КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно 

ДЕТСКАЯ БИБЛИОТЕКА. Том 29 [Нина Гернет] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



ДЕТСКАЯ БИБЛИОТЕКА Том 29


Виктор ВИТКОВИЧ, Григорий ЯГДФЕЛЬД Сказка среди бела дня


Глава 1

Есть ли на свете что-нибудь лучше утра 31 декабря! Когда всё впереди: и новогодняя ёлка, горящая разноцветными огнями, и подарки, которые тебя уже ждут, но ты не знаешь какие, и новогодние пироги впереди — румяные, пышные, выпеченные из самой белой муки, купленной в городе Ярославле по сорок шесть копеек за килограмм!

Ты просыпаешься в ещё не убранной к празднику деревенской избе, где против печи в зеркале — тусклом, с увядшими цветами за рамой — танцуют ржаво-красные языки пламени и из квашни, фыркая, всё в пузырях, лезет тесто, а мать летает по избе, то скребёт ложкой по дну кастрюли, то грохочет кочергой в русской печи, то в ступке сахар толчёт, то держит над огнём ощипанного гуся, поворачивая его так, что кожа гуся дымится, потрескивая, и всё это значит, что праздник приближается с каждым мгновением…

Как раз в такое утро, в такой избе и начались удивительные события, о которых мы расскажем. Они случились в деревне Неверково с учеником третьего класса Митей Бычковым.

Утро было как утро. Митя проснулся в своей постели, открыл один глаз, лежал и думал — вставать или не вставать, когда кто-то постучал в окошко.

Митя вскочил и в одной рубашке подбежал к окну, покрытому ледяными узорами, багровыми от солнца. Ничего не было видно, только снежные цветы на стекле. Положив голову на подоконник, Митя заглянул в оттаявший мутный уголок стекла и увидел улицу, снег и ребят своего класса.

Схватив шубейку, Митя стрелой бросился к двери. Но мать успела его перехватить:

— Ты куда?

Заскулив, Митя опять подбежал к окну и посмотрел в глазок: катают снежных баб! Не попадая в штанины и рукава, Митя стремглав стал одеваться. Нахлобучив ушанку, он кинулся к двери.

Держа в одной руке кочергу, мать снова ловко схватила его:

— А мыться?

Митя знал, — маму не переспоришь. В отчаянии он стащил шубу. Минуты полторы, не спуская глаз с матери, он гремел умывальником, делая вид, что моется. И, вытерев сухое лицо, опять бросился к шубе.

— А молоко? — неумолимо спросила мать и налила из крынки в гранёный стакан тёплое молоко с пухлой коричневой пенкой.

Митя тяжело вздохнул, уселся на скамью, двумя пальцами вытащил пенку, бросил котёнку. Мальчик медленно пил и дышал в стакан. Взгляд его упал на календарь: остались два последних листочка! Отставив стакан, Митя подбежал к календарю, оторвал вчерашний день, прочёл на последнем листочке:

31 ДЕКАБРЯ

Долгота дня — 7 часов 6 минут.

Солнце всх. — 9.00, зх. — 16.06.

Тысячу лет назад умер известный

средневековый часовой мастер

Антонио СЕГЕДИ

Вот тут-то Митя и вспомнил про часы! Про свои новенькие часы с нарисованными стрелками, которые показывали без пяти двенадцать! Их мама вчера купила ему в городе на базаре, и они пролежали всю ночь под подушкой. Митя подбежал к кровати, вытащил их, потом впрыгнул в валенки. Мать обмотала его длинным шарфом, завязала сзади узлом. И Митя выбежал из избы.

Снег хрустел и искрился под ногами. Над избами качались столбы дыма, всюду жарили и пекли. Тускло блестел серебристый плюш инея на бревенчатых стенах изб. А снег вокруг ещё не успели протоптать, он был пушист и толст.

Мальчишки катали баб. В кармане у Мити гремело: это прыгали его заветные сокровища в железной коробке от монпансье. Митя пробежал мимо колодца, который весь обледенел, покрылся сосульками и ледяными уступами.

— Гляньте, что мне мамка купила!

Прыгая на одной ноге, Митя начал хвастливо вертеть часики.

Вредный мальчишка Сашка Тимошкин взял часики и приложил к уху:

— Без пяти двенадцать? Немножко спешат!

Мальчики покатились со смеху.

— Отдавай, — сказал Митя и вырвал часы.

— Чего ржёте? — сказал Тимошкин голосом дяди Андрея, председателя сельсовета. — Эти часы ничего. Эти часы два раза в сутки показывают правильное время.

И все опять: «Ха-ха-ха…» Митя тяжело дышал от негодования.

— Много ты понимаешь, — сказал он и надел часы на руку. — Знаешь, какие это часы?

— Знаем, знаем! — закричали мальчишки. — Раз твои, — значит самые главные! Главнее нет!



И все начали смеяться так, что на деревне залаяли собаки. Митя был один против всех. Губы его дрожали, в глазах стояли слезы. Неожиданно для себя он сказал:

— Если эти часы остановить, — остановятся все часы на свете!

Ребята притихли, даже Тимошкин такого не ожидал.

— Остановятся? Как остановятся?!

— А вот так!..

Митя уже не мог удержаться, его понесло.

— …Все будильники остановятся, и все ходики, и школьные часы!

С состраданием посмотрев на Митю, Тимошкин покрутил пальцем около лба.

— И на башнях встанут часы?

— И на башнях, — заносчиво сказал Митя.

От вранья у него загорелись уши, и он взялся катать свою снежную бабу.

«Часики, а часики, — шептал он, — сделайтесь волшебные! Сделайтесь, пожалуйста, волшебные, ну, что вам стоит! Часики, а часики…» Он говорил с таким пылом, что не заметил, как его часики соскользнули с руки, упали в снег и он собственными руками закатал их в снежный ком.

А мальчишки продолжали приставать к Мите:

— И хронометр дяди Васи остановится? Да?.. И часы на вокзалах?.. И часы Главной палаты мер и весов, которые по звёздам?..

Если бы мальчики знали, что будет, они не смеялись бы. Но они не знали и смеялись.

— Ох и дурак! — сказал Тимошкин. — Ну и дурак!

Митя подскочил от обиды:

— А я вот возьму и остановлю время! И… И… — он не знал, что сказать дальше. — И новый год не наступит никогда! Вот вам!

Тимошкин вежливо осведомился:

— Значит, так и будет всегда старый год?

— Так и будет, — мстительно сказал Митя. — Старый год останется навсегда!

— Ладно, — добродушно сказал Тимошкин. — Пока ты ещё время не остановил, тащи морковку!

— И картошку, — добавил кто-то из ребят, сняв варежки и дуя на пальцы.

Митя помчался домой.

Заскочив в сени, он сунулся в ларь, набил карманы морковкой. Но тут в облаке пара из избы вышла мать, вытащила Митю за штанину из ларя и увела в избу.

— Катай тесто, — сказала она.

Митя жалобно пискнул; это не подействовало. Тогда, сняв шубу, он с тяжёлым вздохом начал скалкой катать тесто на доске, посыпанной мукой.

— Все ребята катают баб, — ворчал он, — а я катай тесто…

И вдруг увидел: на руке нет часов. Нет новеньких, маленьких часов на ремешке, с нарисованными стрелками, которые показывали без пяти двенадцать! Испустив жалобный крик, Митя начал рыться в квашне с тестом.

— Ты что делаешь? — закричала мать.

В отчаянии Митя бросился к ступке.

— Ты, наверное, их растолкала, — заревел он во весь голос.

— Что?

— Часы-ы…

— Сказился! — сказала мать и шлёпнула его.

Митя выскочил в сени, сунулся в ларь, стал рыться, искать: вверх полетели картофелины и морковки. Вышла мать и выпроводила его за дверь.

На улице, в последней надежде, Митя ещё раз пошарил в карманах, вытащил коробку из-под монпансье, открыл. Там было много сокровищ — копейка, уголёк и обрывок какого-то старинного заявления с печатью на сургуче, — но часов не было. Да они там и не могли быть. Размахнувшись, Митя со злостью швырнул коробку в снег: раз так, пусть всё пропадает!

Глава 2

Молча Митя отдал мальчикам картофелины и морковки, и мрачно стал катать голову своей маленькой бабе. Ему было так жалко часы, что он не видел, как с неба падали редкие звёздочки снега. А когда Митя высунул язык и на его кончик упала снежинка, мальчик её проглотил не заметив.

Из-за риг показались розвальни с большой ёлкой, но Мите и это было всё равно. Макушка ёлки волочилась по снегу, оставляя кружевной след. Рядом шагал дядя Вася, держа вожжи в руке. Ребята побежали к ёлке; они уже вставили своим бабам картофелины вместо глаз и по морковке вместо носа. Всем было хорошо, только Мите было плохо. Прилепив голову своей маленькой бабе, он поплёлся за мальчиками.

Дядя Вася взвалил ёлку на спину, ребята подхватили её кто за что и шумно потащили в школу. Но Митя с ними не пошёл. Он не мог забыть часиков.

— А вдруг там… — пробормотал он и повернул обратно к своей маленькой бабе.

От огорчения у него щипало сердце и, что было всего досадней — он сам выбирал эти часики в ларьке! Стоило выбирать, чтобы тут же потерять!

Митя начал разрывать ногой снег и шарить руками.

Позади него лошадь, запряжённая в сани, мотала серебряной головой. В лучах низкого зимнего солнца снег искрился, как рассыпанные драгоценные камни.

— Что ты ищешь, мальчик? — спросил вдруг какой-то нежный голосок.

Митя поднял голову. Никого! Посмотрел на телеграфный столб — это не он. На обледеневший колодец — это не он. На лошадь, покрытую инеем, — это не она.

Раздался тихий смех. Перед Митей стояла ожившая снежная баба: девочка в песцовой шубке, белых ботиках, отороченных мехом, в белой меховой шапочке и в белых пушистых перчатках. Её заснеженные глаза были широко открыты.

Митя отступил на шаг; у него перехватило дыхание.

— Я спрашиваю, что ты ищешь, мальчик?

— Часы… — пролепетал Митя.

— Они здесь, — девочка положила руку на сердце. — Слышишь?

И Митя, наклонив голову к шубке, услышал: «тик-так, тик-так…»

— А ты кто? — прошептал Митя.



— Не знаю, — сказала девочка.

— Как не знаешь? — рассердился Митя. — Я же тебя слепил. Скажи спасибо!

— Спасибо, — сказала девочка.

Они помолчали. Митя от смущения раскатывал ногой снег. Он исподлобья поглядел на девочку и удивился: её глаза делались синее и синее! Митя кашлянул и ни с того ни с сего сообщил:

— А завтра Новый год. Мамка печёт пироги.

— А я люблю мороженое в стаканчиках, — сказала девочка.

Они опять постояли, не зная, о чём говорить.

— Тебя как зовут?

— Не знаю.

— А фамилия?

— Нету, — сказала девочка.

— Нету? — удивился Митя.

Он уже открыл рот, чтобы спросить ещё что-то, но его окликнул с порога школы Саша Тимошкин:

— Митька-а!..

Митя сказал девочке:

— Айда в школу… Золотые кольца клеить…

И, схватив за руку, потащил за собой. Потом остановился, поглядел на девочку:

— Знаешь, лучше я скажу, что я тебя в лесу нашёл. И пусть тебя зовут Лёля. А то ребята засмеют. Они мне всегда говорят: «Сказки рассказываешь!»

И Митя с Лёлей побежали в школу.

Глава 3

В школьном зале за длинным столом и на полу сидели мальчики и девочки. Они клеили разноцветные коробочки, красили орехи, вырезали бумажные цепи. Руки у всех были липкие, золотые, а у одной девочки был даже золотой нос.

Посреди комнаты в потолок упиралась ёлка. Дядя Вася, сельский электротехник, прибивал к потолку провода; его валенки сзади были обшиты кусочками кожи.

Скрипнула дверь, и вошёл Митя с незнакомой девочкой в белой шубке.

Дядя Вася спустил очки со лба на нос и поглядел сверху.

— Вот, в гости приехала, — буркнул Митя, снимая с неё шубку. — Звать Лёлей…

— Здравствуйте, — негромко сказала она.

— Здравствуй, — ответили ребята.

А Сашка Тимошкин взял стеклянный шарик, положил на кончик своего пальца и держал не меньше минуты. Но Лёля это не заметила.

Она смотрела на шкафы, где за стёклами пестрели коллекции бабочек, гербарии, чучела птиц, заспиртованные лягушки и камни под номерами. На табуретках и подоконниках грудами лежали шубы, ушанки и платки, а на полу валялись коньки с ботинками, калоши.

— Подвинься, — сказала подруге девочка с золотым носом и, освободив место, протянула Лёле кисточку. — Садись, крась орехи!

Митя сунулся справа, слева, но возле Лёли места не было. А напротив, как назло, сидел Тимошкин. Теперь он держал шарик на кончике носа. Этого Митя перенести не мог.

Он подошёл к Лёле сзади и сказал на ухо:

— А что у меня есть!

— Что? — спросила шёпотом Лёля.

— Уголёк! Из трубки Кощея Бессмертного!

Лёля со страхом покосилась на него. Митя гордо взглянул на Сашку Тимошкина и нанёс ему следующий удар. Он наклонился к самому уху Лёли:

— И ещё есть волшебная копейка! На неё что хочешь покупаешь, а она у тебя в кармане.

— Не мешай, — сказала девочка с золотым носом. Но Митя отодвинул её локтем:

— И ещё у меня волшебная сургучная печать…

Тимошкин ехидно заметил:

— Только он ещё не разобрался — от какого волшебника!

Все захихикали. Но Лёля не рассмеялась, она посмотрела на Митю серьёзно и доверчиво:

— А где они у тебя?



— Сейчас принесу! — обрадовался Митя и кинулся на улицу.

«Подумаешь, на кончике носа! Это кто угодно…» — бормотал он, открывая дверь.

Выскочил на крыльцо и разинул от удивления рот: только что светило солнце, а сейчас что! Выл ветер и мёл снег. На крыше школы скрежетал и вертелся флюгер. Снежинки мчались по воздуху, от них шёл шорох, и ничего нельзя было разобрать. А мороз вдруг ударил такой, что трещали деревья, из глаз текли слезы и тут же замерзали, превращаясь в звонкие льдинки.

Прикрыв голову руками от ветра, Митя помчался по улице и налетел с разгона на какого-то старичка, чуть не сбив его с ног.

— Здрасте! — сказал Митя. Он хотел сказать «извините», но сказал «здрасте», и снег сразу набился ему в рот.

Старичок поправил пыжиковую шапку, так замотанную башлыком, что из-под него торчал только пушистый хвостик.

— Отдавай волшебные часы! — пробурчал он.

— Какие волшебные?!

Митя почувствовал, что душа у него уходит в пятки, оглянулся. На улице с воем крутилась метель. В стороне, как три тёмные тени, стояли три снежные бабы.

— Не хитри! Те самые… — сказал старичок. — Сам говорил! Ну, от которых остановятся будильники… Давай, давай!

— Не могу, — упавшим голосом пробормотал Митя. — Я нечаянно закатал их в бабу, а она стала девочкой…

— Побожись! — сказал старичок.

— Честное слово, — сказал Митя.

— Этого ещё не хватало! — Старичок чуть де заплакал. — Разве ты не знал, что эти часы сделал сам Антонио Сегеди? Как же мне теперь быть?..

— А что? — спросил Митя. Но старичок продолжал своё:

— Как же ты так… Ай-яй-яй… Волшебные часики, сделанные тысячу лет назад, и вдруг… Ай-яй-яй…

Митя в тоске переминался с ноги на ногу, не зная, что сказать. А старичок гудел:

— Главное, сам мне посоветовал…

Тут снег насыпался и старичку в рот. Он поморщился, выплюнул снег, недовольно махнул рукой. И ветер сразу прекратился, снежинки разлетелись в разные стороны и улеглись. Стало тихо. Только три снежные бабы по-прежнему молча стояли, будто ничего не было. А Митя боялся пошевелиться.

Старичок продолжал ворчать:

— Сам мне посоветовал не уходить… Без тебя я бы не догадался… А теперь, когда догадался и решил остаться, вдруг оказалось, что… Ай-яй-яй…

Митя вздрогнул — такая странная мысль пришла ему в голову.

— А вы кто? Неужели Старый год?

— А то кто же, — мирно сказал старичок. — Думал: приеду, возьму у тебя часики, остановлю их, время остановится, и всё будет хорошо. А теперь… Вот беда! Ай-яй-яй… Придётся у живой девочки останавливать сердце…

Митя со страхом поглядел на старичка, попятился и опрометью кинулся в школу.

Глава 4

Интересно, читатель, что бы сделал ты на Митином месте? Неужели бросил бы девочку на произвол судьбы? Нет, конечно, нет! Ты её не дал бы в обиду! А если бы ты не стал девочку защищать, тогда дальше не читай нашу книжку: мы не для таких пишем! Мы пишем для таких, как Митя.

Когда Митя вбежал в школу, там все смеялись, и веселее всех Лёля. Она никак не могла перевязать орех ниточкой, он выскальзывал и падал то в клей, то в золотую краску. Лёля смеялась так звонко, что, глядя на неё, серебряные рыбки и зайцы на ёлке тоже незаметно рассмеялись, и от этого упало на пол несколько игл.

Митя крикнул Лёле:

— Не бойся!

Сашка Тимошкин открыл рот, чтобы посмеяться над Митей, и все уже приготовились фыркнуть. Но отворилась дверь, вошёл, не здороваясь, странный старичок в башлыке с кисточкой и двинулся прямо к Лёле.

— Я за тобой, — сказал он.

Держа в зубах гвозди, дядя Вася посмотрел со стремянки. Лёля вскочила и забилась в угол, а Митя храбро её заслонил.

— Это кто? — спросила девочка с золотым носом. — Твой дедушка?

— Не знаю, — сказала Лёля, дрожа от страха.

Дядя Вася вынул гвозди изо рта.

— Кто вы такой?

— Старый год, — важно сказал старичок и отстранил рукой Митю.

Ребята повскакали с мест.

— Что он сказал?.. Что сказал?.. Кто он?..

Старичок взял Лёлю за руку; она умоляюще прошептала:

— Не отдавайте меня…

Митя уже хотел броситься на старичка. Но со стремянки слез дядя Вася.

— Зачем вам девочка? — спросил он.

— Мне нужно остановить её сердце.

Ребята попятились, со страхом поглядели друг на друга.

— Сумасшедший… — прошептала девочка с золотым носом и спряталась за Митю.

Дядя Вася внимательно разглядывал старичка. Старичок как старичок, даже на вид симпатичный, а так разговаривает!

— Зачем останавливать сердце? — спросил дядя Вася с недоумением.

— Остановить время.

Тут большие школьные часы будто догадались, что хочет ответить дядя Вася, захрипели, пробили одиннадцать раз и пошли дальше. И дядя Вася сказал:

— Время остановить нельзя.

— Я лучше знаю, что можно, а что нет, — сказал старичок и потащил Лёлю за руку к двери.

Митя кинулся на старичка, вырвал Лёлину руку, крикнул: «Не отдадим!» И ребята встали стеной, закрыв Лёлю.

— Это моя девочка, нехорошо, — сказал старичок.

— Вот что, — сказал дядя Вася. — Ваша девочка или не ваша, мы не знаем. Идите в сельсовет, там разберутся.



Старичок обиженно посмотрел на дядю Васю, потом на ребят, потом на Лёлю, скрипнул зубами и вышел.

— Психический, — сказал дядя Вася, покрутив головой. — Но ничего, тихий.

— Это не психический! — закричал Митя. — Ребята, я его знаю! Ему осталось жить тринадцать часов, он не хочет уходить! Он решил остановить Лёлино сердце! Он не врёт! Это Старый год!..

— Зато ты врёшь, — сказал Тимошкин. — Опять сказки рассказываешь!

— Я не сказки…

Но Митю отпихнули и повернулись к Лёле. Она уронила голову на стол среди золотых орехов, по столу пошли золотые потёки. Ребята окружили её, не зная, как утешить.

— Не плачь, — всхлипнула девочка с золотым носом.

Дядя Вася заглянул в синие заплаканные глаза Лёли.

— Откуда ты, девочка?

Лёля вздохнула два раза — коротко, как всегда после слез в детстве, и сказала:

— Не знаю.

— Ну как же не знаешь, — улыбнулся дядя Вася. — Где твои папа и мама?

— Нету.

— Сиротка, — тихо сказал дядя Вася.

Все пододвинулись к ней ближе. А Зоя, девочка с золотым носом, незаметно положила ей в карман горсть «сливочных коровок». Дядя Вася продолжал:

— Откуда ты приехала?

— Не помню.

Митя, который влез на скамейку, чтобы попасть в первый ряд, выпалил:

— Я её слепил!

Но его снова оттиснули. Дядя Вася продолжал:

— Как же так не помнишь?

Стараясь что-то вспомнить, девочка негромко заговорила:

— Я помню зелёные волны… Море… Белую пену…

— Ты была на пароходе?

— Нет… Около парохода…

Ребята с изумлением глядели прямо в рот Лёле.

— …И помню ещё… Вокруг облака… Небо…

— Ты летела на самолёте?

— Нет… Рядом…

Митя подпрыгнул на скамейке:

— Дайте я объясню!

— Не мешай! Отстань! — крикнули ребята.

— Ладно, — сказала Зоя. — Пусть объяснит!

Митю пропустили вперёд, и он пылко сказал:

— Она говорит правду! Она была, знаете, кем? Водой в море! Капелькой в облаке! Честное пионерское, я её слепил из снега…

Но Митю вытеснили в последний ряд.

— Ребята, — сказал дядя Вася, взглянув на школьные часы. — Скоро полдень, а ёлка ещё не готова…

И, взяв в зубы гвозди, полез обратно на стремянку.

Глава 5

Мимо изб, где пекли и жарили к празднику, шел старичок, жалобно бормоча под нос: «Вот сказал — не уйду, и не уйду! Не хочу уходить! Не хочу! Ни за что не уйду…»

Вдруг он увидел трёх снежных баб.

Они стояли с морковками и картофелинами вместо носов и глаз. Ломающиеся тени падали от них на снег в красных лучах солнца.

Старичок остановился и тихо сказал бабам:

— Эй…

Бабы молчали.

— Ага, — сказал старичок и осмотрелся.

Он заметил на снегу жестяную коробку из-под монпансье.

— Угу, — кивнул он и поднял.

Открыв коробку, он обнаружил в ней уголёк, монету и обрывок какого-то заявления с печатью на сургуче.

Старичок просиял. Уголёк из трубки Кощея Бессмертного и неразменную копейку он узнал с полувзгляда. Но над старинной сургучной печатью с выпуклыми буквами задумался. Вертя её между пальцев, он прочёл: «Волшебная к-iя. Столъ п. времени».

— Ах, волшебная канцелярия! Стол потерянного времени!.. — вспомнил он. — Хм, попробовать, что ли…

Подойдя к бабам, старичок огляделся — никого не было. Только два воробья прыгали на школьной крыше. Да невдалеке за огородами синел лес.

Убедившись, чти никто не смотрит, старичок быстро втиснул самой толстой бабе монету — туда, где должно быть сердце.

— Ты будешь душа продажная! — прошептал он.

Баба взглянула на него тусклыми картофельными глазами и кивнула.

— А ты будешь душа бумажная! — сказал старичок и сунул второй бабе вместо сердца обрывок старинного заявления с сургучной печатью.

Бумажная душа тоже кивнула. Старичок задумался.

— А ты будешь чёрная душа!

Он воткнул в грудь третьей бабе уголёк. И эта баба кивнула.

Старичок отступил на несколько шагов и поманил баб.

Они подошли к нему и склонили головы. Старичок вздохнул:

— Ну и рожи!

— Что? — спросили бабы.

— Ничего, — сказал старичок. — Вот что, бабы. Надо остановить время!

— Приказывай! — хором сказали бабы. — И мы его остановим!

Старый год повернулся к школе:

— Там от меня прячут девочку. Её зовут Лёля. В её сердце — часы. Волшебные…

Бабы тупо глядели картофельными глазами, и старичок усомнился: понимают ли они, что он говорит.

— Знаете ли вы, что такое волшебство? — подозрительно спросил он.

— Неужели нет?! — сказала Продажная душа.

— Так вот, — продолжал старичок, — если эта девочка с волшебными часами в сердце поглядит на испорченные часы, они пойдут, даже нарисованные пойдут! А если остановить её сердце, остановятся все часы в мире. И тогда время остановится!

— Ясно, — сказали бабы. — Надо остановить её сердце.

Распахнулась дверь Митиной избы.

— Тш-ш… — прошипел старичок.

Бабы окаменели, а Старый год сделал вид, будто внимательно читает на деревянном столбе объявление о том, что продаётся коза.

В дверях появилась мать Мити с кастрюлей. Она выплеснула горячую воду, снег сразу стал рыжим, и пошёл пар. Подозрительно поглядев на старичка, мать Мити скрылась и захлопнула дверь.

Бабы тотчас же ожили.

— Так о чём мы говорили? — спросил старичок.

— О том, как умертвить сердце девочки, — напомнили бабы.

— Легче всего умертвить сердце с помощью денег, — гнусаво сказала Продажная душа.

Старичок поморщился.

— Нет, — сказала Бумажная душа. — Сердце удобнее всего остановить с помощью волшебных чернил.

Чёрная душа мрачно усмехнулась и промолчала.

— А ты что скажешь, Чёрная душа? — спросил старичок.

— Это всё не наверняка, — снисходительно сказала Чёрная душа. — Ложь убивает сердце наповал!

— Нехорошие вы бабы, — вздохнул старичок. — Но без вас не обойтись… Главное, я уже совсем собрался уходить, как и все до меня, и вдруг этот мальчишка меня надоумил… И мне так захотелось остаться…

Старичок мучился, вздыхал. Наконец мрачно махнул рукой: «Действуйте!» — и пошёл к дороге.

Бумажная душа его окликнула:

— Начальник! А по какому адресу прикажете доставить вам сердце?

Старичок сказал:

— Мой адрес: город Ярославль, башня Знаменских ворот.

Из-за угла дома вылетела «Победа» с шахматными полосами по бокам и зелёным огоньком.



Бабы замерли. Старичок поднял руку. Машина остановилась.

Старичок сел рядом с шофёром, сказал:

— В Ярославль!

Машина умчалась, и за нею пошла снежная позёмка. А бабы двинулись к школе.

— Девочки, — остановилась Чёрная душа. — Вы тут постойте, пока я пойду выманю Лёлю.

— Почему ты?! — подняли крик бабы.

— Давайте считаться, девочки!

Снежные бабы встали в кружок. И Продажная душа начала бойко, тыча пальцем в грудь по очереди:

— Аты-баты, шли солдаты. Аты-баты, на базар. Аты-баты, что купили? Аты-баты, самовар. Аты-баты, сколько дали? Аты-баты, три рубля!

На слоге «ля» она попала в грудь себе:

— Мне идти!

И помчалась к школе, откуда доносились весёлые голоса.

Глава 6

Елка стояла нарядная, с мохнатыми ветками, покачивающимися под тяжестью игрушек и фонариков. Дядя Вася, всё ещё стоя на стремянке, развешивал гирлянды разноцветных лампочек. Митя бросал на ёлку золотой дождь. Лёля смотрела как зачарованная.

И вдруг под её взглядом часы из серебряной бумаги, висевшие на ниточке, пошли, затикали и свалились, повиснув вверх ногами. Никто этого не заметил. А если бы даже кто и заметил — ну, хоть Сашка Тимошкин, всё равно он сказал бы что-нибудь такое, от чего всем стало бы смешно и оказалось бы, что чудес нет.

Митя отбежал к окошку полюбоваться ёлкой издали, прищурился…

Раздался тихий стук в окно. Кто это? Прижавшись лбом к стеклу, Митя увидел какую-то тень. Она сделала ему знак и скрылась.



Набросив на плечи шубейку и крикнув Лёле: «Я сейчас», Митя выбежал из школы, выскочил на крыльцо и остолбенел: перед ним на нижней ступеньке стояла снежная баба. Она вытирала ледяные ноги о железку.

— Есть разговор, — сказала Продажная душа, подмигивая Мите.

— Чего тебе? — стуча зубами, спросил мальчик.

Баба поманила его и пошла за угол. Ни жив ни мёртв, Митя поплёлся за нею.

— На, — сказала снежная баба. — Задаток.

И сунула ему горсть мелочи.

— За что? — немеющими губами спросил Митя.

— За девчонку. Притащишь её ко мне, получишь ещё столько же.

— За какую девчонку? — прошептал Митя.

— Будто сам не знаешь… — хитро прищурилась баба.

Митя дико заорал. И баба кинулась от него в сторону.

На крики выскочили ребята. Они выбежали без шапок и окружили Митю. Его била дрожь.

— Ты что?!

— Снежная баба, — сказал Митя, не попадая зубом на зуб. — Разговаривает…

— Какая? Где?

Митя показал на бабу, которая рядом с двумя другими стояла как неживая.

— Ты что? Очумел?

— Да-а, очумел! — рассердился Митя. — А это что?!

Он разжал кулак, где были монеты. Но там оказался только тающий комок снега. Митя с изумлением поднёс ладонь к носу.

— Эх, ты! — сказал Тимошкин, нахлобучив Мите шапку на нос, и пошёл с ребятами в школу.

Митя сконфуженно поплёлся за ними и, не снимая шубы, забился в угол.

Он растопырил пальцы, без конца вглядываясь в ладонь. Неужели причудилось?

А возле ёлки продолжалась весёлая кутерьма. Смеясь, Лёля сняла с себя ожерелье, сверкающее необыкновенными разноцветными огнями, и, встав на цыпочки, повесила на ёлку.

— Тебе не жалко? — удивились ребята.

— Нет, — искренне сказала Лёля.

Зоя взяла её за руку:

— Мы пойдём вместе кататься на коньках, ладно?

— Как это кататься? — спросила Лёля.

— Я тебе покажу. У меня есть ещё коньки, снегурочки. Они мне малы, тебе будут как раз.

— Спасибо, — сказала Лёля.

Всего этого Митя не видел и не слышал, потому что сидел, забившись в угол, и размышлял.

— Не может быть… — сказал он, наконец, и, натянув ушанку, незаметно проскользнул в дверь.

Когда Митя вышел на крыльцо, ему показалось, что бабы, стоявшие кучкой, быстро разбежались.

«Это только кажется…» — подумал он и храбро пошёл к ним.

Бабы были неподвижны. Они глядели на него, выпучив тусклые глаза из картофелин.

Митя обошёл вокруг, заглядывая каждой в лицо. Наконец, весело насвистывая, он уже взялся рукой за морковный нос, как вдруг…

— Распишись… — негромко сказала баба. Митя отдёрнул руку, будто его ужалили. А баба (это была Бумажная душа) протянула Мите какую-то бумажку, с печатью.

ПРИКАЗ № 13/13.

Ученику 3-го класса неполной средней школы деревни Неверково Бычкову Дмитрию Фёдоровичу.

Получением сего незамедлительно доставить девочку Лёлю.

За уклонение от выполнения настоящего приказа…

Не дочитав, Митя рванулся и со всех ног кинулся в школу. У двери он на мгновение остановился, взглянул на бумагу: она не растаяла. Тогда Митя ворвался с радостным криком:

— А вы говорите нет!.. Нате!.. Читайте!.. Приказ тринадцать-тринадцать!..

Дядя Вася посмотрел на него с потолка. Ребята с игрушками в руках окружили его. Лёля задумчиво глядела на Митю, склонив голову набок. Митя разжал руку: никакого приказа не было! В пальцах была тоненькая прозрачная пластинка льда; она таяла и становилась всё меньше и меньше.

Митя заплакал и пошёл на улицу.

Глава 7

Две снежные бабы издевались над третьей.

— Распишись! — передразнивали они. — Подействовала твоя волшебная бумага!.. Расписался!..

Бумажная душа оправдывалась:

— Просто он маленький. Был бы большой — бумага подействовала бы!

— Вот что, подружки, — сказала Чёрная душа. — Теперь мой черёд. Я пойду за девчонкой.

И она пошла к школе, оставляя на снегу чёрные следы с подтёками.

Митя сидел на крыльце свесив голову. В школе звенели весёлые голоса, смех. И чем веселее были голоса, тем печальнее делался мальчик.

— Митя, — совсем тихо позвал кто-то.

Мальчик поднял голову: перед ним опять стояла снежная баба.

— Чего вы хотите от меня? — угрюмо спросил мальчик.

— Не бойся меня, — сказала Чёрная душа. — Я тебе друг. Эти подлые души, — тут она показала на двух неподвижных баб, которые виднелись поодаль, — хотят утащить Лёлю и остановить её сердце.

Митя смотрел на неё исподлобья.

— Можешь мне не верить, — баба вздохнула. — Но, если мы сейчас же не спрячем Лёлю, будет беда.

— Беда?!

— Я только что была в сельсовете… — Чёрная душа оглянулась и перешла на пронзительный шёпот. — Этот мерзкий старикан Старый год уговорил председателя. Сейчас они придут за Лёлей с милицией!

— А ты не обманываешь? — спросил Митя.

— Погляди мне в глаза, — торжественно сказала баба. — Разве похоже, что я лгу?

Митя поглядел в картофельные глаза Чёрной души. Трудно было сказать, лгут они или нет, потому что в них не было никакого выражения.

— Что же делать? — доверчиво спросил Митя.

— Спрятать девочку.

— Где?

— Лучше всего у тебя.

— Хорошо, — сказал Митя. — Я спрячу её на сеновале.

Чёрная душа захныкала.

— Что с тобой? — спросил Митя.

— Старый год убьёт меня за то, что я тебе всё рассказала.

— Как тебе помочь? — самоотверженно спросил мальчик.

— Спрячь и меня вместе с Лёлей.

— Ладно! Постой здесь, а я побегу за Лёлей.

Когда Митя вбежал в школьный зал, ёлка уже стояла украшенная, а дядя Вася слез со стремянки и вставил вилку в штепсель. Ёлка вспыхнула разноцветными огнями. Все игрушки засверкали, загорелся серебряный дождь, и от орехов начали бить маленькие золотые молнии.

Лёля зажмурилась, потом открыла глаза и сказала:

— Ах!

Вот почему она не заметила, что Митя дёргал её за рукав.

— Ну всё, — сказал дядя Вася и выдернул вилку. Елка погасла. Теперь она казалась совсем другой в неярком зимнем свете.

— Почему погасили? — разочарованно спросила Лёля.

— Мы зажжём её на Новый год, — сказал дядя Вася.

— А когда это?

— Как когда? — мягко сказал дядя Вася. — Сегодня ночью. Когда пробьёт двенадцать часов. Разве ты никогда не встречала Новый год?

— Нет, — грустно сказала Лёля.

— Ребята! — крикнул Сашка Тимошкин. — Кому сдавать БГТО — на каток!

— На каток! — закричали ребята, и сразу началась весёлая сумятица. Все стали одеваться, толкаясь и хватая коньки.

— Э-эй! — крикнул дядя Вася. — А кто убирать будет?!

На столах, на полу валялись обрывки золотой и серебряной бумаги, ножницы, краски, кисточки.

Ребята неохотно стали стаскивать с себя шубы. Митя прошептал Лёле:

— Бежим… Надо спасаться… Старый год…

Посмотрев на него широко открытыми глазами, Лёля послушно накинула белую шубку.

— Лёля, ты куда? — крикнула Зоя, девочка с золотым носом.

— Мы сейчас! — и Митя вытащил Лёлю за руку из школы.

За углом, где снег был усеян следами вороньих лапок, их ждала Чёрная душа.

— Познакомься с этой тётей, — сказал Митя.

— Лёля, — вежливо сказала девочка.

— Варвара Петровна, — небрежно сказала баба и взяла Лёлю за руку. — Скорей!

Тут мы должны сказать, что Чёрную душу вовсе не звали Варварой Петровной. Это она соврала, сама не зная зачем… Просто привыкла врать.

Митя осторожно ввёл Лёлю и Чёрную душу во двор; они прошли мимо дров, занесённых снегом, мимо тёплого коровника, к лесенке, прислонённой к сеновалу.

— Осторожней, — сказал Митя. — Третья ступенька ломаная.

Держась за перекладины лестницы, снежная баба и Лёля поднялись и скрылись на сеновале.

Митя вытащил из-за шиворота соломинку, которая колола ему шею, крикнул наверх:

— Я посторожу! Я, как они пройдут, свистну! — И, выбежав на улицу, встал на углу, перескакивая с ноги на ногу и потирая уши. На его правой ноге замёрз большой палец. Митя изо всех сил им шевелил.



Из школы высыпала ватага школьников. С шумом, со смехом, размахивая коньками, ребята побежали на каток.

Сзади шагал дядя Вася.

— Ты что стоишь? Где Лёля? — крикнула Мите Зоя.

Нос её уже не был золотым, остались только веснушки, будто нестёртые кусочки золота.

— Сейчас мы придём! — крикнул Митя.

И ребята умчались.

Митя шагал вперёд и назад и тёр уши. Улица была пустынной, дым медленно поднимался из труб. Митя грел нос, оттопыривая нижнюю губу и дуя наверх. Тёплый воздух замерзал на ресницах, делая их белыми, а нос красным. А когда и нос начал белеть, Митя пробормотал: «Побегу в сельсовет…» — и побежал.

Глава 8

В сельсовете печка смотрела сквозь чугунную дверцу четырьмя сверкающими глазами и гудела. Кончали годовой отчёт.

— Одна тысяча триста два, — бубнил бухгалтер; он вёл пальцем по приходо-расходной книге, — помножить на одну тысячу пять…

В комнате пахло пригоревшим железом. Девушка-счетовод Трещала на арифмометре, как будто молола в кофейной мельнице серебряные монеты, и время от времени озабоченно поглядывала на свои ногти, покрытые к празднику малиновым лаком.



А председатель сельсовета дядя Андрей сидел в шапке и жалобно говорил:

— Каждый год берём обязательство кончить годовой отчёт к двадцать пятому декабря и каждый год опаздываем на встречу…

На стульях висела авоська с бутылками и свёртками; это ещё больше бередило душу председателя.

Со скрипом отворилась дверь, раздался тоненький голос Мити:

— Дядя Андрей!

— Не мешай! — зашикали на него хором сотрудники.

Оглядев комнату, Митя в отчаянии закричал:

— Старый год уже ушёл?!

Председатель поднял голову и тупо посмотрел на мальчика. Митя стал сбивчиво объяснять:

— Да старичок… который хотел забрать Лёлю… С милицией…

— Какую Лёлю? — спросила счетовод.

— Девочку… ну, которую я вылепил из снега…

Все оторвались от отчёта и поглядели на Митю; даже печка с любопытством смотрела на него своими сверкающими глазами. Девушка-счетовод сокрушённо сказала:

— И чего матери смотрят… Я бы такого мальчишку…

Но Митя уже не слыхал. Он мчался по улице, не чуя под собой ног, и бормотал:

— Обманули…

Одним духом взобрался Митя по лестнице на сеновал.

— Лёля! — Никто ему не ответил.

— Лёля! — крикнул он второй раз.

В углу что-то зашевелилось: оказалось, это был воробей; он вспорхнул и исчез под застрехой.

Митя выскочил на улицу. Ни Чёрной души, ни двух других баб не было видно. В отчаянии Митя ещё раз подбежал к сеновалу и увидел следы: большие следы — баб, и рядом маленькие — Лёлины. Следы вели в лес.

— Лёля! — завопил Митя не своим голосом.

На его крик выбежала мать. Ни слова не говоря, она схватила мальчика за руку и потащила в дверь.

Митя громко кричал:

— Пусти!.. Я должен её спасти!.. Её убьют…

Но это не тронуло сердце матери. Она захлопнула дверь и посадила сына чистить картошку.

Глава 9

Доводилось ли вам когда-нибудь в большом городе, в самом центре, среди афишных тумб, троллейбусов и универмагов видеть старинную, башню с зубцами, к которой сходятся все главные улицы? Такая башня стоит посреди города Ярославля, и каждый может прочесть на дощечке: «Знаменская башня. Памятник старины. Охраняется законом».

Под её сводами живут вороны, каркая, когда звонят телефоны напротив в номерах гостиницы «Медведь». А в сумерки, в тот час, когда зажигаются огни у подъезда театра имени Волкова, вороны засыпают, и башня погружается в мрак и тишину.

Как раз к этой башне 31 декабря ровно в час дня подкатило такси, из которого вылез Старый год, замотанный башлыком с кисточкой. Он юркнул под каменные ворота и исчез в какой-то незаметной двери.

Поднимаясь по крутой лестнице, где в каждом углу пряталось каменное эхо, старичок вытащил из кармана связку старинных ключей. И остановился поражённый: дверь открыта! Что это?

Старичок полез по лестнице ещё более узкой: и вторая дверь оказалась открытой! Ахнув, Старый год побежал по третьей, винтовой, лестнице, быстро вращаясь вокруг себя, и через люк в полу попал, законен, в свою комнату с бойницами вместо окон, где посреди потолка висел огромный неподвижный маятник и вверху торчали зубчатые колёса гигантского заржавленного механизма.

— Кто здесь? — закричал Старый год.

Сверху из колёс высунулась лысая голова.

— Я… Часовой мастер!..

— Что вы тут делаете?

Часовой мастер сказал вежливо:

— Дело в том, что горсовет поручил мне к Новому году починить часы этой башни.

— Эти часы нельзя починить! — зашипел Старый год. — Знаете ли вы, что они стоят со времён царицы Анны Иоанновны?!

— Мне ли это не знать! — заносчиво сказал мастер.

Это был известный мастер Петушков из артели «Точное время». Он славился тем, что мог ответить абсолютно на все вопросы, которые ему задавали или могли задать. Он знал всё… Как и чем на козырьке кепки свести чернильное пятно, и сколько перьев у воробья, который только что родился, и как солили огурцы во времена Ивана Калиты… И на все он отвечал без запинки.

Вот и сейчас, спустившись на каменный пол, Петушков сказал:

— Верно. Эти часы починить нельзя. Их чинили уже три раза: первый раз при царице Елизавете, когда их сломали пьяные стрельцы, качаясь на маятнике, второй раз…

Но Старый год его перебил:

— Прощайте! Мне некогда!

Петушков обидчиво поклонился и пошёл к люку.

— Не оступитесь на лестнице, когда будете спускаться, — проворчал Старый год.

— Благодарю вас, — сказал Петушков, исчезая в полу. — Желаю приятно встретить Новый год!

— Дурак, — буркнул под нос Старый год и захлопнул за мастером крышку люка.

Он подошёл к окошку-бойнице и посмотрел вниз. В эту секунду сквозь серую щель в тучах на город брызнуло солнце. И засверкали сосульки, прицепившиеся ко всем крышам и водосточным трубам. И в доме напротив через двойные рамы солнце осветило, как в кинематографе, чью-то маму: она стояла на табуретке и украшала ёлку. А у перекрёстка засиял металлический обруч уличных часов, и на блистающем циферблате стрелка подскочила ещё дальше, ещё ближе к концу года.

По улицам ехали машины; к некоторым были привязаны ёлки. Шли прохожие; они несли торты и игрушки. Серебряные горлышки шампанского торчали из корзин и карманов.

Неожиданный запах сдобного теста струйкой поднялся из какой-то булочной и коснулся носа Старого года. Старичок сердито чихнул.

— Дураки, — сказал он и скрестил руки на груди, как Мефистофель. — Они думают, что встретят Новый год! Они не знают, что я решил остаться! И двенадцать часов никогда не пробьёт! И шампанское останется нераскрытым! И до конца времён будет 31 декабря!


Глава 10

Хохоча хриплыми голосами, снежные бабы играли с Лёлей в снежки. Они швыряли их по-девчоночьи — сверху вниз, не попадая друг в друга. Было это на берегу Щучьего озера, маленького покрытого льдом, заметённого снегом.

Вокруг озера лежал снег разных оттенков: высокие шапки снега на пнях, резной переплёт снега на сучьях бурелома, кружевные зонты елей, серебристая снежная пыль, осыпающаяся с ветвей. И среди этого белого царства краснела тёмная гроздь рябины.

Наигравшись, снежные бабы сели на пни, а Лёля, смеясь, прислонилась к заиндевевшему стволу высокой сосны. Девочка запыхалась.

— Ах, сердце… — весело сказала она, держась рукой за грудь.

У баб сразу слетели улыбки, они алчно переглянулись.

— Продашь? — спросила, облизнувшись, Продажная душа.

Она вытащила толстую пачку замусоленных рублёвок, плюнула на пальцы, отсчитала три бумажки.

— Хорошо даю, — сказала она, протянув Лёле деньги.

— За что? — спросила Лёля.

— Сердце твоё покупаю.

— Сердце? — удивилась Лёля. — А как же я, буду без сердца?

— Ну и что, — сказала баба. — На свете будет ещё одна девчонка без сердца. Их сколько угодно!

И опять протянула деньги.

— Берёшь?

Лёля спрятала руки за спину.

Баба фыркнула.

— Чего боишься? Не обману! — Продажная душа ударила себя в грудь. — Я у одного мальчика купила сердце. Так он даже благодарил. Ему за уроки мама и папа стали платить: выучил урок — плати, еще выучил — опять плати!.. — Протянула деньги. — Бери трешку!

— Нет, — сказала Лёля.

— Можно подумать, что у неё в груди бриллиант!.. Детские часики, красная цена — гривенник! А я, дура, даю тебе трёшку! Бери, а то передумаю!

Лёля опять замотала головой.

— Ладно! — сказала Продажная душа. — Тогда давай так: ты мне — игрушечные, я тебе заводные — с музыкой!

— С музыкой? — оживилась Лёля.

— А как же! — И баба придвинулась ближе к девочке. — Я видала в городе часы — золотые, цифры горят и играют песенку… — И Продажная душа запела хриплым голосом: «Бродяга я…» — Хочешь такие часики?

У Лёли загорелись глаза.

— Хочу.

Продажная душа обрадовалась.

— Мигом слетаю в город и притащу!

Она победоносно подмигнула бабам — знай, мол, наших! — и помчалась, громко хрустя снегом и сучьями. Бабы поглядели ей вслед, переглянулись. Чёрная душа сказала сладким голосом:

— Давайте, девочки, играть в прятки! Чур, не вожу!

— Чур, не вожу! Чур, не вожу! — подхватила Бумажная душа.

— Тебе водить, — сказала Чёрная душа Лёле.

Лёля сунула руку в карман, вытащила «сливочные коровки», которые ей дала Зоя, раздала бабам по конфете, уткнулась в серебряное от снега дерево, честно зажмурила глаза и стала считать:

— Раз, два, три, четыре…

Неуклюже прыгая через сугробы, бабы спрятались за ближайший куст и, посасывая конфеты, шептались.

— Пока эта дура бегает за часами, мы сами остановим сердце девчонки, — сказала Чёрная душа.

Бумажная душа кивнула.

— Сейчас я его остановлю с помощью волшебных чернил…

И сунула руку за пазуху, где у неё хранился, как в портфеле, ворох каких-то пожелтевших бумаг.

— Иди-ка ты со своими чернилами! — сказала Чёрная душа, но, заметив, что Бумажная душа обидчиво поджала губы, добавила примирительно: — Ты, дура, не обижайся, твои чернила ещё пригодятся… Я тебе сейчас покажу, как убивают сердце клеветой… Ау-у! — крикнула она фальшивым голосом. — Можно-о!

— Иду-у!.. — сказала тоненьким голоском Лёля и пошла прямо к кустам, где сидели бабы, глядевшие на неё сквозь сучья холодными глазами.

Увидев баб, Лёля захлопала в ладоши, засмеялась и побежала обратно к дереву.

— Раз-два-три! Всех застукала!

Бабы зашагали к ней.

— Ну, теперь вы водите, а я спрячусь, — сказала Лёля.

— Нет, — сказала Чёрная душа. — Садись!

Лёля села на пень, чинно сложила руки и поглядела на бабу чистыми глазами.

— Вот что, — тяжело вздохнула Чёрная душа. — Ты хорошая девочка, но с тобой поступили подло…

— Кто? — удивилась девочка.

— Митя.

— Митя? Со мной? — И Лёля звонко рассмеялась.

— Он продал нам твоё сердце за три рубля.

Но Лёля продолжала смеяться.

— Ты, конечно, не веришь, — сказала Чёрная душа. — Ты, наверное, думаешь, что твой Митя царевич, который скакал на сером волке…

— Царевич, — кивнула Лёля.

— На самом деле он серый волк, а не царевич! Да, да, что ты на меня так смотришь!

— Спасибо, что вы со мной шутите, — сказала Лёля.

Бумажная душа покосилась на Чёрную, скривилась и махнула рукой.

Чёрная душа терпеливо продолжала:

— Я не шучу; Митя — тот самый волк, который съел Красную Шапочку…

Лёля насторожилась.

— Да, да. Он съел сначала бабушку, потом Красную Шапочку, потом трёх поросят…

— Потом семерых козлят? — спросила Лёля.

— Вот видишь, девочка, ты немножко и поверила…



— Нет, нет! Не поверила! Не поверила! Он не волк! Это вам показалось!

— Все мы раньше думали, что он не волк, — продолжала Чёрная душа, — но однажды…

И она начала рассказывать про Митю одну историю хуже другой. Она знала, что, если Лёля даже не всему поверит, капелька клеветы в её сердце останется. Капелька за капелькой, сердечко медленнее и медленнее, глядишь, и остановилось…

Чёрная душа врала вдохновенно. И действительно, отравленное сердце девочки билось всё медленнее! А с часами во всём мире стало твориться такое, чего никогда ещё не бывало.

Первым это заметил мастер Петушков в городе Ярославле. Он сидел в своей мастерской. На стенах качались маятники, тикали ходики, и круглые столовые часы, и старинные с фарфоровыми амурами, и корабельные хронометры, и электрические, и ручные часы разных форм. На стекле чернела надпись: «ямерв еончоТ» — «Точное время» — с обратной стороны.

Все было как обычно. Мимо окна, которое было заставлено часами и продувалось вентиляторами, шли прохожие; на них большими хлопьями падал снег. Перед мастером стояла баба, закутанная в платок. Из-под него торчал нос, похожий на морковку, но на улице был такой мороз, что это не удивило мастера.

Возле бабы на прилавке лежали золотые часики в форме сердца, с толстой цепочкой. Мастер скучающе смотрел на Продажную душу, а она орала, как на базаре:

— Даю тридцать два!

— Слушайте, — устало сказал мастер. — Это не частная лавочка, у нас не торгуются!

И он присел за свой столик, где лежали пинцеты, стрелки, пружины и циферблаты с арабскими и римскими цифрами.

— Я бедная женщина! — вдруг всхлипнула баба. — Тридцать два рубля сорок копеек. И ни копейки больше!

Не успела она это сказать, как маятники на всех часах задрожали, качнулись в одну сторону, будто кто-то невидимый прошёл мимо с огромным магнитом, потом отлетели назад и пошли медленнее.

В изумлении мастер привстал. Баба вытаращила глаза.

— Что такое? Что такое? Что такое? — встревожилась она.

— Что-то случилось со временем, — сказал мастер; у него затряслись руки.

Баба сразу сообразила, в чём дело, и взвизгнула:

— Эти подлые бабы сами останавливают её сердце!

— Что?! — не понял мастер.

Продажная душа швырнула на стол пачку денег:

— Чёрт с тобой!.. Пользуйся!.. — схватила часы и умчалась.

Петушков как потерянный поглядел вслед бабе, подбежал к морскому хронометру, взял свой пульс, сосчитал и ахнул. Двести двадцать!

Это был единственный случай, когда мастер Петушков, который всегда всё знал, не мог даже самому себе объяснить, что случилось.

Глава 11

Над Щучьим озером свистел ветер. Уткнувшись в варежки, Лёля горько плакала. А Чёрная душа стояла над девочкой, рассказывая про Митю плохое.

— Всё равно не верю, — всхлипывая, говорила Лёля. — Это выдумали злые люди, они вас обманули…

— Выдумали, — горько усмехнулась Чёрная душа. — И я была счастливой матерью трёх детей. И у меня был дом, и салфеточки на комоде, и телевизор… Так было хорошо! Дети играли в чижика, а Митя их съел!

Бумажная душа, писавшая что-то вороньим пером, поддержала Чёрную душу:

— Он и меня чуть не съел…

— И её, — кивнула Чёрная душа. — Мы спаслись от Мити, притворившись снежными бабами, чтобы нас холодно было есть.



Такое количество подробностей подействовало на доверчивую душу девочки. Она грустно спросила:

— А где сейчас Митя?

— Наверное, где-нибудь сидит и кого-нибудь ест, — сказала Чёрная душа.

— Неужели? — прошептала Лёля.

Где же в это время на самом деле был Митя? Почему он не мчался на помощь девочке, сердце которой было в опасности? Очень просто: он всё ещё сидел в избе и, насупившись, чистил картошку.

Медленно шли на стене ходики, словно маятник цеплялся за что-то невидимое. И в трубе слышался вой:

«У-у-у-у… Он хочет съесть бабу Ягу-у… Он уже вылетел за нею в трубу-у… У-у-у-у…»

Митя подозрительно посмотрел на вьюшку трубы.

Мать рогатым ухватом вытащила противень из печи: пирог был бледен и тонок, он не поднялся, не подрумянился.

— Не пекутся пироги! — воскликнула мать. — Что за напасть! — и с сердцем сунула противень в печь. Ей даже и в голову прийти не могло, что это время останавливается.

Митя очистил последнюю картошку и бросил нож. В раздумье он подошёл к окошку, покрытому ледяными узорами.

— Где искать её?.. — пробормотал он с тоской.

Внезапно солнечный луч багровым огнём осветил снежные узоры, окно вспыхнуло и стало похоже на карту. Митя пальцем повёл по снежным иероглифам, бормоча:

— По Волчьему логу до горелого пня…

— Что? — спросила мать.

— Не мешай! — сказал Митя. — От горелого пня до Лысого болота через Кузькин брод…

— Помешался… — сказала — мать, вытаскивая ухватом второй пирог.

— …И овражком до Щучьего озера!

Стрелой Митя кинулся к шубе.

— Ты куда?

Митя сразу поднял дикий рёв. Мать махнула на него рукой.

— Ладно, иди, — сказала она. — Это от твоего крика пироги не пекутся.

И Митя выбежал на улицу.

Глава 12

А время в мире останавливалось. Замедляли ход швейцарские часы с гарантией на пятнадцать лет, и те часы, которые продают в стакане с водой, и даже самые точные на свете, которые идут по звёздам…

Лёля сидела на пеньке, с закрытыми глазами; её сердце билось чуть слышно, и каждый удар будто уносил частицу её жизни.

— Теперь веришь? — усмехнулась Чёрная душа.

— Нет, — прошептала Лёля.

— Ещё что-нибудь расскажи, — буркнула Бумажная душа Чёрной. Та кивнула.

— А ты знаешь, зачем Митя поступил в школу?

— Учиться… — едва слышно сказала Лёля.

— Ну да! Чтобы съесть двенадцать учеников из третьего класса и тринадцать из параллельного. А потом он хочет съесть учительницу и дядю Васю.

— Не хочет! — сказала Лёля.

— Хочет, хочет! — сказала Чёрная душа. — Он давно бы их съел, да ждёт, когда зажгут ёлку…

Ах, если бы в это время двенадцать учеников из третьего класса и тринадцать из параллельного и все остальные мальчики и девочки вместо того, чтобы кататься на катке, пришли на помощь Лёле! Но они ничего не знали.

Каток был устроен на деревенском пруду и окружён сугробами. На старте и финише навалом лежали шубы и шапки. Трое мальчишек готовились к старту. А у финишной черты стоял дядя Вася с секундомером.

— Внимание! — скомандовал дядя Вася. — Приготовились! Пошёл!

Он взмахнул рукой и нажал кнопку секундомера. Мальчишки помчались. Остальные вопили:

— Давай, Мишка!.. Сашка, давай!..

Честно говоря, мальчики бежали не очень бойко. Но дядя Вася с изумлением смотрел на часы.



Когда Тимошкин пересёк линию финиша, дядя Вася остановил секундомер.

— Не может быть! — сказал он.

— А что? — окружили его конькобежцы.

— Всесоюзный рекорд! — сказал он и схватился за голову.

Потом с подозрением осмотрел секундомер, послушал, вынул из кармана часы-луковицу с секундной стрелкой.

— А ну, давай ещё раз, — сказал он.

— Можно мне? — спросила Зоя.

— Можно, — кивнул дядя Вася.

Девочка встала на старт. Дядя Вася махнул рукой, и Зоя побежала. Она бежала совсем плохо. Ей даже не помогало «давай-давай», которое кричали мальчишки. В довершение всего она упала и пересекла линию финиша лёжа.

— Мировой рекорд, — сказал дядя Вася как потерянный.

— Ура-а! — закричали ребята.

Зоя встала и, вспомнив, как вела себя чемпионка Москвы Римма Жукова, скромно улыбнулась и поклонилась.

Пробежал Митя.

— Митька! — крикнули ему ребята. — Иди мировой рекорд бить!

— Это не рекорд, это время останавливается!.. — закричал Митя отчаянным голосом. — Лёля… — его голос сорвался.

Ребята посмотрели друг на друга, потом на Митю. Но он уже бежал к лесной опушке.

Глава 13

Темнело. Из леса к Щучьему озеру крались тени. Над прорубью стоял дымный туман. Где-то в тучах каркнула ворона, и ветви деревьев будто сомкнулись, закрыв серое небо.

Девочка лежала на снегу. Её ресницы дрожали. Над ней склонились две снежные бабы. Слушая Лёлино сердце, Бумажная душа прошептала Чёрной:

— Сейчас распишется, и сердце остановится…

Обмакнув воронье перо в банку с чернилами, она сунула его Лёле в руку. Девочка открыла глаза.

— Распишись, — сказала Бумажная душа и начала монотонно читать приготовленную расписку: — «Верю, что мальчик Митя не мальчик, а серый волк…»

Лёле было уже всё равно. Она взяла дрожащей рукой расписку, чтобы подписать своё имя. Вдруг раздался отчаянный крик:

— Стой! Стой! — Это бежал Митя, проваливаясь в снег и размахивая руками. Он подскочил к Лёле, выхватил из её рук расписку и разорвал на мелкие кусочки.

Лёля широко открыла глаза, улыбнулась. И в то же мгновение в мире произошло чудо. В городе Ярославле в часовой мастерской на всех часах маятники вздрогнули и пошли быстро и весело. Мастер Петушков будто очнулся, поглядел на часы, пробормотал: «Что это было со мной?» — и провёл рукой по глазам.

А в Митиной избе случилось вот что. Мама, ворчавшая на пироги, которые ни за что не хотели печься, вытащила противень из печи и ахнула: «Только что смотрела!» Пирог сгорел. Она взглянула на ходики, но они шли так звонко, что ни ей и никому другому не могло бы и в голову прийти ничего плохого.

Всюду время пошло быстрее, даже поезда и самолёты во всём мире прибавили скорость! А у Щучьего озера Чёрная душа уже скрутила Мите руки; он старался вырваться.

— Ты что лезешь не в своё дело?! — сказала Чёрная душа. — Тебя трогали?!

— Да-а… — сказал Митя. — Вы же время останавливаете!

— А тебе какое дело?

— Как какое? Время остановится — жаворонки не прилетят! Не будет яблок! Купаться нельзя будет! За ягодами не пойти! Я никогда не перейду в четвёртый класс! И никто никогда не полетит на Луну! Пусти! — вдруг взвизгнул Митя и укусил бабу в руку.

Чёрная душа схватила горсть снега и заткнула ему рот.



— Не трогайте! Оставьте его! — закричала Лёля. Но Чёрная душа потащила Митю к проруби, края которой дымились.

— Не надо! Не надо! — крикнула Лёля, кинувшись вслед. — Не убивайте его! Хотите, я отдам вам сердце?

— Лёля, не отдавай им сердца! — отчаянно закричал Митя.

Чёрная душа подняла мальчика над прорубью, где крутилась тёмная вода, и сказала Лёле:

— Твоё сердце или его жизнь?

— Возьмите, — сказала Лёля.

Она вынула из груди своё сердце-часики, протянула Чёрной душе и тут же застыла; лицо её помертвело, синие глаза померкли. И она осталась стоять маленькой снежной девочкой с протянутой рукой, на которой лежали детские часики.

Привязав на всякий случай Митю к стволу ивы, торчавшему прямо из льда, бабы подбежали к Лёле и остановились поражённые: часики с нарисованными стрелками шли, тикали.

— Идут почему-то… — прошептала Чёрная душа.

— Да что ты?! — ахнула Бумажная.

Чёрная душа взяла часики, потрясла, приложила к уху:

— Идут!

Бабы тупо глядели друг на друга картофельными глазами.

— Это всё ты, — зашипела Бумажная душа. — Надо было сначала остановить сердце волшебными чернилами, как я хотела, а потом уже вынимать!

Швырнув с размаху часики об дерево, Чёрная душа подняла их и поднесла к уху: идут!

— Видишь, что ты натворила! — продолжала ворчать Бумажная душа, смотря злыми глазами на Чёрную.

Та бросила часики на пень, топнула по ним ногой, подняла, — идут! Тогда она окунула часики в прорубь, в тёмную ледяную воду, такую холодную, что, если туда опустить кончик пальца, он тут же превратится в сосульку.

— Ну как? — спросила Бумажная душа, когда Чёрная вынула из проруби часики.

Не отрывая часов от уха, Чёрная душа сказала:

— Ладно, старикан сам остановит!

И двинулась по сугробам, за нею Бумажная душа.

Мите удалось развязать зубами узел верёвки; он освободился и подбежал к Лёле.

— Лёля, — тихо сказал он. Но она молчала.

— Лёля, скажи что-нибудь! — закричал он.

Но девочка была неподвижна, снежная, неживая. И Митя заплакал. Глядя на погасшие глаза девочки, он сказал:

— Клянусь! Я принесу тебе твоё сердце! И, стиснув зубы, пошёл по следам снежных баб. Оглянулся: маленькая снежная девочка стояла под высокими тёмными елями, протянув вперёд руку. И Митя зашагал.

Глава 14

Гудели телеграфные столбы. Над шоссе курилась снежная пыль. Бабы бежали по краю дороги. Мимо мчались машины, обдавая баб гарью бензина.

Увидев издали грузовик с бидонами молока, Чёрная душа остановилась. Машина приближалась, грохоча бортами. Туго надутые баллоны, серые, тяжёлые, будто каменные, стремительно надвигались. Чёрная душа присела на корточки, прицелилась и подбросила часики под колесо, как мальчишки подбрасывают пистоны. Грузовик с грохотом промчался, подпрыгнув на часиках. Бабы бросились к часикам. Чёрная душа поднесла их к уху.

— Ну? — спросила Бумажная душа.

— Идут, — мрачно сказала Чёрная.

И они побежали дальше к перекрёстку, перед которым на столбе торчала табличка: «В Ярославль. В Углич».

Только хотели бабы побежать по направлению «В Ярославль», как увидели Продажную душу, мчавшуюся навстречу на дамском велосипеде с сеткой на заднем колесе. Бабы попробовали вдвоём спрятаться за табличку, но Продажная душа уже орала:

— Куда? Куда? Девочки!

— В город, — невозмутимо сказала Чёрная душа, выйдя на обочину дороги, и показала ей часики.



— Но это жульничество! — взвизгнула Продажная душа, соскочив с велосипеда. — Я же потратилась! Я купила взамен золотые часы!

— Ну и носи их! — сказала Чёрная душа.

Продажная душа завопила:

— Я пожалуюсь Старому году!

— Попробуй! — усмехнулась Чёрная душа. — А я напишу на вас обеих донос, что вы кричали: «Да здравствует Новый год!»

Бабы от такого нахальства разинули рты. А Чёрная душа неожиданно вскочила на велосипед Продажной и помчалась к Ярославлю, крутя педали своими ледяными ногами. Бабы завопили и погнались за ней.

Но разве можно было её догнать! Она так пригнулась к рулю, что из её правого глаза чуть не вывалилась картофелина. Вот почему Чёрная душа не заметила, как её обдала смёрзшимися комьями снега и обогнала машина, в которой ехал Митя.

Впрочем, Митя тоже не заметил бабу. Сидя в кабине самосвала, он что-то доказывал шофёру. Он уже рассказал о Лёле, и о Старом годе, и о злых бабах…

Заглядывая шофёру в глаза, Митя говорил:

— …Они хотят остановить время! Понимаете?

— Как это? — солидно спросил шофёр.

— А так. Вам к которому часу в гараж?

— Ну, к пяти…

— Пяти не будет, — сказал Митя. — Сегодня будет, завтра нет.

— А когда же в гараж? — спросил шофёр, посмотрев на Митю.

— Никогда, — сказал Митя. — Так и будете всегда ездить.

— Здоров врать! — сказал шофёр и покрутил головой.

Митя горестно замолчал.

Глава 15

Сидя в своей башне с бойницами вместо окон, где висел огромный неподвижный маятник и сверху торчали зубчатые колёса гигантского заржавленного механизма, Старый год писал тушью на листе ватманской бумаги:

«МАНИФЕСТ

Что есть — то есть, чего нет — не будет. В мире ничего нового не случится. Ничего не изменится. Отныне 31 декабря будет длиться вечно!..».

Заскрипели ступени, распахнулся люк в полу, из него выскочила Чёрная душа и безмолвно положила на стол перед Старым годом волшебные часики — сердце Лёли. Старичок вскочил, вцепился в часики. И вдруг наверху захрипели башенные часы, заскрежетали колёса, взлетел столб пыли. И тяжёлый маятник пронёсся мимо голов Старого года и Чёрной души, которые отпрянули поражённые.

Дрожащей рукой Старый год поднёс часики к глазам:

— Да, это они.

Он знал: только одни часики в мире могли разбудить мёртвый маятник башенных часов!

Чёрная душа объясняла старику, что старалась остановить эти часики и ничего не вышло, но Старый год не слышал её. Он глубоко задумался. Через него пролетела гигантская тень маятника, Где-то каркали вороны, и в порывах ветра глухо звенел лист железа на крыше… Вдруг наверху что-то зашипело, захрипело, загремело, заскрежетало. Чёрная душа тревожно подняла голову. Раздался мощный бой часов, какого Ярославль не знал со времён царицы Анны Иоанновны. Над куполом взлетела туча ворон. Вся башня гудела, как колокол. Не веря своим ушам, прохожие останавливались и задирали головы. Мастер Петушков выбежал без шапки из часовой мастерской, не понимая, что случилось.

А в башне маятник мерно летал от одной стенки к другой. На губы Старого года легла жёсткая складка.



— Всё равно мы их остановим! Принеси-ка мне ту бутыль. — Чёрная душа бросилась в угол и осторожно принесла огромную бутыль с черепом и костями на наклейке.

— Азотная кислота, — сказал Старый год и горько усмехнулся.

Боязливо Чёрная душа налила кислоту в старинный фарфоровый сосуд с инициалом «А», ангелочками и царской короной.

О, если бы этот сосуд мог чувствовать и говорить! Он содрогнулся бы! Лёгкий аромат ещё сохранился в нём; ещё не выветрился за целых два столетия. А сейчас… Старый год бросил часики в кислоту, — раздалось шипение, из сосуда поднялось удушливое облачко. Старичок мрачно сказал:

— Мгновение, остановись!

Часики лежали словно на дне колдовского озера; от них поднимались пузырьки воздуха. Старый год и Чёрная душа наклонились над кислотой; очертания их лиц менялось среди паров.

— Этим пользовались ещё в мрачные времена Антонио Сегеди, — сказал Старый год, и закрыл сосуд фарфоровой крышкой. — В этом адском растворе они исчезнут без следа!

Глава 16

Держа в глазу чёрную лупу, мастер Петушков склонился над столиком. Он разглядывал дамские часики величиной с божью коровку, которые принесла чинить какая-то гражданка из Костромы. Увидев в механизме порванный волосок, мастер усмехнулся: такие волоски делал мастер Джозеф Склют, переселившийся в 1893 году из Женевы в Ростов-на-Дону. Петушкову было приятно думать, как он скажет это гражданке из Костромы, когда та придёт, и удивит её своими познаниями.

Вдруг Петушков поднял глаза, будто его позвали. Он увидел мальчика; прижав нос к стеклу, мальчик не мигая глядел на мастера. Петушков поманил его пальцем.

И, когда Митя вошёл, спросил:

— Тебе кого, мальчик?

— Нет… Я ошибся… — сказал Митя, глядя во все глаза на лупу, торчавшую из глаза мастера.

— А что ты думал? — с интересом спросил Петушков. — Можешь задать мне какой хочешь вопрос и на всё получишь ответ!

— Я ищу старичка… Старый год… Не знаете, где он живёт?

Мастер улыбнулся.

— Как же я могу не знать? Старый год?.. Там же, где Новый! — И, не задумываясь, почему-то указал на детский универмаг через улицу, где зажигались и гасли буквы — «Всё для Нового года!» — А зачем тебе?

— Да так… — уклончиво сказал Митя. — Я ищу одни часики… «Артель „Игрушка“, 1-й сорт…»

И Митя выбежал из мастерской. Часовой мастер вынул из глаза лупу, многозначительно сказал себе:

— Это неспроста… Маленький мальчик ищет Старый год… На башне бьют куранты… Время останавливается…

Он поднял палец вверх и задумался. Он знал всё! Но с тех пор, как часы сошли с ума, он понял, что есть на свете тайна, на которую он не смог бы ответить ни себе, ни своим друзьям, ни той самой гражданке из Костромы, если бы она ни с того, ни с сего его об этом спросила.

