержанный голос патруля:

— Такого еще не было…

Вспоминая все, что было в Москве прошлой осенью, зимой, Мария бессознательно искала опору своей надежды…

Она шла темными улицами, с детства привычными, знакомыми, а мимо тяжело, осадисто проносились грузовики, за углом улица была перегорожена баррикадой, люди молча таскали мешки с песком.

— Помоги, чего стоишь?

Мария шагнула к штабелю и взялась за углы мешка… Люди подходили, пригибались, подставляли плечи. Мешки были неподъемные, у Марии ныли руки. Она впивалась в мешковину ногтями, помогала себе одним коленом… Мешала юбка. И тогда Мария надорвала ее. А мужчина, что работал в паре с ней, сказал:

— Становитесь на мое место — за хохол вам будет легче.

Люди все подходили, мешки стали казаться не такими уж неподъемными. Мужчина спросил:

— Эвакуированная?

Мария не ответила.

Рядом сошлось, сгрудилось много людей. Напарник позвал:

— Идем.

Из фанерного ящика раздавали хлеб и ливерную колбасу. Марии тоже дали.

Вдоль улицы дул холодный ветер, неподалеку гудели моторы и лязгали гусеницы, а вверху, в черном небе, с тонким пронзительным посвистом пролетел ночной истребитель… Взвыли сирены, небо колыхнулось в одну сторону, потом в другую… Сцепились, перекрестились ослепительные, живые стрелы прожекторов, и где-то там, где еще несколько часов назад Мария копала землю, бухнули, заторопились зенитки. В одну минуту пушечная пальба навалилась, оглушила… Зенитки стреляли кругом, Марии чудилось — за каждым углом. Лучи прожекторов раздвигали, обыскивали небо в лихорадочной спешке, то сходились по три, по четыре в одной точке, медленно клонились в сторону, то шарахались прочь друг от друга.

Орудия били все яростней, гуще, с крыши соседнего дома стучал крупнокалиберный пулемет.

— В убежище! Немедленно в убежище!

Но в убежище никто не пошел. Люди гнулись на корточках, прятались от ветра. Жевали хлеб и ливерную колбасу. От колбасы пахло хозяйственным мылом, а ржаной хлеб — теплый, вязкий. Мария не чувствовала вкуса, просто глотала. Потому что не ела уже давно, почти сутки. Подсели двое, заговорили:

— Я бы не разрешил уезжать из Москвы.

— Кому можно, почему не уехать?

— А кому это можно? Трусам, да? Я спрашиваю — кому?..

Первый возразил спокойно:

— Многим — надо. Ученым, конструкторам… — подумал, прибавил: — Художникам. Ну, что будет, если ученый станет таскать мешки с песком? Иль художник…

Мария качнула головой:

— Художники должны таскать.

Заградительный огонь зенитной артиллерии комкал московскую ночь, изломанное небо падало и подымалось, шаткий мимолетный свет озарял холодные дома, людей на крышах и черные неживые окна с белыми полосками крест-накрест…

— Товарищи!.. — звал сердитый голос.

Но в убежище никто не шел. Люди сидели на мешках с песком и прямо на мостовой, смотрели, как шарят, ищут и ничего не находят в черном небе огненные руки…

Мария доела свою пайку, сидела, сунув озябшие руки в рукава.

«Такого еще не было».

Ее тронули за локоть:

— Начинай!

И опять принялись таскать мешки, укладывать поперек улицы.

Где-то очень далеко глухо и тяжело рванула бомба. Все приостановились, потом снова принялись за работу, молчаливо и неспешно, как работают очень усталые люди.

Прожектора стали гаснуть, пушки замолчали. На серые дома, на баррикаду, что перегородила улицу, на изнуренных людей навалилась тишина, сурово настороженная, готовая взорваться по первому сигналу. Мария заметила исчерна-синий рассвет: стали видны аэростаты в мутном предутреннем небе, окна и витрины… А вон театральная тумба и сорванная вывеска… Баррикада было высокая, в двенадцать рядов, и очень широкая, виднелись раструбы деревянных бойниц.

Кто-то придушенно выговорил:

— Немцы под Можайском.

По улице рванул тугой холодный ветер, ударил в лицо Марин колючим и сухим предзимком.

Немцы.

Для нее, как и для миллионов людей, это слово сейчас не определяло национальности. За этим словом стояла война.

И вдруг страшное, невероятное:

— Правительство уезжает из Москвы.

По голове ударили звонким и тяжелым: «Правительство!. »

Показалось — толкнули, тупо ударили в спину. Пошла. Не видя куда. Не зная зачем…

«Правительство…»

Не было земли под ногами, не было изломанного тела… Она забыла, что есть сын, муж, друзья…

Все забылось.

По улицам проходили колонны ополченцев, маршевые роты сибирских стрелков, на переездах, на перекрестках грудились конные обозы, грузовики, пушки. Люди стояли на посту, шли в строю, с винтовками и без винтовок, жевали на ходу свою дневную пайку, стекали в заводские районы, в проходные ворота, а то останавливались у газетных витрин, под черными репродукторами, слушали, читали молча. В каждом жила суровая и безоглядная готовность.

Но правительство уезжает?

Серый ветер пронизывал улицы, гнал по мостовым и тротуарам палую листву, запах бензина и сгоревшего машинного масла, заставлял поворачиваться спиной постовых, патрулей, зенитчиков… Только часовые у Мавзолея стояли торжественно и неподвижно. Как всегда.

Мраморная усыпальница, рослые часовые в почетном карауле, кирпичная Кремлевская стена — как всегда. И привычное, милое, родное: «Дон-н, дон-н, дон!..»

Но опять: «Немцы под Можайском».

Как же так? Ведь есть полковник Добрынин и она, Мария. Двести миллионов…

Дон-н, дон!..

Все как было. И все будет.


Сейчас, когда в своих воспоминаниях, в мысленных поисках дошла до Кремлевской стены, даже охнула… Потому что — нашла: люди.

Словно глотнула родниковой воды.

Увидела стены своей квартиры, раскрытый чемодан… Увидела соседку, бабку Порку. Та стояла над ней, скрестив руки на груди.

Старуха всю свою жизнь только провожала. И своих, и чужих… А встречать никогда не встречала. Как-то так получалось. Сейчас провожала последнего близкого человека. Это не шутка — прожить всю жизнь в одной квартире, когда общая кухня, два примуса рядом и тарелки-ложки давным-давно перепутали… Бабка Порка сказала:

— Иди. Осталось полтора часа.

Она проводила Марию до лестничной площадки, остановилась. Дальше не провожала никого, даже сына, когда тот уходил на финскую войну. Обняла Марию и опять сказала:

— Иди. Спаси тебя бог.

Мария ехала в душном, тесном вагоне, среди узлов, корзин и сердитых людей. Плакали, надрывались дети, старик в очках на тесемочке все читал и читал по складам какое-то письмо, а молодой солдат без руки неумело, с великим трудом крутил большие цигарки, уходил в тамбур курить. Возвращался и снова скручивал цигарку.

Мария слушала однообразный перебор вагонных колес, а перед глазами стояла ноябрьская Москва. Мрачные дома смотрели на походные солдатские колонны черными строгими глазами, морозный ветер гудел, приказывал: «Умри-и-и!..»

Летел по ветру колючий снег, солдаты шли угрюмые и решительные.

Немцы были в ста километрах.

* * *

И сейчас… В ста километрах. От Сталинграда.

Марии показалось, что все повторяется в мельчайших подробностях, немцы и тут не перешагнут, не осилят.

Наверно, правильно говорят, что первую половину пути человек думает о том, что оставил… Марию о чем-то спрашивали, она отвечала. Ей давали воду и хлеб, о чем-то рассказывали, а Мария видела себя на улице Горького, уже в ноябре прошлого года. В кармане у нее лежал страшный листок.

Иван пропал без вести. Еще в сентябре. Должно быть, все это время разыскивали, уточняли. Выяснили и прислали.

Пропал… Конечно — погиб.

Мария не чувствовала ни лютого холода, ни усталости… Внутри было пусто, в голове горело, больно колотилось: «Убит, убит…»

Услышала песню. Остановилась… Поняла, что идут солдаты.

Из-за угла показалась колонна, сбитые голоса могуче взметнулись к высокому небу:

Вставай, страна огромная.
Вставай на смертный бой.

Через Москву шли сибирские кадровые полки: белые полушубки и задубелые черные лица. Солдаты как на подбор: в плечах широкие, роста высокого. В каждом движении — молодая сила и могучесть.

Пусть ярость благородная
Вскипает, как волна!
Идет война народная,
Священная война.

Песенные волны взлетали, вскидывались к небу, раздвигали улицу; у Марии перехватило горло, а в груди сжалось и замерло; единственно, чего хотелось ей тогда, — это броситься к солдатам, вместе с ними идти на войну.

Солдаты прошли. А Мария все стояла. Она не знала, чьи это слова, кто написал музыку… Знала только, что вот кто-то сумел, сделал. И люди, миллионы людей несут эту песню в бой и, может быть, умрут с этой песней… А Мария еще не сделала ничего.

Но она сделает.

Вот только пошлет сыну телеграмму… Что отец пропал без вести… Только сходит на Арбат, в Хлебный переулок…

На Главном почтамте людей — битком. Но тихо и несуетно. Как будто все, кто пришел сюда, были заняты одной мыслью и одной заботой. Люди молча сдавали телеграммы, получали денежные переводы, на тетрадных листках торопливо писали письма.

Марии подумалось, что женщины и мужчины, пожилые и молодые, гражданские и военные — все связаны родственным, кровным, неразрывным. Как в большой, многоликой семье. И мать одна, и отец… И молятся одному богу…

Забегали военные. Возле одного стола они толпились кучно, три девушки писали солдатам под диктовку.

Мария устроилась на подоконнике. Рядом стоял немолодой старшина, оперся на винтовку. От подоконника, снизу вверх, на него выжидательно смотрел подросток в черной ремесленной шинели:

— Дальше.

— «…А дивизия наша идет прямиком через Москву, и завтра аль послезавтра, сказывают, примем бой. Со мной идет Васька Шоболок и Федька Зворыгин, оба из Большой Ивановки. Мужики злые, добрые».

Ремесленник поднял голову:

— Так не бывает.

— Знай пиши, — приказал старшина. — «Харч не дюже жирный, но жить можно — ничего. Курева хватает и водки дают. Как положено. Под Москвой, я так думаю, все поляжем, потому как отступать не будем. Нынче видел Кремль и Мавзолей, где, значит. Ленин лежит. Когда проходили мимо, комиссар снял шапку. И мы тоже. Целая дивизия.

Ты, Дарья, не сумнись — мы тут все свои. А что убьют, так ничего не поделаешь. Телку-летошницу продай куму Даниле — дюже просил. А Васяньке накажи, чтоб работал справно и трактор соблюдал, как я. А когда меня убьют, нехай тоже идет. Парень здоровый, а что молодой — ничего. В нашей роте есть, почитай, такие же».

— Не «почитай», а «считай», — возразил ремесленник.

— Пиши, пиши, — понукал старшина. — Моя грамота нынче — вот она, — и он шлепнул рукой по винтовке. — «Избу перекрывать покеда не надо, хлебец берегите. А деньги, что скопили мы с тобой, отдайте Гришке Пронину: пришел человек без ноги, ни кола ни двора… Ему — надо».

Мария написала Косте две телеграфные строчки, стояла и слушала… Ей показалось — всю Россию.

У входа заметила доктора искусствоведения Межерова. Сколько помнила, он всегда был изящным, красивым, молодцеватым. Поговаривали, что, если когда-нибудь Межеров отважится писать мемуары, для искусства в них не будет места.

Межеров стоял у притолоки и торопливо ел с газеты черный хлеб. Увидел Добрынину и, не поздоровавшись, заговорил:

— Понимаете, я убедился, что самое главное не в том, что съесть, а чтобы — вовремя. Вы где сейчас?

Мария увидела вдруг свои кирзовые сапоги, фуфайку с вырванным клочком на рукаве, неотмытые руки… Осиплым голосом сказала:

— Строю баррикады.

Межеров кивнул:

— Я — тоже. То есть я читаю лекции.

— По искусству? — очень тихо спросила Мария.

И вдруг решила, что никогда не любила профессора Межерова за его подозрительную чистоплотность, за его хохоток, успехи у женщин; не любила за блестящие лекции, слушать которые ходили, как на праздник… Она подумала, что это он, профессор Межеров, учил ее не тому и не так. Это он виноват… Оказывается, продолжает читать лекции. И слушать эти лекции приходят, как на праздник…

— Да, — подтвердил Межеров, — я читаю лекции по истории русского искусства! И я знаю, почему вы об этом спросили! Но сейчас я читаю по-другому. Конечно — виноват: надо было давно читать по-другому.

Профессор Межеров замолчал. Мария увидела, что на нем потертое демисезонное пальто и разбитые серые валенки. Ей захотелось сказать что-нибудь доброе, ласковое, женское… А сказала другое:

— Мой муж пропал без вести. Еще в сентябре. Я до сих пор ничего не знала…

Профессор Межеров долго смотрел на Марию, пытаясь что-то осмыслить, понять… Смял, скомкал газету, бросил в урну. И суетливо зашарил по карманам. Но ничего не нашел. Опустил голову ниже, будто увидел что-то под ногами, и закричал надорванно, громко:

— Сына моего, Евгения, убили! В сорока километрах от Можайска! Штыком — в грудь!..

* * *

Даже сейчас, в поезде, Мария вздрогнула от этого крика.

Вернулся, сел на свое место молодой солдат с одной рукой. Мария спросила:

— Вам далеко ехать?

Солдат сказал:

— Обидно. Понимаете, без руки…

— Без руки жить можно.

Солдат вскинулся:

— Сейчас воевать надо!

И ушел в тамбур.

Ехали всю ночь, день и еще ночь… Несколько раз останавливались, поднимался галдеж, люди бежали от вагонов. Гудели самолеты, совсем близко рвались бомбы, с тендера бил пулемет.

Мария из вагона не выходила: неизвестно где настигнет смерть.

Солдат тоже не уходил. Он даже веселел:

— Вот шакалы!..

И смотрел в потолок вагона.

На рассвете остановились у разбитой станции Иловля. Дальше ходу не было. По вагонам тревожно заговорили, что немцы где-то совсем близко, достают из орудий. А до Сталинграда — рукой подать.

Железнодорожник с забинтованной головой сказал Марии:

— Степью надо, в обход. Вдоль железной дороги опасно.

Станица Иловлинская стояла тихая, обезлюдевшая, редко и настороженно брехали собаки. Тянуло пожарищем. Подошел старик в выцветшем картузе, в шароварах с лампасами. Почертил на земле вишневым посошком и, глядя в сторону, как будто совестно было перед незнакомыми людьми, сказал:

— Дожили. Сроду германец не бывал на казачьей земле.

Солдат с одной рукой спросил:

— Бомбили?

Старик мотнул головой:

— Два дни назад. Народу положили — страсть, — и махнул рукой: — Вам надоть степью… На Медведи́, а там — на Садки. До Волги по прямой сто верст.

Люди разбредались кто в станицу, кто бездорожьем в степь, иные двинулись вдоль железной дороги — будь что будет. Солдат сказал Марии:

— Пойдемте степью.

Дорога шла через голые песчаные холмы, было солнечно а душно. Солдат нес чемодан Марии, ей было совестно идти налегке, она просила:

— Дайте, я сама.

— Не беспокойтесь. Я крепкий.

На хуторе Медведеве бабы ахали:

— Ажник из самой Москвы?

Их накормили яичницей, домашним теплым хлебом, напоили парным молоком.

До Садков ехали на арбе. Подводчик хмуро понукал быков, сосал бесконечную самокрутку. Спросил:

— Значица, в Москве хлеб тоже по карточкам?

Мария ответила:

— Везде одинаково.

Подводчик выплюнул окурок:

— Подумать только — в Москве — пайка, — привстал, потянул быка длинной хворостиной: — Цоб, иди, лысый!..

На другой день под вечер увидели Волгу — светлую полоску вдали. Примолкли, заторопились. Дорога шла под уклон, показалось темное поселение и церковные купола. Повеяло русским, вековым, устойчивым: и почернелые рубленые стены, и покрытые желтовато-зелеными лишаями тесовые крыши, и каменные старокупеческие дома, лабазы, и пароходный гудок вдалеке — все было таким нестерпимо нужным, что сделалось больно в горле. Стало трудно дышать.

На краю забурьяневшей канавы сели передохнуть. Вон грейдерная дорога, а в стороне монастырские белые стены… Пискнул, пробежал суслик, будто провалился сквозь землю. А в небе висел, плавал коршун.

Марии вдруг показалось все вокруг до обидного мирным, словно и затемненная, одетая в маскировку Москва, и сожженная станция Иловля, и свежие могилы при дороге были неведомы людям, которые живут в этих крепких прочернелых домах, как будто не знают здешние жители ни обиды, ни боли, ни страдания.

То ли возражая Марии, то ли угадывая и подтверждая ее мысли, солдат сказал:

— Тут народ крепкий.

По грейдеру пробегали машины, двигались подводы; из лощины показалась, потянулась длинная колонна солдат: пилотки, штыки, полинявшие гимнастерки.

Ниже по Волге забухали зенитные пушки, послышался гул самолетов, а солдаты все шли и шли, не быстрее и не тише, словно самым большим желанием было у них не потерять шага и не расстроить рядов. Мария не могла рассмотреть, различить ни одного лица, солдаты шли неспешно и тяжело, как ходят на войне; она видела это много раз, но почему-то именно сейчас подумала и утвердилась в мысли, что вот тут, на опаленных солнцем приволжских буграх, в безрадостной голой степи, люди сделают невозможное. Она не могла бы объяснить, откуда взялось это чувство. Должно быть, решила, что война докатилась до края земли.

Попутчик поднялся, закинул за плечи тощий мешок:

— Прощайте, Шли, шли — так и не познакомились. По виду вы интеллигентная.

Мария тоже встала:

— Я художница. Но теперь это ни к чему.

Солдат согласился:

— Это — потом.

Больше не сказали друг другу ни слова. Он только кивнул. И пошел. Оглянулся, помахал рукой. И Мария помахала. Пошла в другую сторону, к Сталинграду.

До войны, до смерти иль до победы, оставалось сорок километров. Она это знала — все ускоряла и ускоряла шаги.

* * *

Шла, ехала и опять шла. Утром, когда из-за Волги, из-за желтых бугров вылезло большое горячее солнце, торопливо и злобно заработали зенитки. Пушки били и справа, и слева, особенно густо впереди, за чахлой лесной полосой, где стояло сизое облако дыма. Там глухо ворочало, оттуда вырывались тревожные заводские гудки.

До Сталинграда час ходьбы.

Не в первый раз Мария видела, слышала и воздушную тревогу, и заградительный огонь зенитных батарей, и предостерегающий крик «Воздух!..». Но сейчас никто не убегал с дороги, все шагали на дымное облако устало и безбоязненно, точно обрекали себя и других, как будто иной дороги не было.

По обе стороны тянулись бахчи, на пригорке виднелся шалаш и навес. Оттуда махали рукой. Под навесом, на скамейке, сидели бахчевник — тяжелый, усатый старик в изорванной соломенной шляпе — и молоденькая девушка. Зенитки надсаживались рядом, в ушах ломило, от пушечной пальбы казалось еще жарче. Марии хотелось пить, деревянные, неподъемные ноги передвигала с трудом. Свернула с дороги, пошла к шалашу.

— Мы видим — устали, — сказал старик. — Сейчас — арбузика холодного. Клава, дай-ка.

Девушка мотнула головой — поправила за спиной тяжелую косу, пригнулась, юркнула в шалаш. У нее загорелые крепкие ноги, гибкая талия. Мария отметила: «Хороша». И еще подумала: «Костя… Какой он сейчас?..»

Полуденное небо покрылось белыми хлопьями разрывов. Они таяли, пропадали, на их месте распускались новые… В притоптанную землю возле навеса шлепнулся осколок, и Мария невольно подвинулась на скамейке.

Старик вынул нож, положил на стол:

— Не бойтесь, на крышу я положил стальной лист. Не пробивает.

Девушка подала большой полосатый «астраханец», глянула на Марию испуганными глазами:

— Вы Мария Севастьяновна? Добрынина?

Господи, откуда?

Девушка улыбнулась застенчиво:

— Я видела вашу фотографию.

Старик привычно отрезал шляпки, развалил арбуз на большие ломти.

— Ешьте. Война войной, а вот арбузы в этом году вышли отменные, — не глядя на Марию, сказал: — Вы, значит, вон кто… Со Степаном-то Михайловичем мы — старые друзья. Вместе гражданскую ломали. Ивана, можно сказать, с пеленок знаю. И Костя — в отца. Молодец — ничего не скажешь. Я вот внучке говорю: «Гляди, Клавка, не будь дурой».

Девушка опустила глаза:

— Ты, дедушка, всегда не о том…

— Все об этом самом. Потому как всю, можно сказать, родословную знаю. Раньше-то с родословной начинали, не дураками были, — не глядя на Марию, прибавил: — Вы, значит, вон кто…

Старик явно не причислял ее к хорошей родословной, и Костя, который нравился им, выходило, вроде бы не сын ее…

Сделалось обидно.

А зенитные батареи все бухали, били, словно артиллеристам приказали выпустить все снаряды.

За Мечеткой, за широкой балкой, виднелись заводские корпуса и большие каменные дома. Мария взглядывала туда, спешила напиться прохладным арбузом.

— Мы с Костей работаем вместе, — сказала Клава и зарделась, потупила глаза.

Мария Севастьяновна улыбнулась. И покивала.

Она перешла Мечетку, увидела амбразуры в каменных стенах, баррикаду поперек улицы и зенитную пушку на крыше заводоуправления… Прошли двое хмурых рабочих с противогазами через плечо, на углу военный патруль проверял документы у большого складного солдата, а возле цирка огромные афиши обещали необыкновенную программу в сентябре…

Слышалось радио, передавали сводку Совинформбюро. Идут тяжелые оборонительные бои на Дону…

Подумать только…

Перед ней остановился мальчик с большим чайником, спросил:

— Тетя, воды со льдом хотите?

Мария выпила кружку ледяной воды, сказала:

— Спасибо. Хорошая вода. Налей, пожалуйста, еще.

Мальчик обрадованно заторопился, потом вспомнил, сообщил:

— А в двенадцатом магазине селедку выдают…

Полуденное солнце висело над головой, от бетонной заводской стены, от асфальта тянуло гудроном и жаром, на сморенных тополях, на рыжих бурьянах у канавы, на измятом листе кровельного железа лежала, серая пыль. Мария увидела Мечетку, теперь уже с городской стороны. Кажется, вон за тем бугром она ела арбуз.

Мечетка Мокрая, Мечетка Сухая…

До сына, до Кости, оставалось лишь десять минут ходьбы. Теперь будут вместе.

Мария Севастьяновна вдруг поняла, что тут, в Сталинграде, сошлось все — и ненависть, и любовь, и надежда. И погибель тут. Если бы еще Михаил Николаевич Хлебников и профессор Межеров… Кажется, сошлась бы тут вся Россия…

Мария Севастьяновна не знала, не могла знать, что младший лейтенант Хлебников совсем недалеко, идет маршем к Сталинграду, а профессор Межеров стоял в этот час в Главпуре перед строгим генералом, говорил, волновался:

— Я понимаю, что не вправе требовать. И все-таки требую. Я хочу, я должен работать в войсках!

Как ни странно, но про Межерова она думала даже тогда, когда переступала порог квартиры. Но тут же все пропало: перед ней стоял сын. Ее сын, Костя. Но господи, какой большой!.. И брови срослись у переносья… Вылитый отец. Покачнулась — подломились ноги:

— Ко-ся…

И повалилась в объятия, ничего не помня, только зная, что это — сын. И боль, и надежда…

Костя держал ее крепко. Он молчал. Он умел быть справедливым и честным, но не умел быть ласковым.

Точь-в-точь — отец.

Мария поняла, определила. И обрадовалась. Наверное, потому, что сейчас, как никогда, нужна была мужская твердость.

Степан Михайлович сказал:

— Признаться — ждал. Ну, было время — случались нелады: то рисовать иль другое, женское или не женское дело — стрелять из винтовки… Культурно, некультурно… А нынче вон Гитлер вкладывает нам культуру… Так что спорить будем после.

Мария, что ни говори, готовила объяснение, оправдания… А получилось так просто…

Угодил день, когда все были дома, — сошлись неожиданно. Степан Михайлович оставался все таким же, суровым, немногословным, тяжелым. Свекровь показала цветастый платок, что дали ей на оборонительных рубежах за хорошую работу, сказала:

— Надену после войны, — долго поджимала губы, потом спросила: — Ты к нам надолго?

Мария ответила:

— Я — насовсем, — и глянула на Степана Михайловича полными слез глазами, — если не стесню…

Прасковья Кузьминична ахнула. Обхватила, обняла сноху, захлебнулась слезами:

— Да милая ты моя-а!.. Да родная…

Костя хмуро заметил:

— Вот теперь все хорошо.

Господи, как он сказал!.. Отец…

Степан Михайлович мотнул бородой в сторону внука:

— Нашей породы.

Костя повторил:

— Теперь все хорошо. Теперь я познакомлю тебя с Клавой.

— А ведь мы знакомы. Ели арбуз… Два часа назад.

Костя долго смотрел на мать, не произнося ни слова, не решаясь спросить…

— Если б ты знала, какая она хорошая…

Мария улыбнулась:

— Она красивая.

Костя смотрел широко открытыми отцовскими глазами. Словно убеждая, как серьезно у них, заговорил, заторопился:

— Мы давно дружим. Еще с ноября. Встретились в тот день, когда получил твою телеграмму.

И осекся.

Мария сказала:

— Это было ужасно.

Костя молчал. Припомнил ноябрьские лютые дни, старичка-почтальона с виноватыми глазами. Он протягивал телеграфный бланк, рука дрожала…

В одну минуту припомнил все.

Телеграфные строчки шатались, ползли в сторону; слова то сжимались, то разбухали, каждая буква делалась большой и почему-то округлой, похожей на орудийное жерло.

Дед Степан Михайлович курил и придушенно кашлял, до рассвета тяжело, грузно ходил по квартире, на кухне пил холодную воду. Бабушка плакала и молилась. Опускалась на колени, кланялась, тупо билась головой о половицы.

В ту ночь мать виделась Косте далекой и чужой, учителя казались робкими и сконфуженными — они не воевали. Школьные товарищи были ненадежными, слабыми: они сидят за партами и слушают, заучивают ненужное.

Начинал думать, что никто уже не сумеет, не поможет, не осилит… Потому что отца больше нет.

Только он, Костя.

Он сидел за партой и смотрел в окно. С третьего этажа были видны черные заводские корпуса и большие трубы теплоцентрали.

Тяжелые молоты за окном, за каменной заводской стеной бухали могуче, с железным потягом: «Бе-ей!.. Бе-ей!..» И Костя неожиданно решил: «Могут. Если даже убили отца — могут».

Сидел за партой и не помнил, не замечал, что идет урок. Он еще не принял никакого решения, но уже знал: надо по-другому. Отец поступил бы по-другому. Полковник Добрынин.

— Добрынин! — громко повторил учитель.

Костя пришел в себя: увидел учителя, седого, дряхлого. Очки в старинной металлической оправе.

Шел урок немецкого языка. И его, Константина Добрынина, вызвали отвечать…

Поднялся.

Учитель поправил очки:

— Добрынин, я вызываю тебя в третий раз.

Урок немецкого… Зачем? О чем думает этот старик?

— Я не приготовил урок, — вызывающе сказал Костя. — Я не буду отвечать!

Учитель молчал. В классе было тихо. Только завод глухо ворочал за окном.

— Я не буду заниматься немецким!

Учитель грустно смотрел на своего лучшего ученика. Весь класс молчал.

Костя дохнул неизбывной тоской:

— Моего отца убили.

За стеной гудело и бухало. Там делали танки. На этих танках пойдут в бой…

У станков, у паровых молотов, у конвейера стояли люди, которые могли все.

А здесь — урок немецкого языка. Зачем?

Ждал, что скажет учитель. Но тот прикрыл глаза дряблыми веками, не вымолвил ни слова.

Никто не знал, что в первую неделю войны он потерял двоих сыновей, получил в один день две похоронные. Старик не плакал. Он проклял фашистов.

Учитель хорошо знал разницу между народом, языком и режимом, но вполне понимал мальчика…

— Разрешите мне уйти, — сказал Костя.

Учитель согласно наклонил голову.

Поднялся еще один.

— Я — тоже.

Учитель опять наклонил голову. Словно отрекался от всего, чем занимался всю жизнь. Понимал, что поступает неправильно. Но поступить правильно не хотел. И не мог.

