Жажда (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Виктор Глебов Жажда

Утоление жажды – одно из острейших наслаждений.

Айрис Мердок. «Под сетью»

Глава 1, в которой я отправляюсь в путешествие с ответственным поручением

В год 189… от Рождества Христова в Петербурге и Москве стояла страшная жара. Дожди почти не шли, и засуха уничтожила едва ли не весь урожай. Крестьяне пребывали в отчаянии, они лишились своего единственного средства к существованию.

Однако еще большее несчастье постигло города. Голод и испарения, поднимаемые палящим зноем из сточных канав, вызвали многие болезни и даже эпидемии. В трущобах столицы свирепствовали холера и брюшной тиф. На улице каждый день можно было увидеть повозки, покрытые промасленной дерюгой. На них в морги свозили людей, умерших за ночь.

В церквях и соборах постоянно шли службы, во время которых священники и прихожане молили Бога избавить Россию от несчастья, постигшего ее. Всем почему-то казалось, что если поветрию подверглась столица, то та же участь рано или поздно неизбежно постигнет и прочую часть страны. Целыми днями звонили колокола. Их голоса слились в едином стоне, обращенном к небесам. Но Господь был глух к городу святого Петра и отвернулся. Если Он и взирал на него, то с отвращением. Всевышний в любом случае оставался равнодушен к мольбам горожан, и им пришлось самим взяться за спасение своих жизней.

В целях профилактики из числа жителей столицы были организованы особые отряды, обязанностью которых стало истребление крыс. Выглянув в конце дня из окна, можно было увидеть телеги, доверху нагруженные этими мертвыми животными. Они направлялись в сторону городской свалки, где трупы грызунов сжигали в специально выкопанных ямах. Люди ехали рядом с крысами. Те и другие стали жертвами одной общей беды.

Особенно жарким выдался июль. Казалось, солнце вот-вот лопнет и прольется на землю огненным дождем, который превратит все живое в пепел. На улицах каждый день можно было слышать разговоры об этом. Хватало безумцев, твердивших, что наступает Конец Света. Скоро все мы станем свидетелями казней Господних и пришествия Антихриста.

Особую известность среди низов приобрела некая Фекла, утверждавшая, будто собственными глазами видела на колокольне собора Святого Пантелеймона Целителя сатану с черным лицом. Он якобы хохотал и размахивал руками.

К нам в полицию приходили донесения о том, что в районе Коломны объявился недавно некий Лука, предположительно из беспоповской секты бегунов-странников. Он смущал народ россказнями о всяких небылицах, но, кажется, особой опасности не представлял и смуты не сеял.

В столицу тянулись сотни голодных людей, в основном крестьян, лишившихся урожая. Они рассчитывали пережить лето в городе, но вместо работы находили болезни и крайнюю нищету, пополняли больницы и морги, и так забитые почти до отказа.

Потом жителями Петербурга овладела апатия. Почти никто не показывался на улицах. Люди, имеющие дома, прятались от палящего зноя в них. Бродяги же укрывались под мостами. Благо в нашей столице их предостаточно. А реки обмелели, берега обнажились. Многие умирали в своих постелях и лежали так по нескольку дней, пока запах разложения не выдавал присутствия покойника. Тогда соседи звали квартальных, и те выламывали дверь.

Даже преступники словно потеряли интерес к своему ремеслу. Если бы они могли украсть еду, то делали бы это. Но воровать вещи не имело смысла – никто не желал платить за них.

Проститутки начисто лишились своего заработка. Мало у кого остались силы даже на то, чтобы бояться смерти, не говоря уже о плотских утехах.

Зато контрабандисты процветали. Разумеется, богачи, имевшие с ними связи, тоже не страдали от голода. Тем более что почти все они уехали из Петербурга, желали переждать трудные времена в своих имениях, удаленных от столицы, или за границей. Говорят, Париж давно не видел такого наплыва русских гостей, соривших деньгами.

Именно в это время в город и пришла весть о страшных убийствах в Кленовой роще. Когда-то, еще при Екатерине Великой, там была сооружена земляная крепость для защиты столицы от нападения с севера. Затем, лет двадцать назад, поселение было передано под начало графа Горошкова. При нем произошел значительный приток населения – благодаря тому, что через Кленовую рощу начали строить железную дорогу на Выборг.

Именно там, в этом живописном уголке, местными пастухами было найдено тело женщины, по слухам, сильно изуродованное. Почти сразу вслед за этим появились еще два трупа. Столичные газеты ухватились за эти события, как за спасительную соломинку. Ведь в самом Петербурге почти ничего не происходило, и репортерам зачастую приходилось просто выдумывать новости. Чтение оставалось единственным развлечением жителей агонизирующего города. Оно позволяло им забыться, отвлечься от того страшного положения, в котором все мы находились.

Мгновенно появилась версия, что в деревне, расположенной недалеко от Петербурга, завелся душегуб, убивающий женщин. Газеты с кричащими заголовками в мгновение ока облетели страну. Они сеяли панику и вызывали повсеместный интерес к расследованию сих злодейств. Этому способствовало и то обстоятельство, что тиражи распродавались за бесценок. Издателям приходилось считаться с тем, что у населения почти не осталось денег.

Надо сказать, что у нас в полиции даже обрадовались этим убийствам – вещь небывалая! Обычно управление было завалено работой. Следователи не успевали разбираться с делами, валившимися на них. Но в тот период нам приходилось заниматься лишь редкими вспышками недовольства и агрессии, вызванными нервным истощением и отчаянием.

Да еще какие-то мошенники принялись печатать фальшивые деньги, наводнившие Петербург. От нас требовали, чтобы мы нашли эту шайку. Полицейские проверили все типографии, но не добились никаких результатов. Дело затягивалось, и никто не верил, что удастся обнаружить печатный станок, разве что на смутьянов кто-нибудь донесет. Никому не хотелось бродить по Петербургу и заглядывать в грязные, вонючие подвалы, полные нечистот, крыс и бродяг. Пока на улицах стояла жара, наши люди изо всех сил сопротивлялись необходимости предпринимать решительные шаги. Всем казалось, что отловить шайку еще успеется.

Так что убийства в Кленовой роще обещали внести хоть какое-то разнообразие в наши трудовые будни.

Мне казалось странным, что в условиях беды, постигшей страну, когда смерть стояла на пороге буквально каждого дома, люди, животы которых сводило от голода, а легкие исходили чахоточной кровью, так беспокоились за свою жизнь. Им менее всего следовало бы бояться неизвестного убийцы, орудующего в нескольких десятках верст от Петербурга. Но многие жителей столицы начали запирать на ночь двери на дополнительные засовы, а женщины и вовсе перестали показываться на улицах.

Петербургом словно овладело безумие. Призрак неизвестного душегуба накрыл город невидимой, но от этого не менее ощутимой тенью. Абсурдность происходящего ярко свидетельствовала о том, что над столицей нависла вероятность массового психоза, когда даже незначительное происшествие порождает эффект «снежного кома». Так безотчетный страх голодной смерти превратился в паническое бегство от преступника, который, возможно, никогда не покидал пределов Кленовой рощи. Преступление, совершенно заурядное для Петербурга в любое другое время, стало сенсацией.

Разве это не говорит о нестойкости человеческого духа? Голод, эпидемии, нищета и всеобщее уныние становятся благоприятной почвой для фобий, обычно таящихся в подсознании. Современный мир развивается в промышленном направлении. Прогресс дает нам машины, которые помогают загнать подальше наши древние тайные страхи. Но стоит чуть дать слабину, и все скрытое выплескивается наружу, погружает человеческое естество в пучину первобытного хаоса и ужаса.

Кажется, я увлекся, цитируя по памяти положения одной из тех модных статей, великое множество которых печатается в наше время где угодно. Вдохновителем современных психиатров считается австриец Сигизмунд Фройд. По крайней мере, так мне говорил наш патологоанатом Карл Иванович.

Впрочем, справедливости ради следует заметить, что в океане массового психоза все же оставались островки благоразумия. Одним из них было Петербургское полицейское управление, где к сообщениям об убийствах в Кленовой роще отнеслись профессионально. Да, нашего брата следователя, привыкшего ко всему, трудно вывести из себя, так что всеобщая паника не коснулась уголовного отдела.

Итак, меня назначили вести расследование смертей в деревне. Многие коллеги мне завидовали. Они с удовольствием покинули бы Петербург и отправились в Кленовую рощу, где, по крайней мере, пыль не висит в воздухе, а от зданий, набережных и мостовых не исходит жар.

Я знал, почему выбор начальства пал на меня. Отнюдь не из-за того, что мне прежде не раз доводилось раскрывать сложные и громкие дела. Дни былой славы миновали. Я загубил свою репутацию, злоупотребляя горячительными напитками. Из управления меня не вышвырнули, памятуя былые заслуги, однако же не жалели. Проще говоря, решили, что если я не справлюсь, то всю вину можно будет легко свалить на меня. В случае неудачи я должен был стать козлом отпущения и с громким треском вылететь со службы.

Признаться, мне было все равно, какая участь постигнет меня. Со смертью Маши и Олежки из моей жизни ушло очень многое. Пусть я в конце концов и бросил пить, однако оправиться от потери семьи полностью не сумел.

Все же я понимал, почему амбициозные коллеги мне завидовали. Вместо того чтобы киснуть в душном управлении, я отправлялся расследовать дело, за несколько дней ставшее сенсацией. О нем писали не только петербургские газеты. Если бы мне удалось его распутать, то я наверняка получил бы «прощение» всех грехов. Возможно, даже повышение по службе. Мои товарищи мечтали сделать карьеру, прославиться, стать героями хроник. Иначе говоря – повторить мой давешний успех.

Я говорю о громком деле Коломенского душителя, разумеется. Полагаю, вы слышали о нем. Мои портреты в те времена красовались на первых полосах газет. Я был знаменитостью. Тогда мне казалось, что мир лежит у моих ног. Разве могло мне прийти в голову, что всего одна ночь унесет жизни Марии и Олежки, а заодно разрушит мою?

Начальник управления распорядился было прислать трупы из Кленовой рощи в Петербург для медицинской экспертизы, но потом малость поразмыслил и понял, что при такой жаре до города они попросту не доедут. Так что тела поджидали меня в деревне, в тамошнем морге.

Я получил суточные и материалы по делу, которых было всего ничего, оставил свою кошку Могилу на попечение младшего следователя Сомова и выехал из Петербурга в середине июля, практически не обремененный багажом. Я взял с собой только несколько смен белья, бритвенный прибор и набор инструментов, которые могли мне понадобиться при сборе и обработке улик.

Стояла неимоверная жара. Мне казалось, что засуха достигла своего пика. На домах трескалась краска и лопалась штукатурка, тротуары покрывал слой песчаной пыли. На балконах виднелись погибшие растения. Они свешивались через раскаленные железные перила подобно скелетам. В городе стоял отвратительный запах масляной краски, от которого кружилась голова. При вдохе легкие обжигал горячий воздух.

Люди прятались по домам, хоть как-то спасаясь от жары, улицы были пустынны. Когда экипаж, запряженный сонной кобылой, погоняемой таким же кучером, вез меня по ним, мне казалось, что я еду по городу, внезапно оставленному жителями. Будто злой волшебник разом уничтожил или похитил население целой европейской столицы.

Только голуби непонятно как умудрялись находить себе пропитание в этом царстве запустения. Они оживляли пейзаж, перелетая с крыши на крышу.

Меня сопровождал доктор Мериме – патологоанатом, которому предстояло провести вскрытие и тщательно исследовать тела. Он заменил в этом путешествии Карла Ивановича, уехавшего в Ростов Великий навестить престарелую тетку. Кажется, эта почтенная дама находилась при смерти, и наш славный добрый криминалист рассчитывал на немалое наследство.

С Мериме я был хорошо знаком. Иногда мы вместе ужинали в холостяцком клубе на Бронной. Доктор работал в городской больнице, но был хорошо известен и в управлении. Он часто привлекался полицией для медицинской экспертизы, и его заключения нередко оказывались решающими в ходе расследования. Этот милейший человек был рад составить мне компанию, удрать из своей больницы и от пациентов, хотя это, конечно, и не делало ему чести как врачевателю.

На вид доктору Мериме можно было дать лет сорок, но на самом деле он был гораздо старше. Многие мои коллеги считали, что ему пошел шестой десяток.

Невысокого роста, довольно плотного телосложения. Одевался он скромно, но со вкусом и даже некоторым изяществом, носил цветастые пышные галстуки и имел забавную привычку периодически протирать тонким батистовым платком круглые очки в серебряной оправе.

Он приехал в Россию лет двадцать назад послушать лекции знаменитого хирурга Пирогова, решил не возвращаться во Францию и остался в Петербурге. Семьей, правда, не обзавелся и жил принципиальным холостяком.

Я работал с ним не часто – обычно в расследованиях мне помогал Карл Иванович, но в тех двух-трех делах, когда криминалистом выступал Мериме, мы легко находили общий язык. Я не без оснований считал его человеком приятным и весьма знающим свое дело. По-русски он говорил прекрасно, почти без акцента.

Сейчас Мериме сидел в экипаже справа от меня и протирал платочком очки. Он периодически глядел сквозь стекла на солнце, дабы убедиться в их чистоте.

– Надеюсь, это путешествие пойдет на пользу нам обоим, – проговорил мой спутник. – В последнее время я видел одни трупы, и прогулки на природе мне нисколько не повредят. Не поверите, но из-за этой жары я возблагодарил судьбу за то, что стал патологоанатомом. Прохлада морга – единственное мое спасение. Что поделать, годы дают о себе знать. Помню, когда мы воевали в Китае, тоже стояла страшная жара. Нас повсюду подстерегали опасности, о которых цивилизованному человеку ничего не известно.

– Какие же? – спросил я, чтобы поддержать разговор.

– Ядовитые твари и насекомые, норовящие отложить личинки в раны на вашем теле. Но тогда можно было спрятаться в тени, а ночью насладиться прохладой, – проговорил доктор, вытер пот со лба и убрал платок в карман. – А здесь, в Петербурге, духота совершенно невыносима. Посудите сами, не могу же я появиться на улице в расстегнутой сорочке! – Мериме даже фыркнул. – А в Китае мы зачастую именно так и поступали. Да, в дикой природе цивилизованный человек быстро избавляется от многих условностей. Но они быстро берут свое, стоит снова оказаться в обстановке европейской благопристойности.

Я с удовольствием слушал болтовню доктора, в особенности потому, что на нее не требовалось отвечать. Мериме был не самым взыскательным собеседником и вовсе не рассчитывал на то, что ему будут поддакивать. Это выгодно отличало его от большинства честолюбцев, заводящих долгие разговоры в надежде вызвать восхищение своей несчастной жертвы.

Впрочем, на этот раз слова доктора меня заинтересовали.

– Вы воевали в Китае? – спросил я, не скрывая удивления.

– Да, в качестве полевого хирурга. Это была «опиумная война», как ее назвали позже, – пояснил Мериме, видя мое недоумение. – Насмотрелся же я тогда на покойников. И на тех, что действительно были мертвы, и на тех, что еще оставались живы.

– Как это? – не понял я.

– Две трети китайцев курили опиум, мой друг. Наверное, даже больше. Вы видели когда-нибудь человека, который и дня не может прожить без того, чтобы не отравиться этой дрянью? Нет? А я видел. Высохшие двадцатилетние старики, не понимающие, где находятся, зачем живут на свете. Когда проходит дурман, все их мысли лишь о том, как достать новую дозу. Мы, французы, это поощряли. Торговать опиумом и держать огромную страну в наркотическом опьянении было выгодно не только нам, но и всей Европе. – В голосе доктора я услышал нотки горького осуждения. – Так-то, друг мой! А ведь не так давно наркотики считались медикаментами. К счастью, ныне с этим мифом покончено.

Некоторое время мы ехали молча. Я размышлял над тем, что рассказал мой спутник, а доктор Мериме, наверное, предавался воспоминаниям.

Вдруг он сказал:

– Знаете, Петр Дмитриевич, я положительно рад, что на время оставляю Петербург.

– Вот как? Ну, это неудивительно. Уверен, за городом воздух свежее.

Доктор кивнул и заявил:

– Очень на это рассчитываю. Но дело не только в климате.

– В чем же еще? Хотите отдохнуть от покойников?

– Не от покойников, нет. От живых. Я, как вы знаете, не только для полицейского управления мертвецов режу, но и в больнице работаю. В общем, я что-то стал чувствовать усталость от всех этих жалоб, большая часть которых попросту нелепа. Должно быть, возраст дает о себе знать.

– Собираетесь на покой?

Мериме пожал плечами.

– Возможно.

– Это жара так на вас действует. Вгоняет в тоску.

– Знаете, некоторые случаи вызывают просто недоумение, – проговорил доктор, похоже, пропустив мою реплику мимо ушей. – Поневоле чувствуешь бессилие.

– Не будьте к себе так строги. Не всех же пациентов можно вылечить.

– Дело даже не в случаях смертельных болезней. С этим, наверное, можно смириться. Но порой происходит такое, что ставит тебя, как медика, в тупик.

– О чем вы, доктор?

– Был недавно случай… – Мериме потер щеку. – Ладно уж, расскажу. Привезли на той неделе больного. Мужчина лет тридцати, сын крупного фабриканта, всполошил слуг криками о помощи. Те вбежали к нему в квартиру – дело происходило перед рассветом – и увидели, что ночная рубашка у него на груди и животе в крови. Понятное дело, решили, что имело место ранение, спешно организовали доставку в больницу. Сам молодой человек толком объяснить, что с ним произошло, не мог. Он бился в истерике, кричал, что в него забрался огромный паук, и норовил разодрать ногтями грудь. Буйный, одним словом. В больнице его осмотрели и никаких ран не нашли. Откуда взялась кровь, не ясно. Все это мне рассказал коллега. Я в тот день был дома, но не поленился сходить и взглянуть на этого пациента. Его как раз готовили к переводу в клинику для душевнобольных. Он показался мне вполне нормальным, хотя и не совсем успокоившимся. По крайней мере, молодой человек согласился с тем, что паук привиделся ему во сне. Правда, вспомнить, откуда на рубашке появилась кровь, он так и не сумел.

– Что же тут удивительного? – не выдержал я. – Должно быть, ему действительно привиделся кошмар или белая горячка приключилась.

– Нет, он трезв был.

– Стало быть, первое. А кровь… да мало ли где он мог пораниться и не заметить.

– Я бы, конечно, не придал этому случаю особого значения, – проговорил Мериме, достал платок и опять вытер лицо. – Если бы он был первый.

– Значит, и другие люди видели пауков во сне?