А Митя уже вбежал в вертящиеся двери универмага. Магазин сверкал и гремел. На прилавке стояла ёлка, на ней висели цветные фонарики, балерины, грибы, стрекозы, почтовые ящички, золотые бумажные рыбы, куколки и жуки, хлопушки и звёзды, флажки всех стран и флотов мира. Со всех сторон неслись звуки патефонных пластинок, кричали «уйди-уйди», звенели бубенчики, верещали свистульки. Кассы так щёлкали и рычали, что удивительно, как их не боялись кассирши.

Митя пробирался среди всего этого гама, шума, писка, звона и толкотни. Над ним качались воздушные шары и фонарики.

Какой-то толстяк в енотовой шубе бил молоточком по детскому ксилофону, но ничего не было слышно, потому что только что кончился «золотой дождь» и покупательницы громко спрашивали, будет он ещё или не будет.

Митя подошёл к толстяку:

— Скажите, пожалуйста…

Но его тут же оттёрли, и он чуть не опрокинул какого-то маленького мальчика. Этот мальчик держал в руках розовую бумажную гармошку, которая только что порвалась в его руках, и плакал. Его утешала мама. Она прикладывала себе к лицу маски: то ведьму, то поросёнка, то трубочиста.

— Хочешь, Мишенька? — спрашивала она. Но мальчик пугался ещё сильнее и ревел.

— Тётя, — спросил Митя у неё, — вы не знаете, где найти Старый год?

Женщина махнула на него рукой и надела на себя маску тигра.

Через магазин со страдальческим выражением лица пробиралась продавщица, у которой на голове стоял ящик с серпантином и конфетти. Митя подпрыгнул и крикнул ей в ухо:

— Где найти Старый год?

Она повернулась вместе с ящиком и указала головой в угол зала.

Митя побежал мимо тортов (на них кремом было написано: «С Новым годом!»), мимо игрушечных саней и сервизных чашек (к ним были привязаны целлулоидные мешочки с драже), мимо новогодних наборов с бонбоньерками, перевязанными бумажными бантами.

В углу Митя увидел не меньше сотни дедов-морозов — от самых маленьких до самых больших. У них были мешки за плечами, они опирались на посохи; у всех блестели слюдой бороды.

Митя нырнул в толпу. И вынырнул у прилавка.

— Тётя! Тётя! Тётя!.. — кричал он продавщице, но она снимала красно-синие мячики с верхней полки и не обращала внимания.

— Тётя! — заорал Митя не своим голосом.

— Ну, что тебе?

— Мне нужен Старый год! Там сказали, вы знаете…

— Что?

— Старый год! Он Где-то здесь…

— Двугривенный, — сказала продавщица, наконец поняв, в чём дело. И сунула ему маленького деда-мороза.



— Мне не этого! — рассердился Митя. — Настоящего! — вернул ей деда-мороза и вышел на улицу.

Глава 17

Целых три часа бродил Митя по городу, заглядывая куда попало. Он побывал у стен древнего Ярославского кремля и у речки Которосли, где городские мальчишки катались на коньках, и сунул свой нос даже в планетарий. Но Старого года нигде не было.

На город уже опустились сумерки, в сером зимнем вечере зажглись огни праздничных витрин, над парадными замерцали лампочки, закрытые сетками, словно намордниками. Засветились на перекрёстке электрические часы; стрелки на них то и дело подскакивали ещё дальше, ещё ближе к концу года. Вокруг продолжалась праздничная суматоха.

Митя остановился перед милиционером-регулировщиком, сидевшим в стеклянной будке, и уже открыл рот, чтобы спросить его, где Старый год, как вдруг увидел фигуры двух снежных баб — Продажной и Бумажной.

— Они, — прошептал Митя и, крадучись, пошёл за ними.

Бабы спешили к Знаменским воротам, над которыми в вечернем небе вырисовывались зубцы древней башни.

Возле самой башни на тротуаре валялись кучи снега, сброшенного с крыши. Его сгребал лопатой дворник и швырял в машину-снеготопку, в которой горел огонь, а с другой стороны вытекала грязная вода, исчезая в решётке люка.

— Что это? — спросила со страхом одна снежная баба другую.

— Тсс… Только не показывай, что боишься.

И они юркнули под каменные своды ворот, оклеенных пёстрыми новогодними афишами о ёлках и кукольных представлениях. Митя увидел, как бабы исчезли в низенькой незаметной двери, и нырнул за ними.

Они шагали по крутым каменным ступеням тёмной винтовой лестницы, окутанной ядовитой сыростью. Дыхание баб от пустоты лестницы сделалось громовым.

Задрав голову, Митя почти не дыша крался за ними. Вдруг раздались проклятия и грохот: это Продажная душа налетела в темноте на дамский велосипед; он упал на баб, и они с визгом покатились вниз, чуть не свалившись на Митю, который едва успел спрятаться за выступ.

Ощупав сначала себя, потом велосипед, бабы встали.

— Мой велосипед! — взвизгнула Продажная душа. — Значит, Чёрная тут! — И, поставив велосипед на заднее колесо, прислонив его к стенке, бабы ринулись наверх. Митя — за ними. Обе враз — своими двумя головами — бабы подняли люк и, увидев старичка, начали кричать:

— Она нас надула!.. Украла сердце!..

Они влезли в башню. Продажная душа орала:

— Видала воровок! Сама воровка! Но таких!..

Бумажная душа визжала:

— Я ей покажу! Я про неё напишу волшебными чернилами…

Митя слышал это сквозь щель люка. Но люк захлопнулся, и хотя вопли и крики продолжались, мальчик уже не разбирал слов. Он остался один на тёмной лестнице. Мите стало страшно. Ему захотелось домой к маме! Но Митя был храбрый мальчик. К тому же рядом с люком, чуть в стороне, он заметил совсем маленькую чугунную дверь, закрытую снаружи заржавленной задвижкой. А когда настоящие мальчики видят заржавленные задвижки, они непременно их открывают, чтобы узнать, что там.

Обеими руками Митя уцепился за задвижку и, налегая всем телом, открыл. Потом толкнул дверцу. Оказалось: ещё выше вела совсем крутая, похожая на штопор, чугунная винтовая лестница. И откуда-то сверху слышалось мерное и хриплое дыхание какого-то чудовища. Митя собрался бежать, но вспомнил о Лёле и о её сердце и полез наверх. Он увидел перед собой огромные зубчатые колёса; некоторые двигались, а некоторые как будто стояли. Стало ясно: это хрипело не чудовище, а старинные башенные часы! Сквозь их громовое тиканье Митя опять услышал вопли снежных баб.

Мальчик осторожно пошёл по колёсам, стараясь не попадать на зубцы. Потом лёг на самое толстое и самое неподвижное колесо и, обхватив его обеими руками, просунул голову вниз. Он увидел сверху картину, которую маятник то открывал, то закрывал.

Продажная душа и Бумажная душа кричали что-то невообразимое, захлёбываясь в угрозах и жалобах. Наконец Старый год ударил рукой по столу, и всё стихло.

— Чёрная душа, — спросил он, — чего они хотят?

Чёрная душа коварно улыбнулась:

— Они…

Но Бумажная и Продажная души испуганно заорали:

— Не мы, она сказала: «Да здравствует Новый год».

Старичок не расслышал:

— Да здравствует кто?!

Продажная и Бумажная души отступили, пытаясь спрятаться друг за друга, пока не ударились об стенку.

— Видите, с кем имеете дело, — сказала Чёрная душа.

— Вижу, — саркастически сказал Старый год. — Противно на вас всех смотреть…

Он снял с сосуда фарфоровую крышку. И Митя ахнул, увидев сердце Лёли в какой-то жидкости.

Бумажная и Продажная души вытянули головы и тоже заглянули в сосуд, где лежали часики.

Полюбовавшись, старичок опять прикрыл сосуд фарфоровой крышкой и стал рассказывать бабам:

— Эти часики тысячу лет назад сделал Антонио Сегеди. Он делал их всю жизнь! Днём Антонио Сегеди был инквизитором и пытал поэтов, алхимиков и часовых дел мастеров. А по ночам, запершись в башне, Антонио выращивал белые лилии и делал вечные часы на семи философских камнях — вот эти самые! А чтобы не попасть за свои часы на костёр инквизиции, он написал на них: «Артель „Игрушка“, 1-й сорт».

Продажная душа мечтательно вздохнула:

— Эх, если бы такие часы продать…

Старый год мрачно взглянул на неё.

— Да-а… Если бы твоя воля, ты бы распродала всё на свете! Даже звёзды в небе. Даже муравьев по штуке.

— Будьте спокойны, — самодовольно сказала Продажная душа. — Муравьёв я бы дёшево не отдала. У них спирт.

— Замолчи! — сказал Старый год. Он уселся и удовлетворённо вздохнул.

— Да-а, сегодня, 31 декабря, эти часы исчезнут из мира и время остановится. Обсудим, какой будет мир, в котором время стоит. Ваши предложения?

Митя увидел, как Бумажная душа подняла руку;

— Можно мне?

Она встала и, мерно стуча карандашом по столу, начала:

— Предлагаю: а) уничтожить все календари на новый год, б) отпечатать 31 декабря 365 раз, чтобы, когда отрывают листок календаря, всегда было 31-е, в) образовать комиссию по ликвидации слов: «час, сейчас, тотчас, подчас», а также выражений: «который час», «не ровен час», «стоять на часах», «не по дням, а по часам», «час от часу не легче», «калиф на час», «в добрый час», «без году неделя» и тому подобных…

Старый год удовлетворённо кивнул.

— Начинается золотой век! — льстиво сказала Бумажная.

— Какой век! — крикнул Старый год. — Никакого века!

— Ах да, раз года не будет, то не будет и века, — сказала Бумажная душа. — Я позабыла.

— Странная забывчивость! — сказала Чёрная душа и многозначительно посмотрела на старичка.

Старый год продолжал:

— Ни века, ни года, ни месяца, ни дня, ни часа, ни минуты, ни секунды!..

Глядя сверху, Митя зевал. Ему было скучно, и, кроме того, он отсидел ногу. Митя переменил ногу и, потеряв терпение, спросил:

— А как же исправить двойку в четверти?

Внизу воцарилось молчание. Все поглядели друг на друга.

— Кто сказал «двойка в четверти»? — спросил Старый год.

Бабы оторопело молчали. Старичок сказал:

— На всякий случай разъясняю: двойка в четверти останется навсегда!

Чёрная душа захихикала, потирая руки:

— Значит, школьники останутся на второй год?

— Сколько раз вам повторять! — закричал старичок. — Никакого второго года не будет! Ни второго, ни третьего, ни сто двадцать третьего!



Со злостью он открыл фарфоровую крышку и, отвернув лицо, начал сливать в угол башни на старый мраморный пол адскую жидкость. И пол зашипел, бурый дым взлетел тучей, так что бабы шарахнулись и зачихали; но они не сказали друг другу «будьте здоровы» — вот какие они были злые! А мраморный пол в углу башни покоробился, пошёл пузырями и стал похож не на мрамор, а на ржавое решето.

Когда дым рассеялся, Митя, свесив голову с потолка, увидел, как бабы нагнулись над часиками, чуть не столкнувшись ледяными лбами. Часы шли.

— Идут, будь они прокляты! — проворчал Старый год. — Но я знаю, что делать. Есть один часовой мастер…

Обтерев часики газетой, старичок завернул их в платок: «Ждать меня тут!» — открыл люк и скрылся. Увидев на лестнице, что чугунная дверца открыта, Старый год мимоходом запер её на задвижку и стал спускаться дальше.

В это время Митя между колёс башенных часов ползком пробирался к той же дверце. Он скатился вниз, по чугунной лестнице, упираясь ладонями в промёрзшие стены, и толкнул чугунную дверцу. Она обжигала пальцы холодом, но не поддавалась. Митя понял: закрыта снаружи! Он попробовал её сломать, тряс, дул на пальцы и снова тряс, — ничего не вышло. Тогда Митя в отчаянии опять полез наверх.

Глава 18

Ища разгадку мучившей его тайны, мастер Петушков читал энциклопедию. Он начал читать её с конца, чтобы скорее добраться до сути, и уже дошёл до слова «Юпитер» — планета солнечной системы, бог в древнем Риме и осветительный прибор на киностудии, — когда в часовой мастерской задумчиво забили большие часы, им ответили поменьше — со всех стен и из всех углов, перекликаясь тоненькими, шипящими, хриплыми и звонкими голосами. И едва на всех часах замер самый последний — девятый удар, в мастерскую вошёл старичок в пыжиковой ушанке, замотанной башлыком, и в шубе.



Отряхнувшись от снега, он подошёл к мастеру и положил перед ним часики. Не глядя, мастер взял их и стал слушать. Они шли, звонко чеканя мгновения.

— Спешат! — определил мастер.

— Нет.

— Отстают?!

— Нет.

— Ага, вы хотите сменить циферблат, — догадался мастер.

— Нет.

— Вы пришли их чинить? — рассердился Петушков.

— Нет, остановить.

Петушков поднял глаза на клиента и узнал старичка из башни. Мастер пристально посмотрел на него: старичок не шутил! Тогда Петушков опять опустил глаза на часы и начал рассматривать их через лупу. «Артель „Игрушка“, 1-й сорт», — прочёл он и обмер, почувствовав, что находится на волосок от какой-то ужасной тайны.

Клиент сказал доверительно:

— Я пробовал их остановить сам. Я опускал их даже в азотную кислоту. Но они не останавливаются.

Мастер ещё раз посмотрел на старичка и, стараясь сохранить спокойный вид, сказал:

— Хорошо, я их остановлю. Приходите второго января.

— Поздно. Их надо остановить сегодня. Я не могу ждать.

Не решаясь поднять глаза на клиента, Петушков вынул квитанцию, где было написано: «Артель „Точное время“».

— Фамилия? — спросил он.

— Не имеет значения, — сказал старичок.

Петушков помолчал. Потом дрожащей рукой оторвал квитанцию.

— Семьдесят шесть копеек!

Старичок заплатил, аккуратно сложил квитанцию, спрятал её и вышел.

Мастер вскочил и подбежал к окну, заставленному часами.

Шли прохожие, хлопьями падал снег. Старичок переходил улицу не торопясь, не обращая внимания на машины, которые, чуть не налетев на него, с визгом тормозили.

И Петушков вспомнил про мальчишку: он спрашивал как раз об этих часиках. Мало того, он искал старичка, которого называл «Старый год». «Неужели, — подумал мастер, — этот старичок и есть Старый год!» Первый раз в жизни часовой мастер Петушков так близко прикоснулся к тайне идущего времени!

«Надо найти мальчишку», — нервно подумал мастер и повернулся к прилавку. Он открыл игрушечные часики, вставил в глаз лупу и от изумления оцепенел. Он увидел то, чего не видал никогда ни один мастер на свете: часовой механизм на семи философских камнях!

Глава 19

Сидя на огромном зубчатом колесе, Митя смотрел вниз. Он видел, как Чёрная душа дружелюбно протянула руку Продажной и Бумажной.

— Ну, виновата… — сказала она. — Ну, мир… Ну, с кем не бывает…

— С нами не было, — проворчала Бумажная душа.

Продажная подхватила:

— Я понимаю — недоплатить, взять втрое дороже, но чтобы такую подлость…

Чёрная душа оглядела быстрым взглядом углы и поманила баб пальцем. Бабы недоверчиво приблизились.

— Девочки, — сказала Чёрная душа проникновенно. — Наш старикан выжил из ума. Но без него нам будет худо: придёт весна, и солнце нас — хлюп, хлюп! — Она игриво ткнула в бок Бумажную душу, которая чопорно отодвинулась. — И потом — наш старикан слишком жалостливый. С таким пропадёшь. Поэтому предлагаю: как только старикан остановит время, запрём его в эту развалину и будем сами править миром от его имени!

Митя слушал, боясь пропустить слово; и нечаянно уронил варежку. Варежка мазнула по носу Чёрную душу, бабы отскочили. А Митя спрятался ни жив ни мёртв.

Бабы посмотрели друг на друга, потом наверх.

— Там кто-то сидит, — прошептала Бумажная душа.

Они помолчали.

— Кому там сидеть, — сказала Чёрная душа. — Наверно, свалилась из вороньего гнезда.

Продажная душа кивнула:

— Все вороны — воровки. Как-то раз они стащили у меня губную помаду.

И бабы успокоились.

— Значит, мир? — спросила Чёрная душа.

— Мир, — ответили бабы и подали ей руки.

— Сейчас бы музыку! — сказала сентиментально Чёрная душа. — Так всё хорошо!

— Есть музыка, — сказала Продажная душа. Она вынула золотые часы, завела и положила на стол. Часы заиграли старинную кадриль. Слегка подтанцовывая, Чёрная душа подошла к низкому оконному проёму и выглянула на улицу.

Ярко горели уличные фонари, прохожие спешили под мягкими хлопьями снега. Поднимался лёгкий дымок над снеготопкой внизу. А через площадь к башне шёл Старый год.

— Девочки! — закричала Чёрная душа. — Поглядите на старикана!

Бумажная и Продажная души подошли; она обняла их за плечи, и все трое они нагнулись над улицей.

— Какая замечательная вещь — дружба! — взволнованно сказала Чёрная душа и вдруг резким движением столкнула обеих баб на улицу. Митя с ужасом отшатнулся в глубь механизма.

Старый год как раз подходил к тротуару, когда ему на голову свалились два сугроба снега, развалившись на куски, обдав его с ног до головы снежной пылью.

— Э-эй! — закричал дворник, грозя метлой кому-то на крыше.

Старый год проворчал:

— Сбрасываете снег с крыш — надо предупреждать!

Тут он увидел в снежной пыли сердца баб — обрывок старинного заявления с сургучной печатью и копейку, подобрал их, мрачно сунул в карман и ускорил шаг.

А дворник широкой деревянной лопатой стал сгребать упавший снег и швырять в снеготопку.



Услышав шаги старичка, Чёрная душа схватила со стола золотые часы с музыкой, спрятала в карман и приняла самый невинный вид, какой только можно при картофельных глазах и морковном носе. Старый год вылез из люка. Безмолвно он протянул на ладони обрывок старинного заявления, монетку и посмотрел бабе в глаза.

— Измена, — сказала Чёрная душа, не опуская глаз. — Они хотели тебя убить.

Митя никогда в жизни не слышал ещё такой лжи. Он скатился с большого колеса на маленькое. Раздался треск, и часы остановились. Остановились громадные башенные часы! Наступила мёртвая тишина.

Позабыв обо всём, Старый год бросил сердца своих баб.

— Кажется, остановилось время, — прошептал он.

— Неужели? — ахнула Чёрная душа.

— Остановилось! — сказал Старый год и со слезами на глазах обнялся с Чёрной душой.

Маятник качался всё медленнее, потому что Митин валенок застрял между колёсами. Но Старый год этого не знал.

— Молодец мастер, — сказал он, когда маятник совсем замер. — Он достойный наследник Антонио Сегеди. Я назначу его главным хранителем Мёртвых маятников!

Чёрная душа была практичнее Старого года, она напомнила:

— Пока всё-таки надо забрать у мастера часики. А то мало ли…

Старичок кивнул и вместе с Чёрной душой исчез в люке. Митя рванулся за ними. Не тут-то было! Зубчатое колесо крепко вцепилось в валенок. Митя вынул из валенка ногу и изо всех сил начал тащить свой валенок из-под зубцов. Вырвав несколько кусков войлока, башенные часы, наконец, отпустили валенок и пошли. Тогда Митя по качающемуся маятнику скатился в башню и нырнул в люк.

Глава 20

Выбежав на улицу, Митя сразу увидел старичка и Чёрную душу. Они бежали к часовой мастерской, возле которой стоял мастер, вешая на дверь замок.

Мастер тоже заметил подбегающего старичка, а за ним какую-то странную фигуру, и пустился бежать.

— Стой! Стой! — закричал старичок и кинулся следом.

Митя помчался за ними. Пробегая мимо мастерской, он заметил объявление: «Мастерская закрыта до 2 января».

— Стой! — заорала Чёрная душа.

Митя нёсся позади, поправляя на ходу порванный валенок. Вдруг гулко ударили башенные часы. Старый год и Чёрная душа посмотрели изумлённо наверх. И кинулись за мастером ещё быстрее.

Но Петушков знал, куда бежал. Он юркнул в детский универмаг и скрылся в праздничной толпе. Покупатели с удивлением оглядывались, когда какой-то старичок и толстая ряженая дама, толкаясь, влетели в универмаг, а за ними — маленький мальчик.

Митю опять оглушили звуки патефонов, вокруг вопили свистульки «уйди-уйди», звенели бубенчики. Магазин сверкал и гремел. Подскакивая, мальчик следил за Старым годом. Он видел, как старичок и баба заглядывали во все углы. Баба наткнулась на ёлку, и на неё посыпался «серебряный дождь».

А Старый год, лихорадочно заглядывая в лица всем мужчинам, бежал быстрее, быстрее. И вдруг остановился, схватившись рукой за грудь, и облокотился о прилавок. У него звенело в ушах, в глазах плавали радужные круги, в бороде запуталось конфетти.

— Что вы стоите?! — шипела Чёрная душа. — Он уйдёт, и всё пропало!

Старый год стоял, странно улыбаясь. Он слышал обрывки разговоров:

— …Для меня старый год был неплох, особенно к концу, — сказал какой-то толстяк.

— …Я никогда не забуду этот год, — тихо сказал молодой человек девушке в фиолетовой шапочке. — В этом году я тебя встретил…



Чёрная душа бесновалась:

— Он уйдёт, и всё будет кончено! Остались считанные часы!

Старый год двинулся, прошёл в толкотне несколько шагов и опять остановился.

Митя следил за ними. Когда Чёрная душа повернулась в его сторону, мальчик попятился и налетел на часового мастера, который притаился за ёлкой. Оба испугались.

— Ай! — вскрикнул Петушков.

Митя прошептал:

— Это вы?!

— Ты ищешь часы, — сказал Петушков. — Вот они, «Артель „Игрушка“, 1-й сорт»! — И сунул Мите часики: — Беги!

Мастер уже знал всё, что случилось. Ведь он целых пять минут рассматривал в часиках философские камни. А стоит посмотреть на них, и уже всё знаешь — что было и что будет. Потому-то эти камни и называют не как-нибудь, а философскими! Так что удивляться нечего.

Зажав часики в кулаке, Митя нырнул в толпу и выскочил вон из универмага.

А Старый год всё ещё стоял у прилавка. Какой-то гражданин в высокой боярской шапке шёл мимо животом вперёд, прижимая к себе портфель, из которого торчало не меньше шестнадцати бутылок.

— Скорей! — крикнул он приятелю, который через плечи толпы спрашивал у продавщицы, не кончились ли хлопушки. — Ну, скорей же!

— Чего ты спешишь? — обернулся тот. — До Нового года ещё вагон времени.

— Пока будут зажигать ёлку и всякое такое, нам надо успеть проводить старый год, — подмигнул человек в боярской шапке. — Чтоб старик на нас не обижался…

Старый год грустно улыбнулся. Около него появилась Чёрная душа.

— Нигде нет!

Она задыхалась.

Старый год побарабанил пальцами по прилавку, взял в руки калейдоскоп, который только что рассматривали другие, и поднёс к глазу. Волшебные разноцветные сочетания загорелись в трубке: целое мироздание жёлтых, зелёных, синих, оранжевых огней. Они никогда не повторялись, и это чем-то было похоже на звёздное небо из какой-то таинственной и ещё не сочинённой сказки.

— Целый год живу, — восторженно сказал Старый год, — а не знал, что есть на свете такая прекрасная вещь!

— Что вы делаете?! — в отчаянии закричала Чёрная душа. — Мы же пропадаем!

Старый год меланхолически опустил калейдоскоп.

— Я останусь здесь до закрытия магазина.

— А потом?! — взвизгнула Чёрная душа.

— А потом всё равно, — сказал Старый год и поднёс калейдоскоп к глазам.

Чёрная душа плюнула:

— Ну и пропадай!

И помчалась к выходу. А Старый год смотрел в калейдоскоп, радовался разноцветной игре стёклышек и думал о течении времени.

Глава 21

Мы не станем рассказывать, как Митя нашёл, у Щучьего озера Лёлю, занесённую снегом, и как он вложил в её грудь часики, которые всю дорогу бережно нёс, зажав в окоченевшей руке. Расскажем только, что, когда снежное лицо Лёли потеплело и девочка открыла синие глаза и мечтательно улыбнулась, она прошептала: «Я знала, что ты придёшь», — так нежно, что Митя будет помнить всю жизнь.

И всё же Мите и Лёле в этот день ещё раз пришлось встретиться с Чёрной душой. Было так.

Когда они прибежали в школу, играла такая весёлая музыка, что нельзя было устоять на месте. Взявшись за руки, школьники мчались вокруг ёлки. Митя и Лёля вошли в хоровод, и всё стало кружиться: и голова, и ёлка, и стеклянные шкафы с бабочками и лягушками… Не кружился только Дед Мороз, очень похожий на дядю Васю. Он то и дело поглядывал на школьные часы: стрелка подходила к двенадцати…

Тут-то в дверях и появилась Чёрная душа, улыбаясь во весь рот. Никто её не заметил. Стоя у шкафа с наглядными пособиями «Змеи и ящерицы», Чёрная душа вынула золотые часы в форме сердца: на них было без одной минуты двенадцать. И на школьных часах было без одной минуты двенадцать. Дед Мороз воткнул вилку в штепсель. Ёлка вспыхнула тысячами огней, от игрушек забили маленькие молнии, загорелись бенгальские огни. И раздался первый удар часов, возвещающий рождение нового года. А за ним — ещё одиннадцать таких же медленных и торжественных ударов.

— С Новым годом, ребята! — басом сказал Дед Мороз.

— Ура-а!.. — закричали школьники. Чёрная душа подошла к ёлке.

— Да здравствует Новый год! — пламенно сказала она. — Поздравляю вас, деточки! — Но, увидев Митю и Лёлю, Чёрная душа шагнула назад, стушевалась и побежала к выходу. Дети удивлённо глядели ей вслед.

— Чья это мама? — спросила Зоя.

— Это не мама, — сказал Митя.

— Чёрная душа… — прошептала Лёля.

Митя подошёл к Деду Морозу и сказал ему на ухо:

— Это была Чёрная душа… Она убежала!

— Не бойся, — сказал дядя Вася, который всё знал. — Она долго не проживёт. Придёт весна, и она растает. — По знаку дяди Васи Саша Тимошкин пустил на радиоле вальс «Снежинка» и стал швырять ленты серпантина и конфетти.

Стараясь не наступать валенками на туфельки Лёли, Митя кружился в вальсе и пыхтел.

— Мне пора, — в разгаре веселья вдруг сказала Лёля.

— Куда? — всполошился Митя.

Лёля пошла к выходу, Митя за ней. Он нашёл её белую шубку среди наваленной одежды. И они вышли на улицу, где горели звёзды. Перед крыльцом стоял маленький серебряный самолёт с косыми крыльями.

— Сказка кончилась, — грустно сказала Лёля. — И я уезжаю.

— Куда?

— Домой, в хрустальный дворец.



— И мы никогда не увидимся? — спросил Митя в отчаянии.

Лёля подошла к самолёту, на хвосте которого висела связка бубенцов, оторвала один бубенчик и протянула Мите:

— Если очень захочешь меня увидеть, — найдёшь!

Пропеллер завертелся. И самолёт умчался, поднимая снежную пыль. А затем проплыл в тёмном небе, заслоняя звёзды.

Митя постоял. Снег весело танцевал в освещённом квадрате окна школы. Там плясали, оттуда доносились музыка, смех. Митя пошёл было к школе, но вспомнил, что Лёли там нет. И, понурив голову, повернул домой. Он открыл дверь своей избы. Навстречу ему рванулись звуки аккордеона. За праздничным столом хлопотала нарядная Митина мама. Посреди стола румяный гусь держал в клюве бумажный цветок, а вокруг лежали яблоки. Председатель сельсовета дядя Андрей играл на аккордеоне. И гости говорили все сразу.

— А-а, фантазёр явился! — сказал бухгалтер.

— Приходит, понимаешь, и говорит, — сказал дядя Андрей: — «Я слепил Лёлю!»

— Какую Лёлю? — спросил кто-то из гостей. — А как он учится?

— Он у меня мечтатель, — любовно сказала Митина мама и положила сыну кусок пирога. Митя уселся на лавку, поднёс кулак к уху, тихо позвенел бубенчиком и принялся за пирог.[1]

Виктор ВИТКОВИЧ, Григорий ЯГДФЕЛЬД Кукольная комедия


Глава 1

Спорим, что нет! На что? На что угодно, что вы не знаете, из чего делаются куклы! Вы думаете, — из папье-маше, целлулоида или просто из тряпочек? Хм, как бы не так! Чего доброго, вы ещё скажете, что некоторые куклы говорят «мама», потому что внутри пищалки, а есть которые вообще ничего не говорят? И это ошибка! Впрочем, и мы думали про кукол, как вы, до тех пор, пока один очень странный случай не раскрыл нам глаза.

Дело было так. У Таты Корольковой — девочки из дома № 7 по Воротниковскому переулку — заболело горло, и её уложили в постель. Она лежала; её нос был едва виден среди двух огромных подушек, а из-под мышки торчал градусник. Сонно щурясь под лучом солнца, падающим из окна, Тата придумывала себе развлечения. Стоит, например, зажмуриться, и сразу начинают вертеться красные, зелёные, радужные круги. А если посмотреть на солнце сквозь ладонь, еще интереснее: между пальцами светятся красные линии.

Хотя глотать было больно. Тата, как всегда при ангине, то и дело глотала и морщилась. Вы спросите: какое это имеет отношение к тому, из чего делаются куклы? Самое прямое, и вы скоро в этом убедитесь. Итак, Тата глотала, морщилась, опять глотала, опять морщилась, потом вздохнула и повернула голову.

Перед ней на ночном столике, будто флот, плывущий под разноцветными парусами сигнатурок, искрились на солнце лекарства. Впереди всех плыл толстый коричневый пузырёк, на котором не по-русски было написано «Ипеккакуана».

— Ипеккакуана… — прошептала Тата и поглядела наверх.

На потолке, отражаясь от форточки, вспыхивали и разлетались тени и зайчики. Тате захотелось чихнуть. Она долго собирала нос в складки — вот-вот чихнёт, но так и не чихнула. А когда решила, что уже не чихнёт, — вдруг чихнула, да так, что взлетели паруса сигнатурок.

— На здоровье! — сказала Татина мама — толстая, большая, с такой же чёлкой на лбу, как у дочки. Она только что вошла и открыла дверь ногой, потому что руки были заняты тазом с водой. В тазу плавала губка и качалась комната, отражаясь в воде.

— Спасибо, мамочка, — ответила Тата.

Поставив таз на стул, мама пощупала дочке голову, посадила и начала умывать губкой.

— Болит горло? — спросила она.

— Болит, — жалобно сказала Тата.

Мама схватила пузырёк с ипеккакуаной, которую прописала вертлявая докторша из районной поликлиники, но, вспомнив, что у докторши коса, как у девчонки, и что она окончила институт всего три года назад, поставила пузырёк на место. На другие лекарства мама даже не взглянула: их прописал доктор из квартиры № 13. Маме не понравилось всё — и номер квартиры, и сам доктор: он слишком много говорил и не взял денег. Правда, на всякий случай она заказала его лекарства, но Тате дала каждое по одному разу.

«Возьму-ка я марганцовку», — подумала мама. Это было старое, испытанное средство всех мам и бабушек. Не удивляйтесь, что мы задерживаемся на таких подробностях, — они имеют прямое отношение к той удивительной истории, которую мы взялись вам рассказать.

Мама бросила зёрнышко марганцовки в стакан, и в воде стали расплываться лиловые нити; сперва они превратились в облако, потом в осьминога, наконец всё смешалось и вода сделалась фиолетово-красной.

Тата полоскала горло, опуская воду в гортани то ниже, то выше: От этого звук становился то выше, то ниже. Это рассмешило Тату, она фыркнула и чуть не проглотила марганцовку.

— Перестань, — сказала мама.

Задребезжал звонок.

— Доктор…

— Опять доктор? — жалобно сказала Тата.

— Да, самый хороший.

Быстро поправив дочкину постель, мама убежала. Слышно было, как открылась и закрылась входная дверь. В коридоре раздались голос мамы и самодовольный басок. Затем дверь отворилась, и появились сначала — дым, через некоторое время — живот, потом — трубка, а потом и сам доктор целиком.

Он вошёл не спеша, покосился на лекарства, прописанные коллегами, небрежно отодвинул их, уселся в кресло, закинув ногу на ногу, и расстегнул пиджак, чтобы удобнее устроить живот. От металлической защёлки его подтяжки на потолке заиграл ещё один зайчик.

Татина мама остановилась у порога:

— Вчера утром у неё было 37 и 2, днём — 37 и 6…

Доктор невозмутимо выбил трубку в хрустальную вазу и, прищурясь, смотрел на маму. А она всё говорила:

— …Вечером — 37 и 9, а ночью у неё было 38 и 3!

Щёлкнув крышкой часов, доктор взял двумя пальцами руку Таты. Но едва он прощупал её пульс, как за стенкой раз дался гром рояля: — кто-то изо всех сил забарабанил по клавишам.

Мама вздохнула. Доктор пытался сосредоточиться, но слышал только рояль. Холодно посмотрев на Татину маму, он спросил:

— Нельзя ли прекратить эти экзерсисы?

— Попробую… — сокрушённо сказала она. — Там живёт такая девчонка… — и вышла в переднюю.

Оставшись наедине с Татой, доктор постучал пальцами по столу, скучающе посмотрел на девочку, потом на потолок.

— Покажи язык, — сказал он.

Тата с удовольствием показала ему язык.

За стеной музыка прекратилась, и вошла мама. Доктор снова взялся за пульс. Но за стеной опять загремел рояль.

Тогда доктор вынул трубку, на которой, как на носу разбойничьей шхуны, возлежала костяная наяда, раскурил табак, втянул в себя дым и выпустил на Тату целое облако, так что она закашлялась.

— Однажды я прощупывал пульс во время землетрясения в Стамбуле, — сказал он, поднялся, вышел в переднюю и открыл дверь в соседнюю комнату.

Там за роялем сидела Лиля — девочка лет десяти, с холодными голубыми глазами, льняными косичками — и стучала по клавишам.

Доктор остановился на пороге и уставился на Лилю, молча пыхтя трубкой.

Девочка продолжала барабанить по клавишам. А доктор всё пыхтел трубкой.

— Ну, чего вам? — спросила Лиля.

— Когда я был врачом посольства на острове Святой Пасхи, — сказал толстяк, небрежно щурясь, — я застрелил из карабина слонёнка, который трубил слишком громко возле моей хижины.

— Меня не посмеете застрелить, — ответила Лиля, тряхнула косичками и загремела ещё громче.

— Это выяснится в дальнейшем, — сказал доктор и ушёл.

Войдя в комнату к Тате, он сказал:

— Все-таки хорошо, что эта девочка не умеет играть в четыре руки.

Мама робко спросила:

— А вы не послушаете Таточку? Может быть, у неё что-нибудь в лёгких?



Доктор не ответил. Стряхнув «вечное» перо на одеяло, он вытащил из кармана блокнот, на котором было напечатано золотыми буквами: «Доктор Кракс. Профессор элоквенции».

— Мне стоит взглянуть на больного, — вдруг сказал доктор, — чтобы сразу определить, чем он болен — корью, свинкой или бубонной чумой.

— А чем больна моя дочка? — испугалась мама.

— Я выписал ей капли «тяп-тяп», — сказал доктор Кракс. — Их импортируют из Перу. Давать по десертной ложке семь раз в день.

Спускаясь по лестнице и пряча в бумажник десять рублей за визит, Кракс сразу же позабыл про Тату. Он подумал: «Почему лестницы пахнут котами, а коты котами не пахнут?.. Тьфу! Что за ерунда!.. Не об этом надо думать!» И, выйдя на улицу, подошёл к своему «Москвичу».

За передним стеклом «Москвича» висела куколка, а над задним стеклом свешивалась бахрома; такой обыкновенно украшают гробы. Открыв дверцу, Кракс с трудом втиснулся и снял громадный замок с цепи, к которой был прикован руль, чтобы машину не украли.

Вставив ключ, Кракс включил зажигание и нажал на стартер. Машина затряслась мелкой дрожью… Внезапно какой-то человек с чемоданчиком открыл дверцу.

— Что такое? — недовольно спросил Кракс.

— Позвольте взглянуть на вашу куклу.

Не дожидаясь ответа, незнакомец протянул руку и, не снимая куклу с резинки, внимательно её осмотрел.

— А что, нельзя? — опасливо спросил Кракс, приняв незнакомца за сотрудника автоинспекции.

— Валентина… — задумчиво сказал тот.

— Что?!

— Ничего, извините, — сказал человек с чемоданчиком и направился к парадному подъезду.

Высунувшись, Кракс поглядел ему вслед.

— Странная личность. А-а, да это, кажется, тот самый, про которого говорят, что он…

Профессор элоквенции на мгновение задумался. Если бы он пораздумал побольше и вспомнил всё, что слышал про этого человека, — может быть, того, что потом произошло, не произошло бы, и мы никогда не узнали бы, кто такие куклы и из чего они делаются. Но Кракс легкомысленно сказал:

— А, ерунда! — махнул рукой и поехал.

Стоя в подъезде, человек с чемоданчиком внимательно смотрел ему вслед; позади на кузове «Москвича» долго ещё виднелся восклицательный знак, как свидетельство того, что это начинающий водитель и его должны остерегаться все остальные автомобилисты.

Глава 2

Сунув рецепт в сумочку, Галина Ивановна (так звали Татину маму) сказала:

— Таточка, доктор выписал тебе новое лекарство… Такое хорошее… Сразу поправишься! Я — в аптеку.

Увидев, что дочка готова заплакать, она добавила:

— Ну, какая трусиха!.. Чего ты боишься? Ведь Лиля дома! Как тебе не стыдно! Я оставлю дверь открытой! Я скоро приду!

И уже в дверях сказала строго:

— Только, если кто позвонит, не открывай! Слышишь? Тебе нельзя вставать! Не встанешь? Даёшь слово?

— Честное слово! — сказала Тата.

Проходя по коридору мимо Лилиной комнаты, мама сказала:

— Лилечка! Если кто придёт, — открой! Хорошо, Лилечка?

Стоя на стуле перед буфетом, Лиля ела вишнёвое варенье столовой ложкой; не переставая жевать, она посмотрела на Галину Ивановну холодными глазами.

Мама ушла. И Тате сразу стало страшно. Она поёжилась, вытянула голову, прислушалась.

Зловеще потрескивала мебель. Потом что-то забилось и зацарапалось в окне. Это была оса, похожая на тигра. Тата смотрела на неё широко раскрытыми глазами. Страшно! И главное, никого нет! Только одна кукла! Она сидела на Татиной кровати, прислонённой к спинке, в ногах. Эта кукла была повар, в колпаке, с пришитой жестяной поварёшкой. Боязливо поглядывая на окно, Тата взяла повара.

— Здравствуйте, Тата, — сказала она самым низким голосом, каким только могла, и наклонила голову повара.

— Здравствуйте, Пётр Петрович, — ответила Тата тоненьким голосом.

И стала говорить то за себя, то за повара.

— Как ваше здоровье? — вежливо спросила она у себя.

— Спасибо, хорошо. Меня укусила оса. Тошнит, голова болит, всё время чихаю…

Вдруг — с чего бы это — с потолка посыпалась штукатурка.

Тата испуганно втянула голову в плечи и поглядела сначала на потолок, потом на куклу.

— Что? Боишься? — спросила повара Тата.

— Боюсь…

— Ха-ха-ха! Какой глупый! — неестественно бодрым голосом сказала Тата. — Чего ты боишься?

— А вдруг… из угла выскочит мышь?

Девочка опасливо скосила глаза под шкаф, откуда выглядывали мохнатые комочки пыли.

— Тогда ты… ка-ак хватишь её поварёшкой!

— А вдруг… дверь откроется, а там… — Тату даже затрясло, когда она об этом подумала. — А там… никого нет!

— А чего ж ты боишься, раз никого нет! Ха-ха-ха! Какой глупый!

— А вдруг… а вдруг… сейчас возьмёт и придёт… волшебник?!

— Ха-ха-ха! — сказала Тата. — Волшебников нету!

— Да-а, нету! Вот сейчас ты говоришь, а он сидит под кроватью и подслушивает!

Тата свесилась и заглянула под кровать, чуть не свалившись. Её косичка коснулась пола. Под кроватью валялся мячик и стояли ночные туфли.

— Ха-ха-ха! — сказала она. — Там никого нету!

— Чш-ш! — сказала Тата пронзительным шёпотом непонятно за кого — за себя или за повара. — Я знаю, где он! На лестнице… Сейчас ка-ак позвонит!

И вдруг на самом деле раздался звонок. Тата спряталась под одеяло. Никто не открывал.

А Лиля за стенкой, как ни в чём не бывало, забарабанила на рояле.

Позвонили ещё раз. Одеяло зашевелилось, из-под него выглянули испуганные глаза Таты и нос. Но Лиля всё так же гремела по клавишам. Опять позвонили — долго и настойчиво. Тогда только Лиля соскочила с круглого стула и подошла к двери.

— Кто там? — недовольно спросила она.

— Могэс, — сказал спокойный голос.

— Не можете пять минут подождать! — грубо сказала Лиля, открыла дверь и впустила того самого худощавого человека с чемоданчиком, что заглядывал в машину доктора Кракса.

Ткнув пальцем в счётчик, висящий в коридоре, Лиля убежала в комнату. И оттуда опять загремел рояль.

Могэс посмотрел в дверь напротив и увидел Тату. А Тата увидела Могэса: он глядел на неё так пристально, что потом, когда её просили рассказать, она не могла вспомнить ничего, кроме глаз. И другие, которые видели Могэса, никогда ничего не могли вспомнить, кроме его глаз. Вот как пристально он смотрел! Улыбнувшись Тате, Могэс притворил дверь.

У Таты отчаянно заколотилось сердце. Сама не зная зачем, она спрыгнула с кровати и в одной рубашке прокралась к двери.

Переступая на холодном полу с ноги на ногу, она прижала глаза к замочной скважине, но ничего особенного в передней не увидела: Могэс открыл чемоданчик, вынул клеёнчатую тетрадку, рядом с которой почему-то лежали две куклы, осветил фонариком счётчик, где, потрескивая, двигалось красное кольцо, и стал что-то записывать.

Сквозь замочную скважину Тате была видна открытая дверь в Лилину комнату. Лиля сидела за роялем и грохотала. Ей нравилось, когда гремело. Лучше всего она достигала этого, бросаясь на клавиши всей рукой от пальцев до локтя. При этом она держала ногу на педали, чтобы гром долго не уходил.

Тата увидела, как Могэс подошёл к Лилиной двери.



— Девочка, — сказал он вежливо, — зачем ты так громко? Ты же знаешь, что у Таты температура!

— Я в своей комнате! — отрезала Лиля, тряхнула косичкой и снова принялась за рояль.

Могэс вздохнул, вынул странной формы очки с толстыми выпуклыми стёклами, надел их на нос, посмотрел на Лилю и… Ах! Что это?!

В очках вспыхнули синие огоньки; они так заплясали в разные стороны, будто по всей передней разлетелись синие светлячки.

Тата глядела, как зачарованная. И увидела… (Тут читайте как можно медленнее и внимательнее!) Увидела, что Лиля, которая сидела у рояля на вертящемся стуле, вдруг уменьшилась в десять раз и превратилась в обыкновенную куклу. Живая девочка — в куклу!!

У Таты сердце заколотилось ещё отчаяннее. Со страхом ждала она у замочной скважины, что будет.

Могэс подошёл к Лиле, поднял её двумя пальцами за платье и сунул в свой чемоданчик. Потом подошёл к наружной двери и вышел. Щёлкнул замок.

Глава 3

Ни жива ни мертва, Тата кинулась к постели и нырнула под одеяло.

Прошла минута; всё было тихо, даже оса не билась в окне. Тата выглянула — взять куклу повара, а то одной — страшно! На кровати повара не было. И не было нигде! Он словно провалился сквозь землю.

Вдруг из-за цветочного горшка на окне показался его колпак. Повар погрозил Тате жестяной поварёшкой и, тоже трясясь от страха, сказал — на этот раз сказал сам, своим собственным кукольным голосом:

— Тш-ш! А то он вернётся!

Тата жалобно сказала:

— У меня, наверно, температура сорок и мне всё снится!

— Ничего тебе не снится, — сказал повар и постучал по цветочному горшку поварёшкой.



— Ну конечно же, — сказала Тата; — Мне всё снится. Мне всё кажется.

— Хм, — сказал повар. — Ты рассудительная девочка.

Тата подозрительно посмотрела на повара.

— Это сейчас я за тебя разговариваю или ты сам?

— Я сам.

Тата помолчала.

— Ну, хорошо: мне снится, и пусть! Только бы не проснуться на самом интересном месте!

— Дальше, имей в виду, будет ещё интересней! — сказал повар.

Тата осторожно поглядела на него.

— Дай честное слово, что ты мне не снишься!

— Честное слово! — сказал повар и, в подтверждение, покрутил ногой в воздухе.

— Вот как?! — воскликнула Тата. — Значит, всё — на самом деле! Лиля!! — закричала она, вскакивая с постели. — Её надо спасти.

— Её нельзя спасти, — сказал Повар.

— Почему?

— Поклянись, что ты никому не расскажешь, и я открою тебе ужасную тайну.

— Клянусь, — сказала Тата, легла и натянула до носа одеяло.

Маленькими шажками повар взобрался на подушку к Татиному уху, наклонился и таинственно начал:

— Знай: ещё месяц назад я был настоящим поваром и служил в кафе «Красный мак», на углу Столешникова и Петровки…

Дальше он рассказал такую жалостную историю, что Тата чуть не заплакала. Выходило так, что он был очень хороший и пострадал зря. А на самом деле он был совсем не хороший и пострадал совсем не зря. Слушайте, как было.


…В кафе сидели мамы, тети и дети. С потолка свешивались скрюченные полоски липкой бумаги от мух. Официантка с подносом бегала, разнося чашки с какао на глубоких тарелках вместо блюдец. Она подошла к столику, где сидели какие-то папа и мальчик..

Хлебнув какао, мальчик скорчил гримасу.

— Что? — спросил папа.

— Пойдём отсюда! — сказал мальчик.

Папа попробовал какао из чашки мальчика, и они поглядели друг на друга с отвращением. Поднявшись, папа подошёл к двери на кухню:

— Будьте любезны повара!

Сонный Пётр Петрович в грязном колпаке мешал поварёшкой какао в огромном баке.

— Ну, что там ещё? — спросил он недовольно.

— Разве это какао? — осведомился папа.

— Не нравится — варите сами, — сказал повар.

Тут-то папа и мальчик вздрогнули и посмотрели на дверь. Они увидели чьи-то пристальные глаза, одни глаза!.. Вы уже догадываетесь чьи.

Стоя на пороге, Могэс надел волшебные очки и глянул в окошечко, через которое подают блюда. В очках вспыхнули синие огоньки, они заплясали на всех тарелках в кухне.

И повар на глазах поражённых судомоек уменьшился в десять раз и превратился в куклу. Могэс вошёл в кухню.

— Вот таким образом, — сказал он обалдевшим судомойкам, сунул повара в чемоданчик и вышел.

Потом, уже у себя в мастерской, Могэс натянул на повара чистый колпак и вместе с другими такими же куклами снёс в магазин игрушек на Малый Каретный переулок. Теперь вы знаете, как всё было на самом деле…


Грустно свесив голову в колпаке, маленький Пётр Петрович сидел на Татиной подушке и бубнил:

— И Лилю он тоже отдаст в магазин игрушек. Хорошо, если её купят какой-нибудь девочке на день рожденья! Тогда ещё ничего! Но если Лилю купят в детский сад… — повар свистнул, — каждый захочет играть первый, и её разорвут пополам!

— Пополам?! — Этого Тата не выдержала и начала лихорадочно одеваться.

— Ты куда?

— Надо её спасти!

— Спасти!.. — захихикал повар. — Где ж ты её найдешь?



— В игрушечном магазине.

— Ну да! У нас, знаешь, сколько игрушечных магазинов? Наверно тысяча… или, наверно, сорок тысяч!

Не слушая его, Тата натягивала чулки.

— И охота тебе путаться в чужие дела, — продолжал повар. — И потом, тебе же нельзя на улицу… ты больна. У тебя знаешь что… У тебя подскочит температура!

Но Тата выбежала в переднюю, и за нею хлопнула дверь.

Глава 4

Как Тата сбегала по лестнице, рассказывать не будем: вы и сами знаете, что удобнее всего катиться по перилам А вот в чемодан вы, наверно, ещё не попадали. Поэтому сперва послушайте про Лилю.

Из чемоданчика она попала в мастерскую Могэса на стол, где было что угодно: клей, кисточки, кукольные туфли с помпонами, обрезки бумаги и даже пакля для волос.

— Подумаешь, нельзя на рояле! Из-за такой ерунды — в куклу! — пищала Лиля, пытаясь укусить Могэса.

Рисуя ей брови, Могэс негромко сказал:

— Я волшебник, и это моя обязанность — превращать в кукол всех, у кого кукольные сердца.

— Три «ха-ха»! — сказала Лиля.

На это Могэс не счёл нужным отвечать. Молча он начал приклеивать Лиле шёлковые ресницы и стал вплетать ленту в косичку.

«Всё равно убегу!» — подумала Лиля, озираясь.

Комната была как комната. Обои даже весёлые — заяц, цветок, заяц, цветок, заяц, цветок… И ещё пол-зайца, потому что не хватило стенки. Зато вот половицы… то и дело скрипели, даже когда по ним не ходили. И форточка сама по себе вдруг открывалась и вдруг закрывалась. «Всё равно убегу! Всё равно убегу!..» — думала Лиля, опасливо поглядывая на форточку.

— Ну как же ты убежишь? — спокойно сказал Могэс. — Я же всё вижу и всё слышу.

Он нажал указательным пальцем ей на живот, Лиля неожиданно для себя пропищала кукольным голосом:



— Мама!

Могэс кивнул и положил её в одну из новеньких картонных коробок, стоявших в углу.

В тот же день Лиля попала в игрушечный магазин на Малом Каретном: Могэс приносил в этот магазин всех своих кукол, — такой уж у него был договор с артелью. В магазине Лилю поставили на самом видном месте прямо в открытой коробке, перевязав серебряной ниточкой, чтоб не свалилась.

С отвращением Лиля разглядывала стоявших рядом с ней грубых кукол с мёртвыми глазами. Тут были матрёшки с намалёванным румянцем, и висящие на шнурках акробаты с жестяными заклёпками, и резиновые пупсы с дырочками на спине.

«Ну и страхолюды!» — подумала Лиля. Она не подозревала, что теперь сама вроде них. «Если бы я была такой уродкой, — думала она, — я бы себе отрубила голову вон той лакированной саблей с золотой ручкой, прицепленной к картонке, или хватила бы себя по голове вон тем молотком из столярного набора!» Она подумала ещё, что хорошо бы всех кукол вместе с Могэсом взорвать пистонами.

А в магазин входили новые и новые покупатели, игрушки заворачивали и уносили. И самое ужасное — нельзя было вертеться! Лиля подумала: что будет, если у неё зачешется нос. Потом она перестала думать и стоя задремала.

Пробило три часа — обеденный перерыв. Продавщица тщательно убрала прилавок, покрасила губы; рыжая кассирша заперла кассу, и обе вышли, повесив на магазин замок. Кроме того, они нажали маленькую кнопку на притолоке двери и опустили снаружи металлические жалюзи.

Едва в магазине потемнело, тут-то и началось. Началось такое, что Лиля не могла даже себе представить. Все куклы соскочили со своих мест и ринулись к Лиле.

— Новенькая! — завопили они дикими голосами. — Новенькая!

За руки её выхватили из коробки и поставили на прилавок. Клоун ударил в жестяные тарелки под самым ухом Лили так, что она отшатнулась. Сзади забили барабанщики; Лиля хотела отбежать, но вокруг уже мчались с треском заводные железные мотоциклисты.



— Новенькая!.. — вопили они.

С верхней полки в Лилю выпалили из пушки горохом. Лиля закрыла глаза и жалобно сказала «мама».

Два больших мальчика-куклы загоготали и запустили волчки; с угрожающим звоном они понеслись на Лилю. В то же мгновенье с одной стороны с грохотом разорвалась хлопушка, с другой кто-то выпалил в Лилин нос пробкой из духового ружья. В изнеможении Лиля села на прилавок, согнула ноги (ноги оказались почему-то на шарнирах) и заткнула уши.

Вокруг выли волчки, гремела стрельба, взрывались пистоны. Какой-то акробат стал прыгать через Лилю, и, завопив «чехарда», все запрыгали через неё. Она в ужасе закрыла голову руками. Но и это было ещё не всё, кто-то заорал «куча мала», и все кинулись на Лилю.

(Главное, сколько раз Лиля бывала прежде в игрушечных магазинах, но не подозревала, что там творится такое в часы обеденного перерыва. Удивительно ещё, как все куклы каждый раз остаются целыми. Если бы Лиля знала, что делается в других местах во время обеда, — как например, ведут себя фигурки в хозяйственных магазинах или бронзовые амуры в часовых мастерских, — она удивилась бы ещё больше. Но об этом — ладно! Этого мы сейчас не будем касаться. Вернёмся к Лиле.)

Пробило четыре часа, перерыв кончился. И всех будто смело ветром; нее куклы бросились на места и сделались неживые. Только Лиля осталась лежать на прилавке.

Она тоже хотела вскочить и удрать, но продавщица нажала кнопку у входа, и поднялось жалюзи, а рыжая кассирша открыла замок и входила в магазин. Бежать было поздно.

Увидев Лилю, валявшуюся на прилавке, кассирша сухо сказала:

— Когда уходишь, — игрушки надо убирать!

— Я убрала, — сказала продавщица.

— А это что?! — Кассирша указала на Лилю.

Продавщица вытаращила глаза, недоверчиво взяла в руки куклу, повертела её и пожала плечами. Вошли покупатели; среди них Татина мама с кошёлкой, из которой выглядывали бутылка молока и цветная капуста: Галина Ивановна уже заказала в аптеке лекарство и побывала на рынке. Увидев в руках продавщицы Лилю, она сказала:

— Какая хорошенькая кукла!.. А она закрывает глаза?

— Закрывает и открывает, — сказала продавщица. — И говорит «мама»!

— Сколько стоит?

— Один рубль шестьдесят три копейки.

— Ну что ж, — сказала Татина мама.

Она купила Лилю, потом обвела глазами магазин, заметила в углу гроздь воздушных шаров, взяла красный, зелёный и жёлтый. И шары понеслись за нею на ниточках.

Глава 5

Среди вертящихся этажерок с лекарствами, среди банок с притёртыми пробками и латинскими надписями, среди ядов и слабительных, грелок на живот и пузырей на голову, крошечных склянок и огромных бутылей с разноцветными жидкостями — сидел старый провизор Бахтерев-Разумовский. На его носу сияли очки с золотым ободком. С быстротой и точностью фокусника он отпускал посетителей, подсчитывая что сколько стоит и когда что будет готово.

Дошла очередь и до Татиной мамы.

Завертев этажерку с лекарствами, Бахтерев-Разумовский нашёл склянку с розовой жидкостью; на ней было написано по-латыни «tiap-tiap» и белела наклейка «наружное».

Провизор протянул склянку Галине Ивановне:

— Будете втирать в больное место два раза в день!

— Втирать?! — От изумления она чуть не упустила воздушные шары. — Это же надо пить! Семь раз в день!

— Что-о!? Пить наружное лекарство?!

— Так прописал доктор.

— Сорок пять лет сижу на этом месте, — сказал Бахтерев-Разумовский, — и первый раз слышу, чтобы пили капли тяп-тяп!

Он долго рассматривал печать и подпись:

— Слушайте, что это за рецепт?



— Это выписал доктор Кракс…

— Какой доктор Кракс?

Татина мама удивилась:

— Вы не знаете доктора Кракса?

Бахтерев-Разумовский поднял брови.

— У нас в городе сто семнадцать поликлиник; в каждой поликлинике четыре детских врача, два консультанта и один профессор-педиатр. Но я не знаю доктора Кракса.

— Он не в поликлинике, — сказала мама. — Он дома.

Провизор посмотрел на неё.

— Идите сперва к вашему доктору, узнайте, в чём дело! — И поставил лекарство обратно на этажерку.

Ахнув, мама выбежала из аптеки; за ней летели шары. Не успела она сделать и нескольких шагов, как вдруг (она не поверила своим глазам!) увидела Тату, перебегавшую через улицу.

— Тата?! — Галина Ивановна кинулась к дочери.

— Мама! Знаешь что! — Тата задыхалась от бега. — Могэс превратил Лилю в куклу! Надо её спасти!.. Бежим вместе!

— Бредит! — ахнула мама.

Она сунула под мышку картонку с куклой и корзину с цветной капустой, зацепила ниточки от воздушных шариков за пуговицу на жакетке и свободной рукой схватила дочку.

— Пусти! — крикнула Тата. — Ну, пусти же!

На них оглядывались прохожие.

— Пойдём домой, Таточка… — чуть не плакала Галина Ивановна. — У тебя температура… Пойдём… — И потащила за руку упирающуюся дочку домой.

Какая-то женщина на улице, показав на Тату, сказала своей худенькой девочке:

— Видишь, что бывает, когда по утрам отказываются от рыбьего жира!

А два мальчика, которые шли, поддавая ногами консервную банку, остановились.

— Какая глупая девчонка! — сказал один. — Она, наверно, хочет смотреть кино «Большой вальс», а ей ещё нет шестнадцати лет!

Вот так всегда: люди почему-то без конца ошибаются. И никак не сделать, чтобы они больше не ошибались.


Глава 6

Да что люди! Даже кот ошибался — он смотрел из форточки первого этажа и думал, что эту девочку тащат за то, что она без спроса сунула нос в сметану.

А ещё выше — из окна третьего этажа — на Тату смотрела маленькая голова в белом колпаке. Это был повар Пётр Петрович. Только он один не ошибался, он знал точно, кто эта девочка и куда её ведут.

Повар стоял на подоконнике кухни, держась кукольной рукой за край кастрюли, в которой дрожало желе, и с интересом смотрел вниз, во двор. Неожиданно рядом послышался насмешливый голос:

— Высовывайся, высовывайся! Как хлопнешься с третьего этажа, останутся от тебя рожки да ножки, пуговицы-черепки!

Кто бы это? Пётр Петрович оглянулся и увидел на плите на чайнике краснощёкую бабу в широкой юбке с цветочками.

— Ты кто?

— Управдомша с этого двора. А что?

— Ничего, — сказал повар.

Он открыл рот спросить ещё что-то, но в дверях уже поворачивался ключ. Съехав по бельевой верёвке с подоконника, повар бросился было в комнату, да споткнулся о веник и растянулся на пороге. Управдомша хихикнула и умолкла.

Мама с Татой быстро прошли по передней мимо куклы, валявшейся на пороге, и скрылись в комнате. Убедившись, что их нет, повар встал, отошёл на цыпочках в глубину кухни, поглядел наверх на краснощёкую бабу и мрачно сказал:

— Давай, спускайся!

— А зачем? — сказала управдомша. — Я на чайнике. Мне тут тепло, хорошо.

— Да как же ты попала на чайник?

— Так же, как ты, — флегматично сказала управдомша. — Стояла я как-то раз на нашем дворе и грызла орехи. Честно говоря, я работала не ахти как, вроде тебя. Гляжу на наш двор и думаю: лужи, мусор, кирпичи. Думать-то думала, а делать не делала, лень проклятая! Стою; вдруг девчонка с верхнего этажа: «Алла Павловна! — говорит. — Меня прислала бабушка. Она больная. Вода не доходит до нашего этажа!.. И течёт потолок!» А я возьми и скажи: «Берите воду с потолка!» И вот ведь не повезло — в этот самый миг чёрт принёс Могэса. Он услышал мои слова. Ну и… Вот я и оказалась на чайнике!

— Почему же ты не чинила крышу? — осведомился повар.

Управдомша прищурилась:

— А ты всегда делал всё хорошо?

— А тебе какое дело! — сказал повар.

— Ага, — торжествующе сказала управдомша. — Боишься правды!

Повар хотел ей ответить как следует, но, услышав шаги, брякнулся на пол. Ответить ему так и не пришлось, потому что управдомшу унесли: вбежала Татина мама, схватила чайник с Аллой Павловной и умчалась.

Глава 7

Эх, мамы, мамы! Вы, которые души не чаете в своих детях! Вы, которые кутаете их, как кочан капусты, чтобы им легче было простудиться! Вы, кормящие их из ложечки, чтобы у них пропал аппетит! Вы, которым в конце концов удаётся добиться, чтобы ваши дети не умели в десять лет зашнуровать себе ботинки! К чему вы готовите их — к жизни или к сказке?

И вы, Галина Ивановна, хороши! Не поверили настоящим врачам. Вспомните, какой у вас был разговор на улице — только что, когда вы шли в аптеку! Вы встретили соседку по лестнице.

«Как Таточка?» — спросила соседка. Вы ответили: «Спасибо вам за доктора Кракса! Он обещал, что утром она будет здорова!» «Ещё бы! — сказала соседка. — Десять рублей за визит, милая моя, гарантия! Вот был ещё один доктор… Так тот брал двадцать рублей! Ну, тот!» — И она махнула рукой: какой был тот доктор. «А где он сейчас?» — спросили вы. «Уехал за границу, давно-давно», — сказала соседка. «Жалко!» — Это сказали вы, Галина Ивановна!

И вы ещё куда ни шло! А вот — Лилина мама… Но та уехала на два дня в командировку, и мы не будем о ней говорить. И хорошо, что уехала! А то бы сейчас искала дочку, всюду бегала и мешала нам. Ей даже в голову не могло бы прийти, что её девочка Лиля лежит на кровати у Таты в кукольной коробке: вот куда приводит детей неправильное воспитание!

Когда Галина Ивановна принесла Лилю, сняла крышку с коробки и поставила в ногах у дочки, Тата даже не заметила новую куклу, — так ей было плохо. Зря она выбежала на улицу! Совсем застудила горло! Она лежала теперь с закрытыми глазами и шептала: «Пить…»

Да и Лиля тоже чувствовала себя неважно: подумайте, когда её несли, большую часть дороги она провела вверх ногами и, кроме того, стукалась о картонные стенки коробки то затылком, то туфельками с помпонами.

Стоя в коробке, Лиля сквозь новенькие шёлковые ресницы видела, как Галина Ивановна напоила Тату из носика чайника и ушла, посмотрев ещё раз на дочку с порога.

Потом Лиля услышала, как Татина мама закрыла наружную дверь на все замки. Когда шаги на лестнице затихли, Лиля приподнялась, облокотилась кукольными руками о края коробки, повертела головой и сказала:

— Тата!

Больная не ответила.

— Это я! Лиля! — захныкала кукла. — Погляди на меня!

— Не хнычь! — сказала с чайника управдомша.

Лиля терпеть не могла, когда ей делали замечания. Поэтому она даже не поглядела, кто говорит.

— Хочу — хнычу, не хочу — не хнычу! — сказала она и топнула своей шарнирной ножкой о картонное дно коробки. Потом всё-таки посмотрела и увидела управдомшу.

— Ты на чём сидишь? На чайнике?! Ха-ха-ха!..

— Не хохочи! — сказала Алла Павловна.

— Хочу — хохочу, не хочу — не хохочу! — сказала Лиля и показала игрушечный язык.

— Чего распищались? — раздался голос повара. Он перелез через порог и увидел Лилю. — Фью! Тебя ищут там, а ты тут!..



Взобравшись по уголку одеяла на постель, повар продолжал:

— Мы тебя, Лиля, искали, искали…

Управдомша хмыкнула с чайника:

— Ты её очень искал!

Не обратив внимания, повар весело говорил:

— Надо разбудить Тату, вот обрадуется! Хотя какое мне дело…

— Тата! — заорала Лиля.

Все трое — Лиля, управдомша и повар склонились над девочкой.

— А мы не заразимся? — опасливо спросила Лиля, и все сделали кукольный шаг назад.

— Дураки, — сказала управдомша. — Как мы можем заболеть? У нас же внутри ничего нет!

Куклы потёрли маленькие ручки и приободрились. Повар сказал:

— Хорошо жить, когда внутри ничего нет!

И все опять придвинулись. Алла Павловна приложила свою тряпичную руку к Татиному лбу.

— Температура, как на чайнике!

Глава 8

У Могэса сегодня выдался трудный день. Уже два раза он отнёс к себе в мастерскую полный чемодан кукол и снова вышел на поиски кукольных душ.

Ну разве можно было пройти мимо поливочной машины: представьте, только что прошёл дождь, улица была мокрая, а шофёр вовсю поливал мостовую, чтобы только вылить воду и выполнить план литро-километров. Пришлось шофёра — в чемоданчик! Между прочим, пустая поливочная машина до сих пор стоит возле «Гастронома», и на неё никто не обращает внимания.

Потряхивая чемоданчиком, Могэс возвращался, обходя куски ломаного асфальта, сваленные на обочине мостовой. Было это возле Патриарших Прудов. Могэс вспомнил, что на этом месте уже три раза ломали асфальт, варили его с ужасным дымом и заливали опять, и всё потому, что четыре учреждения — водопровод, канализация, электрокабель и телефонная станция — даже не пробовали договориться сделать ремонт сразу всем вместе. «Надо разобраться, кого в куклу», — озабоченно подумал Могэс.

У какого-то дома он наткнулся на доктора Кракса, который выходил из подъезда, пряча в бумажник очередную десятирублёвку. Увидев Могэса, Кракс насмешливо улыбнулся и остановил его.

— Слушайте, — сказал он, иронически щурясь. — Я давно хотел спросить… Это про вас болтают, что вы превращаете людей в кукол и обратно?

— Да, я волшебник, — скромно ответил Могэс.

— Я так и думал, — сказал Кракс. — Это такая распространённая профессия… Ну, превратите меня в куклу — ха-ха — я разрешаю.

Могэс грустно поглядел на Кракса.

— Просто не понимаю, — сказал он. — У нас столько хороших детских врачей. Лечат бесплатно. С дипломами. А вас выгнали из поликлиники за то, что вы давали от головной боли борный вазелин, и за то, что брали деньги. Почему же у вас столько пациентов?

Кракс смерил Могэса ироническим взглядом.

— За десятку, так и быть, открою вам эту тайну!

— Пожалуйста! — Могэс вручил ему деньги.

— Ну вот, поэтому ко мне и ходят. — Кракс подмигнул, спрятал десять рублей и влез в «Москвич». — На мой век хватит мам, которые дрожат за своих малюток!.. — высунулся и добавил: — Если бы я брал по рублю за визит, ко мне бы не обращались! — Он сделал Могэсу ручкой и уехал.

Мы понимаем, что у девяти читателей из десяти на этом месте появится недоверчивая улыбка: почему Могэс тут же, сейчас же, немедленно не превратил Кракса в куклу? А-а, милые мои! Вы ещё не знаете главного. Могэс не только превращал людей в кукол, но и… Впрочем, не будем забегать вперёд. Скажем пока только, что Кракс уехал целым и невредимым.



Подъезжая к своему дому, Кракс с неудовольствием заметил Галину Ивановну, которая нервно ходила, ожидая его. Наехав двумя колёсами на край тротуара, «Москвич» остановился, и Кракс вылез спиной.

Татина мама забормотала:

— Извините… Это опять я…

Что-то проворчав, Кракс сунулся в машину, чтобы вынуть ключ зажигания. Галина Ивановна продолжала:

— В аптеке сказали, капли «тяп-тяп» втирать, а вы сказали — семь ложек в день…

— Ну и что? — безмятежно спросил Кракс, проверяя, хорошо ли закрыты дверцы машины.

— Так как же? — спросила она растерянно.

Переложив трубку из одного угла рта в другой, Кракс снисходительно сказал:

— Известны ли вам, милая моя, имена Гиппократта, Галена и Абу Али Ибн-Сины?

— Нет… — виновато сказала Татина мама.

— Вот видите! — сказал Кракс и опять нырнул в машину за тортом «Сюрприз».

Он вынырнул и докончил:

— Когда мы играли в лапту с небезызвестным Полем де Крюи, он мне обычно говорил: «Сила не в том, чтобы быстро бегать, а в том, чтобы раньше выбежать». — И, прищурясь, Кракс посмотрел на Татину маму. Она вежливо кашлянула.

— А лекарство давать или не давать?

— Где рецепт? — спросил Кракс. Галина Ивановна протянула рецепт, Кракс спрятал его в жилетный карман.

— Не надо лекарства. Завтра утром ваша девочка будет прыгать. У неё… Куда я девал ключ? — Он пошарил в кармане. — У неё… Ах, вот он!.. У неё сущие пустяки!

— Пустяки?!

Кракс устало поглядел на Галину Ивановну.

— Если профессор элоквенции говорит вам, что пустяки, — значит, пустяки!

— Большое спасибо, профессор! А я так беспокоилась!

Галина Ивановна провожала его до подъезда. Кракс смотрел на неё, а сам думал совсем о другом: «Не забыть положить в холодильник будильник… Тьфу, чайную колбасу!»

А Татина мама в это же время думала: «Ведь это не просто профессор, а профессор элоквенции!»