Костя взялся за дверную ручку, остановился. Повернулся к учителю, к товарищам, решительно и круто, словно вызывал всех:

— «Ам Зоннабенд махэ ихь Айнкойфе унд хельфе майнем фатер им Хауз», — шагнул назад, в класс. — Андрей Андреевич, зачем это? Никаких покупок я не делаю и отцу не помогаю… Может… потому и убили отца, что — не помог…

Костя дышал трудно, смотрел ненавидяще, словно учитель был виноват.

Не знал, что старик готов подняться и расцеловать его.

Но тот не поднялся. Отвернулся, проговорил глухо:

— Идите… Добрынин.

Следом за Костей вышел второй. Потом — один за другим — все мальчики. И девочки. Уходили молча, никто не взглянул на старого учителя. Остался только Митя Савушкин, робкий, горбатый мальчик, очень умный и очень хилый. Он был умнее и знал больше, чем осмеливался показать; он собрал гербарий редких трав, коллекцию дивных насекомых, читал и даже знал наизусть то, о чем не имели понятия учителя словесности.

Митя остался в классе один. Он все понимал. Он только не знал про горе своего учителя. Понимал, в чем правы и в чем не правы его товарищи. Но если даже не правы, Митя хотел быть вместе с ними.

За партой Мите было тесно. Он робко повертел головой, сказал просительно:

— Я, пожалуй, тоже пойду…

Учитель поднял голову. И только теперь понял, осознал все. Сделалось горько. И в то же время радостно.

Костя вышел за школьные ворота, прислонился к бетонному столбу. Мимо тянулась мостовая: камни обрисованы заледенелым снежком, в канаве на обочине тоже лежал снег, ноздреватый, черный от заводской копоти.

Что делать?

Стоял, глядел под ноги. Утоптанная серая земля от мороза треснула. Щель была широкая, в ладонь. Ветер тянул по земле белый снежок, сносил в широкую щель…

Перед ним остановились две пары валенок: черные и серые. И те и другие были подшиты несмоленой дратвой, спереди переломлены; все четыре валенка были измазаны известью.

Костя поднял голову: перед ним стояли две девчонки.

Одна спросила:

— Выгнали?

У нее было розовое толстое лицо.

Плеснула холодная злость:

— Не твое дело!

Девчонки стояли, не уходили. Точно понимали, что грубые слова случайные, — на самом деле он хороший парень и сейчас скажет совсем другие слова. Костя сказал:

— У меня отец пропал. На фронте. Без вести пропал.

Толстая девчонка перестала улыбаться. Указала головой на подружку:

— У Клавки вот — убили, — точно стало вдруг совестно, пробежала грязными пальцами по пуговицам фуфайки: — Только я вот… У меня — никого. Я детдомовская.

Клава посмотрела на Костю долгим взглядом:

— У тебя — ничего. Может, в плен попал…

Костя отрицательно мотнул головой:

— Мой отец — полковник, командир дивизии. Он в плен не попадет.

Толстая кивнула:

— А-а-а…

Клава сунула руку в брезентовую рукавицу, спросила:

— Ты-то что же?

Костя признался:

— Не знаю.

Толстая дернула плечом:

— Иди к нам. И заработок хороший, и хлеба — килограмм.

— Это куда?

— На завод, в строительную бригаду. Вторые цеха строим. Весной в этих цехах начнут делать танки. Конечно, работенка у нас — будь-будь. Зато и карточка, и почет… — Девчонка замолчала, словно решила, что сказала самое убедительное и говорить ничего больше не надо. Потом прибавила тихим голосом своей подружки: — Там как хочешь.

И Костя сразу решил, что пойдет строить вторые, танковые цеха.

Вечером он уже долбил мерзлую землю.

В котловане горели костры, отогревая каменно твердый грунт, бухали кувалды, туго шурхали лопаты и чей-то злобный голос все кричал и кричал неизвестно кому:

— Раз-два — взяли! Еще раз-раз!..

Костя видел шаткий огонь костра, комья мерзлой земли и чьи-то раскоряченные ноги… Иногда эти ноги переступали, чужой лом с блестящим высветленным жалом вонзался и вонзался в землю, отваливал все новые комья… Лопатами-шахтерками землю насыпали в тачки и по дощатым тропкам увозили. Гудел, взрыгивал трактор, гремели тяжелые цепи, кричали, перешумливались люди. А наверху мела ледяная пурга, в котлован порошило, замахивало жестким снегом, и, заглушая все, задавливая людей, тяжело бухали в кузнечном цехе паровые молоты. Гудели, требовали заводские паровозы, хрипели, клаксонили грузовики, долбили землю, из последних сил надрывались рабочие…

Отворачиваясь от ледяного ветра, смолили цигарки, глотали махорочный дым и опять долбили…

Завод могуче ворочался, палил ноябрьскую стынь жаром раскаленного железа, согревал отощавших, усталых людей.

Сталинград, огромный, черный от заводской копоти, пропахший мазутом и железной окалиной, дышал вдоль Волги заводскими трубами, грохотал подъемными кранами и моторами. Город утопал в чадном дыму; к нему, из него стремились эшелоны. С фронта и на фронт.

Костя Добрынин бил и бил железным ломом зачугунелую землю, возил по деревянному настилу тяжеленные тачки, забивал сваи…

Костя был уже как все. И делал, что делали все.

Как-то к нему подошел бригадир, маленький, щуплый, небритый. Положил руку на плечо, мотнул головой снизу вверх:

— Деда твово почитаю. С отцом, случалось, разговаривал…

Костя сказал:

— Убили отца.

Бригадир кивнул:

— Знаю.

И отвернулся. Не стал ни сочувствовать, ни советовать: надо было копать.

Потом Костя сидел в дощатой теплушке и жевал мерзлый хлеб. От ломтя почему-то пахло железом. Принесли бачок с горячим супом, Косте дали миску и ложку. Кто-то громко крикнул в самое ухо:

— Что, парень, устал?

Вроде бы нет, не устал, только руки и ноги сделались чужими да рельс, что висит наиздальках, ударами о который оповестят о конце перерыва, кажется почему-то страшным… И опять, злобясь на мороз, на ветер, Костя садил тяжелым ломом, катал тачки, таскал баллоны с кислородом. И не видел ни черного неба, ни летучего снега… Не чувствовал холода.

Только синие брызги электросварки, грохот лебедок и надсадная команда: «Раз-два — взяли! Еще раз-раз». Только горячая возня машин, огненное дыхание черных цехов и надрывный хрип людей.

Возле Кости останавливались девчата, те самые, которых встретил у школьных ворот. Окликали его, махали руками. Он не угадывал и не отвечал.

Во сне видел чудовищную машину, она шевелилась, двигалась, грохотала, чадила удушающим дымом, а Костя бил и бил невесомо-легким ломом.

Мария сказала:

— Ноябрь был кошмарный. Слава богу, прошел, — положила руки на плечи сына, близко-близко посмотрела в глаза: — Вот какой ты…

Костя спросил:

— Какой?

— Совсем взрослый. А Клава, ничего не скажешь, хорошая девушка, — и, словно благословляя, ободряя, улыбнулась: — Только бы дожить…

* * *

Случаются в жизни удивительные совпадения: Мария приехала в тот день, когда молоденький солдат принес записку…

Иван! Живой!..

Сердце у Марии захолонуло от радости, ноги подломились: живой! Старушка мать зашлась криком-плачем, упала на колени:

— Господи! Ведь с марта ни одной весточки. На часок заезжал после ранения.

Степан Михайлович стоял прямой, расстегивал и опять застегивал ворот сатиновой косоворотки, а Костя шептал невнятные слова.

Когда пришли в себя, когда Прасковья Кузьминична перестала плакать, прочитали вслух:

«Дни и ночи перепутались. Иной раз не веришь самому себе, что за спиной Сталинград. И вы, мои родные…»

Записку отнимали друг у друга, перечитывали, потом заговорили все сразу и никто никого не слушал…

Мария вдруг перепугалась: что, если неправда? Только — почему же? Вот они, строчки… Живой, где-то близко.

Степан Михайлович вскинул руку, погрозил кулаком:

— Ну, глядите!..

Теперь ни в чем не сомневался.

Мария не находила себе места, все повторяла и повторяла:

— Ваня, Ванюша… Живой.

И вдруг ей сделалось страшно. Теперь уже оттого, что война подступила к Сталинграду.

Но вот так же война подступала к Москве…

Мария вспомнила вечер шестого ноября, когда увидела и услышала Сталина, стала рассказывать о жуткой осени, о зиме… И вдруг почувствовала, как отходит от сердца.

Главное — Иван живой…

Прасковья Кузьминична украдкой вытирала глаза, Степан Михайлович изрек:

— Бог не выдаст — свинья не съест.

Мария хлебнула воздуха:

— Бог не выдаст…

И глянула уверенно, как будто сделала великое открытие.

За обедом она сказала, что пойдет на завод, на любую работу.

Костя покивал одобрительно, засобирался во вторую смену. Рядом ударили, заспешили зенитки. Но никто не обратил на это внимания — уже привыкли.

Мария прилегла отдохнуть. Голову до подушки не донесла — готово дело, точно провалилась…

Проснулась ночью, не сразу поняла, где она, что происходит. Кругом грохотали пушки, отблески огня врывались в окно. Через это окно Мария увидела при короткой синей вспышке заводские трубы. Все припомнила, поняла: Сталинград. Наверно, воздушный налет.

В квартире никого не было. На лестнице хлопнула дверь, кто-то сердито погрозил:

— Постановление райкома!..

Мария вышла. У подъезда толпились люди, кто-то спросил:

— Нынешняя сводка какая?

Ему ответили:

— Хуже некуда, сводка…

ГЛАВА 14

Генерал Паулюс в окружении штабных офицеров стоял на Венцах, на высокой гряде, что тянется по излучине Дона, обшаривал в бинокль тихое левобережье. Он видел полоску воды, пойменный лес, заливные луга, а за ними — серые бугры.

Исходная для форсирования реки, для прорыва русской обороны, положительно нравилась ему: левобережье лежало как на ладони, пушки могут бить прямой наводкой, воздушный корпус довершит то, чего не сможет сделать тяжелая артиллерия.

Если форсирование пройдет успешно… Один танковый переход. Только один.

Паулюс вдруг подумал, как близка цель, а может быть, и блистательное завершение войны.

Сталинград…

Пришла мысль, что сам бог возложил на него, Фридриха Паулюса, великую миссию — нанести решающий удар.

Задонье виделось пустынное, не было заметно никакого движения.

Не отрываясь от бинокля, спросил:

— Есть ли там вообще русские?

Неизвестно отчего — от собственного вопроса, наивность которого, конечно, понимал, иль от сознания силы, которая была у него в руках, которой располагал, — но ему сделалось легко, точно не было ни сомнений, ни опасений…

Ему ответили:

— Разумеется, господин генерал. Русские ничем не выдают себя, не отвечают на огонь. Думается, они довольно точно предполагают место форсирования…

— Отлично, — сказал Паулюс.

Но тут же словно очнулся: русские ждут. Они будут драться до последнего патрона.

Однако хорошее настроение, бодрость и уверенность не покинули командующего.

Наверное, так бывает, когда другого пути уже нет. Когда выбор сделан.

До Сталинграда было немногим более шестидесяти километров по прямой. Город опоясался оборонительными рубежами, ощетинился зенитными батареями… Стены домов зияли бойницами, на улицах спешно возводили баррикады.

Из города никто не уходил, не уезжал. Словно отрезали все дороги, все пути.

Так бывает, когда остается только одержать верх или погибнуть. Когда выбор сделан.

В селе Осиновке, в штабе армии, немцы подвели последние итоги: пятьдесят первый армейский корпус с двумя приданными пехотными дивизиями полного состава создадут плацдарм на левом берегу Дона в районе Вертячего и Песковатки, танки генерала фон Виттерсгейма переправятся по двум мостам; восьмой, пятьдесят первый и одиннадцатый армейские корпуса войдут в прорыв…

Генерал Паулюс положил карандаш на свежую карту. Подумал, поправил: тупой конец уперся в хутор Вертячий, острие коснулось северной окраины Сталинграда. Вскинул голову:

— Бог с нами, господа!

Ровно в половине четвертого, в темном предрассветье, ударила артиллерия.

Паулюс непрестанно курил, шагал из угла в угол по тесней комнате. От вчерашней приподнятости не осталось ни малейшего следа, сигарета в руке дрожала, изжелта-бледное лицо мял нервный тик.

Каким будет первое донесение?

* * *

Генерала Жердина разбудил адъютант:

— Началось. Начальник штаба просит… — и, словно оправдываясь, что позволил себе разбудить, прибавил: — Начальник штаба и весь оперативный отдел ждут вас.

Жердин взглянул на часы, стал натягивать сапоги. Сказал, точно самому себе:

— Разведка не ошиблась, — фыркнул, потопал сапогами — поправил. — Допятились до Сталинграда, кое-чему научились.

Полковник Суровцев сутулился, точно взвалили на худые узкие плечи непомерную тяжесть. Доложил негромко:

— Пятнадцать минут назад противник начал артиллерийскую подготовку. На участке Вертячий — Песковатка…

Пожалуй, не доложил, а сообщил: так не по-военному произнес эти слова. Вчера он получил письмо от жены, первое за девять месяцев; вчерашний день был едва ли не самым светлым в его жизни. Только вчера понял, что все девять месяцев жил надеждой. Эта надежда помогала и выручала… Потеряй жену, детей, он, может быть, не стал бы слабее, не хуже воевал, но смысл жизни пропал бы.

Письмо было написано еще в июле, полтора месяца назад. Но разве это имело какое-нибудь значение? В письме были необыкновенные слова… Полковник Суровцев уже забыл, что такие слова существуют, потому что с начала войны прошла целая вечность, и все доброе, ласковое осталось очень далеко, за пределами этой вечности. Теперь все укладывалось в сухие строчки докладов и донесений, в скупые, точные формулировки. В каждом слове — напряжение ума и воли, решимость и готовность.

Все остальное отошло. Днями казалось — никогда не было ни ласковых вечеров, ни музыки, ни женского смеха…

Он всегда видел лицо жены, строгие глаза, неожиданную улыбку. Но почему-то не слышал голоса. По ночам просыпался. Его звали: «Папа…» Их было четверо, и, проснувшись, никак не мог вспомнить, чей слышал голос.

Полковник Суровцев был твердым человеком, и никто не мог лаже заподозрить, какую боль носит он в душе. Только адъютант мог бы догадаться… Но тот был совсем молоденький, недавно из училища; адъютант искренне считал, что любить может только он, лейтенант Андрющенко, и только санинструктора Леночку Белову, а у начальника штаба армии лишь заботы и дела.

Вчера полковник получил письмо. И заперся. Потом вышел, приказал:

— Бутылку коньяку. Чтоб на одной ноге…

Адъютанту голос показался необыкновенно громким. Таким голосом приказывал командующий. Кинул руку под козырек, щелкнул каблуками. Повернулся, как на смотру. И уж когда выбежал из избы, догадался… Он не знал, где взять эту бутылку, даже не предполагал, что в армии есть коньяк; перепугался — не найдет… Но оказалось, что коньяк есть, совсем близко. Капитан-интендант, узнав, что просит полковник Суровцев, тоже перепугался; завернул коробку конфет и две плитки шоколада… Все это лейтенант выложил на стол и опять щелкнул каблуками. А полковник сказал:

— Погоди, — налил в два стакана, улыбнулся всеми морщинками: — Давай выпьем.

Лейтенанту это показалось совсем уже страшным: коньяк ни разу в жизни не пробовал; водку, свою «наркомовскую» порцию, таясь, отдавал шоферу Жаркову. Тот говорил:

— И правильно делаешь: не пей. От водки одни неприятности. Я из-за нее любовь потерял. Не пей.

А полковник Суровцев налил едва ли не полный стакан. При этом сказал:

— Выпьем. Конфеты Леночке отнеси.

И опять улыбнулся. А лейтенант похолодел: знают. Зажмурился, выпил.

Чувствовал, что сделался пьян, но старался держаться подчеркнуто браво и тем выдавал себя…

Шофер Жарков сказал:

— Хватил? Ну, правильно… А как же — не пить?

Полковник Суровцев так и не успел поделиться с ним своей радостью…

Жена писала: «Гриша, милый ты мой…» Она писала, что дети живы, здоровы. Всем говорят, что отец у них — генерал. В детском доме их называют: «Дети генерала».

Григорий Ильич больше всего не любил неправду и сентиментальность, пусть даже детскую. А на этот раз принял. Решил, что большой неправды в этих словах нет. Да в конце концов, не ахти что такое быть генералом. Куда труднее быть талантливым генералом.

Но поговорить об этом, просто поделиться своей радостью не успел.

— Пятнадцать минут назад, — повторил полковник Суровцев. — На участке семьдесят восьмой дивизии. Интенсивная артиллерийская подготовка, — выпрямился, шевельнул плечами. — Это начало.

Да, конечно. И хоть генерал Жердин ждал этого начала и был готов ко всему, удивился: начальник штаба докладывал слишком уж просто, слишком по-домашнему, как будто речь шла о незначительной, местной операции, которой не стоило придавать серьезного значения. Взглянул, схватил полковника цепкими глазами и понял вдруг, что Суровцев оттого спокоен, что уверен.

Что ж, можно позавидовать.

— Дайте мне семьдесят восьмую, — сказал Жердин. И подумал, что если не устоит Добрынин, то кто же устоит?

Вспыхнули, загорелись в душе боль и досада: будут стоять — ни шагу назад. Но ведь солдат не железный.

Загорелось и погасло: надо стоять.


Командир батальона капитан Веригин хрипел в телефонную трубку:

— Грехов, ты меня слышишь? Следи за водой!

Мишка толкнул каску назад, прислонился к самой земле, зажал одно ухо, чтобы, значит, грохот не мешал, бодро кричал:

— Фрицы у нас на глазу, товарищ комбат!

Немецкие снаряды рвали берег, валили, выворачивали деревья. В предутренней темноте солдаты видели мазутно-черную донскую воду, по которой метались нестерпимо горячие всплески огня.

Мишка Грехов лежал за пулеметом, обжигал губы — докуривал цигарку. Пулеметное гнездо притаилось в крепком яри́стом берегу, под корневищем подмытого осокоря. От него в сплошном ежевичнике тянулась неглубокая, узкая траншея. Еще один пулемет Мишка поставил слева метрах в ста, под старым комлем, который накатило, должно быть, половодьем… Правее — еще один.

Ночью Мишка подрезал густые оголенные коренья перед пулеметом, с великой опаской, чтобы не плеснуть, не нашуметь, нагишом лазил в реку, промерял дно. Знал, что немцы станут прыгать в воду метрах в сорока от берега… На этих-то метрах и секанет Мишка. И другие, знал он, маху не дадут. Нарвутся фрицы на кинжальный огонь…

И вот оно, дошло.

Снаряды взрывают, пашут черную землю; то ложатся вразбежку, то начинают падать густо, один на один… Мины шлепаются в воду, Мишка видит радужные фонтаны, обжигается окурочком, думает: «Лишь бы не прямое…»

Но прямого попадания не должно быть: прежде снаряд ударит в осокорь.

Вот только сразу пойдут иль после бомбежки?

Теперь Мишка командовал. Пулеметным взводом. А что такое взвод? — еще два пулемета…

Мишка ругнулся: если бы прибавили пару машинок…

Второй номер, молоденький парнишка, видимо, трусил — жался вплотную. Оно понятно: в первый раз Мишке тоже было страшно. Понимал, а досада брала. Крикнул сердито:

— Лежи смирно!

Немецкие снаряды падали густо, минутами думалось — никогда не кончится грохот и вой, земля будет ходить ходуном — не уляжется, не успокоится… Мишка глотал тошнотный дым взрывчатки, никак не мог дыхнуть свежего воздуха. Увидел вдруг серый песок и темную воду, и даже правый берег, высокий, черный… Почему-то неровный. Точно появились на воде островки.

Откуда — островки?

Немецкие пушки били, как и полчаса назад, только огневой вал перекинулся, миновал… Островки, большие и маленькие, сделались словно живыми, их становилось все больше, вот они уже на середине Дона…

Ага…

Мишкины руки замерли, застыли. Повел стволом пулемета: «Вон до той полоски…»

Он уже видел немецких солдат, автоматы и каски, видел, как спешат, торопятся весла…

Полоска серой воды волновалась и рябила, там начинался меляк, именно в этом месте немцы станут прыгать в воду.

Сколько осталось? Минута, две?..

Парнишка, второй номер, захлебнулся, застонал:

— Товарищ младший лейтенант… Товарищ…

Мишка зыкнул:

— Цыц! Ленту гляди!

Взвилась, вонзилась в мутное небо одна ракета, другая, третья… Неживой, неровный свет пролился на черную воду, и в ту же минуту справа и слева ударили пулеметы. Весь Дон, усаженный островками — лодками, понтонами, плотами, словно сделал поворот, словно течение реки ударило, шибануло в сторону…

Мишка крикнул:

— А-а-а!..

Однако никто не услышал его, даже второй номер. Мишка не чувствовал рукояток, не чувствовал гашеток пулемета… Только видел: все, что стремительно, ходко двигалось к нему, вдруг затормозило, скучилось, люди полезли в воду по грудь, по шею… Пропадали. Появлялись и плыли.

Медленно плыли, без единого движения…

Мишка гнал нескончаемую очередь, он видел только, как мечется, пляшет огонь перед глазами, да немецких солдат…

Вот она, светлая полоска…

По всей реке подымались водяные столбы, а совсем рядом, шагах в сорока, немцы вылезли, выросли, густо сыпанули из автоматов. Но Мишка ждал вот этого момента… Слился, соединился с пулеметом, привычные руки тверды, а глаз — непорченый… Вот когда Мишка Грехов покажет, как умеют бить ребята из-под Севска. Вот вам, гады!..

В тридцати шагах, где воды было вполколена, немцы ложились пластом. Одни падали, оставались лежать, другие медленно, словно бы нехотя, сплывали. Приостанавливались на мелководье… А река выкидывала на берег все новых и новых, живых и здоровых…

А-а-а…

Кинжальный огонь пулеметов все косил и косил, и вода, что светлела перед глазами Грехова Мишки, сделалась вроде бы крутой…

Не знал, что его пулеметы почти наполовину вырезали пехотный полк семьдесят шестой немецкой дивизии и что об этом уже известно генералу Паулюсу…

Номерной, ошеломленный первый боем, понявший, ощутивший свою силу, кричал что-то громкое и нелепое, по-детски восторженное, как совсем недавно кричал и даже топал ногами в темном кинозале, когда видел тачанки и конную атаку.

Мишка понимал его.

Но командир пулеметного взвода, младший лейтенант Грехов, был одним из немногих в дивизии, которые уцелели после Киева и Харькова. Он знал, что получасовой бой — только начало.

На серой утренней воде сделалось пусто. Правый берег, высокий, каменистый, прорезанный лесистыми балками, зловеще молчал.

Главное было впереди.

Слева и справа лениво, как бы для порядка, напоминая, что ничего еще не кончилось, били немецкие пушки. А русская оборона опять словно вымерла, словно не было там ни единого человека.

Номерной, не скрывая своей радости, сказал:

— Вот это мы их!.. Да?..

Он матюкнулся, но в ругательстве не было озлобления, скорее гордость — что вот и он участвовал, отражал немецкую атаку…

— Тебя как зовут? — спросил Грехов.

— Федором, — откликнулся номерной. В голосе его прозвучало удивление. — Я уж говорил вам. И вчера говорил, и сегодня…

— А нашего командира полка зовут Федором Федоровичем. Понял? Крутой Федор Федорович.

— Ну, понял… Так что из этого?

— А то, что дурак ты. Думаешь, кончилось? Сейчас — гляди…

Без видимой связи Мишка Грехов подумал, как много перебывало людей у пулемета, и никого уже нет. А он все еще воюет. В голову ударило суеверное: «Мать, должно, молится…» И сестренку Любку припомнил, крепкую, веселую. Все хотела учиться на портниху, а еще хотела стать акушеркой… Мишка никак не мог понять, зачем — акушеркой: бабы умеют рожать без докторов.

Мать вспомнил, сестренку… А людей, что лежали с ним в одном окопе бок о бок всего лишь месяц назад, забыл. Да и как упомнишь, если побывал с человеком только в одном бою, случалось — не до конца… И Федька вот — надолго ли?..

Тот поднялся на колени, стал пригоршнями откидывать стреляные гильзы.

— Родом-то откуда? — спросил Мишка.

Федька сел на пятки, кинул за плечо большой палец:

— Да вот… Сельцо есть… Рыно́к. Возле Тракторного. Наши бабы молоко носят продавать. Считай, сталинградский. — Видимо желая поговорить еще, радуясь, что так здорово прошел первый бой, которым его пугали, заговорил, заторопился: — Рыбаки мы. И дед, и отец… Да и я…

Пушки ахали для блезиру, одиноко гудел невидимый самолет.

Свой, чужой ли?

Река словно вымерла… Только убитые лежали на сером песке да разломленная плоскодонка насунулась на песчаную косу, чернела смоленым бортом.

Сзади зашуршало. Кто-то чертыхнулся, сказал:

— Ну, запрятались… Побольше сена — зимовать можно.

Видно, не только у Федьки было хорошее настроение. Вползли, влезли в земляное укрытие двое. Доложили: так и так, прислал командир батальона капитан Веригин. В распоряжение младшего лейтенанта.

— Для усиления, — сказал один из них.

У бойцов были автоматы и подсумки с гранатами. Что ж, неплохо.

— Командир батальона капитан Веригин приказал передать вам благодарность… И вот еще… — Мишке сунули коробку папирос «Казбек». — Сказал: «Сам не покурю — пошлю Грехову». Только вы нас извиняйте, товарищ младший лейтенант, парочку искурили. Чай, отработаем…

Сейчас Мишке Грехову ничего от жизни не требовалось: с таким-то командиром он будет воевать хоть всю жизнь.

Закурили. Мишка заторопился, приказал:

— Один — направо, другой — налево. Ясно? До пулеметов шагов сто. Они там живы, кажись. Но чтоб сменили позицию. Сей минут. Как миленьких теперь засекли. Скажете — Грехов приказал. Копайте без отдыха. Ясно? Ну вот… А мы — тоже. Скоро «юнкерсы» пойдут.

Мишка видел в небе звенящую свалку истребителей, но понимал, что остановить немцев невозможно.

Бомбардировщики налетели — задрожала, словно в комок собиралась, земля… Над головой завыло. Все ближе, гуще, тяжелей… По голове, по каждому суставчику саданули, ударили… Горячая боль метнулась по кровяным жилочкам, перехватила горло.

А может, не было больно… Просто подсознательный страх жиганул, подобно боли. Мишка Грехов задохнулся дымом и пылью. Отхаркнул, выплюнул грязь пополам с ругательством, в какой-то миг увидел налитые смертельным ужасом глаза Федьки, крикнул гневно:

— А ты как думал!..

Вторая бомба оглушила его. Не стало ни самолетов, ни воя сирен, ни разрывов… Остались удары сердца у самого горла и сознание, что еще жив…

ГЛАВА 15

Три дня и три ночи батальон капитана Веригина не выходил из боя. Весь полк, вся дивизия…

Мишка Грехов лежал под бомбежкой, потом стрелял, потом курил… И даже разговаривал о чем-то с Федькой… Копал черную илистую землю и опять стрелял. Кажется, не ел только.

Капитан Веригин сменил три наблюдательных пункта. Мучаясь от раны, полученной на хуторе Хлебном, глотал из фляжки чистый спирт — чтобы только воздохнуть. Связь то и дело рвалась, он посылал связных, потом орал в телефонную трубку и, хоть в батальоне к исходу третьего дня оставалось не многим более ста человек, считал, что все идет нормально.

Не знал, что левее, на участке соседней дивизии, немцы форсировали Дон и уже наводят мосты, что создалась угроза прорыва… И был крайне удивлен, когда ему приказали отходить.

С ума, что ли, посходили в штабе полка?..

Думал так не только комбат Веригин, но и младший лейтенант Грехов, и рядовой Коблов. Так думали Шорин и Анисимов, все сто человек, которых нынешней ночью судьба свела на безымянной высоте неподалеку от маленькой станции Котлубань. Почти все они были ранены иль контужены, все они смертельно хотели пить. Мучась от жажды, долбили, копали землю, из последних сил вгрызались в каменно твердый вековой солончак, по пояс голые, в грязных, окровавленных бинтах.


Армия генерала Жердина, сдвинутая с Дона в районе хуторов Песковатка — Вертячий, попятилась, и то, небольшое, что уступили противнику на левом берегу, стало именоваться плацдармом. По двум наведенным мостам переправлялся четырнадцатый танковый корпус генерала фон Виттерсгейма, восьмой и пятьдесят первый армейские корпуса…

Наступил день «икс». Тот самый день, о котором торжественно говорил командующий шестой германской армией на последнем штабном совещании.