Доктор кивнул и сказал:

– Поступали две похожие жалобы.

– И кровь имелась?

– Вот этого сказать не могу. Я с теми пациентами не общался, а у коллеги не интересовался.

– Тоже, стало быть, знакомый поведал?

– Он самый.

– А не мог он вас разыграть?

Мериме чуть приподнял брови.

– Прежде за ним подобного не водилось. Человек серьезный.

– Какое же вы находите объяснение всему этому? Массовый психоз?

– Эти люди принадлежат к разным кругам. Они не были знакомы. Это я выяснил, потому как тоже сначала подумал о внушении.

– Совпадение?

Доктор покачал головой.

– Навряд ли. Слишком уж похожие случаи.

– И как вы?..

– В том-то и дело, что никак! Не могу я, Петр Дмитриевич, понять, в чем тут загвоздка.

– Да не мучайтесь вы так. Наверняка причина совсем простая. Рано или поздно суть дела прояснится.

Мериме махнул рукой.

– Не знаю. Теперь уж едва ли. Знакомый убежден в том, что на молодого человека подействовал крупный выигрыш. Он как раз в тот день был в казино и удачно поставил. Но я сомневаюсь, что это могло настолько выбить его из колеи.

– Говорю вам, доктор, этот случай не стоит ваших мучений. Скорее всего, произошло именно совпадение. Первые-то двое, обратившиеся в больницу, небось, денег не выигрывали?

– Не знаю, Петр Дмитриевич. Да и при чем тут деньги?

– И правда.

Мериме замолчал. Возможно, он жалел о том, что завел этот разговор. Ему казалось, что я отнесся к его истории слишком уж легкомысленно.

Дороги были сухими, так что экипаж катился быстро и легко. Порой нам казалось, будто Кленовая роща вот-вот покажется за следующим поворотом, однако мы знали, что до поселка еще несколько дней пути.

Навстречу нам проехали несколько повозок, запряженных тощими клячами. На них сидели разорившиеся крестьяне, направляющиеся в город. Эти полуживые скелеты, замотанные в тряпье, не знали, что там их не ждет ничего, кроме болезней и нищеты.

Деревья, растущие вдоль обочины, выглядели безрадостно и болезненно. Поникшие листья пожелтели от недостатка влаги, стволы скорчились, кора потрескалась. Ее покрыли уродливые струпья.

Колеса нашего экипажа поднимали с дороги облака серой удушливой пыли. Высохшая земля разрушалась под лучами немилосердно палящего солнца. Ее повсюду рассекали мелкие трещины, похожие на шрамы.

Доктор Мериме вскоре задремал, прислонившись к стенке экипажа. Я хотел занять себя чем-нибудь, достал из видавшего виды саквояжа, пошитого из свиной кожи, папку, перевязанную шнурком, и принялся просматривать бумагу, написанную начальником управления незадолго до моего отъезда. В ней он приказывал властям Кленовой рощи оказывать мне всяческое содействие при расследовании происшествий, случившихся там.

Кроме того, в папке лежал сложенный вчетверо лист плотной бумаги, на котором кратко излагались данные, связанные с убийствами. Я составил его на основе донесения начальника местной полиции Яна Всеволодовича Армилова. Там перечислялись обстоятельства, при которых были обнаружены тела, фамилии и адреса тех лиц, которые сообщили в полицию о находке, а также имелось краткое описание ран, наличествующих на трупах. Я позволю себе привести здесь содержание этого листка.

Первый труп

Тело Марии Журавкиной, женщины двадцати трех лет, служившей горничной у Анны де Тойль, найдено пятого июля на берегу реки, вернее, ее русла, поскольку сама река восемь дней назад окончательно пересохла. Труп обнаружили Федор Громов и Андрей Барков, пасшие неподалеку стадо овец. Они наткнулись на него примерно около полудня, когда спустились к реке, рассчитывая выкопать в ее дне яму и добыть таким образом немного воды. На теле обнаружены многочисленные царапины и синяки, судя по всему, полученные при сопротивлении убийце. В области шеи обширная гематома, в контурах которой можно разглядеть следы пальцев. По-видимому, преступник какое-то время душил женщину. Тем не менее причиной смерти являлись не удушье, а две глубокие раны, одна из которых перерезала сонную артерию. Орудие убийства отыскать не удалось.


Второй труп

Тело Екатерины Ауниц, проживавшей в поместье Вершки. Женщина тридцати двух лет найдена в лесу неподалеку от поместья, рядом с калиткой, расположенной в задней части ограды. Труп восьмого июля заметила Вирджини Лювье, горничная мадам Ауниц, когда пошла искать свою хозяйку с целью сообщить ей, что завтрак подан. На теле убитой обнаружены синяки в области запястий и шеи. Причина смерти та же, что и в предыдущем случае. Орудие убийства не найдено.


Третий труп

Марианна Киршкневицкая, польская графиня, переехала вместе с мужем, Ярославом Киршкневицким, в Россию на постоянное жительство семь месяцев назад. Убитой было двадцать девять лет. Ее тело утром семнадцатого июля обнаружил лесник Никифор Бродков, совершавший свой обычный обход. Оно лежало в лесу, примерно в семидесяти шагах от пересохшего русла реки. На трупе отсутствуют какие бы то ни было повреждения, кроме раны, послужившей причиной смерти. Тело жертвы в области сердца насквозь пробито неким колющим оружием, предположительно шпагой или саблей, но необычайно широкого поперечного сечения. Орудие убийства, как и в предыдущих случаях, не обнаружено.

Да, так уж вышло, что я ехал в Кленовую рощу с несколькими именами свидетелей и целой кучей неясностей. Никто из служителей местной полиции не удосужился толком допросить людей, обнаруживших тела. Экспертиза была проведена поверхностно. Отсутствовали точные и подробные описания мест, где были найдены убитые женщины.

Все улики наверняка были загублены. Я никак не мог рассчитывать, что местные полицейские позаботились о том, чтобы сохранить их в целости. Мне представлялись следы злодеев, затоптанные тяжелыми сапогами околоточных, и прочие важные детали, которые уже наверняка нельзя будет обнаружить. То, что я мог бы найти, теперь было безвозвратно утеряно. Из моей груди вырвался тяжелый вздох. Однако дело было поручено мне, и его следовало выполнить.

Для начала я решил наметить план работы, для чего извлек из саквояжа чистый лист бумаги и перо с чернильницей. Прежде всего я предполагал допросить тех людей, которые обнаружили тела, поэтому решил составить их список.

Итак, первыми на разговор со мной пойдут пастухи Федор Громов и Андрей Барков, затем Вирджини Лювье и Никифор Бродков – местный лесник. После этого мне необходимо будет побеседовать с родными и близкими знакомыми жертв. По всей видимости, таковыми являются Анна де Тойль и Ярослав Киршкневицкий. Екатерина Ауниц тоже наверняка жила в поместье не одна, хотя в отчете местной полиции об этом не сказано ни слова.

Писать в движущемся экипаже было неудобно, так что составление списка, пусть и совсем короткого, заняло у меня немало времени. Наконец-то я поставил точку, убрал письменные принадлежности и откинулся на спинку сиденья, держа в руке составленный план. На бумаге он занимал совсем мало места, но я знал, что за этими несколькими строками кроется масса кропотливой и скучной работы, которую мне предстоит выполнить. Когда чернила высохли, я аккуратно сложил листок пополам и убрал в саквояж, а сам решил последовать примеру доктора Мериме и немного вздремнуть.

* * *

Разбудил меня голос кучера. Он о чем-то горячо спорил со смотрителем почтовой станции. Прислушавшись, я сразу понял, в чем дело. Первый требовал лошадей, а последний спрашивал подорожную. То ли из упрямства, то ли руководствуясь желанием провести часок-другой в придорожной харчевне, видневшейся неподалеку, кучер не хотел меня будить и упорно продолжал препираться с чиновником – невысоким человеком лет сорока, почти лысым, одетым в синий сюртук, явно приобретенный в магазине готового платья.

Я вышел из экипажа и молча протянул смотрителю подорожную. Тот недовольно взглянул на нее и нахмурился.

– Что же вы раньше не показывались? – как-то мрачно поинтересовался он, повернулся ко мне боком и добавил: – Лошади будут только через час. Пока можете отдохнуть на станции или в трактире.

При этих словах кучер с надеждой посмотрел на меня. Я кивнул, он просиял и поспешил вдоль дороги.

– Зря вы этак, – заметил Мериме, подошедший ко мне, и принялся в очередной раз протирать очки. – За час он так напьется, что вообще не сможет править либо опрокинет экипаж на первом же косогоре. – Вид у доктора был заспанный, и он со страдальческим выражением лица щурился на солнце.

– Бросьте, – ответил я. – У него не хватит на это денег.

В ответ на такое вот мое заявление Мериме только скептически пожал плечами. Увы, я понял его правоту слишком поздно, сразу не подумал, что всегда может найтись человек, готовый вас угостить.

В течение четверти часа мы препирались по поводу того, стоит ли нам заказывать у станционного смотрителя что-либо из скромного меню, озвученного им, и наконец решили посетить харчевню, хотя вероятность обнаружить там что-то приличное казалась нам более чем призрачной. Мы оба повидали на своем веку немало подобных придорожных заведений и не питали иллюзий на их счет.

Харчевня располагалась напротив станции. Это было старое здание с темными бревенчатыми стенами, покосившимися и покрытыми зеленоватым мхом. На крыше не хватало почти трети черепицы. Эти проплешины были забиты дерюгой и досками. На узком коньке сидели вороны. Их пронзительное карканье, похожее на скрип несмазанной дверной петли, отзывалось в моем сердце смутной тоской по былому счастью, безвозвратно ушедшему.

В трапезном зале мы застали печальное зрелище. Наш возница оказался абсолютно пьян и горланил песни в компании нескольких оборванцев. Одному Богу известно, где они раздобыли деньги на выпивку и как умудрились нарезаться в столь короткий срок. Должно быть, сказалась жара.

Мы с доктором взяли кучера под руки и вывели на свежий воздух. Там он окинул улицу затуманенным взором, тут же повис у нас на плечах и захрапел. Мы с трудом дотащили возницу до станции, положили его на лавку под окном отсыпаться, а сами отправились к смотрителю, чтобы снять на ночь номера. Ведь наш незадачливый возница на немалое время лишил нас возможности продолжать путь. Разве что я или доктор сели бы на козлы. Конечно, с лошадьми мы управились бы. Но загвоздка состояла в том, что ни я, ни он не знали дороги и могли заплутать.

– Свободен только второй этаж, – сказал смотритель, когда я объяснил ему, почему мы решили остаться на ночь. – Комнаты пятая и седьмая. Берете? – С этими словами он зашел за конторку и снял с гвоздей ключи, нанизанные на большие стальные кольца, на каждом из которых болтался деревянный ярлычок с номером, намалеванным красной краской. – Вам повезло: в это время проезжающих мало. Так-то у нас все комнаты забиты, приходится людей на пол класть, даже и внизу, в общей комнате.

– Берите пятый, – сказал мне доктор, забирая у смотрителя ключ от седьмого номера.

Мы сами перенесли свои вещи из экипажа наверх. На станции не оказалось служащих, отвечающих за багаж.

– Один я тут! – недовольно буркнул смотритель в ответ на мой вопрос и поспешил выйти в соседнее помещение.

Комната моя оказалась довольно уютной, несмотря на крайне скромные размеры. Окно в ней даже было занавешено неким подобием шторы! Из обстановки тут имелись кровать, тумба возле нее, на которой лежала библия, небольшой столик с выдвижными ящичками и двустворчатый платяной шкаф.

Я тщательно оглядел углы и плинтусы, но, к собственному удивлению, ни клопов, ни тараканов не обнаружил. Впрочем, мне еще предстояло провести в этом сомнительном приюте целую ночь. Назойливые насекомые, составляющие непременный атрибут любой гостиницы, постоялого двора или почтовой станции, имели полную возможность проявить себя с самой худшей стороны. Но думать об этом заранее мне не хотелось, тем более что предпринять что-либо я все равно не мог. Клопы и тараканы, по-моему, поселились в гостиницах раньше, чем там появились первые постояльцы. Можно сказать, что они имели полное право навещать номера, когда им вздумается.

– Предлагаю все-таки поужинать, – сказал доктор. – Когда мы с вами тащили этого бездельника, я заметил, что один из постояльцев уплетал жареного гуся. Почему бы нам не последовать его доброму примеру?

Я сказал, что это было бы весьма разумно, и мы с доктором вернулись в харчевню.

Внутри, как и снаружи, она представляла собой не самое приятное зрелище. Мы не имели возможности рассмотреть ее, пока вытаскивали кучера, но теперь нам ничто не мешало это сделать.

Вдоль стен располагались длинные столы, покрытые темными пятнами, царапинами и застывшим свечным салом. Стулья тут оказались на удивление крепкими, хотя слегка и поскрипывали.

В дальнем конце зала виднелся камин, сложенный из плоских булыжников, с огромной чугунной решеткой, местами покореженной и покрытой толстым слоем сажи. Его, естественно, не топили, зато, видимо, не переставали швырять в него всяческий мусор.

Пол сооружен был из широких шершавых досок, посыпанных мелкой стружкой и прогибавшихся при каждом шаге. Стекла на окнах едва пропускали свет из-за слоя копоти, покрывавшего их. Повсюду кружили черные мухи – каждая размером с овода, насосавшегося крови.

Тем не менее мы довольно плотно поужинали, заказали напоследок бутылку мадеры и принялись опустошать ее у холодного камина.

– Как это ни удивительно, но содержатели харчевен почти всегда, даже в условиях голода, способны раздобыть какую-нибудь вполне сносную снедь, – проговорил Мериме, разглядывая этикетку на бутылке, уже полупустой. – Вероятно, здесь сказывается дух конкуренции, когда каждый стремится во что бы то ни стало обойти коллег.

– Возможно, – легко согласился я.

После еды и вина мне хотелось завалиться в постель, но мысль о том, что через несколько минут подушка и простыни станут мокрыми от пота, не позволяла осуществить это желание.

Доктор поставил бокал на подлокотник старого, обшарпанного кресла, извлек из кармана сюртука кисет и трубку, тщательно набил ее и закурил. Сизый дым медленно поплыл над его головой, придавая Мериме сходство с фантомом.

– Вы ведь не курите, насколько я помню? – спросил он, делая между затяжками глоток вина.

Я отрицательно покачал головой.

Мой взгляд рассеянно блуждал по харчевне, выхватывал из полумрака то одну, то другую деталь.

– И правильно делаете. Табак вреден, – заявил Мериме. – Говорю это вам как врач.

– Зачем же вы сами курите? – спросил я.

Однако меня в этот момент больше интересовал не ответ доктора, а картина, висевшая над камином. Она выглядела очень старой и производила на меня неприятное, даже зловещее впечатление. Трудно объяснить причины, но полотно, украшавшее зал харчевни, казалось мне осколком древней эпохи, жестокой и темной, когда мракобесие обуяло даже самые мощные церковные умы, а население впадало в массовые психозы, гонялось за ведьмами, разоряло могилы в поисках вампиров. От холста буквально веяло Средневековьем, причем в его самых отвратительных проявлениях. Это казалось мне особенно странным потому, что написана она была явно не ранее позапрошлого века.

Я сидел и смотрел на холст в тяжелой раме. Это был семейный портрет. Судя по одежде, люди позировали для него где-то в начале семнадцатого столетия. В центре находился мужчина с суровым взглядом светло-голубых глаз, тонкими, почти прямыми бровями, коротко подстриженный. Справа от него стояла высокая рыжеволосая женщина, очень худая, с таким же спокойным и суровым взглядом. На переднем плане, перед мужчиной, сидела девушка, почти ребенок. Ее темные волосы были заплетены в толстую тугую косу, спускавшуюся на небольшую, только формирующуюся грудь. Широко распахнутые зеленые глаза смотрели прямо и чуть насмешливо.

– Курю потому, что привык, – ответил доктор, пока я разглядывал картину. – Великая сила – привычка. Благодаря ей мой двоюродный брат до сих пор состоит в браке, а медицина по сей день воспринимается большинством людей как шарлатанство.

– Но вы же не станете отрицать, что во многих отношениях это правда, – заметил я, надеясь, что мой спутник не обидится.

Мериме задумчиво выпустил несколько колец дыма.

– Конечно, нами не до конца изучены некоторые физиологические процессы, – признался он, – но дело ведь не в том, помогает та или иная микстура от геморроя. Важно то, что цель медицины – досконально исследовать человеческий организм и понять, как исцелить болезнь. Бывает, что врачу не удается справиться с недугом, но мы всегда к этому стремимся – в меру своих скромных сил и возможностей.

– Я и не говорю, что доктора пытаются обманывать пациентов, – сказал я, хотя мог бы рассказать Мериме о лекарях, которые сами не верят в то, что прописанные ими средства помогут страждущим, и думают лишь о получении гонорара.

Но Мериме, должно быть, искренне верил в самоотверженность эскулапов или же в свои годы оставался романтиком от Гиппократа. Спорить со мной он не стал.

Я рассеянно улыбнулся ему и огляделся в поисках того человека, который мог бы рассказать мне, что за семья изображена на картине. Однако поблизости не оказалось ни половых, ни хозяина трактира. Поэтому я решил обратиться с вопросом к человеку, в одиночестве сидевшему за соседним столиком. Он был одет в темную куртку и такие же штаны, на ногах – кожаные сапоги на толстой подошве. На вид ему было лет шестьдесят, и я подумал, что он вполне может знать историю появления здесь древнего полотна.

– Эй, любезный, – сказал я, поворачиваясь к нему. – Не мог бы ты удовлетворить мое любопытство по поводу картины, что висит над камином?

– Охотно, сударь. Это портрет семьи Вышинских, польских князей. Они жили в Кленовой роще, правда, давненько, еще в начале позапрошлого века.

– А сейчас? – спросил я.

– Никого не осталось. Как дочка ихняя померла, так Вышинские отсюда и уехали.

– Ты, наверное, не знаешь имена этих людей, – без особой надежды проговорил я.

– Отчего же? Отца звали Владек, а мать – Марина. Это они тут и нарисованы, – мой собеседник ткнул пальцем в картину.

– А девушка на первом плане – их дочь? – уточнил я на всякий случай, снова поворачиваясь к полотну.

– Да, это она. Виолетта. Ей было всего шестнадцать, когда смерть пришла за ней.

– Отчего она умерла?

– Неизвестно, ваше благородие. Это ведь было давно. Однако слыхал я байку, будто она зачахла от несчастной любви, бедняжка. Должно быть, наши мужики эту сказку и сочинили. А вернее, что бабы.