Знаете ли вы, читатель, что такое «элоквенция»? Признаться, мы недавно тоже понятия не имели об этом. Спросили одного, спросили другого; наконец пришлось обратиться к самому Краксу, как будто мы пациенты и интересуемся. Он объяснил, что элоквенция — наука о том, как при помощи слов убедить кого угодно в чем угодно. Первым профессором элоквенции, сообщил нам Кракс, был древний грек Демосфен, читавший лекции с камешком во рту, а он — Кракс — последний профессор, и единственный. И когда он, Кракс, умрёт, — эта наука кончится на земле. Теперь вам понятно, что такое элоквенция?

Итак, Кракс открыл свою дверь французским ключом, а Татина мама спросила ещё раз:

— Значит, утром Таточка будет здорова?

Кракс кивнул, и Галина Ивановна просияла.

— Большое спасибо, доктор… профессор… Извините за беспокойство!

— До свиданья, милая… — небрежно сказал Кракс, закрывая за собой дверь. И Татина мама радостная побежала домой.

Некоторое время улица была пуста. Потом, откуда ни возьмись, появился Могэс. Он подошёл к «Москвичу» доктора Кракса и тихо позвал:

— Валентина!

Целлулоидная куколка, висевшая в машине, испуганно повернулась на резинке. Могэс ткнул пальцем в треугольное окошечко, и куколка, раскачавшись на своей резинке, открыла его.

— Ну, как тебе тут?

— Надоело, — вздохнула Валентина.

— Ах, надоело! — усмехнулся Могэс. — Раз у тебя кукольное сердце, — ну и будь куклой!

— Да! — обидчиво сказала Валентина. — Вы меня превратили в куклу, а доктора Кракса не превратили?! Что, он лучше меня?! У него нет не только сердца, но нет даже диплома, вы же знаете! А у меня — диплом двухгодичных шофёрских курсов! Раз превращать, — так всех!



Могэс сказал:

— Всему своё время.

Валентина вздохнула.

— Как-то неожиданно все-таки… Была шофёром первого класса, и вдруг — куклой… Уже три недели!

— А ты что-нибудь поняла за эти три недели?

— Что сама виновата, — буркнула Валентина, глядя в сторону.

Могэс улыбнулся и протянул Валентине ключ зажигания на цепочке.

— Зачем? — удивилась Валентина.

— Это тайна, — сказал Могэс и закрыл окошечко.

Глава 9

В комнате стояли вечерние сумерки. Тата спала, всё так же хрипло дыша. Её бросало и в жар, и в холод. Она то скидывала одеяло, то натягивала его до ушей. А вокруг Таты шла весёлая кутерьма.

Под потолком, прицепившись к ниточкам воздушных шариков, гонялись друг за другом развеселившиеся повар, управдомша и Лиля. С кукольными криками они пролетали мимо картины «Девятый вал» и мимо часов с качающимся маятником, и мимо географической карты обоих полушарий.

Когда куклы отталкивались от люстры, люстра качалась и звенели хрустальные подвески. Лиля визжала от восторга. «Ух ты!» — кричала Алла Павловна, будто окунаясь в холодную воду. А повар носился с молодецким посвистом.

«Полечу-ка я к себе», — решила Лиля и вылетела на шарике в коридор. Она пронеслась мимо счётчика, который потрескивал, отсчитывая электрические мгновения, и очутилась в своей комнате.

Держась пальчиками за ниточку шарика, Лиля пробежалась по клавишам рояля, затем взлетела на буфет и юркнула к банке с вареньем, из которой торчала ложка. Сперва она чуть не провалилась ногой в варенье. Потом ей удалось схватить ложку обеими руками, да вот беда — ложка не пролезала в рот, и Лиля только измазалась в варенье.



Рассердившись, она перелетела на туалет и увидела себя — маленькую, перепачканную куклу — с трёх сторон отражённую в трельяже. Её крашеные щёки были неподвижны, глаза только открывались и закрывались, а рот был словно у копилки. Разглядывая себя, Лиля ясно вспомнила, как это случилось.

Она сидела на вертящемся стуле и играла. Ну, громко играла, подумаешь! Потом — ответила Могэсу: «Я в своей комнате» — а он посмотрел через очки. И Лиля увидела, как её ноги и подбородок начали приближаться друг к другу с непостижимой быстротой, а рояль стал расти, расти, его чёрная крышка полезла вверх, будто чёрный парус корабля, заслонив всё окошко.

Лиля оказалась на стуле так высоко, что никогда не решилась бы спрыгнуть. Только позже она поняла, что это не рояль вырос и не стул, а она сама превратилась в обыкновенную куклу; стоило взглянуть в зеркало, чтобы в этом убедиться.

Посмотрев на себя, Лиля захныкала, заревела «мама-а…», соскочила с туалета и, волоча за собой воздушный шар, с рёвом появилась у Таты в комнате. Отдыхая на люстре, повар спросил:

— Чего ревёшь?

— Хочу — реву, не хочу не…

Но она была так расстроена, что не договорила, отмахнулась от повара и полезла к Тате на одеяло.

Как водится, пока лезла, Лиля молчала, но, едва добралась до Таты, — завопила во всё горло. Она ревела и тёрла глаза тряпичными кулачками.

Тата открыла затуманенные глаза.

— Тата, это я — Лиля! — хныкала кукла. — Погляди, что со мной!

— Ты нас не узнаёшь? — спросила управдомша, склонившись над Татой.

— Ты ипеккакуана? — спросила Тата слабым голосом.

— Кто? Она ипеккакуана? — удивился повар, сидя на люстре.

— Она нас не узнаёт… — прошептала управдомша. — Бредит…

— Ах, как интересно! — Лиля захлопала в ладоши.

А повар перелетел на кровать и, отпустив свой шарик, печально сказал:

— Она умрёт.

В комнате становилось всё темнее, вещи теряли очертания. Куклы смотрели на Тату. Она металась по кровати и не могла найти себе места, потом сказала будто в полусне:

— Лекарства! Помогите мне…

И тут куклы увидели такое, что было удивительно даже для них: всё перед глазами поплыло и закачалось, самый толстый, самый большой и самый коричневый пузырёк, на котором было написано «Ипеккакуана», важно повернулся, и сигнатурка поднялась над его головой.

Куклы испуганно нырнули за подушку.

Глава 10

— Коллеги! — сказал пузырёк стеклянным голосом. — Консилиум начинается!

И остальные пузырьки и баночки сдвинулись с места, откашлялись звенящими голосами и расположились, образовав круг и покачивая сигнатурками. Выглядывая из-за подушки, куклы смотрели во все глаза.

— Коллега градусник, — сказал Ипеккакуана, — приступите к своим обязанностям!

Градусник выскочил из футляра, встал на ртутную ножку, спрыгнул на постель и юркнул Тате под мышку. А профессор Ипеккакуана обратился к лекарствам:

— Эта девочка нас принимала, и мы должны ей помочь.

— Какие глупые лекарства!.. — захихикала Лиля. Повар шлёпнул её, и она замолчала.

Однако лекарства услышали. Они медленно повернулись в сторону кукол.

— Кто там мешает консилиуму? — спросил Ипеккакуана. Куклы за подушкой замерли.

— Это куклы… — сказала Борная Кислота.

— Если они будут нам мешать, — мы им пропишем слабительное!



Касторовое Масло уже двинулось к куклам, но профессор Ипеккакуана сказал:

— Пока не надо…

Выскочив из-под мышки Таты, Градусник прыгнул на столик и пошёл мимо лекарств, поворачиваясь, как манекен, чтобы каждый мог увидеть Татину температуру. Все заохали:

— Сорок и семь десятых… Сорок и семь десятых…

— Положение угрожающее, коллеги, — сказал профессор Ипеккакуана. — Ваше мнение, доктор Марганцовокислый Калий?

Марганцовокислый Калий взволнованно поплескался в стакане и сказал:

— Вчера ещё я мог бы ей помочь, но сейчас я… бессилен.

— А вы, уважаемая микстура Ликва-аммоника, и Нитро-бикарбоника, и…

— Не тратьте времени на титулы, коллега, — прервала его Микстура. — Если бы она ещё утром принимала меня, — я сделала бы её здоровой!

Профессор Ипеккакуана вздохнул.

— А что скажете вы, коллеги Пенициллин и Новокаин?

— Если бы нас смешали ещё час назад и ввели больной, мы бы её безусловно вылечили, но теперь — увы! — поздно.

— Поздно… Увы… — зашелестели сигнатурками лекарства.

— Итак, помочь мы не можем, — сказал Ипеккакуана. — Ей нужно совсем новое лекарство! Волшебное! И его среди нас нет.

— Волшебное лекарство!.. Ей нужно волшебное лекарство! — пронеслись стеклянные голоса.

— Слышишь? — шёпотом спросила повара управдомша.

А профессор печально заключил:

— Консилиум окончен! — И опустил свою сигнатурку; сложенную гармошкой. Всё закачалось, поплыло, и лекарства оказались на своих местах, как будто ничего и не было.

Глава 11

Тата лежала с закрытыми глазами и бормотала что-то невнятное. Куклы снова её окружили.

— Она умрёт, — зловеще сказал повар. — А нас отправят в дезинфекцию, а потом… а потом не известно что…

Управдомша решительно заявила:

— Никто не умрёт! Никого не отправят в дезинфекцию! Мы достанем волшебное лекарство и спасём девочку!

Заметив, что повар недоверчиво покачал головой, она сказала:

— Что, не веришь?! Если я захочу, я могу достать даже новое кровельное железо, не то что лекарство!

Но тут в дверях щёлкнул ключ, вошла мама, и куклы — кто где был — упали на кровать, как неживые. Галина Ивановна зажгла свет.

— Таточка! Доктор сказал, что утром ты будешь здорова! Слышишь, Таточка? Ты спишь?

Тата лежала с закрытыми глазами. «Спит…» — прошептала мама, склонилась над дочкой и, приподняв чёлку, попробовала губами её лоб.

Заметив шарики под потолком, мама поймала их за ниточки, привязала к спинке кровати, собрала кукол в коробку, а управдомшу напялила на чайник и ушла на цыпочках, погасив свет и притворив дверь.

Едва её шаги затихли на кухне, куклы выбрались из коробки.

Управдомша слезла с чайника и стала отвязывать от спинки кровати зелёный шарик.

— Ты куда? — спросил повар.

— Лечу за волшебным лекарством! К доктору Краксу!

Повар свистнул, взобрался на подоконник и посмотрел вниз.

Где-то далеко-далеко через двор шла кошка.

— Тебе что, жизнь надоела?

Алла Павловна молча обвязывала ниточку шарика вокруг своей талии.

— Ну нет! — сказал Пётр Петрович. — Я не полечу! Я не авиатор! Я повар!

— Я тоже не авиатор, но жалко девчонку.

Повар почесал в кукольном затылке и почему-то принялся отвязывать красный шарик.

— А ты куда? — спросила управдомша.

— А тебе какое дело! Может, ты думаешь, что мне её жалко? Просто захотелось с тобой полетать. Захотелось и всё!

Лиля завопила:

— И я с вами! И я!..

— Нам тебя не надо, — сказал повар. — Ты нам будешь мешать.

— Не буду! Я не буду мешать! Увидите, не буду!..

Управдомша махнула рукой:

— Ладно, пусть летит!

Повар сначала сказал: «Ни за что!» — потом сказал: «Я или она!» Наконец строго сказал Лиле: «Только гляди у меня!»

Но Лиля уже не слушала, она весело отвязывала жёлтый шарик.

На улице ярко горели фонари, когда из окна третьего этажа вылетели три куклы на разноцветных воздушных шарах. Они полетели над Москвой, перекликаясь кукольными голосами.

На каком-то балконе в луче света валялась кукла в матроске. Увидев пролетающих кукол, она в изумлении приподнялась, жалобно пробормотала «Братцы»… — но на балкон выбежала девочка, и кукла упала, как неживая.

На одном из подоконников, несмотря на сумерки, кишели голуби: толкаясь, они клевали хлебные крошки. Лиля крикнула во всё кукольное горло «Кыш!» и, свернув к подоконнику, шлёпнулась среди голубей. С треском разрывающегося парашюта, они взмыли вверх.

— Опять дурацкие шалости! — крикнул повар. — Нам же некогда! — Дёрнул Лилю за платье, и они полетели дальше.

У какого-то раскрытого окна сидела старушка, чинно раскладывая пасьянс. На её носу, отражая вечерние фонари, поблёскивали очки. Повар и управдомша быстро пронеслись мимо, а Лиле в голову пришла блестящая мысль: на лету, прежде чем бабушка успела поднять голову, Лиля стащила с её носа очки и умчалась, визжа от восторга.



Пётр Петрович и Алла Павловна оглянулись. Они увидели, как Лиля подлетела к соседнему балкону, где дремала собака (это был известный в районе скоч-терьер, его звали Кузька), и надела очки на пёсий нос. Кузька оскорблённо вскочил и, стащив лапой очки, залился лаем. А очки полетели вниз.

С проклятьем повар кинулся за ними, поймал и, вернувшись к окну старушки, которая — ища очки — незлобиво шарила рукой по подоконнику, напялил их ей обратно на нос. Увидев улетающего повара-куклу, старушка всплеснула руками. А повар догнал Лилю и зарычал:

— Ещё одна шалость — и мы тебя бросим на съедение волкам!

Куклы полетели дальше; повар шипел управдомше:

— Вот навязалась девчонка на нашу голову! Это всё ты! Если бы не она, мы уже давно были бы вод где!

И показал поварёшкой в конец улицы, где над крышей горели пёстрые буквы: «ГАСТРОНОМ».

Свирепо вращая глазами, Пётр Петрович ворчал:

— Давай бросим её на съедение волкам!

— Я больше не буду… — захныкала Лиля. — Не надо на съедение…

Читатель! Летали ли вы когда-нибудь на воздушных шарах? Неужели не летали?! Неужто не знаете, как захватывает дух от ветра и высоты, когда вы Где-то там, наверху, а ваши ноги болтаются под вами, закрывая и открывая уличные фонари, и собак, перебегающих через улицу, и людей, которые ходят внизу, перебирая спичечками-ногами. Летать — это очень-очень интересно! И разные мысли приходят в голову!

«Ах, — думала Алла Павловна, летя мимо телевизионных антенн, — если бы я опять стала управдомшей, я осчастливила бы жильцов! Я даже починила бы крышу! И ещё бы я…» Но что «ещё бы», — так и осталось неизвестным…

Куклы как раз поравнялись с горящими буквами — Лиля что-то пробормотала про себя и, ринувшись к букве «Г», лихо забарабанила ножками по цветным лампочкам. Раздалось пять выстрелов, и буквы «Г» как не бывало.

Повар и управдомша оглянулись на выстрелы и остолбенели. Над крышей горела загадочная надпись: «АСТРОНОМ». А там, где раньше была буква «Г», на железной крыше стояла Лиля, задрав голову вверх. И её жёлтый шар уносился к звёздам.

— Вот там и останешься! — сказал повар и помахал ей рукой.

— Сама виновата, — сказала управдомша. И они полетели дальше.

Лиля забегала по жёлобу вдоль края крыши, завопила, заплакала:

— Куда же вы?! Стойте! Я здесь пропаду! Тут — дым! Ветер!..

Она ревела благим матом. Хотя Пётр Петрович и Алла Павловна летели дальше, в сердце, как видно, у них что-то щипало. Смахнув с кукольной щеки слезу, управдомша сказала;

— Что мы, звери?! Бросать девочку одну на крыше…

Повар рассердился.

— Нам надо спасать Тату, а не возиться с этой…

— Но она же ещё ребёнок…

И, ни слова не говоря, они полетели обратно.

— Благодари её, — хмуро сказал Пётр Петрович, паря возле жёлоба и кивая на управдомшу. — Я бы тебя тут бросил!

Спустившись на крышу к Лиле, они придумали, как лететь втроём на двух шариках. У каждого была одна свободная рука! С обеих сторон они взяли Лилю за руки и, спрыгнув с крыши, медленно полетели втроём: Лиля висела посередине, подогнув ноги. А её жёлтый шарик уносился в вечернее небо всё выше и выше.

Так они летели, пока не увидели сверху ярко освещённое окно доктора Кракса и открытую форточку. Тогда они, как парашютисты, сначала сильно вытянули ноги, чтобы стать тяжелее, потом отпустили подлиннее ниточки — это тоже сделало их тяжелее, — и, кренясь набок, начали спускаться.


Глава 12

Доктор Кракс ждал беды откуда угодно, только не из форточки. Он мирно дремал в полосатой пижаме на кресле-качалке. Перед ним горел телевизор: под тихую музыку диктор рассказывал о приемах лечебной гимнастики, а маленькая фигурка приседала, вытягивала руки, делала вдохи и выдохи.

Звякнула форточка, и в окно (Кракс многое видывал на своём веку, но такого ещё никогда!)… в окно на двух воздушных шарах влетели три куклы. Сделав круг, они опустились на стол.

— Из театра Образцова сбежали куклы… — пробормотал Кракс и хотел схватить Лилю.

— Мама! — крикнула она, отскочив.

А повар и управдомша заговорили наперебой:

— Доктор Кракс! Пожалуйста! Поскорей! Дайте волшебное лекарство для Таты!

«Ага, — сообразил Кракс. — Понятно. Кио и Образцов работают вместе и решили меня разыграть».

— Нужно волшебное лекарство… — говорил повар. — А то Тата умрёт!

Надо же было Лиле в этот момент опрокинуть чернильницу. И куда! Прямо на стол с выгнутыми ножками и завитками рококо.

Кракс побагровел.

— Я заплатил за этот стол в антикварной лавке пятьсот двадцать рублей! — завопил он. — Это стол Голенищева-Кукузова!

Схватив пресс-папье с двух сторон, повар и управдомша шипели на Лилю и, качаясь, начали промокать пятно на столе.

— Она нечаянно! — сказала Алла Павловна. Но Кракс взял полотенце и погнал кукол. «Кш-ш!..» — крикнул он на них, как на куриц. «Брысь!» — крикнул он, подумав, что «кш-ш» они не понимают. Куклы не уходили.

— Спасите Тату! — умоляли они. — У неё температура сорок и семь десятых!

Тогда профессор элоквенции брезгливо взял кукол за ножки и одну за другой выбросил в окно. Потом закрыл оконную раму, задёрнул занавеску, проворчал:



— Завтра со мной будет разговаривать пресс-папье! Вот что значит — поесть гуся на ночь!

И опять повернулся к телевизору, где продолжалась лечебная гимнастика.

Глава 13

Услышав три удара о крышу «Москвича», Валентина нервно подпрыгнула на резинке. Потом она услышала тоненькие кукольные голоса.

— Кажется, нос цел… — сказал один голос.

— Если бы мы были не куклы, мы бы расшиблись, — сказал второй.

— Что ж теперь делать? — спросил первый.

— Пойдём в кино? — спросил совсем тоненький голосок.

Конечно же, это была Лиля. Повар даже не взглянул на неё и пошёл к переднему стеклу, примериваясь, где бы слезть.

Покатившись по стеклу вниз прямо на «дворник» и придерживаясь за него, Пётр Петрович соскочил на капот. Следом, перед носом у Валентины, скатились управдомша и Лиля. Они побежали по капоту, но вдруг заметили Могэса и упали, как неживые.

— Вставайте! — сказал Могэс. — Что вы тут делаете?

Куклы встали. Управдомша сказала, заикаясь:

— Мы пришли за волшебным лекарством…

— Для Таты… — добавил повар.

— А доктор Кракс нас выкинул из окна! — пожаловалась Лиля.

Могэс грозно спросил:

— Вы разговаривали с ним?!

Управдомша подбоченилась:

— А что мы, куклы, говорить только «мама да мама»?!

— А кто же вы?

— Может быть, кто и кукла, — расхрабрился повар. — А я не кукла! Нам надо спасать Тату, а не выполнять всякие дурацкие приказания!

— Ты сам до этого додумался? — спросил Могэс.

— Сам, — мрачно сказал повар.

— Вот как! — Могэс внимательно посмотрел на кукол. — Значит, вы хотите спасти Тату?

— Да, — ответили хором куклы.

— И до этого вы тоже сами додумались?

— А то кто же, — проворчал повар. — Хотя мне, собственно, и наплевать!

— Тебе не наплевать, — сказала Алла Павловна.

— Наплевать!

— Нет, не наплевать!

— Наплевать! — заорал повар.

— Ага, боишься правды!

Управдомша торжествующе засмеялась.

— Не ссорьтесь, куклы! — сказал Могэс. — Вы повторили ошибку Татиной мамы. Вы обратились не к тому доктору…

Он вынул из чемоданчика свою волшебную клеёнчатую тетрадь, перелистал и начал что-то про себя читать.

Могэс знал, что положение с Татой было серьёзное. Он-то видел, сколько раз к Тате приходила из районной поликлиники докторша с длинной косой и чуть не плакала у запертой двери, не заставая никого дома. И Могэс понимал, что это он теперь должен вылечить Тату. Правда, он не умел лечить по учебнику, — ему были известны только волшебные лекарства…

— Так. Значит, вам нужно волшебное лекарство? — спросил он.

Куклы кивнули.

— С моей точки зрения, — сказал Могэс, — лекарство должно быть не только полезным, но и приятным. И даже весёлым. Что прописал бы Тате настоящий доктор? Аспирин. А что прописываю я? Тоже аспирин. Но, кроме того, ещё… — Он поднял палец вверх, — конфеттин-серпантин. Для веселья. Поэтому моё лекарство и называется волшебным.

Куклы просияли. Управдомша спросила:

— А где это всё взять?

— Аспирин — в аптеке, а остальное — в игрушечном магазине. Только по ошибке не возьмите пистоны вместо конфетти… И поскорей! А то девочка в опасности.

Одну за другой Могэс просунул кукол в машину через треугольное оконце.

— Валентина! Вот тебе пассажиры!

Куклы уставились на Валентину, а Могэс сказал им на прощанье:

— Помните: если тайну волшебного лекарства узнает Кракс, — всё пропало!

Валентина бросилась исполнять приказание. Раскачиваясь на резинке, она стащила с себя ключ, включила зажигание и устремилась куда-то вниз, к стартеру.

Машина затряслась мелкой дрожью.

— Сейчас, — сказала Валентина. — Пусть разогреется мотор…

Привалившись к сиденью, куклы дрожали, вытаращив глаза на Валентину. Повар, стуча зубами, спросил:

— А вас в куклу тоже он?

Валентина кивнула.

— Дело было так…


Но лучше мы сами расскажем, как было дело, а то, знаете, про себя редко рассказывают правильно, тем более куклы.

Недавно ещё Валентина была шофёром такси. Однажды она не захотела везти какую-то старушку, опаздывавшую на поезд: Валентина всегда отказывалась везти слишком близко. «Мне надо план выполнять, а не пассажиров катать! Я не извозчик!» — говорила она, считая, что это очень остроумно. «Доченька, — взмолилась старушка. — Я же на поезд… Вот билет» — и показала билет. «Ножками-ножками!» — сказала Валентина, считая, что это тоже остроумно. Вы, конечно, догадываетесь, что весь этот разговор — от слова до слова — слышал Могэс. Он стоял на тротуаре. Надо ли рассказывать остальное? Достаточно сказать, что спустя два дня Кракс купил Валентину в магазине и подвесил её на резинку. (Между прочим, Могэс тогда сам довёз старушку и донёс её чемодан до вагона.)



Пока Валентина рассказывала про себя и мотор разогревался, Кракс, злобно стиравший чернильное пятно со своего стола, думал: «Надо всё-таки раздобыть гараж, а то в конце концов украдут машину…»

Внезапно за окном раздался шум. Шум отъезжающей машины! Побледнев, Кракс подбежал к окну, распахнул его и увидел, как на кузове «Москвича» удалялся его собственный восклицательный знак.

— Украли! — завопил он не своим голосом и кинулся к телефону. — Ноль два? Милиция?!

Глава 14

Скучающий милиционер с рыжими волосами, выбритыми на висках так косо, что их можно было принять за указатели «Внимание! Переход!», сидел на мотоцикле у тротуара. Вдруг в деревянном ящике на стене дома у перекрёстка загремел телефон.

Милиционер не спеша направился к стене, открыл ящик и взял трубку.

— Старшина Карасёв слушает!

В трубке что-то заверещало.

— Так… так… — говорил милиционер с возрастающим интересом. — Номер ЧХИ 2233?

В то же мгновение он увидел, как мимо пронёсся «Москвич» как раз с этим номером и, кроме того, с восклицательным знаком. Бросив трубку, милиционер засвистел и, расталкивая прохожих, кинулся к мотоциклу.

«Москвич» мчался по улице. Валентина висела на баранке, крутя её то налево, то направо. А управдомшу и повара она поставила вниз — на газе и тормозе. Валентина командовала:

— Подбавь газу! Притормози! Отпусти! Та-ак! Ещё газу!..

Лиля сидела выше всех, — на спинке переднего сиденья, била в ладоши и в упоении кричала:

— Красный свет!.. Зелёный!.. Лошадь нарисована!..

Теперь вам ясно, каким образом куклы ездят на машинах?

Сзади заверещал свисток. Лиля оглянулась.

— Что там такое? — спросила Валентина.

— Милиция! — сказала Лиля. — На мотоцикле! За нами! Вот весело!

— Давай газу! — закричала не своим голосом Валентина.

Алла Павловна пыхтя надавила обеими руками на педаль газа.

На спидометре стрелка побежала к 70-ти. От скорости начали сливаться вывески и дома.

«Москвич» мчался, а следом — за большим целлулоидным шитом — мчался на мотоцикле старшина Карасёв.

Внезапно из-за угла того дома, на крыше которого горела надпись «Астроном», выбежала кошка и бросилась перебегать улицу прямо перед «Москвичом».

— Тормоз! — завопила Валентина.

Повар кинулся грудью на тормоз. «Москвич», взвизгнув, остановился, и Лиля полетела вверх тормашками со спинки сиденья.

Мальчишка удрал. Какой-то подвыпивший прохожий прижал нос к стеклу, пробормотал «Молодцы!», но, увидев пустую машину и кукол, отпрянул, горько усмехнулся и пошёл прочь. А с другой стороны показался на мотоцикле старшина Карасёв. Держа руку под козырёк, он с ехидной улыбкой заглянул в машину.

— Гражданин… — начал было он, но, увидев кукол, обомлел. Затем оглянулся и заметил уходившего мужчину. Засвистев, старшина соскочил с мотоцикла, бросился за мужчиной и схватил его за рукав. — Гражданин! Следуйте за мной!

— Я ничего не делаю… — сказал тот.

— А кто угнал машину?! — старшина торжествующе усмехнулся.

— Эту?

Старшина Карасёв кивнул.

Прохожий захихикал и доверительно спросил:

— Вы тоже пьяный?



— Гражданин! — строго сказал милиционер.

— Это куклы… Я видел, как они вели машину… — и гражданин подмигнул.

От негодования старшина не нашёлся, что сказать; он схватил шутника обеими руками и, конечно, отвёл бы его в милицию, если бы как раз в эту секунду «Москвич» не тронулся с места и не стал бы стремительно удаляться.

— Стой! — заорал Карасёв и, засвистев, кинулся к своему мотоциклу.

И опять помчался «Москвич», и опять за ним — мотоцикл. Далеко позади осталась горящая надпись «Астроном». И вот, наконец, аптека!

«Москвич» подъехал. И сейчас же с грохотом подкатил мотоцикл.

— Всё пропало, — сказала управдомша.

— Не бойтесь, — сказала Валентина. — Как он откроет дверцу, — разбегайтесь в стороны!

— А ты? — спросил повар.

Она не успела ответить: старшина Карасёв открыл дверцу и заглянул внутрь. Куклы валялись как неживые.

Милиционер заглянул в заднюю кабину, почесал в затылке. Неожиданно из-под его ног метнулись на тротуар три куклы.

— Стой! Стой! — заорал он, хватаясь за свисток. Куклы кинулись во все стороны, — а Валентина крикнула:

— Прощайте, братцы!

Нажала грудью на педаль газа, и машина (с открытой дверцей, и никого за рулем!) двинулась вперёд.

— Стон! Стой! — Карасёв кинулся за ней, прыгнул в машину, затормозил и схватил Валентину. Потом выглянул — остальных кукол нигде не было видно. Старшина мрачно сказал кукле:

— Вот составим на тебя протокол, — сразу разберёмся: кто кукла, а кто не кукла!

И, захлопнув дверцу, повёл машину, оставив свой мотоцикл у тротуара.

Некоторое время на улице никого не было. Затем из водосточной трубы осторожно вылез повар, из-за ступеньки аптечного подъезда показалась голова управдомши, а из-за колеса милицейского мотоцикла выскочила Лиля. Оглядываясь, они подбежали друг к другу.

— Бедная Валентина… — вздохнула Алла Павловна.

— Вы слышали, как она красиво закричала «Прощайте, братцы»? — сказала Лиля.

— Она пожертвовала собой, — сказал Пётр Петрович.

— А ты могла бы пожертвовать собой? — спросила Лиля управдомшу.

И они побежали к подъезду со стеклянной дверью, над которой горели синие буквы: «Аптека».

Глава 15

Юркнув в дверь аптеки, куклы увидели старого провизора Бахтерева-Разумовского. Он остался сегодня на ночное дежурство. Восседая среди гигантских вертящихся этажерок, бутылей с ядами и слабительными, он читал, шевеля губами, журнал «Вестник фармакологии». И на его носу красовались очки с золотым ободком.

Бахтерев-Разумовский был очень опытный человек. Сорок пять лет он работал в аптеке. Это был провизор, который мог по одному запаху отличить не только валерьянку от нашатыря (это всякий сможет), но даже борную кислоту от салола. Найдите ещё такого провизора! Мало того, он мог заткнуть нос и одними пальцами определить на ощупь, что у него в руке — таблетка витамина Б или Ц. Вот к какому провизору попали куклы. Но они этого не знали.

Они крались по полу вдоль нижней полки этажерки, разглядывая латинские этикетки. Услышав подозрительный шум, провизор поднял голову, прислушался, и куклы замерли, беззвучно грозя друг другу.

Когда провизор успокоился и углубился в фармакологию, повар поднёс кулак к Лилиному носу и ткнул пальцем около большой банки — сиди здесь! Потом подпрыгнул, подтянулся; на руках на вторую полку, влез, втащил за собой управдомшу, и они скрылись среди банок и этикеток.

Лиля осталась одна. Она зевнула и увидела своё отражение в синей банке: лицо было кривое, но Лиля себе понравилась и попробовала принять балетную позу — что-то вроде арабеска. Повернувшись к красной банке с кореньями, Лиля увидела себя как бы в аквариуме среди водорослей. Она представила себе, что она золотая рыбка, и сделала несколько изящных жестов, будто плавает.

Забили часы. Лиля взялась двумя пальцами за юбку, приподняла её, как балерина, присела в реверансе и стала танцевать, отражаясь то в красной, то в синей, то в жёлтой банке. И свалилась! Раздался треск.

Бахтерев-Разумовский нервно подскочил, слез со стула и пошёл на шум. Лиля лежала не шевелясь. Увидев куклу, провизор глубокомысленно уставился на неё и поднял.

— И что за люди… — проворчал он, — то зонтик посеют, то пакет, то куклу…

Положив Лилю на стул у дверей, он не спеша пошёл на место.

А Лиля лежала на стуле не шевелясь. Она увидела, как провизор уселся и как за его спиной — с одной этажерки на другую — перелезли, рискуя свалиться с огромной высоты, Алла Павловна и Пётр Петрович. Они были уже почти рядом с провизором, за его спиной.

Заметив шкафчик с ящиками, управдомша показала повару: на одном из ящичков было написано «Аспирин». К счастью, ящик был приоткрыт. Но как попасть в него под самым носом провизора?

Алла Павловна и Пётр Петрович поглядели друг на друга; повар развёл руками. Управдомша подняла палец кверху, — она нашла выход! Она показала тряпичной рукой на себя и на лысую голову провизора. Повар ничего не понял. Тогда управдомша потрясла своей необъятной юбкой. Но повар оказался совсем бестолковым. Алла Павловна рассердилась, показала на ящик с аспирином, потом попрощалась с Петром Петровичем, прочувственно пожав ему руку. А он смотрел на неё, ничего не понимая.

Подкравшись к краю этажерки, Алла Павловна приготовилась к прыжку. Ах, вот что! Повар, наконец, догадался, кивнул и подполз ближе к ящичку.



Дальше всё произошло с быстротою молнии. Управдомша спрыгнула на голову провизора, как на чайник, накрыв его до воротничка своей юбкой, и крикнула:

— Не поминайте лихом!

Повар нырнул в ящичек, набил карманы аспирином, скатился на пол и помчался к выходу, показывая Лиле: «давай-давай!». Та соскочила со стула. И оба исчезли в дверях.

А Бахтерев-Разумовский, заверещав от ужаса, схватился за голову, стащил с себя Аллу Павловну и отшвырнул её, будто змею, далеко в угол. Он обошёл ассистентскую, сказал обидчиво:

— Дурацкие шутки!.. — Ещё подумал и сказал. — Нет, это не дурацкие шутки. Она откуда-то свалилась…

Поглядев на потолок, провизор сокрушённо сказал:

— Нет, она ниоткуда не свалилась! Надо подавать на пенсию…

И так грустно вздохнул, что управдомше стало жалко старичка. Она уселась на полу и сказала:

— Не надо на пенсию… Вы такой хороший аптекарь…

— Что?! — спросил Бахтерев-Разумовский.

— Не бойтесь меня… — сказала Алла Павловна. — Я не кукла. То есть кукла, но не совсем… Я была управдомшей… — и начала рассказывать свою горестную историю.

Глава 16

Над крышами поднимался серый рассвет без красок. Улица была пустынна. Из-за угла дома выглянула кукольная голова повара.

— Никого, — сказал он Лиле.

Выйдя из-за угла, они побежали вдоль стенки дома.

— Она пожертвовала собой! — восторженно сказала Лиля.

— Терпеть не могу телячьи нежности! — проворчал повар.

— Ай! — пискнула Лиля.

— Чего ещё?

Лиля схватилась рукой за сердце.

— Вот тут кольнуло. Только что. Стало жалко Аллу Павловну!

— Ерунда! — буркнул повар.

Главное, сам говорил ерунда, а сам думал о Тате, как бы скорее её вылечить.

Вот так люди всегда: говорят «Уходите», а это значит «Не уходите»; говорят: «Какая хорошая погода», а это значит: «Вы мне надоели». И вообще, люди… кто их разберёт!

Когда Пётр Петрович и Лиля добрались до игрушечного магазина, — витрина оказалась закрытой металлическим жалюзи, а на двери висел замок.

Как быть? Повар почесал в затылке и сразу понял что делать. Он поставил Лилю себе на плечи, она нажала кнопку на притолоке. Жалюзи, гремя, поднялось.

Куклы в магазине не ожидали этого. Как всегда по ночам, они играли в домино и, когда поднялось жалюзи, — окаменели кто где был. Но, увидев знакомых кукол, успокоились.

Одна из кукол сказала:

— Это Пётр Петрович и Лиля. Ходи!

И игра пошла дальше.

Повар постучал в зеркальную витрину, в которой отражались тучи. Куклы только отмахнулись, с азартом стуча костяшками маленького дорожного домино.

— Глупая игра, — сказал повар и застучал в стекло кулаком, а Лиля — ногой..

Куклы не обращали внимания. Только мотоциклист поглядел на витрину, повернув жестяную голову. Повар мимически ему показал: «Открой!»

Тот равнодушно отвернулся.

— Черти, не открывают…

— А я знаю, что сделать, чтоб открыли! — И Лиля запрыгала на одной ножке.

— Ну да? — недоверчиво проворчал повар.

— Гляди!

Лиля подошла к самой витрине и показала мотоциклисту нос.

Мотоциклист подскочил и тоже показал нос. Тогда Лиля показала два носа, а повар сказал Лиле «молодец», показал куклам язык, нос и ещё сделал что-то очень оскорбительное ушами.

Куклы бросили домино и свирепо замахали кулаками. Пётр Петрович притворно захохотал и удачно изобразил, как он колотит кого-то и ещё поддаёт под зад ногой.

Этого оскорбления куклы перенести не могли; они вскочили и с кукольными проклятиями помчались к витрине. Между тем повар показывал, как он всех «возьмёт на одну руку».

С воплями куклы все сразу ухватились за защёлку и стали открывать зеркальное стекло витрины.

— Скорей! Скорей! Пока не удрал!

Однако Пётр Петрович и не думал удирать. Он протянул Лиле аспирин.

— Я начну драку… а ты… серпантин и конфетти, — знаешь где?

У Лили засверкали глаза.

Приоткрыв витрину, куклы сунули в щель кубик, чтобы не закрылась. И прямо через кубик Пётр Петрович ринулся внутрь магазина на кукол, взмахнув поварёшкой. Куклы бросились на него; началась драка.

А Лиля крикнула неизвестно кому: «Прощайте, братцы!» — юркнула в щель и исчезла в магазине.

Повар сражался, фехтуя поварёшкой; в него летели домино, кубики, бочонки от лото. На ногах у Петра Петровича уже висел десяток врагов.

Тут на улице появились двое гуляющих студентов, и все куклы замерли — кто где был.

— Погляди, — сказала девушка. — Все-таки мы научились оформлять витрины!

— Париж! — кивнул молодой человек; они пошли дальше.

А драка возобновилась. Клубок дерущихся уже так запутался, что нельзя было разобрать — где нога, где барабан и кто кого колотит.

За окном снова появилась та же гуляющая пара, и опять все куклы замерли.

— Смотри, вот интересно, — сказала девушка. — Только что было другое оформление…



Молодой человек поглядел на витрину.

— Ну и что, — сказал он. — Это делают с помощью фотоэлемента.

— Как ты всё знаешь! — с восхищением сказала девушка; они прошли.

И в витрине опять вспыхнула драка. За это время Лиля уже успела взобраться на полку и найти пакетик с серпантином и конфетти. Пролезая обратно сквозь щель на улицу, она крикнула:

— Пётр Петрович! Бежим!

Он метнулся было за ней, но куклы схватили его за руки и за ноги. Повар закричал:

— Лиля! Скорей! Спасай Тату!..

Но куклы уже заталкивали его в коробку, связывая руки и ноги ленточками. Он успел только увидеть, как Лиля помчалась по улице, и пробормотал:

— Как приятно делать добро!.. Кто бы подумал…

Тут куклы захлопнули коробку и перевязали бечёвкой.

Лиля на бегу оглянулась, и по её кукольной щеке скатилась слеза.

Глава 17

Капал дождик. Во дворе милиции старшина Карасёв возвращал машину владельцу. Отдуваясь, Кракс вылез из-под сотрясающегося «Москвича».

— Всё в порядке? — спросил старшина.

— Не всё, — сказал Кракс. — Не хватает куклы.

— Она задержана, — сказал Карасёв.

— Вот как, — сощурился Кракс. — Хм… С одной стороны, я не сумасшедший и волшебства нет. С другой — вы утверждаете, что куклы угнали мою машину… — Кракс задумался. — Что бы там ни было, ясно одно: это кукольный заговор против меня! И я в этом разберусь!

Он дал газ, и машина задом выехала с мокрого двора милиции. Не успел Кракс перейти на вторую скорость, как заметил что-то на тротуаре, затормозил и распахнул дверцу. Вдоль дома, накинув свою юбку на голову, бежала под дождём кукла Лиля.

— А-а! — ехидно сказал Кракс. — Старая знакомая! Ты куда?

— Обошлись без вас! — гордо пропищала Лиля, выглянув из-под юбки. — Мы достали волшебное лекарство! Сейчас дам Тате, и она будет здорова!

Услышав про волшебное лекарство, Кракс облокотился о руль и задумался. Он представил себе, что было бы, если б он обладал волшебным лекарством. Он брал бы за визит не десять рублей, а двадцать, и даже не двадцать, а…

Кракс выскочил из машины и погнался за Лилей. Она пищала и отбивалась, но он её схватил, бросил в машину на сиденье и повёз к себе домой.

Всю дорогу Лиля громко ревела.

— Пётр Петрович пожертвовал собой! И Алла Павловна… А я — дура… Что, я не могла спрятаться за водосточную трубу?.. И кто меня дёргал за язык — говорить про волшебное лекарство?! Неужели я не могла сказать, что это корм для рыбок?! Теперь Тата умрёт, и я буду виновата…

Но Кракс не обращал на её рёв никакого внимания. Спешить ему было некуда, Лиля была в его руках. Поэтому, придя домой, он не торопясь надел халат и привычно включил телевизор. Шла утренняя детская передача из Дворца пионеров.

Посадив Лилю на стол, Кракс потёр руки и жадно начал копаться в её пакетиках.

— Ну, аспирин — это каждый знает, это понятно, это — слабительное, — бормотал он. — Конфетти и серпантин — тоже ясно, этим мусорят на ёлках. А где же волшебное лекарство?

— Зачем вам волшебное лекарство? Разве вы заболели? — спросила Лиля. Её слезы уже высохли.

Кракс презрительно поглядел белёсыми глазами навыкате и вдруг узнал её:

— Погоди, погоди! Это ты тогда барабанила на рояле?

Лиля гордо молчала.

— Вот и доигралась! А теперь: или ты мне немедленно отдашь волшебное лекарство, или… — он подумал и прорычал: — Или я тебе оторву голову!



— Отрывайте! — гордо сказала Лиля. — Но я ничего не скажу!

И поглядев на детей, качавшихся в телевизоре на качелях, крикнула им:

— Прощайте, братцы!

Схватив ножницы, Кракс кинулся на Лилю. Она храбро укусила его за палец. «Ай!» — замахал он рукой. А Лиля схватила пакетики с волшебным лекарством и побежала во весь дух по столу. Она давно заметила висевшие под потолком шарики — те самые, зелёный и красный, на которых они вечером прилетели. Ниточки от шариков свисали над столом.

Лиля подпрыгнула высоко, как только могла, но ниточку не достала.

У Кракса во рту показался золотой мостик — он захохотал, не спеша поднялся, прошёлся вокруг стола, протянул руку, чтобы схватить Лилю, и — надо же! — поскользнулся и на ровном месте упал. Мало того, на свой знаменитый стол рококо он опрокинул графин, в котором плавал чайный гриб, скользкий и отвратительный.

Это окончательно вывело Кракса из равновесия. Вскочив, он с проклятием бросился к Лиле. В отчаянии она заметалась и вдруг услышала:

— Лиля!.. Сюда!..

Откуда это?! Ах, вот что! В телевизоре рядом с качелями стоял Могэс и делал ей знаки, а дети с качелей кричали:

— Лиля!.. К нам!..

Раздумывать было некогда. Увернувшись из-под руки Кракса, Лиля прыгнула прямо в телевизор. Правда, Кракс схватил её на лету за ногу, но в его руках осталась только красная туфелька с помпоном. А Лиля уже уносилась на качелях в глубь изображения.

Кракс остолбенел. Он тупо глядел на маленького Могэса, который любезно поклонился ему и исчез. Над профессором элоквенции смеялись в телевизоре дети. Качаясь на качелях, Лиля показывала ему язык и дразнила пакетиком с волшебным лекарством.

— Сейчас я вам покажу! — прохрипел Кракс.

Дьявольски улыбаясь, он зашёл за телевизор и вырвал вилку из штепселя. Изображение стало меркнуть. Кракс торжествующе захохотал. В то же мгновение качели вынесли из гаснущего телевизора Лилю вперёд, она взлетела к потолку.

Не успел Кракс опомниться, как Лиля схватила ниточки обоих шариков и на двух шарах — зелёном и красном — вылетела в окно.

Хрюкнув от ярости, Кракс устремился к окну, высунулся; куда там! Лиля взлетала всё выше, к ломаной линии крыш.

Тогда Кракс размахнулся и злобно швырнул ей вслед красную кукольную туфлю с помпоном; туфля упала на тротуар и осталась лежать под водосточной трубой.

Глава 18

Тата всё так же металась по кровати. Глаза её были открыты, но она ничего не видела. «Что делать?» — думала мама, которая тоже не видела ничего, кроме дочки. Она не замечала ни хмурого утра, ни даже того, что куда-то исчезли куклы и воздушные шарики.

У неё всё падало из рук. Чтоб немножко успокоиться, она принялась стирать, налила воду в таз, бросила туда Татино платье и так и оставила. Взялась шить; сначала никак не могла попасть ниткой в иголку. Потом Тата сказала что-то неразборчивое, и Галина Ивановна бросилась к ней, куда-то воткнув иголку. Она не могла заняться ничем.

«Подожду ещё час…» — тоскливо подумала она. Но не выдержала, накинула платок, чтоб бежать за доктором Краксом.

— Подожду до восьми, — сказала она вслух. Постояла, поколебалась, посмотрела на тяжело дышавшую Тату и все-таки помчалась за доктором. Хлопнула парадная дверь.

— Пить… — прошептала Тата.

Ей никто не ответил. В комнате было так тихо, что даже маленькие часики, лежавшие на комоде, стали слышны. Было так тихо, как только может быть тихо. Так тихо, что даже не объяснить.

Внезапно со звоном распахнулась форточка и влетела Лиля на двух воздушных шарах; одной рукой она держалась за ниточки, а другой прижимала к сердцу лекарства.

— Вставай! — весело кричала она. — Я принесла волшебное лекарство!

Тата улыбнулась самыми уголками губ и сказала: «Мамочка» — из чего видно, что она Лилю не узнала. Ничего, скоро узнает, лечение-то ещё не началось!

Опустившись на кровать, Лиля разложила пакетики.

Самое трудное было притащить чайник, хотя он и стоял рядом на столике. Обняв его и прижав к животу, Лиля спрыгнула на подгибающихся ножках со столика, всунула Тате в рот таблетку аспирина и дала запить из носика чайника.

А потом… Потом началось лечение! Лиля взлетела на шарах к потолку, поболтала в воздухе ногами (заметьте, на одной из них не было красной туфельки) и горстями начала расшвыривать конфетти. Голубые, синие, розовые, зелёные кружочки осыпали Тату, и всю постель, и все лекарства, и всю комнату… Как будто здесь начинается бал!

Но это не всё. Лиля привязала к ниточкам воздушных шаров ленты серпантина. Шары взвились под потолок, и по всей комнате разлетелся, развернулся, раскинулся пёстрый шатёр разноцветных нитей. И всё стало совсем похоже на бал.

В это мгновение солнце прорвалось сквозь тучи и засверкало среди нитей серпантина.

Тата открыла глаза и увидала, или ей показалось, что перед нею, словно в блестящем тумане, закачались, поплыли и ожили на столике лекарства. Они высоко подняли сигнатурки и прозвенели стеклянными голосами:

— Да здравствует волшебное лекарство!

Профессор Ипеккакуана сказал дрогнувшим голосом:

— Коллеги! Мы больше не нужны! Тата здорова!

И все лекарства выстроились по ранжиру и сделали по столику прощальный круг. Профессор Ипеккакуана шествовал впереди. Он подошёл к краю столика, мгновенье помедлил и бросился вниз головой, то есть вниз пробкой, в таз с водой, стоявший на полу. Раздалось мелодичное «блям!». И все лекарства — одно за другим — последовали за профессором. Раздалось тринадцать «блям», и всё стихло. Столик возле кровати был пуст, как у здоровой девочки.

— Как весело! — прошептала Лиля и засмеялась.



Тата села на кровати, потянулась, потом зевнула, потом улыбнулась и сказала:

— Спасибо, Лиля!

— Ах, — сказала Лиля. — Что это со мной? Мне кажется, что у меня вот такое сердце! — И развела кукольными руками так широко, как могла.

В то же мгновенье её ноги и подбородок стали отдаляться друг от друга с непостижимой быстротой. И она превратилась в обыкновенную девочку, сидевшую на кровати и смотревшую на Тату сияющими глазами.

— Лиля! — крикнула Тата.

И девочки бросились друг другу в объятия.

Глава 19

На этим можно было бы кончить наш рассказ об удивительных событиях, которые произошли в доме № 7 по Воротниковскому переулку.

— Как?! — воскликнете вы. — Тата выздоровела — и всё?! А что же её товарищи?! Неужели они так и остались куклами?! А доктор Кракс! Неужели он всё ещё разъезжает по городу и берёт по десять рублей за визит?

Нет и нет, конечно же нет! Сейчас всё узнаете.

Аллу Павловну, как вы помните, мы оставили в аптеке. Сперва она сидела на столе возле аптечных весов, мирно беседуя с провизором. Поставив перед ней коробку с витаминным драже, Бахтерев-Разумовский говорил:

— Почему же вы сразу не сказали мне, в чём дело? Я бы вам тут же дал аспирин! Я ведь достаточно старый человек, чтобы не верить в сказки.

Кушайте драже!

Потом Бахтерев-Разумовский сдал дежурство и, бережно держа Аллу Павловну, пошёл в кафе «Красный мак».

Это кафе было теперь не узнать: всюду стояли вазы с цветами и сверкал мрамор. Три гипсовые танцовщицы танцевали на красной стене.



В кафе на стульях болтали ногами несколько ребят с мамами и папами. Ну, мамы и папы, те, конечно, ногами не болтали. Посадив Аллу Павловну на свободное место, провизор сел рядом и протёр очки.

— Что для вас? — вежливо осведомилась официантка.

— Для меня — кофе чёрное, с лимоном… И сосиски! — сказал Бахтерев-Разумовский. — А для неё, — показал пальцем на куклу, — глазунью из трех яиц.

— Для кого?!

— Для неё. А что?

— Нет, ничего, — сказала официантка, покосилась на провизора и смахнула салфеткой пыль с чистого столика.

Она ещё раз выглянула из кухни и поглядела на странную пару.

Старый провизор, перегнувшись через столик, тихо говорил кукле:

— При ангине самое лучшее средство — кукарекуин. Собирают на заре крики петухов и потом полощут этим горло…

Из кухни выплыла официантка с подносом. Она поставила перед чудаковатым стариком кофе и сосиски, а перед куклой, хихикнув, — шипящую глазунью.

Вот тут-то всё и произошло: из рук официантки с грохотом упал пустой поднос, папы и мамы, потрясённые, поднялись со своих мест, а на стуле сидела увеличившаяся в десять раз управдомша..

— Значит, Тата выздоровела! — воскликнула она и весело принялась за яичницу из трёх яиц.

Глава 20

С Петром Петровичем было так. Он лежал в коробке, когда в игрушечный магазин впорхнула какая-то толстенькая покупательница.

— Покажите мне вон те «фокусы»! — сказала она.

Продавщица положила на прилавок коробку с надписью «Фокусы» и открыла крышку. Сверху лежало объяснение. Толстушка недоверчиво прочла вслух: «При производстве фокусов, предусмотренных настоящей игрой, следует большим и безымянным пальцами взять волшебную палочку и сказать: „Тоби-Лоби-Кукунор“».

Снисходительно улыбнувшись, покупательница взяла волшебную палочку, взмахнула ею и сказала:

— Тоби-Лоби-Кукунор!

В то же мгновенье на полке с игрушками раздался страшный треск. Лопнула какая-то коробка, с одной стороны показались ноги, с другой — колпак…

Продавщица кинулась в сторону, рыжая кассирша подскочила, как ужаленная, а толстушка попятилась к двери. Перед ними слезал с полки какой-то повар в колпаке, в полный человеческий рост.

— Виноват! — сказал он и, степенно откашлявшись, выбежал из магазина.

Толстушка проводила его глазами, помолчала и сказала:



— Довольно удачная игрушка! Заверните, пожалуйста! — и вытащила из сумочки деньги.

Что касается Валентины, — она долго валялась на столе начальника милиции. Он показывал её всем, и все смеялись. Потом она пошла по другим столам, и там тоже смеялись. Но Валентина стойко держалась куклой, молчала и ни разу не сказала «неправда», хотя про неё выдумывали чепуху. В результате всей этой истории старшина Карасёв получил путёвку в дом отдыха на две недели — подлечить нервы. А куклу ему приказали вернуть владельцу.

Когда мотоцикл с бравым старшиной подлетел к подъезду Кракса, там, томясь в ожидании, ходила Татина мама. Подозрительно покосившись на неё, старшина с куклой в руке позвонил в дверь.

— Профессора нет, — нервно сказала Галина Ивановна. — Я сама его жду.

Карасёв ничего не ответил, мрачно отодвинул сапогом валявшуюся у водосточной трубы кукольную красную туфельку и постучал кулаком в дверь. Из деликатности Татина мама отошла и отвернулась. И хорошо, что отвернулась! А то бы она решила, что сошла с ума.

Старшина отступил на тротуар и посмотрел на окно Кракса. Убедившись, что форточка не закрыта, он подошёл поближе и подкинул куклу, желая забросить её в форточку. Но тотчас же испуганно пригнулся: на него сверху падала Валентина в натуральную величину. Подхватив её на руки, милиционер сёл на тротуар.



Как раз в это время Татина мама повернулась и увидела, что на тротуаре сидят милиционер и какая-то девушка, уставившись друг на друга. Старшина открыл рот, чтобы сказать неизвестно что, а девушка весело спросила:

— Будете на меня составлять протокол? Или как?

Старшина Карасёв встал, пробормотал что-то нечленораздельное, всхлипнул, сел на мотоцикл и уехал. Девушка поднялась и весело помахала ему вслед.

Ничего не понимая, Татина мама смотрела склонив голову набок. Странности продолжались: заметив у водосточной трубы какую-то красную туфлю с помпоном (кстати, она тоже увеличилась в десять раз), девушка радостно вскрикнула, прижала туфлю к сердцу и убежала.

Глава 21

Время шло. Солнце сверкало среди нитей серпантина. А Тата и Лиля отчаянно спорили: кого спасать раньше и куда раньше бежать? Тата говорила — сначала в милицию, а потом в игрушечный магазин; Лиля говорила — сначала в игрушечный, а потом в милицию. Наконец они помирились на том, что начнут с аптеки.

Но едва они бросились к двери и открыли её, как увидели на пороге повара Петра Петровича, в белом хрустящем, накрахмаленном колпаке, и Аллу Павловну, в платье с цветочками. У обоих в руках были подарки.

Повар вынул из пакета пирог с яблоками, пахнущий миндалём, тмином и шафран-ранетом.

— Это тебе, Тата! Теперь я буду печь такие пироги! И в десять раз вкусней!

А управдомша дала ей расшитого петуха.

— На, Тата, — сказала она. — А то у вас теперь некому сидеть на чайнике!

Они степенно вошли в комнату, засыпанную конфетти и запутанную серпантином.

— Ах, мои милые, без вас бы я умерла! — сказала Тата, чихнув в последний раз.

— Ну, чего там… — сказала управдомша и напялила на чайник петуха.

Но и это было ещё не всё. Пришли Татина мама с доктором Краксом.

Галина Ивановна открыла дверь и остолбенела.

В комнате, разноцветной от дрожащих нитей серпантина, солнечных зайчиков и конфетти, она увидела весёлую, счастливую дочку. И около неё — Лилю, какого-то повара в колпаке и прошлогоднюю управдомшу.

— Тата здорова! — воскликнула Лиля, увидев Татину маму. — У неё тридцать шесть и шесть!

Галина Ивановна не находила слов. Кракс выпустил облако дыма и сказал ей:

— В таких случаях я получаю удвоенный гонорар.

Табачный дым тёк, разбиваясь о нити серпантина, тая в солнечных лучах. Кракс расстегнул пиджак и — как когда-то — от металлической защёлки его подтяжки на потолке опять заиграл зайчик.

— Доктор Кракс! — крикнула Лиля с пылающими щеками. — Вы плохой человек! У вас нет сердца!

— Когда Тате было плохо, — сказала управдомша Галине Ивановне, — он нас выбросил из окна!

— Шантаж… — невозмутимо сказал Кракс.

— Мама! — сказала Тата. — Это не доктор меня вылечил! Это они меня спасли!

Кракс повернулся к Татиной маме, которая как будто начинала что-то понимать.

— В общем, мне некогда! Платите деньги!..

В передней задребезжал звонок, Лиля кинулась открывать, и Галина Ивановна увидела, как в комнату вошли та самая девушка, что сидела на тротуаре, и с нею худощавый, человек с серыми проницательными глазами. Заметив, как все обрадовались, мама тихо спросила Тату:

— Кто это?..

— Добрый волшебник Могэс, — прошептала Тата.

А девушка, которую мама видела на тротуаре, сказала:

— Лиля! Ты потеряла… — И протянула ей красную туфлю с помпоном.

В комнате на мгновенье стало тихо. В окне забилась вчерашняя оса. Где-то в стороне пролетел самолёт. И чей-то голос во дворе крикнул: «Федя! Иди завтракать!»

Могэс вынул волшебные очки. Краксу стало не по себе, он весь съёжился. А Могэс негромко сказал ему:

— Вы плохой человек. Вы бросили тень на добрую корпорацию врачей. Вам было всё всё равно…



— Не имеете права… — забормотал Кракс, пытаясь закрыться локтем и пятясь к дверям.

Но волшебник уже надел очки; в них вспыхнули синие огоньки, они заплясали, перепутавшись с конфетти и солнечными зайчиками. И голос Кракса — такой грубый — стал тоненьким. А сам Кракс уменьшился в десять раз, и трубка его уменьшилась в десять раз, и дым уменьшился в десять раз.

— Это нахальство! — крикнул он петрушечьим голосом.

Могэс двумя пальцами взял его за шиворот, спрятал в чемоданчик и сказал:

— Тата и Лиля, девочки, не бойтесь Кракса! И скажите другим девочкам и мальчикам: я превратил его в куклу раз и навсегда. Теперь, если кто-нибудь из вас заболеет, к вам придёт добрый, хороший, настоящий доктор!

Могэс оглядел всех весёлыми серыми глазами, любезно поклонился и ушёл.

Так окончилась эта удивительная история, о которой слышали многие, и которую официально подтвердил дворник дома № 7 по Воротниковскому переулку.

Виктор ВИТКОВИЧ, Григорий ЯГДФЕЛЬД Сказка о малярной кисти


Глава 1

Его заперли на ключ. Заперли из-за ерунды, из-за какого-то вредного старичка.

Сначала всё было хорошо. Федя и его приятель Мишка шли по весенней улице. Её мыли и красили к Первому мая, и она сверкала на солнце всеми цветами радуги. Федя уже успел свой правый рукав выкрасить синей краской, а левый — жёлтой. И на него уже успело свалиться ведро с извёсткой. И на парадной двери дома, которую так старательно покрасил дворник Варфоломей, Федя уже отпечатал всю свою пятерню, и она почти засохла и останется так до праздника Первого мая на тот год, когда Феде будет не семь лет, а восемь.

Федя и Мишка шли по улице. И всё было интересно! Двое в комбинезонах поливали из шланга дом краской. Половина дома была ещё серая, в пятнах, а половина уже жёлтая, почти золотая. Федя заметил, как под струёй краски исчезла надпись «Катька-ябеда», которую он написал углем. Но это ещё что!

Из-за угла выехала аварийная машина — удивительная, с площадкой на тонкой ножке. И какой-то долговязый дядя, стоя наверху, снимал с уличных проводов прошлогодние бумажные змеи и пожелтевшие голуби, сделанные из Катиной тетради по арифметике. Если так пойдёт дальше, то скоро никто не будет знать, что Федя тут живёт!

А внизу под полосатым зонтиком пыхтел каток, разглаживая полосы дымящегося асфальта. Федя сказал Мишке:

— Хорошо бы подложить под каток папины карманные часы и посмотреть, как они сплющатся и превратятся в большие стенные часы!

Но тут долговязый дядя с аварийной машины выронил змей; он упал на свежий асфальт, и каток наехал на змея, навсегда впечатав его в мостовую.

Федя подтолкнул Мишку локтем. Без слов поняв друг друга, мальчики подбежали к катку и с радостными криками стали прыгать вокруг змея, оставляя следы на мягком асфальте. Мастер возмущённо привстал под зонтом, а Мишка с Федей удрали. Они остановились ещё у ведра с зелёной краской. Нагнувшись и сталкиваясь головами, мальчики гримасничали: на них смотрели из ведра зелёные страшилища. Это быстро надоело обоим, и они поглядели кругом — что бы ещё предпринять. Федя придумал — нарисовал себе зелёные усы, а Мишка сунул палец в ведро с жёлтой краской и сделал себе веснушки.

Некоторое время приятели опять чинно шли по улице. Вокруг суетились рабочие — везли в тачках извёстку, несли и подвешивали новенькие водосточные трубы неестественно белого цвета. Федя погудел в одну трубу, но повиснуть на ней не удалось. Мальчики шли… И вдруг остановились, как вкопанные.

Перед их забором — новеньким, только что покрашенным — важно стоял управдом с чёрной бородой, торчавшей вперёд, и дворник Варфоломей с метлой и бляхой, сиявшей на груди. Их снимал фотограф из «Вечерней Москвы». Он то отскакивал и прищуривался, глядя в глазок аппарата, то поворачивал управдома и, наконец, замер, готовясь священнодействовать. Мальчики поняли, что не могут не сняться с управдомом и дворником, подбежали и встали впереди: один — с зелёными усами, другой — с нарисованными веснушками. Дворник Варфоломей погнал их метлой. Разочарованные, они побежали дальше.

Так они добрались до своей парадной двери — той самой, где сохла Федина пятерня, — и опять застыли на месте: перед ним стояло еще одно ведро с краской, и из него торчали две чудные малярные кисти, за которыми никто не смотрел. Вверх уходили верёвки; мальчики задрали головы: на недосягаемой высоте качался в люльке хозяин кистей — маляр, но он красил лепной карниз под крышей и вниз не глядел.

Тут из парадной вышла девочка Люся; у неё было белое нарядное платье и на голове, будто бабочка, капроновый бант. Чтоб не измазаться краской, она шла так осторожно, как только могла. При виде девочки мальчиков охватила жажда подвигов. Выхватив кисти из ведра, они начали яростно фехтовать, оставляя на штанах и рубашках малиновые пятна. Брызги полетели во все стороны. Девочка со страхом отступила на шаг и сказала:

— Здравствуйте, мальчики!

Федя и Мишка картинно облокотились на кисти и поглядели на Люсю.

— Нарисовать ей усы? — спросил Федя у Мишки.

— Не надо… — дрожащим голосом сказала Люся.

— Надо, — сказал Федя.

Окунув кисти в ведро, мальчики обежали вокруг Люси, отрезав ей путь к отступлению.

— Тоби-Лоби-Кукунор! — почему-то закричали они и бросились к девочке.

Люся испуганно попятилась и села в ведро с краской. Мишка и Федя попадали от смеха. А Люся встала — её платье было наполовину белым, наполовину малиновым, — заплакала и побежала домой.

— Бабушка Лида её убьёт, — сказал Мишка.

— Убьёт, — согласился Федя.

— Пошли, поглядим, — деловито сказал Мишка; и мальчики помчались во двор.



По пожарной лестнице они ловко добрались до окна, где жили бабушка Лида и внучка Люся, высунули носы над подоконником и увидали, как Люся вошла в комнату, а бабушка всплеснула руками.

— Сейчас ка-ак даст! — прошептал Мишка. Но бабушка сокрушённо рассматривала всхлипывающую Люсю, и Федя почувствовал нестерпимые угрызения совести.

— Бабушка Лида, эти мы! Мы виноваты! Это не она! — крикнул он.

Бабушка Лида подошла к окну, надела очки и внимательно посмотрела на мальчиков.

— Это мы виноваты… — повторил Федя.

Порывшись в кармане, бабушка протянула Мишке и Феде по конфете.

— Не огорчайтесь, мальчики, — сказала она.

Жуя конфеты и не глядя друг на друга, пристыжённые, приятели спустились вниз. Когда они вышли на улицу, у них, несмотря на нарисованные усы и веснушки, были просветлённые лица.

— Давай сделаем доброе дело, — сказал Федя.

— Давай, — сказал Мишка.

Они посмотрели на маленький деревянный домик, чудом уцелевший между двух каменных великанов. Он весь покосился, и на нём можно было ещё прочесть полустёртые слова надписи с буквой ять: «Братья Суровы. Надгробные металлические венки, стенные часы и будильники».

Держа кисти в руках, мальчики перебежали через улицу к домику и по ступенькам, которые пищали под ногами, поднялись на второй этаж к обитой войлоком двери: на ней поблёскивали гвозди с медными шляпками. Из-под ног метнулся чёрный кот и скрылся в окошке.

Мальчики постучались. Дверь открыл старичок, недовольно моргая глазами.

— Дяденька, — с чувством сказал Мишка. — Мы вам покрасим крыльцо! К празднику. Покрасить?

— Бесплатно, — добавил Федя, откашлявшись.

— Что? — не понял старичок.

— Крыльцо… — сказал Мишка.

— Покрасим… — добавил Федя.

Старичок сначала внимательно на них посмотрел, потом с необычайным проворством схватил Федю за ухо:

— Вот я вам покажу хулиганить!

Он хотел схватить и Мишку, но тот увернулся. Федя пытался вырваться, однако старичок цепко держал его пальцами за ухо и повёл вниз по лестнице, потом через улицу. Подобрав Федину кисть. Мишка шёл сзади старичка, канюча:

— Дяденька, пусти его!.. Дяденька, он больше не будет!..

Это не действовало: тогда Мишка угрожающе заорал:

— Тоби-Лоби-Кукунор!

Но старичок не испугался, а только проворчал:

— Что ещё за абракадабра!..

— Сам ты Абракадабр! — крикнул Мишка, отбежав на почтительное расстояние.

А старичок повёл Федю домой; удивительно, — откуда он только знал, где Федя живёт! Впрочем, как вы убедитесь дальше, он знал не только это. Он позвонил.

Катя, сестра Феди, как раз сидела дома и зубрила озёра Африки: «Виктория, Ньяса, Танганьика…» Услышав звонок, Катя заложила книгу пальцем и пошла к двери, бормоча на ходу: «Бангвеоло, Мверу, Зван, Чад…» — открыла дверь и увидела старичка, который держал за ухо Федю — с зелёными усами, разрисованного с ног до головы. Федя жалостно моргал.

— Он испортил моё крыльцо! Хулиган! — злобно сказал старичок.

— А вы злой Абракадабр! — крикнул Федя. — Вот вы кто! Я ничего не портил…

Но Катя сказала «Большое спасибо! Извините…» — и втащила Федю в переднюю.

— Абракадабр! Абракадабр! — кричал Федя, извиваясь в её руках и стараясь показать старичку язык. — Злой Абракадабр!..

— Вот за это самое будешь сидеть дома, пока не придёт папа! — сказала Катя, захлопнула дверь и опять взялась за географию. — Танганьика, Бангвеоло, Мверу, Зван, Чад…

Подбежав к окну, Федя высунулся, увидел внизу старичка и завопил:

— Абракадабр!.. Проклятый Абракадабр!..

Катя сперва заткнула уши, потом закрыла географию, сказала:

— Пойду учить Африку к Люде Беловой…

Подняла нос выше своих голубых глаз, закрыла Федю ключом на два оборота и побежала вниз по лестнице.

Глава 2

Сперва Федя поплёлся в ванную, — постоял перед зеркалом, гримасничая, потом тяжело вздохнул и смыл усы. Переодев штаны, он вошёл в столовую, походил и от нечего делать включил радиолу «Мир». Зелёный глаз загорелся, и диктор сказал: «…Они хотят ядерной бомбой стереть с лица земли всё живое, хотят уничтожить города и селения. Но человечество не допустит этого! Оно…» Федя повернул колесико управления — раздались такие свисты и хрипы, что Федя рассердился и выключил радиолу. «Злой Абракадабр…» — пробормотал он. Что бы ещё предпринять? Федя вскочил на диван и пошёл по пружинам, но за окном послышались знакомые голоса. Федя кинулся к окну и высунулся.

— Федька! — раздался снизу крик. — Давай сюда!

Это Мишка, сияя, нёс резиновую кишку за дворником Варфоломеем. Сейчас они будут поливать улицу. Без него! Федя мрачно отвернулся и крикнул:

— Я занят!

На его счастье и на зависть Мишке, по карнизу этажом ниже шла кошка, отряхивая лапки от ещё не высохшей краски. Федя сейчас же спустил ей на верёвке бумажку. Но тут из окна выглянула тётя Липа. Бумажка хлопнула её по носу. И тётя Липа, посмотрев наверх, подняла крик, перечисляя преступления Феди за неделю.

— Нет житья от этого мальчишки! — кричала она. — Вчера он высадил окно мячиком! А позавчера его химический карандаш упал в кастрюлю с окрошкой! А поза-позавчера, — кричала она, — его мыльный пузырь влетел в рот мужу, спавшему на диване! А поза-поза-позавчера…

— Я не хотел… — сказал Федя и зевнул.

От крика тёти Липы у него всегда стоял звон в ушах, его клонило ко сну. Будто сквозь туман, Федя слышал, как она кричала ещё что-то. Он смотрел слипающимися глазами и видел, как в соседнем квартале развешивали красные флаги и на перекрёстке укрепляли репродуктор, похожий на огромный колпак, и далеко-далеко на высотном доме поднимали какой-то пёстрый плакат. И всюду, куда ни глянь, белели бумажки: «Осторожно — окрашено», и всюду стояли синие, жёлтые, лиловые вёдра с краской…

Вдруг во всех домах в квартирах, на всех вокзалах и башнях часы начали бить двенадцать. И загудели фабричные гудки. И сразу же за окном сверху показались чьи-то ноги в тапочках. Это, покачиваясь в люльке, спускался маляр — тот самый, который красил лепной карниз под крышей. Спецовка маляра была вся в разноцветных пятнах. Он держал в руке золотую кисть, а в его ведре тяжёлыми волнами ходила масляная золотая краска.