А капитан Веригин знал только, что место, где они закапываются в землю, на карте обозначено «высотой 137», что с минуты на минуту надо ждать танки. А у него сто бойцов, два противотанковых ружья и четыре станковых пулемета. Только бутылок с бензином много. Сколько помнит, бутылок с бензином всегда хватало.

Подумал об этом без сердца, без досады…

Солнце трудно выпросталось из-за рыжих бугров, невеселое, неяркое, окутанное пыльной мглой. Приподнялось и опять увидело изрытую землю, изломанную линию, которую люди называют фронтом. Эта линия между Доном и Волгой поворачивала на восток огромной загогулиной. Там скопилось такое множество машин и людей, какого не было нигде.

Четырнадцатый танковый и пехотные корпуса немцев вышли на исходные позиции для наступления на Сталинград.

Человек с математическими наклонностями мог бы легко поразить воображение любого огромными цифрами: количеством припасенных снарядов, тонн бензина, санитарных машин и бинтов… Танки, бронетранспортеры, грузовики, пушки, минометы — все, что называлось ударной силой шестой германской армии, было сосредоточено на плацдарме, на восточном берегу Дона. А с запада, из Германии, шли, торопились эшелоны… Чтобы не иссякло. Чтобы разбитые, уничтоженные танки и пушки заменить новыми, на которые только вчера поставили крупповское клеймо.

Германия выплеснула, отдала все.

Шестая полевая армия начинала с главных козырей. И хоть испытанные средства и методы не давали желаемых результатов в этой войне, ни Паулюс, ни верховное командование сухопутных сил Германии не видели, да и не хотели видеть никакого другого варианта, кроме как прорваться к Сталинграду и взять с ходу — грохнуть кулаком. Чтобы полопались барабанные перепонки у штатских политиков. У союзников и у противника. Через этот город Германия сумеет в будущем дотянуться до Америки.

Только бы захватить ближневосточную нефть.

Сталинград лежал камнем на дороге к мировому господству. Последним, единственным. Его нельзя ни обойти, ни отодвинуть. Можно только уничтожить. Взять.

В германском генеральном штабе раздавались голоса, в которых слышались озабоченность и трезвость. Кое-кто предлагал остановиться на Дону, укрепить позиции, исподволь, хорошо подготовиться к новой зиме в жесткой обороне. Парализовать Волгу, разрушить Сталинград можно с воздуха.

Но это представлялось слишком неэффективным и оттого — неубедительным.

Опасность растянутых флангов?.. Так ведь русские израсходуют последние силы… К тому же полумеры, как известно, никогда не приносили полных результатов…

Сталинград. Во что бы то ни стало — взять.

Конечно же в Москве ясно понимали опасность, которая грозила с плацдарма у Вертячего… Судьбу Сталинграда, судьбу страны решали считанные дни. Армия генерала Жердина оборонялась последними силами.


Солдаты капитана Веригина начали закапываться ночью. Когда взошло солнце, они все еще копали. Мишка Грехов сказал:

— Товарищ комбат, либо хватит?.. Сил нет. Поглубже иль помельче…

Не договорил, не досказал, что разница, по его мнению, невелика, потому что позиция очень уж открытая. Хоть и упрятали окопы да ячейки от фронтального огня за гряду холмов, хоть и ловко замаскировали пулеметы, а налетят «юнкерсы», куда денешься? Все как на ладони.

Копай не копай…

Кто-кто, а Мишка Грехов давно усвоил: хочешь остаться живым, копай глубже. Никогда не перечил. А нынче взяло горе за душу: сколько перекопали этой земли — представить невозможно, а все — назад, назад…

Капитан Веригин стоял, прислонившись плечом к солончаковому срезу. Этот срез блестел, точно отполированный. А лицо у комбата черное, небритое, глаза провалились. Только волосы все такие же веселые, пшеничные, да сапоги успел отереть от пыли — блестят.

Сапоги у капитана Веригина всегда блестят. Только под Харьковом, помнится, не блестели.

Мишка Грехов потянул руку к пилотке:

— Прикажите отдыхать, товарищ комбат. Люди попадают. Вон, сами видите…

Поискал глазами на перебинтованной груди капитана Веригина, увидел большое сукровичное пятно, припорошенное пылью, подсушенное, темное, а рядом — свежее, алое пятнышко. И кровяная стежка из-под бинта… Вытекла, остановилась. Мишка подумал: «Эх ты… Лучше бы меня…» Опять увидел черное лицо командира батальона, понял, как трудно стоять ему, не то чтобы копать, и сделалось совестно, досадно… И вспыхнула злоба неизвестно на кого. Кажись, на самого себя.

Но и Мишка был не виноват. Просто шла война. И люди, которые не спали трое суток подряд, все копали и копали землю…

— Надо, чтоб отдохнули, товарищ комбат, — и Мишка великим усилием опять поднял руку к пилотке.

Капитан Веригин расцепил сухие губы:

— Раздай воду. Один бачок. Два — для пулеметов. Чтоб ни единой капли…

Мишка сказал:

— Есть.

Заторопился, пошел.

Капитан Веригин постоял,, подождал. Точно хотел отдышаться. И тоже пошел, глядя перед собой жесткими, невидящими глазами. Черный, забинтованный. Бойцы вытягивались у земляной стенки, отдавали честь своему командиру… А в глазах — только усталь.

Двое не поднялись. Они сидели, вытянув ноги поперек окопа, держали в кружках свою воду.

Один сказал:

— Силов нет.

Другой сострадательно заторопился:

— Ты, Анисимов, не супротивничай, пожуй сухарик.

Капитан Веригин остановился. Не потому, что бойцы не поднялись навстречу, — показались хорошо знакомыми. Не лица запомнил, а вот эти слова…

Двое прибились к нему ночью, из чужого батальона и — как тут и были.

Сейчас они готовились выпить свою воду.

Солдаты не видели начищенных сапог, что остановились возле них, не видели капитана Веригина.

— Пожуй, — настоятельно повторил широкоплечий, крепкий боец. — Завсегда помогает. Уж я толкую тебе, толкую…

Худой — кожа да кости — ответил без сердца:

— Отвяжись христа ради. Тебе только бы жрать.

И Веригин вспомнил, обрадовался: впервые он увидел их в тот день… Когда со взводом автоматчиков сопровождал полковника Добрынина. Тогда вот этот, здоровый, тоже предлагал сухарик… Вон сколько прошло — оба живы, воюют.

Поправил повязку на груди, сказал:

— Сегодня горячего не будет.

Словно боясь, что сейчас отымут воду, бойцы выпили. Худой, Анисимов, поднял голову, согласился тихо:

— Известно, не будет.

Испытывая непонятное желание, чтоб ему возразили, чтоб рассердились, Веригин кашлянул:

— А стоять — надо.

Солдаты не возмутились. Только глянули друг на друга. Все тот же худой, кожа да кости, Анисимов ответил:

— Известное дело — надо. Тут и захочешь — не побежишь.

Веригин подумал про Сталинград, но понял, что боец говорит о другом. Широкоплечий Шорин, держа в руке черный сухарь, подтвердил:

— Не побежишь. Степь-то вон, как стол… За три версты человека видать, — подумал, повторил слова товарища: — И захочешь — не побежишь.

— Бегать всегда можно, — сказал капитан Веригин. — Только некуда бежать-то.

Тощий вздохнул:

— Дела…

Другой заверил тихо и досадливо:

— Вы, товарищ комбат, не сумлевайтесь об нас, мы народ привычный.

Повел широкими плечами, глянул на Веригина прямо, сердито, словно желая показать, что разговор лишний, они все понимают, они будут стоять.

Капитан Веригин так и решил: «Будут стоять».

Только Семен Коблов высказал недовольство:

— Люди как люди — воюют, знают свое место. А меня гоняют, как собаку: то за баранку, то к артиллеристам, то винтовку тебе… — И для чего-то — наверное, по старой шоферской привычке — стал вытирать тряпкой свои большие руки. — Вот подам рапорт… Как хотите.

Капитан Веригин сказал:

— А ты потерпи. Буду командовать полком, возьму к себе на легковую.

Несколько минут спустя, обшаривая в бинокль порыжелые бугры, подумал с удивлением: «Командир полка… Ну дурак…» А в грудь плеснуло мальчишеское, радостное: «Почему бы нет? Вон, никто не удивился, не засмеялся…»

Но радостно сделалось еще и оттого, что позиция оказалась вовсе не плохой, даже хорошей: из танка увидят оборону, когда можно докинуть гранату. Танки будут идти наизволок, а когда вылезут и увидят, можно кидать. Окопы же, отдельные ячейки останутся в мертвой зоне…

«Молодец», — мысленно похвалил сам себя капитан Веригин и повернулся к Мишке Грехову:

— До балочки достанешь?

Мишка кивнул:

— Свободно.

— Гляди. Твое дело — отсечь пехоту. Чтоб она, курва, до гребня не дошла. Ясно? Чтоб нам еще с пехотой не канителиться. — И опять спросил: — Ясно?

Мишка ответил:

— Так точно.

Все было ясней ясного. Они стояли метрах в ста от окопов, у пулеметного гнезда. Второй пулемет торчал правее, до него метров пятьдесят. Мишка знает, где он, однако не видит. Как ни приглядывается, не видит. Хорошо. Еще два — левее.

Гряда, на которой стояли, была выше передней, пулеметы установили точно на макушке. Пулеметчики увидят немцев издали, резанут пехоту. Конечно, танки откроют огонь по пулеметам…

Федьку вспомнил, своего номерного. Нету Федьки. Там и прикопали, в пулеметном гнезде.

Мишка живо представил картину близкого боя, понял, что придется тяжелее, чем на берегу…

Оно бы все ничего, не впервой… Плохо — людей мало.

Капитан Веригин видел в окружья бинокля голубое задонье, потом отрывался, смотрел, как шевелятся, что-то делают в окопах его бойцы… А на участке соседнего батальона солдат уж не видно — успели, закопались. Тронул Мишку Грехова за плечо:

— Нынче — смотри.

Солнце за спиной только что вылезло, степь еще не успела согнать прохладной синевы, остатков августовской ночи: темнели изломы степных буераков, мерклым золотом было полито пшеничное жнивье, нетронутый солнцем, темнел в лощине куст шиповника… Пахло землей, хлебным полем и чем-то еще, ядовито-терпким, привычным… К этому запаху примешивалось сладковато-приторное и тоже привычное…

Капитан Веригин подумал вдруг, что без этих запахов не будет войны.

Пахло сырой землей, по́том и промокшими грязными бинтами.

Запах пожарищ, горелого кирпича и железа оставался в городах и селах. Тухлую вонь пороха и тола уносило ветром. А запах нарытой земли, пота и гнилого мяса сопровождал солдат везде и всюду.

На капитана Веригина наносило чабрецом и полынью, духовитостью августовского разнотравья, а ближе всех был запах сырого суглинка, пота и нечистой раны. Этот запах словно прилип. Андрей вдруг представил, как много придется еще шагать, по дорогам и бездорожью, как много придется перекопать земли, пролить пота и крови…

А главное начинается нынешним днем.

Мысль о том, что нынешний день будет если не главным, то очень приметным в длинной и страшной цепи военных дней, пришла к Веригину неожиданно. Было трудно принять ее, согласиться с ней. Потому что утро выдалось тихое, кругом лежала ровная степь… Но ощущение, что этот день останется глубокой зарубкой в памяти тех, кто выживет, не проходило. И когда в задонской синеве ударили немецкие батареи и вместе с клекотом, со свистом снарядов оттуда потянулось множество самолетов, капитан Веригин тихо выругался: как знал…

Снаряды жадно захлебнулись у самой земли; солнце, полынь и метлика шарахнулись прочь, степь охнула, неуклюже подвинулась в сторону. Огонь и горячий ветер обожгли, опалили солончаковые бугры, разрывы подняли, швырнули в небо вековую залежь, и черный дым расстелился, пополз над придонскими курганами, над суглинистыми буераками, заволакивая хлебородные падины, левады, суходолы…

Сзади ударила своя, дивизионная. Но дальних разрывов капитан Веригин не услышал. Потому что немецкие снаряды ложились рядом.

Самолеты не построились в боевой порядок для бомбежки… Они летели высоко, волна за волной, и, когда разрывы редели, был слышен басовитый гул бомбардировщиков и тонкое подвывание «мессершмиттов».

Капитан Веригин обрадовался: не сюда. И Мишка Грехов обрадовался, и другие… Полковнику Добрынину доложили. Тот встревожился, позвонил Жердину.

Словно стараясь убедиться воочию, что все обстоит именно так, Жердин вышел из блиндажа.

Немецкие бомбардировщики плыли высоко, спокойно и уверенно; их сопровождали «мессершмитты», прикрывали снизу и сверху, взвывали, падали и подымались вновь — демонстрировали свою готовность… Из-за рыхлых пенистых облаков вынырнула девятка наших истребителей, развернулась, бросилась в атаку. От немецких боевых порядков отделилась тоже девятка, пошла на сближение, закружились в смертельной гонке. Выли, надрывались моторы, железным узлом вязалась стукотень пулеметов. Задымил один, второй, третий…

А «юнкерсы» шли, все шли… Казалось, никто не может, не в силах свернуть их с боевого курса.

Бомбардировщики шли на Сталинград. Волна за волной. Близко и далеко били зенитные пушки, а небо густело, опускалось все ниже, словно груженые самолеты отяжелили его, придавили все междуречье. Было похоже, что на Дону и на Волге берега стронулись и сломались, а сюда, на командный пункт армии, с обеих сторон катились тяжелые земные вздохи. Подумал: «Началось».

Война шагнула в пятнадцатый месяц, и за это время каждому, кто в ней участвовал, выпало так много, что уж невозможно было ни удивить, ни испугать…

Генерал Жердин не удивился, только отметил: «Началось». Отметил холодно и спокойно, хоть было ясно, что началось в этот день самое главное, может быть, самое страшное…

Жердин знал, что этот день и все, что вскорости последует за ним, определит исход войны, однако не в силах был ни убавить ничего, ни прибавить. Потому что требовалось больше, нежели мог.

Начальник штаба полковник Суровцев сказал:

— Танки. В полосе семьдесят восьмой дивизии. Направление главного удара — строго на восток, через высоту сто тридцать семь.

— Резервный полк и артдивизион — Добрынину, — приказал Жердин.

Полковник Суровцев распрямил плечи, согласно наклонил седую голову:

— Есть.

Но приказа никому не передал, никого не позвал. И Жердин понял: тот уже распорядился. Именно вот так.

— Я думаю, — сказал полковник Суровцев, — немецкое командование введет в бой весь танковый корпус. Несомненно, шестая полевая армия ставит перед собой задачу выйти к Волге севернее Сталинграда, чтобы во взаимодействии с четвертой танковой армией взять город в клещи. В случае, если танки противника осуществят прорыв…

Полковник задумался, медленно, осторожно положил карандаш на карту с оперативной обстановкой — жало коснулось села Рыно́к.

Суровцев не знал, что вот так же положил карандаш командующий шестой немецкой армией.

Полковник Суровцев не знал… Но то, что положил карандаш именно так, не было случайно: один замышлял, другой предугадывал, понимал замысел…

— Немецкое командование использует испытанный прием. Я сомневаюсь, что на этот раз он оправдает себя. Потому что блокировать город протяженностью в пятьдесят километров практически невозможно. Волга затруднит оборону… Зато не даст окружить…

Генерал Жердин смотрел строго. Чуть заметно усмехнулся, губы повело точно судорогой:

— Хотел бы я услышать Паулюса…

Суровцев глянул на командующего строго, почти с вызовом:

— Возможно — ошибаюсь. Но поживем — увидим.

Утром двадцать третьего августа четырнадцатый танковый корпус перешел в наступление. Одновременно перешли в наступление восьмой и пятьдесят первый армейские корпуса. Перед восьмым армейским корпусом стояла задача обеспечить левый фланг прорыва, пятьдесят первый предназначался для фронтального наступления на Сталинград через Россошки — Гумрак, прикрывая одновременно правый фланг танкового корпуса. Одиннадцатому армейскому корпусу надлежало оставаться для обеспечения флангов в излучине Дона, двадцать четвертый танковый корпус, располагавший сейчас только семьдесят первой пехотной дивизией, должен был создать силами этой дивизии плацдарм у Калача и оттуда наступать на восток.

Наступление поддерживал четвертый воздушный флот.

Но в русских окопах этого не знали. Просто была артиллерийская подготовка.

Когда снаряд ложился рядом, падали пластом, сжимались в комок — как-никак боязно. Потом подымали голову, мельком проверяли свое хозяйство: гранаты на земляной полке, бутылки с бензином… Подкоп для ноги. Чтоб, значит, повыше приподняться, когда надо кидать. Глянут — ага, все в порядке. Достанут кисет, оторвут бумажку…

Танки первым увидел Мишка Грехов. Крутнул головой: видит комбат иль не видит?

Наблюдательный пункт командира батальона метрах в тридцати. Но капитан Веригин еще не видел немцев, натягивал гимнастерку — хотел принять бой при полной форме. Когда выпростал голову из воротника, Мишка крикнул:

— Идут! Гляди!

Танки наступали клином. Вытянув за собой хвостище желтой пыли, шла по дороге головная машина: верхний люк открыт, в бинокль капитан Веригин увидел человека с непокрытой головой. Командир, конечно. Тот обернулся назад, поднял руку. Капитан Веригин подумал: «Форсит». Видел, как немец отирает лоб тылом ладони. На запястье браслет — словно у бабы.

Капитан Веригин почувствовал, как наливаются тяжестью кулаки. К самому горлу подступило жесткое, больное, и сделалось трудно дышать… «Знает, сволочь, что видят его…»

Выскочил из укрытия, пригибаясь, побежал на фланг. Кинулся наземь, толкнул бронебойщика:

— Головную достанем?

Тот повернул небритое лицо и опять уставился вперед. Выплюнул обсосанный окурочек:

— Попытать можно.

— Дай! — крикнул Веригин.

Бронебойщик неохотно подвинулся, дал место, и капитан Веригин, чувствуя каждую жилочку, полынную горечь во рту и тесный левый сапог, чувствуя жесткую лапищу приклада, схватил на прицел…

Немец все еще стоял в открытом люке. Андрей отбросил искушение сделать выстрел в него, взял ниже…

Машина тянула за собой густую пыль. Другие шли по жнивью, серым бездорожьем; их было много, мелькнула мысль: сосчитать — сколько?

Замер, затаил дыхание. Мягко потянул спуск… В плечо толкнуло больно и туго, боль резанула под бинтами до черноты в глазах, и капитан Веригин, уже поняв, что промахнулся, тоскливо подумал, как плохо быть раненым. Понимал: нынешний день будет особенно тяжелым, и надо — чтоб не болело…

Выстрелил второй раз.

Бронебойщик крикнул:

— Дай сюда!

Танки приближались, их становилось все больше, теперь уже слышалось лязганье траков. Сзади, из-за спины, начала бить полковая артиллерия, а разрывы, желтоватые земляные кусты, вырастали без всякого звука — танки заглушали все.

Капитан Веригин плечом почувствовал, как дернулся бронебойщик.

От головной машины рванулся в сторону клок огня… В солнечном свете огонь показался тусклым, нежарким, и черный дым, который вылетел клубом из открытого башенного люка, не обрадовал капитана Веригина. Может, потому, что все это стало привычным, повседневным. Давно не было страха — осталась трудная работа… Опасность начинал понимать после боя, когда все миновало…

Не удивился и не обрадовался, что бронебойщик Лихарев попал с первого выстрела. Только когда машина остановилась, а из верхнего люка, из дыма, стали прыгать танкисты, ощутил приступ озлобления.

Немцы как-то странно закружились, потом, точно по команде, упали. Танк стоял, горел большим костром, словно был деревянным, а танкисты лежали.

И еще один танк загорелся…

А железная лавина приближалась.

На батальон капитана Веригина накатывался правый фланг наступающих. Он походил на гигантский рог, который вот сейчас, через пять — семь минут, проткнет оборону, войдет в тылы. И пехоту увидел… Солдаты сыпались с бронетранспортеров, падали, вскакивали, бегом занимали место в цепи… За первой выросла вторая, а редкие разрывы снарядов не могли ни остановить, ни замедлить приближения машин…

«Выучка, какая все-таки выучка…» — подумал капитан Веригин. И оглянулся на Мишку Грехова…

То ли ветер повернул, то ли танки сбавили скорость — дым и пыль опередили. Капитан Веригин видел, как быстро наползает на окопы желтая с черными, смоляными разводьями завеса… Подумал досадливо: «Не успел Грехов…»

Возбуждение и жар, которые охватили Веригина, внезапно схлынули, в руках и ногах сделалось прохладно, в голове — ясно: увидел в небе новую волну бомбардировщиков, понял: на Сталинград.

И танки шли на Сталинград.


В Берлине была получена радиограмма. Короткая, бодрая, уверенная. Человек в табачном мундире спешным шагом пересек огромный, похожий на танцзал, кабинет, остановился возле резного стола, заваленного бумагами, картами и схемами. Смотрел прямо перед собой широко открытыми заледенелыми глазами.

Рядом стояли генералы. В позе, выправке, во взглядах были написаны и величайшая почтительность, и собственное достоинство, и высокомерие… Всего было ровно столько, сколько требовалось иметь в присутствии Гитлера. Адъютант сделал шаг вперед. И замер. Смотрел бесстрастными глазами. Как полагалось адъютанту. Шевельнул рукой — указал:

— Радиограмма генерала Паулюса, мой фюрер.

По берлинской лазури тянулись пасмурные облака, предвещая близкую осень. В конце августа в Берлине всегда пахнет осенью, в этом году ее заметили, как никогда, рано. Но в рейхсканцелярии, в этом большом неуютном кабинете, упорно не желали замечать неприятного, иногда отвергали даже факты. Тут принимали только то, что могло подпитывать больное воображение. Не хотели замечать даже приближения осени. Потому что еще в начале войны рейхсканцлер строго-настрого запретил говорить о зимней кампании. Уверял и себя, и других, что покончит с русскими до наступления зимы.

Однако подступала вторая зима…

По небу бежали облака, на землю поминутно ложились пасмурные тени, и от этого темнота в кабинете еще более сгущалась…

— Радиограмма… — повторил адъютант.

Гитлер уронил голову. Из глаза в глаз метнулась холодная искра.

«СЕГОДНЯ В 7—00 ШЕСТАЯ АРМИЯ НАЧАЛА НАСТУПЛЕНИЕ НА СТАЛИНГРАД СИЛАМИ ЧЕТЫРНАДЦАТОГО ТАНКОВОГО, ВОСЬМОГО И ПЯТЬДЕСЯТ ПЕРВОГО АРМЕЙСКИХ КОРПУСОВ. НАСТУПЛЕНИЕ ИДЕТ УСПЕШНО…»

Гитлер вскинул голову:

— Альзо!.. (Итак!..)

* * *

В Берлине на испещренную карту лег карандаш. В тот самый час, когда генерал Жердин отдал приказ… А капитан Веригин оставил наблюдательный пункт, бегом бросился навстречу танкам, к первой траншее.

Он шел по окопам с тяжелой гранатой в руке, повторял одно и то же:

— Приказано стоять! Назад ни шагу!..

Услышал длинную пулеметную очередь, понял: Грехов. И еще один пулемет…

Наваливал рокот моторов, такой близкий и такой явственный, что подумалось — вот сейчас увидит вражеских танкистов.

А пулеметы секли нескончаемую очередь, словно резали, полосовали летучий дым. Солнце сквозь дым было чуть заметно и виделось тоже летучим… Пулеметы торопились… Но остановить не могли. Коротко и беззубо бабахала на участке соседнего батальона батарея противотанковых пушек.

Но и она не могла.

Подошел момент, когда — словно оступился, падаешь в пропасть, вниз головой, и уж не видишь ни земли, ни облаков, не слышишь выстрелов… Если даже стреляют в упор. Видишь только то, что перед глазами, делаешь невозможное, чего потом, вспоминая, не можешь постигнуть трезвым умом.

— Назад — ни шагу!

Но крикнул это не капитан Веригин — другой. Кто первым увидел немецкий танк на бросок гранаты.

Но уж не требовалось ни командовать, ни приказывать. Из дыма и пыли, из железного грохота вырвался танк, пятнистый, неуклюжий. Только траки бегут, мелькают, жадно хватают полынь и сухменную землю. В какое-то мгновение тупая лобовина и две ленты бегущих траков приподнялись, нависли… Капитан Веригин увидел черный крест с белой каемкой, и в это мгновение подумал, что со времен тевтонских рыцарей немцы остались одинаковыми: и крест все тот же, и хамство, и замашки…

Кажется, он подумал еще о чем-то, но главное сейчас было в том, чтобы успеть. До того, как танк перевалится через бугрину. Размахнулся, кинул. Огненный язык жадно лизнул черное небо.

Немецкие танки горели. До них было метров тридцать, двадцать… Пулеметы стучали тупо, словно мальчишки — палками по штакетнику.

— Автоматчики справа! Гляди автоматчиков!..

Капитан Веригин пошарил в земляной нише… Однако ничего не нашел.

— Справа!

Там, справа, сыпались автоматные очереди, слабенько лопались ручные гранаты.

Андрей Веригин не знал, сколько прошло времени, который час… Ему казалось, что началось давно. Глянул на часы: они показывали двенадцать.

Но сколько это — двенадцать? — много иль мало — не знал.

Пошел, заторопился на правый фланг.

Мелькнула мысль, что надо бы на свой наблюдательный пункт, узнать обстановку…

Дорогу преградил завал, из-под него торчали ноги в обмотках и ружейный приклад, а незнакомый боец с разорванной штаниной обессиленно ковырял лопатой. Пилотку подоткнул под ремень, щека выпачкана кровью…

— Зря, — сказал Веригин.

Боец воткнул лопату, вытер лоб рукавом, размазал грязь. И только после этого взглянул на комбата:

— Зря не зря — откопать человека надо.

Капитан Веригин согласился:

— Надо. — Перелез через завал, оглянулся, спросил: — Отбили, значит?

Боец виновато попросил:

— У вас, товарищ комбат, не найдется на цигарку? Кисет с табаком, видишь ты, напрочь срезало, — и, удивляясь, как это могло случиться, показал на штанину: — Напрочь.

Вверху возник и вырос тягучий посвист, и Веригину захотелось пригнуться. Боец поднял голову, словно хотел проследить за полетом снаряда:

— Наша. Тяжелая. Слава те господи.

И неожиданно осенил себя крестом.

Веригин изумился:

— Ты что это, веруешь?

Боец отер потный лоб, кашлянул сердито:

— В таком-то страхе — поверишь…

Танки горели. Автоматная перепалка на фланге угасала, навстречу волокли раненого, и капитан Веригин прижался к стенке. С бугра залился пулемет Грехова, и автоматы затихли, словно Мишка убедил кого-то своим авторитетом.

Капитан Веригин спросил:

— Что там?

Солдат, который шел передом, тащил раненого за ноги, поднял голову, ничего не ответил. Другой даже не взглянул. Раненый стонал:

— Води-ички…

Двое протиснулись, протащили раненого. Но просторнее не сделалось: перед ним, словно из-под земли, вырос большой человек, загородил проход.

— Товарищ комбат!..

Капитан Веригин ахнул:

— Агарков?..

Ну да… Живой, невредимый. Все тот же матерчатый кубик на петлице…

— Ты? Откуда ты? Агарков… Мы же тебя — готово дело. Собственноручно написал твоим родным. — Капитан Веригин хотел даже засмеяться на радостях, но из этого ничего не получилось — только похрипел, потом покашлял… И выругался. Смеяться, должно, разучился. Шлепнул Агаркова по плечу: — Откуда? Не с того ли света?

Младший лейтенант Агарков подтянулся, хотел доложить по всей форме. Но рядом лопнула мина, над головами визгнули осколки. Оба присели…

Откуда… На этот вопрос можно было отвечать долго, рассказывать и день, и два, и три… И все равно не рассказал бы. Михаилу очень хотелось рассказать о памятном ночном бое с танками, когда кругом горело и ломалось, на батарее не осталось ни одного живого артиллериста, у последней пушки была разбита панорама. Михаил сам заряжал, наводил, стрелял… Он рассказал бы, как подошел тогда к Дону, поплыл и как с другого берега в него стреляли свои… Он стал кричать, ему сделалось страшно, что вот сейчас убьют. Ему казалось, непременно убьют. Михаил заплакал… Конечно, о том, что заплакал, не сказал бы ни за что на свете. Умер — не признался бы… Мишка стал орать и матерно ругаться. И тогда начали стрелять немцы.

Не признался бы и в том, что матерился первый раз в жизни.