– И кто же был ее избранником? – поинтересовался я, вглядываясь в тонкие черты лица этой девушки, умершей так рано.

От них веяло чем-то холодным, жестким и властным. Юная особа, жизнь которой сгубила несчастная любовь, по-моему, должна была бы выглядеть совсем не так. Гораздо больше она походила на роковую красотку из тех, что отбивают чужих мужей, а затем бросают их, отдают предпочтение молодому любовнику. Во всяком случае, слово «бедняжка» едва ли подходило ей.

– Кто был избранником? – переспросил мой собеседник. – Да ее отец. Поговаривали, что Виолетту отравила собственная мать. Из ревности.

Я перевел взгляд на рыжеволосую женщину. Да, в ней действительно ощущалась чрезмерная страстность, возможно, граничащая с нервной болезнью или даже серьезным психическим недугом. Особенно обращали на себя внимание глаза. В них проступал какой-то маниакальный блеск. Наверное, такие же были у древних вавилонских цариц, не ведавших жалости. Пожалуй, она могла отравить даже родную дочь.

– Значит, Вышинские жили в Кленовой роще? – Я снова повернулся к своему собеседнику.

– Совершенно верно, – кивнул тот. – Именно так я и сказал. Их дом когда-то стоял в низине. Теперь его, конечно, там нет. Время безжалостно к прошлому, ваше благородие. Не щадит никого и ничего. Имение польских князей было когда-то одним из самых прекрасных и богатых в этих местах, но теперь от него не осталось ничего – все рассыпалось в прах.

Собеседник мой наверняка был не из крестьян. Уж очень грамотной оказалась его речь.

– Но почему их портрет висит здесь, в сорока верстах от того места, где они жили? – спросил я.

Незнакомец усмехнулся.

– Дело в том, – ответил он, вытирая ладонью усы, – что хозяин харчевни – выходец из Кленовой рощи. Он купил эту картину еще там, у какого-то старьевщика, а потом повесил здесь. Наверное, думает, что она добавляет благородства его заведению.

– Ты хорошо осведомлен, – заметил я как можно дружелюбнее.

По понятной причине мне хотелось завоевать расположение человека, знакомого с историей тех самых мест, в которые я направлялся.

– Еще бы! – воскликнул мой собеседник, оживляясь. – Ведь я служу в Кленовой роще лесничим. – Он явно гордился этой должностью, и я решил ему подыграть.

Мне показалось большой удачей встретить свидетеля по делу, которое я ехал расследовать, именно сейчас. Он ведь принимал меня за обычного путешественника и готов был делиться со мной информацией, не беспокоясь о том, что я могу его самого включить в число подозреваемых. Все складывалось даже удачней, чем я рассчитывал. Вместо человека, просто знакомого с местами, где произошло преступление, я получил возможность поговорить с непосредственным участником трагических событий.

– Неужели?! – воскликнул я с притворным удивлением и даже немного восторженно. – Вот это да! А скажи-ка, любезный, это не ты обнаружил труп, о котором писали в газетах?

– В газетах? – поразился мой собеседник. – Не может быть! Вы не шутите? Об этом действительно писали в газетах? – Мне казалось, что он был потрясен до глубины души.

Я подтвердил, что именно так и обстоят дела.

– И там написано про меня? Что именно я нашел тело графини?

Получив утвердительный ответ, лесник зарделся.

– Вот ведь как, – пробормотал он в усы. – На старости лет сподобился. Попал в газету. Это ж надо, а? Вот это я учудил! Что скажет на это моя старая жена, которая все ворчит и не знает, что ее муженек теперь знаменитость?

«Надо же, – подумал я, – а ведь этот человек показался мне вначале весьма неглупым».

– Как, ваше благородие, называется та газета, в которой, вы говорите, была напечатана статья про меня? Я грамоте обучен, очень хочу почитать.

Мне пришлось объяснить, что об убийствах в Кленовой роще пишут все петербургские газеты, отчего лесник пришел в полный восторг.

– Так вы, значит, из Петербурга? – спросил он с почтением.

– Да, из него. Едем по делам, – мне даже не пришлось лгать.

Впрочем, лесника, похоже, меньше всего интересовало, кто мы такие. Он упивался тем фактом, что о нем писали в столичных газетах.

– А скажи, Никифор, страшно тебе было, когда ты ее нашел? – спросил я.

Лесник поднял на меня изумленные глаза и осведомился:

– Вы знаете, как меня зовут?!

– Конечно, – подтвердил я, – ведь твое имя было напечатано в газете.

Это был выстрел в яблочко. Я понял, что мгновенно стал для лесника самым дорогим человеком на земле.

– Господи! – воскликнул он, воздевая руки к небу. – Спасибо тебе! – Затем глянул на меня влюбленными глазами и продолжал чуть спокойнее: – Так что вы хотите знать, господин хороший? Было ли мне страшно? Отвечу вам со всей прямотой: еще как! Не каждый день в нашем тихом местечке увидишь такое. Пожалуй, разве только в Петербурге иногда случаются подобные вещи. Грудь бедняжки была пробита насквозь. Такая вот беда, ваше благородие! Сам я этого, конечно, не заметил, но лекарь, который делал вскрытие, мой добрый друг, – мне показалось, что тут в словах лесник на секунду запнулся, – сказал мне потом, что удар рассек сердце пополам. Можете представить себе такое? Несчастная женщина. Кому могло прийти в голову убить ее? Только изуверу, поверьте моему слову!

– Ты знал ее? – спросил я. – Видел до того, как нашли тело?

– Конечно, ваше благородие. Графиня часто беседовала со мной, когда я проходил мимо. Она любила качаться на качелях, что стоят у них перед домом, и всегда окликала меня, если я шел из леса.

– И о чем вы разговаривали?

– Ну, по правде сказать, она спрашивала почти всегда одно и то же: все ли в порядке с деревьями, со зверями. Нравится ли мне моя работа. Иногда просила сказать ей, как называется та или иная птица. Словом, ничего особенного.

– И ты сразу узнал ее, когда нашел?

Лесничий закивал.

– Да-да, тотчас же! Я вначале подумал, что ей сделалось дурно. Подбежал, а у нее в груди рана, кровь так и хлещет!

– Что, очень сильно текла? – Я сделал сочувственное лицо.

– Да, ваше благородие. Я как подумаю об этом, так меня даже зло берет! – Узловатые пальцы лесника сжались в кулаки.

– Отчего же?

– Да ведь если кровь не свернулась, да еще так сильно шла, то это значит, что графиню почти перед самым моим приходом убили. Вот я и думаю, что кабы пришел на минутку-другую пораньше, так, глядишь, и не было бы несчастья. Ведь не посмел бы душегуб при мне на нее напасть. Как вы сами-то думаете?

– Надо полагать, что так, – согласился я.

– Об этом я и говорю, – кивнул лесничий.

– А скажи, ты, собственно, куда сейчас направляешься? Я спрашиваю потому, что мы с приятелем едем в Кленовую рощу и будем рады, если ты составишь нам компанию. – Я повернулся к доктору, как бы спрашивая у него подтверждения.

Тот кивнул и сказал, что мы, безусловно, будем рады.

Лесничий покачал головой и проговорил:

– Я бы удовольствием, ваше благородие, вот вам крест, но мне очень нужно встретиться здесь с одним человеком. Точно не знаю, сможет ли он завтра прибыть сюда. Но затем я, конечно, вернусь домой и тогда уж милости прошу, заходите. – Наш собеседник встал и неловко поклонился. – Я живу на окраине, но если вы спросите кого угодно, то вам наверняка укажут дорогу – там все меня знают.

Мы поблагодарили Никифора за приглашение, и я подумал, что не премину им воспользоваться.

– Что ж, – сказал лесничий. – Пора мне идти. Время позднее, а вставать рано.

Он распрощался с нами, надвинул на лоб мятую широкополую шляпу и ушел, слегка пошатываясь.

– Видите, доктор, как благодаря мне вы обзавелись новым другом и даже получили приглашение наведаться в гости, – заметил я, допил свое вино, снова наполнил стакан и добавил: – Главное, безо всяких усилий с вашей стороны.

– Отдаю вам должное, – отозвался Мериме, салютуя мне трубкой. – Это было весьма ловко проделано. Когда вы собираетесь раскрыть ему свое инкогнито?

– Во время визита, конечно.

– Маленький сюрприз?

– Именно.

Мы с доктором чокнулись и выпили.

– Неплохое начало расследования, не правда ли? – заметил он и выпустил несколько дымных колечек.

– Может быть, – ответил я, возвращаясь взглядом к картине, висящей над камином. – Но, во всяком случае, как вы совершенно справедливо заметили, это только начало.

– Вы не знакомы с теорией вечного возвращения? – поинтересовался Мериме, откидываясь на спинку стула. – Ее придумал Фридрих Ницше – весьма модный в нынешнее время немецкий философ.

Я отрицательно покачал головой. Работа в полиции не оставляла мне возможностей для чтения трактатов подобного рода, да и новых философских течений развелось немало – за всеми, пожалуй, и не уследишь. Но доктор, конечно, был из другого теста. Он интересовался всем. Не раз я выслушивал из его уст лекции о вещах, которые представляли весьма мало интереса для меня, но, рассказанные Мериме, обретали даже некоторую привлекательность.

– Суть теории заключается в том, что в природе все рано или поздно возвращается к тому, что уже было. Я же имел в виду то, что человек, начиная некий путь, может и не знать, что в результате вернется к его истоку.

– Хотите сказать, что мы зайдем с этим делом в тупик? – спросил я.

Мое собственное образование ограничилось гимназией – в университетах я не учился, да и широким читательским кругозором похвастать не мог.

– Я хочу сказать, что прозрение может настигнуть вас в любой момент. Для этого вовсе не обязательно носиться по всей Кленовой роще в поисках улик и потрошить трупы.

– Полагаю, последним займетесь вы, доктор, – ответил я. – Не забудьте, вас дожидаются три покойницы.

– Я всегда готов к встречам такого рода.

– Вот и прекрасно. А теперь скажите, что вы думаете об этой картине. Не кажется ли она вам весьма загадочной и мрачной?

Доктор скользнул взглядом по полотну и пожал плечами.

– По-моему, все очень в стиле того времени, – ответил он. – Вспомните хотя бы семейство Борджиа. Стоит ли удивляться маленькому инцесту, произошедшему в каком-то захолустье, если родственники папы римского устраивали оргии чуть ли не на ступенях Ватикана? Кроме того, в современной психологии рассматривается такой вопрос, как комплекс Электры – случаи, когда девочки влюбляются в собственных отцов. Вы слышали о трудах некоего Сигизмунда Фройда? В последние годы он становится все популярней.

– Читал какую-то статью о его методе.

– Весьма любопытная теория.

– А описания случаев, когда матери травят из ревности своих дочерей, в трудах этого господина попадаются?

– Могу задать вам сходный вопрос, – парировал Мериме. – В вашей работе такое встречалось?

– Бывало всякое. Еще и почище. Так этот ваш Ницше считает, что когда-нибудь все вернется и будет, как прежде?

– Что-то в этом роде, – кивнул доктор. – А почему вы спросили?

– И все убитые поднимутся из могил?

– Вероятно, – ответил Мериме, чуть подумав. – Возможно, они уже сейчас рождаются в новых видах и живут среди нас. Хотя я мог что-нибудь и напутать. Ведь моя область медицина, а не философия. Но даже в Библии есть пассаж на эту тему.

– «И когда умрет человек, то будет ли жить снова», – процитировал я отрывок из книги Иова.

– Именно, – кивнул Мериме.

В последнее время я все чаще обращался к Библии. Не за утешением, нет. Я искал в ней намеки на то, что ждет умерших в ином мире. В первую очередь невинно убиенных. Пытался отыскать в строках Писания надежду.

Я взглянул на портрет, висевший над камином, и подумал о том, что если такая красота и молодость исчезают навсегда, то это обидно. Однако можно ли жалеть о том, что погибает столь необузданный и болезненный нрав?

Когда мадера была допита, мы с Мериме заказали еще бутылку, прихватили ее с собой и отправились ко мне в номер, чтобы распить вино на сон грядущий. Хотя, вообще-то, я собирался предоставить большую часть содержимого доктору. С зеленым змием я боролся и вроде бы победил его. Но эта мерзкая тварь известна коварством. Она не стремится легко отпускать своих жертв.

Оказалось, что, пока нас не было, конюхи на станции перетащили нашего кучера в дом и положили спать в своей комнате на скамейке, так что за его судьбу можно было не беспокоиться.

– Скажите, господин Инсаров, – обратился ко мне доктор, когда мы поднимались по лестнице на второй этаж, – вы считаете, что убийства в Кленовой роще связаны между собой? Я спрашиваю потому, что последняя жертва явно была умерщвлена другим способом, нежели остальные.

– Иное орудие убийства – еще не доказательство того, что и преступник был другим.

– Но обстоятельства смерти тоже разные. На телах первых двух женщин обнаружены следы борьбы, а на теле третьей – только одна рана.

– Тем не менее согласитесь, доктор, – сказал я, отпирая дверь своего номера, – что если убийца использовал в третьем случае, скажем, саблю или шпагу, то у него отсутствовала необходимость бороться со своей жертвой, ибо подобные удары наносятся с некоторого расстояния. Кроме того, все женщины убиты в течение двух недель, а их тела, если я правильно понял, найдены едва ли не в одном лесу. Впрочем, нам придется самим осмотреть места преступлений, хоть я и мало верю в то, что мы сможем обнаружить там что-нибудь полезное. Наверняка наши бравые коллеги превратили землю вокруг трупов в перепаханное поле.

Доктор согласно кивнул. Аккуратность рядовых полицейских давно стала среди следователей притчей во языцех. Мериме, подвизавшийся судебным медицинским экспертом, об этом, конечно, хорошо знал.

Мы зашли в мой номер, и я зажег свечи в кособоком канделябре. Пламя заплясало по стенам, удлиняя тени и придавая всему окружающему красноватый отсвет.

Я не любил темноту. С тех пор как погибли Маша и Олег, в ней мне мерещились суставчатые конечности и извивающиеся щупальца. По ночам, ложась в постель, я зажмуривался и заставлял себя не открывать глаза, пока на меня не навалится сон.

– Надо заметить, что условия тут вполне сносные, если, конечно, клопов окажется не особенно много, – со смешком заметил Мериме, сев на стул. – Лишь бы не набрать вшей. Впрочем, у меня есть с собой приличное средство от этих тварей. Всегда беру его с собой в дорогу.

Я достал из шкафа два стакана, на вид вполне чистых, но все равно на всякий случай протер их полотенцем.

– Как по-вашему, с кем встречается здесь этот Никифор, которого вы так ловко разговорили? – осведомился доктор. – Ему же наверняка запрещено покидать Кленовую рощу до окончания расследования. Ведь, в конце концов, он тоже может оказаться преступником.

– Вы так считаете?

Мериме достал из кармана трубку и принялся ее набивать.

– Говоря по правде, нет, его я не подозреваю, – сказал он, наконец-то закурив и выпустив изо рта клубы сизого дыма. – Этот малый так тепло говорил об убитой женщине, что скорее можно подумать, будто он был в нее влюблен.

– А, по-вашему, это не мотив? – спросил я.

– Что вы хотите сказать? – удивился доктор.

– Представьте себе такую картину, – начал я, разливая вино в стаканы. – В деревне поселяется молодая графиня, она оказывает знаки внимания простому, неотесанному лесничему, которому, может, и в мечтах не являлось заговорить когда-нибудь с аристократкой. Эта женщина не только хороша собой, но еще и очень добра. Она интересуется его работой, расспрашивает о вещах, которые он хорошо знает и поэтому может рассказать о них. Никифор не чувствует себя с ней неловко, ему приятно и лестно ее внимание. Словом, он, конечно, влюбляется. Дальше у нас есть два мотива на выбор. Лесничий убивает ее из ревности, поскольку графиня замужем, либо совершает преступление в гневе. Он признался ей в своих чувствах, но был отвергнут. Как вам это, доктор? Разве не правдоподобно?

– Вполне, – согласился Мериме, принимая от меня стакан. – Хотя мне трудно представить, чтобы графиня заигрывала с лесничим.

– Возможно, он нафантазировал, но какая-то почва для этого наверняка была.

– Скорее всего. Я слышал, что аристократки нередко отличаются ветреностью. Однако мне кажется маловероятным, что Бродков способен на любовное признание.

– Отчего же? Если он возомнил, что может рассчитывать на взаимность, то вполне мог решиться на объяснение. Впрочем, в любом случае остается еще ревность. Кроме того, если убийца лесничий, то становится понятным отсутствие на жертве синяков и царапин.

– Почему же?

Я пожал плечами.

– Разве не очевидно? Он не хотел делать возлюбленной больно.

– Но тогда получается, что он встретился с ней специально для того, чтобы убить. Это не могло быть внезапным поступком, минутным ослеплением. Да и ваша версия с признанием отпадает.

– Почему?

– Зачем брать оружие на свидание, если собираешься признаваться в любви?

– Он лесничий и может всегда ходить с оружием.

– Ну, тогда будет легко выяснить, с чем он ходил до убийства и что из его оружия пропало. Хотя, честно говоря, мне кажется маловероятным, что лесничий бродит по лесу с саблей. Скорее уж с ружьем, причем охотничьим. Кроме того, когда мы его видели, никакой сабли у него не было.

– Возможно, он где-нибудь оставил оружие. Зачем ему было тащить его сюда?

Мериме поразмыслил. Табачный дым окутывал его голову сизым облаком, поднимался, слегка завиваясь, к потолку и там таял.

– Вообще-то вы, пожалуй, правы, – согласился доктор.

– Более того, мы не знаем, что именно послужило орудием убийства. Никифор Бродков – очень сильный человек. В припадке ревности он может нанести глубокую рану и просто длинным кинжалом или ножом. А уж его-то лесничий наверняка при себе имеет постоянно. Даже сегодня он мог прятать оружие под одеждой так, что мы и не заметили.

– Хорошо, господин Инсаров, оставим это. Давайте вернемся к свиданию. Я, собственно, имел в виду только то, что если и было такое рандеву, то первое и последнее. Допустим, что Бродков признался графине в любви, и тут же поймем, что на второе она не пришла бы.

– Справедливо, – согласился я. – Но остается неясным, зачем она вообще приняла его приглашение, если не чувствовала к нему склонности.

Мериме пожал плечами и проговорил:

– Лесник мог заманить ее хитростью. Например, пообещал показать какую-нибудь редкую птицу или что-то в этом роде. Из рассказа Бродкова у меня сложилось впечатление, что графиня была немного не в себе.