— Кто вы такой? — спросил Федя.

— Я? — усмехнулся маляр. — Странный вопрос. Волшебник.

— А вот и нет! — сказал Федя.

— А вот и да! — сказал маляр и посмотрел на Федю весёлыми глазами.

— Разве волшебники ещё есть? — удивился Федя.

— Есть, — сказал маляр. — Во сне и в сказке.

— А сейчас что — сон или сказка?

— Сказка, — подумав, сказал маляр. — Но, на всякий случай, не просыпайся.

Он поднял золотую кисть. От неё, как молнии, забили лучи. И вся комната закружилась, поплыла в вихре солнечных бликов.

— Вот! — сказал маляр, протягивая кисть мальчику. — Оставляю её тебе на целый час.

— До конца обеденного перерыва? — спросил Федя, не смея поверить.

— Да, — кивнул маляр и таинственно наклонился к мальчику. — Только имей в виду: эту кисть нельзя давать никому. Слышишь? Её хочет украсть злой волшебник Абракадабр.



— Украсть? — прошептал Федя.

— Да. Это волшебная кисть! Если ты скажешь ей: «Кисть, а кисть, хочу то, хочу это», — она нарисует всё, что скажешь. И то, что она нарисует, оживёт, сделается настоящим.

— Честное слово? — спросил Федя.

— Честное слово, — сказал маляр.

Его деревянная люлька покачивалась на тросах между комнатой Феди и солнцем, и от этого комната то вспыхивала, как шкатулка с драгоценными камнями, то погружалась в полумрак.

— Слушай дальше, — сказал маляр. — Злые волшебники хотят стереть с лица земли всю нашу улицу, весь наш праздник.

— Чем стереть? — спросил Федя. — Резинкой?

— Ну, резинкой, — сказал маляр. — Только, понимаешь, особой резинкой, волшебной, которой можно стереть всё, даже тебя.

Федя хотел спросить ещё что-то, но маляр сказал:

— Больше я тебе не скажу ничего.

И его люлька словно провалилась. А кисть осталась в руках у Феди. Золотая, волшебная кисть! Никто этого не заметил. Только внизу, в слуховом окне старого деревянного домика, тот самый старичок не мигая смотрел вверх глазами круглыми, как у совы.

Глава 3

Там, внизу, рядом с крыльцом — как раз тем, которое Федя хотел покрасить, теперь висела вывеска: «Мастерская дырок». И под ней на стене было написано: «Могу в любом предмете проделать дыру любой величины».

С дьявольской улыбкой старичок скрылся в глубине своего чердака, где плавал какой-то неясный полумрак; в пыльных полосах слабого света поблёскивала паутина, и на полу валялись дырявые вёдра, кастрюли без ручек, погнутые велосипедные колёса и старое железо, рыжее и лохматое от ржавчины. А сверху из балки торчал серебряный позеленевший крюк. Если бы вы знали, для чего этот крюк, вы бы ахнули! Но об этом дальше.



Сев на низенькую скамеечку, старичок принялся за работу. Возле него шныряли мокрицы, похожие на маленькие платяные щётки. Огромной резинкой, на которой, очевидно для отвода глаз, был нарисован заяц, Абракадабр протирал дыры в железных болтах, садовых лейках и других предметах по желанию заказчиков. А его резинка зловеще гудела, как бормашина зубного врача.

На батарее центрального отопления сидел чёрный кот, следя за каждым движением Абракадабра. Вдруг кот подскочил, его шерсть поднялась дыбом, глаза загорелись — один красным, другой зелёным огнём, — а от взъерошенного хвоста полетели искры. Так случалось всегда, когда на улице раздавался гудок одного странного автомобиля. Это был гудок такой тонкий, что ухо человека не могло его уловить.

Абракадабр быстро опустил на слуховом окне жалюзи, потом штору, потом занавески. В мастерской стало темно. Тогда, схватив кота за шиворот и освещая им дорогу, как фонарём, старичок открыл дверь.

На пороге стоял тот, кого он ждал. На пришедшем был серый костюм, серые туфли, серая сорочка, серый галстук. У него были серые глаза и серые волосы. Он держал в руках серую трость. Это было удобно. Он мог легко исчезнуть в пыли, в сумерках или тумане. В будни он был незаметен. И только на этой улице, где всё сверкало разноцветными красками, ему приходилось опасаться, что его увидят. Поэтому он не вошёл, а вбежал.

Когда старичок закрыл дверь на крючки и засовы, гость заговорил.

— Ну-с? — спросил он.

В королевстве злых волшебников все знали: когда человек в сером говорит «ну-с», это значит, что их часы и даже минуты сочтены. Его звали Большой Ушан, и он был посланником великого короля. Самые могучие волшебники, услыхав его «ну-с», тряслись от ужаса и становились сморщенными, похожими на грибы. Но Абракадабр почему-то не испугался. Это удивило Большого Ушана, и он повторил немного громче:

— Ну-с?

А его глаза стали как две дробины. Он продолжал:

— Его величество король Вампир Дваждыдвапятый повелел: завтра, Первого мая, ровно в семь утра стереть волшебной резинкой всю эту улицу, весь этот праздник! Час назначен! Но мы не можем начать нашу великую миссию стирания, пока у них в руках волшебная кисть! Иначе то, что мы сотрём, они нарисуют опять. Из-за вас срывается всё. Ну-с?

Вместо ответа Абракадабр молча открыл чулан и, держа кота в руке, поднял его как фонарь. Красный и зелёный лучи скользнули в глубь чулана, где по углам сидели пауки-крестовики и, вися вниз головами, спали маленькие летучие мыши — нетопыри. Посреди чулана Большой Ушан увидел кисти — целый склад кистей разных размеров: малярные, ученические, кисти для художников и даже кисточки для бритья. Все они были похищены Абракадабром в поисках волшебной.

Большой Ушан раздражённо сказал:

— Что толку? Столько кистей, и всё не те…

— Есть и та, — сказал таинственно Абракадабр. — Я нашёл её. Она сейчас хранится на пятом этаже у одного мальчика.

— Вот как? — бесстрастно сказал Большой Ушан.

Он извлёк из жилетного кармана крошечный радиопередатчик и начал передавать:

«Великому королю Вампиру Дваждыдвапятому! Особо секретно! Волшебная кисть обнаружена!»

Спрятав передатчик в кармашек, Большой Ушан деловито спросил:

— Кого нужно устранить? Папу? Маму? Дворника?

— Никого, — сказал Абракадабр. — Мальчишка дома один. К тому же он заперт. А дворник… Мой кот перебежит дорогу всякому, кто вздумает помешать. Его этому обучили маги ещё четыреста лет назад.

— А он не забыл это искусство? — осведомился Большой Ушан.

Старичок молча открыл занавеску, штору, жалюзи и что-то шепнул коту, показывая на приближающуюся легковую машину. Чёрный кот выскочил в окно, перебежал машине дорогу, и у неё сразу лопнул баллон.



Увидев это, Большой Ушан удовлетворённо потянулся и зевнул, раскрыв свой громадный рот до ушей. Абракадабр любезным жестом указал на серебряный крюк. Гость подпрыгнул, перевернулся в воздухе, зацепился носками ботинок за крюк и повис. Теперь вам ясно, что крюк на самом деле был не крюк, а диван. С завистью поглядев на гостя. Абракадабр тоже подпрыгнул, перевернулся и уцепился за какой-то неудобный гвоздь в балке.

— Уф! — облегчённо вздохнул Большой Ушан. — Приятно после этого дурацкого хождения среди верхоголовых вытянуться как следует!

«Молнии» на его сером плаще бесшумно раскрылись, обнаружив крылья с перепонками. А крылья Абракадабра выпали из его горба, словно из парашютного мешка. И оба волшебника, вися вверх ногами, окутали крыльями свои туловища и головы.

Пока они висят и отдыхают, а из репродуктора в углу несётся приглушенный рок-н-ролл, мы расскажем про злое королевство.

Глава 4

Королевство рукокрылых волшебников, строго говоря, не имело границ. Его базы были рассыпаны по всему миру. Волшебники жили в развалинах разрушенных замков и крепостей, в остатках водонапорных башен и обсерваторий, взорванных во время столетних и четырёхлетних войн. Те же, кому не хватало развалин, ютились под обшивкой окон и на чердаках.

Больше всего волшебники ненавидели свет. Если бы у них хватило умения, они погрузили бы весь мир в сумерки. Когда их королю приходилось вылетать днём по какому-нибудь неотложному делу, вокруг него поднимались в воздух тысячи подданных, закрывая крыльями солнце.

Вампир Дваждыдвапятый был самым мрачным из королей и всё время ворчал, что его подданным не хватает удобных развалин. Он любил говорить: «Нужно иметь сто тысяч развалин, чтобы каждого обеспечить приличным тёмным углом». Но люди красили и строили чем дальше, тем быстрее, развалин становилось всё меньше, и рукокрылые из-за тесноты кусались и грызлись.

Чаша терпения Вампира Дваждыдвапятого переполнилась, когда ему донесли, что какой-то радиолюбитель-коротковолновик с Фединой улицы поймал и записал на магнитофон его королевскую речь. И хотя радиолюбитель подумал, что это атмосферные разряды, король велел стереть Федину улицу волшебной резинкой.

Но прежде надо было украсть золотую кисть! Как раз в это время, благодаря усердию доносителя № 3476504, король узнал, что его подданный Абракадабр осмелился произнести вслух запрещённые в королевстве слова: «ремонт» и «олифа». И Вампир Дваждыдвапятый повелел наказать виновного: изгнать из развалин на солнечный свет и поселить на Фединой улице, где ему придётся (невыносимое наказание!) ходить вверх головой до тех пор, пока найдётся волшебная кисть. А на случай, если Абракадабр попадётся, ему была вручена королевская отравленная игла. Стоило лишь уколоться иглой, и от Абракадабра осталась бы кучка пепла.

Живя среди людей целых два года, Абракадабр искал золотую кисть. И он возненавидел их. Он ненавидел их за то, что они не спят днём, а ночью зажигают огни, так что приходится прятать глаза за тёмными очками. Он ненавидел их детей за то, что они играли в шумные игры, и ему то и дело приходилось затыкать ушные перепонки. Он ненавидел всех жителей Фединой улицы за то, что у них всё было наоборот, и даже великое слово «злой» они произносили так, как будто это не хорошо, а плохо.

По ночам, когда все спали. Абракадабр мстил людям. Много плохого и таинственного произошло за последние два года на Фединой улице. Все помнят, как однажды бесследно исчез гараж Ромашкина. Говорили, что его украли, и никто не мог даже представить себе, что его стёрли резинкой. А киоск с прохладительными водами, который вдруг куда-то девался прошлым летом, в самое жаркое время года! А пропавшая рыжая кошка с Фединой лестницы, которую кормили на всех этажах!

Знай, читатель, что и киоск, и кошка, и даже то, что ты потерял неизвестно когда и где, — всё это стёр ночью Абракадабр волшебной резинкой.

Чем дальше, тем Абракадабр делался злее. Ещё бы! Два года ходить вверх головой! Конечно, Абракадабр не выдержал бы такого страшного мучения, если бы не крюк, тот самый удобный, уютный крюк, на котором сейчас отдыхал посланник короля. Повисев немного, волшебники уже хотели перевернуться, как вдруг радиоприёмник захрипел и послышался писклявый голос королевского диктора:

— Слушайте манифест великого короля Вампира Дваждыдвапятого…

А потом раздался голос самого короля, очень похожий, на атмосферные разряды. Высунув головы из-под крыльев, Большой Ушан и Абракадабр ловили каждое слово повелителя.

— …Наступает исторический час! Волшебная кисть обнаружена!.. Конец великим бедствиям! Отныне развалины будут неприкосновенны!.. Можем ли мы забыть, как погиб наш королевский игорный дом без окон, куда мы летали играть в «свои козыри»?! Эта злодейская кисть превратила его в магазин игрушек!

Большой Ушан и Абракадабр многозначительно поглядели друг на друга.

— …Ещё одно, последнее усилие, и кисть будет в наших руках! Тогда мы сотрём волшебной резинкой дом, где обнаружена кисть! И сотрём улицу, на которой стоит этот дом! И сотрём даже память о ней! Вперёд, к полному мраку!

Радиоприёмник замолчал. Волшебники перевернулись на ноги. Большой Ушан сухо сказал:

— Не теряйте времени!

— Успею! — сказал Абракадабр. — Ещё целых пятьдесят минут кисть будет у мальчика.

— Пятьдесят! — вскричал Большой Ушан. — Пока вы мне это сказали, осталось сорок девять! А пока я вам ответил, осталось сорок восемь.

— Вы не так считаете, — сказал Абракадабр. — Ведь во сне время считают не так: во сне можно в одну секунду прожить целую жизнь.

Натягивая на руку серую перчатку. Большой Ушан насмешливо улыбнулся.

— Вы думаете, что мы снимся? У меня совсем другая точка зрения.

Сказав это, он вдел в петлицу своего серого пиджака синюю ленточку, чтобы не слишком выделяться на улице, сбежал вниз по лестнице, сел в машину и захлопнул дверцу.

Его машина была точно такого же цвета, как и он сам. На сером радиаторе была укреплена головой вниз серая летучая мышь из стали. А сбоку развевался флажок королевства; на нём герб — два маленьких совершенно чёрных сердца, и между ними головой вверх, головой вниз дама пик. Король Вампир Дваждыдвапятый, как и все злые волшебники, любил играть в карты, — вот почему у него был такой герб.

Проводив Большого Ушана, Абракадабр торопливо повесил на двери мастерской табличку «Закрыто на обед», сунул кота в карман, надел тёмные очки, взял костыли и, прикинувшись инвалидом, вышел. Отчаянно хромая, он направился прямо к Фединому дому.

Глава 5

Возле парадной двери поливал улицу дворник Варфоломей. На его белом фартуке сияла бляха. Это был знаменитый дворник. Каждый год он получал премии за то, что ни одна капля воды из его резиновой кишки не попадала ни на одну туфлю ни одного прохожего, даже в часы пик.

Варфоломей подозрительно покосился на старичка. Заметив это, старичок наклонился, будто у него развязался на ботинке шнурок: ему, чтобы подумать о чем-нибудь, всегда приходилось опускать голову вниз, а то у него затекали мозги. Подумав, волшебник незаметно выпустил из кармана кота.

Кот уже собрался распушить хвост и перебежать дорогу Варфоломею, как произошло новое событие. Ах, эти новые события! Как они меняют в жизни всё то, что шло гладко, тихо, спокойно и никому не мешало! На этот раз таким событием оказался Тузик, выскочивший из подворотни.



Несмотря на заурядную внешность, Тузик обладал храбростью овчарки, хитростью таксы, стремительностью борзой, чутьём легавой, мёртвой хваткой бульдога и добрым сердцем русской дворняжки. Он и был обыкновенной дворняжкой. И ещё одним свойством обладал Тузик: он сразу отличал хорошего человека от плохого, и если уж лаял на кого-нибудь, можно было поспорить на порцию мороженого — этот человек задумал нехорошее дело.

Увидев Тузика, кот выгнул спину и зашипел, как сковорода. Это могло нагнать страх на кого угодно. Но Тузик не испугался. С громким лаем он бросился на кота.

Василий был волшебным котом, и ему, конечно, ничего не стоило бы надавать собаке таких острых пощёчин, что она с визгом удрала бы в подворотню. Однако дело происходило на улице, где, как известно, неблагоразумно обнаруживать свою принадлежность к волшебному миру. Вот почему кот помчался от собаки, целиком доверившись быстроте своих ног. И мы можем вас заверить — он поступил правильно. Тузик был псом, который не побоялся бы и самого чёрта, если бы тот неожиданно выскочил из водосточной трубы.

Спасаясь от Тузика, чёрный Вася три раза обежал вокруг Абракадабра и прыгнул ему в карман. А Тузик, покосившись на костыли инвалида, что-то проворчал и удалился.

Подумать только! Кот перебежал дорогу самому Абракадабру! Хмурясь, старичок двинулся дальше, но сейчас же попятился, — перед ним был впечатан в асфальт воздушный змей.

«Ещё дурной знак…» — подумал Абракадабр, осторожно обогнул змея, прошёл мимо детской пятерни, отпечатанной на парадной двери (это тоже показалось ему дурным знаком), вошёл в лифт и нажал кнопку.

Лифт поднимался медленно, как ртуть в градуснике. Сквозь цветные стёкла лестницы светило солнце, и Абракадабр недовольно морщился, когда по его лицу проплывали красные, синие и жёлтые треугольники света. Вдруг между четвертым и пятым этажами лифт застрял.

— О зловреднейший из котов! — прошипел Абракадабр себе в карман. — Разве я учил тебя перебегать дорогу мне?!

Нажав в лифте на все кнопки по очереди и не добившись ничего, Абракадабр решил прибегнуть к помощи магических заклинаний. Но лифт был выпущен заводом «Красная заря», и в технической инструкции к лифту волшебные заклинания не были предусмотрены. А лифтёр ушёл на обеденный перерыв.

Напрасно волшебник стучал, кричал и тряс решётку лифта — никто его не слыхал.

Глава 6

Пока злой волшебник Абракадабр сидит в лифте, мы расскажем, что делал Федя с золотой кистью.

Взяв её из рук доброго волшебника-маляра, мальчик затаив дыхание смотрел на кисть и не мог насмотреться. Каждый её волосок горел золотым огнём! А какой от неё шёл запах!

Самый лучший на свете! Расхрабрившись, Федя попробовал даже сказать: «Кисть, а кисть, хочу…» — но дальше у него не хватило духу. Чего он боялся? Он не мог себе объяснить. Но мыто знаем: если бы кисть на самом деле оказалась волшебной, Федя бы умер от страха. Ведь ему исполнилось только семь лет, и он был в квартире один! Ну а если бы кисть его обманула, это было бы для него ещё большим ударом. Вот почему, подержав кисть в руках, Федя поставил её в угол. Но глаз с неё не спускал.

«Хоть бы кто-нибудь пришёл… — думал Федя. — Пусть даже Катька! Я бы тогда…» А что бы тогда? Он представил себе перочинный ножик с двадцатью четырьмя предметами и от этой заманчивой мысли проглотил слюну.

Подойдя к кисти, мальчик зачем-то осторожно переставил её в другой угол. Когда он её нёс, ему показалось, что кисть сама сделала какое-то движение. Всё же Федя донёс её и только потом отдёрнул руку, будто обжёгся. Ему захотелось плакать от страха. Но тут раздался звонок.

— Кто там?! — закричал Федя не своим голосом и побежал к дверям.

— Чего орёшь? — раздался солидный голос Мишки. — Давай открывай!

— Мишка! — задыхаясь от радости, заорал Федя. — А что у меня есть! Отгадай!

— Лобзик, — сказал Мишка, который не обладал пылким воображением. — Только, наверное, без пилки. Ты откроешь или нет?!

Разве Федя мог сознаться кому-нибудь, а особенно Мишке, что его заперли? Конечно, нет! Он уже хотел соврать, что ключ утащила ворона, но тут его осенила блестящая мысль.

— Сейчас открою! — закричал он. — Только, смотри, не уходи! Не уйдёшь?

Помчавшись в комнату, Федя схватил кисть, подбежал к входной двери, ткнул конец кисти в замочную скважину, Зажмурил глаза и прошептал:

— Кисть, а кисть… хочу… — у него от волнения перехватило горло, но он всё же сумел договорить —…ключ!

И вдруг золотая кисть в его руке дрогнула, затрепетала и начала — поверите ли! — сама начала прямо на двери, около замочной скважины, рисовать ключ, выводя каждую бородку, каждую выемку, каждую загогулинку. И странное дело! Когда Федя смотрел на это, ему нисколько не было страшно. Наоборот, хотелось петь и плясать от радости, как будто это он сам был волшебник. Но вот кисть опять вздрогнула и остановилась. И тут случилось то, чего ни Федя, ни вы никогда не видали, а мы отказываемся объяснять. Нарисованный ключ стал пухнуть, сделался круглым и упал на пол с металлическим стуком.

Не помня себя от восторга, Федя схватил ключ и открыл дверь. Мишка, тоже уже умытый и переодевшийся, вошёл и сказал скучным голосом (он ведь ещё ничего не знал про волшебную кисть):

— Там кто-то застрял в лифте. Позвони управдому!

Встав на цыпочки и потянувшись вверх, Мишка нацепил на крюк новенькую школьную фуражку с гербом.

— Где достал кисть? — спросил он.

— Мишка! Что бы ты хотел иметь?! — сказал Федя, охрипнув от волнения.

— Тройку, — сказал тот, не задумавшись, — по арифметике.

Он был на год старше Феди и уже учился в первом классе…

— Я не про то, — сказал Федя, небрежно играя кистью. — Мотоцикл хочешь?

— Из чего сделаем? — деловито спросил Мишка.

— Настоящий! — завопил Федя, сияя от счастья.

— Не ври, — сказал Мишка.

Федя направил конец золотой кисти на стену и начал торжественно.

— Кисть, а кисть…

Но сказать «хочу» уже не успел. Как назло, вошла его сестра Катя, вернувшаяся от Люды Беловой. Катя носила свой нос очень высоко. Иногда он поднимался выше её голубых глаз. Она всегда всё знала и, о чём бы ни зашла речь, говорила: «Отсюда вывод…»

Катя сразу подняла крик:

— Почему дверь открыта? Где ты достал ключ, скверный мальчишка?!

— Отстань, — сказал Федя и, показав кисть, добавил: — Я его нарисовал.

— Нарисовал? — сказала она злорадно. — Вот папа придёт, я ему скажу — он тебе нарисует. Ты у кого взял кисть?

— Катя, — сказал Федя. — Эта кисть волшебная! — Он приложил руку к сердцу. — Честное слово!

Но Кате было уже десять, она ходила в четвёртый класс и не верила в сказки.

— Не говори глупости! — сказала она, сняла телефонную трубку и начала набирать номер домовой конторы. Она хотела сообщить, что застрял лифт с каким-то старичком.

«Ах, так! — подумал Федя. — Ну, хорошо же…» Он направил конец золотой кисти на пол, вспомнил любимое Катино пирожное и сказал звенящим от вдохновения голосом:

— Кисть, а кисть, хочу корзиночку с кремом!

Волшебная кисть, как и в тот раз, вздрогнула в его руке и начала рисовать прямо на паркете, между ножкой от стола и упавшим папиным галстуком, пирожное. Оно тоже, как и ключ, росло, росло, пухло, пока не превратилось в обыкновенную корзиночку с кремом, и от него запахло ванилью.



Федя испытывал настоящее счастье, увидев, что Мишка, который никогда ничему не удивлялся, разинул рот и так с открытым ртом и остался. А Катя, хотя в домовую контору ещё не дозвонилась, будто зачарованная, положила трубку куда-то на стол и опустилась на коленки. Она сперва понюхала корзиночку, потом посмотрела на Федю, на кисть, деловито поправила пионерский галстук и лизнула крем. Федя ждал. Ему для полноты счастья нужно было, чтобы Катя испустила хоть крошечный крик восторга. Но она взяла пирожное, поднялась, стряхнула пыль с коленок и сказала, вздёрнув нос:

— Подумаешь! Вот у нас в школе Серафима Алексеевна опустила в воду белую бумажку, а вытащила красную! — И, повертев пирожное, начала есть.

Федя хотел дёрнуть Катю за косу, но раздумал. А Мишка, глядя, как девочка уплетает пирожное, нерешительно сказал:

— Знаешь, Федя, я больше люблю «Мишку на севере».

— Кисть, а кисть, — сказал с готовностью Федя, — хочу «Мишку на севере»! Пять штук!

Кисть тотчас же исполнила приказание: на полу оказались конфеты в зелёных бумажках с картинками. Целых пять штук!

Развернув бумажку, Мишка вынул конфету и так осторожно положил её в рот, будто она могла взорваться.

— Ерунда! — сказала Катя, доедая пирожное и забирая три конфеты. — В шестом классе Серафима Алексеевна электрическую машину показывала, так от головы у всех такие искры летели… Спросите у девочек, даже волосы вставали дыбом!

— Да что с ней разговаривать! — вдруг взорвался Мишка. — Уходи отсюда!

— Очень надо! — сказала Катя. — Только ничего не разбрасывать! Убирай за вами! — И, подняв нос, удалилась готовить уроки.

Глава 7

Когда приятели остались одни, Федя рассказал Мишке про злого волшебника, и про резинку, и про всё, что знал сам. И мальчики решили действовать.

— Чур, первый! — сказал Мишка.

— Чур, второй! — сказал Федя.

Мишка внимательно осмотрел кисть, как бы желая вникнуть в её устройство; но, не обнаружив ничего особенного, солидно откашлялся и сказал:

— Кисть, а кисть, хочу плотницкую пилу!

Кисть не заставила себя ждать: в руках Мишки она работала не хуже, чем у Феди. Подняв с пола пилу, Мишка провёл пальцем по зубьям, удовлетворённо крякнул и остановил взгляд на ножке дубового кресла. Пила легко вошла в дерево.

— Ты что? Ты что?! — заорал Федя. — Мама тебе задаст!

Теперь взял в руки кисть он. Чего бы пожелать?

— А что, если мокасины, как у Монтигомо Ястребиного Когтя?

— Да ну их! — сказал Мишка.

Но, едва мокасины появились на свет, он с большим интересом их осмотрел, в особенности подмётки.

Не прошло и пяти минут, как комнату было не узнать. На столе, стульях, диване, на полу лежали пушки, стреляющие горохом, лупа величиной с тарелку, мячи для всех игр, какие только есть на свете, тот самый перочинный ножик с двадцатью четырьмя предметами, полный головной убор вождя племени ирокезов, рубанок, шкура белого медведя, резиновая надувная лодка, оловянные солдатики тридцати шести армий мира, клетки для кроликов, фотоаппарат «Пионер», собрание сочинений Корнея Чуковского, гигантские рогатки, водолазный костюм и три банки с настоящим жемчужным порохом.

Всё это было запутано удочками, лесками и крючками, которые вцепились во что можно было вцепиться. Сидя среди всего этого и многого другого, что было бы слишком долго перечислять, мальчики лениво жевали тянучки, с трудом разжимая челюсти, едва отрывая верхнюю от нижней. Их мутило оттого, что после арбуза они пили кокосовое молоко, заедая его жареными ласточкиными гнёздами с квасом. Они думали, — чего бы ещё пожелать? У Мишки на голове был надет набекрень водолазный скафандр.

— Правда, хорошо? — неуверенно сказал Федя.

— Угу, — кивнул Мишка, но счастья в его голосе не было. — Скучно… — вдруг сказал он и с грохотом сбросил скафандр на пол.

Федя хотел накинуться на неблагодарного друга, но неожиданно зевнул и сказал:

— Всё время было так хорошо… и вдруг скучно… Отчего?

Мишка промолчал. Он бы и не мог на это ответить. Но мыто знаем в чем дело. И, словно догадавшись, Мишка сказал:

— Почему всегда хочется чего нет? Почему это? А когда всё есть… — и он снова зевнул.

Мальчики помолчали, стараясь не смотреть друг на друга.

— Вот что, — сказал Мишка. — Бери кисть, и пошли!

— Куда? — лениво спросил Федя.

— Во двор.

Но, прежде чем выйти во двор, нужно пройти лестницу, а на лестнице в лифте сидел злой волшебник. Что же делал в лифте Абракадабр?

Он проклинал себя, что не захватил с собой резинку. Ведь так просто было бы протереть дыру в лифте и сквозь неё выйти! А этой девчонке, которая ему обещала помочь, а потом позабыла про него, он стёр бы косички! Да, да, стёр бы вместе с головой! И того мальчишку стёр бы с его гербом и фуражкой! В груди Абракадабра кипела ярость. И он даже не мог бегать из угла в угол, потому что углы лифта были рядом.

«Ну и королевство! — горестно думал Абракадабр. — Если верить сказкам, оно было когда-то могущественным и обладало многими тайнами: там были разные волшебные лампы, скатерти, палочки, кольца — и всё это куда-то девалось! Разокрали, что ли? Осталась какая-то несчастная резинка, чёрный кот да два десятка заклинаний! И это называется королевством!..»

Не успел Абракадабр так подумать, как мимо пронеслись по перилам двое мальчиков, сверкнув золотой кистью.



— Стой!

Это крикнул Мишка, соскакивая с перил на четвёртом этаже.

— Совсем забыл! — сказал он Феде.

Мальчики поднялись назад на пол-этажа, к старичку. Тот встал на коленки, чтобы видеть мальчиков, и, глядя на кисть, сказал, сладко улыбаясь:

— Здравствуйте, детки!

— Здравствуйте, — вежливо сказал Федя.

— Виделись, — сказал Мишка.

— Что же ты, мальчик, забыл про бедного старичка?

Абракадабр говорил с Мишей, но видел только золотую кисть, её одну, и так вцепился в решётку лифта, что прищемил кота. Кот заорал дурным голосом и вылетел из кармана вверх, как чёрная ракета. Мальчики отшатнулись.

— Вась… Вась… Вась… — сказал старичок и взял кота в руки. — Хороший у меня котик?

— Хороший, — сказал Федя. — Сейчас мы вас выпустим. — Он обернулся к кисти. — Кисть, а кисть… Что надо захотеть? — спросил он Мишку. — Ключ?

Мишка покачал головой:

— Раз лифт застрял между этажами, ключ не откроет.

«Может быть, сделать новый лифт? — подумал Федя и ответил себе: — Но он-то сидит в старом!»

Жалобно моргая, Абракадабр захныкал:

— Я кушать хочу!.. Я проголодался…

Федя велел кисти сделать пончик с вареньем. Когда кисть заработала, старичок так затрясся, что слышно было, как каждая его косточка ударялась о другую. Но этот звук был такой же тонкий, как гудок автомобиля Большого Ушана. Поэтому мальчики не слыхали ничего. Зато собаки всего квартала услышали, как затрясся Абракадабр, и подняли такой лай, что сержант милиции, стоявший около домовой конторы, подумал: «Не забыть проверить, всем ли собакам сделаны прививки от чумы».

Федя просунул старичку сквозь решётку пончик. Абракадабр взял его и сказал, показывая умильно на кисть:

— Дай подержать!

Федя колебался.

— Да ты не бойся, отдам! — сказал старичок. — У меня таких кистей целый чулан!

Мишка толкнул Федю локтем:

— Пошли!

— Ну, давайте меняться! — закричал старичок. — Я вам кошечку, а вы мне кисточку!

— Нет, — сказал Мишка. — Кисточка не наша.

И мальчики стали спускаться по лестнице. Сбежав на несколько ступенек ниже застрявшего лифта, Федя встал, как вкопанный: на двери квартиры № 12, около почтового ящика, белели написанные мелом корявые буквы:

«Федя + Люся = Ха-ха-ха!»

Федя начал яростно стирать локтем надпись, сотрясая дверь. Дверь приоткрылась, высунулась Люся; теперь на ней был старый халатик. Увидев мальчиков с кистью, Люся ахнула и захлопнула дверь.

Посмотрев на Мишку, Федя вздохнул:

— Все-таки нехорошо…

— Что не хорошо? — спросил Мишка.

— А платье… — сказал Федя и вдруг просиял. — Кисть, а кисть, — сказал он, — хочу платье! Красивое-прекрасивое!

Встав в лифте на четвереньки, чтоб лучше видеть, Абракадабр жадно смотрел, как действует кисть. Волшебная кисть рисовала на стене Красивое-прекрасивое платье — с оборками, рюшками и перламутровыми пуговицами. И когда платье было готово, оно упало со стенки на каменный пол.

Абракадабр в лифте застонал от желания скорее завладеть кистью, а мальчики, отряхнув платье, повесили его на почтовый ящик и позвонили в квартиру.

— Бежим во двор! — сказал Мишка.

Мальчики скатились по перилам и исчезли, хлопнув парадной дверью.

— Кто там? — крикнула Люся из-за своей двери тоненьким голосом.

Никто не отвечал. Люся осторожно открыла; на площадке никого не было. Только на почтовом ящике висело платье удивительной красоты.

— Это кому? — спросила Люся замирающим голосом у самой себя.

Стоя в лифте на четвереньках. Абракадабр громко ответил:

— Тебе. За то что ты хорошая девочка!

— Вы кто? Добрый волшебник? — спросила Люся.

— Очень добрый, — прорычал Абракадабр, скривясь так, будто у него болели зубы. — А теперь беги, скажи дворнику, что я застрял в лифте.

— Сейчас, сейчас… — Люся засуетилась, прижала к себе платье и кинулась назад, в квартиру.

Абракадабр мрачно усмехнулся: «Они будут во дворе».

Он сел в лифте на скамеечку и, для удобства свесив голову вниз почти до пола, обдумал план действий во всех подробностях.

Прежде всего он отберёт у мальчиков кисть! А потом…

Потом заманит к себе! О, он ещё рассчитается с этими щенками! Они узнают, кто такой Абракадабр! Он их сотрёт не сразу, нет! Он будет их стирать каждый день по кусочку! Он будет стирать их по ноготку, по волоску! А они будут кричать: «Дяденька, не стирай!..»

Представив себе эту картину, старичок громко засопел от предвкушения мести. В нём кипела такая злоба, что даже его чёрный кот, видавший виды и привыкший ко всему, вскочил на деревянный костыль и, склонив голову набок, начал смотреть на волшебника, будто видел его первый раз в жизни.

Глава 8

Дворник Варфоломей поливал двор, смывая разноцветную грязь, оставшуюся от праздничного ремонта. В водосточном люке с решёткой кипела и пенилась вода, в неё вливались синие и жёлтые струйки. Заметив, что воробьи, слетевшие с только что покрашенной крыши, оставляли на вымытом асфальте зелёные треугольники лапок, Варфоломей направил на птиц струю, и они с криком разлетелись, мокрые и взъерошенные.

— С лёгким паром! — сказал им добродушно Варфоломей.

К нему подбежали мальчики и сообщили, что кто-то застрял в лифте. И из окна про то же самое закричала Люся. Дворник недовольно положил брандспойт и ушёл. А Федя и Миша, гордо подняв головы, двинулись дальше, будто настоящие волшебники, обдумывая, что бы такое необыкновенное сделать. Их всё ещё немножко мутило, и, наверное, потому в голову ничего путного не шло.

Вдруг Федя оживился. На втором дворе на верёвке сушилось Люсино платье, а чуть в стороне, между урной для окурков и анютиными глазками, на скамейке дремала бабушка Лида. На её коленях лежали спицы и недоконченное вязанье. Это была добрая бабушка. Она часто давала им конфеты просто за так, ничего не требуя взамен. А когда Мишка нечаянно разбил мячиком её окно, бабушка Лида даже не пожаловалась управдому. Вот какая это была бабушка!

— Знаешь, — сказал растроганно Мишка, — давай закончим её вязанье. Обрадуем старушку!

Мальчики подошли к бабушке, стараясь не разбудить.

— Давай рисуй чулок! — прошептал Федя, протягивая кисть Мишке.

— Какой же это чулок? Это шапочка!

— Сам ты шапочка! — сказал Федя.

И они начали спорить. Мы не будем перечислять все обидные слова, которыми обменивались приятели, решившие сделать доброе дело. Эти слова вы и сами знаете. Вернёмся лучше к дворнику и волшебнику.

Варфоломею ничего не стоило починить лифт. Абракадабр скоро почувствовал, что лифт поплыл вверх и остановился на пятом этаже. Старичок вышел и постоял, прислушиваясь к удаляющимся шагам дворника. Потом, подхватив под мышку костыли, он побежал вниз теми бесшумными шагами, какими умеют бегать волшебники. Выскочив на улицу, Абракадабр дал пинка своему коту; чёрный Вася помчался к мастерской дырок и исчез в форточке. А волшебник заковылял на костылях к воротам.

Он задыхался от нетерпения. Наконец волшебная кисть, та самая, которую он искал целых два года, наконец-то она в его руках! Остались сущие пустяки: войти во двор и отнять её у маленьких мальчиков. Прыгая на костылях, Абракадабр подскочил к воротам. Но тут его встретило грозное рычание.

Посреди ворот лежал Тузик. Из его пасти, как раскаты далёкого грома, лилось безостановочное «р-р-р».

… Волшебник остановился в раздумье, потом, порывшись в кармане, вытащил бронзовый амулет с арабскими буквами, крошки нюхательного табака и завалявшуюся берцовую кость. Амулет и табак Абракадабр бросил обратно в карман, а кость показал Тузику.

— Дать собачке? — спросил он противным голосом. «Р-р-р!» — сказал Тузик и приподнял с одной стороны губу, показав белый клык.

Волшебник пожал плечами, потряс рукав своего пиджака. И из рукава выпал кожаный ошейник с костяными украшениями.

— Не соблаговолит ли мудрейший из псов принять от нас скромный подарок? Ошейник из кошачьих зубов. Он предохраняет от всех бед: от ампутации хвоста, от стригущего лишая и от летящих камней.

«Р-р-р!» — сказал Тузик ещё грознее.

Абракадабр удивился.

— Ты думаешь, что чёрный Вася всё ещё тут? — Он вывернул второй карман. — Его нет, видишь?

«Р-р-р!» — сказал Тузик и вскочил на ноги.

Абракадабр попятился. Он был озадачен. Что бы это могло значить? Даже такие драгоценные реликвии, перечисленные в «Серой книге» злых волшебников, и те оказались бессильны! «Ну и королевство!.. — подумал Абракадабр. — Ну и времена!»

Мог ли он подозревать, что разгадка тайны находилась позади него? Это был невзрачный каменный столбик, косо торчавший у ворот на краю мостовой: для ваших глаз — простой столбик, но для Тузикиного носа — центральный собачий журнально-газетный киоск!

К этому столбику прибегали собаки всего района. Обнюхав столбик снизу вверх, можно было узнать, что произошло в мире. Не появились ли на свалке новые кости? И кто кого укусил? И кто загнал кошку на дерево? И целую кучу других, не менее важных известий. Много раз уже собаки сообщали друг другу и о злом волшебнике Абракадабре, передавая его запах — отпечатывая его на столбике, чтобы все запомнили. И если бы люди догадались нагнуться к столбику, они давно поняли бы, что над их улицей нависла страшная угроза. Теперь вам ясно, почему Тузика нельзя было подкупить ни берцовой костью, ни ошейником из кошачьих зубов?

Волшебник стоял и размышлял, но, увидев в глубине двора мальчиков с кистью, решился. Осторожно, бочком Абракадабр начал проходить в ворота, умильно говоря рычавшему Тузику:

— Хороший пёсик… Умный пёсик…

Но Тузик сделал вид, что не понимает человеческого языка, бросился вперёд и вцепился зубами в икру злого волшебника. Абракадабр швырнул костыли и без оглядки помчался домой. И это ещё счастье для него, что все на улице — и маляры, и монтёры, и стекольщики — были на обеденном перерыве. Вот почему никто не увидел, что инвалид на самом деле не инвалид, а кто-то другой.

Вбежав в мастерскую, Абракадабр открыл семь замков сундука при помощи семи ключей и семи заклинаний.

— Сейчас я сотру тебя, мерзкий пёс! Сотру с хвостом и ушами! — шипел он, доставая из сундука волшебную резинку.

Дрожа от ярости, он сунул резинку в карман, снял с двери табличку «Закрыто на обед», повесил табличку, предназначенную для более долгих отлучек, — «Закрыто на переучёт», сбежал по лестнице, сел в свою инвалидную механическую коляску и выехал.

Глава 9

Переезжая через улицу, волшебник мимоходом проверил резинку — махнул по воздуху и стёр муху, жужжавшую у носа. Резинка действовала! Тогда волшебник нацелился в голубя, гулявшего по мостовой. Птицы на этой улице не боялись людей. Абракадабр взмахнул резинкой, голубь взлетел, но кончик его крыла был стёрт, и голубь с писком упал за соседний забор.

«Не забыть прежде всего стереть зубы этому псу…» — думал Абракадабр, подъезжая к воротам.



Тузик с рычанием встал. Бедный Тузик! Откуда могла знать простая дворовая собака, что от резинки, на которой нарисован заяц, надо бежать без оглядки! Волшебник поднял резинку, прицелился. Тузик прижал комок, как пружина, готовясь к прыжку. Но тут раздался голос:

— Тузик!

И из дворницкой вышел Варфоломей.

Конечно, волшебнику ничего не стоило бы стереть и дворняжку, и дворника. Но на груди Варфоломея сняла бляха. А Абракадабр знал, что это за бляха!

Знайте и вы: эта бляха вырезана из того же куска железа, что и бляхи всех других дворников Фединой улицы. А железо это волшебное. Его сделал на Урале сам добрый великан Блюминг. Стоило кому-нибудь чужому дотронуться до одной бляхи, как все остальные бляхи начинали дрожать и звенеть, и все дворники сбегались на помощь с метлами и брандспойтами. И это всегда кончалось плохо.

Поэтому Абракадабр, пока дворник его не заметил, попятился и скрылся за забором. Но времени терять было нельзя. Абракадабр издал священный писк рукокрылых. Сейчас же примчался чёрный кот и сел, ожидая повелений.

На этот раз хитрость злого волшебника удалась. Он шепнул что-то коту. И чёрный Вася, играя кончиком хвоста, пошёл к воротам.

Некоторое время Тузик и кот смотрели друг на друга, и в их глазах разгорался священный огонь ненависти. Тузик стоял как изваяние. Тогда Вася (непонятно, — почему чёрного кота с таким тёмным прошлым и вдруг звали Васей?

Ну, да ладно!)… тогда Вася подошёл к самому носу собаки и легко перепрыгнул через неё.

Тузик не пошевелился. Кот посмотрел на Тузика, постоял, потом сорвался с места, и его хвост исчез за углом. Этого Тузик вынести не мог. Он кинулся со всех ног за котом.

Если бы мы были не людьми, а молниями, и могли угнаться за Васей и Тузиком, мы увидели бы, как кот и пёс, завернув за угол, пронеслись через двенадцать проходных дворов, ныряя в подворотни, пролетая сквозь дырявые вёдра, как они пробежали через общежитие студентов консерватории, как пересекли Орликов переулок между мчащимися колёсами грузовиков, как провалились один за другим в чан для варки асфальта и выскочили из него дымящиеся. В них летели камни и проклятия.

Но камни их не настигали. А проклятий они не слышали, потому что звук отставал от них, как от реактивных самолётов. И если бы вам довелось видеть, как они пронеслись по перрону Каланчевского вокзала, вы бы сказали: нет, это не кот и собака, это чума и холера, и неизвестно, кто из них холера и кто чума, и кто за кем гонится.

Едва Тузик и Василий скрылись за углом. Абракадабр смело въехал на своей коляске в ворота.

В глубине двора он опять увидел мальчиков и золотую кисть. На дворника волшебник не глядел. Но дворник, у которого на ладони лежал голубь со стёртым крылом, сам преградил ему путь.

— Зачем вы здесь? — мрачно спросил он.

— Мне захотелось понюхать анютины глазки, — ответил, не задумываясь, Абракадабр.

— Вы плохой человек, — сказал дворник. — Зачем вы срезали крыло у птицы?

— Что?!

— Я всё видел, — внушительно сказал Варфоломей. — Я давно вас заметил. Воробьи не слетаются к вашему окну. Ласточки не вьют гнёзда за вывеской вашей мастерской. Даже журавли, когда летят из Африки, долетев до вашего дома, сворачивают в сторону.

— Какая-то чушь! — сказал волшебник, с отвращением косясь на бляху.

О, эта бляха! Если бы не она, этого дворника давно уже не было бы в живых!.. А время шло! И великий король ждал. А кисть была рядом!.. И главное — обеденный перерыв не мог тянуться вечно…

— Уходите! — сказал дворник и грозно поднял метлу. Если бы Варфоломей приподнял тёмные очки Абракадабра, он увидел бы, что глаза старичка закрыты. Глаза были ему не нужны. Как известно, у рукокрылых радиолокация давно стала шестым чувством. Но дворник об этом даже не подозревал. Он поправил рукой на груди бляху.



И Абракадабр понял — сейчас сюда сбегутся дворники. И пока будут разбираться, в чём дело, обеденный перерыв кончится. Поэтому волшебник решил не спорить. Тем более, что у него был в запасе способ № 333 из «Серой книги» злых волшебников. Выехав на улицу, Абракадабр направил свою коляску вдоль забора, тщательно осматривая его. Но здесь надо сказать несколько слов о заборе.

Глава 10

В отличие от других, этот забор был покрашен не только снаружи — для прохожих, но и внутри — для жильцов. Волшебник видел утром, как этот забор снимал фотограф из «Вечерней Москвы», а перед забором стояли дворник и управдом товарищ Папава, тот самый, которого все на Фединой улице так и называли «товарищ Папава», и никто не мог понять, что это: имя, отчество или фамилия?

Но зачем понадобилось волшебнику осматривать забор? Уж не хотел ли он перелезть через него? Нет, Абракадабр не собирался перелезать. Он вынул волшебную резинку, оглянулся — не следят ли за ним? — и одним движением протёр в заборе дыру величиной с лошадиную голову. Увидев, что Варфоломея во дворе нет, волшебник быстро увеличил дыру. Оглянувшись ещё раз и убедившись, что никто за ним не следит, волшебник слез с инвалидной коляски и уже просунул в дыру голову, чтобы пролезть, но…

«Вот заколдованный двор! — подумал волшебник. — Как только я пробую пролезть в него, обязательно случается какое-нибудь но!»

Из дворницкой опять появилась бляха, а за нею и сам Варфоломей. Волшебнику оставалось лишь переждать, пока дворник уйдёт. И он стал пережидать.

Окинув довольным взглядом двор, который после ремонта казался совсем новым (если не считать недостроенного гаража), Варфоломей собирался уйти в дворницкую, но замер и протёр глаза.



Нет, ему не снилось! В заборе зияла дыра! В их заборе! В знаменитом заборе! В заборе, покрашенном не только с улицы, но и со двора! Дыра! Это было неслыханно! И за дырой мелькнуло что-то знакомое и отвратительное. Правда, лица Абракадабра дворник различить не успел — волшебник с быстротой молнии откатился и въехал на своей коляске в парадную дверь, ту самую, где была отпечатана Федина пятерня.

И надо сказать, спрятался он как раз вовремя, так как спустя мгновение Варфоломей выбежал на улицу и помчался в домовую контору, помещавшуюся рядом с булочной. Волшебник при виде маленькой пятерни на двери поморщился, но, заметив спину удаляющегося дворника, облегчённо вздохнул и двинулся к пролому. Теперь уже ничто не могло ему помешать: во дворе не было ни дворника, ни Тузика!

Подъехав на коляске к забору, волшебник замер, как вкопанный. В заборе дыры не было! Не было никакой дыры! Через эту тайну нельзя было так просто перешагнуть. Её следовало разгадать.

«Кто это мог сделать? — думал Абракадабр. — Кто мне мог так навредить? Наверное, волшебник Сивцева Вражка! А может быть, это волшебник Спасо-болвановского переулка? Но скорей всего… — от этой мысли он поёжился, — всё дело в маленькой пятерне! Вдруг это магический знак?» — Он подумал ещё немного и решил: «Надо попробовать её стереть».

Глава 11

Столько событий уже произошло из-за волшебной кисти! Кот и пёс уже пронеслись через Центральный рынок, вызвав смятение среди молочниц. Уже лежала первая жертва Абракадабра — голубь с повреждённым крылом — в коробке с ватой на подоконнике дворницкой. Король злых волшебников, получив донесение Большого Ушана, уже готовился стереть Федину улицу. А Федя и Миша ни о чём не подозревали.

Спор о том, что хотела связать бабушка Лида — шапочку или чулок, — затянулся. И мальчики из-за этого чуть не подрались. Наконец они бросили монету, и выпала решка, решив дело в пользу чулка. Стоит ли рассказывать, как мальчики взмахнули волшебной кистью, и у бабушки, спящей в лучах солнца, появился на коленях довязанный чулок.

Когда мальчики увидели чулок и представили себе, как будет счастлива старушка, они запрыгали от радости. Они пошли дальше, рассуждая, что бы ещё хорошее сделать. Надо ли удивляться, что, увидев в заборе дыру, они приказали своей кисти закрасить её.

Это было за две — нет, за две и три четверти секунды до того, как к дыре с другой стороны подошёл Абракадабр. И, если бы волшебник не задумался, стараясь разгадать тайну, а прямо тут же протёр в заборе вторую дыру, мы бы навсегда распрощались с мальчиками и нам не о чем было бы дальше рассказывать. Злой волшебник стёр бы их резинкой и завладел кистью. Но этого не произошло: вот что получается, когда люди задумываются не вовремя.

Мальчики пошли дальше. Светило полуденное солнце, и от стен шёл горячий запах свежей краски. Федя всё ещё думал, как обрадуется старушка чулку.

— Слышь, Федя! — неожиданно сказал Мишка. — А вдруг бабушку хватит солнечный удар, и она чулка не увидит?!

Эта мысль встревожила мальчиков.

— Знаю, что сделать! — сказал Федя. — Идём!

Они вернулись. Старушка, пригревшись на солнышке, всё так же сладко дремала, и на её коленях всё так же лежал чулок. Миша смотрел на Федю и никак не мог понять, что тот задумал. А Федя встал позади бабушки, поднял кисть и сказал:

— Кисть, а кисть, хочу… — он горделиво поглядел на приятеля, — хочу тенистое дерево!

Волшебная кисть в его руках опять вздрогнула и, почти вырываясь, запрыгала в разные стороны так, что Федя еле её удерживал. А позади бабушки Лиды стала вырастать тенистая липа, с веток которой даже свисали серёжки липового цвета. И по всему двору пошёл запах. И откуда ни возьмись, загудели пчёлы. Летая среди зелёной листвы, они казались золотыми брызгами, оторвавшимися от золотой кисти.

Федя сказал:

— Увидишь, с этой липы пчёлы наберут сто пудов мёда!



— Ну да, сто! — возразил Мишка. — Самое большое — девяносто пять!

С восхищением мальчики смотрели на дерево, хотя цели им достичь всё же не удалось. Федя ошибся: тень упала не на бабушку, а на клумбу.

— Эх ты, волшебник! — сказал Мишка, отобрал кисть и нарисовал вторую липу, ещё лучше, которая закрыла бабушку от солнца часов до трёх дня.

Между тем злой волшебник Абракадабр стоял у парадной двери и внимательно рассматривал отпечаток маленькой пятерни. На вид в ней не было ничего угрожающего; вот если бы ещё отпечатался острый коготь или шестой палец, следовало бы опасаться. Нет, не похоже, что пятерня — магический знак! Впрочем, это легко проверить! Если она магическая, волшебная резинка её не возьмёт…

Кончиком резинки Абракадабр осторожно прикоснулся к отпечатку. Он легко стёрся. Волшебник облегчённо вздохнул и решил сейчас же, не теряя времени, протереть в заборе вторую дыру. Он повернулся к забору и — проклятье! — опять увидел Варфоломея. Мало того, рядом с дворником шагал сам управдом товарищ Папава. Нечего делать, пришлось волшебнику снова скрыться в подъезде и пережидать.

Товарищ Папава был не на шутку встревожен. Надо же было, чтобы несчастье постигло тот самый забор, возле которого его фотографировали!

— Ну где? — спросил он нервно. Его чёрная борода торчала вперёд.

— Здесь… — сказал неуверенно Варфоломей. — Или тут…

Дыры не было.

— Слушайте! — сказал товарищ Папава. — Я работаю с шести утра! И если каждый дворник или водопроводчик будет позволять себе такие шутки… — он не договорил и пошёл обратно в домовую контору.

Варфоломей тупо глядел на забор. Из подъезда выглядывал волшебник, приплясывая от нетерпения.

— Ах, если бы не бляха!.. — стонал он.

А мальчики были во дворе и совершенно ни о чём не подозревали. Они держали золотую кисть и думали, какое доброе дело им ещё сделать.

Глава 12

Возле недостроенного гаража сидел грустный человек, который уже сорок минут пытался завести свою легковую машину, и у него ничего не получалось. Это был автомобиль, взявший приз на Всемирной парижской выставке 1900 года. Его владелец, Ромашкин, служил в бюро погоды.

— Помочь? — с готовностью спросил Федя.

— Не надо, — сказал Ромашкин, думая о своём.

— Может, новый баллон? Сменить карбюратор? — спросил Миша.

— Нет, — сказал Ромашкин.

— Дядя Сеня, а дядя Сеня, почему вы такой грустный? — спросил Федя, подмигивая Мишке на Ромашкина и на кисть.

— Нипочему, — сказал Ромашкин. Не мог же он сознаться, что его уволили со службы за то, что он предсказал на весь месяц дождь, а всё время светило солнце.

— Дядя Сеня, а дядя Сеня… — продолжал приставать Федя.

Его прервал дворник Варфоломей. Он вошёл во двор как потерянный.

— Разрешите обратиться, — сказал он Ромашкину. — Посмотрите на забор!

Ромашкин посмотрел.

— Ну и что?

— …Вы не видите случайно… дыру?

— Нет, — буркнул Ромашкин.

Мальчики переглянулись, но Варфоломей почему-то не обрадовался, что дыры нет.

— Спасибо, — дрожащим голосом сказал он и скрылся в дворницкой.

— Дядя Сеня, а дядя Сеня… — опять начал приставать Федя. — Может, вам новый сигнал, как у «Чайки»? Ну, пожалуйста.



Ромашкин молча полез под машину. Тогда и мальчики полезли туда же, готовые помочь, если надо. Вот почему они не видели, как позади них в заборе снова появилась дыра. И в дыре — страшное лицо Абракадабра.

Теперь волшебник протёр дыру и пролез в неё без всяких препятствий. Он сразу увидел мальчиков и Ромашкина — они лежали под машиной, их ноги торчали в разные стороны.

А кисть лежала одна.

Абракадабр начал подкрадываться, и с каждым шагом лицо его становилось страшнее. Наконец он протянул руку к кисти, оглянулся и облегчённо вздохнул. На этот раз за ним никто не следил.

О, как жестоко он ошибался! За ним всё время следили четыре миллиарда пятьсот миллионов глаз. Это были пчёлы, собиравшие мёд на двух новых липах, а у каждой пчелы — это всем известно! — три циклопических глаза на темени и ещё десять тысяч немигающих глаз по бокам. Дружным роем пчёлы неожиданно накинулись на волшебника.

Защищаясь, Абракадабр попробовал их стереть и даже стёр несколько десятков. Но разве под силу одному простому волшебнику бороться против целого роя разъярённых пчёл? Хватаясь то за нос, то за глаз, Абракадабр пустился наутёк. А кисть осталась лежать там, где лежала.

«Да, этот двор заколдован…» — думал Абракадабр. Теперь он в этом окончательно убедился. Он сидел у себя в мастерской и никак не мог отдышаться. Один глаз у него закрылся, а губа распухла. «Надо действовать иначе. Если не удастся самому проникнуть во двор, — значит, надо выманить оттуда мальчиков. Это ясно как ночь! И заманить их к себе! Как это сделать? Очень просто, через Федькину сестру!»

Приняв это решение, Абракадабр повеселел. И, как мы увидим дальше, повеселел не зря: новый план, хотя и не сразу, всё же принёс ему победу. Но об этом после. Пока же Абракадабр покинул свою мастерскую, опять на костылях вошёл в подъезд и, покосившись на лифт, стал подниматься пешком.

«Интересно все-таки, в чём дело? — думал волшебник, взбираясь по лестнице. — Может быть, в чёрной бороде управдома? Может быть, она заколдована? А может быть, всё дело в его фамилии?»

— Папава, — сказал он. — Очень похоже на заклинание! Но надо действовать!..

А во дворе из-под машины всё ещё торчали шесть ног. Из этого можно заключить, что Варфоломей пробыл в дворницкой совсем недолго. Несколько успокоившись, дворник вышел из дому и всей грудью вдохнул в себя запах свежей краски, всегда доставлявший ему радость. «Где ремонт — там жизнь», — мог бы сказать Варфоломей, если бы был немного философом. «Значит, так… — озабоченно думал он. — Маляр обещал докрасить карниз под крышей к двум часам. В три тридцать придёт машина за мусором. Ах, да, совсем забыл — надо побелить столбик у ворот».

Он собрался вернуться за ведёрком с извёсткой, когда взгляд его упал на злосчастный забор. От неожиданности Варфоломей пошатнулся, прикрыл глаза рукой, потом опять посмотрел. В заборе зияла дыра. Побледнев, Варфоломей сделал два шага назад. Дыра не исчезла.

Не спуская с неё глаз, словно боясь, что она пропадёт, Варфоломей вытянул шею и осторожно, не останавливаясь, пошёл к дыре. Подойдя, он просунул в неё дрожащую руку. Рука проходила! Он просунул голову и увидел направо и налево улицу, столь знакомую, что сомнений, увы, быть не могло.

И всё же Варфоломей не верил себе. Спотыкаясь, он побежал за метлой, принёс её, просунул метлу сквозь дыру, выбежал через ворота на улицу, убедился, что кончик метлы торчит. И помчался со всех ног в домовую контору.

Глава 13

Товарищ Папава был окружён посетителями. Монтёр требовал дополнительно семь красных лампочек — осветить флаги. Какая-то женщина из квартиры двадцать два кричала про кривое стекло, что ей вчера вставили, «Через твоё стекло, — кричала она стекольщику, — вместо одной бочки у ларька я вижу две бочки!..» А стекольщик стоял тут же и делал вид, что это его не касается. Уполномоченный конторы «Заготживсырьё» стучал кулаком по столу и требовал, чтобы под праздник на каждой лестнице поставили добавочные вёдра для очистков. «Кормление свиней не роскошь, — гудел он, — а общественная необходимость!» Домовый активист, трудившийся над стенгазетой, уже пятый раз спрашивал товарища Папаву, как лучше написать: «Первомайский привет аккуратным плательщикам» или «С Первым мая, дорогие аккуратные плательщики!» Посетители кричали, размахивали руками.

Хлопнула дверь. Товарищ Папава поднял от стола страдальческие глаза и увидел дворника: на нём не было лица.

— Пожар?! — спросил управдом.

— Дыра! — сказал дворник чужим голосом. — Если я вру… — начал дворник. Он уже собрался клясться самыми страшными клятвами, но неожиданно для себя ещё раз сказал: — Дыра!

Управдом встал, раздвинул посетителей, пошёл к выходу.

Первое, чего не увидел дворник, подходя к забору, — конца метлы, которая должна была торчать из дыры. А когда они вошли во двор, Варфоломей убедился, что и дыры не было. Её, как не трудно догадаться, опять заделали мальчики волшебной кистью. Управдом безмолвно поглядел на дворника. Варфоломей заплакал, сказал:

— Увольте меня! — И, рыдая, ушёл в дворницкую.

— Два года! — вдруг завизжал управдом. — Два года строите гараж и никак не достроите!..

Ромашкин высунулся из-под машины.

— Да, да! Это я вам, товарищ Ромашкин! Если сегодня до двенадцати ноль-ноль не достроите, мы его снесём!

Управдом показал кулак в сторону дворницкой и пошёл к воротам.

— Нет того, чтобы самому помочь достроить, — проворчал вслед Ромашкин.

Управдом мрачно оглянулся и ушёл.

Мальчики глядели на дядю Сеню. Они горячо ему сочувствовали. Хоть он и скрывал, они ведь знали, что его сегодня уволили со службы за то, что целый месяц не было дождя, а тут ещё грозятся гараж разломать!



— Дядя Сеня! — сказал Федя. — Мы достроим гараж. Честное слово. Только скажите, — из чего?

— А-а, из чего угодно, — сказал Ромашкин, махнул безнадёжно рукой и ушёл домой.

Подняв с земли волшебную кисть, Федя звонко сказал:

— Кисть, а кисть, хочу гараж последней конструкции!

И кисть опять запрыгала в его руках, так запрыгала, что Мише пришлось прийти на помощь.

Вдруг во двор вбежала Люся.

— Мальчики! — крикнула она. — Скорей!

Но для того чтобы знать, зачем она это крикнула, надо знать, — откуда она прибежала.

Глава 14

Вы помните, что злой волшебник пошёл к Кате за помощью? Когда он поднимался по лестнице, Катя выбежала на площадку и стала спускаться: она опять шла к Люде Беловой, чтобы ответить друг другу всё про Африку.

— Ой, извините! — сказала Катя, чуть не налетев на старичка.

— Ты не видела?.. — начал он.

— Вы не видели?.. — начала она.

— Тише! — сказал он. — Что ты хотела спросить?

— Сначала вы задайте вопрос, — вежливо сказала Катя. — Вы старше.

— Нет, уж спрашивай ты.

— Не видели ли вы двух мальчиков?

— С кистью? — спросил старичок, радуясь, что так быстро встретил ту девочку, которая была ему нужна.

— С кистью, — сказала она.

— Ой, девочка, — заплакал Абракадабр. — Ты одна меня можешь спасти. Ты и те два мальчика…

И он рассказал ей историю, услышав которую нельзя было не заплакать.

— Я очень бедный, — грустно начал старичок. — Однажды мне сшили шинель, и её украли…

— Это по телевизору показывали, — сказала Катя.



— Показывали? — спросил он сквозь слезы. — Ну, ладно… Как-то раз в горах Кавказа я боролся с барсом!

— И убили его? — перебила Катя.

— А что? — сказал старичок подозрительно.

— Ничего, я это учила наизусть.

Волшебник был невежественен. Он не знал других литературных примеров и злобно смотрел на Катю, не находя слов. Он понял, что вызвать сочувствие у этой девочки труднее, чем вызвать гром и молнию. Поэтому Абракадабр перешёл прямо к делу.

— Девочка! — сказал он тоном строгой учительницы. — Ты сейчас пойдёшь во двор и приведёшь ко мне в мастерскую тех двух мальчиков с кистью. А я тебе дам шоколадку.

— Благодарю вас, — вежливо сказала Катя. — Не могу. Я дала себе слово выучить все уроки, чтобы на праздники погулять. Правда, я молодец?

— Молодец, молодец, — сказал волшебник.

Катя чинно спускалась по лестнице. Абракадабр поглядел ей вслед и подумал: «Не стереть ли её волшебной резинкой?» — и тоже начал спускаться.

Но в это самое время открылась дверь и на лестницу вышла нарядная Люся.

— Здравствуйте, добрый волшебник! — сказала она.

— Здрасте-здрасте, — сказал старичок.

— Правда, мне идёт ваше платье? — и Люся повернулась на одной ножке.

— Идёт-идёт, — сказал старичок. — Слушай, Люся! Знаешь ли ты, что злые волшебники задумали нас всех погубить? Они решили стереть с лица земли всё: твой дом, и твою улицу, и весь город.

— И бабушку?

— И бабушку, — сказал Абракадабр. — Ты одна можешь всех спасти. Ты и те два мальчика с кисточкой. Повтори!

— Я и те два мальчика с кисточкой, — поспешно повторила Люся.

— Так вот… Беги со всех ног и приведи мальчиков ко мне — вон туда! — Он показал через окно лестницы на мастерскую дырок.

— Сейчас! — сказала Люся и побежала вниз по лестнице.

Глава 15

Когда Люся вбежала во двор, перед мальчиками только что вырос гараж, сверкая изогнутой крышей, с водопроводным краном и широкой решётчатой дверью из дюралюминия.

— Мальчики! — крикнула Люся. — Скорей!

— Не мешай! — сказал Федя и начал с Мишкой обходить гараж кругом, осматривая. Люся бежала за ними.

— Знаете что… — говорила она. — Добрый волшеб…

Но они её не слушали. Какой жалкой показалась им машина Ромашкина рядом с гаражом — этим чудом техники!

Федя и Мишка подумали и решили подарить дяде Сене новый автомобиль «Чайка».

— А вдруг кисть «Чайку» не знает? — спросил Миша.

— Ну да, — обиделся Федя. — Ты знаешь, а она нет!

Конечно, кисть знала всё. Не прошло и минуты, как перед гаражом стояла новенькая машина. Люся открыла рот словно зачарованная. Чтобы дядя Сеня не перепутал, Миша перевесил номер с его старой машины на «Чайку». А старую машину мальчики закатили в пустой сарай для дров.

— Добрый волшебник велел… — начала опять Люся.

— Сказано: не мешай! — оборвал Мишка.

Рядом с сараем на подоконнике дворницкой лежала коробка с ватой, и в ней голубь, у которого не было конца крыла. Федя взял голубя в руки, а Мишка нацелился кистью и сказал:

— Кисть, а кисть, хочу целое крыло!

Волшебная кисть заработала, голубь испуганно затрепыхался в Фединых руках, стараясь вырваться. Но кисть ему не делала больно, и голубь успокоился.

Наконец кисть остановилась. Федя распрямил ладонь, голубь встал на лапки, распушил новое крыло так, что каждое перышко встало дыбом, и взлетел. Затаив дыхание, мальчики смотрели, как голубь поднимался всё выше и выше, и, наконец, исчез в небе.

Щурясь от солнца, Федя и Мишка долго еще глядели ввысь.

— А что, если… — сказал Мишка и осекся.

— Знаю, — сказал Федя замирающим голосом. — Что, если подарить дяде Сене дождь?

Они робко поглядели на чистое небо, на сверкающее солнце. И Федя решился. Подняв кисть к небу, он сказал тихо, почти шёпотом:

— Кисть, а кисть, хочу тучу на небе!

Сперва кисть лежала в его руке неподвижно, словно не знала, как приняться за дело. Потом, плавно покачиваясь, тронулась. И за нею дымным хвостом, сливаясь в кольца и разрастаясь, заклубилась настоящая дождевая туча. Раздался удар грома. С неба упала первая дождевая капля. И по крышам весело застучал дождь, — тот самый дождь, который предсказал Ромашкин. Этот дождь падал на крыши всего района. Он разбудил бабушку Лиду, хотя густая листва оказалась лучше любого зонтика и на старушку не упала ни одна капля. Склонив голову набок, бабушка долго смотрела на совершенно довязанный чулок.

— Вы подумайте! — сказала она себе. — Я спала, а руки мои вязали?! Это надо немедленно рассказать Люсе…

Дождь разбудил и метеоролога Ромашкина. Мог ли он его не разбудить? Ромашкин выбежал во двор без шапки. Каким счастьем светились его глаза!

— Сеня! Дождь! — с радостным изумлением сообщила ему из окошка жена Липа.

Но Ромашкин не слышал её. Он стоял около новенького гаража, около новенькой «Чайки» и не видел их. По его лицу текли струйки.

«Надо ехать в бюро погоды», — нервно подумал он и повернулся к своей машине, получившей приз на парижской выставке.

Мы не будем описывать, что подумал Ромашкин, увидев «Чайку» и новенький гараж, — это очень трудно. Скажем только, что счастье его было ни с чем не сравнимо. И что в результате своих размышлений он сказал: «Спасибо вам, товарищ Папава!»



Мальчики чуть не упали со смеху. Ромашкин забрался в машину; за ним гордо влез Мишка. Он деловито осматривал приборы, светящиеся стеклом и никелем, и солидно спросил, ткнув пальцем:

— Манометр?

— Часы, — сказал счастливый Ромашкин.

Тем временем дождик кончился и во двор вышел Варфоломей. На месте недостроенного гаража он увидел чудо техники, мокрое от дождя. И возле него — подумать только! — Ромашкин, уволенный Ромашкин сидел в новой машине «Чайка».

— Откуда?! — только и мог спросить дворник.

— Такая чёрная борода и такое доброе сердце! — крикнул Ромашкин дворнику и дал газ.

Машина мягко тронулась.

— Ты куда? — крикнул Федя приятелю. Но Мишка не ответил и вместе с Ромашкиным скрылся за воротами; Варфоломей, выпучив глаза, смотрел вслед.

— Ой, мальчик… мальчик! — сказала Люся. — Знаешь что? Злые волшебники хотят стереть резинкой мою бабушку…

Федя насторожился:

— Откуда ты знаешь?

— И ещё они хотят стереть наш дом, тебя и дядю Варфоломея… — стала рассказывать Люся.

— Какая чепуха! Надо проснуться! — озабоченно сказал себе Варфоломей.

А Люся говорила Феде:

— Только ты и я можем всех спасти! Бежим!

— Что ж ты раньше не сказала! — возмутился Федя и они побежали со двора.

А Варфоломей, увидев позади скамьи два развесистых дерева, подошёл, остановился на почтительном расстоянии и спросил бабушку Лиду:

— Откуда?

— Я связала, — общительно сказала бабушка. — Во сне связала, только подумать.

— Слава богу, значит, и верно, сон, — обрадовался дворник.

Он подставил голову под водопроводный кран, но ничего не исчезло. Тогда, недовольно ворча, что никак не удаётся проснуться, Варфоломей взял ведёрко и короткую кисть, вышел за ворота и побелил каменный столбик. И, надо сказать, это было самой большой ошибкой Варфоломея.

Столбик играет далеко не последнюю роль в этой правдивой истории. Сейчас увидите почему. Не успел дворник покрасить его и уйти, как из-за угла показался Тузик, потерявший во время погони кота. Собака плелась опустив морду и высунув язык так, что его кончик то и дело задевал асфальт, вызывая ощущение чего-то жёсткого и малопитательного. Собачий долг вел Тузика прямо к столбику.

Тузик знал, что соседские собаки должны были оставить сведения обо всём, что случилось, пока он отсутствовал. И действительно, собаки видели всё и оставили все запахи: и как мальчики шли в мастерскую дырок и как девочка бежала под дождём. Они не видели только, как Варфоломей побелил столбик и как вернулся Тузик, потому что в это время по улице проехал крытый автомобиль с надписью «Мясо», и собаки решили пробежаться — подышать воздухом, который шёл за машиной.