Он мог бы рассказать, как неожиданно счастливо попал в Сталинград, в резерв Сталинградского фронта, забежал домой, увидел мать и братишку Ваську, прочитал его, капитана Веригина, письмо… Мать плакала от радости и, не веря своим глазам, обнимала Михаила, ощупывала… Васька жался в угол, пытался о чем-то спрашивать…

Ему хотелось рассказать о многом, потому что в девятнадцать лет все кажется необыкновенно интересным и значительным, но Михаил воевал уже три месяца, он возмужал и даже постарел. Желание рассказать мелькнуло и пропало. Но радости скрыть не мог: шутка ли — попасть в свой батальон, к своему командиру… Разве только во сне привидится…

Капитан Веригин еще раз шлепнул его по плечу, и от этого Михаилу Агаркову стало вдвойне хорошо. Присели рядом, лицом к лицу… На них посыпалась земля… В сотый, а может, в тысячный раз смерть промахнулась.

Михаил Агарков не стал докладывать по форме, а просто сказал, что формировался в Сталинграде, а нынче утром, по тревоге, — вот…

Капитан Веригин спросил:

— Сколько?

— Взвод. Двадцать шесть гавриков и два пулемета. Неплохо, правда ведь?

Кажется, давно у капитана Веригина не было такой большой радости. Но он почти совсем разучился радоваться вслух. Только сказал:

— Здорово. — И спросил: — Что там, на фланге?

— Влезли в оборону. Человек двадцать.

Капитан Веригин понимал, что все уже кончено, и все-таки спросил:

— И что?

Наверно, хотел продлить счастливые минуты.

— А ничего, — Агарков поднял, брови. — Может, и уцелел какой…

Михаил был несказанно рад, что успел в самый раз, начало такое складное…

— Хорошо, — сказал Веригин. — Ты вот что: один пулемет поставь тут, второй вынеси в конец траншеи. А я — на свой энпэ, — и мотнул головой назад. — Вон, метров сто.

Младший лейтенант хотел было сказать, что телефонист убит, что вместо него оставил своего бойца. Однако не сказал: увидит сам.

Капитан Веригин полез из окопа, обернулся, спросил громко:

— В Волге-то искупался?

Такого вопроса Михаил не ожидал. Растерянно замялся:

— Нет, не искупался. А что?

— Святая вода-то. Эх ты!..

Михаил Агарков подумал: «И вправду…»

И все отлетело, все пропало: над головой взревело, с непостижимой быстротой понеслось в окоп, и в тот самый миг, когда пикировщик включил сирену, Михаил услышал свист бомбы. Этот свист накрыл всю землю, и за этим звуком не осталось ничего — только своя спина и своя середка.

Рвануло, опрокинуло,..

Но все это бывало. Михаил Агарков понял: мимо.

«Юнкерсы» выстраивались в хвост, делали широкий заход, переворачивались на крыло, один за другим валились в пике. Передовую затянуло дымом, из него вырывались земляные столбы, бежали, торопились догнать…

Капитан Веригин видел, как пикируют самолеты, как в стремительном косом падении шевелятся, словно балансируя, ищут равновесия бомбы. Он видел неуязвимых очкастых летчиков, желтые кресты на плоскостях, клепаные швы и даже пробоины… Лежал, шевелил пересохшими губами:

— Скорей, скорей…

У него было только одно желание: чтобы скорей кончилась бомбежка, чтобы самолеты удалились. По танкам можно стрелять, их можно жечь. А против «юнкерсов» что поделаешь?.. И, точно внимая его просьбе, его мольбе, самолеты стали падать в глубине обороны. А когда удалились, пропали и по жнивью опять пошли танки, дивизионки уже не стреляли…

ГЛАВА 16

Генерал фон Виттерсгейм знал, на что способны русские солдаты, когда им нечего терять, кроме собственной жизни. А сейчас советское командование поставит на карту все свои резервы.

Все сойдется клином в Сталинграде.

Генерал стоял на распутье: мысль о поражении Германии к нему еще не приходила, но в победу он уже не верил. Подумать о возможном поражении не давали крупные успехи, в победу не верилось потому, что в войне, которая является ни чем иным, как порождением германской политики, все ярче проявлялся авантюризм как следствие политической инфляции. Пропаганда искусно скрывала истинные цели кампании, но, в конце концов, суть определяли не слова, а действия, и если в прошлом году фон Виттерсгейм усомнился в победоносном исходе войны, то сейчас ничуть не верил в благополучный конец. Однако понимал, что заведенную машину остановить нельзя, если б даже в Германии захотели этого, и надо только ждать, когда она развалится. Можно просто ждать. А можно быть активным участником событий, вести танковый корпус на Сталинград, драться за величие Германии и тем самым приближать ее погибель…

Генерал фон Виттерсгейм слыл талантливым и храбрым. Кроме всего этого, генерал умел думать. Это было чистейшим наказанием — думать. Но генерал думал. И считал, что нынешний день — прорыв русского фронта, стремительное движение танков на Сталинград — является вершиной войны. Вершиной германского успеха. Она, эта вершина, — непрочная, шаткая, потому что основание — замысел и начало войны — связано из ложных положений и ошибочных концепций.

Пирамида из порожних ящиков.

Конечно, это не спичечные коробки, это тяжелые, прочные ящики. Но стоит вышибить один из них, чтобы рухнуло все сооружение.

Бронированный вездеход командира корпуса шел в середине танковой лавины; машины двигались впереди, с боков, сзади… Степь, только кое-где перерезанная оврагами и руслами пересохших речушек, лежала ровная, серая и безлюдная: ни сел, ни хуторов… Словно никогда не было тут ничего живого.

Рокотали машины, стонала земля. В сухом, излинялом небе сновали, рыскали самолеты прикрытия, а бомбардировщики тяжело летели, тянулись вперед, все вперед и где-то там, куда шли танки, высыпали, сваливали бомбы.

Генерал фон Виттерсгейм, предчувствуя успех, какого не ожидал, вдруг ощутил странную робость…

В душе зародилось, росло и ширилось что-то похожее на суеверное ожидание ужасного и неотвратимого, словно танки, мотопехота, самолеты шли почти беспрепятственно только потому, что их пускали. Их тянули в гигантскую ловушку, чтоб никогда уже не выпустить, чтоб все они полегли в этой безрадостной голой степи, на краю света.

Вездеход тряхнуло на ухабе, железо лязгнуло, в ушах генерала отдало звоном: «Гибель, гибель…»

Радист доложил громко:

— Господин генерал, радирует командир восьмого армейского корпуса: «Русские атакуют с севера крупными силами».

Генерал фон Виттерсгейм не обернулся: конечно.

— Передайте генералу Гейтцу: «Танки идут вперед».

Фон Виттерсгейм решил: произойдет именно то, чего боится. Потому что и он сам, и другие делают то, чего не надо делать. Понимают, что ведут Германию к неминуемой гибели, но остановиться не могут. Им не позволят. И сами они не хотят… И все будет так, как того пожелают русские. Все будет так, как должно быть.

* * *

Над Сталинградом шли воздушные бои. В горячем стоялом небе самолеты устремлялись друг на друга и расходились, словно промахиваясь, свивались в звенящий клубок. Там, в иссушенном августовском небе, летчики выжимали из моторов последние силы, бросали самолеты в штопор, свечой вскидывали вверх… Разметывались во все стороны и снова сшибались. Разнобойно, вперехлест били пулеметы — словно в лихорадочном ознобе стучали железные зубы…

Воздушные свалки истребителей виднелись выше, ниже, дальше и ближе. Чертили дымными хвостами сбитые самолеты, люди на улицах, на крышах, на балконах испуганно тянулись кверху: пытались разглядеть, свой падает самолет или чужой.

А за городом все еще били зенитные пушки, старались преградить, не допустить…

Люди на улицах останавливались, подымали головы, смотрели из-под ладони, потом шли своей дорогой, ко всему привыкшие, на все готовые. Как всегда, нетерпеливо звонили трамваи, громыхали изношенные грузовики, тяжело ворочались заводы. Иногда падала, взрывалась бомба, на минуту заглушала звуки воздушного боя, гудки паровозов и перестук колес…

А люди шли, ехали, стояли в очередях, и казалось, не было в мире ничего, что могло бы вывести их из железного ритма прифронтового города.

В полдень еще никто не знал, что через два часа Сталинград станет фронтом.

По улицам тянуло дымом, пожарищем, но все так же милиционеры на перекрестках стояли непреклонные, строгие; и газированной водой с сиропом торговали, и билеты на дневные детские сеансы продавали, и герой Хользунов на каменном постаменте стоял все так же твердо, как день, как год назад…

Как всегда.

Человек на одной ноге, на деревяшке, макал в ведерко кисть, кидал на забор размашистые буквы:

«СМЕРТЬ НЕМЕЦКИМ ЗАХВАТЧИКАМ!»

А до собственной смерти оставалось ровно два часа. Но если б даже знал об этом, он все равно писал бы и писал эти буквы, эти слова… Потому что повоевал… Потому что был сталинградцем. Потому что был еще жив.


Пошел третий час пополудни. В кабинете первого секретаря обкома началось заседание городского комитета обороны. Через открытые окна врывался вой самолетов. Чуянов говорил неспешно, словно щупал каждое слово:

— Заводы взрывать не будем. Эвакуировать только раненых, женщин и детей. По приказу командующего фронтом второй танковый корпус занял оборону в районе станции Гумрак. В течение суток мы должны закончить сооружение уличных баррикад, — прокашлялся, медленно повел головой — оглядел каждого. Члены городского комитета обороны молчали. Чуянов трудно перевернул слова: — Объявляю город на осадном положении.

Длинно, безостановочно зазвонил телефон. В кабинет ворвалась пулеметная дробь и басовитый гул самолета, под самым окном бухнула и зачастила скорострельная пушка…

Телефон звонил, точно объявлял тревогу. Было похоже — человек у аппарата, на другом конце провода, сейчас задохнется.

Секретарь обкома не ждал хороших вестей, он был готов к самому плохому, и все-таки — словно кулаком под дых:

— Немцы на Сухой Мечетке! Вижу немцев!..

Телефонная трубка тяжелая, неподъемная. Чуянов сел:

— Не может быть!

Он хотел, чтоб этого не было. Что угодно, только не это.

— Не может… — повторил Чуянов.

В открытые окна давило слитным гулом. Отдельных моторов не было слышно, и даже казалось — гул идет, растет и ширится из-под земли; оттого шаткими сделались каменные стены…

В лихорадочной спешке били зенитки, в горячечном разбеге захлебнулись пулеметы…

Секретарь обкома решительно поднялся, крепче перехватил телефонную трубку:

— Слушайте!

Пол, стены, потолок потянулись кверху, навстречу страшному и неотвратимому… Адский грохот… Свист я грохот.

А-а-а!..

Бомбы упали, накрыли… Земля приподнялась и рухнула.

А-а-а!..

Навстречу «юнкерсам», навстречу бомбам рвались тревожные гудки заводов, лесопилок и паровозов. Гудели, звали, требовали сирены противовоздушной обороны.

Чуянов ладонью отер лицо, повторил громко:

— Слушайте!

На другом конце провода ответили спокойно:

— Да, слушаю.

— Поднимите по тревоге истребительные батальоны и отряды народного ополчения! Вы слышите? — по тревоге!

— Слушаюсь.

— Прикройте город с севера по рубежу Сухая Мечетка. Вас поддержит учебный танковый батальон. Выполняйте! — И повернулся к членам комитета обороны. Махнул рукой, хотел разогнать известковую пыль. — Соедините меня с полковником Сараевым.

Чуянова тронули за рукав:

— Алексей Семенович, здесь оставаться опасно.

Земля и небо пропали.

Немецкие бомбы разваливали каменные дома; вырываясь из проломов и окон, мел по улицам шалый огонь, оставлял за собой груды негаснущих углей. В горячей дымной невиди метались люди, несли раненых и детей…

Низовый крепкий ветер гнал над Волгой черный пепел и тротиловый смрад.

Девчонка, молоденькая, хрупкая, почти ребенок, волокла, тащила раненого. А раненый тяжелый, неподъемный, и сумка с противогазом только мешает, и сердечко захолонуло от страха… Рядом полыхает, рвется огонь; бомбы упали — одна, другая… Шибануло горячей волной, каменным крошевом.

— Ой, ой, о-ой!..

— Люди-и!.. Помогите-е!.. А-а-а!..

Девчонка упала. И раненый затих, перестал стонать. Они лежали рядом, кровь на асфальте была еще теплая, живая, не свернулась и не потемнела… И осколок еще не остыл. С ладонь величиной, с рваными краями… С аккуратной нерусской буквой.

Сквозь тучи дыма продиралось иногда августовское солнце. Но тут же меркло.

Горели заводы и дома, горели у пристаней пароходы.

А бомбы все падали.

У памятника Дзержинскому человек с деревянной ногой, в изорванной рубашке вскидывал винтовку, стрелял по самолетам. Рядом стояла бадейка с краской, валялась кисть.

А из черного жерла репродуктора бухали тяжелые слова:

«ПРИКАЗ ГОРОДСКОГО КОМИТЕТА ОБОРОНЫ!.. СЕГОДНЯ, ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЕГО АВГУСТА…»

Вырываясь из огня и дыма, заводские гудки трубили боевую тревогу. Их слышали за Волгой, на городском оборонительном обводе, их слышал генерал Хубе, командир шестнадцатой танковой дивизии.

Это был храбрый генерал. Он упивался звуками сражения, словно музыкой, он любил войну и кризисные часы… Может быть, потому, что не знал поражений.

Но сейчас тревога сталинградских заводов ему не нравилась. Таких могучих гудков он еще не слышал.

Танки шли уверенно и смело, — впереди виднелся край земли: белая церквушка с колокольней и широкая полоса воды.

Волга!

Сталинград лежал правее. Чуть правее. В огне и дыму. Было видно, как пикировщики ныряют в смоляное облако. Оно растет на глазах, дым подымается все выше, заслоняет солнце…

Конечно, там не осталось ничего живого. Нелепостью было бы считать, что город способен сопротивляться. Его уже нет, города…

И генерал Хубе подумал: «Как легко и просто все получилось. Сталинград будет взят сегодня».

Сталинград — Германии в подарок!

Впереди, у головной машины, разорвался снаряд. Он показался генералу Хубе немощным, бессильным… Баловство какого-то русского. И в ту же минуту снаряды легли густо: не стало видно ни земли, ни воды, ни белой церкви. Машина, за которой он следовал от самого Дона, остановилась, точно ткнулась в стену на полном ходу. Отлетел черный дым, испуганно рванул желтый огонь, и уж после этого танк приподнялся неуклюже и грузно, точно пытался стать зачем-то на дыбы. Но не успел: его разорвало, развалило, как дощатый.

И справа горело, и слева…

Генерал Хубе понял, что это не шалость и не дурь одного артиллериста. Началось главное. Может, самое главное с начала войны. Было только странным, почти невероятным сознавать, что главное начинается тогда, когда война подошла к концу… Когда русским остается подумать, чтобы по возможности достойно выйти из игры.

Что ж, танкисты генерала Хубе сумеют перешагнуть последний порог.

Артиллерия русских вела сумасшедший огонь прямой наводкой. Танки горели. Много… Выход был только один: идти вперед. Считать потери — потом. Их не надо считать, если до Волги осталось три километра.

Он уж видел германский флаг над Сталинградом.

Была минута — увидел себя, увешанного орденами, в ставке Гитлера. Он стоял перед фюрером…

Что ж, генерал Хубе способен был угадывать. Четыре месяца спустя он действительно будет стоять перед Гитлером, строгий, прямой, увешанный орденами… Он будет докладывать… И вспомнит двадцать третье августа…

Но сейчас не поверил бы господу богу, что придется докладывать о своем поражении.

— Мои танкисты, вперед! — приказал он. — Только вперед! Вечерний кофе будем пить в Сталинграде!

Генерал Хубе не терпел лишних слов. А сейчас позволил себе целую фразу…

Танкисты решили, что так и будет: кофе напьются в Сталинграде. Сегодня.

Танки открыли огонь. Обходя разбитые, горящие машины, пошли навстречу орудийным залпам.

Вперед!

Сквозь летучий дым генерал Хубе видел свои машины, видел разрывы снарядов… Он видел русские пушки. Сейчас ворвутся на артиллерийские позиции!.. Но что это — остановились? До русских батарей полкилометра.

Не может быть!

Мелькнула, больно уколола суеверная мысль, что про кофе сказал напрасно.

Об этом же подумает четыре месяца спустя, в последних числах декабря, стоя навытяжку перед Гитлером. Его вызовут, чтобы вручить мечи к Рыцарскому кресту, он вылетит из котла, из окружения, с заданием рассказать рейхсканцлеру и главнокомандующему всю правду…

Но Гитлер знал эту правду.

Стоя перед Гитлером, генерал Хубе поймет… И вспомнит август… Свои слова. Ему покажется: не будь сказано этих слов, получилось бы все по-другому.

А может, погибель началась с его приказа перейти к обороне… Но отдать под артиллерийский расстрел всю дивизию генерал Хубе не мог.

Генерал фон Виттерсгейм принял радиограмму:

«Вижу Волгу. Веду тяжелый бой с артиллерией противника. Мои танки горят. Я вынужден перейти к обороне».

Командир корпуса скомкал донесение: неужто?

Все было именно так: и Сталинград в огне, и кровь на тротуарах, и призывные заводские гудки…

Танки в двух километрах.

В проходных раздавали бутылки с горючей смесью. Кузнец Леонтьев зыркал страшными глазами из-под грязных окровавленных бинтов, кидал в текучую толпу:

— У Рынка́! За Сухой Мечеткой! От нашего отряда не осталось никого. Ребята-а!..

До Сухой Мечетки, до немцев, рукой подать — вон, за Бахчевным бугром.

— Чугунолитейный, подходи! Кузнечный!..

— Где парторг кузнечного?

— Подходи!

* * *

Костя Добрынин и Клава узнали обо всем позже других.

Утром они пошли к деду на бахчи. Не сговариваясь пошли. На работу — в третью смену, весь день можно быть вместе.

Кажется, впервые Костя увидел, что глаза у Клавы синие-синие, а волосы цвета спелой пшеницы — теплые, нежные…

Костя испугался. Он впервые испугался войны. Немцы налетают на город каждый день и обязательно кого-то убивают. Могут убить Клаву…

В ту минуту Костя не думал больше ни о ком. Все другие могут сами. А Клаву надо защищать и уберечь. Только он может…

Под навесом, у шалаша, ели арбуз, смотрели, как кружатся в воздушном бою самолеты. И вчера были воздушные бои, и позавчера… Привыкли.

Только сегодня самолетов было очень много.

Потом они рвали по бахчам паслен. Присаживались на корточки возле запыленного кустика, обсыпанного черными ягодками… Взглядывали друг на друга.

Костя чувствовал, как его заливает холодом. Чуть слышно выговорил:

— Клава…

Все поплыло в тихом кружении. Только лицо Клавы осталось неподвижным. Глаза налиты ужасом.

— Клава, — чуть слышно повторил Костя, — Клавочка.

И вдруг увидел, как по ее щекам скользнули, сбежали слезинки, оставили ровный проследок.

Земля и небо стали на место.

Костя понял вдруг, что Клава плачет от хорошего. Ему сделалось удивительно легко, как не было еще никогда: Клава рядом. И ничего больше не надо.

Они смотрели друг на друга и молчали. Две дорожки на щеках у Клавы высохли, а на ресницах все еще трепетали росинки счастливых слез.

Костя улыбнулся:

— Утрись.

Но Клава не подняла руки:

— Я видела сегодня страшный сон…

Зачем она хочет говорить о страшных снах?

— Как будто я упала в яму. А ты пошел. Я шумлю тебе, зову, а ты все уходишь, уходишь…

— Не надо, — сказал Костя, — я никуда не уйду.

Клава покачала головой, потом отбросила, поправила косу. И грустно улыбнулась:

— Я звала, а ты ушел. Ты не веришь в сны?

— Я никуда не уйду, — тихо заверил Костя. — Я всегда буду рядом с тобой.

Губы у Клавы улыбнулись, а глаза остались грустными.

— Я когда встретила тебя… Помнишь, зимой?.. Я загадала…

И наклонила голову, точно под удар.

Костя ждал. Но Клава так и не сказала, что она загадала зимой. И когда вернулись к шалашу, сели под навес — не сказала. А Костя ждал. Ему хотелось придвинуться поближе, чтобы заслонить, уберечь. Чтобы она не боялась. Чувствовал запах ее волос, ее платья; сидел точно оглушенный: видел все, но понимал и чувствовал только Клаву.

Даже когда загудело все небо, когда стали падать бомбы, а город заволокло дымом и пылью, Костя все еще думал, что этот день самый лучший. И даже тогда, когда в степи, нарастая и ширясь, послышался рокот машин, ударили, зачастили пушки и горизонт пропал, Костя еще не знал, что этот день будет самым ужасным.

Дед сказал:

— Танки! Неужто немцы?

Не может быть!

Сзади, в городе, горело и рушилось, оттуда наползал черный липкий дым, но сюда, к шалашу, не доходил — оседал в широкой Мечетке.

Балка стала похожа на бездонную пропасть, которая преградила путь…

И впереди… Все заслонило дымом и пылью. Чистое небо над головой задернула густая наволочь, солнце глядело мутным пятном, сделалось пасмурно, жутко: некуда спрятаться, нечем оборонить себя.

Можно только ждать. Когда снаряды накроют вот это место…

Потом стало затихать. Пушки больше не стреляли, и танки словно попрятались… Было слышно, как шумит в городе пожар. Из бурлящего жирного дыма вырывались огненные паруса, взлетали к мутному небу и падали. Как падает лодочный парус под штормовым ветром. То и дело ухали обвалы, высоко взметывались искры, неслись по ветру криво, косо, прожигали дымную непроглядь.

Солнце свалилось к закату и потускнело, точно прижмурилось, чтоб не видеть войны.

Делалось все тише. А заводские гудки не смолкали, не затихали — самое страшное было впереди…

Самое страшное подступало.

На задымленную степь недоверчиво и робко опускалась вечерняя тишина. Проглянула церковная маковка на берегу… Оттуда долетела пулеметная очередь, решительная, неуступчивая, и только теперь Костя понял все.

— Клава, — тихо произнес он, — Клавочка…

Дед сказал:

— Это немцы.

Клава смотрела испуганными глазами, губы у нее дрожали.

— Костя, — прошептала она, — ты меня не прогоняй.

Смеркалось. Опять зататакал, заговорил пулемет. Только теперь уже другим голосом.

Костя увидел человека… Тот шел по бахчам, прямо к шалашу. Нагибался, срывал арбуз, разбивал о колено. И подносил к лицу. Словно нюхал. Потом бросал.

Шел, срывал и бросал.

Он что, сумасшедший?

Случалось, заводские ребята приходили на бахчи подурачиться, подразнить сторожа. Но такого не бывало.

— Эй ты, что делаешь? — крикнул дед.

Человек опять нагнулся, сорвал еще. Расколол…

— Ах ты, скотина, — рассердился дед. И потянулся за берданкой. Патрон был в кармане, заряжен солью.

— Эй! — крикнул он еще раз и выстрелил.

В ответ полыхнула пулеметная очередь. Метнулись огненные светлячки трассирующих пуль.

Костя увидел еще одного человека. И еще… Они бежали к шалашу.

Дед лежал ничком, распластал руки.

— А-а-а… — Клава бросилась к нему, припала… Вскочила, попятилась назад: — Костя-а-а!..

Сбоку, от маленькой кладушки сухих арбузных плетей, крикнули:

— Ложись!

Костя увидел своего солдата. Тот полз, волочил забинтованные ноги. За спиной была винтовка, он оглядывался, кричал:

— Ложись! Немцы!

И принялся стаскивать винтовку. Костя перебежал к нему, дохнул нетерпением:

— Дай мне!

Солдат протянул винтовку и подсумок с патронами:

— От всего дивизиона… Один я…

Костя крикнул Клаве:

— Беги в партком! Чтобы шли сюда, все до единого!..

Клава бросилась к нему, обхватила, прижалась:

— Я боюсь!

— Уходи, — сказал он. — По лощине, бегом. Ну!..

Снял, сбросил ее руки. Клацнул затвором — вложил обойму.

Оглянулся: Клавы не было. Дымное облако за Мечеткой, кровяная полоска заката… И чужие солдаты. Упер, потверже поставил локти…

Он вдруг почувствовал, что — может. Не подпустит. И не уйдет. Нажал на спуск неторопливо, мягко, как нажимал много раз, в тире и на стрельбище… В плечо толкнуло знакомо, привычно. А человек впереди упал. Как будто закатная синяя степь проглотила его.

Схватывал на мушку темные силуэты, нажимал на спуск и опять выцеливал.

Ему показалось вдруг, что стреляет давно — час, а может, два… Немцы появлялись, пропадали и все никак не могли дойти. Услышал винтовочные выстрелы справа и слева, услышал тугую пулеметную строчку, увидел все тот же закат…

Старик лежал мертвый. Раненый артиллерист тоже не шевелился. Но стреляли свои. Увидел, как перебежал с винтовкой наперевес человек в кепке, с закатанными выше локтя рукавами… «Наши! — радостно удивился Костя. — Заводские».

Он видел край синего неба, столб черного дыма и мертвого деда Максима. Решил: «Ушла Клава. Хорошо».

В голове распухало недоумение: «Как же так — немцы?»

Потом на землю опрокинулась ночь, безлунная, настороженная… Щупали друг друга свои и чужие пулеметы, взлетали ракеты. Наконец все затихло, точно прислушалось, как горит за Мечеткой Сталинград. Ржавый отсвет доставал сюда, до переднего края…

Но нет, Костя Добрынин еще не знал, что лежит на передовой.

Его окликнули:

— Эй, у шалаша!.. Ты кто?

Подполз Степан Агарков, из литейки, толкнул в плечо:

— А ты, я погляжу, ничего. Молодец. Дома-то кто у тебя?

Потом раздавали патроны и гранаты, принесли хлеб и мясные консервы.

В темноте пробегали посыльные, связные:

— Чугунолитейный где? А сборочный?..

Близко к полуночи пришли танки, некрашеные, прямо с заводского двора. Расползлись по балочкам, затихли. Один остановился рядом, водитель спросил:

— Далеко фрицы?

Степан Агарков сказал:

— Далеко не далеко — утром свидитесь.

Другой усомнился:

— Может, брехня все-таки.

Верили и не верили.

Но это было вчера. А сейчас Степан Агарков лежал в неглубокой воронке, раненный в бедро, наспех перевязанный. Силился припомнить, куда девался сын Григорий… Рядом окопался молодой парень из механического, Добрынин по фамилии, а сына Григория не было. Повел отяжелевшей головой… Увидел опаленные августовским солнцем бугры, увидел трупы. Их было много, в чужой, непривычной униформе…

Немцы. Ведь это — немцы.

А справа виднелась Волга. Немцы — на Волге?

Сзади лежал Сталинград, ночью отсвет пожара доставал вот сюда, до окопов.

Немцы — у Сталинграда?

Тронули за рукав… А-а, Добрынин…

— Покурите, — сказал Костя и протянул папироску. — Сейчас опять пойдут.

И Костя пополз в сторону, к своему окопчику.

В горящем немецком танке стали рваться снаряды, и на минуту заглушили тяжелый ход самолетов и бомбовый обвал за спиной. В какой-то миг вспыхнуло ярко, ослепительно, до боли: «Сталинград!»

Степан Агарков был здешним, коренным. В восемнадцатом году он стоял по грудь в земле под Воропоново, в девятнадцатом рубился с красновскими казаками под Дубовкой и Лозным… Потом долбил землю под фундамент Тракторного.

Он знал родной город, как свою ладонь, любил до боли, до слез… Тракторный, «Баррикады», Скудры, Ельшанка, Тумак… Кинотеатр «Спартак», площадь Павших Борцов. Он знал на память все трамвайные остановки, любил Волгу, величавую и спокойную, бурную и гневную; медлительные плоты, розоватые на закате паруса яхт, мазутные разводья у берега и огненные сполохи над литейными цехами… Степан закручивал гайки на первом тракторе в тридцатом, голодал в тридцать третьем, удил рыбу на Скудрах и на Ахтубе…

Все это было его, родное.

А теперь — немцы! Вот они валяются. Сейчас пойдут другие… Но Степан Агарков не уйдет. И Григорий, и племянник Михаил…

Никто.

Не уйдут и не отдадут!

Услышал резкую команду:

— Приготовиться!

Степан потянулся вперед: немецкий танк наваливал, гудел, нависал над рытвинами, грузно оседал, как будто норовил зарыться передом, но тут же задирал пушку, лез наизволок…

Ну!.. Привстал, размахнулся. Навстречу резанули немецкие автоматы.