– Потому что сама заговаривала с простолюдином?

Мериме кивнул и сказал:

– Да еще и эти качели. Замужние дамы так себя не ведут. Им не присуща подобная непосредственность. Да и свои амурные дела на стороне они устраивают иначе.

– Это вы тоже почерпнули у Фройда? – с улыбкой осведомился я.

– Из жизни, господин Инсаров, – парировал Мериме.

– Но не забывайте, что она не могла бродить по лесу в одиночестве, даже не известив об этом мужа, – возразил я. – Ведь если графиня не считала это свиданием, то ей незачем было таиться.

– Это в случае, если она была нормальна.

– Но сей момент нужно вначале выяснить.

– У кого? Муж может отрицать болезнь жены, а окружающие едва ли знали ее достаточно хорошо.

– Почему вы так считаете?

– Если она общалась со многими людьми, то вряд ли была сумасшедшей. Муж не стал бы держать здоровую жену дома. Но если она вела жизнь более или менее затворническую, то мы можем и не узнать, был причиной этого душевный недуг или же дело в ее характере.

– А может, муж просто ревнивец и не выпускал жену за порог, опасаясь измены? – предположил я.

– И это вполне вероятно. Тогда не исключено, что у него были основания для этого. Кто знает, обладала ли его жена высокой нравственностью. Если же дело все-таки в том, что муж обыкновенный тиран, то можно понять, почему она разговаривала с лесником.

– Да?

– Разумеется. Ей было скучно.

– В этом случае ее мог убить и муж. Если он и вправду такой ревнивый, как вы предполагаете. Например, Киршкневицкая влюбила в себя Бродкова с целью уговорить его помочь ей сбежать от мужа. Тот узнал об этом или настиг ее во время бегства.

– Тогда Бродков должен подозревать графа. Особенно если тот был в курсе побега супруги, – проговорил Мериме и выпустил клуб дыма. – Но в таком случае лесник наверняка выложил бы местной полиции свои соображения. Кроме того, в его рассказе я услышал больше сожаления, нежели горя и скорби по возлюбленной.

– Признаться, я тоже. Но мы ведь не знаем, любил он графиню или просто помогал ей.

– Мы и этого не знаем, – вставил Мериме.

– Согласен. Речь идет о предположениях. И вообще, Бродков мог руководствоваться другими мотивами.

– Между прочим, у графа наверняка есть и сабля, и шпага, и куча другого холодного оружия. Я могу живо представить себе, как он хватает со стены коллекционный палаш и бросается в погоню за неверной женой. – Мериме вдруг рассмеялся и заявил: – Знаете, господин Инсаров, мы с вами говорим о мотивах одного из трех преступлений, а сами еще даже не доехали до Кленовой рощи!

– Вы правы, – согласился я. – Но расследование начинается сразу после совершения преступления и происходит прежде всего в голове. Кленовая роща даст только улики, материал, а правду придется искать нам самим.

– Это так, – согласился Мериме. – Ну а сейчас, пожалуй, мне пора идти спать, – он поставил пустой стакан и поднялся. – Доброй ночи.

– И вам.

Доктор вышел и помахал мне из коридора на прощание.

Я запер дверь. В комнате было душно, а Мериме, кроме того, сильно надымил трубкой. Поэтому я отодвинул занавеску, поднял щеколду и открыл окно.

На улице уже стемнело. Прямо передо мной росло толстое раскидистое дерево – кажется, дуб. Он стоял так близко, что я мог бы, протянув руку, дотронуться до веток, покрытых узловатыми наростами и извивавшихся как толстые уродливые змеи. Листы не трепетали, ибо не наблюдалось даже легкого дуновения ветерка. Все в природе замерло.

Мне вдруг сделалось не по себе. Невольно я представил, что ночью кто-то может забраться по дереву ко мне в комнату.

Из окна виднелись конюшни. Рядом с ними на земле стоял фонарь, прикрытый ветошью, в слабом свете которого я разглядел две мужские фигуры. Судя по всему, эти люди о чем-то шептались, оживленно жестикулируя. Один из собеседников был довольно высок и широк в плечах. На голове у него сидела шляпа, низко надвинутая на глаза. Через некоторое время его собеседник наклонился, поднял фонарь и двинулся в сторону станции. Я быстро задул свечу и немного прикрыл окно, чтобы остаться незамеченным. Теперь эти люди направлялись ко мне. Когда они проходили мимо, я напряг слух в надежде уловить хотя бы обрывки их разговора.

– …был прав, – сказал один голос, низкий и чуть хрипловатый. – Надо будет зарезать… ведь подумать только, кабы я не узнал… приедет… грозила бы каторга, а то и виселица…

– Но теперь все в порядке? – прозвучал второй голос, сильно приглушенный. – Он знает… убил эту графиню?

Собеседники удалились, и голоса стихли.

Я сел на кровать. Признаться, все это произвело на меня крайне неприятное впечатление. В словах субъектов, неизвестных мне, было что-то зловещее, отдающее готовящимся преступлением.

Я смотрел на пламя свечи и размышлял.

Что могли означать обрывки фраз, подслушанные мной? Кто были эти люди и о чем они говорили? Вдруг их разговор касался меня? По крайней мере, в нем упоминалось убийство. Я ехал расследовать его. Сегодня мне рассказывал о нем лесничий.

Может, под окном были именно он и тот человек, с которым ему нужно было здесь встретиться? Фигурой Бродков вполне походил на одного из собеседников. Да и шляпа показалась мне знакомой.

Правда, лесничий сказал, что не может ехать с нами в Кленовую рощу потому, что у него назначена встреча с человеком, который еще в пути. Следовательно, она не должна была состояться сегодня ночью. Впрочем, ничто не мешало ему соврать. Вполне возможно, что Бродков просто не хотел с нами ехать и придумал отговорку.

С другой стороны, если под окном был он, а речь шла об убийстве Киршкневицкой и каторге, то те слова, которые я разобрал, вполне могут относиться ко мне. Вдруг Бродков каким-то образом пронюхал о приезде следователя, решил перехватить его на почтовой станции и убить? Правда, не совсем понятно, для чего, ведь полицейский пока не представляет для него опасности, но отбрасывать подобный вариант было бы легкомысленно и небезопасно. С другой стороны, если это предположение соответствует действительности, то Бродков, конечно, и есть преступник.

Впрочем, возможно и другое объяснение. Лесничий решил сбежать из Кленовой рощи, опасаясь быть ложно обвиненным, и встретился на почтовой станции с человеком, помогающим ему в этом.

Как бы то ни было, но, перед тем как лечь спать, я задвинул до упора щеколды на окне, проверил дверной замок, убедился в том, что он заперт, и на всякий случай придвинул к двери тяжелый платяной шкаф. Уж очень не хотелось мне быть зарезанным. Тем более прямо сейчас, даже не начав толком расследования.

* * *

Я лежал, плотно закрыв глаза и стараясь не думать о том, что может таиться в темноте. Это был не столько страх, сколько напряжение, от которого я никак не мог избавиться. Главное – думать о чем-то. Не давать мыслям возвращаться к мраку, окружающему меня.

Но уснуть мне не удалось. В шкафу, придвинутом к двери, что-то заскреблось. Я замер, прислушиваясь. Некое существо явственно царапало коготками по дереву. Затем очень тихо скрипнула дверца. Должно быть, мышь, решил я. Но лежать зажмурившись сил уже не было.

Я открыл глаза, сел и потянулся к канделябру, оставленному на прикроватной тумбе.

Рука моя застыла в воздухе, не коснувшись подсвечника.

Женщина в белом полупрозрачном платье медленно выбиралась из шкафа, глядя на меня с блаженной полуулыбкой на худом лице. Встав на пол обеими ногами, она сделала три беззвучных шага в мою сторону. Тонкие руки поправили складки юбки. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, что на самом деле прозрачное не только платье. Вся фигура просвечивала, словно утренняя дымка. Привидение!

Женщина смотрела на меня, не моргая. На лице у нее была написана насмешливость, но какая-то отстраненная, не относящаяся ко мне.

Я открыл было рот, чтобы спросить, кто она, но тут же почему-то решил, что передо мной призрак графини Киршкневицкой. Должно быть, причиной этой догадки стал рассказ лесничего, из-за которого у меня сложилось определенное представление об этой даме.

– Мне не спится, – проговорила вдруг женщина тихо.

В комнате мгновенно стало очень холодно, так что спина моя покрылась мурашками.

Я неоднократно стоял под пулями, дважды был ранен ножом во время облав, но никогда не испытывал при этом оцепенения. Напротив – работа мозга словно усиливалась, а тело превращалось в пружину. Столкновение же с чем-то таким, что казалось мне сверхъестественным, каждый раз вызывало схожую реакцию. На несколько секунд я замирал, словно не мог поверить в сложность и непредсказуемость мира, окружающего меня.

– Найди моего убийцу, – продолжил призрак спустя пару секунд. – Мне не заснуть, пока он ходит по земле.

Привидение стояло в трех шагах от кровати совершенно неподвижно, опустив тонкие бледные руки вдоль тела. Раны, послужившей причиной смерти, видно не было.

Я решил, что дух графини явился помочь мне и собирается назвать убийцу. Иначе зачем призрак покинул обитель мертвых?

– Кто вас?.. – начал я севшим голосом, но женщина прервала меня, резко подняла руки.

– Мне не спится! – повторила она так, словно этим все сказано, и спрашивать более уже не о чем.

Привидение попятилось, не сводя с меня взора. Мне было по-прежнему холодно – словно я очутился вдруг в одной сорочке зимой посреди заснеженного луга.

Графиня – если это была она – забралась обратно в шкаф и тихонько прикрыла за собой дверцу.

Полминуты я сидел, глядя в темноту, затем нашарил на тумбе коробок, зажег свечу, откинул одеяло, спустил ноги на пол. Доски оказались неожиданно теплыми, и только тогда я понял, что уже не мерзну.

Из шкафа тем временем не доносилось ни звука. Должно быть, призрак исчез, вернулся в иное измерение. Но я должен был в этом убедиться.

Я вытащил из сюртука револьвер и по привычке проверил барабан. Все гнезда были заполнены патронами. Потом я на цыпочках подкрался к шкафу, держа оружие в одной руке, а канделябр – в другой.

Одна из створок была чуть приоткрыта, и мне удалось поддеть ее снизу большим пальцем. Петли скрипнули. Странно, ведь призрак выбрался из шкафа совершенно бесшумно.

Я осторожно открыл дверцу, держа темноту на прицеле. Внутри никого не было. Быть может, графиня мне приснилась?

Я закрыл шкаф и вернулся в постель. Гасить свечу мне не хотелось. Я положил револьвер на тумбу и глянул на Библию в черном потрепанном переплете.

Рука моя сама протянулась к книге. Я начал листать ее, выискивать хорошо знакомые цитаты.

На глаза мне попалось: «Все, что может рука твоя делать, по силам делай; потому что в могиле, куда ты пойдешь, нет ни работы, ни размышления, ни знания, ни мудрости». Это была фраза из Екклесиаста, не самая любимая мною. Куда больше мне нравилось изречение «Бог же не есть Бог мертвых, но живых, ибо у Него все живы» из Луки.

Я предпочитал думать, что мертвые все-таки осознают себя, по памяти отыскал другую цитату и трижды перечитал ее: «И когда Он снял пятую печать, я увидел под жертвенником души убиенных за Слово Божье и за свидетельство, которое они имели. И возопили они громким голосом, говоря: доколе, Владыка Святый и Истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу?» Если привидение, посетившее меня, было реальным, то это значило для меня очень многое!

Я захлопнул Библию, пребывая в некотором возбуждении. Быть может, Олег и Маша помнят меня и ждут? Встретимся ли мы там, за гранью, когда придет мой черед переступить ее?

Я положил Библию обратно на тумбу и заметил краешек какого-то листка, высунувшийся между страницами. Я ухватил его ногтями, потянул и, к своему удивлению, извлек из книги пятирублевку, должно быть, забытую кем-то.

Банкнота была совершенно новая и, по всей видимости, использовалась вместо закладки. Я положил ее рядом с Библией, задул свечу и опустил голову на подушку.

Темнота окружала меня. Теперь в ней не только копошились чьи-то щупальца, но и обитали призраки. Я закрыл глаза и приказал себе думать о предстоящем расследовании. Так прошло минут десять.

Я уже начал задремывать, как вдруг ухо мое уловило тихий шелест. Сон слетел мгновенно, тело напряглось. Рука моя была готова схватить револьвер, оставленный на тумбе.

Звук шел не из шкафа – в этом я не сомневался. Шелестело гораздо ближе, почти у самой головы. Я медленно повернулся, но в темноте ничего разглядеть не смог.

Шорох сменился едва слышным пощелкиванием – будто в номер забралось насекомое. Кажется, неведомое существо находилось на тумбе. Я мог бы потихоньку зажечь спичку, но свет наверняка спугнул бы его, и оно забилось бы в какую-нибудь щель. Я лежал, размышлял, что предпринять, прислушивался и вдруг понял, что существо спрыгнуло на пол. Раздались быстрые удаляющиеся шаги множества лапок.

Я схватил коробок и чиркнул спичкой. Она вспыхнула, на миг ослепила меня. Я поднял ее повыше, всмотрелся в темноту. Взгляд мой не замечал никакого движения. В комнате воцарилась тишина.

Я поднес огонь к фитилю, зажег свечу. Насекомое, должно быть, успело скользнуть куда-то. Я еще раз обвел взглядом пол. Мое внимание привлек маленький листок бумаги, лежавший возле шкафа. Сначала я его не заметил. Мне пришлось встать.

Спустя пару секунд я с удивлением уставился на пятирублевый билет. Мне не понадобилось много времени на то, чтобы установить, что он тот самый, который лежал на тумбе. Я вернул банкноту на место, сел на кровать, держа канделябр обеими руками. Новая хрустящая бумажка вызывала во мне тревогу. Конечно, она могла каким-то образом слететь на пол и опуститься около шкафа. Но я в этом почему-то сильно сомневался.

Глава 2, в которой мы прибываем в Кленовую рощу

Утром меня разбудил стук в дверь. Это оказался Мериме. Я впустил его не сразу.

Доктор зашел в комнату, увидел шкаф, выдвинутый на ее середину, очень удивился и полюбопытствовал:

– Вы решили переставить мебель в этом временном пристанище?

– Я уронил вчера вечером запонку, и она закатилась под шкаф, – соврал я.

Мне вовсе не хотелось, чтобы доктор счел меня параноиком, который боится оставаться ночью один. После пробуждения я размышлял по поводу ночного явления призрака и пришел к выводу, что стал жертвой иллюзии. Несомненно, это было лишь сновидение.

– Я слышал, как вы отодвигали шкаф, перед тем как впустить меня, – заметил Мериме. – Зачем, если запонка потерялась вчера?

– Накануне я не поставил его на место. Было поздно, и мне не хотелось больше шуметь.

– Понятно. Я, собственно, пришел пригласить вас на завтрак, ибо станционный смотритель только что уведомил меня о том, что лошади готовы и мы можем отправляться, когда пожелаем.

– Вот и отлично. Сейчас надену сюртук, и пойдем в харчевню. Кстати, вы не видели сегодня лесничего?

– Нет, я его не встречал. А он вам нужен?

Я отрицательно покачал головой и проговорил:

– Мне просто интересно взглянуть на человека, с которым он должен сегодня встретиться. Что ж, пожалуй, я готов. Можем идти.

В харчевне мы сели так, чтобы видеть картину, висящую над камином. Я настоял на этом, поскольку мне хотелось запомнить людей, изображенных на ней. Может, свою роль сыграл рассказ лесничего, но мне казалось важным рассмотреть преступников, когда-то живших в том самом месте, где теперь снова произошло преступление.

Поистине, история знает множество случаев жестокости, от которой у обычного человека волосы буквально встают дыбом. И ведь преступники, как правило, были одержимы эгоистичной жаждой личного удовольствия. Думая о подобных вещах, силясь вообразить чудовищ, сущих демонов в человечьих обличьях, невольно начинаешь задумываться, не берет ли дьявол верх в извечной борьбе за людские души.

Конечно, нельзя сравнивать злодеяния исторических персонажей с отравлением, совершенным княгиней, пусть даже жертвой стала ее дочь, или с инцестом, если он был. Но общая атмосфера порочности и распущенности, безусловно, роднила семейство польских аристократов со знаменитыми злодеями, вошедшими в анналы криминалистики.

Мои размышления прервал доктор Мериме.

Он указал трубкой на дверь и негромко произнес:

– Смотрите, Петр Дмитриевич, вон наш вчерашний знакомый.

Я обернулся и увидел на пороге фигуру лесничего. Он молча стоял, обводил взглядом трапезную, потом увидел меня и направился прямо к нашему столику.

– Доброе утро, ваше благородие, – сказал Никифор, сдернув шляпу и поклонившись. – Вы, кажется, говорили вчера, что едете в Кленовую рощу?

– Именно так.

– Тогда не позволите ли вы мне принять ваше вчерашнее предложение? – заискивающе спросил Бродков.

– А разве ты не должен сегодня с кем-то встретиться? – осведомился Мериме и снял очки, чтобы протереть стекла.

– Совершенно верно, господин доктор, только он приехал раньше, и я с ним уже виделся утром. Так что теперь мне все равно надо домой.

– Что ж, будем рады, если ты составишь нам компанию, – сказал я, хотя в свете ночных событий идея ехать в одном экипаже с потенциальным убийцей уже не казалась мне удачной. – Мы отправимся после завтрака. Не присоединишься к нам? – я указал на свободный стул.

Бродков энергично замотал головой и заявил:

– Нет-нет, ваше благородие. Злоупотреблять людской добротой не в моей привычке. Достаточно и того, что вы меня подвезете.

– Ну что ж, как знаешь.

Когда лесничий откланялся и сел за другой столик, подальше от нас, я рассказал Мериме о разговоре, кое-как подслушанном мною прошедшей ночью. Мне хотелось, чтобы в случае чего он был готов отразить нападение. Ведь у Бродкова мог быть сообщник.

– Вы поэтому приперли дверь шкафом? – поинтересовался доктор, когда я закончил рассказ.

Я молча кивнул.

– Разумно, – одобрил Мериме. – Всегда лучше перестараться, чем изображать героя. Теперь, после того как Бродков сказал, что уже виделся со своим человеком нынче утром, вы решили, что на самом деле эта встреча произошла вчера вечером и вам довелось быть ее свидетелем?

– Согласитесь, это вполне возможно.