Итак, Тузик подбежал к столбику. Отвратительный запах мела и олифы ударил ему в нос. Тузик чихнул. Центральный собачий журнально-газетный киоск больше не существовал. Вот почему Тузик не знал, что мальчики попали в беду, и не мог сообщить об этом Варфоломею.

Глава 16

Притаившись за крыльцом своего домика, Абракадабр видел, как на улицу выбежали Федя с кистью и Люся, и его глаза загорелись хищным огнём.

— Куда? Туда? — Федя остановился. — Там ведь живёт Абракадабр, злой волшебник!

— Нет, теперь там живёт добрый волшебник! — сказала Люся. — Очень добрый! Он хочет спасти от злых волшебников тебя и меня, и мою бабушку, и всю нашу улицу. Идём, Федя! Чего ты боишься?

— Я ничего не боюсь! — гордо сказал Федя и побежал под дождём к домику.

Они поднялись по лестнице на чердак.

Федя постучал. Никто не отозвался. Тогда Люся толкнула дверь, она бесшумно открылась. И Федя с Люсей вошли.

Увидев это из-за крыльца своего домика, Абракадабр неслышными шагами взбежал за ними по лестнице, снял у себя с двери табличку «Закрыто на переучёт» и, чтобы никто не мог ему помешать, повесил новую табличку; её он специально приготовил на этот случай: «Закрыто на ремонт».

Потом Абракадабр вошёл на свой чердак. Федя попятился. А старичок хищно прыгнул вперёд — схватил кисть и, вырвав её из рук Феди, отскочил в угол.

— Вы что?! Вы что?!

Люся запищала, а Федя ринулся на старичка. Но злой волшебник схватил огромную резинку:

— Ещё один шаг, и я тебя… Вот так! — и он стёр одним движением ржавое ведро.

— Волшебная резинка… — прошептал Федя.

— Что? — спросила Люся.

— Мы в лапах злых волшебников, — прошептал Федя.

Он схватил табурет и замахнулся, но Абракадабр мазнул резинкой, и табурет исчез, а в руках у Феди остался только кончик ножки.

Как молния, Абракадабр кинулся на мальчика и, перевернув его вниз головой, связал ноги и подвесил на крюк — тот самый, серебряный крюк. Федя пытался отбиваться кулаками, но ничего не вышло. Связав Феде руки, Абракадабр повернулся к Люсе. Она ревела во весь голос. Злой волшебник её тоже связал, перевернул и подвесил на неудобный гвоздь в балке.

Люся начала было просить:

— Зачем меня переворачивать? Вы же добрый волшебник…

Но Федя сказал:

— Молчи, Люська!

А старичок расхохотался дьявольским смехом и написал на стене мелом: «Федя + Люся = Ха-ха-ха!»



— Сотрите меня, а Федю пустите! Это я во всём виновата! — плакала Люся.

— Молчи! — сказал ей Федя.

Чёрный кот Василий сидел на батарее парового отопления и загадочно смотрел на ребят.

— Ой, дяденька, — пищала Люся. — У меня косичка вниз, бант испачкается…

— Не реви, — сказал ей Федя. — Я тебя спасу!

Люся жалобно сказала:

— Я знаю, что я не то говорю, но это потому, что я вверх ногами…

Федя повернул голову к старичку:

— А у тебя, подлый Абракадабр, всё равно ничего не выйдет! Тебе не стереть нашу улицу и наш праздник! Кисть будет наша, вот увидишь!

— Замолчи! — сказал Абракадабр. — Мне сейчас не до вас! Мне ещё надо сделать…

Он не сказал что. Но Федя увидел: злой волшебник сел посреди мастерской и, держа в руках золотую кисть, жадно зашептал:

— Кисть, а кисть, хочу золото чеканки нашего королевства.

И кисть начала рисовать монету за монетой. Таких монет не увидишь ни в одной коллекции. На них был герб: два маленьких сердца и дама пик. А торопился Абракадабр потому, что каждую секунду мог прибыть посланник Вампира Дваждыдвапятого.

Глава 17

Не успела кисть сделать семьсот седьмую монету, как у кота шерсть поднялась дыбом и от хвоста полетели искры. Абракадабр быстро сгрёб золотые монеты в угол. В дверь стукнули. Абракадабр стал лихорадочно прикрывать золото старым железом. В дверь ещё постучали, и ещё…

Когда волшебник, наконец, открыл дверь и, добродушно щурясь, зевая и потягиваясь, впустил Большого Ушана в мастерскую, его гость в сером посмотрел на Федю и Люсю.



— Я поймал их… — льстиво сказал Абракадабр. — Я их хранил для вас… для короля…

Большой Ушан сухо спросил:

— Где кисть?

— Вот она!

— Давно?

— Уже четыре минуты.

— Отдайте деньги, — сказал Большой Ушан, дьявольски усмехаясь.

— Какие деньги? — изумился Абракадабр.

— Которые вы успели нарисовать.

И Большой Ушан направился в угол, отодвигая ногой старое железо.

— Ах, эти! — простодушно улыбнулся Абракадабр. — А я не знал…

Большой Ушан сгрёб золото и рассовал по карманам.

— Как действует кисть? — спросил он. Абракадабр льстиво залепетал:

— Надо сказать: «Кисть, а кисть, хочу…» — Он взял кисть в руку. — Что прикажете сделать?

— Сигару.

Холодными глазами следил Большой Ушан за тем, как кисть рисовала.

Федя крикнул:

— Этой кистью надо делать добрые дела, а не папиросы!

— Замолчи! — сказал Абракадабр.

Большой Ушан, взяв сигару, понюхал её, откусил кончик, подошёл к коту, от шерсти которого посыпались искры, прикурил и сказал:

— Дайте сюда кисть!

Морщась от дыма, Большой Ушан смотрел в полумрак. Его тонкая рука в кольцах с камнями серой яшмы, на которых были вырезаны летучие мыши в семи позах, хищно держала кисть. Подумав, Большой Ушан сказал:

— Кисть, а кисть, хочу бриллиант в миллион каратов!

Кисть вздрогнула и прямо на стене начала рисовать. Большой Ушан, всегда холодный и бесстрастный, улыбнулся: он подумал, какую награду потребует у великого короля. Но вдруг кисть, золотая волшебная кисть, начала скрипеть, темнеть, гаснуть и, вспыхнув, подобно перегорающей электрической лампочке, ослепительным прощальным огнём, погасла.

В мастерской дырок стало темно. Кисть безжизненно лежала в руках Большого Ушана. Схватив кота, Абракадабр поднял его и осветил половину бриллианта, ещё не законченного и потому не ожившего, оставшегося рисунком на стене. Большой Ушан мрачно посмотрел на Абракадабра.

— Не знаю, — сказал тот. — Он взял кисть из рук Большого Ушана и повторил: — Кисть, а кисть, хочу бриллиант!

Но кисть не действовала. Тогда Абракадабр решил переменить обращение с кистью.

— Уважаемая кисть, — сказал он, — хочу бриллиант!

Ничего не помогало.

— Может быть, мы много хотим? — спросил Большой Ушан.

Взглянув на него, Абракадабр попробовал согласиться на меньшее:

— Кисть, а кисть, хочу пирожок с капустой!

Но, как он её ни тряс, кисть по-прежнему лежала в руке неподвижно.

— Ага! Ага! — захохотал Федя. — Вот вам!

— Здесь какая-то тайна, — сказал Большой Ушан. — И это очень плохо. У нас нет времени на разгадки. Вы же знаете, завтра в семь утра назначен час, когда по повелению великого короля должна быть стёрта с лица земли вся эта улица и весь праздник. Король сказал, что через тысячу лет, когда всё тут зарастёт слоями высохшей паутины, сюда перенесут его царственную столицу. А вы…

— Те… — зашипел и замахал руками Абракадабр, указывая на Люсю и Федю.

Посмотрев на них, Большой Ушан усмехнулся.

— Вот что, — сказал, он Абракадабру, — надо узнать тайну кисти, надо её оживить. А знает тайну кисти только один человек — маляр, главный враг короля. Надо узнать тайну. — Он пристально посмотрел на старичка. — И я знаю, кто это сделает.

— Я? — испуганно спросил Абракадабр.

Большой Ушан усмехнулся.

— Ни вы, ни я.

— А кто же?

— Мальчик.

— Какой мальчик?

Большой Ушан показал глазами на Федю.

Абракадабр изумлённо глядел на посланника короля.

— Мальчишка всё разболтает! — пробормотал он робко.

— Мы оставим в залог девчонку, — сказал Большой Ушан. — Пошлём мальчишку. И предупредим: если он не принесёт разгадку тайны или выдаст нас, мы сотрём Люсю!

Абракадабр хотел возразить, но Большой Ушан его остановил:

— Вы плохо знаете этих дикарей. Эти отсталые люди ради того, что они называют товариществом, способны на всё. Этот щенок никогда никому ничего не скажет, пока его подружка здесь.

— Я умываю руки, — предупредил Абракадабр.

— Смотрите, — мрачно сказал Большой Ушан, — как бы вам не пришлось прибегнуть к отравленной игле! — Он вынул часы. — Делайте, что приказано. А я пока должен выполнить другое повеление. Король приказал раньше, чем мы сотрём эту улицу, собрать в домах все колоды карт. Он не простит, если вместе с улицей будет стёрта хоть одна дама пик. — Большой Ушан удалился в глубокой задумчивости.

Причина этой задумчивости была совсем не тайна кисти. Большой Ушан был убеждён: тайна кисти будет разгадана! А задумался он вот над чем: собирать ли, обходя квартиры, одни только карты дамы пик, а может быть, брать ещё флаконы духов «Пиковая дама» и ноты «Пиковой дамы» — оперы? Или это наивно?

Глава 18

Абракадабр перевернул Федю и разрезал верёвки.

— На, — сказал он и протянул мальчику кисть. Федя недоверчиво поглядел на него, затем выхватил кисть и лихорадочно зашептал:

— Кисть, а кисть, хочу пистолет и саблю!

Абракадабр мрачно усмехнулся:

— Ты всё слышал?

Федя гордо молчал.

— …Если ты через тридцать минут не оживишь кисть и не принесёшь её сюда, я сотру Люську!

Выпустив Федю, Абракадабр закрыл чулан. И Федя со всех ног кинулся из мастерской.

Обеденный перерыв ещё не кончился. На железных лесах не было ремонтных рабочих; люльки маляров висели неподвижно над самой землёй, и на катке высокое круглое сиденье под полосатым зонтиком пустовало.

Федя искал маляра повсюду: в парикмахерской, заглядывая в лицо каждому намыленному клиенту; в сосисочной, где ели, стоя за мраморными столиками; и, от отчаяния, даже в мастерской, над которой висела вывеска «Выведение пятен», хотя каждому ясно, что маляру выводить пятна со своей спецовки совсем ни к чему.

И каждый раз, когда Федя выбегал на улицу, его подстёгивали, подхлёстывали, подгоняли прыгающие стрелки больших электрических часов, висевших на углу. Федя знал: волшебник выполнит свою угрозу. Вот почему Федя так спешил.

Прохожие оглядывались на странного мальчика, бежавшего по улице и бормотавшего бессвязные слова: «Кисть… Люся… Абракадабр…»

«А вдруг, — подумал Федя, останавливаясь, — маляр уже пообедал, залез ко мне через окно и ждёт меня?»

Задыхаясь, он помчался домой. В комнате маляра не было. Зато на полу, на столе, на диване грудой лежало всё то богатство, которое волшебной кистью они с Мишкой.

— Катя! — закричал вне себя от волнения Федя и ворвался в столовую.

— Тише, — сказала Катя. — Разве ты не видишь, что я учу географию?

— Катя! — сказал Федя, задыхаясь. — Поклянись мне жизнью папы, мамы, нет, поклянись жизнью твоей Серафимы Алексеевны, что ты не выдашь страшную тайну, которую я тебе сейчас скажу…

— Во-первых, — сказала Катя, — я не буду клясться никакими клятвами, потому что это нехорошо. Во-вторых, я не буду слушать никаких тайн, пока не выучу Африку. А в-третьих, если хочешь знать, уходи отсюда и не мешай!

Если бы даже было «в-четвертых», Федя не услышал бы: он уже бежал вниз по лестнице. Выскочив на улицу, мальчик увидал, как в ворота въезжает новенькая «Чайка» Ромашкина.

«Вот кто поможет!» — решил Федя и ринулся во двор.

— Как дела, старик? — весело спросил Ромашкин, вылезая из машины.

— Плохо, — сказал Федя.

— Что так? — спросил Ромашкин.

— Дядя Варфоломей! — закричал Федя, увидев дворника. — Маляр не у вас?

— Не у нас, — сказал Варфоломей басом. Он собирал по двору железным совком птичий помёт и носил на клумбу.

— Тогда я погиб, — сказал Федя.

— Кто погиб, внучек? — любознательно спросила бабушка Лида, сидя на скамейке под липой. Уже десять минут, положив на колени едва начатое вязанье, старушка закрывала глаза и старалась заснуть, чтобы убедиться ещё раз, как это удобно вязать во сне.

— Дядя Сеня, дядя Варфоломей, бабушка! Дайте мне страшную клятву, что вы не выдадите тайну, которую я вам сейчас скажу?

— Клянёмся! — сказали все трое.

— Чем? — придирчиво спросил Федя.

— Пусть провалится моя метла… — сказал Варфоломей.

— Пусть лопнет мой барометр… — сказал Ромашкин.

— Пусть укатятся мои клубки… — сказала бабушка.

— …Если мы выдадим твою тайну! — сказали они хором.

И Федя поведал им обо всём. И вчетвером они придумали, как сделать, чтобы Люся не была стёрта волшебной резинкой, пока Федя будет искать маляра и узнавать тайну кисти.

Федя побежал искать маляра.

— Ах, Люсенька!.. — сказала бабушка, всхлипывая.

А дворник Варфоломей взял метлу и направился к злому волшебнику.


Глава 19

Проходя мимо Фединого подъезда, дворник остановился: на двери не было отпечатка маленькой пятерни, которая так портила праздничный ремонт.

«Это хорошая примета», — радостно решил Варфоломей. Заметьте, он даже не удивился и не подумал: «А куда пятерня девалась» — хотя всякому ясно, что пятерня не могла на засохшей краске просто взять и исчезнуть. Но за последние полчаса Варфоломей привык к чудесам и уже ничему не удивлялся. И это очень хорошо, если вспомнить, куда он сейчас шёл.

Дворник помедлил у старого, покосившегося домика и поднялся по шаткой лестнице на чердак.

— Федя, ты? — спросил через дверь Абракадабр, когда Варфоломей к нему постучал.

— Я, — сказал басом дворник.

Голос показался старичку странным. Но он подумал — наверно, мальчик, ища маляра и лазая по этажам, простыл и охрип.

Открыв дверь и увидев белый фартук дворника, Абракадабр завизжал:

— Вы что, слепой? Мастерская закрыта на ремонт! Тут же написано!

Он хотел захлопнуть дверь, но она не захлопывалась: Варфоломей безмятежно поставил ногу на порог, а в щель просунул метлу.

— Виноват, — сказал он и, оттесняя старичка грудью, пошёл вперёд.

Абракадабр семенил за ним и шипел:

— Говорите скорей, что надо! И уходите!

Дворник оглядел ржавое железо, ища, где Люся. Но её нигде не было видно. Волшебник, конечно, стёр бы дворника — особенно теперь, когда на его груди не было опасной бляхи, — но его удерживала мысль: а вдруг бляха под фартуком?!

«Где же была бляха?» — спросите вы.

Когда Варфоломей сказал управдому «увольте меня», он снял бляху и пришпилил её английской булавкой к заявлению об уходе с поста дворника. Поэтому-то бляхи и не было на его груди. После того как Варфоломей покрасил столбик, это за последние полчаса была вторая ошибка дворника, которая могла ему стоить жизни.

— Ну-с? — тоном Большого Ушана сказал Абракадабр.

Дворник не моргнул глазом.

— Мне нужна дыра, — сказал он.

— В чём?

— В метле.

Абракадабр внимательно посмотрел на Варфоломея. Нет, убедился он, дворник не шутит.

— Зачем? — злобно спросил волшебник. Варфоломей охотно начал рассказывать:

— Когда метёшь улицу, граждане чихают от пыли и ругают тебя, — верно?

— Ну? — спросил волшебник, сбитый с толку таким началом.

— Так вот, я и придумал, чтобы метла собирала пыль. А куда ей лететь, пыли-то?

— Куда? — повторил волшебник.

— В дыру! А к дыре я мешочек приделаю — пыль собирать.

Абракадабр побагровел от негодования.

— Я знаю, что такое пылесос! — сказал он. — Убирайтесь отсюда!

Абракадабр распахнул перед дворником дверь. И в неё с улыбкой вошёл Ромашкин. Оглядываясь — куда же девалась Люся, — он сказал:

— Прекрасная погода.

— Что надо?! — зарычал Абракадабр.

— Вот, — сказал Ромашкин, протягивая барометр, — не угодно ли?

— Что не угодно ли?

— Проделать дыру.

Абракадабр много видел на своём веку, но это превосходило всё.

— В барометре?! Зачем?!



— Прошу извинения, — поклонился Ромашкин. — Служба погоды умеет хранить свои тайны и требует этого от своих сотрудников. Если бы вы меня спросили: какая сегодня погода? — я бы вам ответил. Большего я сказать не могу.

Пока Абракадабр старался разгадать тайный смысл этих слов, в мастерскую, шевеля спицами, вплыла бабушка Лида. Увидев старушку, волшебник заорал дворнику и Ромашкину:

— Убирайтесь вон!

Но бабушка сказала «здравствуйте, сударь!» — шаря глазами в поисках Люси. И все, кроме хозяина мастерской, чинно уселись на ржавые вёдра. Протягивая волшебнику чулок, старушка сказала простодушно:

— Мне, сударь, нужна дырка в этом чулке!

Абракадабр посмотрел на бабушку, на Варфоломея, на Ромашкина и понял, что это — заговор. Он сразу сделался крайне любезным.

— Дыра в метле — полтинник, — сказал он. — Дыра в барометре — рубль, дыра в чулке — сорок копеек. Цены по прейскуранту.

И вытащил из кармана резинку. Он любезно взял метлу у дворника и вдруг, взмахнув резинкой, стёр всю метлу.

Варфоломей вскочил. Волшебник торжествующе засмеялся. Однако смех застыл на его губах: перед ним, откуда ни возьмись, появилась новенькая метла. И тогда засмеялся Варфоломей: он понял, откуда она взялась! Её сделал своей волшебной кистью Федя, притаившийся за дверью. Но расскажем, как Федя вернул кисти волшебные свойства.

Когда мальчик обежал все места, где мог быть маляр и даже где он не мог быть, и в отчаянии уселся на люльку маляра, висевшую над землёй, он услышал за спиной знакомый голос:

— Ну что, мальчик?

Федя обернулся. Перед ним стоял маляр и улыбался.

— Ой! — закричал Федя. — Я вас искал-искал!

И спросил маляра про тайну кисти.

— Так это очень просто, — сказал маляр. — У тебя кончилась краска. Каждые полчаса кисть нужно обмакивать в ведро. Вот так.

Маляр взял из рук Феди кисть, обмакнул в ведро и отдал.

— Всё дело в краске, — сказал он, передавая Феде ещё и ведро.

— Вот спасибо! — радостно воскликнул Федя. Он хотел сейчас же пуститься с кистью и ведром в мастерскую, но маляр его остановил. Ведь этот маляр был добрый волшебник и знал всё, что случилось с Федей и Люсей и что будет дальше.

— От тебя зависит жизнь Люси, — сказал он.

— Значит, вы всё знаете? — Федя был изумлён.

А маляр продолжал:

— Ты должен уничтожить резинку злых волшебников. И если тебе это удастся, ты спасёшь нашу улицу и наш завтрашний праздник. А теперь беги!

Федя помчался по улице с ведром и кистью, роняя на мостовую золотые капли. К мастерской он подбежал как раз в то мгновение, когда — это мы уже знаем — Абракадабр стёр волшебной резинкой метлу.

Глава 20

Увидев, что метла появилась опять, старичок в ярости взмахнул резинкой и стёр барометр Ромашкина. Но и барометр появился таким же чудесным образом. Это Федя, притаившись за дверью, сказал: «Кисть, а кисть, хочу барометр!» Немеющими руками Абракадабр стёр чулок, но в то же мгновение в руках бабушки Лиды появился новый чулок. И Федя вошёл в мастерскую с кистью наперевес.

— Чур, я один! — крикнул он.

Злой волшебник бросился в битву. Он подбежал к окну, за которым виднелся Федин дом, взмахнул резинкой и стёр половину дома. Все ахнули. Но Федя вскричал: «Кисть, а кисть…» — и стёртая часть дома появилась опять такая же нарядная, с блистающими окнами.

Абракадабр не терял ни секунды. Подняв резинку, он бросился на Федю. Но и Федя не терял ни мгновения. Он поднял кисть. Волшебная резинка и волшебная кисть встретились, столкнулись, ударились друг о друга.

Загрохотал гром так, что всё ржавое железо в мастерской подпрыгнуло и повалилось. Искры посыпались от кисти и резинки. Но Варфоломей теперь ничему не удивлялся и спокойно выметал искры метлой. Кот Василий, дико мяукая, метался по мастерской с такой скоростью, что в воздухе оставался чёрный чертёж его движений, не сразу исчезавший. Барометр Ромашкина показывал «бурю». Ища спасения, кот прыгнул в чулок бабушки. И когда старушка испуганно заглянула в чулок, она увидела горящие из глубины два огня — зелёный и красный.

А что делалось на улице! Вихри, вылетавшие из мастерской дырок, срывали шляпы с прохожих и уносили под облака. И хозяйки в домах, слыша раскаты грома, думали, что идёт гроза, закрывали окна и выключали электрические чайники и утюги.

Вдруг раздался последний, самый страшный удар грома, и всё стало тихо. Это Федя ловким ударом вышиб резинку из рук Абракадабра.

Резинка упала в волшебное ведро с краской. Раздалось такое шипение, будто выгнули спины тысячи котов или, по меньшей мере, продували котёл паровоза. И Ромашкин увидел, что стрелка барометра пошла на «тихо».

А дворник Варфоломей, один сохранявший полное спокойствие, подошёл к бабушке Лиде, взял из её рук чулок и вытряхнул кота в ведро с краской. Над ведром поднялось облако. И все увидели, что краска в ведре сделалась чёрной, а из ведра, отряхиваясь, выскочил белоснежный кот и, нежно мурлыча, стал тереться о ноги Варфоломея.

И злой волшебник сразу стал добродушнейшим старичком. Он ласково улыбался всем и потирал ручки.

— Где Люся? — спросил его Федя.

— В сундуке; а что? — сказал Абракадабр.

Федя подошёл к сундуку и сказал заклинание.

— Танганьика, Бангвеоло, Мверу, Зван, Чад!

При помощи этого заклинания можно ключиком от портфеля запереть сарай для дров, несгораемый шкаф и даже ворота Дорогомиловской пожарной команды.

Замки сразу открылись, из сундука выскочила Люся и кинулась на шею бабушке.

— Бабушка! — крикнула она. — Как хорошо, что ты пришла! Я кричала-кричала из сундука! Разве вы не слышали?



— Не слышали, — сказала бабушка, плача от радости.

А Ромашкин, осматривая сундук, деловито сказал:

— Это, наверно, волшебный сундук. Нельзя ли с его помощью предсказывать погоду? Да вы всё равно не скажете! — махнул он рукой. — Вы нехороший!

— Кто вы такой? — сурово спросил дворник волшебника.

— Абракадабр, — сказал старичок.

— Такой фамилии нет, — сказал дворник.

Старичок, хныча, протянул удостоверение:

— Я инвалид тринадцатой группы.

— Такой группы нет, — сказал дворник.

— Спасибо тебе, Федя, — сказала Люся.

— Спасибо тебе, Феденька, — сказала бабушка.

— Ладно, чего там, — сказал Федя.

Тут он услышал, как далеко на башне пробили часы. Обеденный перерыв кончился. С кистью и волшебным ведром Федя помчался домой.

В мастерской дырок всё ещё трудно было дышать от запаха горелой краски и палёной резины. Варфоломей и Ромашкин посадили Абракадабра в инвалидную коляску и повезли в домовую контору. Мимо по улице весело шли ремонтные рабочие.

Абракадабр злобно смотрел, как один из них надел шлем и взял в руки шланг, чтобы пустить последнюю струю краски на стену дома; как другой сел на каток под зонтик, чтоб прогладить последнюю полосу асфальта. На всех лицах было написано: завтра праздник! И на самой улице было написано: завтра праздник!

Праздник приближался. И вдруг на этой улице, которая наряжалась и прихорашивалась к празднику, Абракадабр увидел Большого Ушана. Ни о чём не подозревая, посланник короля вышел из какого-то подъезда, насвистывая и пряча в карман очередную даму пик. Волшебники встретились глазами. Большой Ушан отшатнулся, понял — всё кончено, оглянулся, куда бежать, поискал глазами что-нибудь серое, чтобы скрыться. Но тумана не было в этот солнечный день. До сумерек было ещё далеко. Внезапно в механической прачечной открыли окно, и оттуда вырвалось облако пара. Не раздумывая, Большой Ушан бросился в это облако, и, когда оно растаяло, посланник короля пропал неизвестно куда.

«Вот ловкач!» — подумал Абракадабр. Он почувствовал, что от злости перепонки крыльев в его горбе встали торчком.

Рядом раздалось знакомое «р-р-р»… Это Тузик, лёжа в воротах, рычал на волшебника. Тузик знал уже всё, что произошло, потому что золотые капли вели к мастерской, запах палёной резины не успел растаять, да мало ли ещё сохранилось других следов, понятных с полу-вздоха собачьему носу. Поглядев вслед Варфоломею, катившему коляску с волшебником, Тузик подошёл к столбику, и все запахи, которые скопились на кончике его влажного носа, отпечатал на подсохнувшей краске. Так у ворот снова открылся собачий журнально-газетный киоск.

Глава 21

Подбегая к дому, Федя увидел, что маляр поднимается на люльке вверх. Помахав Феде рукой, он что-то крикнул и показал на окно под крышей. Федя помчался домой.

Он вбежал в свою комнату как раз в ту секунду, когда снизу, за окном, выплыла кепка маляра в разноцветных пятнах. Маляр подмигнул Феде.

— Волшебная резинка уничтожена! — сияя, доложил мальчик.

— Что-о?! — не понял маляр.

— Абракадабр пойман.

— Какая ещё абракадабра?

И люлька маляра поплыла вверх.

Федя выглянул за окно. Маляр уже красил своей кистью лепной карниз под крышей. Мальчик сполз с подоконника в комнату и открыл рот: ни скафандра, ни шкуры белого медведя, ни банок с жемчужным порохом — ничего этого не было.

В дверях щёлкнул ключ, и вошла Катя.

— Ну, теперь можешь погулять, — благосклонно сказала она. — Только недолго.

Удивлённый Федя выбежал во двор и увидел белого кота, который шёл по забору. Кот вдруг посмотрел на Фёдю, будто хотел что-то сказать. Но раздумал и пошёл дальше.

В углу двора счастливый Ромашкин протирал замшей новенькую «Чайку» возле гаража из дюралюминия.

— Прокатить? — спросил Ромашкин.

— Здорово нарисовано. — Федя по-хозяйски похлопал машину по радиатору.

— Что?

— Да ведь это я нарисовал!

— Кто нарисовал? Что нарисовал? — засмеялся Ромашкин. — Я её купил! Я получил премию за отличную работу. И как раз подошла моя очередь на машину — один миллион четыреста пятьдесят тысяч седьмая.

— Но вас же уволили! — вскричал Федя.

— Кого уволили? Ты что? Варфоломей, облей Федю!

Федя уныло поплёлся к клумбам. Там на скамейке сидела бабушка Лида, а тётя Липа ей говорила:

— Это ещё что, вязать во сне! Я сейчас пасьянс раскладывала. Гадала для Сени, какая будет погода. Вышла на кухню крышку с кастрюли снять. Прихожу назад — карт нет.

Федя посмотрел на тётю Липу, ущипнул себя и вдруг увидел два дерева, те, что он нарисовал с Мишкой. Он осторожно пощупал кору — настоящие. Но рядом с ними чернела какая-то яма. В это время в ворота въехал грузовик. Из его кузова торчала большая липа.

— Третья, и последняя! — крикнул шофёр Варфоломею. — Принимай!

И они начали выгружать дерево с огромными узловатыми корнями, облепленными землёй.

— Федька! — раздался голос Мишки.

— Мишка! — закричал Федя. — Знаешь, я волшебной кистью уничтожил проклятую резинку!

— Какой волшебной кистью? — спросил Мишка.

— Ну, которой мы рисовали гараж, дождик…

— Ты что… спишь? — спросил Мишка.

Федя посмотрел на товарища, силясь понять, что все-таки было и чего не было.



— Я тебя искал… — сказал Мишка. — Идём к управдому. Он даст нам гвозди — будем вешать флаги!

Мальчики выбежали на улицу, которую украшали к празднику. Они прошли мимо парадного подъезда. И опять увидели маленькую пятерню — оказывается, её никто не стирал, и она совсем засохла, и теперь можно было быть совершенно уверенным, что она останется так до Первого мая на тот год, когда Феде будет уже не семь лет, а восемь.

Виктор ВИТКОВИЧ, Григорий ЯГДФЕЛЬД Волшебная лампа Аладдина

«Что за история? Я сплю или не сплю?»
«Тысяча и одна ночь»

Спал Багдад под огромным колпаком звезд. У порогов спали собаки, вздрагивая кожей. Спали бабочки на коре деревьев. Спали люди в прохладе двориков и на крышах. Спал воздух, не шевелясь. Кошки и те почему-то спали. И во главе всего в своей опочивальне спал великий султан. Это была та мертвая точка между первыми и вторыми снами, когда люди, змеи, попугаи и муравьи находятся на самой глубине сна и тишины.

В такое мгновение на одной из уличек Багдада появился таинственный всадник в магрибских одеждах. Он покачивался на черном верблюде. Его тень плыла по неясным глиняным стенам.

Залаяла собака. Всадник остановил верблюда и замер. Где-то отозвалась другая собака. Еще одна… Всадник ждал. Собаки полаяли-полаяли и умолкли. Тогда магрибинец сошел с верблюда, обмотал все четыре верблюжьих копыта шелковыми платками и, сев на верблюда, бесшумно двинулся дальше.

Он проехал по мостику через широкий арык, где струилась и ворковала вода. Поглядел вверх…

Высоко в воздух вознесся силуэт дворцового шпиля, увенчанного полумесяцем из чистого серебра.



У закрытых ворот дворца стоя спал стражник. Он опирался на копье с бунчуком; время от времени его подбородок падал на острие копья, и тогда он вскидывал голову, которая тут же опускалась в непобедимом сне.

Магрибинец, как призрак, проследовал мимо.

На базаре во мраке, поджав костлявые ноги, дремали верблюды караванщиков: силуэты их горбов почти сливались с ночью. Внезапно раздался стук колотушки.

Всадник проворчал проклятие на странном магрибском чернокнижном языке и замер возле горшков у лавки. Ночной сторож завопил под самым его ухом:

— Спите, жители Багдада! Все спокойно!

Шаркая сваливающимися туфлями, сторож прошел, не заметив ночного гостя. И если кто из жителей и проснулся от его вопля, тут же он перевернулся на другой бок и, пробормотав «слава аллаху!», с легким сердцем опять провалился в сновидения.

Дойдя до подножия минарета, верблюд магрибинца лег, подогнув колени. Ночной гость ступил на землю и постоял, прислушиваясь к тишине. Где-то заплакал ребенок, но тотчас умолк. Донесся крик сторожа — слов уже нельзя было разобрать, однако и так было понятно, что в Багдаде все спокойно.

Магрибинец шагнул в темноту и скрылся в низеньких дверях минарета.

Он поднимался, считая ступеньки, штопором уходящие в небо. Изредка в узком окошечке загоралась звезда и сразу же исчезала вместе с окном.

— Семьсот семьдесят семь… — проворчал магрибинец, когда его голова показалась на вершине минарета.

Он поднял к небу непроницаемое, похожее на маску лицо.

Сверху смотрели золотые глаза звезд. Их было столько, что от них некуда было спрятаться. Некоторые подмигивали…

Магрибинец поежился и обратил взор на Багдад.

В городе нельзя было разглядеть ни крыши, ни дерева, ни верблюда. И нигде не горело ни одного огня.

— Да будет эта ночь ночью проникновения в тайну! — прошептал магрибинец, отвязал мешочек — один из трех, висевших на его поясе, и высыпал на ладонь порошок.

Он стоял на минарете и не решался. Ветер чуть не сдул порошок с его ладони. И тогда, собравшись с духом, магрибинец зажмурился и швырнул порошок в небо.

Вспышка красного огня озарила минарет, взлетело облако багрового дыма. И когда дым рассеялся, магрибинец увидел, что небо преобразилось. Вокруг звезд проступили знаки зодиака: Змея, и Семь Братьев, и Скорпион, и Рысь, и Шапка Пастуха, и Козерог с Водоносом… — все созвездия арабского неба. И — о великое чудо! — небесная твердь сдвинулась с места, и звезды медленно потекли по кругу.

Глаза магрибинца вспыхнули от жадности. Водя дрожащими пальцами по небу, он зашептал слова из древней книги предзнаменований:

— «В тот час, когда Дракон войдет в дом Сатурна, а созвездие Рака будет ему противостоять, поднимись на главный минарет Багдада и отмерь три четверти от хвоста Дракона к звезде счастья Сухейль, и от трех четвертей отсчитай семь локтей вниз…»

Костлявый палец магрибинца отмерил от хвоста Дракона три четверти и отсчитал семь локтей вниз.

— «…И ты увидишь место, где есть вход под землю, а под землей — о тайна среди тайн! — в пещере на самом дне хранится медная лампа: кто ею владеет — тот повелитель мира!..»

Палец магрибинца остановился, и он увидел то, что так жаждал увидеть: контуры каких-то развалин на светлеющем горизонте.

А губы магрибинца продолжали шептать слова из книги предзнаменований:

— «…Только перед одним человеком распахнутся врата удачи и счастья! Лишь одному человеку суждено вернуться живым с волшебной лампой в руках! Имя его Аладдин, сын Али аль-Маруфа!»

Хорошенько запомнив руины, Худайдан-ибн-Худайдан (так звали магрибинца) воздел руки ввысь:

— О звезда Сухейль!



В ту же секунду небосвод будто налетел на невидимую преграду — сразу остановился. И даже немножко отскочил назад, чтобы встать на незыблемое вечное место. И знаки зодиака один за другим стали меркнуть… Дольше всех из глубины мироздания косил огненным глазом Конь. Но вот и Конь померк в небе.

Магрибинец задумался.

«Отыскать в таком большом городе человека — все равно что нырнуть в реку и под водой вдеть нитку в иголку…» — подумал он.

А над Багдадом уже занималась заря. Розовая дымка рассвета плыла над куполами мечетей. Из тумана и тьмы выступили кровли домов. И на минарет рядом с магрибинцем вдруг выскочил запыхавшийся муэдзин.

Худайдан-ибн-Худайдан завернулся в свои одежды и словно провалился внутрь минарета. Муэдзин отшатнулся, поглядел ему вслед. Откашлялся. И завопил не своим голосом:

— Ля-Илляга-Иль-Алла-а-а!..

С дальнего минарета откликнулся другой муэдзин, третий… Луч солнца упал на золотой купол главной мечети. Где-то поднялся аист и полетел над крышами Багдада.

И Багдад ожил. Кузнецы начали раздувать горны. Медники и лудильщики ударили молотками в кастрюли, и их звонкие удары присоединились к вдохам и выдохам кузнечных мехов. Караванщики крикливыми возгласами стали поднимать верблюдов, зазвякали колокольцы…

Однако поспешим за магрибинцем. А то мы того и гляди потеряем его в толпе, в гаме, давке и суматохе.

* * *

Мы не станем описывать базар в Багдаде, об этом можно прочесть где угодно. Скажем только, что Худайдан-ибн-Худайдан на базаре прежде всего обратился к двум дервишам: они ехали на осле и играли в шахматы, сидя лицом друг к другу. Белыми играл тот, кто сидел у хвоста. В те времена партия, как правило, продолжалась от двух до пяти верст.



— О мудрейшие мастера наилучшей из игр, не считая игры в кости! Не знаете ли вы, где живет Аладдин, сын Али аль-Маруфа?

Игравший черными загадочно сказал:

— Беру слона башней!

И ударил осла пяткой.

Магрибинец злобно пробормотал:

— Чтоб вы оба проиграли друг другу!

Сменив выражение злобы на маску любезности, он спросил у кузнеца:

— Уважаемый мастер огня и копыт, не видел ли ты Аладдина, сына Али аль-Маруфа?

Однако кузнец был занят огнем и копытами и тоже не повернул головы.

В какой-то кофейне сидел крошечный старичок. Перед ним дымилась чашечка кофе. Худайдан-ибн-Худайдан сел рядом:

— О мудрый знаток сорока радостей жизни! Уж ты-то, надеюсь, скажешь, где найти Аладдина, сына Али аль-Маруфа?

Старичок поглядел на магрибинца и благосклонно кивнул:

— Понимаю. Тебе нужен Карим, который поссорился с женой, залез в арык и прожил там три дня, не вылезая?

— Какой Карим? При чем тут Карим? Я спрашиваю об Аладдине!

Старичок удивился:

— Так бы сразу и сказал! С ним случилось вот что. Он затащил своего осла на минарет, и аллах покарал его, сделав кривым на один глаз.

Магрибинец оторопело смотрел на него:

— У Аладдина один глаз?

Старичок обиделся насмерть:

— У какого Аладдина? Я тебе целый час твержу про Хусейна, а ты не можешь понять! И откуда берутся такие болваны?

Магрибинец не нашелся что сказать, плюнул и вскочил. Но тут пронзительно заревели трубы…

На площадь выехал глашатай.

— Эй, жители Багдада! Знайте! Великий султан и несравненная царевна Будур почтили базар своим гулянием!..

И на базаре будто кто-то воткнул палку в муравейник — все забегали. Матери утаскивали детей в калитки. Торговцы закрывали лавки.

Глашатай орал:

— …Ни один взор не должен коснуться божественной красоты царевны Будур! А кто осмелится поднять голову, потеряет ее один раз и навсегда!

Глашатай уехал орать в другое место. А на базарную площадь вступили стражники с копьями и щитами. И кто не успел убежать, упали носами в пыль.

Крошечный старичок схватил магрибинца за ногу.

— Ложись, бестолковый! А то останешься без головы!

Худайдан-ибн-Худайдан лег на землю и прикрыл голову руками.

Ему, однако, удалось увидеть из-под руки, как на базар вышли барабанщики, затем поливальщики и подметальщики, затем слуги с курильницами благовоний, от которых у магрибинца зачесалось в носу, и он чихнул прямо в пыль так громко, что подбежал стражник и замахнулся копьем.

Он увидел и сверкнувшие золотом одежды — это был сам великий султан на коне.

Уткнувшись носом в песок, Худайдан-ибн-Худайдан прошипел:

— Скорей бы шайтан унес султана вместе с его конями и дочерьми!

Как раз в эту секунду позади султана, из-за хвоста его жеребца, показались четыре евнуха: они несли под балдахином царевну Будур. За нею на расстоянии брошенного копья следовали стражники, прикрыв глаза щитами, словно боялись ослепнуть от красоты царевны.

Царевна и на самом деле была красива. Но чтобы быть более точными, скажем так: царевна Будур была похожа сразу на Нефертити и на стрекозу. Обведя глазами подданных, лежавших в пыли, она вздохнула и сказала голосом, зазвеневшим, будто шарик в бубенчике:

— Как я несчастна!



И магрибинец пробормотал проклятие. Еще бы! Вместо того чтобы убраться, султан остановил шествие:

— Что с тобой, дочь моя?

— Я такая красавица, а на меня никто не смотрит… — сказала царевна. — Я хочу… — Она медленно обвела глазами базар, не зная сама, чего хочет. — Хочу… Хочу…

И ткнула пальцем в какого-то юношу, валявшегося в трех шагах от магрибинца.

— Пусть он на меня посмотрит!

— Но ему отрубят голову! — сказал султан.

— Ну и что? — безмятежно спросила царевна.

Султан слез с коня, подошел к лежащему.

— Эй ты! — и вышитой туфлей перевернул его.

Теперь юноша, зажмурившись, лежал на спине.

— Юноша! Открой глаза! — сказала царевна чарующим голосом.

— Открой, открой, — сказал султан, — и останешься без головы!

— Боишься? — спросила царевна.

Юноша не выдержал, открыл свои широко расставленные глаза. И сел, потрясенный, не в силах оторвать взгляда от царевны.

— Кто ты? — спросила она.

Он молчал, не спуская с нее глаз.

— Ты не научился еще говорить? — улыбнулась царевна.

Юноша прошептал:

— Ты царевна или пери?

— Какие ты знаешь красивые слова… — сказала царевна.

Султан, моргая, смотрел то на того, то на другого.

— Как тебя зовут? — спросила царевна голосом ручья и ветерка.

— Аладдин, сын Али аль-Маруфа…

Услышав это имя, магрибинец чуть не подскочил. Метнув из-под руки на юношу пронзительный взгляд, он вновь уткнулся носом в землю.

А юноша сказал такое, от чего не только султан, даже царевна Будур и та раскрыла рот. Вот что он сказал:

— Я хотел бы, чтобы на тебя в пустыне напал лев и я тебя спас!.. И чтобы весь Багдад загорелся и я тебя вытащил из огня!.. И чтобы — землетрясение! И все провалились! И остались только ты и я!

При этих словах он коснулся руки царевны, Будур ахнула:

— Царевну нельзя брать за руку!

— Но я уже взял…

Вспыхнув, царевна вырвала руку.

Стражники, стоявшие в отдалении, выхватили мечи.

А султан завопил:

— Неслыханная дерзость! Отрубить ему голову!

Стражники бросились на Аладдина. Еще мгновение — и юноша и его голова расстались бы друг с другом.

Но тут магрибинец, приподнявшись на локте, швырнул порошок из второго мешочка и воскликнул:

— О порошок, отшиби у них память на целых полчаса!

Всех мгновенно окутало облако черного дыма. А когда дым рассеялся, все совершенно забыли про Аладдина — такое свойство было у порошка: забыли на целых полчаса.

Султан сказал:

— Чего мы стоим?

И царевна сказала:

— А правда, чего мы стоим?

Евнухи подняли ее носилки с балдахином. Султан влез на коня. Шествие двинулось дальше.

Но жители Багдада продолжали лежать. И лежали бы, наверное, еще целых полчаса, если бы не тот крошечный старичок из кофейни. Как вы догадываетесь, у него нельзя было отшибить память, потому что памяти у него просто-напросто не было. Поправив тюрбан, съехавший набок, он сказал:

— Вставайте! Чего вы лежите?

И жители Багдада стали подниматься, отряхивая халаты и бороды.

Только Аладдин стоял как потерянный, глядя вслед царевне.

— А ты чего? — сказал старичок, в недоумении ткнув Аладдина палкой.

И Аладдин сорвался с места и побежал.

За ним как тень последовал чужеземец в магрибской одежде.

* * *

Ну, а теперь отдохнем от приключений и тихо посидим во дворике Аладдина. Это дворик как дворик. На заборе стоит коза, глядя вдаль зелеными глазами. По веткам тутового дерева прыгают воробьи, а на его макушке чистит клюв аист, высовывая голову из гнезда.

Под деревом на старой циновке сидели мать Аладдина и сторож Абд аль-Кадир. Рядом с ним лежала колотушка, отдыхая после ночных странствий. Каждое утро Абд аль-Кадир приходил сюда выпить чашку козьего молока, а также дать мудрый житейский совет.

Мать жаловалась на сына:

— …Вместо того чтобы учиться делу его отца, его деда и прадеда, он читает сказки! Как будто он сын султана!

И всхлипнула, показав сторожу потрепанную книжку с картинками.

Абд аль-Кадир сказал:

— Твой муж, да почтится его память, был моим лучшим другом. Когда Азраил унес его душу, я дал клятву, что не оставлю Аладдина и сделаю его человеком…

Мать зарыдала:

— А он все читает и читает!..

— Его отец тоже умел читать, — сказал Абд аль-Кадир. — Но искусством чтения он овладел, когда ему сделалось сорок два года. А у меня такая большая семья, — гордо добавил старик, — что я до сих пор не знаю букв.

С грохотом распахнулась калитка, и вбежал Аладдин. Он долго не мог отдышаться. А когда смог — сказал:

— Я держал за руку царевну Будур!

Мать посмотрела на Абд аль-Кадира:

— Это что-то новое. Вчера он сказал, что летал на драконе.

— Клянусь! Я держал ее за руку! — сияя, воскликнул Аладдин.

— Что мне с ним делать? — горестно вздохнула мать.

Сторож взял в руки колотушку, опять положил. И сказал:

— Твой отец всю жизнь делал кувшины, а не летал на драконах. И он женился на достойной женщине — твоей матери…

Но Аладдин, как видно, все еще держал за руку царевну Будур.

— Я слышал, что царевнам надо дарить рубины и изумруды…

— Какие рубины и изумруды?! Опомнись! — поразился старик.

И старая Зубейда опять запричитала:

— Нет, он не хочет слушать, когда говорят старшие… Он хочет быть нищим!

— И он будет нищим! — подтвердил Абд аль-Кадир.

И надо же случиться такому — едва он произнес эти слова, как в калитку постучали. И во дворик шагнул человек с подносом на голове и громко спросил:

— Не здесь ли живет избранник счастья и хан удачи Аладдин?

Зубейда прошептала:

— Аладдин… Мой сын…

Посыльный опустил к ногам Аладдина поднос, уставленный яствами. На нем были миндаль, и рахат-лукум, и фисташки, и халва, и всякие диковинные плоды.

— Это посылает тебе твой дядя, — сказал посыльный.

Мать робко сказала:

— У него никогда не было дяди…

Посыльный ничего не ответил и ушел.

Все молчали, глядя с опаскою на поднос.

— Наверно, это стоит сорок дирхемов, — почтительно сказал сторож.

Аладдин протянул руку — взять кусочек халвы. Мать ударила его по руке.

— Никакого дяди у тебя нет и никогда не было! Они перепутали! Сейчас за этим придут, и надо, чтобы все было цело.

Калитка распахнулась опять, и вошли еще двое посыльных. У одного в руках был кальян чеканной работы и дамасская сабля, осыпанная бирюзой, у другого — тюк шелковых материй и связка туфель с загнутыми концами:



— Здесь ли живет Аладдин, сын Али аль-Маруфа?

Старик и мать, потрясенные, молчали. Аладдин весело спросил:

— От дяди?

— От дяди! — сказали посыльные, сложили дары к его ногам и ушли.

— Что это? — жалобно спросила Зубейда у сторожа.

Тот долго думал, переводя озабоченный взгляд с кальяна на саблю, с сабли на козу, и наконец остановил взгляд на Аладдине:

— А может, у него правда есть дядя?

— Никогда не было — твердо сказала мать.

В это время над забором появилась голова верблюда и черный горб. Верблюд загадочно глядел на Аладдина.

Калитка распахнулась, в нее вошел чужеземец в магрибской одежде. На его лице была маска необычайной сладости.

— Где мой брат Али аль-Маруф? — вскричал он и раскрыл объятия, пытаясь в них заключить Абд аль-Кадира.

Старик ошеломленно отпрянул:

— Али умер и погребен три года назад…

Маска сладости на лице магрибинца сменилась маской отчаяния.

— О несчастный мой брат! — И слезы выступили на его глазах. — Сколь горька и жестока моя судьба! Сорок лет у лучших магов Магриба я обучался магии и колдовству…

При этих словах сторож несколько отступил к калитке. А магрибинец продолжал:

— …Сорок лет я потратил на то, чтобы сделать три волшебных снадобья! Первый порошок — приводящий в движение небосвод. И второй порошок — отшибающий на целых полчаса у людей память. И третий порошок… Но о третьем потом! И все сорок лет я думал только о том, как возвращусь и заключу брата в объятия…

— Я не знала, что у моего Али был брат, — пролепетала мать Аладдина.

Магрибинец горестно вздохнул:

— Это целая история, почему он думал, что я умер, а также о том, почему он меня не вспоминал. Когда-нибудь ее расскажу…

И спросил дрогнувшим голосом:

— Где было любимое место покойного?

— Здесь, — сказала Зубейда, указывая под тутовое дерево.

Магрибинец подошел и поцеловал землю.

Улучив удобный момент, сторож шмыгнул в калитку. А Худайдан-ибн-Худайдан выпрямился. Теперь его лицо сияло добродушием.

— Где мой племянник Аладдин?

И широко раскрыл объятия, заключив в них юношу.

Неизвестно, сколько времени продолжалось бы это трогательное объятие, если бы не коза. Никто не видел, как она разбежалась, но все увидели, что из этого вышло. Она поддала дядю рогами так, что тот повалился на стену вместе с племянником.

— Пошла вон! — сказала Зубейда и привязала козу.

— Ну, а теперь, возлюбленный племянник, — сказал магрибинец, потирая зад, — скажи мне самое сокровенное свое желание, и я его исполню.

— Что его спрашивать, — сказала мать, хлопоча по хозяйству. — Он попросит у вас луну с неба! Только что он собирался сватать, кого бы подумали? Царевну Будур!

Худайдан-ибн-Худайдан внимательно посмотрел на Аладдина и сказал:

— Сегодня в полночь, о возлюбленный племянник, я покажу тебе то, чего не видел никто из живущих. Я и ты — мы оба отправимся в путь, как только солнце спрячется вот за этот забор. Ты меня слушаешь?

— Слушаю, — сказал Аладдин.

На самом деле он не слушал, а смотрел в свою книжку, где был нарисован дворец.

Худайдан-ибн-Худайдан тоже заглянул в книжку: теперь они оба смотрели на дворец.

Аладдин сказал:

— Я подарю ей вот такой дворец.

— Кому?

— Царевне Будур.

— Я так и думала, — сказала Зубейда, подошла и дала сыну подзатыльник. — Иди за водой, бездельник!

Аладдин со вздохом взял кожаное ведро и скрылся в калитке.

* * *

Один говорит «было», другой говорит «не было», а вы послушайте, что расскажем. Было вот как.

Едва пришла ночь, Худайдан-ибн-Худайдан, как и обещал, привел Аладдина за город, чтобы показать то, чего не видел никто из живущих.

Древние руины спали в лунном свете, кое-где поблескивали осыпающиеся изразцы. Пели цикады, их звоном полно все пространство. Летящие серебристые облака закрывали луну, и тогда все погружалось во мрак. А потом опять заливалось мертвым светом.

Магрибинец начал шептать заклинания. Аладдин с любопытством смотрел на дядю. Оба старались не нарушать безмолвия ночи. Даже черный верблюд был неподвижен, на камнях лежала его длинная изломанная тень.

Неожиданно откуда-то сверху послышались свист и вой. Магрибинец рухнул среди камней, прикрыв голову руками, — Аладдин отступил в тень древней гробницы.

С нарастающим воем приближался огненный смерч, дьявольски крутясь. Он на мгновение замер, и Аладдин увидел ужасное лицо огненного чудовища.

Оно покачивалось, а внутри его туловища медленно извивались прозрачные пламенные части его одежды. Это был дэв — злой дух волшебных сказок.

С пронзительным стоном огненный дэв провалился сквозь землю. И воцарилась мертвая тишина.

Худайдан-ибн-Худайдан осторожно поднял голову, его лицо было искажено страхом. Он прислушался. Руины спали в вековой тишине. Тогда он стал отползать на четвереньках, вздрагивая при каждом шорохе. Потом поднялся и подошел к Аладдину.

— Кто это? — спросил тот.



— Огненный дэв.

— А куда он летает?

— В кратер вулкана… купаться… — шепотом сообщил магрибинец.

И стал бормотать свои заклинания сначала. Аладдин смотрел на дядю. Из третьего и последнего мешочка, что висел на его поясе, Худайдан-ибн-Худайдан высыпал на ладонь порошок. Швырнул порошок на камни.

И мир вздрогнул. Загрохотал гром. Хвост лилового дыма взлетел к облакам. От страха Аладдин закрыл лицо руками. Только верблюд оставался бесстрастен.

Земля затряслась и разверзлась. И перед глазами Аладдина открылась бездонная пещера. Ее ступеньки терялись во мраке. Аладдин заглянул в бездну и отшатнулся.

— Боишься? — усмехнулся магрибинец.

— Немножко… — сказал Аладдин.

Худайдан-ибн-Худайдан отстегнул меч и протянул Аладдину. Тот заткнул меч за пояс.

— Слушай и запомни, — сказал магрибинец. — Ты спустишься в эту пещеру. Там, под землей, ты увидишь волшебный сад. На деревьях растут рубины, сапфиры и изумруды. Повтори!

— Рубины, сапфиры и изумруды…

— Возьмешь их, сколько можешь унести. Это все для тебя!

— А что принести тебе, дядя?

— Мне ничего не надо. Мне нужна только старая медная лампа… Повтори!

— Старая медная лампа.

— Вот-вот… — Худайдан-ибн-Худайдан помолчал и добавил: — От нее зависит моя жизнь. И твоя!

Аладдин вздрогнул и посмотрел на магрибинца. Вместо доброго дяди перед ним был страшный человек с лицом, искаженным дьявольской злобой.

— Иди! — сказал Худайдан-ибн-Худайдан, и на его лицо вернулась доброта. — И да будет с тобою аллах!

Аладдин заглянул в пещеру еще раз. Бросил в нее камень: слышно было, как камень катился все дальше и наконец, замолк Где-то в глубине.

В последний раз Аладдин посмотрел на летящую луну, на руины и камни, на серебряные облака. Он услышал далекий вопль сторожа о том, что в Багдаде все спокойно. Поколебался и, решившись, шагнул в темноту.

Едва дыша, вглядываясь во мрак и придерживаясь за стены, спускался Аладдин по скользким, выщербленным ступеням, но поскользнулся, потерял равновесие и покатился вниз.

Кубарем влетел он в пещеру, залитую призрачным светом. И встал, потирая колено.

Начал осматриваться. В пещере не было ничего. Стояла очень странная тишина, как будто он приложил ухо к раковине.

Вдруг совсем рядом раздался смешок.

— Кто тут? — затаив дыхание спросил Аладдин.

Никто не ответил.

Аладдин постоял. И только хотел шагнуть, как кто-то чихнул. Эхо повторило этот звук тысячу раз. Аладдин сказал неуверенно:

— Кто чихнул? Выходи!

Никого.

Аладдин постоял еще. Увидел в конце пещеры проход. И — будь что будет! — двинулся по нему.

И сразу же вокруг раздались визги, скрежет, вой, трепет невидимых крыльев, нечеловеческий хохот. Но Аладдин упрямо шел вперед.

Он вступил во вторую пещеру — такую же пустую, залитую ртутным светом. И все мгновенно умолкло.

А голос такой низкий, какого не бывает на свете, спросил:

— Зачем ты пришел?

— За лампой.

В ответ в пещере зашелестел хор шепотов:

— Удивительно!.. Необыкновенно!.. Неслыханно!.. Он сказал правду!.. Невиданно!.. Невероятно!..

— Что ж тут невероятного? — сказал Аладдин. — Мне нужна лампа, и я про это сказал.

Шепоты продолжали:

— Сказал правду… А другие не говорили!.. Другие хитрили!.. Другие лгали!.. Что делать?.. Что делать?..

И низкий голос — тот самый, ниже которого нет, — сказал:

— Думайте!

И опять наступила тишина. Аладдин ждал.

— Эй! — сказал он, потеряв терпение. — Где вы там? Куда вы все подевались?

Низкий голос сказал:

— Молчи! Не мешай им думать!

Делать нечего. Аладдин уселся на камень и стал ждать. Наконец, низкий голос спросил:

— Ну?

Кто-то прошептал:

— Придется открыть ему тайну, другого выхода нет.

И снова вокруг зашелестело:

— Придется открыть тайну… Ничего не поделаешь… Придется открыть…

Низкий голос сказал Аладдину:

— Если бы ты солгал — ты бы не узнал ничего. Но раз ты сказал правду, знай: лампу охраняет огненный дэв. Берегись его, и еще раз берегись! И да будет известно тебе: огонек лампы — это не просто огонек, а сердце дэва. Он нацепил свое сердце на фитилек. Теперь ты знаешь все.

— А где лампа? — спросил Аладдин.

— Покажите ему дорогу! — сказал низкий голос.

И Аладдин пошел вслед за шепотами:

— Сюда… Сюда… Сюда…

По каменным стенам заскользили золотые нити, будто отсветы далекого пламени. Чем дальше шел Аладдин, тем громче раздавались нечеловеческое шипение, стоны и хрипы, тем ярче блестели золотые нити.

Наконец Аладдин вошел в подземный сад, восхищающий взоры, и остановился.

* * *

На причудливых деревьях висели синие, красные, зеленые плоды — это были сапфиры, рубины и изумруды. Они покачивались на ветвях от чьего-то хриплого дыхания.



Аладдин повернулся и встретился глазами с глазами огненного дэва. Чудовище лежало в глубине пещеры. От его дыхания в водоеме вздрагивала вода. Внезапно из груди дэва вырвался жалобный стон.

— Что с тобой? — спросил Аладдин.

— Умираю… — простонало чудовище.

Аладдин с состраданием посмотрел на него.

— Что я могу для тебя сделать?

— Будь проклят повелитель вулканов… — прохрипел дэв. — Он погасил два вулкана, никого не предупредив. Я летал в красный вулкан — не горит. В желтый — не горит. Остался еще лиловый вулкан… Но мне не долететь туда… Не хватит огня…

Дэв съежился, последние языки пламени пробежали по нему, и он стал чернеть.

Аладдин подумал и бросился назад по проходу…

Быстро полез по выщербленным ступеням…

И выскочил на поверхность земли.

Звенели цикады. Летели серебристые облака. Среди руин, облитых лунным сиянием, подбегал к нему Худайдан-ибн-Худайдан.

Аладдин стал стремительно собирать хворост.

— Что ты делаешь? — удивился дядя. — Ты хочешь его выкурить дымом?

— Нет! Я хочу ему помочь, — самоотверженно сказал Аладдин.

И прежде чем магрибинец успел что-нибудь сказать, скрылся с хворостом во мраке пещеры.

Худайдан-ибн-Худайдан, пораженный, стоял, вглядываясь в пещеру, пока не умолкли звуки шагов Аладдина.

А огненный дэв в своем волшебном саду умирал. Черные пятна на нем делались все крупней.

Вбежал Аладдин и швырнул на дэва ветку сухого хвороста. Пламя затрещало, зазмеилось. Дэв облегченно вздохнул и стал разгораться.

— Еще!.. — прохрипел он.

Аладдин бросал ветки хвороста одна за другой.

— Еще!.. Еще!..

С каждой вспышкой огня дэв разгорался все больше, пока не коснулся головой потолка пещеры.

— Ну, а теперь я могу тебя съесть, — сказал он.

— Меня?! — в изумлении спросил Аладдин.

— А как же! Кто сюда приходит, того надо есть.

— Но ведь я тебя спас!

— Тоже верно! — Дэв задумался. — Вот что! — сказал он. — Я сосчитаю до десяти — так и быть, подарю тебе десять мгновений. А тогда уже съем.

— До двадцати! — сказал Аладдин.

Дэв кивнул и начал считать.

— Раз… два…

Аладдин обвел глазами пещеру. На диковинных деревьях от голоса дэва подпрыгивали драгоценные камни. И в каждой грани сапфиров, изумрудов, рубинов миниатюрным огнем — синим, зеленым, красным — отражалась пламенная одежда дэва. Это было похоже на фейерверк.

Дэв продолжал считать:

— Десять… одиннадцать… двенадцать…

И тут Аладдин увидел то, за чем его послал дядя. Над водоемом, под самым сводом пещеры, на огромной высоте висела медная лампа. В ней ровным светом горел язычок огня, похожий на сердце.

Но дэв уже сказал:

— Двадцать!

И повернулся к Аладдину есть его.

Аладдин выхватил меч.

Усмехнувшись, дэв прикоснулся к острию его меча своим огненным рукавом. Меч сразу раскалился, стал красным. Аладдин выронил его и отскочил, дуя на обожженную руку.

А дэв захохотал так, что камешки стали осыпаться со сводов. И сказал голосом, напоминающим вой в трубе:

— Ну, а теперь готовься к смерти! Выбирай одну из трех! Эту?

Дунул пламенем на дерево с сапфирами. Оно вспыхнуло и так, огненное, и осталось стоять.

— Или эту?

Дохнул на дерево с изумрудами. Оно тоже превратилось в огненное, но тут же обуглилось.



— Или эту? — спросил дэв, понатужился и дунул на дерево с рубинами.

Дерево стало огненным, потом почернело и наконец улетело дымом.

— Выбирай свою смерть! — повторил дэв.

— Надо подумать, — хладнокровно сказал Аладдин. — Каждая из этих смертей имеет свои достоинства.

Он задумчиво поглядел на дэва, перевел взгляд вверх на лампу, где горел огонек, затем поднял свой меч, который уже почернел и остыл.

Дэв смотрел на Аладдина, в его глазах танцевали искры.

— Можно мне погадать, какую смерть выбрать?

— Можно, — презрительно прохрипел дэв.

Аладдин взял меч в руки, сделал им несколько замысловатых движений. И вдруг с силой швырнул вверх.

Со свистом меч взлетел под самый свод пещеры и (мы должны похвалить Аладдина за меткость) сшиб лампу. Лампа полетела вниз и шлепнулась прямо в водоем.

И тогда произошло то, чего поистине не видел никто из живущих. Огонек лампы, попав в воду, вспыхнул ярчайшим светом и зашипел. Не забывайте — ведь это был не огонек, а сердце дэва. Вода в мраморном водоеме сразу превратилась в расплавленную ртуть. Потом вскипела и взлетела вверх клубящимся облаком пара, все погасив.

В то же мгновение дэв с пронзительным воем начал рассыпаться, с него падали во все стороны языки пламени. Они тут же гасли и разлетались хлопьями пепла. Что было дальше, Аладдин не видал, так как облако пара все от него заслонило.

А когда туман рассеялся, Аладдин обнаружил на месте огненного дэва лишь груду черного пепла. По стенам и сводам пещеры сочилась вода. Деревья волшебного сада были мокры, будто только что прошел дождь. Влажные рубины, сапфиры и изумруды излучали рассеянный свет. И при этом свете Аладдин различил водоем.

Он подошел к его краю. Водоем был пуст. А на мраморном дне лежали лампа и меч.

Аладдин спрыгнул в водоем и сел на корточки на почтительном расстоянии от лампы. Неужели та самая лампа? Вокруг никого. Он и лампа. Обыкновенная старая лампа.



— Хм… — сказал Аладдин.

Вложив меч в ножны, он взял лампу, вылез из водоема. И, позабыв про рубины и изумруды, зашагал к выходу.

Проходя через пещеру, где недавно с ним разговаривал низкий голос, Аладдин сказал наугад:

— Спасибо.

Никто не ответил.

Тогда Аладдин пошел дальше. И стал на ощупь подниматься по выщербленным ступеням, пока не увидел впереди слабый отблеск луны.

* * *

Магрибинец устал ждать. Он ходил у входа в пещеру туда и сюда, и за ним двигалась его тень в лунном свете. Невдалеке на древней гробнице тускло светились изразцы. В стороне неподвижно стоял черный верблюд.

Но вот Худайдан-ибн-Худайдан увидел Аладдина, вылезающего из пещеры: в его руках была лампа. Выражение злобы вмиг сменилось на лице магрибинца маской необыкновенной доброты.

Сияя, Аладдин протянул ему лампу. Магрибинец дрожащими руками схватил ее, стал рассматривать.

Аладдин спросил:

— Та самая?

Магрибинец не ответил. Он взял из рук Аладдина свой меч, положил лампу на камень, вынул меч из ножен. И занес — да, да, занес! — меч над головой своего племянника.

— Что ты делаешь, дядя? — воскликнул Аладдин.

— Дядя?! — захохотал магрибинец и с силой опустил меч.

Аладдин увернулся, но потерял равновесие и провалился обратно в пещеру.

А меч угодил в лампу. Она со звоном подпрыгнула и исчезла вслед за Аладдином.

Магрибинец испустил самое длинное из своих проклятий. Однако тут же бросился к пещере и закричал:

— Куда ты? Возлюбленный племянник! Куда?! Я пошутил! Скорей вылезай!..



Из пещеры не доносилось ни звука.

Потрясенный Аладдин сидел в полутьме на выщербленных ступенях. Рядом валялась лампа. Сверху слышался голос:

— Аладдин!.. Аладдинчик!..

Аладдин не двигался и размышлял.

Потом он взял в руки лампу и увидел какие-то арабские буквы, покрытые налетом нагара. Чтобы разглядеть их, он стал полой халата осторожно тереть край лампы.

И вдруг — о чудо! — из лампы взлетели белые струи. Они мчались кверху, расширяясь, пока не приняли очертания джина. От неожиданности Аладдин повалился на спину. И высоко над собою увидел огромную добродушную голову джина. Посреди его лба торчал рог.

— Слушаю и повинуюсь! — сказал джин.

— Кто ты? — спросил Аладдин, когда к нему вернулись слова.

— Я раб этой лампы! Приказывай!

— Ты джин?

— Да-а.

— Ах, джин, — обрадовался Аладдин, сразу все поняв. — Слушай, джин. Почему дядя хотел меня убить?

— Он не дядя, — сказал джин. — Он злой магрибский колдун.

— Колдун?!

Аладдин не мог прийти в себя от изумления.

— Да! Мы, джины, его знаем. Знаем целых восемьсот лет… Приказывай!

— Что?

— Ну как что! — удивился джин. — Удавить его? Утопить? Стереть в порошок?

— Нет, нет, что ты? Зачем? Пусть отправляется обратно в Магриб.

— Слушаю и повинуюсь! — сказал джин и исчез.

* * *

В этот полуночный час в Багдаде на вершине недостроенного минарета работали два старых мастера. Как всегда, эти мастера клали кирпичи и изразцы ночью, при звездах, чтобы люди своими пустыми криками не мешали им работать. Смазывая жидкой глиной кирпичи и разглаживая ее лопатками, они прилепляли изразцы и беседовали об Аладдине и его дяде, о котором целый день болтал базар и которого они даже встретили вечером, когда тот с племянником направлялись за город.

— Ты думаешь, богатый дядя — это хорошо? — сказал мастер Абу-Яхья, лоб которого был туго повязан платком, а под ним шевелились седые мохнатые брови. — Богатый дядя — плохо.

— Почему? — спросил Абу-Наиб, борода которого была покрашена хной.

— То, что дается даром, потом обходится дорого, — сказал первый, подняв голову, и его брови замерли от изумления.

Рыжая борода второго тоже торчком уставилась в небо.

Над ними, среди звезд, мчался на черном верблюде дядя Аладдина. Мало того — его верблюд летел хвостом вперед.

Мастер Абу-Яхья помедлил и сказал:

— Я живу шестьдесят лет, но первый раз вижу дядю, который летел бы на верблюде и к тому же хвостом вперед…

В этот же самый час, проходя по спящему городу, Абд аль-Кадир ударил в колотушку и завопил:

— Спите, жители Багдада! Все спо…

Но, увидев в небе верблюда и на нем дядю Аладдина, осекся, всхлипнул, закрыл рукою глаза. А когда отодвинул ладонь и решился взглянуть на небо, там уже никого не было — только сияла луна да слабо мерцали звезды.

И сторож закричал, правда уж без прежней уверенности:

— …Все спокойно!

Мы сразу же должны вам рассказать (а то потом будет некогда), что случилось дальше с Худайданом-ибн-Худайданом: куда он делся и отказался ли от того, чтобы при помощи лампы стать повелителем мира?

С ним было вот так. В далеком Магрибе, куда отправил его Аладдин, в доме этого колдуна пировали слуги, нисколько не помышляя о возвращении своего хозяина. Развалясь на шелковых подушках, они ели, пили и что-то во всю глотку кричали на своем тарабарском языке.



Вдруг среди вин и яств появился верблюд: он стоял с невозмутимым видом прямо на столе, а на верблюде сидел хозяин.

В горле у слуг застряли куски и кости, с воплями они попадали на ковры. Только один сказал находчиво:

— Со счастливым возвращением, господин!

И низко поклонился, подхватив обеими руками живот.

Худайдан-ибн-Худайдан посмотрел на него и разразился такими проклятиями, что слуги покатились в разные стороны.

А магрибский колдун стащил своего верблюда со стола.

Схватил одну из медных ламп, горевших в углу, погасил, вылил масло, сунул ее себе за пазуху, вывел верблюда за дверь и шепнул ему на ухо: «Скорей обратно в Багдад!» — вскочил на верблюда и скрылся в темноте.

Слуги, выпучив глаза, смотрели вслед.

Ну, а теперь, когда вам известно, что случилось с магрибинцем и его верблюдом, на время оставим их — путь до Багдада далек — и вернемся к Аладдину.

* * *

Дворик Аладдина покоился в лунном свете. Спал аист в своем гнезде на макушке тутового дерева. Спала коза, подогнув колени, в углу. Появились две тени.

— Тш-ш… — сказал Аладдин джину.