Костя видел, как Степан Агарков упал. Сейчас танк раздавит, переедет… А позади никого больше нет. Позади город. Видны окна домов, антенны на крышах… Танки пойдут по улицам… Вот этот.

Над окопчиком, над глиняным бугорком тянуло свинцом. Поудобней перехватил бутылку, поднялся в рост. Мысли пропали. Все пропало. Только лязганье железа, масляные потеки на пятнистой броне да бутылка…

А-а-а!.. Синий огонь. В сторону, вверх — огонь. Осадисто рвануло. И еще раз. Впереди, позади… Повсюду. На всем белом свете только грохот и огонь.

Упал. Жив? Удивился, не поверил самому себе: жив.

Может, и Клава…

Но Клавы не было. Вчера уже не было. Упала, не успела понять… Она лежала и сейчас, неподалеку, аккуратно подобрав ноги, подложив под щеку обе ладони. Платье было непомятое, чистое, русая коса прикрывала плечо… Словно прилегла девчонка отдохнуть. Только лицо сделалось белое, бескровное. Небольшое пятнышко на груди… Не было больно, не охнула. Только вздохнула. Глубоко и трудно. В последний раз.

А Костя не знал.

Помнил только, что пятиться, отступать некуда. Нельзя. Можно только умереть.

ГЛАВА 17

В чем нельзя было отказать генералу Хубе, так это в оптимизме и храбрости. Но сейчас его нельзя узнать. И главное заключалось не в словах, а в голосе, в интонации… Он докладывал по телефону сердито, встревоженно, у командира корпуса все выше поднимались плечи.

— Мои танки не могут преодолеть оборону русских!.. Я вам радировал. Еще вчера…

Вера, которая не покидала окончательно генерала фон Виттерсгейма, сейчас отлетела, пропала, точно поддержать иль окончательно разрушить ее мог один лишь Хубе.

Сомнения, которые зародились в нем с начала восточного похода, все больше обрастали доводами, фактами, доказательствами; логическое продолжение всего, что происходило, вело к неизбежной катастрофе.

Да, конечно. Война подошла к той незримой черте, к той вершине, когда пути вперед уже не будет. Только падение. Только разгром.

Но что можно сделать?

— Я вынужден обороняться, — раздраженно говорил Хубе. — Я жду ваших указаний.

Надо решать. Немедленно, окончательно. Надо остаться честным… Спросил:

— Пленные есть? Какие части перед вами?

И поспешный голос Хубе:

— Пленных нет. Есть убитые. Но это не солдаты, обороняются рабочие… Они ложатся под танки.

Да, да… Он, Виттерсгейм, должен… Он не может, не хочет… Потому что не хочет гибели Германии.

Но генерал фон Виттерсгейм мог распорядиться только самим собой…

На другой день, рано утром, на связном «Физилер-Шторхе» он прилетел в штаб армии. Ждал, что его упрекнут за самовольную отлучку из корпуса, но Паулюс не сказал ни слова, точно догадывался…

— Я позволил себе прилететь в штаб, лично к вам, чтобы высказать свои сомнения.

Паулюс чуть заметно наклонил голову:

— Слушаю вас.

— Я пришел к твердому убеждению, что поход на Сталинград является стратегической ошибкой, порожденной политической нетрезвостью.

Паулюс положил руки на стол, хрустнул пальцами. Конечно, его подчиненный все взвесил. Он понимает, какие неприятности навлекает на себя, и все-таки решился. Мужество иль трусость? Но что бы там ни было, такой человек не может, не должен командовать корпусом.

А он, Паулюс? Ведь и он сомневается…

Долго смотрел на свои руки. Поднял голову…

— У нас нет оснований не доверять политическому руководству, — сказал он. — Мы не знаем потенциальных возможностей верховного командования.

Господи, как часто он будет обманывать себя впоследствии этим ложным доводом!.. А впервые попытался обмануть себя и другого в этот вот день.

Фон Виттерсгейм покачал головой:

— По-моему, этих возможностей нет.

Именно так думал Паулюс. Разница заключалась в том, что он ни за что не сказал бы о своих сомнениях. Потому что верил в Гитлера.

Но ведь все, что вызывало сомнение, порождал не кто иной, как Гитлер!..

На это генерал Паулюс ответить не мог. Потому что, как и все, хотел в кого-то верить, на что-то надеяться. Он был согласен с командиром корпуса, но сказал совсем другое:

— Я думаю, с такими мыслями вам придется трудно.

Генерал Паулюс не повысил голоса, не упрекнул ни единым словом. Но ему хотелось, чтоб этот человек ушел из его подчинения как можно скорее.

Генерал Паулюс не хотел, боялся чужого неверия, ибо оно подтверждало его собственное.

Когда в армии сомневаются два генерала — это много. Это опасно.

Паулюс повторил:

— Вам придется трудно.

Генерал фон Виттерсгейм печально улыбнулся:

— Благодарю вас. — Лицо сделалось виноватым, точно вдруг пожалел о своем откровении. Но тут же посуровел: — Мы завели своих солдат, самих себя в гигантский мешок. И делаем невероятные усилия, чтобы погубить себя. Мне чудится, что над нами поднимается тень могильного креста. Я боюсь — этот крест станет надгробным памятником всей Германии, — и замолчал. Стал глядеть мимо. Потом заговорил опять, обессиленно, тихо, понимая, что говорить больше нечего и незачем: — Единственно разумным решением считаю — отойти за Дон. Тем более что взять Сталинград путем охвата и постепенного сжимания полукольца не удастся. Надо учесть огромную протяженность города, абсолютную невозможность блокировать его и решимость русских обороняться до последнего патрона. Я считаю…

— Это ваше личное мнение? — спросил Паулюс. Предупреждая ответ, чувствуя, что такого же мнения придерживается и начальник штаба корпуса, сказал: — Хочется верить — вами руководят хорошие побуждения.

Генерал фон Виттерсгейм поднялся, пожал протянутую руку:

— Если представится возможность, я изложу свое мнение в группе армий. Или в ставке…

Дал понять, что понимает всю меру грозящей ответственности. Он постарается оградить от неприятностей командующего…

Через тридцать часов генералу фон Виттерсгейму вручили засургученный пакет. Он расписался в получении, ушел в угол штабного автобуса, сел. Генерал еще не знал, что в пакете. Но что бы там ни было, какая ни ждет его судьба, он останется честным немцем. Пусть только в собственных глазах…

Первый адъютант армии полковник Адам спросил Паулюса:

— Господин генерал, что ожидает фон Виттерсгейма? Ситуация действительно сложная.

— Тем оперативней и точнее мы должны выполнять директивы и приказы верховного командования, дорогой Адам.

Но кто-то должен думать…

Кто понесет ответственность в случае поражения?

Гитлер… Но что такое Гитлер без генералов, без министров, без больших и маленьких фюреров?..

Все делают одно дело. Значит, и отвечать должны все — бездумно поступают иль осмысленно… Отвечать следует даже за то, что не думают.

Но ведь не велят думать!..

Что ж, на худой конец, как Виттерсгейм…

Полковник Адам стряхнул с себя задумчивость, понял, что пауза слишком затянулась и нужно подыскать подходящую фразу, чтобы загладить неловкость. Но фраза не шла. Сказал, что было на душе:

— Сталинград заставляет не только выполнять, но — думать, господин генерал.

Паулюс прикрыл глаза тяжелыми веками: согласился.

До этого, рисуя войну, но не командуя, Паулюс всегда располагал достаточными резервами, свободно создавал перевес на решающем направлении, он всегда рассчитывал на безусловную поддержку верховного командования. А противник вел себя так, как того хотелось ему, генералу Паулюсу… Нельзя сказать, что недооценивал воображаемого противника, но, так или иначе, тот всегда был податливым, он оказывался чуточку глупее…

Паулюс всегда чувствовал себя в превосходном положении, ему все удавалось…

Сейчас командовал. Тут, на войне, все было не так, как в тиши великолепного кабинета: армия и группа армий не располагали сколько-нибудь значительными резервами, а создать их в скором времени было невозможно. Потому что полки и дивизии сгорали в боях, как поленья в огне. Растянутые фланги прикрывали ненадежные союзники, а усилить их было нечем; противник дрался отважно, умело, словно не отступал две тысячи километров, словно не стоял на грани катастрофы…

Так дерется обреченный. Иль тот, кто чувствует свою могучесть.

Неужто?

Паулюс пытался мысленно поставить себя на место генерала Жердина и не мог: было страшно командовать армией, которая блокирована, прижата к Волге, истекает кровью.

По сравнению с генералом Жердиным он был в превосходном положении, и, хоть некоторые дивизии в боях на Дону потеряли половину своего состава, армия насчитывала более трехсот тысяч человек; подавляющее превосходство в танках и авиации давали основания надеяться… Пятьдесят первый армейский корпус наступал на город фронтально, шаг за шагом продвигался вперед, со дня на день мог ворваться в деловой центр, выйти к Волге и тем решить исход сражения.

Однако уверенности не было. Превосходство с каждым днем терялось и, Паулюс чувствовал, будет окончательно потеряно, если армия втянется в уличные бои. Оставалось — взять Сталинград как можно быстрее. Ему начинало казаться: дай в его распоряжение три полнокровные пехотные дивизии — возьмет. И когда вызвали в ставку Гитлера, в Винницу, решил: выскажет все, что думает. Всякий трезвомыслящий согласится с ним. Фюрер поймет. И все будет хорошо.

А когда увидел Винницу, огромный флаг и рослых часовых, впервые с ужасом подумал, что Гитлер тоже ничего не может… В его силе, в его власти ускорить иль замедлить ход событий, на каком-то этапе блеснуть своим талантом, убить миллион или десять миллионов людей… Но исход войны предрешен. Фюрер сумел запустить страшное колесо войны, но уж не в силах остановить его иль погнать по другому пути. Потому что правят войной другие. Эти другие будут решать судьбу Германии.

И все-таки Гитлер был. Его обвиняли, на него надеялись.

Гитлер с каждым здоровался за руку, взглядывал трезвыми утомленными глазами. На нем был все тот же табачный китель, черный галстук и белоснежная рубашка; отечное лицо и припомаженные волосы…

Паулюс увидел генерал-майора Шмундта в почтительной позе, сердитое лицо генерал-полковника фон Вейхса, незнакомого генерала СС и неожиданно подумал, что никто не скажет откровенно.

Он, Паулюс, тоже не скажет.

В подземный бункер не проникал ни единый звук. Мягкие ковры заглушали шаги. Голоса звучали коротко, тупо, чем-то напоминали удары молотка в деревянную стену, и генерал Паулюс вдруг подумал, что дальше этого бункера слова не прозвучат. Что бы ни говорили, что ни скажет фюрер, война пойдет своим путем и никто ничего не сможет изменить…

Электричество горело ярко, ослепительно, словно старалось оттеплить серые мундиры, холодные лица, строгие проборы… Сияли ордена и партийные значки.

Пришла нелепая мысль, что все эти люди крутят колесо войны, чтоб на мундире прибавилось еще одно золотое пятно, лишний виток и звездочка на погоне. Никто, ни один человек, не думает о судьбе Германии.

А он, генерал Фридрих Паулюс, думает?

Глаза Гитлера пронизывают, колют. Эти глаза видят сомнения командующего шестой армией, они вопрошают и требуют.

Гитлер… Ведь и он должен в кого-то верить…

— Я верю, не перестаю надеяться, что мои генералы понимают меня.

Да, конечно. Он надеется на своих генералов.

— Можно спорить о стратегической целесообразности брать Сталинград. Но спорить надо было раньше. Сейчас, когда германские войска стиснули город стальным обручем и рассекают пополам, я запрещаю разговаривать и думать об отдыхе! — Последние слова Гитлер произнес громко, почти выкрикнул; в глазах сверкнула исступленность, в уголке губ показалась слюна, и Паулюс, стараясь притушить в себе жалость и досаду, уселся поудобней. Ему часто приходилось слушать Гитлера, и всякий раз его поражали параноические взлеты мысли, жестикуляция прирожденного трибуна и абсолютная беспомощность перед фактом. Но, как ни странны бывали речи, они находили свое отражение в делах, и, как ни удивительно, ни парадоксально, идеи, пришедшие в голову фюрера накануне, воплощались в действия, и действия эти часто заканчивались колоссальным успехом… После этого Паулюс думал, что если даже Гитлер шизофреник, то — гениальный.

Генерал Паулюс приготовился к легкому испытанию на полчаса. Но Гитлер остановился, точно вовремя услышал свой голос, повторил тихо:

— Запрещаю.

Именно оттого, что голос был тихим, запрет воспринимался необыкновенно отчетливо, и Паулюс припомнил где-то и когда-то слышанное, что сила фразы заключается не в смысловом значении слова, а в том, кто ее произносит.

— Знаю: некоторые генералы упрекают меня, что в руководстве военными действиями я часто исхожу из политических соображений… Это так. Но война и политика неотделимы, господа. Даже когда считают, что армия преследует только военные цели, она преследует прежде всего цели политические. Куда направлены наши военно-политические устремления? Заявляю, господа: я не намерен ограничивать себя! У наших устремлений пределов нет!

Зрачки сделались широкими, глаза наполнились черной стоялой водой, и каждому начало мерещиться, что глаза эти обращены на него, они видят колебания, сомнения, бессловесные возражения…

Но разве он, Паулюс, не делает все, что в его силах?

— Господа, я вложил в ваши руки превосходное оружие, вверил вам своих солдат! Способность водить войска и добиваться победы вы доказывали не раз. Но вам не хватает качества, которым обладаю я!

Генерал-полковник фон Вейхс медленно поднимал голову. Все выше, выше… Генерал-майор Шмундт вел стенограмму, строчил, расчеркивал карандашом все быстрее… Мельком умоляюще взглядывал на Гитлера — не успевал; эсэсовский генерал дрыгал коленкой, рот кривился в улыбке.

Паулюсу сделалось неприятно, зябко. Не оттого, что Гитлер снова впадал в транс… Ему неприятно было видеть чужое непочтение. Но в следующую минуту он уже не видел ни генерала СС, ни фон Вейхса, ни Шмундта. Он видел и слышал только Гитлера; не было ни стен, ни потолка, ни электричества — только Гитлер. Тот говорил все громче, все жестче, крупные руки жили в горячечном беспокойстве, а черные остекленелые глаза смотрели мимо, не видели никого и ничего, и каждому было ясно, что этот человек не примет ни доводов, ни доказательств, не потерпит ни малейших возражений.

Каждый из них имеет право только согласиться.

— Вам не хватает качества, которым обладаю я! — повторил Гитлер. — Вам не хватает веры и целеустремленности. Именно поэтому вы считаете силу своих войск недостаточной, требуете новых дивизий, тяжелого оружия и школьной ясности. Это в то время, когда советские армии разбиты, а вам остается сделать последнее усилие!..

Генерал-полковник фон Вейхс опять стал подымать голову, изумляясь и не соглашаясь… Лицо вытянулось, стало еще строже, глаза смотрели прямо и решительно.

Генерал Паулюс отбросил все сомнения: повинуется безоговорочно.

Гитлер говорил все быстрее, все громче, закатив, устремив глаза в потолок; он видел Закавказье, Ближний Восток, Англию и Америку… Страны эти представлялись покоренными, своими, он видел их так же близко, как Польшу и Францию, потому что Россия, единственная преграда на пути к невероятной цели, терпела такие поражения, за которыми должна последовать неминуемая капитуляция. До великого триумфа германского оружия оставался единственный шаг, нужно еще одно усилие. Только одно!

Гитлер вскинул руки, а голос вдруг оборвался… И все увидели побелевшие кулаки и горошины пота на лбу…

— Русские армии разбиты! Это говорю вам я, который никогда не обманывал вас! Вы можете это проверить последним, решительным ударом. У вас достаточно сил! Я требую…

Он кинул руки вниз, увидел генералов. И карты на столах… Плечи опустились, точно придавила их непомерная тяжесть, губы повело то ли скорбью, то ли обидой, а глаза остались неживыми, заледенелыми. Но вот растаяло в них, потеплело, словно усталь вернула Гитлера к мысли о Сталинграде. Большой плоской ладонью пригладил жирно блестящие волосы, круто повернулся к схеме города на стене, и Паулюс увидел хорошо знакомую сутуловатую спину, и опять ему сделалось жаль…

— Этот город на Волге носит имя Сталина. Он будет взят. Я даю вам, господа, две недели сроку. И уж никто, ничто не заставит меня уйти отсюда!

Гитлер повернулся лицом и продолжал говорить… Но Паулюс почти не слушал, с недоумением, со страхом смотрел на схему: излучина Волги, городские кварталы… Жирные стрелы охватили город с севера и юга, одна вонзилась в самую середину. Правый фланг, левый… Но почему забыли про Заволжье, про коммуникации противника? Есть промышленный Урал, есть Сибирь… Неужто в ставке фюрера всерьез считают, что, стоит потерять этот город, русские сложат оружие? Ведь города в общепринятом понимании уже нет. А сопротивление крепнет. Советское командование питает своих солдат не только идеями… Значит, версия о разбитых армиях является преступным легкомыслием. Если противопоставить русской силе отрицание этой силы, значит, обречь себя на поражение!..

Гитлер замолчал. В глазах черный лед. Можно только согласиться и подчиниться.

Генералы смотрели на своего фюрера и, кажется, уж ничего не ждали. Паулюсу сделалось страшно. Оттого, что никто и ничего не ждет…

И никто ничего не может. Даже Гитлер.

Канцлер и главнокомандующий.

Вот он шевельнул плечами, и голова, словно не под силу сделалось держать ее, стала клониться вниз.

Паулюс почувствовал холодный, липкий страх. Потому что увидел лицо… На этом лице, в глазах, были горечь и виноватость.

Господи… Это что же, господи?..

Такого не бывало никогда. Такое он увидел в Гитлере впервые.

Генерал Паулюс, леденея нутром, видел, как дернулись, покривились блеклые губы…

— Господа, — тихо сказал Гитлер, не подымая головы, — я предполагаю, что многие из вас считают меня сумасшедшим…

В бункере сделалось мертвяще тихо. И в этой тишине жутким был чей-то истерический вскрик:

— Мой фюрер!..

Страшно сделалось всем. Потому что думали одинаково. Потому что Гитлер угадал их мысли…

— Я знаю, — произнес Гитлер. И медленно поднял голову. В глазах его — только укор. — Но я должен быть таким, как есть. Иначе Германия нашла бы себе другого, — положил на стол пухловатые руки, паралично дернул шеей: — По утверждению людей, которые считают себя вполне нормальными, война сама по себе является величайшим безрассудством. А если так, то в этой войне победит именно тот, у кого больше безрассудства. Люди слабые, которые захотят выглядеть благопристойными в глазах безликой массы, именуемой человечеством, проиграют войну. — Гитлер сжал кулаки, глаза вспыхнули, загорелись неистовым огнем. — Вам не хватает моей решимости! Я повторяю и требую запомнить: если до конца не проникнетесь духом моей борьбы, если не сумеете понять и перенять моего сумасшествия, Германия погибнет! Да, да — погибнет!

Генерал Паулюс зажмурился: Иисус и Мария… Если б русские слышали все это…

Нет, русские этого не слышали… Они понимали, что наступили кризисные дни, что необходимы действия широких масштабов, которые позволят не только остановить врага, но и создать перелом в ходе всей войны. Их не интересовало, как Гитлер закатывает глаза, шизофреник он иль нет. Важнее было знать, что Германия исчерпала свои ресурсы. За счет маневра она могла еще создать перевес на отдельных участках, именно поэтому поиски правильного решения на южном участке фронта, под Сталинградом и на Северном Кавказе, следовало сочетать с крупными операциями на других фронтах, при благоприятных обстоятельствах развивать частный успех в стратегический.

В сущности, решение могло быть единственным. Принять его было нетрудно, сложнее осуществить. Однако вполне возможно. Потому что удалось сохранить армию. Формула «иногда правильнее ошибиться» — внешне нелепая и даже противоестественная — в конце сорок второго года обрела смысл. Русские завели немцев в гигантский мешок. Осталось завязать.

Но мешок был слишком большим и переполненным…

Сталин сказал:

— Подумайте.

Время было за полночь. За длинным столом сидели два генерала, два человека, которые умели и знали. У них была власть, едва ли не бо́льшая, чем власть Главнокомандующего. Именно их проекты, утвержденные Главнокомандующим, направляли ход войны.

Час назад оба вернулись из Сталинграда. Положение было тяжелым: дивизии генерала Жердина дрались на городском оборонительном рубеже, солдаты отстаивали каждый дом, развалины переходили из рук в руки по нескольку раз в день. Удары двух армий с севера, с целью отрезать и разгромить четырнадцатый танковый корпус, успеха не имели.

Генералы доложили. У них было одинаковое мнение: надо предпринимать действие, которое изменит ход войны. Какое? Об этом они подумают. Очевидно только, что операция должна быть крупной, осуществить ее надо силами фронта, а то и двух фронтов.

Сталин мягко прошелся из угла в угол. Остановился, посмотрел на одного, на другого… Пристально, молча. Сверял свои мысли с выводом генералов. Усы чуть заметно шевельнулись, твердые губы тронуло что-то похожее на улыбку… Может быть, он действительно улыбнулся. Но время было не для улыбок… Именно поэтому генералы пропустили, не заметили мгновенного движения. И не догадались, как совпали замыслы…

— Да, — кивнул Верховный, — да. Положение под Сталинградом требует четкого и смелого решения. Пора. Идите и подумайте. Я даю вам сутки.

Один из генералов сказал:

— Хорошо.

Но оба медлили, не уходили. Они определяли стратегию войны. Над ними стоял только Главнокомандующий. Но им было неведомо, что таилось в блокноте Верховного.

— Нам надо знать потенциальные возможности…

Минуту Сталин молчал. Неспешно прошелся в дальний угол и вернулся.

— Планируйте смело, — и протянул руку: — У нас достаточно сил…

ГЛАВА 18

Ночное небо над Сталинградом висело низкое, закрутевшее, чудовищно багровое; огонь метался над черной землей, среди каменных развалин, обессилевал, садился, и небо, тяжелое от смоляных дымных туч, опускалось ниже, все ниже, наваливалось на безжизненные камни, на искореженное железо, на взвороченную землю… Точно прикрывало ужас и боль. Пулеметные строчки редели, глохли, автоматы всплескивали коротко, и снаряды рвались обессиленно, тупо, с нутряным немощным стоном.

Ночь дышала надорванно и трудно, из Приазовья тянул душный ветер, гнал над черной Волгой чадный дым. Вода казалась мазутной, стоялой. Но вот схватывалась отблеском недалекого пожара, и в это мгновение можно было увидеть живую стремнину, разломленную нефтянку на песчаной косе и до страшного медлительный катер…

У левобережных талов жались, таились рыбачьи лодки; солдаты бегом подносили ящики, сваливали на песок. Другие перетаскивали их через воду, кого-то честили последними словами…

За рулем гнулся, словно одавливал корму, Степан Михайлович, сердито покрикивал:

— Живей, живей!

Костя принимал груз, торопился, укладывал:

— Стоп. Два ящика в корму. В корму, говорю!

Степан Михайлович поглядывал на городской берег, на внука, неотвязно думал: «Пожалели…»

Дед радовался, что Костя — вот он, рядом, что не первая пуля — его… Теперь они все разделят пополам — и кусок, и цигарку, и саму судьбу. Радовался, а на душе было тошновато, неуютно, словно на старости лет оступился, и хоть никто не упрекает, не укоряет, надо еще доказать, что все правильно. А за что укорять, что доказывать? — война вон пришла, каждый убитый остается прав на веки вечные. Так было иль не так, все равно прав. А ежели Костю не убили, не изувечили, так надо сумниться? И не самовольно пришел — приказали…

Убить и тут могут.

Солдаты бегом подносили ящики к воде, Костя принимал, укладывал, молча взглядывал на деда. Степан Михайлович держал самокрутку, сутулился на корме, изредка поворачивал голову, смотрел на городской берег.

На Тракторном было темно и тихо, словно все вымерло там, не осталось ни одного живого человека; за Мечеткой, где на черном небе едва угадывался Бахчевный бугор, то и дело взлетали ракеты.

Оттуда пришел Костя.

«Пожалели?..» — в сотый раз спрашивал себя старик.

Все получилось нежданно-негаданно. Ночью Степан Михайлович перевозил того самого подполковника, которого встретил на переправе в июле. Подполковник был все таким же сердитым и нетерпеливым. В голосе слышалась усталь. Он закурил, повздыхал:

— Трудно.

Степан Михайлович ждал, не скажет ли чего про Ивана… А подполковник сидел тихо, курил, смотрел на воду. Потом бросил окурок, придвинулся ближе:

— Тяжело одному-то. Надо бы помощника.

— Был помощник, да вчера у Зеленого мыса осколком — прямо в голову.

Подполковник закурил новую папиросу, привстал, крикнул на берег:

— Ребята, шевели штанами, живо!

Опять опустился на борт, вспомнил, поднял голову:

— А внук? Тогда, в июле, помнится, внук был…

— Внук — что же?.. В истребительном батальоне внук. В прошлую субботу сказывали — жив.

— Вот и взяли бы в помощники…

— Я-то взял бы, да кто отдаст?

А на другой день Костя пришел. Сказал — приказ командира десятой дивизии. Коротко, нехотя пояснил, что бойцы истребительного батальона вошли в десятую дивизию, нынче-завтра обмундируют. Он ничего не рассказывал, ни о чем не спросил. Положил винтовку и подсумок с патронами в нос лодки, пошел в землянушку за бензином. Дед смотрел в зачугуневшее лицо внука, угадывал и не угадывал. А ведь всего две недели прошло…

Вечером, после первого рейса, спросил:

— Ну как ты там, за Мечеткой?

Костя помолчал, посмотрел на деда долгим сумрачным взглядом, то ли удивляясь, то ли досадуя. Ответил — точно бросил за плечо ненужное:

— Как все, так и я.

О том, что было, Костя не хотел говорить. Знал только, что никогда не забудет полыхающий в полнеба закат двадцать третьего августа, сумасшедший огонь зенитных батарей… И дед Максим… Лежит возле шалаша мертвый. Клава схватила за плечо: «Костя, я боюсь!..» Степан Агарков подымается навстречу танку, а парторг кузнечного, Яков Самохин, кидает большую черную руку: «Сталинградцы, вперед!»

Когда это было? Вчера, позавчера, год назад?..

Костя стоит на коленях у свежего холмика. Бугорок земли — это все, что осталось от Клавы. Были голубые глаза, которые не переставали удивляться, чистый ласковый голос…

Совсем недавно Клава была. А вот не стало уже…

Костя стоял над могилой Клавы, а в ста шагах, на полынном косогоре, падали мины. Костя не испытывал ни тоски, ни озлобления, ни страха, к нему не приходили слова о мщении. Он знал, что немцы вон там, за бугром; он никуда не уйдет вот с этого места…

Падали, пикировали немецкие самолеты, земля ломалась и переворачивалась, а Костя почему-то оставался жив. Приходили новые, незнакомые люди, называли его фамилию, а он то ли не помнил, то ли не угадывал… Шли, приближались немецкие танки, Костя слышал команды, но не знал, не видел, кто командует. Горело впереди, сзади, а Костя не знал, кто подбил эти танки.

Он жил от цигарки до цигарки, от команды до команды… Спал, ел, даже разговаривал, но, если б и захотел, не смог пересказать разговоров, не помнил, какое число, вкусное варево в котелке иль невкусное…

Твердо знал только одно: из окопа не уйдет.

Потом его позвали к командиру роты, вручили приказ: рядового истребительного батальона Константина Ивановича Добрынина откомандировать в распоряжение начальника переправы… Костя сказал: «Хорошо».

Он не подумал, хорошо это иль плохо. Приказали — должен выполнить. Только спросил:

— Винтовку сдать?

Командир роты подумал, махнул рукой:

— Возьми. Глядишь, понадобится.

В тот же вечер Костя пришел на берег. И когда дед спросил, что и как было за Мечеткой, ничего не сказал. Потому что рассказать было невозможно.

Волга течет молчаливая и недобрая. Степан Михайлович смотрит, верит и не верит: война пришла в Сталинград.

За Бахчевным бугром взлетают и гаснут ракеты, вниз по Волге, должно быть в центре, непрестанно ворочают железные жернова, небо в той стороне вздымается и падает… Небо шатается из стороны в сторону, кидается кверху, и тогда можно видеть ржавый огонь, гребень волжского крутоярья, заводские трубы и смоляные тучи. Багровый отсвет мгновенно схватывает Волгу, во всю ширь, от берега до берега, привычный глаз старика ловит живую стремнину, рубку затонувшего парохода и людей по пояс в воде у Денежной косы… Катера, лодки… Но гаснет мгновенная вспышка. А нутряной железный грохот не смолкает, остается, оттого шевелятся каменные берега, лесные гривы и песчаные отмели.