– Более чем. Я бы даже сказал, что вы наверняка правы. Скорее всего, это действительно был Бродков. Но вот о чем они говорили, остается загадкой. Ведь, по большому счету, речь могла идти о чем угодно.

Я кивнул. Слова доктора меня не успокоили, но возразить было нечего.

Поэтому я сказал только:

– Все равно будьте начеку.

– Само собой.

Доктор не выглядел испуганным, но заметно посерьезнел. Должно быть, мой рассказ произвел на него сильное впечатление.

Закончив завтракать, мы отправились на станцию и сказали смотрителю, что готовы ехать. Он позвал конюха и велел ему запрячь наш экипаж.

– Я пойду проведать кучера, – сказал Мериме. – Надеюсь, он проспался.

Доктор отправился в помещение, занимаемое конюхами, а я поднялся к себе в номер, чтобы проверить, все ли вещи у меня уложены. Собственно говоря, я практически ничего не доставал, но, как справедливо заметил мой спутник, лучше перестараться.

Взгляд мой упал на пятирублевку, по-прежнему лежавшую на тумбе возле Библии. Мне не пришло бы в голову взять ее себе, если бы не странность, произошедшая ночью. Интуиция подсказывала, что важно не выпускать билет из виду. С другой стороны, мысль о том, чтобы положить эту бумажку в карман, вызывала у меня отвращение. Мне казалось, что она может превратиться во что-то мерзкое, перебирающее тонкими суставчатыми лапками. Помедлив, я все же переборол себя, быстро сложил банкноту пополам и сунул ее в карман.

Тогда я смутно представлял, зачем это сделал. Вероятность того, что эта купюра может послужить какой-либо уликой, была ничтожной. Я даже не был уверен, что ночное происшествие мне не приснилось. Но привычка, выработанная на должности следователя, приучила меня внимательно и бережно относиться к странностям – какими бы невероятными и необъяснимыми они ни казались.

Перед тем как выйти из номера, я положил в карман сюртука револьвер. Я очень надеялся, что оружие мне не пригодится, но чем черт не шутит? С тех пор как я поступил на полицейскую службу, оно не раз спасало мне жизнь. Не было ничего странного в том, что я привык иметь его под рукой.

Когда я спускался по лестнице, до меня донесся приглушенный крик. Мне пришлось остановиться и прислушаться. Спустя несколько секунд вопль повторился. Теперь у меня не было сомнений в том, что это возглас ужаса и отчаяния.

Я бегом спустился на первый этаж и направился в другое крыло почтовой станции. По дороге я снова услышал крик, а затем какие-то причитания.

Оказавшись в темном коридоре, я вдруг понял, что именно сюда отправился доктор, чтобы проведать нашего кучера. Мерзкий холодок пробежал у меня вдоль спины, стянул кожу на затылке. В левой руке я держал небольшой чемодан, который собирался взять с собой в карету, правой выхватил револьвер и двинулся по коридору, стараясь ступать по возможности бесшумно и прислушиваясь к каждому звуку.

Откуда-то доносилось бормотание, прерываемое всхлипами. К нему скоро присоединился спокойный, рассудительный голос – словно один человек увещевал другого.

Вдруг дверь в конце коридора со стуком распахнулась настежь. Из нее вывалился тощий, почти лысый человек в мешковатых штанах и свободной рубахе. Он сделал пару шагов и уставился на меня, выпучив глаза. Револьвера сей персонаж не замечал.

– Найдите господина Инсарова! – донесся из распахнутой двери повелительный голос Мериме. – Попросите его принести мой медицинский сак. Кажется, у меня не заперто.

– Ясно, доктор! – отозвался лысый человек, икнул и двинулся на меня, слегка покачиваясь и поминутно хватаясь за стены.

– Что там происходит? – окликнул я его, когда он почти поравнялся со мной.

От человека пахло кислятиной, потом и лошадиным навозом.

Он поднял на меня воспаленные глаза, опять смачно икнул, ткнул крючковатым пальцем в распахнутую дверь и сказал:

– Одному мужику нечисть приснилась. Лекарь пытается привести его в божеский вид. Мне велено…

– Принести саквояж доктора, – перебил я его.

– Нет, найти какого-то господина Инсарова, – возразил человек.

– Это я, можешь не затрудняться.

– Да? – Мой собеседник глупо ухмыльнулся. – Ну, тогда это… принесите, барин, лекарю его сак.

– Непременно, – сказал я, убирая револьвер в карман.

Мой визави в очередной раз икнул и двинулся дальше по коридору, не знаю зачем. Я же быстрым шагом прошел в номер, занимаемый доктором, взял знакомый саквояж и понес его по назначению.

Наш кучер лежал на лавке, застеленной каким-то старым армяком, и имел самый жалкий вид. Видимо, его мучило похмелье. Вдобавок лицо бедняги выражало крайнюю степень растерянности и даже отчаяния. При моем появлении он резко вскинулся, и глаза его расширились от страха.

– Лежи! – резко приказал Мериме и насильно уложил кучера обратно.

Он обернулся, увидел меня и воскликнул:

– Как вам это нравится? Сей молодчик валяется здесь и не желает выходить, оттого что ему, дескать, привиделся дурной сон! – Мериме буквально кипел от гнева. – Можно подумать, нас везет кисейная барышня, а не здоровый мужик, который способен влить в себя за вечер пять-шесть кружек самого крепкого местного пива!

Я подумал, что, скорее всего, напиток был гораздо более крепким, нежели пиво, а кучер жалобно застонал.

– Господин доктор, вы не видели того, что явилось мне! – проговорил он хрипло.

– Естественно, нет! – заявил Мериме и презрительно фыркнул. – Потому что я не напивался вчера до такого состояния, чтобы мне во сне являлись черти!

– Не черти, – возразил кучер, скривившись, как от зубной боли. – Это была мара! Говорю вам, эта мерзкая тварь тянула из меня душу! – Он вдруг совершенно по-детски разразился плачем.

Мериме закатил глаза.

– Истерика, – пояснил он, кивнув на кучера.

– Она хотела меня убить! – выпучив глаза, заорал кучер, пытаясь ухватить Мериме за рукав.

– Лежи смирно! – прикрикнул на него Мериме. – Я сейчас сделаю тебе укол. Обещаю, кошмар сразу покажется не таким уж и страшным.

– Скорее, доктор! – простонал кучер, повалившись на подушку.

Он и вправду выглядел обессиленным и даже нездоровым. Лицо побледнело, черты заострились, под глазами темнели круги, а губы покрылись восковой коркой.

– Что тебе приснилось? – спросил я, садясь на стул рядом с лавкой и окидывая взглядом убогую комнату, в которой, судя по всему, ночевали еще по меньшей мере двое. Одним из них был, должно быть, тот самый икающий субъект, которого Мериме отправил на мои поиски.

Кучер замотал головой.

– Нет! – проговорил он со слезами в голосе. – Не заставляйте меня ничего рассказывать, господин следователь! – Страдалец зажмурился. – Я не хочу вспоминать! Это была мара, точно она!

Кучер трясся всем телом, руки его судорожно сжимались и разжимались. В какой-то миг мне показалось, что на кровати распростерся не человек, а огромная хищная птица. Чтобы отогнать видение, я качнул головой и бросил взгляд в крошечное окошко, настолько грязное, что оно едва пропускало свет.

В углах теснились какие-то тени, потолок нависал так низко, что, встав на цыпочки, можно было коснуться его макушкой. С балок свисали связки лука, чеснока и различной сушеной зелени. Вдоль стены красовались гирлянды вяленой рыбы, нанизанные на тонкую бечеву. Как люди умудряются спать в подобных местах? Ничего удивительного, что им снятся кошмары. Особенно с перепоя.

Кучер принялся что-то бормотать. Прислушавшись, я понял, что он читает «Отче наш». Жидкая бороденка подрагивала, губы кривились, а рука лихорадочно осеняла распростертое тело крестным знамением.

Мериме взял свой саквояж.

Кучер сел на кровати. Взгляд у него был испуганный.

– Колоть, значит, будете? – спросил он с явной опаской.

Мериме молча подошел к табурету, поставил на него саквояж, раскрыл, достал пузырек со спиртом и клочок ваты.

Кучер нехотя закатал рукав, обнажил жилистое волосатое предплечье. Доктор привычным движением протер вену на локте, затем вернулся к саквояжу, извлек из него шприц, наполнил его какой-то жидкостью из склянки, вытащенной оттуда же. Кучер закусил губу и зажмурился, когда Мериме ввел в вену иглу.

– Все? – спросил он, едва доктор отошел от него. – Почти не почувствовал. Словно комар укусил.

Мериме убрал шприц и протянул кучеру вату.

– Приложи на пару минут, – велел он.

– Он сможет ехать? – спросил я с надеждой.

– Конечно, – ответил доктор, защелкнув саквояж. – Через несколько минут ему станет лучше, и он отправится за нашим багажом. А пока приляг-ка, любезный, – сказал врач кучеру. – Дай лекарству разойтись по организму.

Я посмотрел на нашего возницу с сомнением. Мне не верилось, что он сможет так скоро прийти в себя. Тем более если доктор ввел ему успокоительное.

Мериме не торопясь набил трубку и закурил. Воздух в комнатушке, и без того спертый, едва ли не мгновенно наполнился сизым дымом. Я невольно закашлялся.

– Идите наружу, – посоветовал Мериме. – Дальше я сам справлюсь.

Я не стал говорить, что он и до сих пор великолепно обходился без моей помощи.

Я вышел на улицу, присел на низенькую скамейку, показавшуюся мне чуть чище остальных, достал из кармана платок и вытер лицо.

По двору расхаживали куры и индюшки, мелкие и невзрачные. Они принадлежали, очевидно, станционному смотрителю. Из конюшни доносилось ржание. Несколько черных мух пролетели мимо меня и опустились на лужу помоев, темневшую возле крыльца.

Пара мужиков с явными признаками похмелья бродила перед зданием станции. Еще двое осматривали кареты.

Сосед нашего кучера, попавшийся мне в коридоре, тоже был здесь. Он стоял возле повозки, держал в руках хомут и, кажется, пытался вспомнить, для чего тот предназначен.

Я взглянул на небо. Оно, как обычно, было чистым – ни облачка, ни тучки, ни малейшей надежды на дождь. Проклятая засуха! Я ослабил галстук, еще раз вытер испарину.

Прежде чем убрать платок в карман, я расправил его на колене и аккуратно сложил. В углу красовалась моя монограмма, вышитая темно-синей нитью. У меня таких было с собой полдюжины – подарок сестры, страдавшей сильным нервным расстройством и пребывавшей в лечебнице. Дуня сама украсила платки вензелями. Доктор утверждал, что это свидетельствует об улучшении ее состояния. Дай-то Бог. Впрочем, мне и самому казалось, что в последнее время взгляд сестры стал куда более осмысленным, а в речи даже наметилась некоторая связность.

Говорят, дарить платки – к слезам. Наверное, Дуня никогда про это не слыхала.

Скрипнули ступени, и с крыльца спустился Мериме, с удовольствием попыхивающий трубкой.

– Кучер отправился за багажом, – сообщил он. – Скоро поедем.

– Как? Он уже позабыл о своих страхах?

– Нет, просто взял себя в руки.

– Мне казалось, что он на грани истерики.

– Он ее успешно перешагнул, – сказал Мериме и усмехнулся. – Теперь наш возница в полном порядке. Грубой натуре не требуется много времени, чтобы прийти в себя. Подобные субъекты в психическом отношении куда устойчивее нас с вами.

– Меня удивляет, что он так быстро отошел от морфия, – сказал я. – Я думал, что успокоительные лекарства клонят в сон.

Мериме взглянул на меня с лукавой улыбкой и спросил:

– Какого морфия?

– Того, что вы ему вкололи.

Доктор рассмеялся и проговорил:

– Мой дорогой Петр Дмитриевич, морфий я трачу только для того, чтобы облегчать боль. Понимаете? Чисто физическую, которая бывает подчас нестерпимой. Неужели я стал бы тратить его на пьянчужку, которому приснился кошмар?

– Что же вы ему дали?

Мериме махнул рукой и ответил:

– Ничего особенного. Питательный раствор.

– И это подействовало? – Я был поражен. – Так быстро?

– Как видите. Немалое значение имеет психологический эффект. Кучер, как и вы, решил, что я дал ему морфий. Он знает, что опиат должен успокаивать – вот ему и полегчало. – Мериме довольно улыбнулся.

В этот момент на крыльце появился кучер. Он тащил наш багаж.

– Ну что, как самочувствие? – весело поинтересовался Мериме.

– Гораздо лучше, доктор, – прокряхтел кучер, направляясь к нашей карете. – Спасибочки вам. Дай Бог здоровьица.

– Не за что, – отозвался Мериме, попыхивая трубкой.

– И после этого вы скажете, что медицина – не шарлатанство? – решил я его поддразнить.

Доктор приподнял брови и осведомился:

– Я разве не помог пациенту?

– Помогли, – был вынужден признать я. – Результат налицо.

– Тогда в чем дело? – Мериме пожал плечами. – Какие могут быть претензии ко мне?

– А как насчет его похмелья? – спросил я, наблюдая за тем, как кучер укладывает вещи.

Один чемодан он уронил, другой никак не мог поднять на нужную высоту.

– Я дал ему немного спирта. Разбавленного, конечно.

Из дверей станции вышел Никифор Бродков и направился к нам. Мы обменялись приветствиями.

– Я увидел из окна, что вы собираетесь в дорогу, – сказал лесничий извиняющимся тоном. – Я все еще могу воспользоваться вашей добротой?

– Конечно, – ответил я, хотя мне очень хотелось придумать какую-нибудь отговорку.

Минут через двадцать мы уже разместились в экипаже. Бродков устроился напротив нас с доктором. Рядом с собой он положил большой и, судя по всему, довольно тяжелый мешок. Кучер сидел на козлах немного косо и неуверенно. Но он торжественно поклялся доктору, что довезет нас прямехонько до Кленовой рощи.

– Похоже, ты славно провел время, приятель, – обратился к нему лесничий.

В ответ на это кучер недовольно кашлянул. Вероятно, если бы не наше с доктором присутствие, он не преминул бы сообщить Бродкову, что думает по поводу деревенщин, сующих нос в чужие дела. Но этот пьяница чувствовал себя виноватым перед нами, поэтому сдержался.

– Поезжай, – сказал я. – И поаккуратней.

Кучер молча щелкнул хлыстом, и экипаж тронулся с места.


Когда мы набрали какую-никакую скорость, Мериме обратился к лесничему:

– А ты, любезный, никого не подозреваешь в этих жутких совершенных убийствах?

Тот с серьезным видом покачал головой и ответил:

– Я нет, но отец Василий говорит, что это Господь покарал грешников. Хотя, честное слово, не могу взять в толк, что такого могли совершить эти женщины, чтобы прогневить Бога.

– Кто такой отец Василий? – вмешался я. – Приходской священник?

Лесничий кивнул и пояснил:

– Он говорил про убийства во время воскресной проповеди.

– О наказании грешников?

– Да, ваше благородие.

– И ты с ним не согласен?

Бродков почесал грязным ногтем нос, втянул воздух – словно собираясь с мыслями.

– Понимаете, ваше благородие, я не знал остальных убитых женщин – только польскую графиню. Но мне трудно представить, что Господь обратил свой гнев именно на них, в то время как вокруг полно закоренелых грешников.

– Например? – тут же спросил Мериме.

– Я не хочу говорить плохо о людях, да и не имел в виду никого конкретно, – ответил лесничий и насупился.

Я понял, что до поры до времени мы из него ничего не вытянем.

Мериме, видимо, тоже так решил, потому что не стал настаивать, а вместо этого снял очки и начал аккуратно протирать стекла носовым платком.

– А скажи, приятель, – обратился я к нашему спутнику, – отец Василий давно у вас в приходе?

Меня заинтересовал человек, бичующий порок и сформулировавший собственную версию убийств. Конечно, едва ли священник имел в виду, что Господь лично снизошел до расправы над несчастными женщинами. Вероятно, он подразумевал стечение обстоятельств. И все же я был обязан рассмотреть все версии, даже самые безнадежные на первый взгляд.

То обстоятельство, что лесничий поехал с нами, вдруг представилось мне не такой уж неприятностью, тем более что вел он себя смирно и совсем не походил на человека, замышляющего против нас злодеяние. Кроме того, словоохотливость Бродкова могла сослужить мне отличную службу. Только вот мне не следовало забывать о том, что лесник вполне мог поехать с нами нарочно, чтобы отвести от себя подозрение. Например, «подбросить» нам отца Василия, любителя читать проповеди о заслуженной каре Господней.

– Нет, он приехал только в апреле этого года, – ответил на мой вопрос лесничий. – До него был отец Исайя, но мы похоронили его в марте, – Бродков размашисто перекрестился. – Царствие ему небесное. Он бы славным человеком и добрым христианином.

– Как он умер? – спросил я.

– Старость, ваше благородие. Почтенному отцу Исайе исполнилось восемьдесят три года. Пятнадцать из них он провел в нашем приходе и был истинным пастырем для нас.

– Ты сам прожил в Кленовой роще всю жизнь?

Бродков кивнул и ответил:

– Точно так. Все пятьдесят семь лет.

Я взглянул на него с удивлением. На вид я не дал бы леснику больше сорока пяти.

– И ни разу не бывал за границей?

– Нет, ваше благородие. Какое там. Дальше Петербурга не ездил.

Ага, значит, он все-таки покидал Кленовую рощу.

– Правда? – Я улыбнулся. – И как тебе столица?

Бродков пожал плечами. Никакого воодушевления мой вопрос у него не вызвал. Похоже, внимание прессы интересовало его куда больше, чем архитектурные красоты Северной Венеции.

– Грязно там, ваше благородие, – ответил лесничий, слегка поморщившись. – Не обессудьте, но у нас в деревне куда как чище. Уж не знаю, отчего, – добавил он почти извиняющимся тоном.

– А долго ты пробыл в Петербурге?

– Меньше недели.

– Что же ты там делал?

– Принимал дела у прежнего лесничего, старика Афанасия, царствие ему небесное.

Меньше недели. Нет, этого времени недостаточно, чтобы научиться так хорошо говорить. Я взглянул на Бродкова с подозрением. Тот ли он, за кого себя выдает?

– Что же касаемо грамотности, то тут надобно сказать спасибо отцу Василию, – проговорил вдруг лесничий, будто услышав мои мысли. – Он меня и писать научил, и читать. До сих пор бывает, возьму иную книжку да пробегу глазами страницу или две. Понимать, считай, ничего не могу, уж больно мудрено, а все же приятность в этом имеется. Читаешь и чувствуешь, что умный человек сочинил, не тебе чета. Такие, случается, обороты ввернет, что аж дух захватывает. Вот их-то я и ищу. Запоминаю.