Держа лампу под мышкой, он на цыпочках прошел мимо сарайчика, на крыше которого мирно спала его мать. Та пошевелилась и сонно спросила:

— Это ты?

— Да, да, спи!

И Зубейда повернулась на другой бок.

Взглянув на джина, Аладдин прошептал:

— Если рассказать про тебя, никто не поверит…

Он вошел в комнатку, а джин пролез в дверь на четвереньках. Аладдин озабоченно на него посмотрел.

— Где тебя уложить спать, такого большого?

— Не тревожься, — сказал джин. — У меня своя кровать.

Он показал на лампу.

— Понадоблюсь — потри лампу! — И исчез в ней.

Аладдин покрутил головой, улыбнулся, лег на циновку и мгновенно заснул.

Он проснулся, когда первый луч солнца упал в гнездо аиста над их двориком. И сквозь раскрытую дверь дома услышал, как за забором прогремела колотушка, потом Абд аль-Кадир крикнул в последний раз за сегодняшнюю ночь: «В Багдаде все спокойно!..» — и, постучав, вошел в калитку. Коза вскочила и сказала «ме».

— Да будет с тобой милость аллаха! — сказал Абд аль-Кадир матери Аладдина, еще спавшей на крыше сарайчика. — Вставай! Пора печь пирожки!

Зубейда поднялась и, зевая, взглянула на небо.

— Аллах подарил нам хороший день…

Она спустилась с крыши. Из домика выглянуло веселое лицо Аладдина и спряталось. Усевшись во дворике, Абд аль-Кадир сказал мечтательно:

— Сейчас бы палочку шашлыка…

Не успел он договорить, как в его руках появилась палочка дымящегося шашлыка.

Зубейда и Абд аль-Кадир поглядели на шашлык, потом друг на друга, потом опять на шашлык.

— Я не знала, что ты такой шутник, — сказала мать.

— Это ты шутница, — сказал сторож и начал зубами стаскивать шашлык с палочки.

Зубейда хотела что-то сказать и замерла.

— Кто разжег печь? — спросила она.

В обмазанном глиной таннуре виднелись красные отсветы огня. Подбежав, она заглянула внутрь печи и увидела прилепленные изнутри пирожки: они подрумянились и были совсем готовы.

— Я не знала, что ты умеешь делать пирожки, — весело сказала Зубейда.

Абд аль-Кадир перестал жевать и заметил обидчиво:

— Я прожил восемьдесят пять лет и ни разу в жизни не делал пирожков.

Схватив поднос, Зубейда поставила его перед таннуром. Отвернулась — взять щипцы, чтобы вытащить пирожки; и когда опять повернулась к печи — обомлела.

Пирожков не было. Зубейда заглянула внутрь таннура. Пирожков там на самом деле не было. И что еще удивительней, подноса у ее ног тоже не было.

Она подозрительно посмотрела на козу. Из дома раздался тихий смех. Растерянно она пошла в дом.

И на пороге остановилась как вкопанная.

Ее поднос каким-то образом попал на низенький столик, на подносе была гора пирожков. А за столиком мирно сидели Аладдин и джин с рогом на лбу, который пригнул голову, так как едва умещался под потолком.

Зубейда ошеломленно пискнула. Абд аль-Кадир, не переставая жевать, поднялся и подошел, из-за спины Зубейды он заглянул в комнату — и окаменел.

Аладдин говорил джину:

— Возьми пирожок.

— Благодарю, — сказал джин. — Джины не едят пирожки.

— А что едят джины?

— Ничего не едят, — сказал джин.

Аладдин сделал вид, что сейчас только заметил мать и Абд аль-Кадира.

— Познакомьтесь! Это мой друг джин!

Джин приложил руку ко лбу и к сердцу. Абд аль-Кадир попятился. А Зубейда, стараясь не замечать джина, долго смотрела на Аладдина, открывала рот, желая что-то сказать, и закрывала рот. И наконец нашлась.

— Где дядя? — спросила она строго.

— Он не дядя! Он обманщик! — безмятежно сказал Аладдин, запихивая в рот пирожок.

— Ты начитался книг и сам не знаешь, что болтаешь! — сказала мать. — Что только с тобой будет! Пробегал целую ночь, удрал от дяди, подобрал какую-то пакость в куче мусора… — И пнула ногой валявшуюся лампу.

Аладдин улыбнулся, вспомнив кучу мусора, в которой он подобрал эту лампу.

— А теперь тебе смешно! — сказала Зубейда.



Они помолчали. Джин понял, что он лишний.

— Ну, я побуду в лампе, — сказал он и исчез.

Вытянув шею, Абд аль-Кадир со страхом проводил джина взглядом и шмыгнул в калитку.

Но мать Аладдина не потеряла присутствия духа.

— Я всегда говорила, — сказала она дрожащим голосом, — что сказки не доведут тебя до добра!

Повернулась и гордо пошла вон со двора. Однако, очутившись на улице, она в изнеможении села на землю и прислонилась к забору.

Крадучись, к ней подошел Абд аль-Кадир.

— Запомни, — прошептал он, косясь на калитку, — я ничего не видел. И я скажу тебе больше — ты тоже ничего не видела. Мы оба ничего не видели…

Он многозначительно поднял палец:

— Знаешь, почему я дожил до восьмидесяти пяти лет? Потому что всю жизнь говорил: «В Багдаде все спокойно…»

* * *

Оставшись один в комнате, Аладдин сейчас же вызвал джина из лампы.

— Видишь ли, почтенный джин, — сказал Аладдин. — Вчера я держал за руку царевну Будур, и она не выходит из моей головы.

Джин почесал свой рог и сказал:

— Хочешь, ее сейчас принесу?

И сделал движение лететь.

— Что ты, что ты! Зачем?.. — испугался Аладдин. — Я даже не знаю, хочет ли она видеть меня!

Джин сказал:

— Тысячу раз я был в разных руках, и никто никогда не спрашивал, хочет она видеть или не хочет.

— Ты был в руках у плохих людей, — сказал Аладдин и задумался.

Джин вежливо ждал приказаний. Аладдин спросил:

— Скажи, думает ли она сейчас обо мне?

— Я могу устроить землетрясение, могу перенести город на дно моря и перевернуть базар вверх ногами, — сказал джин. — Но узнать, кто что думает, не в моих силах.

— Тогда вот что…

Аладдин поманил джина пальцем. Тот подставил свое огромное ухо. Аладдин что-то ему шепнул. Подобие улыбки пронеслось по лицу джина. И он исчез.

* * *

Это было во дворце, в покоях царевны Будур, где узкие окна были прорезаны так высоко, что солнечный свет никогда не достигал пола, где солнце лежало на стене решеткой лучей и теней, а внизу, на коврах и атласных подушках, всегда дарил полумрак.

Дворцовый Наимудрейший в огромной чалме сидел на коврике и бубнил сидящей перед ним царевне:

— Чтобы дожить до ста лет, изучай добродетель. Ибо основа всякого блага — в обуздании души, и смирении, и набожности, и невинности, и стыдливости…

Царевна таращила глаза, с трудом раздирая их пальцами. Наимудрейший продолжал бубнить:

— …Каждому следует знать, когда нужна стыдливость, а когда бесстыдство, ибо сказано: предпосылка блага — стыд, и предпосылка зла — тоже стыд.

Засыпая, царевна увидела в тумане двух Наимудрейших вместо одного и слышала только: «Бу-бу-бу-бу…»

— Ты слушаешь? — спросил Наимудрейший.

— Да, — сказала царевна и исчезла.

Наимудрейший разинул рот, потом прикрыл глаза ладонью, открыл опять.

Царевны не было. Тогда Наимудрейший не своим голосом заорал:

— Стража!..

* * *

В это самое время Зубейда у себя во дворике доила козу. Она повернулась, чтобы отставить сосуд, и чуть не упала от неожиданности.



Перед ней стояла царевна Будур, не понимая, где она.

Некоторое время женщины молчали.

— Ты кто? — спросила Зубейда.

— Как кто? Царевна Будур.

— Этого еще не хватало! — сказала Зубейда.

Аладдин веселился в комнатке, выглядывая во дворик и предвкушая, что сейчас будет.

— Кто там смеется? — рассердилась царевна. — И откуда вы все взялись?!

— Это один бездельник начитался глупых книг. Ему нечего делать… — сказала Зубейда. — Иди сюда, бездельник!

Аладдин вышел из домика. Царевна удивилась:

— Это ты?

— Я, — сказал Аладдин.

Царевна недоверчиво сказала:

— Ну-ка, возьми меня за руку…

Аладдин улыбнулся.

— Царевну нельзя брать за руку.

— Да, теперь я вижу, что это ты, — засмеялась царевна.

И задумалась:

— Как странно… Я сидела во дворце и слушала слова Наимудрейшего. И мне так хотелось убежать, что я, наверно, сама не заметила, как убежала… Что это? — вдруг спросила она, увидев кожаное ведро.

— Ведро, — сказала Зубейда.

— А это?

— Печь.

— Печь? — с недоумением повторила царевна.

— Ну знаешь, где жарят и пекут… Поняла?

— Нет, — чистосердечно сказала царевна. — А это что за невиданное чудовище?!

— Это не чудовище, это коза, — обиделась Зубейда.

— Та самая, из которой сыр?

— Сколько тебе лет? — спросила Зубейда царевну.

— Шестнадцать.

— Когда мне было три года, я уже знала, что такое коза, — проворчала Зубейда и увела козу за сарайчик.

* * *

А в Багдаде уже искали царевну Будур.

Абд аль-Кадир и крошечный старичок сидели в базарной кофейне, перед ними дымились две чашечки кофе. Вдруг все кругом забегали, раздались крики. Сторож выглянул.

Стражники срывали копьями с лавок циновки и занавески. Летели, разворачиваясь, шелка. Опрокидывались и падали кувшины. Торговцы вопили, хватая стражников за полы.

— Кого-то ищут… — сказал Абд аль-Кадир крошечному старичку.

— Наверно, в наш город вернулся Багдадский вор, — догадался тот.

Стражники ворвались в кофейню. Полетели столики. Стариков опрокинули. Перевернули сосуд с жевательным табаком. В кофейне взлетело зеленое облако.

Когда оно рассеялось, Абд аль-Кадир поднялся, весь зеленый от табака, чихнул и пробормотал, покачав с сомнением головой:

— Чтобы из-за одного Багдадского вора стали переворачивать базар? Нет, тут не одного ищут, а целых сорок!

— Тогда, наверно, ищут Али-Бабу и сорок разбойников, — сообразил старичок.

Стражники вбежали обратно в кофейню. На этот раз они взялись за подушки: полетели пух и перья… И опять опрокинули стариков.

— Где царевна?! — орали они, потрясая копьями.

Когда они скрылись, Абд аль-Кадир встал, как курица, облепленная пухом, и таинственно сказа старичку:

— Главное — помнить, что в Багдаде все спокойно…

* * *

Если бы царевна Будур знала, что из-за нее творится такое! Она сейчас же побежала бы на базар, чтобы самой все посмотреть. Но она ничего не знала и расхаживала по дворику Аладдина.

— Ну, мне пора… — сказала она наконец.

— Подожди… — сказал Аладдин. — Я хотел еще тебе сказать… — но не решился сказать то, что хотел, и умолк.

Царевна весело рассмеялась. Аладдин вспыхнул.

— Чего ты смеешься?

— Я знаю, что ты хочешь сказать… Это мне говорили семнадцать принцев, и я всем отказала… Бедненькие, бедненькие…

Аладдин помолчал. Потом грустно спросил:

— Значит, «нет»?

— Почему «нет»? — сказала царевна. — Попробуй, пойди к моему отцу, посватай меня.

— И ты скажешь «да»?! — подпрыгнул от радости Аладдин.

— Как будто я сама знаю, что я скажу. Что придет в голову, то и скажу!

— Царевна зде-е-сь!.. — раздался торжествующий вопль.

На заборе сидел стражник и отчаянными жестами звал других.

Не успели Аладдин и царевна опомниться, как во дворик ворвались стражники.

Первым вбежал Мубарак — сын везиря. У него была очень маленькая голова, а на шапочке качалось павлинье перо.

— Вяжите его! — сказал Мубарак, вцепившись в Аладдина.

Стражники набросились на Аладдина и связали.

Из-за сарайчика выбежала Зубейда.

— Что вы делаете?!

Мубарак вгляделся в связанного Аладдина.

— Это опять ты?! Ну, на этот раз не уйдешь!..

Царевна топнула ногой.

— Сейчас же отпустите его! Слышите?!

Но стражники уже уволокли Аладдина.

А царевну Мубарак вежливо взял под локоть.

— Да простит меня царевна Будур… — И увел со двора.

На пороге стояла потрясенная мать.

Стражники шарили по всему дому, они хватали все, что можно утащить. Чья-то подошва прошлась по книжке Аладдина, отпечатав на картинке дворца грязный след.

Зубейда смотрела, как стражники растаскивали подарки Худайдана-ибн-Худайдана: кальян, и саблю, и шелковые халаты. Они растащили и всю ее посуду. И все, что она напекла и нажарила.



Только старую медную лампу, валявшуюся на земле, какой-то стражник отшвырнул ногой. И лампа откатилась к козе.

Стражники умчались. Мать выбежала из калитки и остановилась, отчаянным взглядом провожая сына.

А во дворике лишь ветер шевелил страницы книжки Аладдина. Да аист, щелкая клювом, тревожно летал над разоренным домом.

* * *

В тронном зале, где на стенах были развешаны щиты и кривые сабли, на троне восседал великий султан. Рядом с ним безмолвно стоял везирь Бу-Али Симджур. Все лицо его было в морщинах, и каждая морщина говорила о хитрости и коварстве.

Султан поманил пальцем начальника стражи Умара Убейда и, когда тот приблизился, спросил:

— Я что-то не могу вспомнить, ты отрубил голову тому оборванцу на базаре?

— Нет, о великий султан, — сказал Умар Убейд, чувствуя, что его собственная голова закачалась на плечах.

— Не отрубил?! — вскричал султан. — Почему?

Умар Убейд показал дрожащим пальцем на главного конюшего:

— Это все Мустафа! Он дернул твоего коня за узду, и мы пошли.

Султан обратил неблагосклонный взор на главного конюшего.

— О великий султан, — сказал Мустафа, скосив глаза на везиря. — Пусть уважаемый Бу-Али Симджур вспомнит… Он занимает первое место в государстве… Пусть вспомнит и скажет: почему я дернул узду!

И победоносно поглядел на везиря.

Тот не успел открыть рта, как вошел Мубарак. По синему полю его камзола были разбросаны цветы, вышитые золотом и серебром, и на шапочке качалось павлинье перо. Он что-то шепнул на ухо своему отцу — везирю.

И Бу-Али Симджур поклонился султану.

— О царь годов и времен, единственный в веках и столетиях! Твоя дочь найдена и доставлена во дворец!

— Наконец-то! — обрадовался султан.

По знаку везиря двое стражников втащили под руки Аладдина и бросили перед троном. Везирь сказал:

— А вот и тот оборванец, который дважды осмелился увидеть царевну.

— О султан! — воскликнул Аладдин, вставая. — Поистине удача, что мы с тобой встретились…

Стражники подхватили Аладдина под руки и снова швырнули животом на пол. Аладдин вскочил и сказал:

— …Я прошу отдать мне в жены царевну Будур!

Среди придворных воцарилось гробовое молчание. Стражники сызнова бросили Аладдина на пол, но теперь крепко держали его, не отпуская.

Султан спросил везиря:

— Что он сказал?

— Мой язык отказывается повторить… — Везирь заикался.

Между тем прижатый стражниками к полу Аладдин поднял голову и сказал султану доверительно:

— Видишь ли, я и твоя дочь нравимся друг другу. Но царевна не пойдет за меня без твоего разрешения…

Султан окончательно лишился слов. Придворные стояли с таким видом, будто им сейчас отрубят головы вместе с Аладдином.

Всех выручил везирь. Он что-то сказал на ухо султану. Мы услышали лишь последние слова: «…султан позабавится». И увидели, как султан хмуро кивнул.

А Бу-Али Симджур выступил вперед и громко, чтобы все слышали, обратился к Аладдину:

— Великий султан спрашивает: известно ли тебе, юноша, что семнадцать принцев приезжали свататься к царевне Будур?

— Да, она мне это говорила, — сказал Аладдин.

Султан гневно подскочил на троне. Везирь лисьим голосом продолжал:

— Что ж… Своим сватовством ты оказываешь честь великому султану. Но где намерен ты поместить царевну?



— В нашем доме. Там есть все, что нужно, — простодушно сказал Аладдин. — Моя мать даже держит козу.

Придворные засмеялись. Улыбка коснулась и чела султана — развлечение начало ему нравиться.

— Опомнись! Что ты говоришь?! — воскликнул везирь. — Царевна должна жить во дворце!

— Да?..

Аладдин задумался, потом просиял.

— Тогда знаешь что… — обратился он к султану. — Еще интересней: я и твоя дочь будем ходить в гости друг к другу!

Султан улыбнулся. Захохотали придворные. Везирь продолжал:

— А известно ли тебе, юноша, что, прежде чем свататься, надлежит поднести султану подарки?

— Ты говоришь о рубинах и изумрудах?

— Именно, именно! — сказал везирь, стараясь не рассмеяться.

— Верно, это я совсем упустил из виду, — сказал Аладдин. — Сейчас вернусь домой, и подарки доставят!

Переглянувшись с везирем, султан сделал стражникам знак отпустить Аладдина. И когда юноша встал на ноги, поманил его пальцем.

— У тебя дома что — зарыт клад?

— Нет, клада нет, — сказал Аладдин. — Просто у меня есть один знакомый джин.

— Джин? — засмеялся султан.

— Джин, — сказал Аладдин, улыбаясь во весь рот.

Придворные опять захохотали.

— Ах, джин! — сказал султан.

— А чем ты докажешь? — спросил везирь, подмигнув султану.

— Я даю слово, — гордо сказал Аладдин. — Разве этого недостаточно?

— Вполне достаточно, — подтвердил султан. — В темницу его!

Стражники подхватили под руки ошеломленного Аладдина.

А султан обернулся к Умару Убейду:

— И завтра на заре отрубить ему голову!

Стражники потащили Аладдина к дверям. Султан жестом остановил их и сказал на прощанье Аладдину:

— Ты думаешь, головы рубить — это удовольствие? Надо, милый, надо! Вот он подтвердит!

Умар Убейд кивнул. Стражники во главе с Мубараком уволокли Аладдина. И швырнули его в темницу — глубокий тюремный колодец, куда сажают приговоренных к смерти, чтобы не могли убежать.

* * *

Теперь, когда вы знаете, что случилось с Аладдином, послушайте про царевну. Она под белым покрывалом вошла в тронный зал. Ее вел Наимудрейший.

— Дочь наша, — сказал султан, — мы разгневаны!

— Это я разгневана! — сказала царевна.

— Ты отказала всем принцам! И принцев уже не осталось!

— И не надо! — сказала она.

— И все для того, чтобы попасть в лачугу какого-то оборванца!

Царевна топнула ногой.

— Не называй его плохим словом!

Султан обвел глазами придворных, как бы призывая в свидетели.

— А как мы должны его называть?

— Аладдин, — сказала царевна.

— Аладдин? Тьфу! Мы еще станем называть по именам всех бездельников и нищих!

— Молчать! — крикнула царевна.

— Кому молчать? Нам? — тихим голосом спросил султан.

— Сейчас же его отпусти! — сказала царевна. — И попроси у него прощения!

Султан подпрыгнул на троне и крикнул:

— Это последнее, что ты сказала! Клянемся: сегодня же мы отдадим тебя замуж за первого встречного!

— Только попробуй! — сказала царевна, снова топнув ногой.

— А, так?!

Султан тоже топнул ногой. И повернулся к придворным.

— Запомните и запишите! Мы отдаем дочь и полцарства за… за… за… — он захлебнулся от ярости, — за того, кто первым войдет в эту дверь!

Воцарилась тишина. Все смотрели на дверь. Придворные, и везирь, и царевна.

И султан тоже смотрел остолбенело на дверь.

Дверь открылась. Вошел Мубарак, покачивая маленькой головой и сверкая золотом и серебром цветов, вышитых на синем камзоле. Придворные зашептались. Царевна фыркнула.

Султан повернулся к везирю.

— Отныне полцарства и наша дочь принадлежат твоему сыну!

Мубарак моргал глазками, ничего не понимая. Везирь подтолкнул его к ногам султана. И сам упал рядом.

Он поцеловал туфлю султана, ткнул сына в другую туфлю. Похлопав глазами, тот тоже чмокнул туфлю. Лежа на животе перед султаном, Бу-Али Симджур шепнул сыну:

— Царевна Будур и полцарства — твои…

Султан благосклонно поднял обоих и сказал Мубараку:

— Дай ей руку!

Мубарак нерешительно протянул руку. Царевна, рассердившись, ударила его по руке, повернулась спиной и громко заплакала.

— Пусть плачет, — сказал султан. — Слезы женщин… Как там говорится у Мухаммада ибн-Закарийа Рази о слезах женщин?

Везирь значительно прищурился:

— У Мухаммада ибн-Закарийа Рази сказано: «Слезы женщин орошают порог счастья».

— Вот именно! — сказал султан.

Однако тут — этого не ждал никто — царевна устремилась к окну и выпрыгнула из него. Все оцепенели. Мубарак бросился к двери.

Царевна мчалась через сад к дворцовым воротам. За ней погнались стражники. Впереди всех бежал Мубарак.

— Держите ее!..



Стражник в воротах нерешительно преградил царевне дорогу. Она толкнула его, стражник упал. Царевна выскочила.

С разгону Мубарак зацепился ногой за лежащего стражника и свалился на него. И бегущие за ним стражники с воплями попадали на Мубарака один за другим.

Царевна мчалась вдоль дворцовой стены. И все в городе, кто ее видел, падали ниц. Царевна перепрыгивала через них.

Она завернула за угол. Доносились голоса и крики приближавшихся стражников. Увидев нишу в стене, царевна спряталась в ней. Она стояла, порывисто дыша.

Стена перед ней заросла травой. Маленькая ящерица смотрела на царевну блестящими глазами. Прижавшись к стене, царевна замерла.

Мимо, не заметив, промчались стражники, тяжело грохоча сапогами. Царевна хотела выскочить, сделала шаг и отшатнулась.

Теперь подбегал Мубарак. Царевна затаила дыхание. Мубарак увидел ее. Маленькие глазки его хищно засверкали, он расплылся в торжествующей улыбке, хотел схватить царевну за руку.

Тогда царевна Будур двумя пальчиками сорвала со стены ящерицу и сунула за шиворот Мубараку.

— Вот тебе! — сказала она.

Мубарак вытянул шею, как будто к чему-то прислушивался. Потом взвизгнул, подпрыгнул и, ерзая всей спиной и извиваясь, захохотал.

Царевна покатилась от смеха, Мубарак обеими руками пытался схватить у себя на спине ящерицу и, хохоча, кричал:

— Ха-ха-ха-ха!.. Царевна здесь!.. Сюда!.. Ха-ха-ха-ха!..

Стражники повернули назад. Царевна выскочила из ниши. Мубарак, приплясывая, хохотал. Стражники схватили царевну.

— Заприте ее… — прохрипел Мубарак.

Он был уже без сил от смеха.

* * *

Знаете ли вы, что такое диван? Не тот диван, на котором сидят. А диван, который сам сидит: государственный совет мудрейших при великом султане. Такой диван уже второй час заседал в тронном зале дворца. Все, свесив головы, думали.

— …И что же? — спросил султан. — Никто не даст нам должный совет?

— Есть способ, — сказал везирь Бу-Али Симджур.

— Говори!

— Раз царевна Будур попала в город и набралась там дурного — значит ее надо уговорить, что она не попадала в город!

— Как так?! — удивился султан.

Везирь пояснил:

— Царевну надлежит убедить, что это был только сон. А раз это был сон и с ней ничего не случилось, она опять станет послушна. И сердце великого султана возрадуется!

— А что скажет наш Наимудрейший? — спросил султан.

У Наимудрейшего на все был готов ответ:

— Не про сон сказать, что это сон, — это все равно, что про сон сказать, что это не сон.

И гордо обвел всех глазами. Султан попытался проникнуть в смысл этих слов. Потом сказал:

— Повелеваем! Царевна нигде не была, а ей все приснилось! Все поняли нас?! — грозно добавил он.

— Все… — сказали придворные, встали и поклонились.

По повелению султана Наимудрейший сейчас же приступил к делу. Это было в покоях царевны. Царевна Будур смотрела на него злыми глазами. А он убеждал ее, рассказывая:

— Один раз я видел сон, что учу крокодилов читать по-фарсидски… А еще один раз был сон, что я минарет, и у меня на голове кричат муэдзины… А еще был сон, что мои волосы ушли на базар покупать гребешок…

— Ну и что? — спросила царевна.

— А то, что ты видела того оборванца тоже во сне.

— Неправда! — сказала царевна. — Если бы это было во сне… Как мог Мубарак вцепиться в него?!

— Мубарак? — неестественно удивился Наимудрейший и крикнул: — Мубарак!

Вошел Мубарак, наверно, сидел тут же под дверью.

— Говорят, что ты вчера вцепился в какого-то оборванца?



— Кто? Я? — сказал Мубарак. — Когда? Я вчера нигде не был. Я был на охоте… И убил льва! — добавил он.

Царевна недоверчиво посмотрела на него и уже менее уверенно сказала:

— Как же так? Я помню. Я была в городе и видела козу.

Наимудрейший и Мубарак покатились со смеху.

— Не смейтесь! Я говорю правду! — сказала царевна сердясь. — Еще вот он привел меня во дворец!

И кивнула на толстого стражника, что стоял на карауле в дверях. Тот вытаращил глаза:

— Кто? Я! Я два дня лежал дома! И у меня болела челюсть… Пусть меня разорвет шайтан, если я вру!

Вошел султан и сказал нежно:

— Дочь наша… Будур!

Царевна бросилась к нему.

— Как хорошо, что ты пришел! Скажи: ведь это было? Правда? Ты же ругал меня за оборванца?

Султан сделал круглые глаза:

— О каком оборванце ты говоришь, дочь моя? Я тебя ругал за принцев, что их уже не осталось…

— Да нет же! — воскликнула царевна. — Я говорю об Аладдине!

— Об Аладдине?

— Да! — воскликнула, сияя, царевна. — Вспомнил?

Султан сдвинул брови и начал вспоминать:

— Аладдин, Аладдин… О каком Аладдине ты говоришь, дочь моя?

— Значит, я спала… и все это был сон… — печально сказала царевна.

И глаза ее погасли.

Мубарак покинул покои царевны.

Едва дверь за ним закрылась, он пустился на радостях в пляс, высоко подбрасывая ноги.

Приплясывая и фальшиво напевая, Мубарак открыл тяжелый замок султанской тюрьмы. Продолжая выделывать ногами причудливые письмена, он подошел к краю каменного колодца и крикнул в глубину:

— Эй ты!

Со дна колодца поднял голову Аладдин.



Высоко в квадрате света торчала крошечная голова Мубарака. Она злорадно сообщила:

— Завтра ты будешь уже без головы!

Аладдин усмехнулся:

— Еще какие вести?

— А еще — я женюсь на царевне Будур!

Аладдин своими широко расставленными глазами посмотрел на него, схватил сухой ком глины и с силой метнул вверх.

Ком глины попал прямо в рот Мубарака, который хотел еще что-то сказать, но не успел. Мубарак выплюнул глину и заскрежетал зубами.

* * *

Старая Зубейда в глубокой задумчивости сидела посреди своего разграбленного дворика.

Наверное, она сидела долго, очень долго и сидела бы еще, если бы коза не подошла к валявшейся во дворике лампе и не потянулась к ней мордой.

В ужасе Зубейда вскочила, оттолкнула козу. И ей в голову пришла спасительная мысль.

Нерешительно подойдя к лампе, она притронулась пальцем, заглянула в нее и робко спросила:

— Ты здесь?

Никто не ответил.

Зубейда постояла, потом сказала сама себе:

— Надо!

Но продолжала стоять, глядя на лампу как завороженная.

Наконец собралась с духом, села на корточки и положила лампу на колени.

Закрыв от страха глаза, она потерла лампу концом рукава. И услышала громовой голос:

— Слушаю и повинуюсь!

Зубейда заставила себя посмотреть на джина.

— У тебя есть совесть? — спросила она.

— Что? — не понял джин.

— Как тебе не стыдно! Зачем ты позволил схватить Аладдина?



— Надо было потереть лампу…

— А ты сам не мог догадаться?

— Не мое дело! — сказал джин.

— Не болтай! Неси Аладдина обратно!

— Я его не уносил… — проворчал джин.

— Что ты сказал?! — строго спросила Зубейда.

Но джин уже улетел. А Зубейда взяла метлу и брезгливо стала подметать место, где он стоял.

Она, конечно, не могла видеть ни то, как на султанской темнице сам собой упал замок, ни то, как опять же сами собой открылись там двери, ни то, как джин извлек Аладдина из каменного колодца и вновь тем же способом закрыл замок на дверях.

Просто она не кончила еще подметать двор, как перед нею словно из-под земли выросли Аладдин и джин.

Увидев сына, Зубейда, чтоб скрыть волнение, стала еще яростней подметать. Аладдин хотел обнять мать, но она отстранилась.

— Забирай свою лампу и джина! И чтобы я их больше не видела! — крикнула она.

Аладдин подмигнул джину; он исчез в лампе.

Тогда мать опять посмотрела на сына и громко заплакала. Он схватил ее в объятия. Отталкивая его, мать сказала:

— Чему ты радуешься! Тому, что у нас все утащили из дому?! И если придут гости, твоя мать должна будет им сказать «уходите»?

— …Входите! Здравствуйте! — добавила она любезно.

Аладдин обернулся: в калитку неспешно вошли два старых мастера — те, которых видели мы на недостроенном минарете.

Они уселись под деревом и обвели взглядом разоренный двор.

Абу-Яхья сказал:

— Странные дела творятся в Багдаде…

— А что? — спросила мать.

— Может быть, Аладдин нам объяснит, почему его дядя вчера летал на верблюде?

— Это было задолго до утренней молитвы, — добавил Абу-Наиб, рыжебородый.

— Пусть, пусть объяснит! — злорадно сказала Зубейда. — Аладдин, почтенные мастера хотят узнать, кто отправил твоего дядю по воздуху на верблюде. Скажи им, если у тебя хватит стыда!

Аладдин вежливо улыбнулся, потер лампу.

И перед мастерами появился джин. Однако мастера остались невозмутимы.

Сияя, Аладдин воскликнул:

— Я могу сейчас подарить вам столько золота, что вы до конца ваших дней будете жить в довольстве и сидеть, ничего не делая!

Старики помолчали. Потом Абу-Яхья сказал:

— Мастер Абу-Наиб, ответь мне, своему старому другу, хотел бы ты сидеть, ничего не делая, до конца своих дней?

— Нет, — сказал рыжебородый, подумав.

— Тогда почтенье этому дому!

Мастер Абу-Яхья поднялся и, пропустив вперед рыжебородого, закрыл за собой калитку. Их шаги замолкли в отдалении.

— Ах, как неприятно!.. — сказала мать.

Глянув на нее, Аладдин шепнул что-то джину.

— Мама! — торжественно сказал он. — Закрой глаза и сосчитай до пяти!

— Еще чего… — проворчала она. — В последний раз я играла в эту игру, когда мне было семь лет.

Тогда Аладдин сам закрыл ей рукой глаза и сам сосчитал:

— Раз… два… три… четыре… пять!

И отнял руку от глаз матери.

Двор был неузнаваем. Цветистые шелковые одеяла лежали горой. Стояли сундуки, окованные серебром. Вдоль забора была расставлена новая посуда.

Кивнув с отвращением на джина, мать спросила:

— Это все он?

— Он, — сказал Аладдин.

— Никогда не сяду на эти одеяла! Ни за что не открою эти сундуки! Сейчас возьму козу и уйду!..

И Зубейда начала толкать козу к выходу.

Аладдин удержал ее за платье и грустно сказал:

— Ну, сосчитай еще раз до пяти!



Опять прикрыл ей глаза, сосчитал:

— Раз… два… три… четыре… пять!

Снял ладонь с ее глаз.

Дворик был пуст. Джина тоже не было. Мать кивнула, потом с некоторым сожалением сказала:

— А коврик был ничего…

Вот что было с Аладдином и джином. А в это же самое время с везирем и его сыном происходило нечто другое. Бу-Али Симджур и Мубарак склонились над картой их тридевятого царства. Везирь благоговейно говорил:

— Сегодня вечером, о возлюбленный сын, ты получишь царевну Будур и полцарства.

Жирной чертой везирь разделил царство пополам.

— Вот эта половина — тебе!

Мубарак важно кивнул.

Везирь спросил:

— А что ты дашь мне — своему единственному отцу?

Мубарак скривился. Его палец долго шарил по карте, пока не нашел самой маленькой точки:

— Дарю тебе вот — город Бельбейс.

Лицо везиря вытянулось.

— Такой паршивый городок?!

— Почему?.. Я там был, — сказал Мубарак. — Там есть две цирюльни и пять лавок…

— Две цирюльни?! — оскорбленно вскричал везирь. — Не возьму!

И отодвинул карту.

— Кто женится — я или ты?! — обозлился Мубарак.

— Ты, ты! — униженно сказал Бу-Али Симджур и чмокнул его в темя. — Готовься к свадьбе, мой возлюбленный сын!

* * *

И опять пришла ночь. Мастера с вершины строящегося минарета многое видели в эту ночь, но много и не видали.

Они видели, как над Багдадом пронеслась тень джина, направляясь к дворцу. И продолжали как ни в чем не бывало класть свои кирпичи и изразцы и прихлопывать глину лопатками: с джином-то они уже встречались!

Они видели и светящийся огнями дворец. Из него доносилась веселая музыка. А над дворцом на шпиле поблескивал полумесяц из чистого серебра.

Но самой свадьбы они не видели и не могли увидать. Там, на свадебном пиру, сидели великий султан, и везирь, и Мубарак, и гости. Играли музыканты. Все говорили разом, пили, ели и веселились.

А за занавеской сидела царевна Будур и плакала.

Мастера видели и как тень джина пронеслась над Багдадом обратно. Но понятно, они не могли увидеть, как джин очутился во дворике Аладдина и сказал:

— Царевна плачет!

И как Аладдин воскликнул:

— Плачет?!

И почему-то радостно заплясал.

Одним словом, мастера кое-что видели, кое-чего не видали, клали да клали свои кирпичи и изразцы.

А во дворцовой опочивальне вдоль стен горели светильники. И Где-то далеко звучала свадебная музыка. Дверь открылась, великий султан ввел царевну в опочивальню и оставил одну.

Вынув спрятанный на груди кинжал, царевна Будур примерилась, как будет себя убивать. И со вздохом спрятала кинжал обратно.

Дверь открылась опять. Везирь втолкнул Мубарака. Он был разодет пестро, как китайский фазан. Молодые остались наедине.

Царевна положила руку туда, где кинжал. А жених сделал шаг к царевне, церемонно поклонился и начал:

— О звезда моих очей!..

Слово «очей» было последним словом, которое Будур услышала.

На этом слове Мубарак вдруг оторвался от пола и улетел в окно.

Царевна Будур недоверчиво поглядела вслед. Жениха не было. Его совсем не было. Не было нигде! Тогда она запрыгала на одной ноге и начала хохотать.

Вбежали султан и везирь.

Царевна прыгала:

— Он улетел! Улетел!

— Кто улетел? — спросил султан, шаря глазами по опочивальне.

Он и везирь заглянули под балдахин и даже под ковер, будто жених мог расплющиться.

— Мубарак! — закричал везирь.

Никто не ответил.

— Что это значит? — оскорбленно спросил султан у Бу-Али Симджура.

Тот подошел к окну, раздвинул занавеску, на всякий случай крикнул в ночь:

— Мубара-а-к!

И услышал голос: «Сними-и-те меня-я…»

Султан и царевна подбежали к окну.

Высоко над крышей дворца, на шпиле поблескивал серебряный полумесяц. А на полумесяце висел Мубарак вниз головой, качаясь на собственном поясе и болтая руками и ногами.

— Что ты там делаешь? — крикнул везирь. — Слезай!

— Не могу-у!.. — вопил Мубарак.

— А как ты туда забрался?!

— Не знаю… — жалобно кричал Мубарак. — Снимите меняя!

— Не снимайте его! — крикнула царевна.

Пировавшие на свадьбе придворные выбежали из дворца и задрали головы вверх.

С минарета смотрели на висящего жениха и два старых мастера.

Они видели, как прибежали стражники. Распоряжался Мустафа — главный конюший. Расставив стражников, Мустафа дал им в руки конскую попону.

Стражники взяли попону за концы и растянули, чтобы сыну везиря было куда падать.

— Прыгай! — крикнул Мустафа.

— Не могу-у! — пищал Мубарак, болтаясь на поясе.



Мустафа поднял лук и вложил стрелу. Стрела со свистом понеслась к серебряному полумесяцу, перервала пояс Мубарака. Вереща от ужаса и кувыркаясь в воздухе, жених полетел вниз.

Он упал на попону, и стражники, державшие ее, попадали вместе с ним. Мустафа вытащил жениха из попоны и поставил на ноги.

— Иди сюда, осел! — крикнул везирь из окна.

Мубарак скрылся в воротах дворца. Все разошлись. Мастера на минарете вновь стали класть свои кирпичи.

А Мубарак уже стоял в опочивальне и тер глаза кулаками.

— Зачем ты туда забрался? — спросил султан.

— Я не забирался…

— Ты лжешь! — сказал султан. — Все видели, что ты там висел!

Везирь сказал:

— Раз забрался, скажи, что забрался.

— Забрался… — послушно сказал Мубарак.

Бу-Али Симджур обратился к султану.

— О великий султан, прости неразумное дитя! Это он по молодости и излишнему усердию.

— Ну хорошо, — сказал султан. — Оставим их еще раз.

Царевна спросила:

— А вдруг он опять улетит?

— Пусть только попробует! — сказал везирь, свирепо глядя на сына.

И вышел вместе с султаном. Мубарак постоял, постоял… Сделал шаг к царевне Будур, сказал нерешительно:

— О звезда…

И умолк. Ничего худого не произошло. Тогда, осмелев, он сказал:

— О звезда моих очей!..

Опять ничего не произошло. Мубарак окончательно приободрился, шагнул к царевне. Еще шагнул, еще… И вдруг опять оторвался от пола и, отчаянно болтая руками и ногами, улетел.

В восторге царевна кинулась к окну.

Серебряный полумесяц был. Но Мубарака на нем не было.

— Так тебе и надо! — сказала царевна и захлопнула окно.

Она легла, сама себе сказала:

— Спокойной ночи, царевна Будур!

И, счастливо улыбаясь, закрыла глаза.

* * *

Пока царевна спит и видит сны, мы не можем умолчать о событии, которое случилось в ту ночь на базаре.

Возле лавки горшечника стоял огромный горшок с узким горлом. Из горшка доносились хриплые вопли. На почтительном расстоянии от него теснились люди.

— …Я полагаю, — рассудительно говорил кузнец, — что джина, сидящего в горшке, вернее всего погубить, насыпав внутрь раскаленные угли.

Горшок ответил воплем:

— Я не джин! Я не джин! Вам говорят!

Ночные зеваки молчали. Кто-то сказал:

— Угли — это хорошо для барашка. А на джина лучше всего вылить кипящую смолу.

Горшок завопил:

— Я не джин! Я сын главного везиря!

На это базар ответил дружным смехом.

Крошечный старичок захихикал.

— Какой хитрый джин!.. Зачем сыну везиря забираться в горшок?

Горшок ответил воплем.

Послышались крики:

— Дорогу султану!.. Дорогу великому султану!..

Толпа расступилась. Вошли стражники с факелами. И вслед за ними въехали на конях сам великий султан и везирь.

Бу-Али Симджур неспешно сошел с коня, приблизился к горшку и спросил у зевак:

— Итак, сидящий в горшке утверждает, что он мой сын?

— Да-а… — отозвалась хором толпа.

Везирь постучал по горшку серебряным посохом.

— Эй! Кто там?



Горшок молчал. Бу-Али Симджур осторожно заглянул в горшок, увидел сына, хватил посохом по горшку. Горшок разбился, и все увидели дрожащего Мубарака.

Толпа ахнула. Везирь затопал ногами и завопил:

— Разогнать всех!

Стражники ринулись на толпу. Все бросились кто куда.

Бу-Али Симджур спросил сына:

— Зачем ты залез в горшок?

— Я не залезал, — сказал Мубарак.

— Подлый лжец! — завопил везирь. — Все видели, что ты там сидел!

Но тут с коня заговорил сам великий султан:

— Залез он или не залез — нас это уже не интересует. Если ему больше нравится горшок, чем половина царства и рука моей дочери, пусть лазает по горшкам!

И повернулся к Мустафе, державшему султанского коня под уздцы.

— Да возвестят в Багдаде! Отныне сын везиря и наша дочь больше не муж и не жена!

— Как?! — вскричал везирь, ударив посохом по земле. — Султан берет свое слово обратно?!

— Вон! — завопил султан. — У меня нет больше везиря! Мой везирь — вот, Мустафа!

Мустафа в восторге выхватил из рук Бу-Али Симджура серебряный посох, пнул везиря ногой, взобрался на его коня и заорал:

— Знайте все! Отныне Мубарак и царевна Будур не муж и не жена! А везирь не везирь!

Султан, Мустафа и стражники с факелами удалились, оставив Бу-Али Симджура и его сына возле разбитого горшка.

Бывший везирь подумал, подумал и сказал Мубараку:

— Ты мне больше не сын!

— А как же полцарства?.. — растерянно пробормотал Мубарак.

Бу-Али Симджур молча пошел прочь.

Мубарак жалким голосом крикнул:

— А как же я?..

Бу-Али Симджур обернулся.

— Уходи в город Бельбейс, там есть две цирюльни!

И скрылся меж лавок.

* * *

Луна укатилась к влюбленным другой части Земли, и звезды шире раскрыли свои золотые глаза. Багдад угомонился и спал. В ночи перекликались ослы.

Лишь два старых мастера все еще работали на недостроенном минарете.

Да Зубейда в своей комнатке при колеблющемся огоньке светильника пряла на деревянной прялке. И рядом Аладдин соскабливал ножом след сапога с картинки сказочного дворца.

Потом он вызвал из лампы джина.

— Ты не очень устал?

— Джины не устают, — сказал джин.

— Ты можешь сделать точно такой же дворец?

Джин бросил взгляд на картинку.

— Могу…

Зубейда сказала:

— Все равно козу я туда не поведу!

И вышла во дворик, хлопнув дверью.

Джин сказал:

— Позволь взглянуть еще раз…

Протянул огромные пальцы к книге, и его взор заскользил по дворцовым башенкам, стрельчатым окнам и кружевным воротам.

— А как его сделать внутри? — спросил джин.

Мы не знаем, что ответил Аладдин. Но свидетельствуем: когда Зубейда вернулась в комнатку, огонек светильника качнулся от дуновения ветра, и в комнате не было ни сына, ни его джина, ни его книги, ни его лампы.

А Аладдин в это время уже взбирался по лесенке на недостроенный минарет.

— Да сопутствуют вам удача и счастье! — сказал он, добравшись наверх.

— И тебе, — хмуро сказали мастера, продолжая класть свои изразцы.

— Я пришел за советом.

Мастера вытерли руки и сели, ожидая, что он скажет.



— Я хочу построить дворец! Вот такой!

Аладдин раскрыл книжку. Мастера даже не взглянули на рисунок.

— А где твой джин? — спросил Абу-Яхья. — Почему ты спрашиваешь у нас, а не у него?

— Он тут, — сказал Аладдин и потер лампу.

Рядом с минаретом вырос джин. Его голова оказалась чуть выше, и он осторожно облокотился на недостроенную верхушку. Мастера с отвращением отодвинулись подальше от джина.

Джин вежливо сказал:

— Почтенные мастера! Мне известно, как сделать сказочный дворец снаружи, но неизвестно, как его сделать внутри.

Абу-Наиб погладил свою рыжую бороду и поморщился.

— Попроси его, чтобы он разговаривал потише.

А Абу-Яхья добавил, не удостаивая джина взглядом:

— И еще спроси: он Когда-нибудь строил дворцы?

— Не строил, — сказал джин.

Мастера помолчали. Потом Абу-Яхья спросил Аладдина:

— У тебя есть чем записывать и на чем?

И опять за Аладдина ответил джин:

— Есть.

И в его огромных руках появилось несколько листов китайской бумаги, тростниковое перо и чернильница.

Однако мастера и на этот раз не взглянули на джина.

— Пиши! — сказал Аладдину Абу-Яхья. — Надо поставить дворец на самом твердом камне руух, чтобы дворец пережил тебя, твоих внуков и правнуков…

И джин стал записывать, как прилежный ученик.

* * *

Царевна Будур безмятежно спала, положив голову на ладонь, когда перед нею возник Аладдин с лампой в руках. Услышав шорох, царевна открыла глаза и увидела Аладдина.

— Это ты? — едва слышно спросила она.

Аладдин улыбнулся.

— Уходи… — прошептала царевна.

— Почему?

— Потому что, когда я проснусь и тебя не окажется, это будет очень печально… Уходи из моего сна…

Аладдин послушно пошел к дверям.

— Нет, постой…

Царевна поднялась. Аладдин остановился. Царевна Будур взяла его за руку:

— Пусть этот сон будет и будет… Только бы не проснуться…

— Идем, — тихо сказал Аладдин.

Они вышли в сад, где стояли недвижные, будто заколдованные деревья. Царевна подняла голову — и ахнула.

В зыбком ночном свете перед нею возносились легкие очертания сказочного дворца. Его башни тянулись к звездам. Окна светились. Новый дворец стоял рядом со старым дворцом, и в то же время казалось, будто он ненастоящий, будто его нарисовал искусный мастер старинной миниатюры.

Царевна замерла, не сводя глаз с дворца.

— Я построил его для тебя… — сказал Аладдин.

И повел ее во дворец, и сказал:

— Двери твоего дворца будут всегда открыты, чтобы ты могла ходить в гости, а гости — к тебе. Вот зал для гостей!

Они вошли. Это был очень веселый зал. Стены были разрисованы сказками «Тысячи и одной ночи». А на коврах стояли всевозможные игры: и нарды, и шахматы, и игры, еще не известные никому.

Царевна подняла голову и вскрикнула от восторга.

Над нею был не просто потолок, а сказочный калейдоскоп. Он крутился, а на нем из углов сбегались и разбегались разноцветные камешки, складываясь во все новые и новые фигуры, которые никогда не повторялись. На это можно было смотреть без конца. Это было как музыка.

— Так и есть — сон… — прошептала царевна.

Аладдин повел ее дальше. Они очутились в комнате, где все стены были увешаны нарядными платьями. А на полу стояли туфельки всех цветов и фасонов, какие только можно было себе представить и пожелать.

Царевна подбежала к одному платью — потрогала, подбежала к другому — погладила.



— Ты знаешь, что такое зеркало? — спросил Аладдин.

— Нет…

— Значит, ты даже не знаешь, как ты красива?

Царевна смущенно помотала головой. Аладдин откинул занавес. И перед царевной открылось зеркало — первое зеркало на свете. До этого еще никто никогда в Багдаде не видел зеркал. Это зеркало было такой чистоты, что в нем отражался каждый вздох.

Царевна приблизилась к зеркалу. На нее смотрела сказочная красавица: она потупила глаза и стала виновато поправлять волосы.

— Это лучшая игрушка, какую я видела в жизни! — сказала царевна.

Аладдин взял ее за руку и повел в третий зал.

— А вот комната для твоих танцев.

Царевна сделала шаг — раздался чарующий звук арфы. Второй шаг — второй звук. Она пробежала на цыпочках — прозвучало удивительное глиссандо…

— Поющий пол! — воскликнула царевна.

Выбежала на середину комнаты и начала танцевать. И музыка из-под ее туфелек была самая прекрасная музыка. И это был самый прекрасный танец.

— Ах, если бы это было на самом деле!.. — сказала царевна, взяла Аладдина за руку, и они вернулись в зал для гостей.

В это мгновение встало солнце. Первый его луч упал на царевну и Аладдина, как бы соединив обоих.

Царевна прошептала:

— Какой удивительный сон!..

— Да нет! Это не сон! — сказал Аладдин. — Просто у меня есть знакомый джин. Он живет в этой лампе.

И протянул ей лампу:

— Не веришь? Потри!

Царевна осторожно потерла лампу, из лампы взлетели белые струи. Они мчались кверху, расширяясь, пока не приняли очертания джина. Посреди его лба торчал рог.

— Слушаю и повинуюсь! — сказал джин.

Царевна от страха зарылась в подушки. Потом высунулась и посмотрела на джина одним глазом.



— Ах, вот что! — догадалась она. — Значит, это не сон, а простое волшебство!

Улыбнулась джину очаровательной улыбкой и спросила:

— Ты можешь все?

— Все, — сказал джин.

— Поклянись!

— Это у вас, женщин, клятвы, — сказал джин. — А у нас, джинов, каждое слово — правда.

— Тогда принеси мне… принеси… ну, одну миндалинку!

Нечто вроде снисходительной улыбки появилось на загадочном лице джина. И он исчез. А перед царевной появилось золотое блюдо, на котором лежала одна миндалинка.

Царевна положила миндалинку в рот, раскусила ее — и вдруг пришла в дикую ярость. Она затопала ногами, ударила кулаком по блюду.

— Что с тобой? — испугался Аладдин.

— Вот как! Значит, все было! Значит, это не сон! Они меня обманули!.. Ну, погодите, я им всем покажу!..

— Царевна…

Но царевне было не до Аладдина. Сверкая глазами, она указала джину на лампу. И когда тот в ней исчез, что-то быстро зашептала в лампу.

И на коврах, откуда ни возьмись, появились скатерти с угощениями. Каких тут только не было блюд! И кувшины с напитками всех семи частей света! И курильницы на высоких ножках: они сразу же задымились.

— Зачем все это?! — воскликнул Аладдин.

— Свадьба! — сказала царевна.

— Чья свадьба?!

— Наша! Не мешай!..

Царевна была так разъярена, что казалось, будто не в лампу, а будто бы в саму царевну забрался джин, и даже не один, а целых десять джинов.

Она шептала что-то и шептала в лампу. И на коврах один за другим появились султан, Наимудрейший и Мустафа. Вытаращив глаза, они глядели друг на друга.

— Что это значит? — строго спросил султан.

Мустафа и Наимудрейший молчали.

— Это значит, что ты спишь, — сказала царевна.



— То есть как сплю?!

— А так! — сказала царевна. — И они тоже спят, — показала она на Наимудрейшего и Мустафу. — И ты и я — все мы спим. И снимся друг другу.

— Что ты болтаешь! — сказал султан.

— И сейчас будет свадьба! — сказала царевна. — Вот мой жених!

Увидев Аладдина, султан завопил:

— Он же в темнице!

— Вот видишь, — сказала царевна. — Теперь ты сам понял. Он сидит в темнице, а ты его видишь здесь. Значит, что?

— Что? — спросил султан.

— Сон! — сказала царевна.

— Не путай нас!

Султан повернулся к Мустафе:

— Что скажет наш новый везирь?

Мустафа пожевал губами и ткнул пальцем в Наимудрейшего:

— Пусть сначала он…

Раздалось блеяние. И рядом с султаном на ковре появились коза и мать Аладдина.

Коза боднула султана; тот отскочил. Протянув руку, султан потрогал видение и сказал потерянным голосом:

— Коза…

— Это моя коза! — сказала с достоинством Зубейда.

Царевна шепнула что-то в лампу. И коза исчезла.

В последних проблесках сознания султан глядел на то место, где только что стояла коза.

Зубейда неодобрительно все созерцала.

— Знакомься, — сказала царевна. — Это мать моего жениха.

Султан вдруг залился тоненьким смехом. Потом закашлялся так, что его долго били по спине Мустафа и Наимудрейший.

Тут раздался стук колотушки и вопль: «Спите, жители Багдада!» И откуда-то сверху свалился ночной сторож Абд аль-Кадир.

Увидев султана, он задрожал и рухнул в ноги.

— Не бойся… ласково сказала царевна. — Это сон…



Султан ее оттолкнул:

— Дай я ему сам объясню… Ну, ну, не бойся, — султан добродушно поднял старика. — Мы друг другу снимся. Понял?

Абд аль-Кадир моргал глазами, вобрав голову в плечи.

— Да не бойся ты! — сказал султан. — Здесь, понимаешь ли, можно все! Это сон… Вот смотри, я толкаю тебя. Видишь?

Он толкнул сторожа. Тот чуть не заплакал.

— А теперь толкни ты меня, — добавил султан, приходя в наилучшее расположение духа.

— Толкни! Толкни! — сказала царевна Абд аль-Кадиру.

Старик закрыл глаза и осторожно коснулся пальцем султана.

— Ну вот видишь, — сказал султан. — Видишь, как интересно! Что я делаю, когда я не сплю? Головы рублю, неприятности всякие… А во сне хорошо!.. Свадьба! Дочку выдаю замуж… Садитесь, дорогие гости!

И, словно услышав приглашение султана, за угощеньем появились придворные. И сразу же набросились на еду.

— Почему они не удивляются?! — вскричал султан, которому уже понравилось всем все объяснять. — Эй вы! Удивляйтесь!

— Удивляемся… Мы удивляемся… — набитыми ртами загудели придворные.

Сияющий султан воскликнул:

— Это сон! Понимаете? — Он кивнул на Аладдина. — Посмотрите на него! Где он сейчас? В темнице! И ему отрубят голову!.. А здесь он кто? Жених на свадьбе… И мне хорошо, и ему хорошо!.. Ты не боишься улететь? — вдруг спросил он Аладдина.

Аладдин улыбнулся. Султан сказал:

— Наша дочь обладает одним свойством: если ей не нравится жених — он улетает.

Мустафа добавил:

— Только когда будешь лететь, крикни, где тебя искать.

На этом разговоры кончились. И начался пир.

* * *

Ах, какой это был пир! Такого пира еще ни у кого не было! Достаточно было протянуть руку, что-бы кто-то невидимый поднес гостю кувшин или блюдо. Стоило выпить чашу, как тот же невидимый наполнял ее. Что касается пустой посуды, то она сама улетала, не задевая гостей.

Время от времени в воздухе появлялось новое невиданное блюдо и торжественно опускалось перед пирующими.

Зубейда невозмутимо наблюдала за чудесами, обводила глазами гостей и все великолепие свадебных покоев. Она остановила взгляд на большом апельсине. И, точно почувствовав ее взгляд, апельсин очистился и бросился к ней в руки, раскрывшись дольками.

Зубейда взяла одну дольку, положила ее в рот. И из-за спины сына поманила царевну.

— Я подарю тебе прялку, — благосклонно сказала она.

— А что это такое? — спросила царевна.

— Посмотришь, — сказала Зубейда. — Тебе понравится.

А султан тем временем разыгрался: швырял халвой в придворных. Придворные хихикали. Даже Абд аль-Кадир и тот постепенно выходил из оцепенения.

— Интересно, — вскричал султан, — что еще нам приснится? Что будет дальше?

Ночной сторож вдруг завопил:

— Э-эй!..

И поддал султана ногой пониже спины. Придворным это так понравилось, что они тоже стали пинать ногами друг друга. Кто-то схватил Наимудрейшего за конец его чалмы и побежал. Чалма, разматываясь на все свои тысячу локтей, запутала всех. Все визжали и стонали от смеха.

Такое веселье Зубейде пришлось не по душе. Она наклонилась к сыну и сказала:

— Когда у меня с твоим отцом была свадьба — это было не во сне…

И Аладдин опустил голову.

— Что с тобой? — спросила Будур.

— Я думаю о том… Почему люди только во сне делаются людьми? Султан не рубит головы, ночной сторож не боится султана, нищий женится на царевне… Неужели для всего этого нужна волшебная лампа?

А великий султан уже пустился в пляс. Но одна его нога сразу же зацепилась за другую. Султан упал на спину и узрел над головой сказочный потолок.

Потолок крутился. Из углов по нему сбегались и разбегались разноцветные камешки, складываясь во все новые и новые причудливые фигуры.

— Что это? — спросил султан, лежа на спине.

Мустафа поднял голову и разинул рот.

— Мы, великий султан и царь времени, спрашиваем тебя, — повторил султан. — Что это такое?

— Потолок… — пролепетал Мустафа.

Остальные придворные тоже задрали головы. Мы должны, между прочим, обратить ваше внимание на то, что среди придворных прятался бывший везирь, пробравшийся на свадьбу.

Покосившись на Мустафу, султан насмешливо спросил:

— Тогда, может быть, ты соизволишь нам ответить, что сказано о мудрости государей у эмира Унсурал-Меали Кой-Кавуса ибн-Искандера ибн-Кабуса ибн-Вушманира ибн-Зиара?

С каждым новым именем несчастный Мустафа втягивал голову все глубже. А презрительная улыбка прятавшегося Бу-Али Симджура делалась все шире.

— Сколько ты знаешь букв? — спросил султан.

Мустафа сокрушенно молчал. Султан поглядел на него и окончательно потерял терпение.

— Где наш везирь? — заорал он.

Растолкав придворных, Бу-Али Симджур выскочил. Он мчался к султану, раскачиваясь как петух. Выхватил серебряный посох у Мустафы. И поддал его коленкой так, что тот полетел к придворным. Те, в свою очередь, вытолкали Мустафу за дверь.

А везирь сказал не задумываясь:

— О несравненный султан, затмевающий блеском солнце, и все светила, и всех владык мира! У эмира Унсура ал-Меали Кой-Кавуса ибн-Искандера ибн-Кабуса ибн-Вушманира ибн-Зиара сказано: «Мудрость государей подобна океану».

Султан зажмурился от удовольствия. Везирь, не теряя времени, продолжал:



— Хвала светоносному саду, от благоухания милостей которого веет воздух райских садов!..

Зубейда покосилась на него, сказала:

— Ну, я пошла доить козу.

Встала и ушла. А Бу-Али Симджур в упоении уже не говорил — почти пел:

— Поистине как звезда… Как созвездие Льва среди обыкновенных львов, живущих в пустыне, сверкает имя нашего повелителя…

— Я спрашиваю: что это такое?! — капризно прервал его султан, ткнув в потолок.

— К этому я и веду!.. — вскричал везирь. — Пресветлый султан отличается от прочих людей также тем, что даже сон его сверкает среди простых снов подобно драгоценным камням! Это не потолок, о несравненный султан, это твой царственный сон!

* * *

Долго ли, коротко ли ехал магрибинец, а в конце концов прибыл-таки на своем черном верблюде в Багдад.

Было так. Сын везиря Мубарак стоял на пустынной уличке, колупая пальцем стенку, и хныкал. Кто-то тронул его за плечо. Мубарак обернулся.

Он увидел на черном верблюде незнакомца в магрибской одежде.

Магрибинец нагнулся к Мубараку, сказал:

— Я знаю все. Кто ты такой, почему ты сидел в горшке и как тебе помочь.

И сказал ему что-то в самое ухо.

— Не пойду! — буркнул Мубарак.

— Как знаешь, — усмехнулся магрибинец. — Не хочешь полцарства — стой здесь и колупай стенку.

Он тронул верблюда.

— Подожди! Подожди! — Мубарак погнался за магрибинцем.

— Вот теперь правильно, — сказал магрибинец. — Полцарства — это все-таки полцарства!

И они скрылись за поворотом улички…



А на свадьбе султан и царевна осматривали в это время новый дворец. Они вошли в комнату для танцев.

Султан заинтересовался поющим полом, осторожно вступил на него и извлек две ноты.

— Нам нравится, как поет пол, — одобрил султан.

Везирь покривился и шепнул повелителю:

— Если поет пол, как тогда подкрасться и узнать, о чем говорят?

Султан недовольно на него покосился.

Они вошли в зал для платьев. Султан поглядел на себя в зеркало.

— Нам нравится зеркало, — сказал он. — Мы в нем на десять лет моложе, чем в нашем пруду.

Бу-Али Симджур опять покривился.

— Когда есть зеркало, как же тогда спрятаться и подсмотреть?

Султан сердито засопел и вернулся в зал для гостей.

Он протянул руку к кальяну. И кальян подлетел к нему, закурился. Выпуская длинную струю дыма, султан сказал громко, чтобы все слышали:

— А еще нам нравится, что двери открыты для всех гостей!

Везирь нашелся и на этот раз:

— Если всех угощать — казны не хватит.

Султан хлопнул кулаком:

— Нам опять надоел наш везирь!

И невидимая рука тотчас же приподняла Бу-Али Симджура за шиворот. Он жалобно оглянулся. Но рука повела его так, что он шел, едва касаясь пола, и вытолкала за дверь.

Мубарак и магрибинец из-за кустов увидели, как везиря вышвырнули из дворца. Бу-Али Симджур шлепнулся на землю. Мубарак пригнулся, чтобы отец его не заметил.

В ярости везирь вскочил на ноги и убежал, подняв полы халата.

А магрибинец вручил Мубараку меч и сказал:

— Теперь иди!.. Слышишь? Ну иди же!

— Кто идет — я или ты? — плаксиво сказал Мубарак. — Если ты будешь мне говорить «иди» да «иди», я никуда не пойду!

— Хочешь полцарства и царевну?

— Хочу…

— Тогда иди!

Мубарак стоял и не мог решиться. Магрибинец спросил:

— Ты не забыл, что должен сказать?

Мубарак заученным голосом пробормотал:

— «О султан, нет мне прощения, убей меня, как ядовитого пса…»

— Вот-вот… Иди!

И Худайдан-ибн-Худайдан выпихнул его из кустов.

Мубарак вздохнул, поправил лампу за пазухой и нетвердой походкой скрылся во дворце.

На свадьбе гости ели-пили. Аладдин и Будур держались за руки. Султан дремал.

— Глядите, кто пришел! — вдруг засмеялась царевна.

На пороге, держа под мышкой меч, стоял Мубарак. Он тер глаза кулаками.

— Зачем ты пришел? — спросил, встрепенувшись, султан.

— О великий султан, — воскликнул Мубарак, суя ему рукоятку меча. — Нет мне прощения! Убей меня, как ядовитого пса!..

Султан отшатнулся.

— …Тогда я сам себя убью, и аллах меня проклянет!

Мубарак приставил меч острием к своему животу и зажмурился.

Все зашумели.

— Чего же ты медлишь? — спросил насмешливо Аладдин.

Мубарак открыл глаза и сказал угрожающе:

— Считаю до трех!.. Ра-а-з…

— Прости его… — попросила султана Будур.

— Не омрачай свадьбы… — дрожащим голосом поддержал ее Абд аль-Кадир.

— Два-а… — сказал Мубарак и поправил за пазухой лампу. — Два с полови-и-ной… Два-а с четвертью…

— Плохой сон, надо проснуться… — буркнул султан.

Все закричали:

— Прости его!.. Прости, великий султан!..



— А что скажет наш… — Султан поискал глазами везиря, не нашел и милостиво сказал: — Ну, раз везиря нет — тогда ладно, прощаю…

— Благодарю, великий султан!

Мубарак низко поклонился повелителю и скромно примостился в углу.

— Вот что… — сказал султан Аладдину. — Нам нельзя без везиря. Не знаешь ли ты подходящего?

— Знаю, — сказал Аладдин. — Даже целых двух.

Шепнул что-то в лампу.

И перед султаном, будто из-под земли, появились два мастера. На их руках и лопатках была глина, а у одного на ладони лежал даже мокрый кирпич.

Мастера и тут не удивились.

— Почтенные мастера, — сказал Аладдин, поставив лампу на ковер, — великий султан спрашивает, не согласится ли кто из вас занять должность везиря? Советовать ему — что и как, помогать в решении дел…

Мастера с достоинством молчали.

Все глядели на них. И никто не смотрел на лампу. Этим воспользовался Мубарак.

Затянувшись из кальяна, он выпустил такой клуб дыма, что все скрылись из виду и зачихали.

Даже джин выскочил из дворца и чихнул.

С быстротой молнии Мубарак выхватил лампу из-за пазухи и обменял ее на волшебную. Потом обвел глазами свадьбу. Никто ничего не видал.

Чихнув в последний раз, мастер Абу-Яхья пошевелил своими бровями и спросил у рыжебородого:

— Мастер Абу-Наиб, хочешь ли ты стать везирем?

— Нет, — ответил рыжебородый, беря свой кирпич под мышку.

— Не хочет? — удивился султан.

Абу-Яхья ему объяснил:

— От мастера останется минарет, а от везиря что?

Султан не нашелся, как ответить.

А мастера поклонились и скрылись в дверях.

Султан мрачно повернулся к Умару Убейду.

— Когда проснемся, обоим отрубишь головы! — кивнул на Абд аль-Кадира. — Заодно ему тоже… Насчет головы жениха тебе и так все известно!

Пока султан распоряжался головами и Умар Убейд в знак послушания кланялся, Мубарак неспешно поднялся с места, медленно пошел к выходу, прижимая к груди лампу.

Так же медленно он вышел. Но едва очутился за дверью, со всех ног помчался к кустам.

* * *

Худайдан-ибн-Худайдан выхватил лампу прямо из-за пазухи Мубарака и потер ее изо всех сил.

Откуда-то явилась тень джина и исчезла в лампе. Магрибинец опять потер лампу. Джин на мгновение высунул из нее голову, на его лице было недоумение. Что-то проворчав, он скрылся.

Магрибинец потер лампу еще яростней. Джин не вылезал.

— Выходи! — прошипел магрибинец.

— Не выйду! — глухо сказал джин из лампы.

— Выходи!!

— Не выйду!!!

Мубарак во все глаза глядел на лампу и на колдуна.

Теперь Худайдан-ибн-Худайдан стал тереть лампу обеими руками. Джин нехотя вылез. Он угрюмо молчал, не глядя на магрибинца.

— Что надо сказать?! — заорал тот.

— Слушаю и повинуюсь, — еле выдавил из себя джин.

Колдун наслаждался своей властью.

— Кто ты такой?

Джин молчал.

— Ну?!

— Я раб лампы.

— Повтори!

— Я раб лампы.

— Громче! Не слышу!

— Я раб лампы! — рявкнул джин так, что с дворца посыпалась штукатурка.



Худайдан-ибн-Худайдан торжествовал.

Мубарак нетерпеливо толкнул колдуна в бок.

— Скорей прикажи, чтобы унес Аладдина в Бельбейс…

Только сейчас магрибинец обратил внимание на Мубарака.

— Куда-куда? — переспросил он.

— Его в Бельбейс! — сказал мстительно Мубарак. — А меня жени на царевне!

Магрибинец кивнул, что-то сказал джину.

И Мубарак взлетел… и очутился на какой-то поломанной табуретке. Его щеки были намылены. Ничего не понимая, он моргал глазами. Его держал цирюльник за кончик носа. В другой руке цирюльника был нож-скребок.

Перед цирюльней виднелись две лавки, три дома. Вокруг желтела пустыня, барханы песка.

Несколько раз Мубарак пытался что-то сказать, но каждый раз мыло попадало в рот. Наконец ему удалось пискнуть:

— Где я? Что за местность?

— Бельбейс, — сказал цирюльник и дернул его за нос.

А на свадьбе произошло нечто еще более удивительное. Играла музыка, все веселились. Вдруг Аладдин исчез, а на его месте сидел Худайдан-ибн-Худайдан.

Царевна Будур забила в ладоши и сказала:

— Ты очень удачно превратился в это чучело. А теперь превратись, пожалуйста, обратно в Аладдина!

Магрибинец криво усмехнулся и придвинулся к ней.

Увидев «дядю», Абд аль-Кадир издал возглас изумления. Магрибинец обернулся.

— Что ты сказал?

— Я говорю: «В Багдаде все спокойно», — пробормотал сторож и исчез.

— Какой веселый сон! — сказал султан и тоже исчез.

Куда же девался Абд аль-Кадир? Он упал на голову мастерам, возвращавшимся из дворца. Мастера поднялись сами, потом поставили на ноги сторожа. Абд аль-Кадир чуть не плакал от обиды.

Улыбнувшись в рыжую бороду, Абу-Наиб сказал:

— Что же ты не кричишь: «В Багдаде все спокойно!»?



А что касается султана, то он свалился во дворик Аладдина — да так, что коза еле отпрыгнула.

Некоторое время султан сидел на земле и не вставал, очевидно считая, что спит. Он тупо смотрел на козу. Коза смотрела на султана с тем же одухотворенным выражением.

Зубейда решила подбодрить козу.

— Не бойся… — сказала она. — Это султан… Он пришел к нам в гости… Скажи ему «ме»!

— Ме-е… — сказала коза.

Ну, а теперь, когда вы знаете, что случилось со сторожем и с султаном, послушайте, что было с Аладдином.

Он сидел в горестной позе в пустыне возле высохшего колодца. Это была такая пустая пустыня, где нечему даже выгорать: ни листика, ни травинки. Одни только гигантские трещины вокруг.

В поднебесье показалась печальная физиономия джина. Он опустился на песок, сел рядом с Аладдином, тяжело вздохнул и потупил огромную голову:

— Великодушно прости, но я должен тебя убить.

— Убей, — сказал Аладдин, не поднимая глаз.

— Я твой друг, но я раб лампы, — сказал джин.

— Конечно, — сказал Аладдин.

Раздираясь противоречиями, джин сказал:

— Я раб лампы, но я твой друг!

Аладдин пристально на него посмотрел:

— Так раб или друг?