Солдаты бегают, таскают снаряды без роздыха, без лишних баек; только изругается какой-нибудь да выкликнет фамилию сердитый, начальственный голос.

Скорей, скорей!..

На правом берегу, в центральной части города, кипит и клокочет, старику Добрынину кажется — бой подходит к воде, вот-вот перекатится на левый берег, захлестнет Красную слободу…

Поднялся на корме, большой, неуклюжий, бородатый.

— Го-тово! — взмахнул рукой — рубанул сверху вниз: — Стой!

Над головой, в безлунной вышине, — самолет. Слышно — заходит широким кругом, снижается… Сейчас, вот сейчас повесит «фонарь»…

— Якорь! Костя, якорь!..

Солдат с ящиком остановился по колено в воде, и на берегу остановились, и в кустах белотала затихло. Вода, что слабенько плескалась в борт, как будто залегла… Словно все затаило дыхание, напряглось в ожидании.

Над головой вспыхнуло, загорелось. Синеватый предательский свет разделил небо и воду, осветительная ракета остановилась, точно прилипла, потом стала снижаться… Холодный свет накрыл середину реки, и все увидели маленький, низкий, похожий на утюг, буксирный катер, большую баржу, а чуть сбоку — две лодки. Катер медленно повернул в сторону, потом, точно рулевой передумал, — в другую… Пошел к берегу. А баржа, огромная, груженая, виделась неподвижная, беспомощная, готовая безропотно принять свою кончину. На лодках лихорадочно работали веслами, было видно, как при каждом взмахе срывается с них цветистая вода. Самолет налетел, заглушил все на свете, показалось — прислонился к воде… Возле баржи взметнулись белые водяные столбы. С одной стороны, с другой…

С баржи, с катера ударили пулеметы. Ослепительные трассы пронзили оседающий свет ракеты, врезались в черное небо…

— Якорь!

Костя бросился в нос. Рвал поясницу и руки, выбирал, вымахивал цепь, и, когда якорь сорвался, а лодка, точно почуя свободу, дернулась кверху, приподнялась, Степан Михайлович нажал на стартер. Лодка вскинула нос еще выше, пошла вперед, под холодный свет ракеты, на бомбовые взрывы.

С берега кричали:

— Куда? Эй, старик! Назад!

Степан Михайлович прибавил оборотов, но лодка шла осадисто, тяжело, борт — на ладонь от воды. Костя сел на весла, приготовился. Воротил голову, смотрел через плечо. Прямо по ходу подымались, падали водяные столбы. Набежала крутая, словно ртутная, волна, приподняла, потом опустила лодку…

Баржа развернулась, ее поволокло в сторону, вниз по течению. На катере, должно, отрубили буксир: шел, заходил кругом баржи, а из нее, из самой середины, бил огонь… Теперь зенитный пулемет стрелял только с катера. Команда его точно сошла с ума, он подходил к барже вплотную. Вот ударила струя воды из пожарного брандспойта… Но огня становилось все больше, было видно, как на палубе мечутся люди, пропадают в дыму. Потом стали прыгать в воду.

Степан Михайлович знал, что сейчас немец зайдет еще раз и станет расстреливать из пулемета. Если в этом вот заходе не попадет в их лодку, они проскочат: ракета погаснет, новая еще не загорится.

Сверху, над головой, — громо́вый, до ломоты в ушах, рев самолета, дробный перестук пулеметов. Пузырчатая строчка наискосок жиганула перед лодкой, красноватая трасса прошла через плывущих, тонущих людей…

Баржу сносило вниз по течению, слышался шум и треск огня, долетел переполненный ужасом крик:

— Помогите-е!..

Катер медленно, круг за кругом, обходил баржу, команда на нем суетилась, суденышко забирало то в одну сторону, то в другую, искало, торопилось…

Степан Михайлович сбросил обороты.

— Гляди!..

Из воды вскинулась рука. Вот показалась голова… Костя схватил багор.

— Право! — крикнул он. — Давай правее!

Рука упала, и голова погрузилась… Сверху заслонила, шатнулась черная вода.

Лодка стала разворачиваться. Костя работал багром — пытался, надеялся зацепить… Но вода была черная и пустая.

Горящая баржа уплывала все дальше, огонь оседал; опять проступили звуки ночного боя, и Костя впервые за последние две недели подумал об отце: может, совсем рядом?..

Обогнули песчаную стрелку, пошли прямо к берегу. Он казался безлюдным — ни огонька, ни звука. Лишь когда заглушили мотор и катер ткнулся в прибрежную гальку, стали видны солдаты, брички, ящики со снарядами, штабеля мешков… У самой воды, прямо на земле, кучно лежали раненые. Тихие, недвижимые.

Костя увидел маленькую женщину в непомерно больших сапогах, с санитарной сумкой через плечо. Шла опасливо, слепо… Остановилась, склонилась над раненым и опять пошла… Сказала низким, хрипловатым голосом:

— На лодке поедут только тяжелые.

Солдат с перебитой ногой тоскливо ругнулся. Другой, бережно держа закутанную в бинты руку, закричал, задергал стриженой головой:

— А нам что же, подыхать под яром? Другие сутки… Ни курева, ни перевязок!..

Женщина с санитарной сумкой не подняла головы. Повторила измученным голосом:

— В первую очередь повезут тяжелых.

Подошли две весельные лодки, оттуда крикнули:

— Принимай, быстро!

Солдаты стали разгружать, передавать по цепи ящики со снарядами, кто-то начальственно покрикивал:

— Живей! Живей! Шевели-ись!..

Храпела, билась в оглоблях норовистая лошадь, ездовой охаживал ее кнутом, злобно увещевал, уговаривал:

— Но, ты, стерьва!.. Я те покажу фрицеву мать!..

Рядом смеялись, подсказывали:

— Ты ее по-нежному достань.

Возле обрыва, под навесом, дымила кухня, солдаты тянули трос, старая женщина, подобрав подол платья, по колено в воде полоскала белье…

Мимо Кости прошли двое. Один сказал:

— К пяти ноль-ноль. Приказ командира дивизии. Ясно?

Другой споткнулся через якорную цепь, чертыхнулся, ответил сердито:

— Полковнику Добрынину я уже докладывал.

У Кости захолонуло под ложечкой. Шагнул, чтобы догнать, спросить… Но в этот момент заработал на холостых оборотах мотор. Дед окликнул:

— Костя!

Возле самой воды увидел угловатую, изломанную фигурку, обрадовался: угадал Митю Савушкина. Только сейчас вспомнил: не виделись с прошлого года. Протянул руку, спросил:

— Ты? Митя…

Положил руку на плечо, на жесткие мосолки, и вдруг почувствовал, как подступила к самому горлу, залила всего боязливая нежность. Было темно, Костя не видел Митиного лица, а хотелось вот сейчас, в эту минуту, увидеть глаза, большие, голубые, печальные… В них всегда жили тоска и обида, словно Митя ждал человеческой несправедливости. Митины глаза становились другими, когда решал трудную задачу иль просто читал. Лишь в эти минуты, в эти часы мальчик чувствовал свою силу. Только тут он мог не уступить…

Однажды молодой учитель истории принялся доказывать, что человек может обрести свое счастье лишь в борьбе. Митя поднялся, застенчиво спросил:

— Скажите, пожалуйста, может совершить героический поступок человек, если по своей натуре он трус?

Учитель пожал плечами:

— Трусость и героизм не совмещаются.

Митя виновато сел.

На перемене Костя сказал ему:

— Если трус совершил подвиг, то человека этого зря считали трусом.

Митя прошептал чуть слышно:

— Спасибо.

Кажется, Костя понял Митю. Отвел в сторону:

— Подвиги бывают разные. У тебя очень хорошо устроена голова. Закончишь институт, а еще лет через пять, глядишь, профессором станешь…

Митя смотрел широко открытыми голубыми глазами: но нет, Добрынин говорил серьезно. Да и не мог он пошутить вот так…

Митя повторил:

— Спасибо. — Запрокинул голову, словно увидел что-то на потолке, доверительно вздохнул: — Только знаешь, я никогда не буду профессором.

— Будешь, — сказал Костя.

— Нет, — тихонько вздохнул Митя. — Для этого нужно хорошее здоровье и просто срок. А с моей болезнью средняя продолжительность жизни… — помолчал, оглянулся по сторонам: — Знаешь, мне ведь очень мало осталось.

Косте сделалось страшно: Митя знает свой срок. Никогда не будет ни солдатом, ни профессором… Ничего не сумеет. Потому что — срок…

И Костя оглушенно подумал, как много надо мужества иногда, чтобы просто жить.

Тогда они вышли из школы вместе. Митя сказал:

— Я завидую всем.

— Всем — это ты зря, — сердито возразил Костя.

— Всем, — повторил Митя. — Кто воюет иль работает. А я — что? Я не могу ничего.

Остановились. Митя ждал. Он хотел, чтобы Костя сказал, посоветовал…

А Костя ничего тогда не сказал.

Сейчас хотел рассмотреть Митино лицо, увидеть глаза… Но было совсем темно.

— Костя, ты был за Мечеткой? — тихо спросил Митя. — Мне сказали — ты был…

— Был, — тоже тихо, словно чего-то боясь, ответил Костя.

— Ты стрелял? — Митин шепот оборвался, точно мальчик задохнулся, боясь произнести еще одно слово. Но тут же хлебнул воздуха, толкнул Костю жесткой грудью. — Ты убивал?

— Не знаю, — сказал Костя. — По-моему — да. Я хорошо стреляю.

Митя обхватил Костю за шею худыми, слабыми руками, дохнул в лицо:

— Какой ты молодец! Я всегда считал тебя настоящим парнем. А я… Ты знаешь, я ничего не могу. У меня просто нет сил. Я ненавижу себя! — выкрикнул Митя и забился, задрожал в беззвучном плаче. Но тут же отпрянул, сказал ясным, чистым голосом: — Но чего-нибудь все-таки сумею. Я уже решил…

Но что именно решил, Митя не сказал.

— Костя! — опять крикнул, позвал Степан Михайлович.

— Иди, — вздохнул Митя, — я подожду тебя на этом месте. Я видел вашу лодку и как тонула баржа… Я буду ждать.

Костя вырвал из земли якорную лапу, спросил:

— Ты с кем сейчас? Отец-то жив?

Мотор заработал, зарокотал… Костя уперся… Слышал, как Митя сказал:

— Я теперь один живу.

Лодка развернулась круто, взяла на островной песчаный мыс, что угадывался в темноте серым лезвием. Этот мыс не минуешь, немцы вешают над ним «фонари».

А сейчас? Повесят иль не повесят?

Костя оглянулся, но Митю не увидел. Каменное крутоярье поднималось над Волгой неприступно, словно крепостная стена; когда небо вспыхивало, озарялось огнем, проступали бастионы, башенки, бойницы… Днем все это обретает свои настоящие формы, свой цвет: глыбы серого песчаника, трансформаторная будка, кирпичная труба с закопченным верхним концом… Днем будут видны оборванные провода, прилепленные к стене батареи парового отопления, разбитая купальня и норы — убежища в каменном яру… Это снаружи нора, а внутри — хоть машины загоняй — склады, штабы, медицинские пункты. Днем все обретает свои размеры, свою окраску, станет, как есть: и окровавленные бинты на дороге, и свежая пробоина в борту… А сейчас все окутано, прикрыто полуночной темнотой, все непохоже.

Только вот повесят немцы «фонарь» или не повесят?

Лодка идет ровно, легко. Хоть и взяли семерых, а все-таки легче, нежели тогда, когда везут боеприпасы. Один раненый стонет. Костя уже знает, что это не самый тяжелый из тех, кого везут. Самые тяжелые молчат. Раненый просит:

— Пить… Дайте пить.

Костя черпает жестяной консервной банкой, нагибается, отыскивает:

— Где ты? Держи.

Горячие корявые пальцы судорожно схватили Костину руку, стали поспешно перебираться к банке.

— Вот спасибо, вот спасибо, — повторял раненый. — А то у воды — без воды…

И затих, стал пить. Было слышно, как постукивают зубы о жестянку.

Другой спросил:

— Косу не миновали? Мы, пока ждали, нагляделись… Он, паразит, все время караулит на этой косе.

И словно кликнул, позвал: над головой в темноте послышалось прерывистое гудение чужого самолета. Упала, повисла холодная звезда, залила жутким стылым светом песчаную отмель и желкнущий лес… Сделалось видно, как рябит и вскипает стремнина, как суводит настырная вода, гоняет по кругу обломок доски, раскрытый чемодан и нетающую пену.

— К берегу! — закричал солдат. Приподнял и уронил голову. — Скорее к берегу!

Самолет снизился, как будто навалился на ледку, на людей…

— К берегу!

Костя увидел деда: бородатое лицо и широченные плечи, распахнутая на груди косоворотка и страшные глаза…

Схватил винтовку, но тут же понял, что не нужно, бесполезно. В душу остро и больно кольнули досада и злость, что не в окопах. Тут он может заслонить вот этих раненых только собственной спиной. И еще понял: надо скорей отвернуть от берега, в стрежень…

— Деда-а!..

Сверху резанула пулеметная очередь, близкая, беспощадная. Будто чудовищная швейная машинка прошила, прострочила невыносимой болью.

Костя вскинул винтовку… Лодка, зачерпнув бортом, повернула в сторону… Еще одна пулеметная очередь пробежала пузырьками у самой кормы, самолет пронесся над головой, точно хотел убежать от своего пулемета, рев мотора сделался глуше, но тут же вырос, опустился еще ниже, вонзился в голову, в спину тонким смертоносным жалом.

Самолет сделал новый заход.

А предательский свет становился ярче, разливался шире. Костя знал, что немец видит все как на ладони, этому немцу ничто не угрожает, он не боится, расстреливает холодно и деловито, может быть, скривился в презрительной усмешке…

Пусть видит, пусть!.. Повел винтовкой — пусть!

Самолет большой, черный, распластанные крылья, прозрачный фонарь и — голова… Вот он! Костя выстрелил раз, другой… А лодка накренилась и пошла по кругу.

— Костя-а!..

Налетел сбоку ветер, трепанул, взъерошил стариковскую бороду…

— На руль!

Костя бросился в корму, схватил железную рукоять…

Степан Михайлович сполз вниз, сказал необыкновенно внятным, Косте показалось — молодым, голосом:

— Держи на Зеленый мыс.

А самолет сделал новый заход…


Митя стоял на берегу, бессильно сжимал кулаки. И другие стояли. Все видели.

— Помогите… Ну, помогите же им, — горячечным шепотом повторял Митя.

Когда самолет сделал новый заход, спустился совсем низко — вот-вот вцепится, вкогтится в беззащитную лодку, — Митя закрыл лицо ладонями и заплакал.

ГЛАВА 19

Над Сталинградом, над Волгой занимался мутный рассвет. Митя сидел на бревне, возле обсохшего плотового челена, смотрел на узенькую полоску ранней зари, слушал неумолчное клокотание боя в центре города, одинокие и оттого, казалось, необыкновенно сильные удары заводского молота и думал, до чего нелепо устроена человеческая жизнь. Отец был сильный, смелый, красивый… Отца убили. Костю Добрынина… Если только чудом спасется?.. А он, Митя Савушкин, вот жив. Это зачем же?

Мальчик недоуменно глянул по сторонам. Точно ждал, что кто-нибудь ответит ему…

Но рядом никого не было.

Ночью весь берег шевелился, спешил… Слышались команды, солдаты тесали топорами, носили ящики, бревна, мешки… Сейчас, в сером рассвете, вокруг Мити сделалось просторно и пусто. Митя вздрагивал от холода, оттого, что вздрагивало плотовое челено… Митя обхватил себя за плечи, стараясь согреться, и только теперь, в эту вот минуту, понял, как одинок и несчастен. Вспомнил, что уже давно ничего не ел, впервые осознал, что никому не нужен. Упади вот сейчас мертвым, никто не пожалкует над ним, никто не вспомнит.

Отца убили утром двадцать четвертого августа, мачеха навязала два узла, глянула в сторону:

— Пойдем.

Митя проводил ее на берег, сказал:

— Я хочу остаться. Покараулю квартиру. Немцев, думаю, скоро прогонят.

Молчавшая всю дорогу мачеха заспешила, заговорила… Зашмыгала носом, всхлипнула. Попыталась по-бабьи заохать, но получилось нескладно. Сама поняла, замолчала. Потом чмокнула Митю в голову, торопливо посетовала, что он всегда недолюбливал ее, вот и сейчас не хочет уехать вместе с ней; но — бог судья — Митя волен поступать как хочет… Она тоже думает, что немцев скоро прогонят, а уж если чего, если прослышит, что в городе совсем плохо, вернется и заберет его…

Митя молча пошел прочь.

Две недели выдавали хлеб, а потом перестали, Митя ел редко, случайно. В некоторые дни не ел совсем. У него не было ни родных, ни друзей, ни близких. Хотелось увидеть Костю Добрынина, поговорить, посоветоваться… Костя был единственным, кому мог довериться во всем, до конца…

Если с Прохором поговорить? Но Прохор всегда молчит. Сколько помнит Митя, Прохор всегда молчал. Подметал, скалывал с тротуара лед, поливал цветы, деревья и — молчал. Жильцы любили дворника Прохора, лохматого, длиннорукого, небритого, но никто не мог бы, наверно, сказать — за что. Весной Прохор не ждал, когда коммунальники привезут наконец песок для детей. Он натаскивал песок ведрами неизвестно откуда. Ранним утром стучался в дверь, тихо спрашивал:

— Не ваши?

И показывал детские игрушки, забытые во дворе.

Жильцы оставляли на ночь белье на веревке, оставляли возле подъезда велосипеды, шахматы… Знали: у Прохора не пропадет. Иногда он останавливал домашнюю хозяйку, говорил:

— На базаре ноне привоз большой, сходите.

И старуху его любили. Она была невысокая, сутулая, костистая. Большая, величиной с вишню, родинка на носу делала ее похожей на бабу-ягу из детской сказки. А ребятишки любили ее. Она вытирала им носы, расчесывала волосы, по воскресеньям оделяла леденцами. Ее укоряли: «Зачем вводите себя в расход? У Прохора жалованье маленькое…» Старуха отвечала: «Ничего, нам хватает».

Она всегда была в бабьем кружке, чаще всего произносила одну и ту же фразу: «Все может быть». Словно подытоживала. Кивала, вздыхала… Только когда началась война, старуха вздернула плечи: «Не может быть!» С тех пор она каждый день произносила эти недоверчивые слова. Не верила, что немцы занимают советские города, что Красная Армия отступает, что не хватает хлеба, а Настя получила похоронку…

Не может быть.

Не веря людям, не веря самой себе, стала гадать. Она гадала на хлеб-соль, на уголь-камень. Клала на стол крест-накрест кусочек хлеба и щепотку соли, уголек и камушек. Приподнимала шерстяной клубочек на нитке… Нитку держала обеими руками, прочно поставив локти на стол. Ждала, когда клубочек перестанет качаться, замрет. Чтобы не дрожали пальцы, прислонялась лбом к рукам… Тихонько просила:

— Если муж Хрипунковой Натальи, Харитон, жив, повернись на хлеб-соль, если не жив — на уголь-камень.

Рядом стояла Наталья со страхом и надеждой в глазах.

Клубочек начинал пошатываться. И туда, и сюда… Наталья судорожно шептала… А клубочек решительно поворачивался на хлеб-соль.

Старуха подымала голову:

— Видишь?

В глазах женщины — испуганная радость. И недоверие. Старуха дергала шишкастым носом, опять впивалась глазами в шерстяной клубочек:

— Если муж Хрипунковой Натальи, Харитон, жив, повернись на уголь-камень, а если убитый — указывай на хлеб-соль.

Наталья стояла ни жива ни мертва. Дышала и не дышала. В стороне сидел Прохор, молча курил. Клубочек, не желая лгать, поворачивался на уголь-камень.

Так продолжалось и пять раз, и шесть… Клубочек упорно доказывал, что Харитон жив. Наталья, боясь порадоваться, сглазить, говорила тихо, с оглядкой:

— Как же так? Ведь похоронную прислали. Мол, так и так, погиб смертью храбрых…

Старуха приговаривала коротко:

— Брехня.

Наталья шептала:

— Казенная бумага-то, с печатью…

— А ты не верь бумажкам. Клубочек — вот истинная правда.

Прохор покашливал, мотал головой: подтверждал.

Теперь дворник Прохор со своей старухой жили в подвале, под лестницей. Митя, наглотавшись керосиновой копоти, издерганный плачем детишек, руганью, криками изнуренных работой и надоеданием матерей, шел под лестницу. Тихонько садился, смотрел, как старуха колдует над шерстяным клубочком. Прохор клал перед Митей ломоть хлеба:

— Ешь.

Митя шептал чуть слышно:

— Спасибо, я сыт.

Прохор приказывал:

— Ешь, говорю!

— А вы? — робко спрашивал Митя.

— Нам хватает, — отвечал Прохор. — Что нового?

— Немцы в город ворвались.

Старуха приподнимала голову, трясла седыми космами:

— Не может быть!

Митя робел еще больше:

— Раненый лейтенант сказал…

Старуха начинала бормотать невнятное. Потом устанавливала локти, упиралась лбом в кулаки:

— Если немец придет в наш город, повернись на уголь-камень…

Опять бормотала и опять просила… Потом долго глядела в угол, качала головой:

— Немец придет.

Взглядывала на мужа, на Митю… Склонялась над столом:

— Если верх одержит черный супостат, повернись на уголь-камень. А если одолеет красный демон — на хлеб-соль.

От великого напряжения, а может, от боязни старуха начинала дышать трудно, со вздохами и хрипом, и Митя пугался: умрет… Наконец откладывала клубочек, недоуменно — видимо, не веря ни клубочку, ни себе — глядела на старика, на Митю:

— Немцы придут. А верх одержит красный демон… Мы то есть… — Крутила косматой головой, не понимала. — Верх наш, а в Сталинград — придут? Как же это?.. — И, словно подводя черту, заключала: — Не может быть. Брехня! — Садилась на ящик, молчала. Потом спохватывалась: — Клубочек, его понимать надо.

Сейчас, глядя на сумрачную Волгу, Митя решил твердо: «Нет. Не может быть».

Он и сам не объяснил бы, к чему это относится, однако не просто повторил слова старухи… На последнем метре сталинградской земли Митя подумал, что отнять вот эти камни, вот эту воду, отнять город немцы могут только вместе с жизнью. Пусть возьмут и его, Митину, жизнь… Но всех не убьют. А тот, кто останется жив, не отдаст… Никогда.

Рядом сказали:

— Вокзал пока в наших руках.

Мите сделалось страшно.

* * *

Немцы наступали днем и ночью. Капитан Веригин перестал чистить сапоги.

Позиция проходила в путанице железнодорожных путей, среди опрокинутых и сгоревших вагонов. Сзади разбитое здание вокзала.

Дерьмовая позиция: с бугра немцы простреливают весь железнодорожный узел и вокзал, позади голая площадь, недлинная улица ведет прямо к Волге… Кажется, улица носит имя Гоголя.

Капитан Веригин ползал под вагонами, приказывал: «Держаться до последнего вздоха».

Вернулся в каменную каморку под вокзальной стеной, которую громко нарекли штабом, повесил автомат, сел на земляной пол. Привалился к стене, вытянул ноги — весь вышел. Сидел уронив голову на грудь. Чувствовал, как наливается легкостью, прохладой… Пропали стены, руки, ноги…

Подошла Нюра, совсем близко, сказала: «А я все жду тебя, все жду…» Глаза большие, черные, в них стоят слезы. «Я вчера маму похоронила…»

Андрей понимал, что засыпает; знал, что спать нельзя, но уже не мог, не в силах был противиться…

— Товарищ комбат…

«Гончаров… Ну зачем он?..»

— Товарищ комбат!..

Открыл глаза: потолок низкий, каменный, сводчатый, каморка тесная, похожа на крепостной каземат. Железное кольцо в потолке дополняет…

— Звонил командир полка подполковник Крутой. Сказал, через полчаса будет. Вместе с командиром дивизии.

— Ну и хрен с ними, — сказал Веригин. — Охота — пусть идут. Столы не накрывать.

Неожиданно ввалился Семен Коблов, сразу стало тесно — не повернуться. Попробовал взять под козырек, не получилось: стукнулся головой о низкий свод. Увидел кольцо в потолке, пошутил мрачно:

— Поживем тут подольше, зыбку повесите.

— Какую зыбку? — не понял Веригин.

— В старых деревенских избах, товарищ комбат, на такие вот кольца зыбки вешали, младенцев качать… Вот я и говорю: приедет Нюра, женитесь…

Наверно, Коблов думает, что комбат повидал, знает… И с Нюрой, думает… А у него, кроме войны, ничего настоящего в жизни еще не было. В школе ему нравилась девушка из параллельного класса, но, пожалуй, только он знал об этом. Старался увидеть ее, пройти рядом, украдкой следил, как сворачивает за угол… А если удавалось перемолвиться, считал этот день счастливым. Потом Андрей уехал, поступил в военное училище, девушка из параллельного класса стала забываться.

Курсанты хвастали друг перед другом своими «внеклассными» успехами, рассказывали пикантные, а то и просто пошлые подробности. Андрей знал, что все они врут, дают волю воображению. Хотят выглядеть хожалыми. Исключение составлял Юрий Сотников. Он был на два года старше Андрея, обладал завидной способностью пить водку и не хмелеть, поговаривали, что Юрий успел побывать женатым, что его представляли к правительственной награде… Но сам Юрий никогда ни о чем не рассказывал. Он был сдержан, молчалив, среди однокашников выделял одного Веригина. Восторгался гимнастическими способностями Андрея, отличной стрельбой. А Веригин завидовал Юрию: большой, в плечах широкий, лицо — как у римского гладиатора.

Как-то Андрей сказал:

— Тебя надо выпустить полковником.

Юрий ответил:

— Буду и полковником, — подумал, прибавил: — Через восемь лет.

Потом Андрей долго думал: почему — через восемь?

Однажды Юрий пригласил:

— Сходим сегодня? У меня тут есть одна… А у нее — подруга… По-моему, вполне порядочная. Ты как?

Плеснуло холодком, залило с головы до ног. Сказал неожиданно для самого себя:

— К порядочным не ходят, — испугался собственной категоричности, прибавил: — Я так считаю.

Юрий смотрел пристально, строго. Потом улыбнулся:

— Это ты, брат, из книжки… Может и хорошая книжка… Только порядочные женщины, они, в общем-то, как все. Так пойдем? Я, понимаешь, не могу без этого.

В тесной чистенькой квартирке их встретила молодая женщина с тихими, печальными глазами. Андрею показалось, что смотрит она снисходительно, выжидательно, словно верила и не верила… Словно пыталась угадать, что же будет дальше?..

На столе бутылка водки, малосольные огурцы и сосиски. Коробка папирос и букетик цветов.

Юрий шепнул:

— Сейчас придет.

В комнату вбежала десятиклассница (Андрей как увидел, так и решил: десятиклассница), тряхнула черными кудряшками, раскатилась беззаботным смехом:

— Ой, как хорошо! Так хочется есть, просто ужас!

И только после этого поздоровалась. Повернулась к подруге, сказала:

— Твои знакомые все такие красивые…

И тут же заговорила о своем муже, какой он умный, талантливый… Конечно, она не годится ему в подметки, поэтому бросил. Завербовался и уехал на Дальний Восток.

Верочка храбро выпила водки, вкусно ела и, не обращаясь ни к кому, продолжала рассказывать о своем муже.

Потом остались вдвоем. Она допила чей-то остаток, обняла Андрея и стала целовать. Сказала:

— Подожди, я окно зашторю.

А после опять рассказывала о муже…

Когда Андрей посмотрел на часы, Верочка, точно стараясь обличить, спросила:

— Еще придешь?

И затихла в ожидании.

Андрей признался:

— Не знаю.

Верочка повздыхала:

— Каждый вот так: один раз придет — и до свидания. Наверно, я какая-нибудь не такая…

Андрей сказал:

— Ваш муж, должно быть, хороший парень…

Верочка украдкой вытерла глаза.

Андрей ушел с чувством виноватости и опустошенности, как будто его в этот день обокрали, отняли самое дорогое, что принадлежало только ему и никому больше, что мог, однако, подарить, чем способен был осчастливить… Теперь ничего не осталось. Словно драгоценный камень, который берег, на который надеялся, рассчитывал, оказался осколком бутылочного стекла.

В глазах Андрея женщина упала.

А Юрий сделал удивленные глаза:

— Чего ты, собственно, хочешь? Поверь, все они такие.

На душе сделалось нехорошо. Покачал головой, сказал:

— Не думаю.