– А о каких грехах говорил отец Василий в своей проповеди? – поинтересовался вдруг Мериме. – За что, по его разумению, Господь покарал этих женщин?

– Не припомню, чтобы он говорил про это, господин доктор. Речь больше шла о том, что Бог подал нам знак не забывать Его заповедей. Впрочем, кажется, отец Василий сказал, будто графиня поплатилась за свою гордыню. А она совсем не была гордой, господин доктор, поверьте мне. Скорее даже напротив.

– В каком смысле? – спросил я.

– Ну… – Бродков замялся. – Понимаете, заговаривала она со мной, с простым мужиком. И не сказать, чтобы снисходительно. Почти как с равным. Человека во мне будто признавала. У дворян обычно такого в заводе нет, верно?

– Ты прав, любезный, – сказал Мериме. – Аристократы, конечно, редко ведут задушевные беседы с теми, кто стоит много ниже их. – А ты не знаешь, еще с кем-нибудь графиня заговаривала?

– Нет, доктор, не знаю.

Пару минут мы ехали молча. Бродков глядел в сторону, лицо его ничего не выражало. Мериме прикрыл глаза, но не дремал. Это было заметно по мимике. Иногда на лбу его залегали складки, губы время от времени вытягивались в трубочку.

Я обдумывал то, что услышал от лесника. Постепенно у меня появились новые вопросы, и я решил немедленно задать их, пользуясь тем, что путешествовали мы вместе.

– А остальных убитых женщин ты знал? – спросил я, глядя на Бродкова.

Он перевел на меня взгляд. Кажется, я отвлек его от каких-то мыслей.

– Марию знал, да, – проговорил лесничий, чуть помедлив. – А гордячку нет. Они с мужем лишь в этом году приехали в Кленовую рощу, и мы их видели разве по воскресеньям, в церкви.

– Гордячку?

– Ага. Так мы в деревне ее прозвали. Да и барина тоже.

– Отчего?

– Так они не водились ни с кем. Гостей не принимали и сами ни к кому не езживали. Поначалу-то соседи норовили с ними подружиться, да только, бывало, приедет иной помещик в Вершки знакомиться, а барину тамошнему слуга уже с заднего крыльца лошадь подает. И поминай как звали. А супруга его не выйдет даже – скажется больной, или горничная доложит, что барыня спит, и будить не велено. Так и перестали к ним ездить.

– Неужели эти помещики только в церковь и ходили? – с удивлением спросил Мериме. – Как-то странно.

– Вот вам крест, доктор, – подтвердил лесничий. – Иногда только к ним приезжал кто-то в карете – должно быть, из Петербурга. А вот что за человек, да и один ли, никому не известно.

– Так уж и никому? – спросил я. – А слуги?

– Нет, они тоже ничего не знают. Их всегда на это время отпускали. Матушка Прасковья расспрашивала тамошнюю кухарку, которая приходится ей золовкой, но ничего не добилась.

– Правда? – Я был заинтригован.

Что за таинственный посетитель, о котором не положено знать слугам? Почему хозяева сами были готовы обслуживать гостя или даже нескольких?

– А ты сам со слугами говорил? – осведомился я.

Бродков покачал головой и сказал:

– Нет. Но слышал кое-что краем уха.

– Где?

– В бакалейной лавке. Вера болтала с хозяйкой, Аннушкой.

– Вера?

– Да. Так мы зовем служанку убитой барыни.

Ясно, речь шла о Вирджини Лювье, француженке.

– Это ведь она нашла свою хозяйку мертвой, – продолжал лесник. – Должно быть, жутко перепугалась, – Бродков неожиданно усмехнулся. – Зато как набросились на нее наши кумушки! Вера, небось, уже устала рассказывать, как оно все было. Хотя ей это, кажется, даже в радость. Я не осуждаю. Должно быть у девушки хоть какое-то утешение. – Никифор снял широкополую шляпу, достал из кармана большой цветастый платок и вытер лицо и шею. – Уф, ну и жара! – пожаловался он. – Деревья стоят сухие, трава пожухла, речка обмелела. Берега все в трещинах. Как неурожай вышел, так совсем житья не стало народу. Раньше аренду платили за землю немалую, а все же как-то перебивались. Пояса потуже затягивали, но жили. А нынче мрет народ с голода.

– А как ты познакомился с Марией Журавкиной? – спросил я.

– Так ведь она была горничной у мадам де Тойль, а я у нее работаю садовником.

– Как? – вмешался Мериме. – Мы думали, ты лесничий.

– Так-то оно так, – согласился Бродков. – Только денег эта должность приносит мало. Мадам был нужен садовник. Она спросила, не соглашусь ли я приходить иногда к ней и следить за садом. Вот я и согласился.

– И давно это было? – спросил я.

– Да уж, считай, почти пять лет прошло.

– А Мария долго служила у мадам де Тойль?

– Полтора года. Бедняжка! Приехала в Кленовую рощу и нашла там свою смерть. – Лесник сокрушенно покачал головой.

– Прежде она здесь не жила? – спросил Мериме, достал из кармана трубку и начал набивать табаком. – Ты увидел ее в этом году впервые?

– Нет, почему же? Я знал ее еще совсем маленькой, лет четырех. Ее семья жила в Кленовой роще. Потом отец упал с лошади и сломал шею, а мать умерла от чахотки, и девочку взяла на воспитание тетка. Кажется, она держала галантерейную лавку. Не думаю, что зарабатывала много, но денежки у нее наверняка водились. После похорон родителей она увезла Марию в Петербург. Какое у девчонки было детство, не знаю, но вряд ли ее сильно баловали.

– А что заставило Марию вернуться спустя столько лет? – спросил я.

– Она говорила, что тетка умерла, не оставила ей в наследство ни гроша. Все отписала церкви. Поэтому Маше пришлось искать работу, и она решила попытать счастья в родных местах.

– Жаль, что она его не нашла, – заметил Мериме.

– Не говорите, доктор. – Лесник сокрушенно покачал головой. – Такая славная была девушка! У кого могла подняться на нее рука, ума не приложу.

– Она никогда не вела себя странно? – спросил Мериме.

Он уже успел раскурить трубку, теперь сидел и важно ею попыхивал.

– Вы о чем это?

– Ну, может, выходила по ночам или встречалась с кем-нибудь тайно?

– Нет! – резко ответил лесничий. – В Кленовой роще такое, слава Богу, не заведено. А Мария, уверяю вас, была девушкой порядочной!

Доктор притворно смутился.

– Ну, что вы. Я совсем не то имел в виду.

– Тем лучше! – отрезал лесничий и отвернулся.

Вид у него был мрачный и возмущенный.

Я взглянул на Мериме, и он виновато пожал плечами. Впрочем, едва ли доктор испытывал раскаяние.


До конца поездки я несколько раз пытался заговорить с Бродковым, но лесник отделывался отрывочными фразами. Он явно больше не желал, чтобы мы его расспрашивали. Тогда я откинулся на спинку сиденья, прикрыл глаза и решил подремать. Однако сон не шел. Вместо этого в голову лезли разные мысли, подозрения и догадки.

Что это за странная семья, которая сидит, запершись у себя дома? Кто приезжает к ним в карете и не показывается посторонним? Почему все убитые женщины прибыли в Кленовую рощу именно этой весной? В этом же году, кстати, сменился священник. Вдруг первой жертвой преступника была не Мария Журавкина, а отец Исайя? И самое главное вот в чем: связаны все эти события между собой или же это только совпадение?

Постепенно мои мысли переключились на недавнее происшествие на почтовой станции. Я даже не заметил, как увидел перед собой перепуганное лицо кучера, который теперь восседал на козлах и довольно бодро покрикивал на лошадей. Мне казалось невероятным, что буквально часа полтора назад он не желал вставать с постели и умолял дать ему успокоительное. Этот здоровый детина тогда, в комнатушке конюхов, казался таким жалким, что теперь мне с трудом верилось, что это один и тот же человек.

Мара. Кажется, именно это слово употребил кучер, говоря о ночном визитере, привидевшемся ему. Мои познания в фольклоре были не сильны, и я решил обратиться за разъяснениями к Мериме.

– Доктор, кто такие мары? – спросил я шепотом, чтобы кучер не услышал.

Бродков взглянул на нас с удивлением, но желания вступить в разговор не проявил. Он, напротив, надвинул шляпу на лоб и сложил руки на груди.

– Выдуманные существа, – ответил Мериме. – Являются людям по ночам, усаживаются на грудь и вызывают дурные сны. В Европе их зовут суккубами или инкубами – в зависимости от пола. Если такое существо повадится к кому-нибудь, то его жертва может умереть от истощения. Но вообще это, конечно, суеверия, объясняющие эротические сновидения и утреннее похмелье.

– Думаете, наш кучер действительно видел такую тварь? – с усмешкой осведомился я.

– Я врач, поэтому предпочитаю объяснять все с точки зрения материализма, – отозвался Мериме. – По-моему, обращаться к мистицизму стоит только в том случае, если ни одна научная гипотеза не подошла.

– То есть в принципе вы не отрицаете возможность существования суккубов? – спросил я в шутку.

Мериме пожал плечами.

– В данном вопросе трудно занять однозначно отрицательную позицию, – ответил он. – Известно множество случаев, когда люди вскрывали могилу, будучи уверены в том, что обнаружат там вампира, который приходит к ним по ночам.

– Ну и как, успешно?

– Они верили, что да. – Мериме, несмотря на абсурдность темы, говорил вполне серьезно.

– Что вы имеете в виду?

– Иногда трупы лежали на боку, причем выглядели довольно свежими, а под ногтями и на губах у них имелась кровь. Когда же им пробивали грудь колом, мертвецы издавали какой-либо звук.

Я невольно поежился и спросил:

– И это все реальные случаи?

Мериме кивнул и сказал:

– Многие из них засвидетельствованы официальными лицами, присутствовавшими на эксгумации.

– А зачем пробивать грудь?

– Чтобы пригвоздить мертвеца к земле и помешать ему выбраться из могилы, разумеется.

– Вы связываете суккубов с вампирами?

– Полагаю, это явления одного порядка.

– И как вы объясняете то, о чем рассказали, с точки зрения материализма?

Мериме пожал плечами и проговорил:

– Точно не могу сказать, но объяснения есть. Иногда тела долго сохраняют свежий вид – многое зависит от грунта и окружающей температуры. А химические реакции могут привести к образованию в трупе красной жидкости.

– Мне кажется, наш кучер стал жертвой опьянения, – сказал я. – Мужики часто ловят под лавками чертей, когда напьются.

Доктор понимающе кивнул.

– Белая горячка.

– Она самая.

– Знаете, я бы предпочел, чтобы всему сверхъестественному находилось простое и логичное объяснение.

– Почему?

– Мы, врачи, привыкли иметь дело с вещами материальными, объяснимыми. Но если нечто сверхъестественное действительно существует, то это переворачивает все с ног на голову, отменяет постулаты, на которых зиждется современный рациональный мир.

Мы помолчали. Вдруг мне в голову пришла одна мысль.

– Доктор, – обратился я к Мериме, – а если бы оказалось, что ведьмы, суккубы и прочие инфернальные твари существуют, то что вы предпочли бы: пересмотреть точку зрения на мир или уничтожить всю эту нечисть, чтобы отстоять привычный порядок вещей?

Мериме с изрядным удивлением посмотрел на меня и нахмурился.

– Ну и вопросы вы задаете, господин Инсаров! – воскликнул он, доставая платок, чтобы в очередной раз протереть очки. – Право, не знаю. Над этим нужно поразмыслить, причем хорошенько. Дайте время.

– Пожалуйста. А пока вы думаете, я постараюсь подремать. На этой жаре меня что-то совсем развезло.

Я прикрыл глаза. Повозка покачивалась довольно ритмично, колеса однообразно поскрипывали – это убаюкивало. Дорога была на удивление ровной. Я даже не заметил, как заснул.

Мне приснились Вышинские. Князь мерзко ухмылялся, скаля мелкие зубы. Виолетта смотрела на меня не мигая – так, словно впала в сомнамбулический ступор. Ее мать я почему-то не видел, но нисколько об этом не жалел.

Князь подался вперед и ухватился руками за раму. Кажется, он намеревался выбраться из нее. Его тело отделилось от холста с тихим шлепком, на лице отразилось удовлетворение. Виолетта, не сводя с меня глаз, последовала за отцом.

Я хотел было попятиться назад, но почти сразу уперся спиной в стену. Вышинский тем временем перекинул правую ногу через раму и нащупывал пол носком сапога. На лице дочери появилась едва заметная усмешка. Полные губы приоткрылись, и я разглядел два белых длинных клыка.

Мериме растолкал меня как раз в тот момент, когда крошка Виолетта протянула ко мне тонкие, почему-то очень костлявые руки с кривыми ногтями.

Я открыл глаза и с облегчением понял, что мы въезжаем в Кленовую рощу.

– Спасибо, что подвезли. Дальше я пойду сам, – сказал лесничий, закидывая свой мешок на плечо.

Мериме велел кучеру остановиться, и Бродков ловко спрыгнул на землю.

– Всего хорошего, господа, – проговорил лесник, приложив пальцы к полям шляпы. – Храни вас Господь.

– Поезжай в гостиницу, – приказал я кучеру, когда Бродков отошел.

– А где это, ваше благородие? – спросил тот угрюмо. – Я здесь впервые.

– Как иногда трудно отвыкнуть от Петербурга, не правда ли, Петр Дмитриевич?! – осведомился Мериме. – Все кажется, что достаточно назвать адрес, и извозчик доставит тебя, куда требуется.

Я огляделся и подозвал какого-то тощего мальчишку, околачивавшегося неподалеку. Он грыз маленькое зеленое яблоко, должно быть, ужасно кислое.

– Скажи-ка, малый, где здесь лучшая гостиница? – спросил я, когда он подошел к нам.

– Лучшая? – переспросил мальчишка с удивлением. – Не знаю, барин. У нас всего одна гостиница.

– Которая?

– «Дионис».

Надо же, какие изыски в такой дали от Петербурга.

– И где же она находится?

– А вон там, – мальчишка показал пальцем, – за углом.

– Спасибо, приятель, – я бросил ему гривенник. – Держи!

Паренек ловко поймал монетку на лету и улыбнулся, продемонстрировав отсутствие верхних передних зубов.

– Спасибо, барин!

Интересно, как он умудрялся откусывать от яблока?

* * *

Собственно, Кленовая роща была не совсем деревней. Для таковой она выглядела слишком благоустроенной. Я бы даже сказал, что в скором времени это поселение сможет претендовать на звание уездного города, правда, совсем крошечного. Думаю, Кленовая роща и теперь могла быть к нему приравнена, не находись она так близко от столицы.

Дома, окруженные заборами, сады, нынче, правда, совсем чахлые, улицы и канавы, указатели и подобия площадей, а также пара аллей, высаженных по всем правилам регулярной парковой архитектуры. Все это наводило меня на мысль о том, что Кленовой рощей управлял человек толковый и к обязанностям своим неравнодушный.

Впрочем, далеко не все постройки выглядели одинаково. Хватало как аккуратных домов, в том числе и довольно больших, так и старых, маленьких, покосившихся лачуг с поредевшим плетнем и снятыми воротами.

На улице попадались люди – все больше старухи, дети и женщины неопределенного возраста. Меж ними встретились нам и несколько мужичков, худых, с нечесаными волосами и клочковатыми бородами. Они щурились, глядели на нас, пока мы проезжали мимо.

Судя по всему, Кленовая роща переживала тот же экономический упадок, что и прочие деревни, расположенные на огромной территории от Балтики до Урала. Нищета, голод, разорение и, как следствие, высокая смертность уже вызвали брожение среди простых людей. Особенно напряженная обстановка сложилась в Курской, Воронежской, Орловской, Рязанской и Саратовской губерниях. Из-за земельных переделов множество крестьян теряли там свои участки. Доходило до того, что отчаявшиеся мужики и бабы ложились под сохи новых хозяев наделов, не давали им пахать, и поля оставались невозделанными. Жара, это страшное проклятие Господне, довершала дело.

Близ столицы бунтарские настроения были не особенно заметны, сказывалось расположение здесь воинских частей, прежде всего гвардейских. Однако речи странников и юродивых, появлявшихся то тут, то там и предсказывавших скорый конец света, падали на благодатную почву, находили самый живой отклик среди бедняков.

Я думал об этом, проезжая по улицам Кленовой рощи и наблюдая картины запустения, особенно очевидные на фоне следов деятельности местной власти по благоустройству деревни.

* * *

«Дионис» оказался двухэтажным зданием, выкрашенным в зеленый цвет. Сделано это было давно, судя по тому, что краска сохранилась лишь местами и повсюду виднелись голые серые доски. Двускатная крыша имела коньки, вырезанные в форме лошадиных голов. На них сидели вороны. Черепица изрядно прохудилась и потрескалась, на земле валялись коричневые обломки. Должно быть, их сбрасывали птицы, шастающие по крыше. По обеим сторонам крыльца возвышались гладко обструганные столбы, поддерживавшие небольшой покатый карниз, украшенный резным бордюром.

Несколько собак различных расцветок мирно лежали под окнами, прикрыв глаза и вяло отгоняя хвостами мух и слепней. Они прятались от солнца в тени, отбрасываемой зданием, и по старой привычке поджидали, не выбросит ли кто-нибудь объедки.

Внутри «Диониса» было не намного прохладнее, чем снаружи, но по крайней мере солнце не слепило глаза.

– Дайте нам два номера, – сказал Мериме, подходя к стойке, за которой примостился маленький круглый человечек в больших очках, закрывавших почти половину его лица.

Одет он был в черный сюртук и малиновую жилетку, заметно лоснившуюся на животе – должно быть, от частого прикладывания к конторке. На толстом коротком указательном пальце поблескивал скромный золотой перстень.

– Господа из полиции? – осведомился управляющий, а может, и хозяин гостиницы, глянув на Мериме поверх очков.

– Почему вы спрашиваете? – поинтересовался я.

На сыщика доктор нисколько не походил.

Человечек расплылся в довольной улыбке.

– Стало быть, так оно и есть, – заключил он, снял с гвоздя два ключа и пояснил: – Вам заказали номера еще вчера.

– Кто? – спросил я, забирая у него ключи.

– Господин Армилов, наш полицмейстер. Его уведомили о вашем приезде телеграммой из Петербурга. Номера оплачивает полицейское управление. Если вам не понравятся эти, можете выбрать другие. Народу сейчас мало, гостиница пустует.