Джин мучился, пыхтел, вздыхал.

— И почему именно раб? — спросил Аладдин.

— Такой закон, — угрюмо ответил джин.

— Надо самому соображать, что хорошо, что плохо.

— А люди соображают? — огрызнулся джин.

Обхватив руками голову, он упал на землю и застонал, сотрясаясь от отчаяния.

Аладдин заметил валявшееся у колодца старое кожаное ведро, и ему в голову пришла счастливая мысль. Он поднял ведро и подошел к джину.

— Полезай в ведро!

— Зачем? — удивился джин.

— Будешь там жить. Не хуже, чем в лампе.

— В ведре?! — воскликнул джин. — Но ни один джин еще не жил в ведре!

— Ты будешь первый, — сказал Аладдин.

Джин недоверчиво посмотрел на ведро — и вдруг стал хохотать.

Он хохотал до слез. Хохотал, катаясь по земле. Хохотал так, что в конце концов не выдержал и бросился в ведро И оттуда понесся хохот.

— Не понимаю, что тут смешного? — сказал Аладдин.

Ведро тряслось от смеха джина, и перевернулось, и покатилось, и опять затряслось.

— Что с тобой? — спросил Аладдин.

Джин вылез из ведра.

— Десять тысяч лет я так не смеялся! Я раньше что делал? Золото таскал, принцесс крал… Но чтобы жить в ведре?

И захохотал вновь.



— Ты еще многого не знаешь, — сказал Аладдин. — Лезь в ведро, устраивайся, да поскорей! А то в небе уже зажглись звезды…

Джин послушно влез в ведро. Слышно было, как он гремит, устраиваясь там. Из ведра вылетели два камешка и шарик овечьего помета.

Аладдин с надеждой смотрел на ведро.

— Ну как?

Вдруг джин выскочил из ведра. Его била дрожь.

— Трут лампу… трут лампу… трут лампу… — жалобно бормотал он.

Внезапно решившись, сказал:

— Ну и пусть!

И нырнул обратно в ведро. Раздался его голос:

— Потри меня!

Аладдин потер ведро. Джин вылез оттуда и сказал:

— Слушаю и повинуюсь!

— Ну, а теперь отправь колдуна… — сказал Аладдин и умолк.

— Куда? — спросил джин.

— Туда, откуда уже нельзя вернуться в Багдад! Сам придумай!

Наморщив лоб, джин задумался. Потом сказал:

— Знаю! Есть одно место!

…Сидя рядом с царевной, Худайдан-ибн-Худайдан яростно тер лампу. И на свадьбе опять произошло чудо. Магрибинец исчез, а на его месте сидел Аладдин. Только почему-то у него в руках было старое ведро.

Царевна Будур захлопала в ладоши.

— Пожалуйста, больше не превращайся ни в кого. Хорошо? А то мне было так скучно!.. А где мой отец?

…Султан при свете звезд доил козу во дворике Аладдина.

— Мне снилось, — нетвердо говорил он Зубейде, — что я был султаном…

— Не отвлекайся! — сказала Зубейда.

Внезапно султан исчез.

И очутился на свадьбе. Играла музыка. Горели факелы. Веселились гости. Султан закрыл глаза, опять открыл, опять закрыл, опять открыл и сказал:

— Мне снилось, что я доил козу.

И залился смехом.

В это мгновение в другом конце зала на ковер свалился Абд аль-Кадир. Султан увидал его и добродушно приветствовал как старого знакомого:

— Эй ты, «в Багдаде все спокойно»!

В ответ сторож подпрыгнул как петух, хлопнул из всех сил колотушкой по ковру, так что поднялась пыль, и завопил:

— В Багдаде никогда не было спокойно!

И все с удивлением уставились на него.

* * *

В зыбком ночном свете возносил свои легкие очертания дворец Аладдина. Его башни тянулись к звездам. И звезды сверху смотрели на него своими золотыми глазами.

Из дворца вышли Аладдин и царевна Будур. Он держал в руках ведро, она — волшебную лампу. Они остановились в саду.

Вокруг виднелись недвижные, будто заколдованные, деревья.

— Потри лампу… — шепнул Аладдин.

Царевна потерла лампу. Джин не явился. Аладдин весело рассмеялся, потер ведро. И джин оказался тут как тут.

— Слушай, джин, — сказал Аладдин. — Мне интересно, что же это за место, откуда нельзя вернуться? Куда ты отправил его?

— А-а, — сказал джин, горделиво улыбаясь. — Вот он!

И ткнул своим огромным пальцем в небо. Аладдин и царевна задрали головы и увидели — да, да, увидели Худайдана-ибн-Худайдана, опять летевшего на черном верблюде. Но на этот раз он мчался прямо к луне, делаясь все меньше и меньше.

Будур испуганно вскрикнула:

— Только бы он не стукнулся об луну!

Но он уже стукнулся. Раздался звон — будто удар в колокол. Из глаз магрибинца и из глаз верблюда посыпались звезды. И в небе зажглось целое новое созвездие.

И это было еще не все. Раскрыв рты, Аладдин и царевна смотрели, как вокруг звезд в небе проступили трепетные знаки зодиака: Конь, и Земля, и Семь Братьев, и Скорпион, и Шапка Пастуха, и Козерог с Водоносом, и все другие фигуры созвездий, и, кроме них, новый знак зодиака, которого еще не видел никто, — Магрибинец на Верблюде.

Джин фыркнул от удовольствия.

— Он будет крутиться там вечно, — сказал он. — С неба не убежишь!

Помолчав, джин добавил:

— Все созвездия были прежде кем-то на Земле, и у каждого есть своя история.

Знаки зодиака стали меркнуть. Дольше всех из глубины мироздания смотрел на землю огненный глаз магрибинца. Но вот и он померк. Фигуры зодиака исчезли, а звезды продолжали гореть.

— Спасибо тебе! — сказал Аладдин джину. — Видишь, как ты все хорошо придумал сам, без меня.

— Это верно, — простодушно сказал джин. — И знаешь, думать самому в сто раз интересней.

— А сейчас скажи: что хочется тебе? — спросил Аладдин.

— Мне?



Джин всхлипнул, провалился в ведро, и оттуда раздались глухие рыдания:

— Мне?.. Десять тысяч лет живу… — говорил джин из ведра, заливаясь слезами. — И никто… Никогда… не спрашивал меня… что я хочу…

Голос джина прервался:

— Я хочу… я привык… я хочу… назад в лампу!

Аладдин улыбнулся.

— Иди!

Ведро опрокинулось.

А волшебная лампа вырвалась из рук царевны, упала на землю, завертелась и замерла.

Джин высунул голову из лампы и глубокомысленно заключил:

— Так в сказках бывает всегда: плохие люди улетают на верблюдах или их бреют в Бельбейсе, а хорошие люди доят коз и держат за руку царевен.

Откуда-то из темноты появилась Зубейда. Она сказала сыну, радуясь, что все так хорошо кончилось:

— Если бы ты не начитался сказок, с тобой бы ничего не было.

И ушла в темноту, оставив Аладдина и царевну наедине.

Они стояли, держась за руки. Вокруг все было тихо.

Спал джин, утихомирясь в лампе. Спали цветы.

Спал Багдад под огромным колпаком звезд.

Виктор ВИТКОВИЧ Тайна Сан Ваныча, или Невыдуманная история, которую могут подтвердить многие очевидцы…


Глава 1

Знаете ли вы Галерную улицу? Одним концом она глядит на Медного всадника, другим упирается в здание, построенное опять же великим Петром. Узкая, обрамленная старинными домами улица теперь называется иначе. Однако живущие на ней мальчики, которым грезятся парусные бриги и каравеллы, на вопрос: «Где живете?» — горделиво отвечают: «Мы с Галерной!» Именно на этой улице с одним мальчиком случилось такое, чему и не сразу поверишь.

Утро не предвещало ничего особенного: из-за крыш показалось солнце, зачирикали воробьи, дворники принялись подметать тротуары и мостовую; к булочной подкатила машина с надписью: «Хлеб», и запахло горячими булками; проехала поливочная машина, выбрызгивая гребешки воды; шли по своим делам прохожие.

Из подъезда дома номер 53 выбежала Ниночка. Ей как раз вчера исполнилось шесть лет. У нее были длинные белые локоны. Дожевывая кусочек хлеба с маслом, который еще дома она упрятала за щеку, девочка присела на каменное крыльцо и принялась поправлять на своей кукле платьице.

— Неаккуратная какая… Подожди, не вертись… — говорила Ниночка кукле. — Стой спокойненько… Вот так… Умница…

Напротив у ворот остановился автофургон, на котором было написано: «Своевременно вывезем мусор из нашего города!». Дворник Евсей стал помогать мусорщику опрокидывать в машину баки с мусором, а за дворником ходила собака.

Если бы вы знали, кто этот мусорщик, вы бы не смогли оторвать глаз от него. И все прохожие, если бы знали, остановились бы как вкопанные и смотрели бы, раскрыв рты. Но никто ничего не знал, и все шли, думая о своем.

Зато когда в конце квартала послышалась песенка, все стали оборачиваться и улыбаться. Это на грузовике с мебелью ехал веселый шофер. Он остановил машину как раз возле девочки. Ниночка увидела сперва только его нос, такой он был длинный.

— Доброе утро! — сказал шофер девочке, вылезая из кабины. — Вот ей конфетка! — Он вытащил из кулька конфету и показал пальцем на куклу. — Как ее зовут?

— Нонна, — ответила девочка, взяла конфету и заговорила то за себя, то за куклу: — Что нужно сказать?.. Спасибо!.. Умница!..

Шофер влез в машину, грузовик вместе с песенкой поехал дальше. А перед Ниночкой, умильно помахивая хвостом, сидела дворникова собака. Девочка развернула конфету и ткнула кукле в нарисованные губы:

— Это тебе, Нонна! — Хотела сунуть конфету себе в рот, но, поглядев на собаку, сказала: — Лизни разочек!

Конфета сразу вся исчезла в собачьей пасти.

— Это нечестно! — обиделась Ниночка. — Уходи отсюда!

Собака послушалась — ушла, обнюхав по пути кончик водосточной трубы.



Ах, какое чудное было утро! Светило солнце, чирикали воробьи. Из всех парадных выскочили мальчики и девочки — с сумками ранцами, портфельчиками, — побежали в школу. Мусорщик уже опорожнил баки, сел в автофургон и смотрел из кабины добрыми глазами на девочку.

Но из подъезда своего дома выбежал Жорка. И сразу все померкло. Подпрыгивая и кривляясь, Жорка подскочил к Ниночке, вырвал куклу, раз! — оторвал ей голову, зашвырнул куда-то и, хохоча, умчался, помахивая помятой школьной сумкой. В глазах Ниночки от слез вся Галерная сделалась пятнами: так девочке стало обидно и горько.

А мусорщик поехал за Жоркой, и вы скоро убедитесь, что поехал не зря. Он увидел возле Адмиралтейского канала, как Жорка на полном бегу — стоп! — пнул ногой мусорную урну, перевернул, сказал ей:

— Будешь знать, как тут торчать!

Какой-то воробей, склонив голову набок, смотрел с деревца на Жоркины дела. Жорка выудил из сумки рогатку, прицелился… Но это был стреляный воробей — он дожидаться не стал и улетел.

— Я тебе покажу! — рассердился Жорка на деревце за то, что упустило воробья.

Однако ветка никак не хотела ломаться, хотя Жорка гнул ее туда и сюда. Тогда он извлек из сумки маленькую пилу-ножовку, которую взял для урока труда. Ворча: «Вот тебе! Вот тебе!» — отпилил веточку, пульнул ее ногой в воду, промчался вдоль канала Крунштейна, омывающего кирпично-красные стены Новой Голландии, и исчез в воротах школы.

Глава 2

Первый урок еще не начался, в школьном дворе кружилось веселье: кто прыгал через веревочку, кто играл в пятнашки, кто — в классы, кто стоял на голове, а кто просто дергал девчонок за косички. Ни на кого не глядя, Жорка пулей — через двор. И прямехонько в класс. Ни души! Только несколько сумок и портфелей лежали на партах.



Жорка терять время не стал, выхватил из сумки ножовку и давай подпиливать ножку стула учителя. Когда прозвенел звонок, у Жорки уже все было в ажуре. Сунув пилу обратно, он уселся на место.

Вбежали ученики, стали рассаживаться, хлопая крышками парт. Вошел Сан Ваныч. Если по-правильному, так учителя звали Александр Иванович, но это слишком долго — язык заболит, поэтому все в классе называли его Сан Ваныч, и мы будем так его называть.

Класс еще не затих. Сан Ваныч, высокий, с козлиной бородкой, стоял у стола, молчал, и классу тоже пришлось умолкнуть. Учитель взял в руки классный журнал, хотел сесть на стул… Жорка ждал: сейчас сядет, стул рухнет, смеху будет! Но Сан Ваныч почему-то передумал — не сел, положил журнал на стол и заговорил:

— Ребята, я открою вам тайну. Самую важную! Если вы будете ее знать, считайте, что все волшебные палочки ваши…

Расхаживая туда и сюда, он говорил, говорил:

— Если вы очутитесь на необитаемом острове или даже если на вас нападут бандиты, вам поможет спастись тайна, которую я сейчас открою. От этой тайны зависит жизнь — моя, и твоя, — показал пальцем на одного ученика, на другого, — и твоя, и твоя — да, да, и твоя, Жора!..

Учитель подошел к столу, уперся в него ладонями и, стоя над самым стулом, сказал:

— Запомните: если вы будете даже очень сильными, всегда найдется кто-то сильней. Если будете очень-очень умными, всегда найдется кто-то умней. А вот если вы…

Он поднял палец, чтобы сказать главное, сел… Ножка стула подломилась, и Сан Ваныч грохнулся на пол. Ученики бросились на помощь к нему. Жорка прыгал от смеха.

Сан Ваныч поднялся на ноги — все разбежались по местам. Сан Ваныч оглядел класс — все разом умолкли. Тогда учитель подошел к Жорке, уверенно извлек из его сумки пилу-ножовку и сказал усталым голосом:

— Приведешь родителей!

— Подумаешь! — сказал Жорка, взял сумку и направился к двери.

У порога он остановился.

— Ты что? — спросил Сан Ваныч.

— Скажите — и я уйду! — сказал Жорка.

— Что сказать?

— Ну… про тайну…

Учитель посмотрел на Жорку:

— Тебе не стыдно?

Жорка буркнул что-то, чего, наверное, не понял сам, и скрылся за дверью. Насвистывая, он выбежал из ворот школы, поглазел у площади Труда на рекламу футбольного матча «Динамо» — «Зенит» и любимым своим путем — вдоль решетки Крюкова канала — вышел к речке Мойке.

На спуске к Мойке он заметил двух старших ребят из третьего класса, Валеру и Хасана, на Хасане были шикарные джинсы с заплатами. Валера держал на кончике носа карандаш, у Хасана же это не получалось.

Жорка сбежал к ним по ступенькам, Валера поймал его за ухо.

— Не суйся, куда не надо! Иди в школу!

— Но вы же не в школе!

— Не твое дело!

Хасан добавил:

— Нафискалишь — знаешь, что за это бывает?

— Знаю… — пробурчал Жорка.

— То-то! Катись! — И Валера дал ему по уху.

Выскочив на набережную, Жорка крикнул им:

— Я еще не такое могу!

Мимо катил грузовик, из которого доносилась песенка. Не долго думая, Жорка подбросил гвоздь, и у грузовика сразу лопнул баллон. Из кабины выпрыгнул носатый шофер и — за Жоркой! Жорка — тикать!..

Глава 3

Запыхавшись, он влетел к себе в дом. Мать как раз собралась идти за продуктами.

— Опять что-нибудь натворил?! — сказала она.

Жорка молча швырнул сумку в угол. Мать поглядела на сына, сбросила с головы платок, налила в стакан молоко, отрезала ломоть хлеба. Жорка стал есть.

— Горюшко ты мое, — сказала мать. — Придется, кажется, за тебя взяться всерьез. Сколько ни говоришь тебе, — в одно ухо входит, в другое выходит…

Жорка зевнул. Как всегда, в одно ухо он впускал и тут же в другое выпускал; слова матери делались все менее разборчивыми, пока не превратились в «бу-бу-бу-бу…». Она открывала и закрывала рот, что-то говорила, говорила… Жорка бросил за окно пенку от молока, она упала с четвертого этажа на чью-то голову, но Жорка этого не видал. Вертясь и болтая ногой, он не очень-то пил молоко, зато здорово дул в стакан и пускал пузыри.

— Слышишь, о чем говорю? — громко сказала мать.

— Слышу, слышу, — сказал Жорка.

— Ты большой мальчик, тебе пора подумать и о других… — И опять голос матери превратился в «бу-бу-бу-бу…».

Потом мать накинула на голову платок, поправила на окне занавеску с розочками и пошла к двери. Жорка вскочил. У двери мать остановилась:

— Сиди дома и подумай обо всем, что сказала тебе!

Вышла и заперла его — этого Жорка не ожидал, — да, да, заперла. Громко щелкнул замок. Жорка ринулся к двери, завопил:

— Мама! Сегодня футбол! Мама! «Зенит» и «Динамо»! Открой!

Мать не ответила. Мальчик приложил ухо, услышал, как лифт уходит вниз, рванул дверь — не поддается! Бросился к буфету, вернулся с ножом, попытался просунуть нож в щель — открыть замок, — ничего не получилось. Погрохотав дверью, Жорка швырнул нож на буфет и выскочил на балкон.

Он попробовал спуститься по водосточной трубе, но труба зашаталась, и Жорка не решился по ней лезть, а вскарабкался назад на балкон. Сверху он увидел на улице Ниночку, она держала в руках куклу без головы и разговаривала со своей толстой мамой в шляпке. Жорка показал им нос, но они почему-то его не заметили.

Глава 4

Мрачный-мрачный Жорка вернулся в комнату, прошелся по пружинам дивана и от нечего делать включил телевизор. На экране возник мусорщик, тот самый, что на Галерной опорожнял баки с мусором. Какой-то другой дяденька сказал:

— Знакомьтесь! Товарищ Бирюлькин! Лучший мусорщик нашего города. Волшебник своего дела…

— Ха! Волшебник! — сплюнул Жорка.

Дяденька продолжал:

— Петр Петрович, расскажите, как вы достигли…

Дальше Жорка слушать не стал.

— Ха-ха! Волшебник! — пробурчал он, крутанул колесико и выключил звук.

Мусорщик Бирюлькин открывал и закрывал рот, рассказывая, «как достиг», но ничего не было слышно. Жорка захохотал и стал крутить колесики: сперва превратил мусорщика в дылду, потом — в толстяка коротышку, потом всего исполосатил. И каждый раз Жорка держался за бока и прыгал от смеха.

— Волшебник!.. Ха-ха!.. Волшебник!.. Ха-ха-ха!..

Вдруг полосатый мусорщик ка-а-к выскочит из телевизора! Прямо в комнату выскочил. Такого еще никто никогда не видал! Оказался действительно волшебник. Выскочил, схватил Жору, связал ему ноги — откуда только веревка взялась, — связал и сказал:

— Тебе, Жорка, нравится все ломать. Ну и ломай дальше. Теперь, вот с этой секунды, все, чего ты коснешься, будет рваться, биться и ломаться.

Сказав это, Бирюлькин (он так и остался полосатым) прыгнул обратно в телевизор, но что-то вспомнил и высунулся:

— Имей в виду: живое — кошка там или воробей — оно, конечно, ломаться не будет. На это не рассчитывай! А остальное ломай, если тебе так нравится!

И мусорщик выключил рукой телевизор, а вместе с ним и себя.



Жорка проворчал: «Какой волшебник… Никакой не волшебник… Просто фокус…» — и наклонился развязать веревку на ногах.

Вот тут-то и началось!

Только мальчик притронулся, веревка сама порвалась — да так, что уже не надо развязывать. От страха у Жорки пересохло во рту, он побежал на кухню напиться, открыл кран, подставил чашку, но у чашки отвалилось дно и вода потекла насквозь, обрызгав его с ног до головы. Он отворил шкаф — надеть сухую рубаху, — дверца шкафа оторвалась и упала на него, Жорка еле успел отскочить.

С опаской поглядев на свои руки, Жорка подумал: «А что, если…», подошел к двери и толкнул ее… Ура! Дверь с петель — хлоп на лестницу!

Вот здорово! Сияя, мальчишка шагнул за дверь и открыл лифт. Но под пальцами его что-то треснуло, и Жорка в лифт не полез. И правильно сделал, потому что, когда стал сбегать по лестнице, ступеньки под ним обваливались, схватился за перила — и перила рухнули. А что было бы, если бы он вместе с лифтом брякнулся вниз, — подумать страшно!

Глава 5

Выскочив на Галерную, Жорка — надо же! — первым делом наткнулся на Ниночку.

— Жора… — сказала девочка, держа в руках куклу без головы.

— Не вяжись! — крикнул он и куда-то помчался, девчонка — за ним.

Из-за угла Жорка с разгона налетел на грузовик из-под мебели. Шофер, тот самый, с длинным носом, уже сменил баллон и как раз убирал домкрат. Жорка от него давай уносить ноги! Он вскочил на чей-то велосипед, прислоненный к стене дома. Понятно, колесо велосипеда тут же оторвалось и покатилось в одну сторону, в другую шмякнулся Жорка, и шофер мальчишку схватил.



— Ты что? — сказал он, держа Жорку за шиворот. — Думаешь, попал в Трах-Тах-Чебурахию?! Это только там все бьют и ломают!

— Идите вы со своей Трах-Тах-Чебурахией! — крикнул Жорка, вырвался и — бежать.

Теперь кроме шофера и Ниночки за Жоркой погнался на мотоцикле милиционер.

Он вмиг настиг Жорку.

Но Жорка уже понял свою силу. Бормоча: «Дяденька, я не хотел… Я не думал… Я не знал…» — он будто невзначай взялся за колесо милиционерова мотоцикла, колесо осталось у него в руках. Жорка отдал колесо милиционеру и — наутек!

Пораженный милиционер, шевеля черными усами, такими длинными, что их хотелось дернуть, глядел то на свое колесо, то вслед Жорке, потом свистнул и побежал за ним. Но разве мальчишку догонишь! На свистки прикатили другие милиционеры, и за Жоркой уже погналось целых шесть мотоциклов. Он заметался, прыгнул в уходящий автобус. Надо ли говорить, что автобус тут же — с колес!

Пока пассажиры, с помощью милиционеров, выбирались из автобуса, лежавшего на боку, и разбирались кто — кто, Жорка прошмыгнул между ними. И за Жоркой погналось уже сто человек. И его, конечно, поймали бы, если бы… Это «если бы» было речкой Мойкой и мостиком через речку. Жорка промчался по мостику, который под ним разваливался и рассыпался. Перебежав через речку, Жорка все же споткнулся и шмякнулся, вместе с грудой камней и решеток от мостика, на тот берег.

Тяжело дыша, Жорка выбрался из-под обломков, увидел рухнувший мостик, толпу на другом берегу и начал прыгать и показывать нос, и два носа, и в придачу язык.

— Что?! Взяли?! — крикнул он, выпятив грудь.

Черноусый милиционер тотчас же снял сапоги и начал расстегивать ремень, чтобы раздеться и переплыть эту самую речку Мойку.

Дожидаться Жорка не стал, свернул за угол и — юрк в какие-то ворота.

Глава 6

Он очутился в громадном саду, где бил фонтан и тек ручеек. Продираясь сквозь кусты, Жорка забрался в гущину сада, огляделся. Никого! Встав на четвереньки, он напился прямо ртом из ручья — не очень удобно, да что поделаешь — и решил сесть на пенек подумать.

Опасливо прикоснулся он пальцем к пню — ничего не случилось, пень как пень. С величайшими предосторожностями Жорка уселся на него и стал думать приятное:

«Волшебные руки… И ноги!.. С волшебными ногами от кого хошь убежишь. Карандаш на носу — эка невидаль… Я покажу Хасану и Валере такое — пять раз перевернутся от зависти…»

Не успел Жорка подумать об этом, как увидал над собой дым.

Подкравшиеся Хасан и Валера громко рассмеялись: они по очереди курили сигарету.

— Дай курнуть! — сказал Жорка Валере.

— Все говорят «дай курнуть!» — ухмыльнулся Валера, швырнув свой школьный портфель на траву.

— Разочек… — сказал Жорка.

— Все говорят «разочек», — засмеялись ребята, дразнясь.

— Ну и не надо! Вам же хуже! — сказал Жорка.

— Все говорят «Ну и не надо! Вам же хуже!» — сказал Хасан.

Но Валера сказал:

— Ладно, не плачь! — и сунул Жоре в рот сигарету.

Жорка затянулся, закашлялся, его чуть не стошнило. Хасан и Валера попадали со смеху. Жорка проворчал:

— Я умею кое-что получше.

— Все говорят «я умею кое-что получше», — засмеялись ребята.

— Правду говорю!

— Все говорят «правду говорю!»

— Да ну вас!

— Все говорят «да ну вас!»

Жорка поглядел на них.



— Идемте лучше на футбол: сегодня играют «Зенит» и «Динамо».

Валера проглотил слюну.

— Билетов не достать!

— Мне это раз плюнуть, — сказал Жорка.

— Все говорят «мне это раз плюнуть», — захихикали ребята.

— Не верите мне?

— Все говорят «не верите мне?».

— Ну и сидите как пни! — сказал Жорка и пошел.

Ребята переглянулись: а вдруг у Жорки там, на стадионе, кто-нибудь: дядя или двоюродный дедушка… Хасан постоял, постоял и потопал за Жоркой. И Валера, подхватив свой школьный портфельчик, припустился за ними.

Глава 7

Вокруг стадиона — народу, народу! Мальчишки лезли на ограду, милиционеры стаскивали их за ноги. Увидев столько людей, Хасан и Валера хотели повернуть, но Жорка сказал им:

— Смотрите что сделаю! — И бросился на ограду, крикнув: — Трах-Тах-Чебурах!

Под Жориными руками ограда — высокая ограда стадиона! — рухнула! И все мальчишки и дядьки устремились в пролом, не обращая внимания на свистки. Хасан и Валера тоже рванулись в пролом и смешались с толпой, растекавшейся по трибунам. Снаружи остались одни милиционеры. Они сейчас же образовали вокруг пролома живую цепь, однако без пользы: все, кто хотел, были уже внутри. А милиционер с черными усами сказал:

— Тут какая-то тайна! Я в ней разберусь! — И, оставив на улице мотоцикл, к которому уже успел привернуть колесо, направился на стадион.

Игра началась, смех и выкрики прокатывались по трибунам. Жорка места себе еще не нашел, лезть на трибуны не было охоты — наделаешь какого разора, вытурят вон! Ну и бежал краем поля.

Углядев кончик ступеньки в проходе на самом низу, он сунулся туда, ан там его учитель! Правда, Сан Ваныч слишком увлечен был игрой, чтоб заметить Жорку. Все же, покосившись на него, Жорка счел за благо поискать другое местечко. Пригнувшись, он побежал дальше, однако, не найдя нигде свободного места, уселся прямо на землю.

И как он не углядел, что за спиной у него сидит носатый шофер, тот, что гнался за ним. Шофер на Жорку тоже не смотрел. Оба не могли оторвать глаз от игры и подпрыгивали. Вдруг нападающий ударил мимо ворот, шофер крикнул во всю глотку: «Мазила!», глянул, а перед ним — Жорка! Он потер глаза, тут же их открыл, но мальчишку как ветром сдуло.

Жорка в это время ползком пробирался между скамьями и барьером. Вылез к следующему проходу, встал… И надо же! Опять очутился нос к носу с той девчонкой — длинные-предлинные белые локоны. На руках кукла без головы.

— Здравствуй! — сказал Жорка.

— Кто здравствуй? — пискнула Ниночка, прижав куклу к себе.

— Не бойся, не трону…

— Спасибо… — пролепетала Ниночка.

На Жоркино плечо легла чья-то рука — снова черноусый милиционер.

— Это не я, — сказал Жорка.

— Как не ты? — удивился милиционер. — Девочка! Ведь это он?

— Нет! Нет! Не он! — запищала Ниночка. — Это совсем другой!

В этот миг игроки на поле ударили по воротам, трибуны завопили, милиционер глянул на игроков, девочка шепнула Жорке:

— Беги!

Вывернувшись из-под руки черноусого, Жорка метнулся вбок. Но милиционер сразу поймал его и, держа за ухо, повел со стадиона.

Чин чинарем он вывел Жорку на улицу. Со стадиона донесся вой — кто-то кому-то забил гол. Милиционер не выдержал — захотелось, понимаешь, самому посмотреть! Он сказал Жорке:



— Только попробуй вернуться! Я тебе такой Трах-Тах-Чебурах покажу, своих не узнаешь, — отпустил Жоркино ухо и давай ходу на стадион.

Глава 8

Мальчик поплелся домой, вдруг слышит: «Жора-а…» Та девчонка с куклой со всех ног бежала за ним.

— Отлипни! — крикнул он и помчался.

— Куда же ты?! — чуть не заплакала Ниночка.

Жорка не оборачивался, пятки его мелькали, рубаха вздулась на спине пузырем. Он подскочил к мостику, на углах которого сидели четыре льва с золотыми крыльями. Здесь мальчика остановили патрульные с повязками на руках.

— Давай назад!

— За что? — удивился Жорка.

— Сам знаешь, — сказал старший.

— Не знаю! Че сло!

— А кто мост поломал? Дядя Степа?

Жорка сконфузился.

— То-то! Давай отсюдова!

Мальчик вздохнул, спустился по каменным ступеням к воде, стащил через голову рубаху и переплыл канал. А девчонка прошла между золотыми крыльями и встретила Жорку на той стороне.

— Очень важное дело… — сказала она.

Жорка слушать не стал:

— Сказал отлипни! — Натянул рубаху и — бегом дальше!

Девочка за ним. Так добрались они до Жоркиного дома на Галерной. Вот те на! Окна распахнуты, квартиры пустые, жильцов никого. Вокруг дома — забор, на нем какой-то дядька в кепке пишет мелом: «Капитальный ремонт».

— Жора! Куда ты девал голову моей Нонны? — спросила, подбежав, Ниночка.

— Я почем знаю! — сказал он и подпрыгнул. — Дяденька! Куда все подевались? Где моя мамка?

Дядька в кепке сказал ну прямо как Жорка:

— Я почем знаю!

Ниночка заскакала на одной ноге:

— А я знаю! Я знаю! Я про это самое хотела сказать, а ты не стал слушать… Она переехала на временное житье.

— Куда?

— Улица Солдата Корзуна, дом номер шесть.

— Вот еще! — буркнул Жорка и помчался по Галерной.

А Ниночка, прижав к груди куклу, пролезла сквозь щель за забор и начала рыться в грудах штукатурки, брошенного тряпья и поломанной мебели.

— Голова, а голова… Ну, найдись!.. Ну, пожалуйста… — шептала она…

Жорка побежал по Галерной, сунулся в проходной двор — дворник преградил ему путь.

— Куда?!

— На ту улицу… — объяснил Жорка.

— Без разговорчиков! — сказал дворник и поднял метлу.

— Ненормальный… — пробубнил Жорка.

Он нацелился юркнуть в следующие ворота. Зарычала дворникова собака, мальчик попятился.

— Умница, Шарик! Понял, кого не пущать! — сказал дворник Евсей, сидя на ступеньках подъезда.

— Что вы тут — ошалели?! — проворчал Жорка.

И так всюду — куда ни держал путь, навстречу ему выходили дворники и дворничихи.

— Иди! Иди! Проходи! — кричали они.

К дому номер 6 по улице Солдата Корзуна мальчик подошел, опасливо озираясь. Дом новенький, все блестит, в окне девятого этажа Жорка заметил материну занавеску с розочками, значит — тут. У парадной двери он глянул направо, налево: на улице ни души. Мальчик взялся за ручку двери… Иэх! Ручка осталась в кулаке! Вспомнив, как сыпались под его ногами ступеньки, Жорка всхлипнул, швырнул ручку на тротуар и побрел незнамо куда.

Теперь он шагал, не глядя на патрульных и дворников, которые выходили из подворотен, из магазинов и булочных, провожая его глазами. Только возле кафе он остановился.

— Хочу мороженое в трубочке! — сказал Жорка какому-то с повязкой на рукаве.



— Мало ли кто что хочет, — сказал патрульный. — Мы дежурим тебя не впускать!

У Жорки дрогнули губы:

— Вредные вы все!

— Сам вредный, — сказал патрульный. — Сломал один дом — хочешь другой сломать?

— А вот есть страна Трах-Тах-Чебурахия! — сказал Жорка. — Там все можно бить и ломать.

— Ну и топай туда! — сказал патрульный.

Мальчик вздохнул и потащился дальше.

Когда Жорка вернулся на Галерную, Ниночка за забором все еще ворошила мусор. Жорка сказал ей:

— У тебя свой двор. Давай отсюда!

— Хорошо, — пискнула девочка и пролезла обратно сквозь щель.

А по улице как раз шли Хасан и Валера.

— Ой, мальчики! — сказала Ниночка. — Вы не видели голову моей Нонны?

— Смотри ты! И вправду нет головы! — восхитился Валера.

Хасан сказал:

— Не видела ли ты, девочка, Жорку?

— Там он.

— Врешь! — обрадовались оба и бросились к забору, на котором было написано: «Капитальный ремонт».

— Он! — завопил Валера, заглянув в щель.

Мальчики один за другим просунулись за забор. А Ниночка вздохнула и скрылась в парадной двери своего дома, потому что пришло время Нонну, хотя она и без головы, укладывать спать.

Глава 9

Оттого что сняли занавески и вынули стекла, дом смотрел на Галерную черными дырами.

Жорка сидел на выброшенной кем-то дверце от старого шкафчика, Валера и Хасан почтительно взирали на него, он говорил жалобным голосом:

— Даже мороженое не дают купить!

— Это я мигом! — сказал Хасан и побежал к щели в заборе.

— Трубочку! — крикнул вслед Жорка.

Хасан кивнул, и его джинсы с заплатами исчезли в щели.

— Если бы они знали, кто ты, они встали бы перед тобой на колени, — сказал Валера. — Ну-ка, как это у тебя получается?

— За что ни возьмусь… — похвастал Жорка, поднял с земли ржавый чайник, и у чайника сразу отвалился носик.

— В чем тут фокус? — спросил Валера.

— Никакой не фокус! — сказал Жорка. — Просто в моих руках волшебная сила. И в ногах тоже.

Вернулся Хасан, протянул Жорке трубочку мороженого, но Валера трубочку перехватил:

— А то останется от мороженого мокрое место. — И стал кормить Жорку мороженым из своих рук. — А ну тюкни ту водосточную трубу! — добавил Валера.

Жорка охотно схватился за трубу, и ее загнутое колено осталось у него в руках. А в трубе что-то загремело, запрыгало, и из нее выкатилась голова куклы.

— Смотри ты, куда забралась! — обрадовался Хасан.

— Это ты оторвал голову кукле? — спросил Валера.

— А то кто же! — сказал Жорка, лизнув мороженое из рук Валеры.

— Кукла без головы! Шикарно! — сказал Хасан.

— Я бы оторвал ей еще руку, — сказал Валера.

— А вот… — сказал Жорка, опять лизнув мороженое. — Есть на свете страна Трах-Тах-Чебурахия! Там все можно бить и ломать!

— Я что придумал!.. — Хасан аж подскочил, так обрадовался, он схватил камень и разбил последнее целое окно в доме. — Дадим клятву, что будем верны великому делу Трах-Тах-Чебурахии!

Валера кивнул:

— Кажется, мы наконец нашли то, чего не искали! Великие идеи приходят внезапно!

Ребята подали друг другу руки:

— Клянемся: один за всех, все за одного!

Вот что творилось на Галерной улице за выступавшим на середину мостовой высоким забором. И хотите верьте, хотите нет, а прохожие, огибая забор, ничего про Жорку не знали, думая, что тут обыкновенный ремонт.

Глава 10

Ниночка сидела в уголке своей комнаты на полу, напевая колыбельную песенку, и укачивала Нонну, как будто у куклы была голова и она могла все видеть и слышать. Открылась дверь, вошла мама, сняла шляпку.

— Ниночка! Посмотри-ка, кто приехал к нам из города Лейпцига! — И поставила на стол картонную коробку.

Девочка положила Нонну на диван, развязала веревочку, сняла крышку и замерла. В коробке лежала новая кукла: глаза закрытые, челка, фартучек с кармашком…

— Она только и знает, что спать? — спросила Ниночка и хихикнула.

— А ты ее разбуди! — сказала мама.

Ниночка двумя руками вытащила куклу из коробки. Кукла открыла глаза и посмотрела направо и налево.

— Ну тогда… Тогда она не говорит «мама»! — сказала девочка.

— Наклони ее!

Ниночка наклонила куклу, та пропела: «Мама-а…»

— Ну тогда, ну тогда… — сказала девочка, не зная, что еще сказать, заплакала, положила куклу в коробку, взяла с дивана свою Нонну без головы и тихо ушла. — Бедненькая моя, — сказала она кукле, выйдя на лестницу. — Никогда не выброшу тебя на помойку! Никому не отдам!

Надо вам знать, что в это самое время по Галерной ехал автофургон, баранку которого крутил полосатый мусорщик. Ниночка присела на крыльцо, баюкая свою Нонну без головы. Бирюлькин притормозил, снял шляпу перед девочкой, потому что почувствовал ее доброту, и поехал к забору с надписью: «Капитальный ремонт».



А за забором — это вы уже знаете — среди мусора сидели ребята. Валера что-то писал в своей школьной тетрадке, которую выудил из портфельчика.

— Эх, — вздохнул Хасан. — Если бы мы жили не тут, а в этой, как ее, Трах-Тах-Чебурахии! Если б взаправду такая страна…

Вдруг забор возьми и отъедь вбок! И Жорка увидел Галерную улицу, автофургон, а главное — дядьку, которого исполосатил в телевизоре.

Волшебник! Как было не испугаться? Жорка — от него в дом! Да подумал, что дом, чего доброго, из-за него, Жорки, завалится ему же, Жорке, на голову, отпрыгнул и ну прятаться за спинами друзей.

— Что надо? — спросил у мусорщика Валера.

— Мусор, — сказал полосатый.

— Валяйте! Вывозите! — сказал Валера, пнув ботинком голову куклы, и она откатилась к стенке.

Подняв широкую лопату, Бирюлькин сказал:

— Лезьте в фургон!

Хасан удивился:

— Кто лезьте в фургон? Мы не мусор.

— Ах, не мусор! — сказал полосатый.

— Да, у нас руки и головы, — сказал Валера.

— Ах, еще и головы!

Бирюлькин сделал вид, что только сейчас заметил Жорку:

— А-а! И ты тут! Ну, коли так, ладно. Я передумал. Я вас не на свалку… Я вас — куда сами просились — в Трах-Тах-Чебурахию!

— На вашем драндулете туда не доедешь, — засмеялся Валера.

— Я же волшебник: раз-два, и вы там! — сказал Бирюлькин, вышел на улицу, напоследок крикнул: — Жорка, держись! — И задвинул забор.

— Шутник! — сказал Хасан.

— Чокнутый, — кивнул Валера и покрутил пальцем около лба.

— Никакой не чокнутый! — сказал Жорка. — Уж если он что задумал… — Жорка подскочил к щели в заборе и аж присвистнул. — Где мы?! Что это?! Куда это он нас?! Как тут очутились?!

Хасан и Валера подбежали к щели и тоже разинули рты. Вот так шутка! Где они?!

Глава 11

Неизвестная улица, неведомый город. Целых домов — раз, два и обчелся, разрушенных и полуразрушенных хоть отбавляй. На окнах трещины. Можно подумать — это квартал, подготовленный к сносу, да вот странно, куда ни глянь, написано: «Одним ударом разбей двадцать вещей!», «Не оставляй камня на камне!», «Честь и слава заработавшим синяки!». И даже на строительных кранах (а они торчали повсюду) виднелись аршинные буквы: «Строить, чтобы разрушать!».

С треском примчалась орава мальчишек — в рванине, в цветастых заплатах. Ссыпавшись с мотороллеров, они вмиг окружили какую-то девчонку, которая шла с теннисной ракеткой в руке. И главный мальчишка — в шляпе-ковбойке, ни дать ни взять — герой кинобоевика, вытащив из-за пояса нож, отчекрыжил девчонке косички.

Мальчишки держались за животики от смеха, девчонка заплакала и убежала. Главный мальчишка по прозвищу Гук Мертвая Голова хотел сесть на мотороллер, да остановил взгляд на заборе, из-за которого торчал Жоркин дом.

— Откуда взялся этот мусор?

— Дом из Восточного полушария, — сказал Ангел — мальчишка в шикарных разноцветных лохмотьях. — Похоже, ночью тут был шабаш ведьм.

Мальчишки бросились к забору, навалились, опрокинули его и увидели Жорку и двух мальчиков с портфельчиками.

— Эге! И человеки оттуда! — сказал Ангел.

Гук Мертвая Голова сказал, задираясь:

— Мы сожжем ваше Восточное полушарие! И оставим одно только Западное!

— Отрежем восточную половину земли и ну ее к свиньям в космос! — сказал мальчишка, на плечи которого было накинуто клетчатое одеяло.

— Нарушатся законы тяготения, — заметил Хасан.

— Какие там еще законы! — захохотали мальчишки.

— Заруби себе на носу: закон — это я, Гук Мертвая Голова! — сказал главный. — Какого дьявола вы тут прячетесь?

— Они здесь нечаянно. Они по ошибке! — сказал Ангел, поморщившись, будто съел кислое.

— Кто? Я нечаянно? — оскорбился Жорка.

В разговор влез Валера:

— Жорка умеет такое, что вам и во сне не снилось.

— Пусть покажет, и я немедленно упаду в обморок! — хмыкнул Ангел, тряхнув своими шикарными лохмотьями.

— Жорка, покажи им! — сказал Хасан.

Ангел насмешливо хохотнул:

— Покажи, покажи…

— А ну сядь на скамью, — сказал ему Жорка.

— Ну, сел… — сказал Ангел.

— Теперь сажусь я…

Жорка сел, и каменная скамья под ним рухнула — развалилась на две половинки. Ангел шлепнулся на тротуар.

— Неплохо! — сказал Гук Мертвая Голова.

А Жорка подскочил к светофору, схватился за металлический столб: столб — пополам!

— Что, съели? — сказал Валера.

— Тебе цены нет! — сказал Гук Жорке. — На тебе можно делать деньги! Будешь нам служить!

— Как это? — оторопел Жорка.

— А так, — сказал Ангел. — Мы весь мир разломаем и разобьем на кусочки!

— А книги и словари — все сожжем на кострах! — подхватил мальчишка в клетчатом одеяле. — Оставим только нужные слова: разломать, грохнуть, трахнуть, чебурахнуть и тому подобные!..

Он хотел еще что-то сказать, но тут завыли сирены, подкатили черные машины, выскочили полицейские с резиновыми дубинками. Жорка — за спины мальчишек.



— Не трусь, Жорка, — сказал Гук Мертвая Голова. — Это свойские парни.

Жорка выглянул. Полицейские стояли и смотрели сквозь растопыренные пальцы. Гук объяснил Жорке:

— В нашей Великой стране их учат смотреть сквозь пальцы! — и подошел к полицейским, держа в руке пачку сигарет.

Те отвели пальцы от глаз, вытянули из пачки по сигарете и закурили. Мальчишки тоже закурили. Над улицей поднялись такие клубы дыма, что из окошка на третьем этаже высунулся старичок в ермолке, чихнул и со звоном закрыл окно.

Старший полицейский усмехнулся, извлек из машины телефонную трубку и что-то в нее приказал.

Не прошло и минуты, как прикатила механизированная ракетница-самокат, на ней было написано: «Ракетой — на всемирную свалку!». Ею управлял железный робот с рыжими бакенбардами.

Металлическими лапами ракетница обняла поломанный столб светофора, взгромоздила наверх сперва половинку столба, потом вторую половинку, потом разбитые части самого светофора.

— Трах-Тах-Чебурах! — гаркнул старший полицейский, хлопнув робота по железному животу.

Робот нажал рычаг — свист! — все взлетело и исчезло вдали. Затем ракетница отправила туда же исковерканную Жоркой скамью. Потом двинулась по мостовой, подгребая к себе стальными лапами и втягивая в шланги-мусоропроводы коробки от сигарет и окурки… Свист! — и все улетало на свалку.

Старший полицейский сменил батарейку в спине робота, приказал: «Следовать за мальчиками! Убирать!» Робот повторил жестяным голосом: «Следовать за мальчиками! Убирать!» Полицейские сели в свои черные машины и укатили. В воздухе осталось лишь кольцо дыма, в последний миг выпорхнувшее из автомобиля.

Тогда и мальчишки вскочили на мотороллеры. Ангел посадил Жорку позади себя: его мотороллер, конечно, тут же с колес! Жорка-то знал заранее, спрыгнул. Ангел, потирая коленку, встал с асфальта и принялся трясти и чистить свои цветные лохмотья.

Сделав на мотороллерах круг, мальчишки возвратились, заорали: «Гений! Гений!» — и, ведя свои мотороллеры, пошли рядом с Жоркой.

— А мы, а мы!.. — жалобно закричали Хасан и Валера и побежали вслед за всеми.

Глава 12

Жорка сиял так, будто проглотил солнце. Рядом шли мальчишки и орали:

— Бей-круши! Всем достанется на шиши!..

Ангел швырнул камнем в уличный фонарь: колпак — на тысячу осколков!

— Долой дрязги! Да здравствуют дребезги! — крикнул он.

Завидев орущую ораву, владельцы магазинов поспешно закрывали двери и опускали на витрины металлические жалюзи. Прохожие испуганно прятались в подворотни.

Ехавшие навстречу им автомашины поворачивали обратно.

Позади мальчишек ползла ракетница-самокат, убирая за ними мусор, отправляя его на всемирную свалку. А в хвосте всего тащились Хасан и Валера, вполголоса переговариваясь.

— Попали… — вздохнул Валера. — Здесь бандиты какие-то… Уголовники…

— Это не бандиты, а фашисты, — сказал Хасан.

— Нет, это хуже… Это ученики верховного владыки ку-клукс-клана…

— Может, сбежим?

Валера покачал головой:

— Не оставлять же Жорку им на расправу!

Гук Мертвая Голова оглянулся на них и спросил Ангела:

— Чего им надо?

Ангел остановился, крикнул:

— Эй! Чего вам надо?

— Как чего надо, это же наш Жорка, — сказал Валера.



— Был ваш — стал наш, — сказал Гук.

Валера засмеялся:

— Все говорят «был ваш — стал наш».

— Что ты там бормочешь? — не сразу понял Гук.

Хасан и Валера дружно откликнулись:

— Все говоря «что ты там бормочешь?».

— Вы что, дразниться? — удивился Гук.

Тут и Жорка вступил в игру, теперь веселились уже трое:

— Все говорят «вы что, дразниться?».

— Я вам покажу! — рассвирепел Гук.

— Все говорят «я вам покажу!»

Гук подскочил от злости:

— Я… Я… Я…

— Все говорят «Я… Я… Я…» — хихикнул Валера и осекся.

Их обступили мальчишки, готовые наброситься на пришельцев по первому знаку своего главаря.

— Нарисовать этого пещерного жителя? — нехорошо усмехнувшись, спросил у Гука мальчишка в клетчатом одеяле.

— Если он не против, — ухмыльнулся Гук.

— Чего это я буду против? — удивился Валера.

Мальчишка Клетчатое Одеяло извлек баночки с краской из ящичка, висящего на боку, в одну макнул громадную кисть и нацелил ее на Валеру…

Все смолкли, Валера съежился: должно было произойти что-то непонятное, странное…

Но тут раздался возглас:

— Скворцы!

Мальчишки разом повернулись.

Глава 13

По улице, подняв высоко над головами плакаты, шли старички.

Некоторые несли плакаты на груди. На плакатах было написано: «Долой хулиганство!», «Искореним волчьи нравы!», «Да здравствует, доброта!».



Был среди идущих старичок в ермолке — тот, что захлопнул окошко от табачного дыма. И много-много других, которых мальчишки обидели вчера, и позавчера, и поза-позавчера. Впереди шел худой как жердь старик с белой шапкой волос. Рядом, держа его за руку, шагала девчонка, которой Гук отчекрыжил косички ножом.

— Так я и знал, что она приведет своего дедушку! — сказал Гук и поднял кулак. — Будем злыми!

И все мальчики подняли кулаки:

— Будем злыми!

— А ты чего молчишь? — спросил Гук.

— На кой мне быть злым… — проворчал Жорка.

Гук не ответил, потому что старички уже были близко. Он вышел навстречу к ним.

— Эй, дедушки и прадедушки! Синьоры! Рыцари костылей! Захотелось получить по шеям?

Мальчишки загоготали.

— Смеется тот, кто смеется последним! — сказал старик с белой шапкой волос.

— И то! — сказал Гук, вложил два пальца в рот, свистнул.

И хулиганы бросились на старичков. Старички стали обороняться как могли. В первое же мгновение драки Жорка переглянулся с Хасаном и Валерой, шепнул им:

— Я на стороне девочки и ее дедушки! — И ринулся в свалку.

Валера и Хасан не заставили себя упрашивать: положили портфельчики на тротуар и устремились в драку на стороне старичков.

Заметив измену, Ангел налетел на Жорку. Жорка вцепился ему в рукав, сразу выдрав длинный лоскут. Оба сгребли друг друга в охапку и покатились по земле.

Завыли сирены, подъехали полицейские и стали смотреть сквозь пальцы. Старичок с белой шапкой волос сказал старшему полицейскому:

— Они хулиганят, а вы — сквозь пальцы!

И полицейский ответил ему так:

— Они еще дети, когда вырастут — неизвестно, что из них получится. Может быть, среди них будущий гений, а вы хотите, чтобы мы схватили его. У нас свободная страна. Пусть мальчики что хотят, то и творят!

Однако все же для приличия старший полицейский дунул в свисток, и полицейские стали разнимать дерущихся. Они оглушали всех подряд резиновыми дубинками по головам. Дерущиеся стали расходиться, покачиваясь на неверных ногах: мальчишки — в одну сторону, старички — в другую, с ними Хасан и Валера.

Они подхватили с земли свои портфельчики, отбежали, оглянулись на Жорку и остановились, не зная, на что решиться. Жорку с Ангелом полицейским разнять не удалось: сцепились так, что их было не оторвать. Повернув железное лицо в их сторону, на ракетнице, словно статуя, сидел робот, будто дожидался, когда наступит его черед убирать лом.

Старички ушли, полицейские укатили. Валера дернулся было за старичками, но Хасан напомнил:

— Один за всех, все за одного!

И они побежали на выручку Жорки. Хулиганы только этого и дожидались, они оттащили Ангела от Жорки и тесным кольцом окружили троих друзей.

Глава 14

Гук вырвал у Хасана и Валеры портфельчики, швырнул на ракетницу, ударил робота по животу:

— Трах-Тах-Чебурах!

Робот нажал рычаг — свист! — и школьные портфельчики улетели на всемирную свалку.

— Что ты делаешь! — завопил Валера. — Меня отец выпорет!

Но Гук процедил мальчишке в клетчатом одеяле:

— Рис-с-уй!

— Ну-ка подойди! — поманил тот Валеру.

Валера не трогался с места. Тогда Клетчатое Одеяло сам сделал два шага и ткнул ему кистью в лицо. Валера отшатнулся:

— Что… Что такое?

— Подержите его, он мне мешает рисовать…

В Жоркиного друга вцепился десяток рук. Клетчатое Одеяло провел по его лицу сперва черную, потом зеленую полосу.

— Что вы делаете?! Это же хулиганство!! — завопил Жорка.

Клетчатое Одеяло и ухом не повел.

— Один за всех! Все за одного! — крикнул Жорка и бросился на помощь другу.

Но Гук схватил его за плечо:

— Заруби себе на носу: доброта — это заразная болезнь, хуже чумы!

В несколько секунд Валера был раскрашен как пасхальное яйцо.

— Это же свинство! Жорка, скажи им! — верещал он.

Жорка попробовал сказать Гуку как можно убедительней:

— Правда, правда, пошутили и хватит.

— Кто шутит? Никто не шутит! — сказал Клетчатое Одеяло и вылил на голову своей жертве баночку фиолетовой краски.

С кистью в руке он отступил на два шага: захотелось посмотреть на свою работу так, будто не он нарисовал, а кто другой. Мальчишки, державшие Валеру за руки и за ноги, отпустили его и тоже отбежали полюбоваться. В ярости Валера подпрыгнул и — ну смазывать с себя краски!

— Вот вам! Вот вам! Вот вам!.. — хрипел он.

— Варвар! — взвизгнул Клетчатое Одеяло.

Валера рванулся бежать. Вскочив на мотороллеры, мальчишки вмиг догнали его и, подталкивая в спину, поставили перед Гуком.

Клетчатое Одеяло не мог успокоиться.

— Такое произведение искусства испортить! Дикарь!

— От дикаря слышу! — сказал Валера.

— Да ты совсем дурачок, — сказал ему Гук. — Мы бы тебя заморозили и продали в национальный музей Трах-Тах-Чебурахии. Там тебя поставили бы рядом с шедеврами, и ты прославился бы на весь мир! А теперь… не знаю, что с тобой делать.



Ангел сказал:

— На мусор его!

— Больше некуда, — согласился Гук.

Мальчишки подхватили Жоркиного друга под руки и поволокли к ракетнице-самокату.

— Что вы хотите делать? — закричал Жорка. — Я так не играю!

— А мы и не играем! — сказал Ангел.

— Пустите его!.. — Жорка кинулся к Валере на выручку, но его отбросили.

— Оставьте! Оставьте его! — кричал Жорка.

Валера, онемев от испуга, вертел головой. Его взгромоздили на ракетницу.

— Приветик! — сказал Ангел и хлопнул робота по животу. — Трах-Тах-Чебурах!

Раздался медный звон, робот нажал рычаг — свист! — Валера взлетел и исчез вдали.

— Злодеи! — завопил Жорка, захлебываясь слезами.

— Конечно, злодеи, — сказал Гук. — Что мы, дураки быть добренькими?

— Фашисты! Вот вы кто! — крикнул Жорка.

Клетчатое Одеяло ухмыльнулся:

— Ты сам догадался? Или тебе кто-то сказал?

— Но они же мои друзья, мои друзья… — плакал Жорка.

— Тем хуже для них, — сказал Ангел, бросив мрачный взгляд на Хасана.

В тот же миг Хасан пустился бежать так быстро, как умел бегать только он: с первого класса он держал первенство по бегу в школе. Бывало, даже с уроков сбегал: раз! — и нет его в классе, и как будто никогда и не было, так он был уже далеко.

Глава 15

Двое мальчишек вскочили на мотороллеры и помчались за ним, крутя над своими головами веревками, будто лассо. Обе веревки разом обвились вокруг Хасана, он упал. Мальчишки схватили его, привели и поставили перед Гуком.

Гук задумчиво почесал нос.

— Что с тобой, таким отсталым, делать?

— Не смейте трогать его! — крикнул Жорка.

— Тебя не спрашивают! — сказал Ангел.

— Но гений я, а не вы! — крикнул Жорка.

— Ну и что ж, что ты! — усмехнулся Ангел. — Ты Когда-нибудь видал гения, который умер своей смертью?

Гук сказал Ангелу:

— Заткнись! — И повернулся к Хасану: — С тебя за то, что хотел убежать, штраф! Сорок пуговиц!

Хохоча, хулиганы кинулись отрезать ножиками пуговицы на рубахе и джинсах у Хасана. Тот гордо молчал. Раз-раз, и пуговиц у Хасана не осталось: он держал двумя руками свои заплатанные джинсы.

— Ну, давай беги! — сказал Гук, оттопырив губу.

— Сам беги, пока жив! — гордо ответил Хасан.

— Теперь, когда без пуговиц ты ни на что не годишься… — сказал Гук и повернулся к своим: — На мусор его!

— Не имеете права! — крикнул Жорка.

— Все говорят «не имеете права!» — сказал Гук на манер Жоркиных приятелей.

Мальчишки поволокли Хасана к ракетнице-самокату. Жорка ринулся за ними.

— Постойте, подождите, послушайте, что скажу!..

— Все говорят «постойте, подождите, послушайте, что скажу!» — заорали мальчишки и схватили Жорку. Извиваясь в их руках, он кричал:

— Я не хочу жить, если из-за меня погибнут мои друзья! Бросьте на мусор меня! А их отпустите! Слышите?!

— Какой хитрый! Ты нам нужен, а они нам на кой! — сказал Гук.

Хулиганы взгромоздили Хасана на ракетницу. Рыдая, Жорка вырывался, кусался, бил ногами своих обидчиков.

— Звери!.. Настоящие звери!.. — вопил он.

Держа руками штаны, Хасан громко крикнул с ракетницы:

— Прощай, Жорка!

— Трах-Тах-Чебурах! — гаркнул Ангел, ударил робота по животу, тот нажал рычаг — свист! — Хасан взлетел и исчез вдали.

Клетчатое Одеяло принялся утешать Жорку:

— Не расстраивайся! Ты ведь гений! Ты прославишься на весь мир!

— Не хочу прославляться!.. — буркнул Жорка.

— Тебя не спрашивают, хочешь или не хочешь, — сказал Гук. — Прославишься, и все!

— Вот возьму и умру вам назло! — крикнул Жорка. — Пускай дом завалится на меня!

— Дом? Какой дом? — не понял Гук.

— А такой! — Жорка рванулся и — бежать…

Глава 16

И опять двое хулиганов вскочили на мотороллеры, помчались, крутя над головами веревками, швырнули их… Веревки обвились вокруг Жорки, но тут же порвались: ведь это был Жорка! А мальчишки грохнулись на спины. Жорка припустил быстрей, все хулиганы — на мотороллеры и — за ним!

Жорка мчался к своему полуразрушенному дому, еще глядевшему черными дырами там, где давеча он очутился при помощи волшебства. За ним с улюлюканьем катила злая орава. Отчаянно махнув рукой — все равно помирать! — Жорка кинулся к провалу двери. Только хотел нырнуть в дом, да из окошка выглянул полосатый волшебник. И перед носом у Жорки дом провалился — пропал, сгинул неизвестно куда: наверно, Бирюлькин перенес его назад на Галерную…

Растерянно стоял Жорка на пустыре, где среди мусора валялись колченогий стул, ржавый чайник без носика, дверца от шкафчика, колено водосточной трубы. Хулиганы подкатили и вцепились в Жорку, он хрипло сказал:

— Все равно убегу!

— Никуда ты не убежишь! — сказал Гук. — Эй, подножечники!

С десяток мальчишек выступило вперед.

— Ну! Давай, беги! — сказал Гук.

Жорку отпустили, он рванулся бежать. Мальчишка с веснушками подставил ногу, и Жорка полетел кувырком. Он вскочил, побежал, но опять носом в мусор — на этот раз подставил ножку мальчишка с торчащими ушами. Жорка мигом поднялся, опять — деру! Третья подножка… Так, сколько ни вскакивал, всякий раз, не пробежав двух шагов, Жорка брякнулся наземь, пока не обессилел.

— От меня не уйдешь! — сказал Гук.

— А вот и уйду! — сказал Жорка. — Найдутся посильней тебя!

— Болтай, болтай… — сказал Гук.

— Найдутся и поумней!

Задыхаясь от обиды, Жорка сидел на земле, облизывая губы. А Гук улыбался. Он представил себе, как при помощи Жоркиных рук — захочет Жорка или не захочет — сокрушит все, что будет мешать ему, Гуку, сделаться верховным владыкой ку-клукс-клана, а может быть, даже властелином, каких еще не видывал свет.

К Жорке подошел Клетчатое Одеяло.

— Гений! На конфетку!

Мальчик резко повернулся к нему спиной — и вдруг рядом увидел голову куклы. Жорка ее поднял, голова куклы открыла глаза… Жорка отбросил ее, испугался — кукла, а будто живая, и не сломалась в руках!

С грохотом подъехала ракетница-самокат. Отпрыгнув, Клетчатое Одеяло крикнул:

— Поберегись!

Мальчишки-подножечники посторонились. Металлическая лапа ракетницы потянулась к голове куклы. Жорка — что его толкнуло на это, он потом сам не мог объяснить — выхватил голову куклы прямо из-под скрежещущей лапы. Вся орава загоготала. Клетчатое Одеяло, паясничая, встал перед Жоркой на колени, сложил руки, будто молясь:

— Ах, голова! Спаси меня! Здесь все такие звери!

— Ах, голова! — завращал глазами Ангел. — Помоги мне! Я хочу домой к маме!

— Ах, голова!.. Ах, голова!.. Ах, голова!.. — запрыгали вокруг хулиганы, дразнясь и кривляясь.



Жорка шепнул:

— Сейчас, Нонка, утрем им носы… — И, прижав голову куклы к груди, прыгнул на ракетницу, на лету пнув робота ботинком в живот. — Трах-Тах-Чебурах!

Раздался медный звон, робот повалился. Подножечники кинулись к Жорке:

— Ты что? Ты что?

Но робот, падая, успел дернуть рычаг. Раздался свист. И — прости-прощай Трах-Тах-Чебурахия! Прости-прощай жизнь!

Глава 17

Жорка не сразу понял, что жив, когда шлепнулся в груду мусора, да так, что во все стороны, вместе с облаком пыли, взлетели бумажки, ошметки, пушинки. Жорка полетел в одну сторону, в другую покатилась голова куклы.

Пыль рассеялась, все улеглось. Жорка сел, чихнул и наконец сообразил, что жив и что угодил не просто в кучу мусора, а на всемирную свалку. Куда ни кинь взгляд — поломанные стулья, изодранные коврики, дырявые мячики, расколотые тарелки и чашки, обшарпанные головы плюшевых и бархатных мишек и зайцев, пожелтевшие листы, вырванные из книжек с картинками, бутылки с отбитыми горлышками, облезлые фотографии, прохудившиеся шапки, раскрашенные бумажные змеи, ботинки, которые просят каши, и всякие лоскутки, клочки, обрывки, осколки — не поймешь от чего. Среди груд этого хлама, рухляди, ветоши и тряпья кое-где выглядывали ржавые остовы автомашин, рыжие батареи парового отопления, искореженные шкафы и другая всякая всячина.

Не успел Жорка все рассмотреть, а к нему уже мчался Валера, проваливался, падал — вокруг него взлетал мусор, Валера снова выбирался наверх, вскакивал и бежал.

— Жорка! Ты?! — закричал он, задыхаясь.

— Как хорошо, что ты жив! — воскликнул Жорка, сияя.

На Валеру налипло столько тряпочек и пушинок, что он и сам казался живой мусорной кучей.

— А Хасан? — спросил его Жорка.



— Жив! Жив! — сказал Валера. — Там! Прикручивает пуговицы!

Когда Жорка с Валерой подошли к Хасану, он сидел, стараясь просунуть кончик проволочки в ржавую пуговицу от солдатской шинели. На его джинсах виднелись подобранные на свалке и уже прикрученные пуговицы разного фасона и величины. Увидев друзей, Хасан вскочил, шагнул к ним, но проволочки начали вываливаться, пуговицы посыпались, пришлось джинсы подхватить. Жорка кинулся на шею Хасану:

— Ты герой! Настоящий герой!

— Погоди, ну погоди же… — отбивался Хасан и сел, чтобы штаны не упали.

— Да ты пуговицы пришей! — сказал Жорка.

— Иди найди здесь иголку с целым ушком! — проворчал Хасан.

— Тут цельного ничего нет, — сказал Валера. — Видишь стул? Думаешь, целый? — Тронул его пальцем, ножка повалилась, стул кувырнулся набок, Валера поднял стул и, придерживая его грудью и подбородком, не дыша, опять осторожно подпер ножками. — Я поставил его так — для блезира. Глядишь и думаешь: есть еще Где-то настоящая жизнь, сидят люди на стульях…

— Стой, стой! — крикнул Жорка. — Да ведь это стул нашего Сан Ваныча! Я еще ножку подпилил… Смеху было! — Он потянулся к стулу.

— Не трогай! — И Валера со всей силы — хвать Жорку по руке.

Жорка скривился, вот-вот заплачет. Валера объяснил:

— Ведь из-за тебя все! Оторвал голову кукле, ну и…

— Я не думал, что из-за такого выйдет такое, — сказал Жорка.

Хасан усмехнулся:

— Все говорят «я не думал!»

Жорка понурился, Валера положил руку ему на плечо:

— У-у, глаза на мокром месте… Небось захотелось домой, к маме?

— Ну и что ж, что захотелось! — крикнул Жорка сквозь слезы.

Глава 18

Ах, если бы Жорка мог увидеть, какой новенький, какой красивый стоял теперь его дом на Галерной! Капитальный ремонт окончился, вымытые окошки сияли на солнце так, будто в каждом зажгли здоровенный прожектор. Правда, занавесок не было, но это потому, что жильцы еще не вернулись. Из парадной двери дома вышли маляры с ведерками и кистями. Старший маляр приклеил бумажку «Осторожно! Окрашено!» и зашагал за товарищами.

Маляры прошли мимо девочки. Ниночка сидела на крыльце своего дома и натягивала красные туфельки на ноги своей кукле без головы.

— Вот тебе новые туфельки, Нонна! — сказала она.

Маляры перемигнулись и ушли. Вертя куклу так и эдак, Ниночка не заметила, что около нее остановился автофургон. Из кабины смотрел полосатый мусорщик, а Ниночка разговаривала с куклой:

— Всюду искала твою голову… Кошку Мурку спросила — говорит, не видала. Голубя Гульку спросила — не знает. Серую мышку спросила — тоже говорит, не попадалась твоя голова. Никто не видал. Молчи, не отвечай! Знаю, без головы тебе трудно ответить. Так что я ответа уж и не жду. Просто говорю, чтобы ты знала. Бедненькая, бедненькая моя…

Тут девочка подняла глаза на Полосатого.

— Мусорщик, а мусорщик, — спросила она. — Ты не видал голову моей Нонны?

— Видел и знаю, — сказал Полосатый.

— Где? — Девочка вскочила. — Где она?

— Далеко-далеко, в царстве мусора. Тебе самой туда не попасть. Отвезти?

— Да! — крикнула Ниночка.

— Нет, я передумал, — сказал Полосатый. — Пропадешь там ни за грош!

— Дяденька! Отвези! Дяденька, а дяденька! Так нужно, так нужно! Голова — это ведь самое важное в жизни!



— Что голова самое важное — это ты в точку, — улыбнулся мусорщик. — Но имей в виду: там ты можешь погибнуть! Тебя там могут съесть крысы! Там можно напороться на ржавую железяку и умереть от заражения крови! Не боишься?

Ниночке было страшно, но она знала — нельзя бояться — и покачала головой:

— Ни капельки!

— Ну, коли так, ладно. Садись! — сказал Полосатый и открыл перед девочкой заднюю дверцу автофургона.

Зажмурившись, Ниночка храбро шагнула в темноту, дверца захлопнулась, и зарычал мотор…

Глава 19

Жорка и его друзья расположились среди мусорных куч. Валера Где-то раскопал гребешок с обломанными зубьями, обернул его бумажкой, прижал к зубам и наигрывал чижика-пыжика. Хасан просовывал проволочки в пуговицы, вновь и вновь прикручивая их к штанам. Жорка носком ботинка пинал всякую ерундовину, валяющуюся под ногами.

— Ах, — вздохнул Валера, — много бы я дал, чтобы очутиться дома…

Хасан хмыкнул:

— Дома… А сам говорил — отец тебя выпорет!

— Пусть выпорет! Пусть выпорет, если я заслужил!

Тут Жорка саданул ботинком по какому-то грязному шару, похожему на гриб-пылевик, взлетело облако пыли. Отплевываясь, кашляя и чихая, все трое протирали глаза. А когда пыль рассеялась, еще раз протерли глаза — так удивились: перед ними стояла девочка, держа в руках куклу без головы.

— Здравствуйте, мальчики, — сказала она. — Вы не видали тут голову Нонны?

— Нинка?! — крикнул Жорка. — Откуда ты взялась?!

— Я не взялась, я упросила мусорщика. Не видели ее голову? Потерялась…

Валера подмигнул друзьям:

— И как ты, девочка, думаешь выбираться отсюда?



Ниночка разглядывала Валерку — он был разрисован и облеплен пушинками, тряпочками, грязью.

— Где это ты так обляпался? — Девочка деловито сунула куклу Хасану: — Подержи! — Извлекла из кармашка крошечный флакончик одеколона и ватку. — Давай-ка, пригнись!

Валера послушно нагнулся. Ниночка принялась снимать с него все, что налипло, потом ваткой, смоченной в одеколоне, стала смывать краску и грязь…

— Измазюкался, — говорила она. — Неаккуратный какой!

— Ругай меня! — сияя, сказал Валера. — Я заслужил.

— Что я — ругалка какая… — сказала девочка. — Ну, все, придешь домой — постираешь! — Взяла свою куклу из рук Хасана, ее взгляд остановился на его пуговицах разного фасона. — Что это у тебя за пуговички такие?

— Не трогай!

Но Ниночка уже взялась за пуговицу, пуговица осталась у нее в руке.

— Кто же так пришивает пуговички! Ну-ка, встань!

Хасан встал — проволочки повыскакивали, пришлось подхватить джинсы руками. Ниночка сунула куклу в руки Валере, выудила из своего волшебного кармашка иголку и катушку ниток. Валера и Жорка переглянулись, бросились подбирать пуговицы. И девочка принялась за работу: пришивала пуговицу за пуговицей.