Потом дорогу перешла еще одна… И опять было не то. Может, Сотников прав? Но верить не хотелось. Есть же на свете целомудрие, любовь?..

После Харькова, когда ушли за Оскол, он встретил девушку…

В хуторе Грачи, через который вел остатки батальона, заглянул в уцелевшую избу, позвал:

— Живые есть?

К нему вышла девушка, статная, высокая, заплаканная. Глянула доверчиво, пригласила.

— Заходите. Пожалуйста.

Глаза были в полукружьях синевы, а губы полные, свежие, нетронутые. И вся она была удивительно похожа на ребенка, безвременно повзрослевшего, успевшего даже постареть.

— Заходите, — повторила она, — я покормлю вас. А хотите — ночуйте. Пожалуйста, ночуйте, — и вдруг, точно испугавшись собственных слов, захлебнулась скороговоркой: — Останьтесь, прошу вас. Я боюсь одна, не могу. Иль бойцов пришлите. Я маму вчера похоронила. Совсем одна…

Дело было к ночи, солдаты валились с ног. Андрей обрадовался, заторопился:

— Вот спасибо. Я как раз хотел просить о ночлеге. Если можно, мы — втроем…

Потом ужинали. Хозяйке было девятнадцать лет. Она ничего не ела, рассказывала о своей семье, как хорошо, дружно жили… А вот уже осталась одна: отец и двое братьев на фронте, вчера похоронила маму. Сама закопала. Потому что взрослых в селе не осталось, помочь некому.

Девушка рассказывала тихо и вроде бы даже спокойно, а по щекам то и дело сбегали крупные, похожие на градинки, слезы.

Грехов и Михаил Агарков уснули сразу, Андрей с Нюрой просидели на крыльце до рассвета. Семен Коблов стоял в карауле, проходил мимо, сказал:

— Товарищ комбат, уснули бы…

Сказал с отеческой сердитостью, ему было жаль своего командира, потому что путь предстоял трудный, дальний — прибавь, господь, силушки.

Но странное дело: Андрей не чувствовал себя даже утомленным. Двое суток мечтал выспаться, а тут — куда сон девался… Сидел, слушал, с робким замиранием ловил чужое близкое дыхание… Каждое слово было дорогим и милым, каждое слово было необыкновенным… Он вдруг почувствовал, понял, что ему давно не хватает вот этого тихого голоса, этих вот слов…

Нюра замолчала. Андрей не сразу понял, что произошло, но сделалось беспокойно. Потом испугался: что, если не скажет больше ни слова? Она спросила:

— Вы, конечно, женаты?

Андрей испугался еще больше:

— Что вы! Я и в мыслях не держал.

Торопясь, словно стараясь убедить, в чем-то разуверить, рассказал о матери, о соседях, о том, как учился в школе, как поступил в военное училище… Обо всем. Только о войне говорить не стал.

На рассвете, когда батальон построился и младший лейтенант Агарков доложил об этом, Андрей признался Нюре:

— Мне так хочется встретиться с вами еще. Вот только загадывать сейчас нельзя.

Батальон выходил за околицу, Нюра и Андрей все еще стояли. Она сказала:

— Вы знаете, у меня ничего еще не было. Ну вот совсем, совсем… Только в школе, в седьмом классе, один мальчишка записки мне писал, — подняла голову, придвинулась вплотную. Андрей увидел широко раскрытые, налитые то ли ужасом, то ли мольбой глаза… И слезинку на щеке… — Я буду вас ждать. До конца войны. Ладно? Только скажите, ладно? Я буду ждать. И буду думать о вас. Каждый день. А вы, когда кончится война, придете. Ладно? Только вы не забудьте…

Андрей взял ее за плечи… Кажется, он зажмурился — боялся вымолвить слово…

Нюра обхватила его, обняла… Стала горячечно целовать. Шептала невнятные слова и все целовала, целовала…

Через час, через день, много дней спустя, вплоть до нынешнего, вспоминая Нюру, Андрей не мог бы сказать, красива она иль не красива… Просто не встречал еще такой, временами думалось — не встретит. Не знал ни адреса, ни фамилии. Но за четыре месяца написал десять писем. Все десять лежали в планшете. Никому из бойцов не пришло бы в голову, что капитан Веригин в минуты отдыха мысленно читает воображаемые письма от девушки, с которой просидел на крыльце одну ночь, какие ласковые, нежные слова говорит он ей…

Наученный войной, капитан Веригин не загадывал даже на завтра, но в самом дальнем, в самом потаенном уголке держал твердое решение увидеть Нюру. И не просто увидеть, а встретиться, обнять, расцеловать… Он никуда не отпустит ее, никому не отдаст. Она первая поняла его и поверила…

Выдавались минуты — хотелось поговорить с кем-нибудь, рассказать, как оно случается… Но разве поймут? Считал — не поймет ни один человек.

Нюра была его тайной.

Сейчас Веригин глянул на Коблова и как-то сразу решил, что вот этому при случае можно рассказать… Зачем он явился?

В тесном каземате тускло горел фитилек. Было душно, воняло керосином. Коблов загородил собой узкую дверь, полстены заняла густая тень. Он оставался точно таким же, как в тот памятный день, когда добирались в полк. Все такой же медлительный, спокойный, смотрел уверенно, твердо и безбоязненно. Ни разу не отлучился с передовой и ни разу не был ранен. Везучий, что ли?..

Веригин послушал, как рвутся немецкие мины, как вздрагивают, шевелятся каменные стены, спросил:

— Ты зачем?

— Разрешите доложить… От командира роты — связным, товарищ комбат. Слышны танковые моторы. Командир роты считает, что на участке нашего батальона немцы не пойдут, правее пойдут, а то — левее…

Капитан Веригин мысленно посмотрел на свою позицию оттуда, с бугра, откуда засыпа́ли его минами, и решил: обойдут. Попытаются уничтожить фланговым огнем. А помощь ждать — откуда? Сзади — Привокзальная площадь, улица Гоголя… До Волги — полкилометра.

Измученно поднялся, спросил:

— Разведчики, значит, не вернулись?

Коблов наклонил большую голову.

— Не вернулись, товарищ комбат, — сказал он сумрачно. Помолчал, послушал, как догоняют друг друга минные разрывы, прибавил: — Похоже, обнаружили их…

— В роте большие потери?

Коблов помялся:

— Кто его знает. До полуночи, кажись, все были целы, а теперь — не знаю. Мы, товарищ комбат, окопались метрах в тридцати от немцев, не больше. Мины кладут позади, ближе боятся — не угодить бы в своих… Если только ручные гранаты… Так ведь сплошных окопов нет, куда станешь кидать? Этак гранат не настачишься. Наши сидят под вагонами в ямках… Я считаю, как у Христа за пазухой.

Коблов говорил тихо, а руки его беспокоились, что-то искали, щупали фуфайку…

— Ты что? — спросил Веригин.

— Просьба у меня, товарищ комбат. — Коблов попробовал улыбнуться. Но улыбка не вышла, губы повело точно судорогой: — Разрешите мне на водокачку… Вечером, на закате.

Веригин удивился:

— Это зачем?

— Может, село свое увижу. Если на закате, да в бинокль… Думаю, можно увидеть.

— Далеко?

— Километров тридцать.

Веригин мотнул головой:

— Не увидишь.

Но Коблову очень хотелось посмотреть в сторону родного села, из которого ушел на второй день войны, которое видел во сне… Потоптался на месте, шагнул вперед:

— Разрешите, товарищ комбат. Мне надо увидеть. За Волгу я не пойду, если даже прикажете.

Капитан Веригин смотрел на него снизу вверх: громадный, кряжистый, затверделый… Словно дубовая стволина — ни мороз, ни зной, ни топор не берут. Вспомнил голый кремнистый бугор; кинжальный огонь немецких пулеметов; развороченные окопы и блиндажи в двадцати километрах от Харькова; неприбранные убитые на задонском плацдарме; танки на бросок гранаты у высоты с отметкой 137… Этот солдат был везде. И сейчас вот он, в самой середке…

Веригин лапнул себя за карман, поискал закурить. Сказал:

— Мне — что? Мне не жалко, лезь. Погляди. Только до вечера дожить еще надо. Да учти: я посадил на водокачку уже третьего наблюдателя. Похоже, снайпер у них… Понял?

Коблов сказал:

— С божьей помощью обойдется, товарищ комбат, — и опустил голову. Капитану Веригину показалось — совестливо. — Если случится, недосчитаетесь — убит, значит. Уж вы, пожалуйста… Так, мол, и так — убит. Не хочу быть в пропавших без вести. Уж вы, пожалуйста… В плен я не сдамся.

Тяжелый взрыв тряхнул, приподнял и поволок в сторону пол и каменные стены… Коптилка погасла. Вторая бомба легла чуть дальше… «Что это с ними? Ночью — бомбить?..» — недоуменно подумал Веригин.

Минометами немцы увлекались всегда, а чтобы ночью бомбить — такого не бывало.

Телефонист щелкал зажигалкой — высекал огонь, вполголоса поругивался. А дверь неожиданно распахнулась, в проеме раскорячилась темная фигура.

— Товарищ комбат, командир полка подполковник Крутой идет. А с ним еще…

— Ну и пусть идут, — сказал Веригин. — Черт носит.

Из-за двери, снаружи спросили:

— Это кого «черт носит»?

Капитан Веригин живо повернулся, привычно сунул большие пальцы за ремень, расправил складки.

Командир дивизии?

Коблов попятился к стене. Телефонист зажег наконец коптилку. Словно для того, чтоб рассмотреть…

Полковник Добрынин шагнул, перенес через порог заляпанные грязью сапоги, ударился каской о потолочную балку. На груди висел автомат. Командир полка был на голову ниже, а в плечах — не обхватишь.

— Ага, — кашлянул Добрынин, — запрятались, не хотите никого принимать…

Капитан Веригин вытянулся — рука под козырек, заслонил собой лампешку и телефониста.

Не каждый день приходит в батальон командир дивизии. Последний раз видел его три недели назад, а как влезли в город, не встречал ни разу. Говорят, у него семья в Сталинграде. Правда, брешут ли?..

Кажется, впервые Андрей Веригин подумал, что мать его тоже недалеко теперь, и село Садки… Отца убили в девятнадцатом… А сколько осталось ему, Андрею? Хорошо бы пожить… Но главное — сделать свое дело.

Капитан Веригин приподнял локоть, рывком расправил грудь:

— Товарищ подполковник!..

Леноватым оборотом головы Крутой показал, чтоб докладывал командиру дивизии. Сам выглянул в дверь, назад, недовольным голосом позвал:

— Реутов.

В открытую дверь был виден синеватый полусвет от «фонаря», одинокий рукав зенитного прожектора, слышался сторожкий бас ночного бомбардировщика… Потом весь дверной проем заслонили какие-то люди, кто-то молодым веселым голосом, точно радовался, ждал с нетерпением, сказал:

— Вот сейчас фриц даст нам жизни!

Другой отозвался устало:

— Брось, не каркай.

Первый засмеялся:

— А вот погляди…

Бомба легла рядом, дверь бухнула, затворилась, огонек в снарядной гильзе опять погас. Рядом с Веригиным кто-то вполголоса ругался. А дверь снова распахнулась. Андрей не знал, докладывать иль не докладывать…

— Реутов! — еще раз позвал командир полка.

Реутов, Реутов… Ах да, из политотдела дивизии.

В душе капитана Веригина поднималась досада: приходят, учат… Как будто он курсант. Вон, стрелять некому. Прислали бы человек двадцать…

Неподалеку, Андрею вдруг показалось — возле самой двери, надсадно била скорострельная зенитка. К одному прожектору прислонился другой… Слепились, перекрестились… И снова разошлись, зашарили по низким брюхатым тучам.

Еще одна бомба упала… В дверной проем было видно, как потянулись вверх синеватые трассы.

И снова нудный гул самолета…

— Товарищ комдив, первый батальон триста тринадцатого полка обороняется на участке железный мост — будка путевого обходчика! Передний край проходит по железнодорожным путям! Последние двое суток батальон из боя не выходит, активных штыков семьдесят, ротных минометов четыре…

— Подожди, — сказал полковник Добрынин, — не за тем пришли. Вот командир полка говорит, что за последние сутки ты не потерял ни одного человека…

— Ни одного, товарищ комдив.

Через открытую дверь было видно, как загорелся деревянный лабаз. Желтоватый огонь выхватил из темноты зубец каменной стены, верхушку телеграфного столба с оборванными проводами и что-то еще, причудливое, непонятное.

Далеко, за Волгой, ударило тяжелое, должно быть двухсотмиллиметровое, а тут, рядом, сделалось вдруг тихо, словно все затаились, проглотили язык.

— Да закройте же дверь! — сердито сказал Добрынин. — Какого черта!..

Дверь захлопнули, сразу сделалось душно, резче, острее запахло керосиновой гарью. Капитан Веригин услышал чужое напряженное дыхание и вне всякой связи подумал, что вот он надеется на начальство, а командир полка и командир дивизии пришли к нему, к солдатам, потому что надеются на них…

— До этого теряли, а в последние сутки — нет? Почему же?

За спиной у Веригина чиркали зажигалкой, подполковник Крутой дышал в самое ухо, а командир дивизии подступил вплотную…..

В одну минуту разбухла досада: там, в штабах, в тишине — великие замыслы, сложные расчеты, исторические параллели… Наука. А тут, на передовой, солдаты сами… Присунулись к немцам — можно жить.

— Веригин, ты что, язык проглотил? — сердито спросил командир полка.

— Посветите сюда, — приказал Добрынин, словно хотел разглядеть медлительного комбата.

Кто-то зачиркал спичкой. Фитиль загорелся. Чья-то рука протянула бронзовую гильзу. Веригин опять увидел командира полка, командира дивизии в каске и с автоматом, еще двоих или троих, незнакомых…

— В последние сутки в батальоне потерь нет потому, что ушли от воздействия авиации, артиллерии и минометного огня противника!

Сказал громко, четко, точно решил, что после этого говорить уже не придется.

— Куда ушли? — спросил Добрынин.

— К немцам, товарищ комдив! Кое-где закопались совсем рядом.

— Ну?..

— Вот красноармеец Коблов из первой роты говорит — как у Христа за пазухой теперь. Позвольте, он доложит.

На квадратном лице подполковника Крутого были написаны недовольство и любопытство.

— Коблов? — спросил командир дивизии. И осторожно приподнял козырек каски, точно она мешала ему разглядеть солдата.

Коблов хотел сделать шаг, но было слишком тесно — только выставил вперед свой огромный сапог.

Полковник Добрынин протянул руку, сказал:

— Здравствуй. Рад видеть живым, здоровым.

Удивительное дело: Коблов был точно таким же, как тогда, за баранкой, как в дни окружения, — безулыбчивым, строгим, небритым. Щетины на лице ровно столько, сколько тогда. И глаза, и руки… Словно не было ни Харькова, ни отступления до самой Волги. Вроде бы сломаться должен человек, измениться… А он все такой же.

Полковник Добрынин тиснул большую жесткую руку, ощутил чужую неподатливую силу, сказал:

— Рад видеть. Иной раз думаю: если Коблов жив-здоров, будет все хорошо.

— Хорошего чуть, — сказал Коблов.

— Чуть, — согласился Добрынин. — Я говорю — «будет». Раз мы с тобой живы…

Засмеялся. Нехотя, скрипуче. Тут же оборвал смех, глянул на Коблова внимательно, как будто хотел найти в лице солдата новые черточки. Однако новых черточек не было, и он, словно решив, что сомнения излишни, кивнул:

— Если Коблов жив и воюет, значит, все в порядке.

Тот переступил с ноги на ногу, коснулся плечом Веригина, подался в сторону:

— Таких, как я, много, товарищ комдив.

Добрынин кивнул:

— Много, — расстегнул пуговицу на воротнике гимнастерки, оглянул тесно набившихся людей, низкий сводчатый потолок, насупился: — Так вот, значит, дошло до меня… Что вы тут с немцами съякшались, обедать к ним ходите…

У капитана Веригина плечи потянулись кверху:

— Товарищ комдив…

— Я все знаю, капитан. Опустите руку. Коблов, это кто придумал — к немцам за обедом?..

— За ужином, товарищ комдив, — и Коблов, легонько отстранив плечом капитана Веригина, сделал шаг вперед. — Мы, значит, подсватались к ним вплотную, слышим весь распорядок. И говор слышим: «Брот, зуппе…» Слышим, как гремят фрицы котелками. А есть хочется, товарищ комдив. Все сухари да концентраты… Ну, командир роты вызвал пятерых охотников…

— Как фамилия командира роты?

Веригин вытянулся:

— Лейтенант Агарков, товарищ комдив, — и, видимо намереваясь заступиться, защитить, прибавил: — За бой на высоте сто тридцать семь награжден вторым орденом.

И глянул на Крутого. Точно искал поддержки.

Крутой сказал:

— Боевой командир. Только мальчишка еще.

Добрынин фыркнул: хорош мальчишка. А капитан Веригин вдруг подумал, что, пожалуй, все обойдется. Если не знают, что Агарков сам лазил в немецкие окопы, обойдется.

— Дальше, — приказал Добрынин, продолжая разглядывать Коблова.

— Что же дальше… Смерклось, значит, затихать стало. Слушаем. Ага, загремели котелками, засуетились… Принесли, значит. Ребята поползли. А расстояние какое там? Нет ничего. Остальные, понятно, изготовились…

— Охотников — сколько?

Коблов огляделся. На него смотрели молча, словно бог весть что рассказывает.

— Пятеро охотников.

— Командир роты — шестой?

У капитана Веригина екнуло под ложечкой: пропал.

— Командир роты — шестой, товарищ комдив.

И замолчал. Чего, собственно, рассказывать?

— Ну, ну, — поторопил Добрынин.

— Вот все, товарищ комдив. Свалились к ним в окопы, маленько постреляли там… И — назад. Немца одного прихватили…

Капитан Веригин досадливо подумал: «Дурачье. Надо было прихватывать… Не пленный — никто и не узнал бы».

— Почему не закрепились на немецкой позиции? — и командир дивизии повернулся к Веригину.

— Перед ротой такую задачу не ставили, товарищ комдив. Просто подхарчились.

Добрынин покашлял, словно запершило в горле:

— Что ж, люди вы скромные, ничего не скажешь.

Капитан Веригин торопился, соображал, что же, собственно, произошло? И что будет?..

Дверь в подвал то и дело отворялась, кого-то впуская иль выпуская, и всякий раз хорошо было видно шаткое небо, ракеты и дальний пожар.

— Вот что, комбат, — Добрынин толкнул, поправил автомат, поверх голов оглядел низкие своды. — Вокзал держать, что бы ни случилось. Можете есть с немцами из одного котелка, но вокзал — не отдавать.

И капитан Веригин, поняв, что командир дивизии не собирается гневаться, приободрился:

— Позвольте высказать опасение…

Крутой недовольно пошевелил бровями, покосился на Добрынина.

Тот кивнул:

— Высказывай.

— Мои бойцы слышат шум танковых моторов. Наш участок недоступен для танков. Предполагаем, танки пойдут на соседей. Мы опасаемся…

— Я тоже опасаюсь, капитан. Но стоять — до последнего. Окажетесь в тылу противника, тоже — стоять.

За дверью послышались громкие, впереплет, голоса, кто-то крикнул:

— Куда прешь?

Дверь распахнулась, в тесноту ввалился солдат: голова в бинтах, глаза свирепые.

— Товарищ комбат! — громко сказал он и только после этого окинул взглядом людей. Ему не было никакого дела до высоких чинов, ему нужен был капитан Веригин.

Командир дивизии повернулся к бойцу. И командир полка. Все, кто был в этом тесном подвале, повернулись. Кажется, поняли… И капитан Веригин понял. И когда красноармеец стал докладывать ему, хотелось только, чтоб тот говорил короче. И чтоб начальство удалилось.

Танки справа. Через несколько минут они зайдут с тыла. Может, заходят…

— Ну, комбат!..

Кто произнес — не понял. И потом, когда старался вспомнить, не мог… Помнил только, что приказал всем удалиться. Как приказывал своим подчиненным. Он не мог, да и не хотел по-другому… Потому что исполнял свои обязанности.

Сделалось просторнее. Увидел, как полковник Добрынин пригнулся в дверном проеме, зацепился стволом автомата… И подполковника Крутого увидел. В ту же минуту услышал длинную, привычно жесткую пулеметную очередь и команду:

— Ложи-ись!..

Брызнули кирпичные осколки, резанул по ушам чей-то предсмертный крик:

— А-и-и!..

Дым, известковая пыль, что-то жидкое, красное на стене… Увидел трепетный огонек в латунной гильзе, телефониста в углу, на корточках, и лицо Коблова.

— Товарищ комбат, разрешите на водокачку!..

— Да! — крикнул Веригин. — Возьми гранаты и запасные диски! В углу!..

Слепо, на ощупь схватил автомат, бросился в дверь. Навстречу хватило нестерпимо горячим, слепящим огнем.

ГЛАВА 20

Огонь вырывался из преисподней, швырял черную землю, брызгал раскаленными железными осколками. Снаряды ложились один на другой. От грохота ломило в висках, дым и пыль перехватывали горло.

В голове капитана Веригина сверлило неотступное, острое: «Фланги… Загнуть фланги». Чувствовал, понимал, что надо организовать круговую оборону, но решительно не знал, как это сделать. Фланговый и фронтальный огонь не дают поднять головы, немцы обойдут, сожмут кольцо, и все будет кончено.

«Фланги… Роту Агаркова — на вокзал».

Снаряд ударил рядом. Плашмя падая на землю, увидел, как раскололся пульмановский вагон: одна половина катнулась, другая приподнялась, перевернулась… Увидел, как отделилась, упала вагонная ось…

Земля и небо были красными, казались жидкими, бегучими. Горели вагоны, шпалы, занялась будка дорожного мастера.

Прямо на него бежал солдат.

— Стой! — крикнул Веригин. — Куда?

Солдат с разбегу лег рядом. Близко, вплотную, Веригин увидел знакомые глаза. И окурочек на губе…

— Лихарев?

— Разрешите доложить — выполняю приказ. Командир роты приказал занять оборону на вокзале фронтом на площадь.

Голос твердый, спокойный, точно были не кризисные минуты боя, а разговор в часы затишья. И Агарков… Ну, молодец.

Капитан Веригин увидел под вагонами, на путях, согнутые фигурки… Солдаты бегут, падают и опять бегут… Вот один остановился, выпрямился, точно пытался стать по команде «смирно», потом рухнул как подрезанный. А другой лег рядом, стал стрелять из автомата.

Но почему стреляют в сторону вокзала?

Конечно, батальон может не уйти с железнодорожных путей. Сейчас подымется, и бойцы увидят его. И никто не уйдет, все останутся на месте. А немцы все-таки возьмут вокзал. Обойдут с площади и возьмут. И все — напрасно. Гибель — напрасная. Надо занять круговую оборону в здании.

Только бы успеть…

— Лихарев! — крикнул громко. — Ступай назад, во вторую роту. И в третью. Приказываю всему батальону: немедленно отходить на вокзал!

Капитан Веригин не знал, много ли осталось в батальоне, дойдет ли его приказ?.. Было очевидно, что удержаться могут только в каменных стенах. Увидел, как пляшет синий пулеметный огонь в проломе водокачки, вспомнил Коблова: молодец. И про Добрынина вспомнил, про Крутого: им через площадь надо. Может, не успели?..

Вспомнил и тут же забыл: перед ним вырос один солдат, другой… Вплотную увидел белое лицо, рот и глаза…

— Товарищ комба-ат!..

— На вокзал! Отходить на вокзал!

Увидел немецкие каски, услышал, как шумит огонь…

Минометный обстрел прекратился.

Немцы сели на плечи.

В голове сделалось пусто и звонко, в какое-то мгновение показалось — от виска к виску просквозила холодная струйка, точно пробился сентябрьский ветерок. Увидел железные ребра горящих вагонов, увидел, как ползет по шпалам, волочит винтовку раненый, как человек в чужой, нерусской каске бежит, широко размахивает рукой….

Веригин приставил автомат к животу, поискал глазами, выпустил длинную очередь.

Мимо бежали.

Сыпались винтовочные выстрелы, сухо, слабенько цокали пистолеты…

— Фридрих, Фридрих!.. Доннер веттер!..

— Грехов, пулеметы целы?

Мишка крикнул в самое ухо:

— Нечем стрелять, товарищ комбат!

— Зольдатен, форвертс!

То ли выстрел в упор, прямо в глаза, то ли нестерпимый жар от пылающего вагона, а может, бессознательная боязнь остаться одному подняли Веригина. Каменная стена, пролом… Навстречу огненный пунктир трассирующих пуль. Трассы ослепительные, трассы немецкие. Но — мимо, мимо. Дал короткую очередь, прыгнул в черный провал.

Еще очередь!..

— Анисимов!

— Кнаубе! Гефрайте Кнаубе!

— Зольдатен, нох айн Вурф! (Солдаты, еще один бросок!)

Голоса, крики немцев справа, слева, впереди. И опять:

— Анисимов, собачий сын!

Разорвалась ручная граната, блеснул огонь, фукнуло дымом… Взрыв показался слабым, игрушечным, словно чиркнули спичкой. А рядом сделалось тихо, просторно.

— Анисимов!

Крики, выстрелы схлынули, свалились; капитан Веригин увидел синие оконные проемы, увидел маленьких людей… Они убегали через площадь. Отстреливались и бежали. У самого уха цвиркнула пуля. Рядом спокойно сказали:

— Гиб мир айне цигаретте. Ихь хабе майне ферлорен. — Немец тронул Веригина за рукав: — Айне цигаретте…

Веригин все понял. Может быть, он остался на вокзале единственный…

Обдало холодом, сделалось трезво и знобко. Приставил автомат к чужому животу, надавил на спуск.

Капитан Веригин плохо помнил, как бежал через площадь. Рядом кто-то упал. И еще… Стреляли навстречу, стреляли сзади. Трассирующие пули с той и другой стороны крыли площадь так густо, что казалось — пробиваются сквозь искряную метель. Потом его схватили чьи-то руки… Ему совали фляжку, а Михаил Агарков смеялся нервным рыдающим смехом:

— Жидко мы обделались, товарищ комбат!

Кто-то скреб ложкой по котелку, кто-то негромко тоскливо повторял одно и то же ругательство, неучтиво тревожил богову душу и грешную мать. Рядом тихонько стонал раненый, просил пить.

Капитан Веригин глотал водку, свободной рукой старался нашарить стену, чтобы привалиться. Он не знал, как изменилась обстановка, сколько в батальоне людей… Надо немедленно наладить проводную связь со штабом полка, доложить, выяснить… Сунул, отдал фляжку, приказал в темноту:

— Командиров рот — ко мне!

Стонать перестали. И ложкой не скребли больше.

Зычный голос крикнул:

— Командиров рот — до комбата!

И голос этот, озлобленный, громкий, вернул капитану Веригину надежду…

Под сапогами железно хрустело. Андрей никак не мог понять, что это такое. Стреляные гильзы?

Кто-то сказал:

— Гвоздильный завод.

Точно: гвозди. В пролом увидел серую Привокзальную площадь. Вспомнились март, раннее утро, эта самая площадь. Деревенская девушка с ведрами на коромысле. И полковник — словно из-под земли…

Полковник Добрынин. Это надо же…

Вот она, площадь. Асфальт изорван, там и там чернеют убитые.

Допятились…

Он вдруг подумал, что с восходом немец опять начнет бомбить, и кто знает, что будет до вечера… Решил: надо контратаковать сейчас. Крикнул:

— Лейтенант Агарков!

Каменные стены вокзала чернели угрожающе, немцы молчали. Что это они? Должны бы начать минометный обстрел. И, словно там, за черными вокзальными стенами, только и ждали, когда о них подумают, просвистела, ударила мина. Красноватая вспышка лизнула закопченную стену, на мгновение осветила насыпь гвоздей на полу, солдата, который сидел, уткнувшись головой в колени, и, должно быть, спал, кучу окровавленных бинтов… Увидел бойца с широченными плечами… Тот низко опустил голову, словно принюхивался. Спросил:

— Рядового первой роты Анисимова тут нет? — Голос показался знакомым, только что слышанным. И снова: — Анисимова нет?

Там и там блестели светляки цигарок, немецкие мины шлепались рядом, а раненый опять начал стонать и просить водички…

— Лейтенант Агарков! — снова позвал Веригин и, чувствуя, как плохо, ненадежно держат ноги, привалился к стене… Перед ним, словно все это время сидел на корточках, рядом, поднялся во весь рост Михаил Агарков:

— По вашему приказанию, товарищ комбат!..

А низкорослый, широкий в плечах солдат спросил:

— Товарищ комбат, вокзал отымать не будем?

— Ты что, на поезд опаздываешь?

— На поезд — зачем же? — тихо ответил солдат. — Анисимов пропал.