– Неужели никто не заинтересовался убийствами? – спросил я. – Мне казалось, что Кленовая роща должна кишеть пронырливыми репортерами, слетевшимися на свежее мясо.

– К нам действительно приезжали несколько журналистов, разнюхивали что-то для своих газет. Они ведь любят писать про кровь и смерть, – проговорил маленький человечек и поправил очки, съехавшие на нос. – Я не пустил их на порог, хотя доходов у меня сейчас почти нет.

– Отчего же вы обошлись с ними столь сурово?

– Не желаю, чтобы они писали гнусности о Кленовой роще. Да и потом, репортеры, останавливающиеся на день-другой, – народ не самый надежный. Эти щелкоперы могут съехать, не уплатив по счету.

Кажется, у маленького управляющего «Диониса» давно сложилось свое представление о журналистской братии. Интересно, на основе личного опыта или слухов? Я склонялся ко второму варианту.

– Вы хозяин?

– Собственной персоной, – на губах человечка мелькнуло подобие улыбки. – Доход небольшой, так что лишнего человека не наймешь.

– А сейчас кто-нибудь живет в гостинице? – спросил Мериме.

Маленький человечек кивнул и ответил:

– Вчера приехал один господин, занял номер на первом этаже.

– Кто такой?

Человечек раскрыл толстую книгу, провел пальцем по странице и сообщил:

– Николай Евгеньевич Козловский, частный коммерсант. Так он записался.

Мы с Мериме переглянулись. Что коммерсанту делать в Кленовой роще, если даже в Петербурге вот уже сколько времени почти никто ничего не покупает?

– Вы проверили его документы? – спросил я.

Маленький человечек фыркнул и заявил:

– Разумеется, нет! Я ведь не прошу ваши паспорта.

Я кивнул и сказал:

– Это я так, на всякий случай.

– Понимаю, – отозвался человечек. – Но в гостиницах принято доверять постояльцам. Если у них кредитоспособный вид, конечно.

– Хорошо, – произнес я, отдавая доктору один ключ. – На каком этаже наши номера?

– На втором.

– Позаботьтесь, чтобы багаж был туда доставлен как можно скорее.

– Да, ваше благородие, не беспокойтесь, – человечек поклонился и почему-то стал похож на пингвина, виденного мною в зоологическом саду господина Роста, расположенном в Александровском парке.

– Как, кстати, вас зовут? – спросил я.

– Леонтий, – хозяин гостиницы расплылся в улыбке. – К вашим услугам.

– Будьте добры, господин Леонтий, если явится полицмейстер, попросите его подняться ко мне в номер. – Я взглянул на бирку, прикрепленную к своему ключу: – Двенадцатый.

– Слушаюсь, ваше благородие.

Я взглянул на брелок доктора и нахмурился. На бирке стояла цифра четырнадцать.

– Нам нужны соседние номера, – сказал я.

Хозяин гостиницы удивленно кивнул и сказал:

– Конечно, господин следователь. Вы их и получили.

Мериме посмотрел на мой брелок и рассмеялся.

– Все в порядке, Петр Дмитриевич, не волнуйтесь. Наши комнаты рядом. Пропускать тринадцатый номер – обычная практика в гостиницах. Кто же захочет жить в нем? – добавил он, сделав страшные глаза.

– Суеверия, знаете ли, – развел руками хозяин «Диониса». – Зачем мне нужна комната, которую никто не снимет? Это невыгодно – одни убытки.

– Признаться, я удивлен порядку, заведенному в Кленовой роще, – проговорил я.

Брови коротышки приподнялись. Он меня явно не понял.

– Номера на дверях, – пояснил я. – Даже по пути сюда, когда мы останавливались на почтовой станции, там имелись таблички с цифрами.

– Да, понимаю! – Леонтий расплылся в улыбке. – Это все господин Армилов. Он велел. Очень уж любит порядок.

– Вот как?

– Да, ваше благородие. Как побывал в Париже, так сразу, едва возвратясь, взялся за дело. Много полезных нововведений сделал. Прогрессист. Громоотводы вот приказал поставить. Теперь грозы можно не бояться. Вы запишетесь в регистрационную книгу?

– Разумеется. – Я взял перо, протянутое мне владельцем заведения, обмакнул в чернильницу и вывел в указанной графе свое полное имя и род занятий.

То же самое после меня проделал доктор.

– Надеюсь, вам у нас понравится, – сказал Леонтий, когда мы направились к лестнице.

Я тоже на это надеялся.

Глава 3, в которой я осматриваю заброшенное имение

Едва мы с Мериме успели пообедать в ближайшем трактире и вернуться в «Дионис», как в мой номер кто-то постучал резко и властно.

Я открыл дверь и увидел высокого усатого мужчину в полицейской униформе. Сукно было отутюжено, пуговицы горели огнем, сапоги сверкали, как глаза цыганки. Фуражку посетитель держал под мышкой.

Широкое медно-красное лицо с носом-бушпритом излучало самодовольство и блестело от пота. Кожу покрывали мелкие оспинки, темные волосы, густо смазанные бриллиантином, плотно прилегали к черепу.

Вне сомнения, это был местный полицмейстер.

– Господин Армилов? – осведомился я и отступил на шаг, чтобы дать ему войти.

– Так точно. – Голос у посетителя оказался негромкий и довольно приятный. – Господин… Инсаров?

Я чуть поклонился.

– Совершенно верно, к вашим услугам.

Полицейский удовлетворенно кивнул и быстрым, явно вошедшим в привычку жестом разгладил усы. Он посмотрел мне в глаза, брови его чуть дрогнули, однако вверх не поползли. Армилов явно умел владеть собой.

– Ради услуг вас сюда и прислали, верно? – проговорил он. – В том смысле, что вам надо сыскать убийцу. Сами-то мы не справляемся.

По тону полицмейстера было непонятно, всерьез он говорит, или слова его следует понимать иронически.

– Как доехали? – продолжал Армилов, не давая мне времени что-то сказать в ответ. – Вам нравится в «Дионисе»? А где ваш спутник? Мне телеграфировали, что вас будет двое.

Я подумал, что если этот человек всегда задает сразу столько вопросов, то едва ли получает ответы хотя бы на половину из них, вслух же сказал:

– Благодарю, добрались вполне удачно.

Если не считать досадной задержки на почтовой станции. Ночью в тамошнем номере мне пришлось пережить пару неприятных мгновений. С другой стороны, кабы не пьянство кучера, я не услыхал бы разговор под окном и не познакомился бы с местным лесником.

Армилов подошел к окну и выглянул во двор.

– Прекрасный вид, не правда ли? Места у нас замечательные. Сейчас, конечно, засуха, и судить об этом трудно. Давно приехали? Успели оглядеться?

Из окна номера виднелись полдюжины чахлых, скрючившихся от жары ив, низкорослые кусты шиповника с пожухлой листвой и пара облезлых собак, изнывавших на солнце. Лично меня такое зрелище не особенно вдохновляло, но спорить я не стал. Как известно, всяк сверчок хвалит свой шесток.

– Чертово солнце! – отрывисто проговорил полицмейстер, цокнув языком. – Сейчас просто жуть какая жара, но она спадет, вот увидите. Обычно здесь очень мило, хотя с первого взгляда и не скажешь.

– Вы давно служите в Кленовой роще? – спросил я, воспользовавшись краткой паузой.

– Без малого восемь лет. А где лекарь, который должен проводить вскрытие? Вы его привезли? Наш местный доктор, господин Фаэтонов, говорит, что скоро трупы начнут разлагаться. Они лежат на льду в подвале больницы, а он в такую жару быстро тает. Ну так как? Где петербургское светило, прибывшее с вами?

– В соседнем номере. Его зовут Анри Мериме, он француз, но уже лет двадцать живет в России. Мы часто пользуемся его услугами.

– Хорошо, – сказал Армилов и машинально пригладил усы. – Большой специалист, значит. Когда он намеревается производить вскрытие?

– Надо спросить. Подождите минуту, я позову его.

– Валяйте, – буркнул полицмейстер, уселся на стул и бросил фуражку на пол.

Я окинул его взглядом, пытаясь составить первое впечатление. Белые перчатки были заткнуты за лацкан форменного сюртука. Жара не позволяла неукоснительно придерживаться устава. Из-за манжеты торчал краешек бумаги – то ли письмо, то ли четвертинка для пометок.

Я решил, что местный полицмейстер – человек дельный и амбициозный. Его уверенность в себе нисколько не была поколеблена приездом столичного следователя. Надо думать, Кленовую рощу он знал хорошо и держал крепко. Что еще требуется от чиновника, находящегося на такой должности?

Армилов, пока я его разглядывал, достал из кармана клетчатый платок и принялся вытирать лицо, следя за тем, чтобы не нарушить форму усов.

Я вышел в коридор и постучал в соседний номер. Через мгновение дверь приоткрылась, в проеме показалась голова доктора.

– Ко мне пришел глава местной полиции, – проговорил я. – Спрашивает, когда вы собираетесь проводить вскрытие. У них-де нет специального помещения, чтобы хранить трупы, и тела вот-вот начнут разлагаться.

– Тогда нужно торопиться, – ответил Мериме. – Скажите ему, что я только прихвачу инструменты, и мы сможем ехать в морг. Сами знаете, какая недолговечная вещь улики, – доктор закрыл дверь.

Я вернулся в свой номер, кивнув полицмейстеру, дожидавшемуся меня, и сказал:

– Господин Мериме будет готов через несколько минут.

Армилов присвистнул.

– Однако шустрый парень этот ваш доктор! Даже не отдохнет с дороги?

– Вы же знаете, какая недолговечная вещь улики, – процитировал я своего спутника. – Сегодня они есть, а завтра их уже нет. Расследование заходит в тупик из-за одного пропущенного дня.

– Вы правы. – Армилов подобрал фуражку и встал. – Мы, слуги закона, не имеем права потакать своим прихотям, когда жизнь наших сограждан в опасности. Нельзя терять ни минуты. Поторопите вашего доктора. Мы сейчас же едем в морг!

– Не нужно меня торопить, тем более в морг, – раздался у меня за спиной спокойный и чуть насмешливый голос моего спутника. – Вы господин Армилов, не так ли? Меня зовут Анри Мериме. Я готов следовать за вами.

Полицмейстер чуть наклонил голову, потом быстро оглядел доктора. Он словно ощупал его, обыскал.

После этого Армилов повернулся в мою сторону и спросил:

– Господин Инсаров, вы с нами?

Я отрицательно покачал головой и ответил:

– Не вижу необходимости присутствовать при вскрытии. Доктор потом представит мне свое заключение.

Полицмейстер равнодушно пожал плечами.

– Как хотите, – сказал он, надевая фуражку. – Идемте, доктор.

* * *

Я остался в одиночестве.

Да, Мериме сейчас попытается найти хоть какие-то улики. Мне же надо допросить пастухов, горничную, людей, знавших покойных женщин. Однако стоило мне присесть на кровать, как я почувствовал, что не могу бороться с сонливостью. В дороге меня основательно растрясло, сказались ночные треволнения.

Я отбросил угрызения совести, улегся в постель, закрыл глаза и уснул почти мгновенно.

Мне привиделось какое-то старое здание. Оно стояло в парке, окруженное скрюченными деревьями, в кронах которых гнездились вороны. Сверху поминутно доносилось их хриплое карканье.

К полуразрушенному крыльцу вела дорожка, узкая и извилистая. По обе ее стороны возвышались кусты дикого шиповника, выставлявшие ветки, покрытые тонкими шипами. Они будто бы хотели преградить мне путь.

Я стоял перед высокими чугунными воротами. Одна из створок была приоткрыта и вросла в таком положении в землю.

Мне хотелось пройти по тропинке, подняться по каменным ступенькам и постучать в дверь. Я видел большой медный, позеленевший от времени молоток в виде кольца с хищно оскалившейся львиной головой.

Парк выглядел довольно большим. Ограда терялась за деревьями, мне казалось, будто дом стоит посреди леса. Сосны и ели, возвышавшиеся на участке, усиливали это впечатление.

Откуда-то донесся негромкий свист. Он не испугал меня, хотя и насторожил. Я пошел по заросшей дорожке и вскоре остановился перед крыльцом. Серый камень покрывали темные полосы – словно кто-то пролил и размазал какую-то жидкость.

Свист все усиливался, но при этом у меня не возникало впечатления, что его источник приближается. Мне по-прежнему казалось, что он доносится издалека. Борясь с неясным омерзением, которое вызывали у меня следы на ступенях, я поднялся на крыльцо и взялся за дверной молоток. Медь была холодной и шершавой – металл изъело время. Я трижды постучал и отступил на полшага. Если не считать пронзительного свиста, вокруг царила тишина.

Спустя полминуты за дверью раздались приближающиеся шаги. Кто-то, шаркая, шел открывать.

Вот хозяин дома или его слуга остановился у порога. Я ожидал услышать лязг отодвигаемого засова, но вместо этого дверь заунывно скрипнула и отворилась.

За ней была темнота. Я чувствовал легкую растерянность. Где же человек, шаги которого я только что слышал? Почему он не покажется на свет, ничего не спросит? Я стоял, всматривался во мрак и не мог ничего разглядеть.

Вдруг из пустоты появилась голая женская рука. Она словно висела в воздухе, отделенная от тела. Тонкие пальцы, заканчивающиеся длинными ногтями, протянулись ко мне и скрючились, словно птичьи лапы. Я отпрянул, едва не оступился и не упал с крыльца.

Свист резко оборвался, на смену ему пришло змеиное шипение. Тьма за дверью зашевелилась. Мне казалось, что теперь она состоит из тугого клубка черных скользящих тел.

– Сюда! – раздалось изнутри дома.

Я развернулся и бросился прочь.


Разбудил меня настойчивый стук в дверь.

Я открыл глаза, не сразу понял, что вернулся из сна в реальный мир, взглянул на карманные часы, выложенные на тумбу, и обнаружил, что не проспал и двух часов.

Мне все еще казалось, что я отчасти остаюсь во сне, но через миг стало понятно, откуда бралось это ощущение. С улицы доносился свист. Должно быть, кто-то подзывал собак, чтобы дать им объедки.

В мою дверь снова кто-то забарабанил, и я невольно припомнил медный молоток на дверях запущенной усадьбы.

– Это Армилов! – раздался голос полицмейстера. – Спите вы, что ли?!

– Представьте себе, да! – буркнул я, скинул одеяло, спустил ноги на пол и попытался нашарить башмаки. – Что у вас стряслось?

– Новое убийство! – гаркнул Армилов.

Я мигом очутился у двери и откинул щеколду.

Полицмейстер выглядел растерянным и злым. Не дожидаясь приглашения, он прошел в комнату, снял фуражку и бросил ее на комод.

– Кто на этот раз? – спросил я, закрыв дверь.

Полицмейстер мотнул головой и ответил:

– Не знаю! Она не из наших мест.

– Значит, опять женщина.

– Да.

– Почему вы так уверены в том, что она не из Кленовой рощи?

– Я знаю всех, кто здесь живет. Такая у меня служба.

– Понятно. Когда обнаружили тело?

– Два часа назад. В лесу около часовни. Я распорядился оградить это место и ничего там не трогать. Подумал, может, вы захотите посмотреть, – проговорил Армилов и окинул скептическим взглядом мой наряд.

– Само собой. Нашли какие-нибудь улики, орудие убийства? Чем, кстати, ее убили?

– Не знаю. Похоже на предыдущий случай. Сквозная рана в области сердца. Видимо, убийца забрал оружие с собой.

– Где доктор Мериме?

– Отправился на место преступления. Сказал, что ему нужно осмотреть тело.

Я кивнул и сказал:

– Мы с вами тоже поедем.

– Сейчас?

– Да.

– Хорошо. Тогда одевайтесь. Я подожду вас в экипаже на улице, – заявил Армилов, взял фуражку и вышел.

Я быстро собрался, не забыл сунуть во внутренний карман сюртука револьвер и отправился следом. Меня охватило возбуждение. Еще бы! Новое убийство, причем в день моего приезда в Кленовую рощу. Теперь я имел возможность вести расследование по горячим следам.

Перед входом в гостиницу стоял полицейский экипаж, запряженный парой лошадей. Они вяло переступали с ноги на ногу и прядали ушами, отгоняя назойливых мух. Уж этих-то летучих тварей ничто не берет.

Полицмейстер увидел меня и помахал рукой. Я подошел, сел в экипаж напротив него, поставил рядом с собой саквояж, в котором находились инструменты для сбора и обработки улик. Не такие изощренные, как у Мериме, но весьма полезные.

Армилов хлопнул кучера по спине, тот взмахнул хлыстом, свистнул, и мы покатили.

Во время этой поездки Кленовая роща опять показалась мне весьма живописной. То тут, то там попадались довольно милые садики, пусть и тронутые засухой. Большинство зданий было построено из дерева, но встречались и каменные. На перекрестках стояли колодцы. Возле них судачили бабы в легких платках и свободных кофтах. Они опирались на коромысла и провожали взглядами наш экипаж. Армилов галантно приподнимал фуражку за козырек. Похоже, он пользовался у местных жителей определенной популярностью, так как женщины отвечали ему поклонами и приветливыми улыбками.

Вообще же людей на улицах было мало. Кое-где на лавках сидели унылые крестьяне и жевали соломинки либо курили, бегали босые дети в длинных рубахах, две старухи вышли во двор и стояли, положив локти на край забора.

Если бы не жара, засуха и убийства, то Кленовая роща сошла бы за вполне благоденствующий уголок Российской империи, хотя и не райский, конечно.

Через некоторое время экипаж выехал из деревни и покатил между деревьями, густо разросшимися по сторонам дороги. Все они выглядели какими-то уродливыми и убогими. Это даже несмотря на то, что преобладали тут ели и сосны. Их иголки, пожелтевшие от засухи, сотнями осыпались на землю и дорогу от малейшего дуновения ветерка. Сбивали их и птицы, присевшие на ветки.

Мне пришло в голову, что виновата в этом не одна только засуха. Вероятно, почва в Кленовой роще была нехороша, не родила стройных деревьев. Клены, дубы и березы производили не самое веселое впечатление. Их перекрученные стволы были покрыты наростами, смахивающими на злотворные опухоли, ветви невообразимо загнуты. Так вот криво, косо и жалко могло бы выглядеть южное дерево, выросшее вдруг на суровой северной почве.

Поневоле я пришел к выводу, что поспешил с мнением о здешних местах. Кленовая роща была перевертышем, в котором хаотично сочетались русские пейзажи, привычные глазу, и готическая мрачность немецких сказок.