— Видишь, что ты натворил! — сказал Валера Жорке.

Тут Жорке пришло в голову такое, что приходит не всякому мальчику. Ниночка пришивала и пришивала пуговицы, а Жорка бродил среди куч мусора и ворчал:

— Раз я чебурахнулся тут… По закону физики она тоже должна была ляпнуться тут…

— Все! Можно вставать! — сказала Ниночка Хасану.

Он встал, повертел ногой — держатся ли пуговицы — еще как держались! — и на радостях пошел вприсядку, потом подхватил девочку на руки:

— Требуй чего хочешь в награду!

— Пусти-и!! — вырвалась Ниночка и взяла из рук Валеры куклу. — Я пошла искать голову Нонны!

— Да здесь сколько хочешь голов. — Хасан ногой выковырял голову какой-то куклы. — Отличная! Заграничная!

— Мне чужие не нужны, — сказала Ниночка.

Из-за мусора выскочил Жорка, держа руки за спиной.

— Нинка! Чего ты хочешь больше всего на свете?!

У девочки запрыгали губы:

— Неужели… Неужели…

— Она! — сказал Жорка, извлекая из-за спины голову Нонны. — Уж я-то ее знаю!

Дрожащими руками Ниночка взяла голову куклы, та открыла глаза и посмотрела на девочку.

— Нонна… — прошептала девочка, села, положила куклу на колени, вытащила иголку, чтобы пришить ей голову, и вдруг закричала: — Уйдите все! Не смотрите!

Глава 20

Среди груд хлама, рухляди, ветоши и тряпья выглядывал наружу старый разбитый телевизор. Подошел Жорка, хотел присесть на него, да вспомнил, что под ним все рушится, дернулся вбок и уселся на мусор. Вдали, о чем-то болтая, стояли его друзья по несчастью. В стороне Ниночка склонилась над куклой. Жорка задумался: сколько мусора, конца-края не видать! И, будто подслушав его мысли, кто-то совсем рядом сказал:

— Если так пойдет дальше, вся земля скоро превратится в свалку…

Жорка обернулся: друзья по несчастью как стояли, так и стояли, Ниночка как сидела, так и сидела.

— И тогда людям жить будет негде и нечем, — сказал тот же голос.

Жорка глянул туда-сюда. Никого! А голос сказал:

— Здравствуй, Жора!

— Здрасте… — пробурчал Жорка, не зная, куда смотреть.

И вдруг увидел — и где, в стекле разбитого телевизора! — полосатого волшебника. Тот улыбался Жорке во весь рот. Жорка заорал:

— Нина, Нинка! Сюда!..



На его крики примчались Хасан и Валера. Девочка поправила на починенной кукле воротничок, спрятала иголку и нитку и тоже побежала к Жорке. Он копал руками вокруг телевизора, задыхаясь: «Сейчас… Я сейчас!..»

Жоркины приятели уставились на Полосатого, Хасан шепнул Валере:

— Как он может быть там, если нет штепсельной розетки и электричества?

Валера объяснил:

— Волшебники все могут.

Жорка разгреб, раскопал колесики телевизора, покрутил их: полосы на Полосатом пропали, однако он стал коротышкой. Жорка покрутил другое колесико — коротышка стал дылдой. Покрутил третье колесико — дылда стал обыкновенным гражданином в пиджаке, товарищем Бирюлькиным.

— Ниночка! Иди сюда! — сказал Бирюлькин.

Девочка рванулась к нему, но остановилась, поглядев на мальчиков.

— А они?

— Что они? — спросил Бирюлькин.

— Как я могу их бросить в беде!

Бирюлькин подумал и сказал:

— Жорке, пожалуй, можно… Жорка все понял… Иди сюда, Жорка!

Глянув на друзей, Жорка покачал головой:

— Один за всех! Все за одного!

Бирюлькин внимательно поглядел на него, спросил Ниночку:

— Будем добрыми? — И сказал: — Ладно, залезайте все!

Жорка схватил Ниночку за руку и прыгнул вместе с ней в телевизор! Оба сразу стали маленькими-маленькими, такими же, как Бирюлькин. Тем же манером за ними прыгнули в телевизор Хасан и Валера.


Глава 21

К Жоркиному дому на Галерной подъехал грузовик с домашним скарбом, из кабины летела веселая песенка. Мешая ей, откуда-то доносился смех. Шофер умолк, прислушался и вылез из кабины на мостовую. Где-то смеются… Главное, совсем рядом… Шофер подошел к кузову — что за шум! — раз-раз, сбросил крюки, откинул заднюю стенку кузова и вытаращил глаза. В телевизоре, стоявшем с краю, какая-то веселая компания над чем-то дружно смеялась.

Мимо шел учитель Сан Ваныч. Увидев и услышав это, он остановился, пощипывая в удивлении бородку. Жорка заметил свой дом и прямо перед носом Сан Ваныча и шофера сиганул из телевизора на мостовую. За ним спрыгнула девочка с куклой, за ними два школьника.

— До свиданья! — крикнула Ниночка.

Гражданин в пиджаке помахал из телевизора рукой, но вдруг крикнул:

— Ребята! Держите!.. — и швырнул вслед Хасану и Валере два школьных портфельчика.

Мальчики подхватили их, а когда подняли головы — экран уже помутнел, загорелась звездочка и погасла. Шофер охнул и сказал учителю:

— Такого не бывает!

— В жизни еще не такое бывает, — сказал Сан Ваныч и направился к Жорке.

Мальчик стоял у парадного подъезда дома, не решаясь войти; потянулся к сверкавшей на солнце новенькой ручке двери, испугался — вдруг сломается! — и отдернул ладонь.

Сан Ваныч сказал Жорке:

— Ты хотел узнать тайну… — Жорка во все глаза глядел на него. — Запомни, Жорка: если ты будешь даже очень сильный — найдется кто-то сильней тебя, будешь очень-очень умный — найдется кто-то умней тебя. А вот если будешь добрый — никогда на свете не останешься без друзей! Доброта — волшебная палочка, которая спасает от несчастий и бед!

Ниночка скрылась с куклой в своем доме.

— Прощай, Жорка!.. — крикнули Хасан и Валера и зашагали по Галерной.

В этот миг ребятам — этого еще не хватало! — перебежала дорогу кошка. Оба оцепенели. Навстречу шел милиционер-усач, пересек кошкину дорожку, ребята приободрились и двинулись дальше. Проходя мимо Жорки, милиционер погрозил пальцем:

— Смотри у меня! — И удалился, высоко подняв нос и усы.

Жорка осторожно — так осторожно, как только мог, — прикоснулся к ручке двери — ничего не случилось! Потянул за нее — тяжелая парадная дверь открылась. С опаской мальчик вошел в дом, все смелей, все быстрей по лестнице вверх… На втором этаже вскочил в лифт, взлетел, распахнул дверь своей квартиры.

— Жорка! — крикнула мама, сидевшая на диване.

Со слезами он добежал до нее и уткнулся в нее головой.

Нина ГЕРНЕТ, Григорий ЯГДФЕЛЬД Катя и Крокодил

Смешная, добрая повесть, полюбившаяся не одному поколению детей, о веселых приключениях девочки Кати, о ее друзьях — черепахе эмиде европейской, скворце, который умел говорить «здрасссте» и «шагом марш», двух ангорских кроликах и, наконец, о самом настоящем крокодиле, застрявшем в водосточной трубе.

Глава 1

Катя Пастушкова шла по бульвару.

Почти не глядя, она хлопала по мячу. Мячик прыгал между Катиной рукой и землей будто на невидимой резинке. Но главное — мяч каждый раз падал только на солнечные пятна и ни разу на тень. А это было очень трудно, потому что ветер шевелил листья и пятна на дорожке двигались.

Это считалось высоким классом «школы мячиков».

— Триста пять, триста шесть, триста семь… — шептала Катя при каждом ударе.

И по этому можно было судить, как много она прошла, как хорошо умела считать и как прекрасно играла в «школу мячиков».

Никто из девочек не мог победить Катю — ни во дворе, ни на их улице. И, победив всех, Катя вышла на другую улицу, где ее еще не знали.

У дерева Катя остановилась.

— Через спинку! — строго сказала она себе, но так, чтобы слышали няньки на скамейках. И семь раз поймала мяч через спинку от дерева, и не просто так, а с поворотами.

Конечно, на нее с восхищением смотрели все: и дворник, который поливал дорожки, и старушка на скамейке, и дети, которые возились в песке.

Она пошла дальше, отбивая мяч то правой, то левой рукой.

На Кате было новое синее платье, занятия в школе кончились, в кармане лежали две тянучки, она шла по бульвару, самая ловкая и самая нарядная.

И вдруг какой-то мальчишка (что она ему сделала?) подскочил и поддал ногой Катин мячик.

Мяч взвился, перелетел через улицу, ворвался в стаю воробьев и, ударившись о стенку дома, откатился к каменной тумбе.

— Вот как дам! — крикнула Катя и бросилась к мальчишке.

Но он спрятался за свою бабушку и оттуда показал Кате кулак.

— Трус! — сказала Катя. — Трус, трус, трус! — И отправилась за мячиком. Она нагнулась за мячом, и…

— Ах!.. — сказала Катя и прижала руки к груди.

Прямо на нее глядел белоснежный кролик.

Его красные глазки уставились на Катю, а рот беспрестанно шевелился, будто кролик шептал ей что-то. А позади этого кролика сидел второй, разостлав по спине длинные уши.

Клетка с кроликами стояла на нижней ступеньке парадной. На второй ступеньке была еще одна клетка. В ней прыгала черная птица с белыми пестринками, с любопытством косясь на Катю.

А на самой верхней ступеньке сидел хмурый мальчик и неподвижно глядел вперед. У него на коленях лежала лиловая коробка из-под ботинок. В крышке, под надписью «Скороход», было прорезано отверстие. Что-то живое тихо скреблось в коробке.

А в ногах у этого странного мальчика стоял длинный ящик, и на нем красной краской было написано «Крокет».

Катя с опаской поглядела на сердитого мальчика. Конечно, лучше всего было бы взять мяч и идти своей дорогой.

Но кролики были так прекрасны!.. И кто еще прячется в коробке «Скороход» и в ящике «Крокет»? Неизвестно. И почему все эти звери стоят прямо на улице? Интересно до невозможности!

Уйти Катя не могла. Она немножко постояла, глядя на мальчика. Тот не шевелился и все так же горестно смотрел перед собой.

Катя на цыпочках подошла к клетке и тихонько тронула пальцем розовый кроличий носик.

— Не тронь! — хрипло сказал мальчик, не поворачивая головы.

— Только погладить… — умоляюще сказала Катя.

— Отстань! — сказал мальчик.

Катя хотела обидеться, но не успела: из отверстия коробки «Скороход» высунулась плоская змеиная головка. Повернулась туда-сюда и скрылась.

— Ах! — сказала Катя. — Ах, какая змейка!

— Сама змея! — хмыкнул мальчик. И хотя слова были грубые, но голос у мальчика был уже не сердитый. Видимо, Катино восхищение ему понравилось Он даже приоткрыл коробку, и Катя увидела… черепаху.

Черепаха вытянула змеиную головку и беспомощно царапала лапами картонные Стенки, пытаясь выбраться из тесной коробки. Маленький острый хвостик смешно торчал из-под панциря.

— Ой! — воскликнула Катя и потянулась к черепахе. Но споткнулась об ящик, взмахнула руками и села на него.

Мальчик схватил Катю за руку, сдернул с ящика и крикнул:

— Куда падаешь? Жизнь надоела? Уходи откуда пришла!

Но уж теперь Катя и совсем не могла уйти. Оказывается, в ящике от крокета сидело еще что-то, и очень страшное!

Она впилась глазами в ящик, закрытый выдвижной крышкой. Сквозь узенькую щелочку, оставленную для воздуха, рассмотреть что-нибудь было невозможно.

Спросить у мальчика — кто там?

Нет. Во-первых, он не ответит, а во-вторых, Катя на него обиделась. Она терпеть не могла, чтобы на нее кричали.

Она подумала, потом отступила на шаг и сказала сама себе, но так, чтобы мальчишка слышал:

— Думает, кто-то ему поверил! Хм… Думает, не видно, что он просто задается, и все. А у самого ничего страшного и нет. Просто еще какой-нибудь скороход вроде черепахи! Ха-ха!

Катя старалась придумать самое обидное, чтобы раздразнить мальчишку. Но мальчишка только презрительно хмыкнул и дернул плечом.

«Ага, — подумала Катя, — задело».

Она набрала воздуху и начала еще обиднее:

— Ой-ой-ой, как я испугалась!.. Ах, там, наверно, акула сидит! Или тигр! Или крокодил!

— Крокодил, — мрачно сказал мальчик. Катя захохотала так презрительно, как только могла:

— Неужели? А может быть, лев?

— Крокодил, — повторил мальчик.

— Прямо противно, как врет! — рассердилась Катя.

— Вру?.. Смотри! — сказал мальчик и отодвинул крышку ящика.

В ящике лежал живой крокодил.

Глава 2

Лет пять назад, когда Митя еще только поступал в школу, его отец, капитан дальнего плавания, привез из Африки странное яйцо.

Никто, даже сам папа, не знал, чье это яйцо и живое ли оно. Но, на всякий случай, папа с Митей положили яйцо в коробку с ватой и поставили возле парового отопления.

Долго оно там лежало, и нянька не раз собиралась его выбросить. Но однажды Митя, войдя в комнату, увидел в коробке пустую скорлупу, а в темном уголке под батареей — странное маленькое существо, похожее сразу и на ящерицу, и на сказочного дракона Это был крокодиленок.

Митя стал самым знаменитым первоклассником в школе. Не только его товарищи, но даже взрослые люди из седьмых и восьмых классов прибегали взглянуть на домашнего крокодила. В «Пионерской правде» была статья «Гость из Африки» и фотография:

Митя с крокодиленком. Мама долго носила в сумочке эту газету и показывала ее всем.

Один мальчик предложил Мите за крокодила фотоаппарат «Пионер» и собрание сочинений Михалкова Но Митя отказался.

Маме также очень нравился крокодиленок, и особенно то, что все ему удивлялись. Показывая крокодила знакомым, она говорила:

— Пусть живет. Все-таки своя амфибия в доме.

Не нравился крокодил только няньке Аннушке. Она почему-то боялась его даже больше, чем мышей, и говорила, что он похож на нечистую силу. А когда Митя спрашивал ее, как же выглядит нечистая сила, нянька отвечала:

— А вот так и выглядит, как эта гадина… Постепенно к крокодилу привыкли, и любопытные перестали приходить. Крокодил жил в доме как обыкновенное домашнее животное, ползал где хотел, плавал сперва в корыте, а потом в ванне.

Крокодил рос и с каждым днем нравился маме все меньше и меньше. А у Мити было все больше и больше неприятностей: почему-то именно Митя был виноват в том, что крокодил откусил половину маминого нового чулка «капрон», и в том, что с контролершей электротока сделалась истерика, когда из темного коридора выползло к ней чудовище почти в метр длиной.

А в прошлом году крокодил укусил за пятку няню Аннушку, когда она подметала пол. Вообще, было много такого, о чем долго и неприятно рассказывать.

Но настоящие несчастья начались с этой осени.

Папа подарил Мите по случаю перехода в пятый класс «Жизнь животных» Брема. Митя, понятно, прочитал все, что там сообщалось о крокодилах, и имел неосторожность сказать маме, что их крокодил относится к виду нильских крокодилов, а скорей всего — это исполинский мадагаскарский и водится к югу от Лимпопо.

Лимпопо на маму не подействовало. Но, услыхав «исполинский», она переменилась в лице.

В тот же вечер, как только Митя заснул, она схватила Брема и стала читать отдел «Панцирные ящеры» И сразу же наткнулась на то, что ее интересовало.

— «Нередки случаи, что люди с плоскодонных челноков были схватываемы крокодилами…» Так я и думала! — прошептала мама и продолжала читать: «…людей он поедает спокойно, вечером или ночью, для чего уносит их на берег в уединенное место..» Какой ужас! — сказала мама. — Заснуть в постели, а проснуться в уединенном месте, в какой-то пасти!

Когда же она дошла до нильского крокодила и узнала, что «встречаются экземпляры, достигающие десяти метров», она захлопнула книжку. С нее было довольно.

Тут же ночью она схватила сантиметр и нервно измерила длину комнаты. Ей пришлось выйти в коридор и уткнуться в его противоположную стенку, и то оказалось всего шесть метров семьдесят сантиметров.

— Значит, кончится тем, что он сломает стенку и всунет хвост в чужую квартиру! Согрели змею на своей груди… — горько сказала мама.

Всю ночь она не спала, а на утро потребовала, чтобы крокодила не было.

И хотя Митя с Бремом в руках доказывал, что сам ученый считает эту цифру — десять метров — преувеличенной, мама утверждала, что, если бы это была неправда, Брем об этом не писал бы.

Когда же Митя прочел вслух, что крокодил достигает таких размеров только через сто лет, мама заявила, что это дореволюционное издание и что Брем устарел.

С тех пор мама то и дело подходила к крокодилу и измеряла его сантиметром.

Это продолжалось до тех пор, пока крокодил чуть не откусил ей палец.

Тогда она стала прикидывать длину на глаз, и это было еще хуже, потому что каждый раз оказывалось, что крокодил вырос еще чуть не на полметра.

Совсем плохо стало весной. Когда кончились занятия, школу начали ремонтировать и нужно было куда-то пристроить на лето живой уголок. Школьники, которые оставались в городе, разобрали животных по домам. Митя тоже взял двух кроликов, скворца, который умел говорить «здравствуйте» и «шагом марш», и черепаху.

Но из-за крокодила атмосфера в доме была уже накалена, и мама с нянькой встретили новых животных без энтузиазма. Нянька немедленно причислила говорящего скворца к нечистой силе, а мама сказала, что она не какое-нибудь травоядное и не обязана жить в зверинце.

Она схватила шляпу и сумочку, чтобы идти к директору школы. Мите удалось добиться мира на очень тяжелых условиях: он поклялся сдать осенью в школу вместе с остальными животными и крокодила — это во-первых; а во-вторых, обязался следить, чтобы крокодил не испортил больше ни одной вещи. Взамен мама согласилась терпеть в доме животных до 31 августа.

А сегодня утром случилось вот что: мама, Аннушка и Митя пили чай. Аннушка взяла молочник и наклонила над своей чашкой.

И вдруг чашка поехала в сторону, а струйка молока полилась на скатерть.

— Это еще что? — грозно спросила нянька Митю.

Но в это время по столу все быстрее и быстрее поехали сахарница и вазочка с вареньем. Няня успела схватить подставку для ножей и прижала ее к груди.

Скатерть ползла по столу, как живая. Со звоном и грохотом сыпалось на пол все, что стояло на столе. Мама схватила уползавший конец скатерти и потянула к себе.

Лился чай из опрокинутых стаканов, расползалось варенье… Мама тянула… Над столом появилась морда крокодила, повисшего на скатерти.

Митя вцепился в крокодила. Ему удалось наконец оторвать его — правда, вместе с куском скатерти в пасти.

— Сумасшедший дом! — кричала мама.

— Давайте расчет! — буйствовала Аннушка.

— Здрассьте! — весело крикнул скворец из клетки.

И это безобидное слово переполнило чашу маминого терпения. Она сказала железным голосом:

— Всех вон! Весь твой зверинец!

— Как — всех?! — возмутился Митя. — А кролики при чем? А черепаха? Что они тебе сделали?..

Аннушка вдруг заголосила и вытащила из-под стола перекушенную пополам мамину лаковую туфлю.

— Всех вон! — твердо сказала мама. — Всех до одного! Или они, или я!

Глава 3

Когда Катя услыхала эту печальную историю, ей стало жалко всех: и Митю, и бесприютных зверей, и даже крокодила, который не виноват, что он крокодил, а не котенок.

Она вынула из кармана тянучки и протянула мальчику. Он печально сунул их в рот.

— Что же ты будешь делать? — спросила Катя. — Куда ты их?

— Не знаю, — сказал он. — Вот думаю. Катя встала и прижала руки к груди.

— Мальчик! — сказала она. — Я знаю куда. Дай их мне! У нас можно, честное слово! Я буду за ними смотреть и все буду делать. Мальчик!..

Она замолчала и ждала, не сводя с него глаз. Митя долго не отвечал. Потом спросил:

— А родители?

— Хорошие, и их дома нет! — радостно ответила Катя.

— А девчонки в квартире есть? — подозрительно спросил Митя.

— Какие девчонки?

— Такие… которые затискают до смерти, а потом отвечай.

Катя испугалась. Но все-таки честно сказала:

— Есть. Сестра Милка. Но она в детском саду. До полвосьмого. И я ей не позволю тискать. Ни за что!

Митя снова погрузился в раздумье. Катя смотрела на него и ждала. Он думал очень долго, так долго, что Катя уже перестала надеяться. Наконец Митя сказал:

— Ну, вот что: на все лето, конечно, не отдам — не имею права. Это же школьное имущество, понимаешь ты это?.. А ты посторонняя.

Катя вздохнула.

— А до вечера, — продолжал Митя, — пока я съезжу к одному нашему мальчику — он на даче живет, — в общем, дам.

Катя засмеялась от радости.

— Но смотри! — сурово прибавил Митя. — Помни: берешь на сохранение государственное имущество!

— Я буду помнить! — обещала Катя, прижав руки к груди.

— А ты знаешь, как его надо хранить?

— Как?

— А так, что умри, а сохрани!

— Хорошо, — сказала Катя. — Я умру, а сохраню государственное имущество.

— Примешь по описи и дашь расписку! — предупредил Митя.

Катя была согласна на все.

Митя взял ящик с крокодилом и клетку с кроликами. Катя несла в руке мяч, под мышкой коробку с черепахой, а в другой руке клетку со скворцом.

Идти было недалеко — через две улицы. Скоро стали попадаться знакомые. Всем хотелось поближе взглянуть на кроликов и скворца. Катя старалась сжимать губы покрепче, чтобы не улыбаться во весь рот.

Они вошли во двор-сад Катиного дома. К ним подбежала девочка:

— Катя, давай в школу мячиков! Чур, я учительница!

Катя ничего не ответила. Девочка пошла рядом, стараясь заглянуть во все клетки.

Катя заметила во дворе Олечку, Милкину подругу.

— Оля! — позвала Катя. — Ты, пожалуйста, даже не дотрагивайся до этих зверей, а то затискаешь, а это — государственное имущество!

Оля раскрыла рот и так и осталась стоять на дороге.

Митя и Катя поднялись на третий этаж. Там, на обитой клеенкой двери, висела табличка:

ПАСТУШКОВ Ю. П.

— Вот тут, — сказала Катя и достала ключик от французского замка, висевший у нее на шнурочке.

Митя вдруг застеснялся:

— А правда у вас дома никого?

— Да правда же! — уверяла Катя. — Мама в командировке, бабушка на базаре, папа на репетиции, Милка в детском саду!

Она открыла дверь. И первое, что они услышали, были нежные звуки скрипки.

Митя сурово посмотрел на Катю.

— Папа дома почему-то, — сказала Катя упавшим голосом. — Наверно, репетицию отменили.

Митя недоверчиво хмыкнул, и они на цыпочках пошли по коридору. Со шкафа, сверкая глазами, смотрел на них бабушкин белый кот.

Они вошли в Катину комнату. Там на полу лежали разбросанные кубики. На стене тикали часы-ходики с головой котенка, который все время двигал глазами вправо-влево, вправо-влево.

Под ходиками стояла детская кровать, а на ней безмятежно спала девочка лет пяти.

Катя с ужасом смотрела на спящую Милку. Митя с ненавистью смотрел на Катю. Ясно: девчонка его обманула, заманила хитростью, чтобы забрать зверей!

Но Катя не обманывала. Просто она не знала, что Милка сегодня вернулась из детского сада потому, что там заболел один мальчик и объявили карантин.

Катя поставила на пол скворца и черепаху. Прижав руки к груди, она пыталась, как могла, оправдаться.

Но Митя не слушал. Он решил уйти без всяких разговоров. Он схватил сразу клетку, коробку и ящик. Но коробка с черепахой вывалилась из рук. А когда он попробовал поднять черепаху, грохнулся ящик с крокодилом. Митя поставил ящик на плечо, но в руках не помещались две клетки и коробка.

Катя тихо всхлипывала.

Митя посмотрел на нее, на клетки — и вдруг махнул рукой.

— Пиши расписку! — сказал он.

Просияв, Катя бросилась к столу. Вырвала страничку из тетрадки по арифметике, почистила перышко.

Митя диктовал, а она писала, стараясь делать как можно меньше ошибок и клякс.

Потом она подписалась: Катя. Но Митя сказал, что в расписке нельзя писать «Катя», а надо «Екатерина», потому что это документ. Тогда Катя подписалась как надо и протянула Мите расписку:

Кроликов ангорских два Черепаха Эмида европейская одна Крокодил нильский один Стурнус Вульгарис скворец говорящий один Принеты на сохранение обещаю вернуть в целости и сохранности школьное имущество 301 школы Пастушкова Е Катя Рина.

— А что говорит скворец? — спросила Катя.

— Так, кое-что… — буркнул Митя, аккуратно промакнул чернила на расписке, сложил ее вчетверо и засунул в карман. Потом протянул Кате бумажку.

— Это что? — спросила Катя.

— Рацион для кроликов, — сказал Митя. И стал бормотать, заглядывая в бумажку: — Сено… одуванчики… корнеплоды есть?

— Нет! — прошептала Катя испуганно.

— Тогда дашь овес.

— Хорошо, — согласилась Катя.

— Ванна есть?

— Есть, — ответила Катя.

— Крокодила туда.

Музыка, которая слышалась из папиного кабинета, вдруг прекратилась. Митя забеспокоился и сказал:

— Ну, я поехал. Скоро приеду. Смотри!

— Я буду смотреть, я хорошо буду смотреть! — уверяла его Катя.

Она закрыла за ним дверь и осталась одна среди зверей.

Вот бы ахнули девочки из ее класса, если бы увидели Катю с крокодилом! А особенно Лиля! И особенно Таня! И особенно…

Но девочек не было, и Катя взялась за дело. Она снесла ящик с крокодилом в ванную, открыла кран и вытряхнула крокодила. Он шмякнулся в воду, обдав Катю брызгами.

— Озорник!.. — засмеялась Катя. — Не скучай, я скоро приду.

Она пошла обратно. Налила скворцу в мисочку свежей воды.

— Пей, птиченька! — сказала она.

— Здрассьте! — крикнул скворец.

Катя радостно засмеялась.

Затем Катя вытащила черепаху из тесной коробки и пересадила в ящик, где прежде был крокодил.

— Иди, гуляй себе! — сказала она черепахе.

Катя побежала в кухню. Она перетряхнула все кульки и баночки, заглянула во все мешочки и во все ящики. Овса в доме не было.

Надо было бежать в магазин.

Да, а деньги?

Взять у папы! Но из папиной комнаты опять раздалась музыка. Папа играл «Дьявольские трели». А когда папа играл эти трели, даже бабушка не осмеливалась входить к нему, а Милку быстро отправляли гулять.

Катя задумалась на минутку.

— Вот глупая! — вдруг сказала она сама себе и схватила с этажерки глиняную свинью-копилку, в которой копились деньги на волшебный фонарь.

Она долго трясла свинью над столом, пока не натрясла пригоршню меди и серебра.

Вдруг Милка заворочалась на постели. Катя испугалась.

Как оставить Милку одну со зверями? Ей нельзя доверять!

Но Милка снова сладко заснула, и Катя решила: не проснется! Сбегать в магазин — самое большое десять минут.

И она побежала, сжимая деньги в кулаке.

До магазина было недалеко. Надо было пробежать мимо парикмахерской, сберкассы и перейти улицу возле кинотеатра «Нептун».

Одним словом, не прошло и пяти минут, как Катя стояла у прилавка:

— Дайте мне, пожалуйста, овса для кроликов.

— Овса нет, — сказала продавщица, — есть овсянка.

— Ну, тогда, пожалуйста, овсянки, — сказала Катя, — для кроликов. Знаете, у них такой рацион… А вот моя черепаха овса не ест. А крокодил мой, вы не представляете, он даже туфли пополам перекусывает!

Все покупатели смотрели на Катю. А один мальчик со связкой баранок и кульком макарон подошел к Кате и уставился на нее, будто она сама перекусила туфлю.

И когда Катя вышла из магазина, мальчик пошел следом за ней. Он шел и жевал баранку, не спуская глаз с Кати.

Катя очень спешила. Она перебежала через улицу, свернула за угол и поравнялась с кинотеатром «Нептун». Люди туда шли толпой. И вдруг Катя увидела, что в двери «Нептуна» входит Таня. Это была самая лучшая Катина подруга.

— Таня, постой! Что я скажу! — крикнула Катя.

Но Таня уже скрылась в дверях. Что же это? Значит, она так и не узнает про Катиных зверей? Конечно, зайти после сеанса не догадается, а у Кати нет теперь времени бегать по гостям. Хороша дружба! Иметь дома живого крокодила и не показать лучшей подруге даже кончика хвоста!

Подумав так, Катя бросилась вслед за Таней.

— Билет! — крикнула контролерша и попыталась схватить Катю за рукав, но не успела.

Катя проскользнула мимо нее и скрылась в толпе.

— Таня! Татка Карликова! — кричала она.

Но люди вокруг шумели, и Таня ее не слышала.

Мальчик с макаронами и баранками, который шел за Катей, тоже вошел было в кинотеатр. Но когда контролерша потребовала билет, молча повернул обратно, вышел на улицу и прислонился к стене рядом со входом. Сняв со связки вторую баранку, он стал не торопясь жевать ее.

Контролерша не могла оставить своего места и погнаться за Катей. Она только вытягивала шею, высматривая Катю в фойе. А Катя пробиралась между зрителями, высматривая Таню Карликову.

Раздался звонок, и люди двинулись в зал. Тут Катя издали увидела Таню. Она бросилась туда, но, пока пробиралась в толпе, Таня уже вошла в зрительный зал.

Катя все-таки заметила, как она садилась у стенки, и быстро пробралась к ней.

— Таня! — сказала она. — Ох, мне так некогда! Я не могу за тобой бегать, у меня звери…

И она начала быстро рассказывать Тане самое главное. Но тут погас свет.

— Садитесь! — зашипели на них соседи сзади.

Девочки уселись вдвоем на одном стуле. Тогда заворчали соседи сбоку, что пускай девочки не толкаются и ведут себя прилично. Тогда Таня осталась на стуле, а Катя уселась на корточки у самой стенки. И стала быстро рассказывать. Но тут рассердились соседи впереди и сказали, что они мешают слушать, хотя слушать было нечего, потому что на экране шли пока только надписи.

Впрочем, Таня уже все поняла.

— Крокодил? — прошептала она. — Говорящий? Бежим!

И они стали пробираться к выходу. Теперь на них шипели со всех сторон. А мальчишка, сидевший с самого краю, дернул Катю изо всех сил за косу.

Они бежали, согнувшись вдвое, по проходу, и все зрители ругали их по очереди. Тай добежали они до дверей, и тут-то начались настоящие неприятности.

Билетерша наотрез отказалась открыть двери.

— Кончится «Золотая рыбка», — шипела она, — тогда уходите, а теперь нечего!

Девочки испугались. На экране старик только еще собирался в первый раз закинуть невод в синее море!

Билетерша ткнула пальцем на свободные стулья:

— Садитесь!

Катя рассердилась. Она не любила, когда на нее кричали даже шепотом. И она крикнула билетерше, тоже шепотом:

— Ничего подобного! Это у кого билеты, те обязаны сидеть до конца. А я безбилетная, и вы никакого права не имеете показывать мне «Золотую рыбку». А должны меня вывести из зала. А вы не выводите, как вам не стыдно!

— Как это — безбилетная? Покажи билет! — растерялась билетерша.

— А вот нет билета! — гордо шепнула Катя.

И билетерша, не найдя, что сказать, молча открыла дверь.

Девочки выскользнули в фойе и побежали к выходу.

— А-а, вот она, безбилетная! — обрадовалась контролерша. — Что, вывели?..

Конечно, ей можно было бы здорово ответить. Но Катя не стала объясняться, и они с Таней выскочили на улицу.

Мальчик с баранками отделился от стены и пошел за ними.

Глава 4

Пока Катя покупала овес, Милка спокойно спала.

Крокодил плавал в ванне. Скворец прыгал в клетке и кричал «Шагом марш» пролетавшим мухам. Черепаха гуляла по крокетному ящику и после сапожной коробки находила его очень просторным. Кролики догрызали последние одуванчики, которые еще были в клетке.

Папа, как всегда, сбился на тридцать седьмом такте «Дьявольских трелей» и начал сначала.

Словом, все было тихо и мирно.

Но как раз в тот момент, когда Катя подходила к кинотеатру «Нептун», луч солнца упал на Милку. Милка во сне отмахнулась от луча, но это не помогло. Она потерла глаза кулаком, чихнула и проснулась. Сперва она долго жмурилась и потягивалась. А потом открыла глаза как следует.

Тут она увидела птицу, кроликов и черепаху! Милка зажмурилась и потом опять открыла глаза. Кролики, птичка и черепаха оставались на своих местах.

Милка спрыгнула с кровати и подбежала к зверькам.

Ей было пять лет, и она не очень задумывалась над тем, откуда взялись эти существа и почему они оказались в комнате. Она просто радовалась, что они есть.

Милка присела на корточки перед кроликами и просунула палец в клетку.

— Шагом марш! — крикнул скворец. Милка посмотрела на него и кивнула головой. Она сразу поняла: это птица играет в детский сад — будто она воспитательница и командует строиться на зарядку.

— Хорошо, — согласилась Милка.

Она встала, как на зарядку, и зашагала по комнате, стараясь попасть в такт музыке «Дьявольских трелей», которая доносилась из комнаты папы.

Размахивая руками и громко топая, Милка маршировала. Она ждала, когда воспитательница скомандует «стой» и начнет упражнения. Но скворец и не думал командовать «стой». Он вдруг прыгнул в миску с водой и затрепыхал крыльями. Во все стороны полетели брызги.

Милка увидела, что делает воспитательница, и очень рассердилась.

— Так мы же еще зарядку не сделали, а ты уже мыться! — закричала она. — Ну тебя, ты не умеешь! Лучше я буду воспитательница, а ты… — И, чтобы скворец согласился уступить ей роль воспитательницы, Милка придумала для него другое интересное: — Ты будешь дежурный по умывальнику! Хочешь?

— Здрассьте! — крикнул скворец. Ага! Значит, он согласен и здоровается, будто он мальчик и пришел утром в детский сад.

— Здравствуйте, дети! — важно сказала Милка кроликам и черепахе. Потом она захлопала в ладоши.

— Дети, на прогулку! — скомандовала она воспитательским голосом. Открыла клетку и помогла кроликам выйти.

Кролики запрыгали по комнате. Один спрятался под кровать, а другой — под Катин столик.

— Дети, не разбегайтесь! — кричала Милка.

Но они не слушались.

Милка открыла дверцу и скворцу, но он не хотел вылезать.

— Посмотрите, как этот мальчик копается! — сказала она в негодовании.

Милка сама вытащила скворца из клетки. А он вырвался, взлетел к потолку и стал носиться где хотел.

Милка ничего не могла с ним поделать.

Самой послушной оказалась черепаха. Когда Милка вытащила ее из ящика и положила на пол, она втянула голову в панцирь и тихо лежала на полу.

— Вот умница, хорошая девочка! — похвалила ее Милка.

Из прогулки ничего не вышло. И Милка решила устроить тихий час. Уложила черепаху в кровать самой большой куклы, укрыла одеялом и подоткнула его со всех сторон.

Черепаха никуда не убегала. Она нравилась Милке все больше и больше.

— Ты будешь моя дочка, — сказала она черепахе. — Ас вами, — обернулась она к кроликам, — я больше не играю!

Милка поправила на черепахе одеяло и погладила ее по голове.

— Спи, доченька, спи! — сказала она. И запела черепахе песню «Москва — Пекин».

А пока она пела и качала свою дочку, сперва один кролик, а потом другой выскочили через открытую дверь в коридор.

Но Милка этого даже не заметила.

Глава 5

Девочки очень спешили. Кате надо было кормить кроликов.

До ее дома было уже совсем близко. И вдруг Таня стала перебегать на другую сторону улицы.

— Ты куда? — спросила Катя.

— Так она же там живет!

— Кто?

— Так Лиля же!

— А мы разве к Лиле? — спросила Катя. Таня даже остановилась посреди мостовой:

— А ты что думаешь? По-твоему, Лилю не позвать — это красиво? Когда к ее сестре артистка Жукова приходила, так она сразу за нами прибежала, а мы от нее крокодила спрячем? Красиво, да?

Кате стало стыдно. По правде сказать, ей и самой хотелось, чтобы Лиля увидела ее зверей. И она сказала:

— Ладно, только поскорее, а то уже время кроликам давать рацион.

Для скорости они не стали подниматься к Лиле на шестой этаж, а прибежали во двор. Двор был очень большой и шумный. В одном углу пилили дрова, в другом выколачивали ковер, а посередине — играли в волейбол. Вдобавок изо всех открытых окон неслись звуки радио.

Девочки подняли головы к Лилиному окну и разом крикнули:

— Ли-и-ля!..

Но Лиля не появлялась. Они крикнули еще раз, и опять ничего не вышло. Когда они набрали воздуху, чтобы крикнуть в третий раз, из-за их спин раздался оглушительный рев:

— Ли-илька!

Это орал мальчик с макаронами, который стоял чуть подальше. И тотчас же Лилина голова высунулась из-за горшков с цветами.

— Лиля, скорее! Что у меня есть!.. — кричала Катя снизу.

— А? Что прочесть? — кричала Лиля сверху.

— Скорей! У меня звери!

— Что? Открыть двери?

Катя и Таня с отчаянием посмотрели друг на друга, а потом на мальчика с баранками. Он сразу понял, что от него требуется, переложил кулек с макаронами в другую руку, расправил грудь и заорал:

— Иди счасже крокодила смотреть!

— Иду! — немедленно откликнулась Лиля, и голова ее исчезла.

Глава 6

Перед папой стоял пюпитр на длинной ножке. На нем лежали ноты. Папа играл на скрипке. Пальцы левой руки летали по струнам, а смычок носился так быстро, что его почти не было видно.

«Дьявольские трели» — очень трудная пьеса. А сейчас папа как раз подходил к самому трудному месту во всей пьесе.

И как всегда, у него начали съезжать очки, которые держались на одной оглобле.

Эти очки да еще двери, которые вечно скрипели, ужасно раздражали папу и мешали ему жить. Каждое утро, уходя на репетицию, папа решал немедленно снести очки в починку и купить машинного масла для двери. А каждый вечер, вернувшись домой, он вспоминал, что забыл и то и другое.

Поправив очки, папа перешел к флажолетто. Это были самые нежные ноты на самом верху самой тоненькой струны — квинты. Чтобы сыграть флажолетто, папа забрался пальцами к самой подставке, и тогда раздались тихие звуки, похожие на писк.

Бабушкин белый кот, дремавший на шкафу в коридоре, поднял уши. Он никогда не мог равнодушно слышать флажолетто, потому что принимал его за мышиный писк.

Это был очень честолюбивый кот. Хотя в квартире мышей не было и он их отродясь не видал, он всю жизнь мечтал поймать мышь. Поэтому каждый раз, когда бабушка натирала редьку, Катя стирала резинкой ошибку в тетради, а папа добирался до флажолетто, — кот мчался в погоню за мышью.

И на этот раз, услышав подозрительный писк, кот спрыгнул со шкафа и начал красться к папиной двери, нервно играя хвостом.

Папа услышал отвратительный скрип двери. Он вздрогнул.

Хищно поводя усами, кот просунулся в комнату.

— Брысь! — крикнул папа и замахнулся смычком.

Кот не спеша вышел из комнаты.

Папа заиграл снова.

Кот, услыхав это, повернул обратно. Опять заскрипела дверь.

Папа сердито повернулся, и очки упали на пол. Он увидал вместо кота расплывчатое белое пятно.

— Ах, так! — сказал папа. Схватил кота за шиворот и вышвырнул в коридор.

Потом папа закрыл дверь, которая сейчас же приоткрылась опять, и фыркнул от ярости.

Оскорбленный кот что-то прошипел и забрался под шкаф, где лежала кукла без головы и два кубика. Он сидел там, колотя хвостом от негодования.

Папа искал очки, проклиная этот несчастный дом, полный наглых котов и скрипучих дверей, в котором человек не имеет ни минуты покоя. При этом он нечаянно поддал ногой очки, и они отлетели куда-то в угол. Теперь не было никакой надежды их найти.

Окончательно рассердившись, папа махнул рукой и стал играть без очков, водя носом по нотам.

По коридору мимо кота проскакал белый кролик. Увидав его, кот зашипел, но на всякий случай забился поглубже под шкаф. Ничего подобного до сих пор в доме не было!

Кролик поднял уши, пожевал губами и не торопясь запрыгал к папиной комнате.

Уже минут пять папе никто не мешал, и он начал успокаиваться. И вдруг снова раздался невыносимый скрип!

Вне себя папа обернулся. Конечно, он опять увидал знакомое расплывчатое белое пятно!

— Убью! — прошипел папа и бросился ловить кота.

Но кролик скрылся под диваном.

Глава 7

Катина бабушка купила все, что нужно, и возвращалась с базара.

Поднимаясь к себе на третий этаж, бабушка услышала, как открылась дверь у них на площадке.

Она заторопилась и крикнула снизу:

— Не закрывайте!

Но оказалось, что вышла из своей квартиры соседка. Она несла таз, полный мокрого белья.

— Здравствуйте, Надежда Петровна! — приветливо сказала бабушка. — А я-то думала, это наши…

— Ваш кот нюхал мое молоко! — сообщила Надежда Петровна, поджав губы. — Сколько раз я просила вас не пускать его бегать по карнизу!

— Извините, — сказала бабушка.

— Интересно, почему это все коты со всего двора лезут именно в мое окошко? — раскричалась Надежда Петровна, поднимаясь на чердак. — А кто не умеет воспитывать котов, пусть не держит!

— Ладно уж, иди себе… — пробормотала бабушка.

Дверь соседкиной квартиры осталась приоткрытой.

Бабушка поставила тяжелую корзинку, начала доставать ключ и, вдруг нечаянно толкнув корзинку, опрокинула ее набок. Луковицы, подпрыгивая, поскакали вниз по ступенькам.

— Ах, я ворона! — спохватилась бабушка и спустилась собирать лук.

Тогда распахнулась дверь квартиры Пастушковых. Из нее вылетел белый кролик и, описав дугу, плюхнулся прямо в бабушкину корзинку.

Дверь захлопнулась. Загремели ключи, цепочки, задвижки. Послышались папины удаляющиеся шаги, и стало тихо.

Кролик не огорчился переменой судьбы. Побарахтавшись в корзинке, он выбрал себе морковку и начал грызть.

Собрав луковицы, бабушка поднялась по лестнице… и вдруг увидела в своей корзинке кролика!

— Вот тебе здравствуйте! — сказала она и задумалась: «Откуда он мог взяться?» Так и не решив этого вопроса, бабушка присела перед корзинкой Она смотрела, как кролик уплетает ее морковку, и умилялась.

— Ах ты, голубчик мой! — шептала она. — Ах ты, красавец!

Тут она увидела открытую дверь Надежды Петровны и все поняла. Она покачала головой:

— Других учит, а сама-то что делает!.. Ну, поел, погулял? — спросила она кролика. — Иди, милый, домой, а то пропадешь.

Она тихонько протолкнула кролика в соседскую квартиру и бросила ему вслед капусту и репку. Потом заботливо прикрыла дверь, чтобы кролик не выбежал, и заглянула в корзинку. Суп варить было не из чего.

— Ничего, опять куплю, — сказала она и, взяв корзинку, спустилась по лестнице. Так исчез ангорский кролик.

Глава 8

Катя очень спешила домой. Надо было кормить кроликов. Но Лилька сказала, что без Шуры она не сделает ни одного шагу. Кролики не умрут, а Шура обидится насмерть. И так подруги не поступают. И пусть она провалится на этом месте, если Шура сейчас не сидит на бульваре и не читает «Всадника без головы».

Девочки вихрем понеслись на бульвар. Мальчик с макаронами молча несся сзади, жуя на ходу третью баранку.

Шура действительно сидела на скамейке между молоденькой нянькой и спящим старичком и читала им вслух «Всадника без головы» Майн Рида.

— «Черт бы вас побрал! — воскликнул охотник. — Еще шесть секунд, и я стреляю! Если вы просто чучело, то это вам не повредит. А если вы дьявол, то это, должно быть, тоже не причинит вам вреда. Но если вы человек, играющий роль мертвеца, то вы заслуживаете пули. Вы не хотите? Ладно! Я стреляю. Раз, два, три, четыре, пять, шесть!

Вслед за этим раздался выстрел…» И тут на дорожке появились Катя, Таня и Лиля.

— А что я вам говорила?.. — торжествовала Лилька. — Шура, слушай, что я скажу… Ты сейчас умрешь!

Но Шура не умерла. Зато чуть не умерла ее соседка — нянька с грудным младенцем на руках.

Пока девочки наперебой рассказывали о крокодиле и скворце, она ахала и в волнении подбрасывала младенца все выше и выше. Так что, если бы рассказ продолжался еще немного, бедный младенец очутился бы на дереве.

— Не врешь? — спросила нянька. — А ну, пошли!

И, поймав на лету младенца, соскочила со скамейки.

Все побежали — ведь уже было время кормить кроликов.

Глава 9

Выкинув кролика из квартиры на лестницу, папа вернулся в комнату и удовлетворенно потер руки. Наконец-то он избавился от этого отвратительного кота! Больше никто не помешает ему доиграть «Дьявольские трели».

— Посмотрим, как ты теперь влезешь! — злорадно пробормотал папа и поднял скрипку к подбородку.

Он полузакрыл глаза и взял первую ноту… Вторую он взять не успел — раздался отчаянный скрип двери.

Папа похолодел: в комнате опять сидел белый кот!

— Не может быть! — жалобно сказал папа, и смычок выпал у него из рук.

Белое пятно нахально двигалось через комнату странными прыжками. Папа был уверен, что кот это делает нарочно, чтобы показать, что ему наплевать на хозяина и на все его замки и задвижки.

Кот скрылся под диваном.

— Этот кот сведет меня с ума, вот увидите! — мрачно сказал папа и пошел за шваброй.

А второй кролик (это был он) спокойно сидел под диваном и грыз морскую травинку, выпавшую из матраца. Но он не успел ее догрызть: вошел папа со шваброй.

— Нет, я этого кота усмирю! — говорил папа, тыкая шваброй под диван. Кролик выскочил и забрался под шкаф.

— Нет, я этого кота достану! — шипел папа и шарил шваброй под шкафом. — Я этому проклятому коту покажу! — сказал он и вытолкнул кролика.

Тот попытался было спастись под сундуком, но папа настиг его.

— Ага! Ты у меня теперь поскрипишь, поганый кот! — торжествующе крикнул папа, схватил кролика, швырнул его в шкаф и быстро запер дверцы на два оборота.

— Теперь мяукай сколько хочешь! — весело сказал он и прислушался.

Мяуканья не было.

После стольких переживаний папа почувствовал, что нервы его сдали. И, пожалуй, ему не сыграть «Дьявольские трели» так, как следовало бы. Придется принять валерьянки.

Папа направился к висячему шкафчику, где была домашняя аптечка, и начал шарить среди пузырьков, поднося их к самому носу. Все попадалось что-то не то: рыбий жир, мыльный спирт, касторовое масло…

Пока папа искал успокоительные капли, он расстраивался все больше и больше. Наконец, совершенно расстроившись, он отыскал зловредный пузырек позади всех аптечных склянок.

Он взял рюмку и, усевшись в кресло, стал осторожно капать лекарство, медленно считая шепотом:

— Раз… два… три…

А настоящий кот спал на шкафу в коридоре. Иногда он вздрагивал во сне и выпускал когти. Наверно, ему снилось, что он все-таки поймал мышь…

Вдруг кот открыл один глаз и повел носом. Он почуял пленительный и неотразимый запах. Это пахла валерьянка. А как известно еще по «Тому Сойеру» для кошек нет ничего вкуснее лекарства. И любой кот готов бежать за ним на край света.

Кот облизнулся, слетел со шкафа и помчался в папину комнату, не разбирая дороги.

Папа сидел в кресле и считал:

— Десять… одиннадцать… двенадцать…

И в то мгновение, когда папа произнес «тринадцать», в комнату с отчаянным мяуканьем ворвался кот.

Рюмка и пузырек выпали из папиных рук.

Кот, урча, набросился на разлившуюся валерьянку.

— Опять он… — прошептал папа.

Он поглядел на кота, потом перевел глаза на шкаф.

Ключ торчал в замке!

Папа встал и подергал дверцу. Шкаф был заперт на два оборота.

Папа опять посмотрел на кота, и ему стало не по себе. Он не мог понять, как один и тот же кот может в одно и то же время находиться на лестничной площадке, в запертом шкафу и в комнате?!

Кот вылизал досуха пол и жалобно замяукал. Но валерьянки больше не было. Тогда кот пошел по комнате в неопределенном направлении и вдруг увидел кота в большом зеркале. Он зашипел и бросился на противника, подпрыгнув на метр от пола.

Стукнувшись лбом о стекло, кот свалился на пол. Потом он с презрением повернулся спиной к зеркалу и направился в противоположный угол. По дороге он зачем-то вскочил на рояль. И тут он увидел на стене картину, на которой была нарисована Африка.

Кот решил напасть на Африку.

Он прыгнул и повис, вцепившись одной лапой в верблюда, а другой в облака. И все это кот, картина и гвоздь с веревочкой — с треском рухнуло на пол.

Папа сидел в кресле и безмолвно смотрел на кота.

А кот, разделавшись с Африкой, испустил воинственный вопль и стал праздновать победу. Он катался клубком, перелетал со шкафа на окно, с окна на печку, сбивая при этом все, что только можно было сбить.

— Ничего подобного… — сказал папа. — Я же знаю, что так не бывает!..

В это мгновение в комнату влетел скворец, которого Милка выпустила из клетки. Увидев кота, скворец заметался под потолком.

Но папа смотрел только на кота и не заметил птицы.

Сбив последний цветочный горшок, кот стряхнул с лапы землю и пристально поглядел на папу.

И тут папа явственно услыхал, как кот крикнул:

— Здрассьте!

Папа сжал виски пальцами.

— Во-первых, ни в какие сказки я не верю, — твердо сказал он. — Во-вторых, чудес не бывает. Для всего существуют строго научные объяснения. Научные!

Кот прыгнул на этажерку и свалился вместе с нотами.

— Очень просто, — сказал папа. — Перед нами самый обыкновенный…

— Здрассьте! — крикнул скворец с карниза.

— …говорящий кот. Вот и все, — продолжал папа. — Обыкновенная галлюцинация. Или мираж. Но они, кажется, бывают только в пустынях? В общем, холодный компресс на голову — и все пройдет…

Папа медленно пошел к двери.

— Шагом марш! — крикнул скворец.

— Попрошу без хулиганства, — сухо заметил папа и вышел из комнаты.

В ванной он снял с крючка мохнатое полотенце, открыл кран и наклонился.

Из воды прямо на него смотрел крокодил.

— Ах, вот что! — протянул папа и опустился на табуретку.

Он посидел немного, закрыв глаза. Потом встал и на цыпочках вышел из ванной. Он прошелся по коридору, постоял перед дверью. Потом рывком открыл дверь и заглянул в ванну.

Крокодил не исчез. Он бил хвостом, разевая зубастую пасть.

Папа перекинул полотенце через плечо и медленно вернулся в свою комнату. Он решил, что лучше всего уйти. Куда-нибудь…

Папа отпер платяной шкаф, чтобы взять шляпу.

Первое, что он увидел, был белый кролик, который уютно дремал в его фетровой шляпе.

Но папе уже было все равно — что бы там ни сидело. Махнув рукой, он повернулся и ушел из дому с полотенцем через плечо.

А скворец, покружившись по комнате, вылетел в открытую форточку.

Глава 10

Мы рассказали о Кате, о валерьянке, о бабушке, о «Дьявольских трелях», о коте и Милке, о кроликах и скворце. Но не успели сказать, где же был в это время Митя, что он делал и что думал.

А Митя мчался в электрическом поезде к станции Мартышкино, где жил его товарищ Володя. Если уж надо отдавать зверей кому-нибудь, то лучше всего пусть их берет Володя.

Митя смотрел в окно, где, поднимаясь и опускаясь, бежали телеграфные провода.

Он вынул расписку и еще раз перечитал. Все было в порядке. Митя уселся поудобнее и опять стал смотреть в окно. Провода поднимались и опускались, поднимались и опускались, и Мите стало казаться, что он опускается и поднимается с ними вместе. Он задремал.

Ему приснилось, что он со зверями плывет на плоту по океану. Звери собрались в кружок возле него. Митя в подзорную трубу смотрит на безбрежный океан, и мертвая зыбь качает плот — он поднимается и опускается…

А на берегу ждет их Володя, и Володина мама, и Володина тетя. И все протягивают к нему руки. Митя причаливает. Володина мама, нежно улыбаясь, гладит крокодила и щекочет ему шейку… Володина тетя старается завязать огромный бант на шее у кролика…

Митя улыбнулся во сне. В это время промчался встречный поезд. По Митиному лицу пробежали полосы света и тени. С его лица слетела улыбка. Ему стало сниться другое.

…Кошка прыгнула на скворца и проглотила его. А крокодил прыгнул на кошку и проглотил ее. Тут из дачи выскочила Володина тетя с ружьем и выстрелила в крокодила. Крокодил взлетел к небу — и вот уже это не крокодил, а гриф из Брема. В когтях он держит эмиду европейскую. Под ним клубятся облака. Хрипло захохотав, гриф разжимает когти. Черепаха летит вниз со страшной высоты, ударяется о скалы и разлетается на тысячи осколков… Каждый осколок превращается в большой мухомор. Кролики бросаются на мухоморы, пожирают их… и падают мертвыми.

— Они или я! Они или я! Они или я! — визжит Володина мама.

И из дверей дачи вылетают кролики, черепахи, кошки и крокодилы. Дверь захлопывается, исчезают окна, забор, белье на веревке, исчезает дом — все. На пустом месте сидит черная ворона и, разевая огромный рот, говорит:

— Грраждане! Станция Маррртышкино! Митя вздрогнул и проснулся. Поезд стоял на станции. Митя вскочил и побежал к выходу, мрачно бурча:

— Так оно и будет. А может, еще хуже.

Глава 11

Как раз в ту минуту, когда Мите снилась черепаха в когтях грифа, Милка выкатывала во двор кукольную коляску, в которой лежала эта самая черепаха, укрытая одеялом.

— Не высовывайся, а то простудишься! — строго сказала Милка и покатила коляску.

Вдруг черепаха забарахталась и поползла на подушку.

— Не шали! — сказала Милка и стала запихивать ее обратно. И вдруг отдернула руку: — Ай!

Черепаха укусила ее за палец.

Милка обиделась.

— У, какая-то! — сердито сказала она. Подошел знакомый мальчик Лева, с другой улицы.

— Ого! — сказал он, глядя на черепаху. — Это да!

— Противная! — сквозь слезы сказала Милка.

— Где взяла?

— Нигде. Она сама взялась. Вот не будешь больше моей дочкой, раз ты такая!

— Давай меняться на магнит, — предложил Лева.

— Не хочу, — сказала Милка.

— Полторы ножницы хочешь? Еще можно резать!

— Нет, — сказала Милка.

— Ну, что хочешь?

Лева вывернул карманы и высыпал свои сокровища прямо на землю. Они присели на корточки и стали рыться. Лева показывал Милке то одно, то другое и бессовестно расхваливал каждую вещь:

— О! Увеличительное стекло. Лупа называется. Что захочешь — можно поджечь… Хочешь, твое платье прожгу?

— Не, — мотала головой Милка.

— Или во! Гвоздь. Знаешь, какой это гвоздь? На нем фотоаппарат висел!

— Не, — говорила Милка. Лева не унывал:

— Ну, бери гирьку от ходиков. Так и быть! Смотри, как золотая. Видала блеск?

— Нет.

— Здорово, а?

— Здорово, — согласилась Милка.

— Гляди: хочешь — стоит, хочешь — лежит. Вот это вещь! Верно, хорошая?

— Плохая, — сказала Милка. И вдруг глаза ее загорелись. — А что там, в коробочке, красненькое?

Лева махнул рукой:

— Ерунда — фантики! Больше ничего нету.

— Хочу фантики! — решительно сказала Милка и схватила коробочку, Лева даже удивился: как дешево досталась ему черепаха! Он отдал Милке фантики и щедро прибавил от себя кусок сургуча и гайку. И, схватив черепаху, умчался с победным криком.

А Милка стала с восторгом выкладывать на скамью фантик за фантиком.

Так исчезла эмида европейская.

Глава 12

Надежда Петровна, развесив белье на чердаке, вернулась домой с пустым тазом Она захлопнула за собой дверь и сразу же поскользнулась на чем-то круглом и растянулась на полу. Таз вылетел у нее из рук и поехал дальше по коридору.

Надежда Петровна зажгла свет и увидела репу, а чуть подальше — кочан капусты.

Она не могла понять, откуда взялись в квартире овощи, если она готовила сегодня заливное.

Но ей некогда было раздумывать об этом.

— Безобразие! — сказала она и пошла в комнату Надежда Петровна собиралась на дачу и кончала последние дела.

Посередине комнаты, на полу, была разостлана старая скатерть На ней лежали две шубы, рыжая лиса, белая муфта и пыжиковая шапка.

К стене булавочкой был приколот список:

«Что надо сделать». Первые восемнадцать дел были уже вычеркнуты. Осталось еще немного:

19. Выстирать белье.

20. Сказать Медведкиной насчет собаки.

21. Меховые вещи на хранение.

22. Купить крысиного яду.

23. Вымыть окно.

Вычеркнув пункт 19-й, Надежда Петровна подошла к телефону и позвонила Медведкиной, которая жила в этом же доме, в первом этаже. Она предупредила, что, если Медведкина еще раз выведет свою собаку гулять под ее окнами, она эту собаку обольет кипятком и сообщит куда надо.

Потом она повесила трубку и аккуратно вычеркнула пункт про Медведкину. Затем Надежда Петровна надела шляпку, завязала меховые вещи в узел и отправилась в ломбард — сдать их на хранение.

Надежда Петровна шла по бульвару, крепко прижимая к себе узел с меховыми вещами. Вокруг нее играли дети, продавщицы звонкими голосами предлагали мороженое и цветы. Ветер шевелил листьями и качал связки воздушных шаров.

Но Надежда Петровна ничего этого не видела и не слышала. Она злилась: впереди нее, загородив дорогу, шел какой-то толстяк, неся на голове три огромные коробки. Он старательно обходил детей, чтобы никого не задеть, и очень мешал Надежде Петровне.

Навстречу, быстро лавируя между прохожими, бежала Катя с кульком овсянки, а за ней торопились Таня, Лиля, Шура, нянька с младенцем, две неизвестные девочки и мальчик с макаронами, который доедал на бегу седьмую баранку. Катя очень торопилась: уже давно пора было кормить кроликов.

И вдруг… Катя с размаху налетела на толстяка с коробками!

— Ай! — завизжал толстяк, закачался и сел на землю.

Коробки одна за другой опрокинулись на всю компанию. Девочки закричали, замахали руками. Коробки разлетелись; из них посыпались и запрыгали разноцветные мячи — большие и маленькие.

— Ой, извините! — с ужасом сказала Катя, глядя на мячи, раскатившиеся по всему бульвару.

Самый большой мяч подскочил и стукнул Надежду Петровну.

— Хулиганство! — завизжала она. — Безобразие! Толстяк кричал:

— Что такое? Идешь, никого не трогаешь, а на тебя налетают!

Мячики катились во все стороны. Девочки поднимали толстяка и отряхивали, но он отбивался от них и продолжал кричать:

— Сто двадцать пять штук по накладной! А теперь что? Где эти мячики?

Он посмотрел на бульвар. Мячики катились и прыгали по всем дорожкам. Дети расхватывали их и принимались играть и бросать друг другу.

Вот уже мальчишки начали футбольную тренировку. Сразу в нескольких местах появились «школы мячиков». Детский сад, который чинно шел парами, вдруг рассыпался, и дети с птичьими криками погнались за мячами. Даже взрослые, даже пожилые люди с улыбками поднимали мячи.

Это была неожиданная, странная и прелестная картина.

Одна только Надежда Петровна, мрачная и злая, кричала:

— Безобразие! Всех в милицию! Хулиганы!..

Толстяк вдруг замолчал и, наклонив голову набок, посмотрел на веселый бульвар.

— Давай собирай, налетай! — крикнул он, входя во вкус игры, и, отмахнувшись от наседавшей на него Надежды Петровны, ринулся собирать мячи.

Катя и вся ее компания, разумеется, бросились ему помогать.

— А сколько было мячиков? — спросила Катя.

— Сто двадцать пять по накладной! — крикнул толстяк.

Надежда Петровна, конечно, так бы этого дела не оставила: мячиком ее ведь все-таки стукнули. Но тут она увидела девушку, которая несла что-то завернутое в простыню, и подумала, что в ломбарде, наверно, большая очередь. И она кинулась бежать, стараясь обогнать девушку.

Но в ломбарде, в отделе «Хранение», очереди не было. Надежда Петровна сразу попала к оценщику. И пока он на прилавке просматривал вещи, Надежда Петровна вынула из сумочки свой список и стала вычеркивать пункт 21-й — о шубах.

Оценщик сказал:

— Шуба мужская хорьковая одна, — и записал в квитанцию.

Затем он встряхнул вторую шубу. Оттуда что-то выпало.

— Кроликов не принимаем, гражданка, — вдруг сказал он.

— Какой же это кролик? — обиделась Надежда Петровна. — Это австралийский кенгуру!

— Кто — кенгуру? Он — кенгуру? — спросил оценщик и поднял за уши белого кролика.

Надежда Петровна в первое мгновение ничего не могла сказать и только хлопала глазами.

— Знаете что? — наконец сказала она. — Не морочьте мне голову!

— Гражданка! — строго сказал оценщик и постучал карандашом по прилавку. — Не будем спорить, забирайте ваше животное. Надежда Петровна вспыхнула:

— Мало я дома терплю от кошек, так мне еще в ломбардах зайцев подсовывают! Ни в одном учреждении зайцев не дают, только у вас почему-то!

— Гражданка! — сказал оценщик. — Во-первых, это не заяц, а кролик. Во-вторых, поскольку он выпал из вашей шубы, это ваш кролик. Если бы выпал из моей шубы, он был бы мой кролик, — мирно прибавил он и погладил кролика.

Но Надежда Петровна не сдавалась:

— Я понимаю, если в шубе моль заведется. Но чтобы в шубе кролики завелись…

Тут она поперхнулась и покрылась красными пятнами. Она вспомнила, что ее дверь оставалась открытой несколько минут, пока она ходила на чердак.

— А в общем, — сказала она, — от моих соседей всего можно ожидать Я даже знаю, кто это сделал… Медведкина!

Она схватила кролика и завернула в скатерть.

Выйдя из ломбарда, Надежда Петровна помчалась прямо домой, не заходя за крысиным ядом. Она была слишком возмущена.

Глава 13

Запыхавшийся толстяк сидел на скамейке бульвара. Он держал на коленях две помятые коробки. Третья, раздавленная, валялась на земле.

Девочки бегали в разные стороны и собирали мячи. Маленькие девочки и мальчики из детского сада, дети с няньками и бабушками, наигравшиеся футболисты, разные прохожие — приносили ему мячи, а он считал:

— Девяносто четыре. Спасибо… Девяносто пять. Чувствительно благодарен… Девяносто шесть. Мерси… Девяносто семь. Больше не лезет!.. Девяносто восемь. Придется вам подержать пока… Девяносто девять, — жалобно сказал он. — А класть некуда!

Тут вмешалась Таня и стала командовать: она сама принимала мячики и совала их Кате, Шуре, Лиле, неизвестным девочкам и мальчику с макаронами. Даже нянька охотно брала мячи и ловко начиняла ими конвертик младенца. Толстяк улыбался во весь рот и считал:

— Сто двадцать четыре, сто двадцать пять… Все! Сто двадцать шесть! — вдруг сказал он, пораженный.

— А сколько было? — спросила Катя.

— Сто двадцать пять по накладной! — сказал толстяк.

Все удивились и тут же пересчитали мячики: нет, все было правильно — их было сто двадцать шесть.

Откуда взялся лишний мяч — так и осталось тайной.

Толстяк закрыл обе коробки и поставил себе на голову. Но что было делать с остальными мячами?

— Далеко идти-то? — осведомилась нянька, запихивая обратно вылезавший из конвертика мяч.

— Рукой подать! — обрадовался толстяк. — Вот в тот «Детский мир», за углом.

И процессия двинулась к универмагу «Детский мир», который и на самом деле был за углом, только не за первым, а за седьмым.

Катя шла, прижимая к себе кулек с овсянкой, один большой мяч и три маленьких. Она горько вздыхала, думая о проснувшейся Милке и о голодных кроликах… Что бы с ней было, если бы она знала, что один из этих кроликов стремительно приближается к ней, завернутый в старую скатерть!

А между тем так оно и было. Им навстречу мчалась Надежда Петровна, размахивая завернутым кроликом. Она врезалась в процессию с мячами, прошипела: «Безобразие!», растолкала всех локтями и побежала еще быстрее. Ее гнали злые мысли.

«Конечно, они… — бормотала она. — Медведкины. Все соседи сговорились против меня, все! Главное, знают, что я терпеть не могу животных, и нарочно подсовывают то котов, то псов, то кроликов… Но погодите! Я с этой Медведкиной посчитаюсь! Я ей покажу!..» Надежда Петровна промчалась по двору. Ее мучила мысль, что Медведкины сейчас потешаются над ней. Она решила их разоблачить.

Тихонько подкравшись к окну квартиры Медведкиных, Надежда Петровна стала подслушивать.

Медведкины в самом деле разговаривали, во совсем не о ней.

— Я думаю, торт, — сказала Медведкина.

— Конечно, торт. С кремом, — согласился ее сын Саша, ученик музыкальной школы.

— Ну что ж, — заключил Медведкин, — не возражаю.

— Так ты сам его и купи, — предложила Медведкина.

Медведкин согласился и сказал только, что пришлет торт с кем-нибудь со службы, потому что возвращаться ему некогда.

Разговор на этом кончился. Но Надежда Петровна не успокоилась. Она почему-то еще больше уверилась в том, что кролика ей подбросила именно Медведкина.

У Надежды Петровны созрел план мести, и она помчалась домой.

Дома она вытащила из шкафа большую коробку из-под торта, вытряхнула на стол тесемочки, ленточки, кусочки кружев и старые перчатки. Потом посадила туда кролика, обложила ватой, чтобы он не мог шевелиться, проделала сбоку маленькую дырочку для воздуха и аккуратно перевязала коробку ленточкой. — С кремом!.. — хихикнула она. Она подождала некоторое время, пока, по ее расчетам, Медведкин мог купить торт и прислать его со службы домой. Потом закуталась в пальто, спустилась по лестнице и позвонила Медведкиной.

— От Александра Иваныча! — пропищала Надежда Петровна, пряча лицо. Сунула в открывшуюся дверь коробку и убежала.

Глава 14

Митя нашел Володю в большом сарае. Он накачивал шину велосипеда.

На стенах висели лук со стрелами, запасное колесо и пугач.

Сквозь щели светило солнце. Луч падал на старую бочку с зеленой водой. Из воды торчал кусок обруча, а вокруг него скользили, как на коньках, длинноногие водомеры.

В углу стояли роллер и удочка. В другом углу лежало сено. А под самой крышей с писком возились воробьи.

— А, это ты? — обрадовался Володя. — Тут мой кабинет. Правда, здорово устроился?

Митя облегченно вздохнул — тут хватит места для целого зверинца!

И он выложил всю историю.

Володя слушал его молча и хмурился.

— Ну вот… Берешь, что ли? — спросил Митя, кончив рассказ.

Володя швырнул насос на землю и поднялся.

— Балда! — сказал он.

— Почему — балда?

— Потому что балда! Мальчики помолчали.

— Так берешь, что ли? — упавшим голосом спросил Митя.

— Кого брать?

— Зверей.

Володя уничтожающе посмотрел на Митю:

— Хватился! Да их давно уже на свете нет. Отдал неизвестно кому! Лучше бы ты их прямо утопил!

— Я же расписку взял… — жалобно пробормотал Митя, показывая бумажку.

— Поможет твоя расписка! Митя побледнел.

Мальчики поглядели друг на друга и, не сговариваясь, побежали к станции.

Глава 15

Папа ушел, а кран в ванне остался открытым. Да и кто помнил бы о кране, когда такое творилось в доме!

Вода в ванне все поднималась. И крокодил поднимался вместе с ней, покачиваясь на поверхности. Когда он поднялся настолько, что мог дотянуться до полочки, он проглотил мыло «Идеал» и уже повернулся к зубной щетке, как вдруг на подоконник открытого окна села птичка.

Крокодил уставился на нее и подплыл ближе. Птица беззаботно прыгала по подоконнику.

Вода поднялась уже так высоко, что крокодил спокойно перелез через край ванны на подоконник. Птица с любопытством смотрела на него одним глазом, склонив головку набок.

Крокодил полез по подоконнику.