Агарков спросил:

— Это ты, Шорин? Как так — пропал? Убили, что ли?

— Не знаю, товарищ лейтенант. На рельсах вместе были, а потом куда-то подевался. Может, убили, а может, раненый, на вокзале остался… Я к тому, что если будем отымать вокзал, то надобно сейчас. Вон, рассветает…

Немцы кидали мины. Словно припугивали, придерживали…

«Сейчас», — решил Веригин.

Гремя сапогами, подошли трое.

— Капитан Веригин!

Командир полка. А кто эти двое?

— Вот что, Веригин, через пятнадцать минут атака. Ясно? Сумели отдать, не посидели за каменной стеной — будете брать! Ясно? — Крутой не говорит — рычит. Тянется к самому лицу. — Вот, наблюдающие из штаба дивизии.

— Зачем? — спрашивает Веригин. Он знает — зачем, просто не выдерживает.

— Они тебе помогут.

— Дайте мне один взвод!

— У вас сколько людей? — спросил наблюдающий. Голос вежливый, даже застенчивый, понимает, что наблюдающие ни к чему.

Командир второй роты пожилой, рассудительный, неторопливый. Он говорит:

— Я бы не потащил с собой пулеметы, товарищ комбат. Я бы оставил их прикрывать. Мои люди пойдут налегке.

Свирепея от предчувствия рукопашной, капитан Веригин снял, бросил под ноги фуфайку…

— Вы сами поведете? — спросил один из тех, кто пришел с командиром полка.

Веригин повернулся круто:

— Наблюдателей достаточно без меня. Вы тут позаботьтесь… Если не дойдем до вокзала… Чтобы встретили немцев в этой коробке.

— Часы… Сверьте часы, — сказал командир полка. — Ровно через пятнадцать минут. Батарея «восьмидесятипяток» даст три залпа… Вы успеете…

Веригин глянул в оконный проем, решил: две роты в обход, с двух сторон. Первую роту поведет сам. Прямо через площадь!

— Внимание, — сказал Веригин. Покрепче, потуже затянул ремень. — Агарков, слышишь? Противогазы, вещмешки, все лишнее оставить. Ручные гранаты — каждому. Со вторым залпом — вперед. И никаких криков. Без шума. Грехов!..

— Я, товарищ комбат!

— Огонь из всех пулеметов. С третьим залпом прекратить. И — бегом! На вокзал. Ясно? Задержишься на минуту — гляди!

— Есть, — сказал Мишка. Он все понимал, поэтому рассердился: новобранец, что ли? А ежели для начальства… Да вроде капитан Веригин не такой.

Словно угадав Мишкины мысли, капитан Веригин пояснил:

— Добежать, может, и добежим… А дальше — вся надежда на пулеметы. Понял?

Мишка все понял. И хоть в темноте никто не видел этого, взял под козырек. Четко, по-уставному.

Мины прилетали, рвались, не густо и не редко, как в начале обстрела, словно немцы предупреждали. Словно не советовали русским…

Капитан Веригин отдал последние распоряжения и теперь старался ни о чем не думать, потому что исправить что-нибудь, переиначить было уже некогда. Взглядывал на часы… Стрелок почти не видно. Время приблизилось к черте и замерло, остановилось. Решил, что возьмет в зубы свисток с первым пушечным выстрелом. С первым залпом. Батарею подтянули к соседнему дому. А почему не взять свисток вот сейчас?

Агарков легонько толкнул в бок:

— Под ложечкой ноет. А вы как, ничего?

Капитан Веригин оглянул черное помещение. Но людей не увидел. Только оконные проемы. Знал: солдаты изготовились, спешат, торопятся докурить. Сказал:

— Передай всем: командир батальона отходить не будет.

Рядом саданула батарея. Залп ударил, шибанул, будто с размаху. Веригин почувствовал свои зубы — так сильно стиснул свисток, шершавень пистолета в руке, туго затянутый ремень и тесный левый сапог… Он вдруг ощутил каждую жилочку, остренькую боль в незажившей ране на груди и тошноту под горлом…

Сердце не билось. Оно шевелилось, замедленно, тупо… Дыхание оборвалось. И снова — боль в зубах: свисток! Но сам Андрей не услышал. Только разумом, сознанием дошел, что сигнал — есть. И, уж прыгая в оконный проем, для верности, а скорее, для бодрости крикнул врастяжку, подал привычную команду:

— Впере-ед!..

Холодно, трезво напомнил, приказал самому себе: «Командир батальона отходить не будет».

Вперед!

Черный асфальт под ногами, серая круговина фонтана, за ним вокзал. Сейчас он выглядел высоким, большим, точно гора. И неприступным… Что может сделать батарея? Три залпа… С третьим залпом должны быть у стен. Всего сто метров.

«Командир батальона отходить не будет».

Не будет!

Вон убитый, вон еще… Лежат густо, лежат неловко… Сколько видел Андрей, убитые почти всегда лежат неловко. Может, потому, что неловко, нескладно прожили жизнь? А смерть подкараулила, схватила и всем показала…

Сейчас, в горячечные минуты атаки, капитан Веригин решил, что смерть положит его как надо. И все увидят: он честно прожил и честно умер.

От головы к ногам метнулось прохладное, легкое. Андрей увидел цвет этой легкости: голубое и текучее, словно быстрая горная вода.

Фонтан…

Неудержимо потянуло в сторону, под защиту каменного бордюра. Сейчас немцы откроют огонь. Третий залп… И немцы откроют огонь… Фонтан. Быстрее…

Фонтан был не только защитой, но и препятствием, задержкой. Капитану Веригину хотелось лечь. Он ляжет, упадет и останется жив. Спрячется и будет жить…

Спрятаться?

Сзади, за спиной, ударила батарея. Капитан Веригин услышал каждый выстрел в отдельности, показалось — увидел, как дернулись стволы и как упала, тупо дрынкнула стреляная гильза. Услышал тугой и короткий высвист над головой, всем телом почувствовал удар снаряда в каменную стену…

Почему три залпа? Только три…

Словно в угон жиганули пулеметы.

Фонтан… Где фонтан? Но его уже нет, впереди ровно и чисто. Как подметено. Искряная метель несется навстречу.

Площадь. Асфальт. И стена — вот она. Вот!..

Справа, слева увидел своих солдат, увидел, как один остановился, вскинул руки, упал… Кто-то опередил Веригина, бежал разгонисто и легко, сыпал из автомата. Но вдруг упал. И еще один упал…

Бежали, падали. Точно тут, в двадцати метрах от вокзальных стен, проходила смертельная черта.

Капитан Веригин с разбега лег, клюнул краем каски в камень, тоскливо подумал: «Порежут гады, не дойдем…» И еще подумал: «Поглядел бы командир дивизии…»

Зачем он об этом подумал? Может, вспомнил, что впервые встретились вот на этом месте…

Из души рвануло болью: поглядел бы, как идет в атаку его пехота.

Полковник Добрынин все видел. Но помочь не мог. Почти физически ощутил, что ни сам он, ни Жердин ничего не могут… Только Веригин.

Сможет иль не сможет?

Зачем-то, совсем некстати, вспомнил: март, Привокзальная площадь, армянин возле ящика со шнурками, серьезный гудок «Володарского»… И молодой лейтенант… Веригин.

А теперь — вон, Веригин лежит под немецкими пулеметами. Отступать, отходить некуда.

Полковник Добрынин видел всю площадь, видел проломы в каменных стенах вокзала, поблекшие трассы…

Сорвал с себя автомат.

Кто-то крепко взял его за руку. В самое ухо сказали спокойно:

— Отставить.

А, комиссар… Забелин. Спокойный, ученый. Умный такой, интеллигентный.

— Уберите руку! Я не позволю!..

— И я не п-позволю, — спокойно сказал комиссар. — Не п-позволю мешать капитану В-веригину.

И полковник Добрынин с изумлением подумал, что комиссар прав: слишком часто начальство мешает командирам своим присутствием, а то и просто участием.

Капитан Веригин лежал. Видел каменные стены и серое облако на синем небе, раскиданный асфальт. Винтовка и автоматный диск. Слышал, как работают пулеметы Грехова. А немцы, невредимые, словно заколдованные, мели свинцом.

Командир полка и командир дивизии смотрели на площадь, все видели, все понимали. И генерал Жердин… Сидел за столом, трудно дышал в телефонную трубку: возьмут или не возьмут?

И в Ставке ждали. Генералы, облеченные огромной властью, умеющие, понимающие, знаменитые, не видели ни Сталинграда, ни Привокзальной площади, ни взломанного асфальта… Они не видели, не знали, да и никогда не узнают ни капитана Веригина, ни лейтенанта Агаркова, ни Шорина с Анисимовым… Однако надеялись, ждали. Им было известно, что центр города обороняет дивизия полковника Добрынина, удержит иль не удержит вокзал — дивизия. В доклады, сводки не попадет даже командир полка. О днях и ночах Сталинграда станут потом говорить, писать, это время сделается предметом пристального изучения, но, какими правильными ни будут обобщения, выводы, заключения, никакой ученый не расскажет, не поведает людям, что было на сердце, в душе капитана Веригина, Мишки Грехова, Семена Коблова… Что переживает, чувствует человек, когда до смерти остается всего один шаг?

Об этом знает только тот, кто побывал у смерти на краю.

Капитан Веригин чувствовал, что наступил решающий момент. И полковник Добрынин понимал, и комиссар Забелин…

Но умереть иль взять вокзал должны были солдаты первого батальона триста тринадцатого полка.

Подняться первым должен капитан Веригин.

Пули цвиркали, тянули свой смертный высвист над самым ухом. Веригин ощущал летучий свинец каждым нервом, обнаженным и болезненным. Вдруг почуял нездешний, чужой запах… Показалось — пахнет чужой одеждой, чужой амуницией, кухней… Ну да, гороховая похлебка.

Зародилось, в один момент разбухло отвращение, залило голову и грудь. Не знал, не помнил, что принес эти запахи из короткой рукопашной на вокзале полчаса назад; почудилось — отвратительным, чужим, ненавистным тянет над асфальтом.

Немцы. В двадцати шагах. Пришли… А он, капитан Веригин, ничего не может сделать!.. Он не смеет подняться.

По каске ударили тупо и больно. Под ложечку плеснуло холодом, укололо тонко, противно. Подтянул ногу, ощутил холодную жесткость под коленом…

— Р-рота-а!..

Ни асфальта под ногами, ни огненных трасс… Только короткая вспышка огня от ручной гранаты под самой стеной да резкий, как удар железа, клич:

— Бей!

Автоматная очередь возле самого уха. Кто-то грузно упал… Капитан Веригин кинул в окно гранату, она взорвалась неожиданно громко. Взрыв повторился, еще и еще. Ухватился за нижний край оконного проема, заскреб сапогами. Подтянулся…

— Вперед! Вперед!

Кто-то поддержал снизу, стал пихать. Андрей перекинул ногу, свалился вниз. Кинул вторую, последнюю гранату. При мгновенной вспышке увидел чужое лицо, разинутый рот…

— А-а-а!..

Перехватил автомат за ствол, размахнулся.

Он не почувствовал удара. Размахнулся еще раз…

Торопливо, словно бегом, рвались гранаты, огонь выхватывал, на одно мгновение освещал людей. Они что-то кричали, стреляли… Веригина ударили по каске. Голова раскололась от боли, подломились колени. На него наступили. Кто-то стонал, рыдающим голосом повторял, все повторял: «Майн Готт, майн Готт…»

Капитан Веригин уже слышал эти слова. Но где?

— Нихт шиссен!

И это было. Только где было?

Рядом говорили по-русски и по-немецки. Тихо, мирно… За столом. Ну да, за столом. Обедать сели. Суп гороховый и суконная шинель. А ранцы у них из телячьей кожи. Удобные ранцы. И сапоги хорошие. В ранце у каждого сумочка, а в ней — сапожный крем и щетка. Аккуратный народ, ничего не скажешь. У командира роты лейтенанта Вульфа в кармане нашли вафельную бумажку, чтобы, значит, со всеми удобствами… Ну да… Аккуратные.

Кто-то пошатал за плечо, сказал:

— Аккуратней.

Мишка Грехов орал:

— Правее поставь! Овчаренко, в душу тебя!..

За плечо опять пошатали:

— Товарищ комбат, товарищ комбат…

Овчаренко. Откуда взялся Овчаренко? Убит под Харьковом… Вдруг увидел стены, голубой оконный проем и Мишку Грехова с пистолетом в руке.

— Как по нотам!..

«Ничего себе — по нотам…» — сердито подумал Веригин. Сказал:

— Снимите каску.

Рядом надсаживались пулеметы.

— Это какой Овчаренко? — спросил капитан Веригин. Пощупал себя за голову. — Какой Овчаренко?

— А тот, бородатый. Считали, убит. А он — вот он! Только кривой. Говорит — лечили его, как генерала. Слышишь? Со второго этажа чешет! — Мишка сорвался, побежал, покрыл кого-то матюком, потом вернулся. Разгоряченно засмеялся: — Коблов на водокачке так и просидел. И сейчас сидит. Вот хлюст!

— А что, молодец!

— Так вот и я говорю…

Веригину помогли сесть, совали в руки котелок, кто-то смеялся деревянным смехом и все повторял:

— Как по нотам… Ну скажи — как по нотам.

Веригин спросил:

— Сколько мы потеряли?

Подошел лейтенант Агарков, наклонился, поискал что-то руками, измученно сел рядом.

— Кто его знает — сколько, — безразлично сказал он. — Вы, товарищ комбат, извините меня.

— За что?

— Понимаете, за немца принял. Не видно ни черта. А уж когда вы крикнули…

— Это ты меня? А я-то, дурак, немца в мыслях похвалил. Решил: умеет, сволочь.

И засмеялся, захрипел пересохшим горлом. Агарков тоже засмеялся, потом повторил:

— Уж вы извините…

— Ты вот что, слышишь? Посмотри мой КП да помоги мне — туда. Связь есть?

— Ничего еще нет. Вон, «рама» прилетела.

— Так, — сказал Веригин, — жди «юнкерсов».

Рядом смачно выругались:

— Они летают, а мы ползаем.

Другой повздыхал:

— Оно так. Да теперь и ползти-то некуда. Нешто раком в Волгу?..

Немецкий корректировщик удалялся, шум моторов становился все глуше. И наконец пропал. Словно и русские, и немцы измученно прикорнули, как будто сделалось им все равно…

— Значит, взяли все-таки?

Командир полка. Веригин увидел бровастое лицо, кровицу на щеке… Ответил тихо:

— Выходит, взяли, товарищ подполковник.

Крутой сел рядом, посмотрел на Веригина близко:

— Взять-то взяли…

В голосе была досада, укор, сожаление. Капитан Веригин ничего не понял. Да и не пытался понять: не было сил, не было желания. И подполковник Крутой не сказал, не объяснил, что немцы вышли на Мамаев курган и что, если в ближайшие часы положение не будет восстановлено, вокзал не удержать: виден как на ладони. Половина города видна как на ладони. Штаб полка вон в ста метрах, а штаб дивизии в соседнем подвале. И штаб армии…

Все собралось точно в кулаке. Солдаты вперемежку с генералами. Словно стерлись чины и звания, словно все стали на одну половицу.

ГЛАВА 21

Генерал Жердин стоял, сунув руки в карманы меховой бекеши, смотрел на рассветную серую Волгу. Спросил:

— Мне писем нет?

Полковник Суровцев качнул головой:

— Писем нет, Михаил Григорьевич.

Жердин помолчал, потом сказал:

— А я все ждал…

Полковник Суровцев понял, что теперь Жердин уже не ждет, потому что не осталось времени. Потому что время истекло. И еще понял, что командующий не думает о левом береге, он решил остаться вот тут до конца.

И сам не думал… Потому что давно, еще в августе, понял и решил: Сталинград оставить нельзя. Этот город явится тем самым углом войны, где сойдутся стратегия, стойкость и мужество.

Суровцев понимал, что армии уготована роль наковальни. Надо выдержать…

Мысли полковника Суровцева обрывались. Дальше он мог только предполагать.

Решение, которое приходило в голову, когда размышлял над картой, представлялось единственным. Принять иль не принять его — зависело лишь от того, есть материальные возможности иль нет.

Приказано удерживать город во что бы то ни стало. Хотелось верить, что эти возможности есть. В противном случае оборона уничтоженного города не имела бы смысла.

Волга текла холодная и пустая. Ни катера, ни лодки… Иногда прилетали мины, рвались на гребне каменного обрыва.

— Нет, значит, писем…

В голосе Жердина послышалась обида.

— Мне тоже ничего нет, — сказал Суровцев. Поправил на шее домашний шарф, покашлял сердито: — Успеем, получим.

Жердин глянул на него, усмехнулся:

— Возможно.

Ему сделалось досадно, что начальник штаба, умный, дальновидный, обладающий редкостной способностью читать чужие мысли, сейчас не нашелся сказать ничего, как только о себе. Дескать, не тебе одному тяжко. Конечно, он имеет право поставить себя на одно поле со своим командующим… Каждый человек имеет право. Но все-таки Суровцев мог бы сказать другое.

Другого полковник Суровцев сказать не мог. Другое заключалось в том, что именно тут, в Сталинграде, война повернется кругом. Он верил. А хотелось быть уверенным. Хотел знать.

Но знали только трое. Даже командующий фронтом всего лишь предполагал. Как Суровцев и Жердин.

Прилетел Жуков. Какой он, заместитель Сталина?

Жуков требовал жесточайшей обороны. Недвусмысленно напомнил, что голова у человека одна.

Жердин катал под скулами желваки. Он сказал:

— В таком случае я хотел бы знать ближайшие планы Главного командования.

Жуков глядел строго. Он не любил вопросов, на которые не мог ответить. Он сказал:

— Не спешите, Жердин.

— Насколько я способен понимать, пора поспешить, товарищ генерал армии.

Жуков не дал договорить:

— Я всегда ценил вас, Жердин. Больше всего за то, что многое понимали без лишних разъяснений.

Не прибавил ни слова. Улетел.

Это было три дня назад.

За эти дни Жердин сменил два командных пункта. За эти дни Паулюс передумал столько, сколько не передумал, кажется, за всю свою жизнь. Генерал фон Моргенштерн вошел во вкус пить кофе с коньяком, а Мишка Грехов понял, что иной раз один солдат стоит целой роты.


Командующий смотрел на серую, хмурую Волгу. С рукой под козырек подошел майор, командир саперного батальона. Полковник Суровцев сердито махнул рукой — приказал молчать.

Жердин медленно повернул голову, увидел сапера…

Если не оправдается его предположение… Не хотел думать, что будет, если не оправдается. Он не увидит этого. Он останется со своими солдатами до конца.

Зябко повел плечами и вдруг засмеялся. Собственным мыслям… Это что же он — приготовился умереть?.. Хорош командующий, ничего не скажешь!

Круто повернулся. Саперный командир вытянулся:

— Товарищ командующий!..

Жердин кивнул:

— Ведите.

На гребне обрыва по-прежнему лопались мины, то одна, то другая падали в воду, поднимали белые султаны; вверх по Волге виднелись заводские трубы, там загудело, каменный берег зашевелился, точно стронулся с места. Оттуда вырывались протяжные сирены, резали небо и землю.

Из-за Волги ударили пушки. Снаряды тяжело прошли над головой, о чем-то прокартавили, захлебнулись встречным ветром.

Начался новый день.

В каменистом обрыве солдаты спешно подправляли лопатами дверной проем, поглядывали через плечо: сам командующий.

Жердин спросил:

— Сколько метров будет над нами?

Майор ответил:

— Восемнадцать, товарищ командующий.

Жердин подал руку:

— Спасибо. Уж и не вспомню, какой по счету дом строите для меня… — Помолчал, опять поглядел на Волгу. — Знаете что? Заходите на чай. Просто так, по-домашнему. Заходите, и все. Вечером.

Майор не заторопился, не выразил готовности, не пристукнул каблуками. Он был немолоденький, задерганный, усталый. Мимолетной тенью по лицу пробежала то ли грусть, то ли виноватость… У него седые виски, скорбные морщинки в уголках рта и помятая ушанка…

— Заходите, — повторил Жердин.

Майор ответил тихо, словно не хотел, чтоб услышал кто-нибудь другой:

— Благодарю вас. — И, словно испугавшись, что его поймут неправильно, прибавил виновато: — Это ведь совсем не просто — к командующему на чай…

Жердин понял: майор не придет.

* * *

В подземелье пахло стружками и сапогами. За ночь тут разместились все службы, слышна была пишущая машинка, голос телефониста, который сердито повторял свои позывные, и даже чей-то смех…

Жердин прошел в рабочую комнату, огляделся: неструганые доски, электрическая лампочка, телефоны… Автомат на гвозде. Его, Жердина, автомат.

Вот так, значит…

Повернулся к начальнику штаба, сказал:

— Последнее прибежище.

Полковник Суровцев стоял прямо — голова седая, глаза недружелюбные, — словно завел за спину кулак и сейчас шарахнет в ответ… Сказал неожиданно тихо, будто для себя:

— Последнее.

У Жердина дрогнула бровь. Было похоже — не хотел этого слова. Все обстояло именно так, однако не хотел, чтобы начальник штаба согласился, словно надеялся опровергнуть. Самого себя.

Но Суровцев подтвердил… Он распрямил плечи, шевельнул тонкими губами:

— Разрешите доложить…

В глазах Жердина вспыхнуло и погасло. Наверно, не хотел никаких докладов. Потому что все знал. Если б Суровцев сообщил, что подошла полнокровная стрелковая дивизия… А так — что же? — докладывай не докладывай… Сейчас все зависело от капитана Веригина, от пулеметчика Грехова…

Жердин удивился. Скажи пожалуйста — вспомнил: плацдарм на Северном Донце и крепкий парень за пулеметом… Не разглядел тогда лица — не рассвело еще, — увидел широкие плечи, большие руки…

Грехов.

Но почему вспомнил именно сейчас?

Должно, рядовых вспоминают, когда приходит великое лихо…

Построжал нервным лицом, раз и еще раз дернул жилистой шеей:

— Пулеметчик Грехов в батальоне капитана Веригина жив?

У полковника Суровцева брови полезли вверх. Ответил холодно, сухо:

— Я ничего не знаю о пулеметчике Грехове, товарищ командующий. Я не слышал о нем.

Суровцев не рассердился… Просто показал, что, хоть положение крайне тяжелое, выходить за привычные рамки не собирается. Почему надо знать пулеметчика Грехова сейчас, если не знал его раньше?

Жердин кивнул:

— Докладывайте.

Голос ровный, спокойный, как будто не сорок метров до воды, не триста — до передовой. Как будто не он только что сказал о последнем прибежище… Но вот дернулось веко:

— Григорий Ильич, вы нездоровы?

Суровцев смотрел прямо. В чем дело? Ах да, затянулась пауза. До этого никогда не бывало… То, что может позволить себе командующий, не может и не должен позволить даже начальник штаба.

Все правильно. А почему лезут в голову тошные мысли? Про себя усмехнулся: уж и помыслить нельзя…

Развернул-размахнул на большом дощатом столе план города, испещренный условными знаками, красными и синими стрелками, приколол углы.

Жердин смотрел на ломаную линию фронта, которая шла вдоль по городу… В центральной части приблизилась к Волге. К самой воде.

Кварталы, отдельные дома, заводы… Линия фронта то и дело пропадала: синие, красные квадратики, кружочки то разбегались, то опять сваливались в кучу, точно лезли друг на друга. Снова рисовалась линия и снова все ломалось. В трех местах отдельные квадраты были обведены синим и красным.

Все перепуталось, перемешалось.

От привычных, устоявшихся понятий в Сталинграде не осталось ничего: штаб триста тринадцатого полка был в двухстах метрах от штаба армии, в ротах насчитывалось по пятнадцать — двадцать человек, в домах сидели и русские, и немцы.

Полковник Суровцев провел рукой по листу, по всему городу с юга на север, поднял на Жердина утомленные глаза.

О чем докладывать?

Поправил на шее привычный шарф, сердито покашлял:

— В южной части города стоим твердо, — прикрыл ладонью Бекетовку, Сарепту… — Бои за элеватор продолжаются. Мы отбили у немцев второй этаж, потеряли первый. Железнодорожный вокзал переходит из рук в руки. Южные и юго-западные склоны Мамаева кургана в наших руках. В северной части, в заводских районах, положение крайне напряженное. В районе Тракторного немцы заняли Горный поселок, этим значительно улучшили свои позиции, создалась угроза выхода к Волге через Верхний и Нижний поселки.

Полковник Суровцев поднял голову, послушал. Сюда, в подземелье, звуки боя не долетали, но вот стены и земляной пол шевельнулись, дрогнули, глухой удар, будто дальний раскат грома, дошел, доплыл до стола и пропал, угас в твердокаменной земле.

Жердин сказал:

— Тонную положили.

Суровцев послушал еще, взглянул на часы:

— Хоть проверяй. Знаете, Михаил Григорьевич, иногда я думаю — немцы потерпят поражение из-за своей пунктуальности. Точны и пунктуальны до идиотизма.

— Немцы любят порядок, — сказал Жердин. И непонятно было, то ли одобряет этот порядок, то ли осуждает… Взглянул на Суровцева недоуменно: зачем эти разговоры? А начальник штаба, словно не видя, не слыша командующего, словно решив до конца высказать свою мысль, заторопился:

— Я признаю: немцы — талантливый народ. Но талантливость у них какая-то заученная. Она помогает им в мирное время и пагубно действует во время войны. Потому что война ломает планы, схемы, доктрины и концепции… Только на войне проявляются по-настоящему талант и мужество народа. Когда все на все… Проследите историю европейских войн…

— Григорий Ильич… — Жердин поиграл тугими желваками, возле рта обозначилась досадливая складка. — Я плохо улавливаю связь между бездарностью немцев и Сталинградом. Вы называете их талантливыми… Но если таланта не хватает до конца, это не что иное, как бездарность. Так вот, не вижу связи…

— Прошу прощения, но связь самая прямая. У немцев хватило сил и бодрости дойти до Сталинграда, — Суровцев осторожно, словно боясь обжечься, коснулся пальцем схемы города. — Скажем, у них достало таланта… Теперь давайте посмотрим — видите эту гигантскую грыжу? У них должно хватить мужества уйти отсюда. Левый фланг шестой армии держат итальянцы, правый — румыны. По калмыцким степям нет сплошного фронта. По нашим сведениям, на пятисоткилометровом участке у немцев одна-единственная дивизия. Шестнадцатая моторизованная. Так сказать, пожарная дивизия. Потому что большими силами не располагают. К нашему счастью. Не скажу, что немцы выдохлись, но для достижения поставленной цели средств явно не хватает. Фланги не обеспечены, создается угроза охвата с двух направлений. При таком положении надо отвести армию назад. Но они не отведут…

Жердин покачал головой:

— Если немцы станут рассуждать в таком вот плане, если сочтут нужным, необходимым оставить Сталинград, уйти с Волги, то, значит, уже сейчас должны признать свое поражение.

— Да, — кивнул Суровцев, — именно так.

Жердин долго молчал. Потом сказал:

— Немцы думают по-другому. Ведь не русские на Одере, они — на Волге.

— Вот, вот, — поспешно согласился Суровцев, — об этом я и говорю: немца хватает только для того, чтобы начать, — и повторил: — Проследите историю европейских войн…

Жердин поискал глазами. Придвинул ногой табуретку, сел.

— Я согласен с вами и разделяю оптимизм. Но все-таки — немцы на Волге. Мы с вами должны исходить из этого. Нам надо устоять.

Он, Суровцев, тоже закончил бы этим, но, чтобы оправдать действия армии, решение драться до последнего солдата, чтобы оправдать слова самого Жердина о последнем прибежище, хотел взглянуть на себя глазами врага. Хотел взглянуть вслух, так сказать…

— Стоять, — жестко повторил Жердин. — Судя по некоторым приметам, главная роль будет не наша. Но, как ни распределятся роли, нам досталась самая тяжкая. Хоть и не очень сложная в тактическом отношении, — сцепил тонкие пальцы, хрустнул. — На последних метрах, но — держаться!

ГЛАВА 22

Капитан Веригин стоял перед Добрыниным навытяжку. На губах свежая кровь. Он шатался. Но силился держаться прямо и чтоб ладонь у каски не дрожала… Фуфайка расстегнута, сапоги ободранные, запыленные.

Не удержали вокзал…

Про то, что немцы до полудня бомбили, полковнику Добрынину известно. А вот как завалило их, как задыхались в подвале, не узнает никогда. Солдаты обшарили, ощупали все камни, но выхода не было. Какой-то раненый просил пить и все повторял:

— Братцы, глоточек. Один глоточек.

Но воды не было.

А раненый просил. Потом стал плакать. Сделалось жутко, потому что впервые слы