– Далеко до часовни? – спросил я.

– Еще около версты, – ответил Армилов, какое-то время помолчал, потом добавил: – Я вам так скажу, господин Инсаров: голову даю на отсечение, это дело рук цыган!

Я досадливо поморщился.

– Бросьте. С чего вы взяли?

– Точно вам говорю! – В голосе полицмейстера звучала убежденность. – У них здесь недалеко табор, а ведь это народ темный, дикий. Они наверняка решили провести какой-нибудь свой варварский ритуал. Я трижды писал в Петербург, предлагал разорить их дьявольское гнездо, но там у вас, похоже, считают, что я перебарщиваю, – Армилов зло усмехнулся. – Попомните мои слова, господин следователь: это сделали цыгане! Те еще кровопийцы. Хотите пари? – добавил он вдруг. – На пять рубликов.

Я отрицательно покачал головой. Во-первых, я почти никогда не играл, потому что боялся азарта. Во-вторых, эскапада Армилова произвела на меня крайне неприятное впечатление. Если здесь, в Кленовой роще, мне придется столкнуться с фанатической ненавистью начальника местной полиции к цыганам, то это может существенно затруднить ход расследования.

– Вы уверены, что не хотите сделать ставку? – осведомился он.

– Да, господин Армилов, – сухо ответил я.

Полицмейстер пожал плечами и проговорил:

– Как угодно. А жаль. Но все равно, вот увидите, я окажусь прав. Я давно слежу за этой компанией и знаю о ней ой как немало. Если хотите, потом расскажу прелюбопытнейшие истории.

– Непременно. – Я согласно кивнул и осведомился: – Что-нибудь противозаконное?

Полицмейстер усмехнулся в усы и проговорил:

– Кабы так, я бы их давно арестовал. Нет, это хитрые бестии, их голыми руками не возьмешь! Они словно чуют, что я за ними приглядываю. Все же кое-что узнать мне удалось. Но об этом позже, господин следователь.

Я пожал плечами, не понимая, к чему такая таинственность. Что мог раскопать Армилов? К собственной досаде, я был заинтригован.

– Скажите, вы хорошо знаете Бродкова? – спросил я, решив сменить тему, а заодно выяснить кое-что относительно личности лесника.

Полицмейстер кивнул. На его лице появилось удивление.

– Вы что, его подозреваете?

– А вы разве нет?

Армилов пожал плечами и ответил:

– Не думаю, что старик способен на убийство. Да и зачем ему это?

Я не собирался приводить полицмейстеру свои доводы. Меня интересовало, правду ли сказал Бродков. Действительно ли он покидал Кленовую рощу лишь для того, чтобы принять дела у прежнего лесничего.

– Он когда-нибудь уезжал надолго из деревни? – спросил я.

– Помнится, ему пришлось побывать в Петербурге, когда он заступал на должность, – ответил, немного подумав, Армилов. – Его не было около недели.

– А до этого?

– Я несколько лет отсутствовал – служил в армии. Так что не могу сказать. А зачем вам это?

Мне казалось, что полицмейстер сочтет смехотворными мои подозрения, но я все-таки решил озвучить их:

– Могло ли быть, что Бродков покинул Кленовую рощу на несколько лет, а вернулся вместо него другой человек?

– Вы это серьезно? – Армилов посмотрел на меня с искренним удивлением.

Я кивнул.

– Я уверен, что это тот же самый человек, который рассказывал нам в детстве разные байки, – сказал полицмейстер. – Но, если хотите, можно справиться в архиве. Это несложно. Если Бродков уезжал надолго, там это должно быть отмечено.

– Буду вам признателен, – проговорил я.

В это время справа от дороги показались могильные кресты. Большинство деревянные, но попадались и каменные. Почти все они покосились и посерели от времени. Иные даже были разбиты. Похоже, никто не ухаживал за кладбищем. Мне странно было видеть подобный беспорядок, ведь я уже решил, что Армилов тщательно следит за всем в Кленовой роще.

Вдоль дороги тянулась невысокая деревянная ограда, местами совершенно развалившаяся.

– Почему кладбище выглядит таким неухоженным? – спросил я у полицмейстера.

Тот махнул рукой и ответил:

– Это старая часть, здесь уже много лет никого не хоронят. Родственники тех, кто тут лежит, сами давно умерли. Новые могилы на другой стороне, ближе к реке.

В глубине, за деревьями, виднелись небольшие каменные строения, напоминающие домики или беседки.

– Откуда здесь склепы? – спросил я.

– В Кленовой роще раньше жили несколько дворянских семей, они владели большинством здешних земель.

– Что с ними стало?

– Разорились. Некоторые вымерли. Были и те, которые уехали за границу. Потом земли были переданы Горошкову, и он начал строить дорогу на Выборг. После этого многое изменилось. Кленовая роща постепенно стала такой, какой вы ее видите. Мне бы хотелось, чтобы убийца был пойман как можно быстрее. – Армилов серьезно взглянул на меня и добавил: – В этом я готов помогать вам в любое время дня и ночи.

– Где находится усадьба Горошкова?

– В пяти верстах от Кленовой рощи. Сейчас там живет только вдова со слугами.

– Вот как?

– Граф умер позапрошлой осенью. Грудная жаба. Большая потеря для нас.

– А наследники?

– Горошков был бездетен. Думаю, племянники и прочие претенденты на состояние будут еще долго судиться с вдовой и друг другом. Но нас, здешних жителей, это не касается. Кто бы ни завладел деньгами и поместьем графа, вкладывать средства в Кленовую рощу он все равно не станет. Ничего, справимся сами. Мы уже много достигли.

– Да, заметно, что у вас тут порядок.

– Что есть, то есть, – согласился Армилов и пригладил ус.

– Я так понял, вы сами родом из этих мест.

Полицмейстер согласно кивнул.

– Уверен, перед вами открывалась блестящая военная карьера. Да и после отставки вы наверняка могли устроиться в Петербурге, – проговорил я.

Армилов покосился на меня.

– России служить можно по-разному. Один ищет кормное место и сидит на нем, другой карьеру делает, вверх карабкается, а я вот решил здесь обосноваться. Как говорится, где родился, там и пригодился.

Я внимательно слушал собеседника, старался улавливать его интонации. Не лукавит ли он? Речи-то его хороши, но кто знает, быть может, Армилов просто не смог устроиться в столице или другом месте, которое было бы попрестижней Кленовой рощи? Однако я не услышал в его голосе ноток обиды или горечи. Мне казалось, что полицмейстер и правда был доволен своим положением.

– Дворян здесь почти не осталось, – проговорил он, глядя вдаль. – Капиталы утекают, нравы мельчают. Мы почти утратили ведущую роль в жизни страны. На смену нам приходят деловые люди. У них железная хватка, они умеют делать деньги буквально изо всего. Здесь их еще нет, но скоро такие персоны появятся и наведут свои порядки. Крестьяне превратятся в рабочих, появятся бараки, в небо уткнутся трубы. Наверное, так и должно быть. Как вы считаете? Прогресс неизбежен?

– Не задумывался об этом. Но, наверное, так и есть. Деньги дают огромную власть тем, кто их имеет.

Армилов кивнул и проговорил.

– Я тоже так думаю. Титулы скоро перестанут производить прежнее впечатление. Наверное, их можно будет купить. А вот деньги… это сила.

В ходе разговора об угасании дворянских родов я вспомнил картину, висевшую в трактире, и спросил:

– А что стало с родом Вышинских?

– Кого? – переспросил Армилов.

– Польских князей, которые здесь жили в семнадцатом веке.

Полицмейстер улыбнулся и осведомился:

– Вы, наверное, видели их семейный портрет, да?

Я кивнул.

– На кладбище есть фамильный склеп, – сказал Армилов. – В южной стороне. Та еще, говорят, была семейка. Дочка влюбилась в отца, а мать из ревности ее отравила. Это, конечно, только легенда, но вы же понимаете, что не бывает дыма без огня.

– А что стало с родителями девочки?

– Они оставались здесь, пока не умерли. Детей у них больше не было, и род прервался. По крайней мере в России. Впрочем, это опять же только легенда.

– Мать не судили?

– Видите ли, официально считалось, что девочка умерла от нервного истощения. Тогда лекари еще не умели находить в телах редкие яды. Это сейчас возможности судебной медицины продвинулись настолько, что уличить негодяя, виновного в отравлении, не составляет почти никакого труда.

Я кивнул. Армилов преувеличивал, но криминалистика действительно ушла далеко вперед по сравнению с позапрошлым столетием.

– Вы неплохо знаете историю семьи Вышинских, – заметил я.

– Она довольно популярна в этих краях. В детстве мы с мальчишками бегали по кладбищу, играли среди могил. Я видел склеп Вышинских, даже однажды пытался забраться в него. Уже не помню, зачем именно. А легенду я услышал позже, когда подрос.

– Кто рассказал вам ее?

– Сразу и не припомню. Может быть, Бродков.

– Лесничий, нашедший труп графини Киршкневицкой?

Армилов кивнул и сказал:

– Старик неплохо сохранился, но лет ему порядочно.

Экипаж свернул на проселочную дорогу. Она вилась между рядами старых раскидистых дубов, кроны которых почти смыкались над нашими головами.

Справа за деревьями показались едва заметные длинные низкие строения, потемневшие от времени. Они выглядели нежилыми и давно заброшенными.

– Что это? – спросил я Армилова.

– Рабочие бараки, – ответил тот. – В них поначалу жили мужики, которых сгоняли на строительство Выборгской железной дороги. Ну и полегло же их здесь! Вдоль насыпей, должно быть, сотни костей откопать можно. Пусть покоятся с миром. Кстати, вы почему железной дорогой не воспользовались? Зачем тряслись в тарантасе?

Выбор транспорта был сделан доктором, который наотрез отказался от путешествия на поезде. Он сказал мне, что не выносит этого новшества, и попросил пойти ему навстречу. Чуть позже, незадолго до нашего отъезда, я выяснил, что Мериме однажды оказался участником железнодорожного крушения. Сам он тогда не пострадал, однако с тех пор к вокзалам и близко не подходил.

Экипаж снова свернул, и бараки остались позади.

– Вот мы и приехали, – сказал через минуту Армилов. – Теперь нам придется немного пройти. Видите там людей?

Я проследил за его рукой и увидел фигурки, копошащиеся среди деревьев. Большая часть этого народа была в мундирах.

Мы пошли, раздвигая тяжелые еловые ветки, свешивающиеся до самой земли. Я пожалел, что оставил в городе трость. Сейчас она очень пригодилась бы мне. Сухой мох крошился под нашими ногами.

Через несколько шагов нам встретился пристав. Он увидел Армилова, вытянулся и взял под козырек.

– Это оцепление, – пояснил мне полицмейстер. – Я поставил по человеку через каждые десять саженей.

– Никто посторонний не пытался пройти? – обратился я к приставу.

– Никак нет, ваше благородие! – ответил тот, еще сильнее вытягиваясь во фрунт.

Да, похоже было на то, что Армилов держал подчиненных в строгости.

– В оба глядите! – велел полицмейстер, проходя дальше.


Вскоре мы добрались до места, где суетились люди. Я сразу увидел среди мундиров Мериме, сосредоточенно разглядывавшего что-то на груди женщины, лежавшей на земле.

Когда я тронул его за плечо, он обернулся и молча кивнул в знак приветствия.

– Кто все эти люди? – спросил я. – Некоторые выглядят как штатские.

– Это санитары из местной больницы, – ответил Мериме, стягивая резиновые перчатки и бросая их в саквояж. – Они согласились мне помочь. – Он указал на невысокого, совершенно седого старичка, одетого в темный, наглухо застегнутый сюртук. – А это доктор Эдуард Витальевич Фаэтонов, главный врач здешней больницы.

Я представился старику, и мы раскланялись. У него было вытянутое желтоватое лицо и глубоко посаженные, очень темные глаза. Кустистые брови нависали над ними и придавали доктору весьма суровый вид. Я подумал, что он, наверное, гроза всех здешних больных и своего медицинского персонала.

Затем я наконец-то перевел взгляд на труп.

Женщина лежала на спине. Левая сторона белого платья на груди насквозь пропиталась кровью. Покойница выглядела довольно молодо. Ее одежда подходила скорее замужней женщине. На ней не было ни лент, ни оборок. Покрой простой, но элегантный, хотя и немного старомодный. Темно-рыжие завитые волосы в беспорядке рассыпались по сухой траве.

Я заметил на земле небольшую заколку в виде ивового листа. Рядом с ней торчал колышек с табличкой, на которой красовалась надпись «Улика № 1». Я огляделся и никаких других табличек не заметил. Остальные улики были уже собраны. Либо их просто не было.

– Вы закончили осмотр? – спросил я Мериме, когда тот поднялся на ноги и начал отряхивать брюки от травинок, прилипших к ним.

– Здесь да. В морге сделаю вскрытие.

– А как насчет прежних трупов? Вы что-нибудь успели выяснить?

Доктор отрицательно покачал головой.

– Ничего существенного. Меня почти сразу прервал господин Армилов, сообщил, что обнаружено новое тело. Я поехал с ним. Но займусь всеми трупами, не волнуйтесь. Вы получите подробный отчет.

Я окликнул полицмейстера, стоявшего неподалеку. Он разговаривал с подчиненным, но сразу подошел к нам.

– Господин Армилов, кто обнаружил труп?

– Называйте меня по-простому, Ян Всеволодович.

– Хорошо.

– Тело нашел некий Козловский. Он остановился в той же гостинице, что и вы. Частный коммерсант, прибыл в Кленовую рощу вчера вечером по своим делам.

– Что значит по своим делам? – хмуро осведомился Мериме. – Он не разъяснил?

– Разъяснил, само собой, – Армилов полез в карман и достал небольшой блокнот в черном кожаном переплете. – Цель приезда: торговая операция по продаже земли, ранее принадлежавшей князьям Вышинским.

– То есть как? – удивился я. – Мне сказали, что последние представители этого рода умерли в середине восемнадцатого века, никак не позднее.

– Совершенно верно, – сказал Армилов. – Я тоже так считал и спросил об этом Козловского. И вот что он мне ответил. – Полицмейстер снова опустил глаза в блокнот и продолжил, поглядывая на свои записи: – Владек и Марина действительно были последними представителями княжеского рода Вышинских, но лишь той его ветви, которая переехала в Россию. В Польше же существует другая линия, которая процветает и поныне. Князь Владек умер после жены. Он завещал свои земли и вообще все движимое и недвижимое имущество представителю польской ветви Ядеку Вышинскому, своему двоюродному брату. С тех пор имение Вышинских переходило по наследству в течение почти двухсот лет. Теперь оно принадлежит внуку Ядека Станиславу Вышинскому. До этого времени никто не интересовался имением князя Владека, поскольку оно находится в России, но теперь на него нашелся покупатель. Козловский является представителем известной фирмы по торговле недвижимостью «Юханов и сын». Он прибыл в Кленовую рощу, чтобы оформить документы по купле-продаже. Доверенность на проведение торговой операции от Станислава Вышинского у Козловского имеется. Она в полном порядке, оформлена в соответствии с законом.

– Кому продается имение? – спросил Мериме, достал из кармана трубку и принялся набивать ее табаком.

– Его хотели купить Киршкневицкие, однако Козловский не уверен в том, что сделка совершится теперь, после того как граф потерял жену. Сам он приехал только вчера и не знал о трагедии. Козловский полагает, что для себя граф имение приобретать не станет. Выглядел он весьма расстроенным.

– Еще бы, – заметил доктор и задымил. – Надо полагать, намечалась сделка, чрезвычайно выгодная для его фирмы. Да и для него самого тоже. Он ведь, скорее всего, получает процент. А почему, кстати, этот господин не приехал вместе с клиентами?

– Что вы имеете в виду? – не понял Армилов.

– Почему он прибыл в Кленовую рощу позже Киршкневицких?

– Этого я не знаю, но вы сами можете его спросить, – полицмейстер указал на высокого молодого человека, приближающегося к нам.

Он был одет в легкий летний сюртук светло-серого цвета. Каштановые волосы доходили почти до плеч, чрезвычайно бледное лицо выглядело сосредоточенным. Большие темные глаза с миндалевидным разрезом были посажены довольно глубоко, отчего казалось, будто молодой человек смотрит немного исподлобья.

– Добрый вечер, господа, – обратился он к нам, подойдя ближе. – Меня зовут Николай Евгеньевич Козловский. Впрочем, вам, наверное, это уже известно. – Голос у него был негромкий, но мелодичный и весьма приятный для слуха.

Мы с доктором представились.

– Значит, вы следователь из Петербурга. У вас есть опыт в подобных делах?

– Имеется.

– Вы ведь тоже станете меня допрашивать? Я уже дал показания.

– Что ж, я их прочитаю. Но не могли бы вы сказать, почему приехали в Кленовую рощу не вместе со своими клиентами, а лишь вчера?

– Вы, наверное, полагаете, что Киршкневицкие приехали в Россию, уже имея целью купить поместье Вышинских? – Козловский улыбнулся. – Это не так. Графиня Марианна узнала о нем только два месяца назад. Ей захотелось им завладеть. Граф обратился в нашу фирму. Я получил поручение договориться с хозяевами о продаже.

– А откуда графиня узнала о существовании поместья? – спросил я. – Ведь, насколько я понимаю, за двести лет дом должен был сровняться с землей.

– Этого я не знаю, – ответил Козловский. – Я не расспрашивал своих клиентов на сей счет. Все, о чем я вам сообщил, мне известно со слов графини.

– Хорошо. Господин Козловский, вы ведь пока не собираетесь покидать Кленовую рощу?

– Я пробуду здесь столько, сколько понадобится следствию. Прошу вас располагать мной. Я напишу владельцам фирмы. Уверен, что они позволят мне остаться. Репутация очень важна, когда имеешь дело с недвижимостью, господин следователь, – проговорил Козловский и печально покачал головой, словно грешник, обреченный всю жизнь скрывать свои порочные склонности и вести респектабельный образ жизни для пользы дела.

– Мы благодарны вам за помощь, – сказал я. – В случае необходимости не преминем к вам обратиться.

Козловский кивнул, но остался стоять на месте. Во всем его облике было что-то не от мира сего. Он словно думал о чем-то своем, слишком личном, чтобы посвящать в это кого бы то ни было. Вероятно, это дело занимало все его мысли.

– Сейчас мне необходимо отвезти тело в морг и сделать вскрытие, – проговорил Мериме. – Кроме того, хотелось бы все же осмотреть и остальные трупы. До вечера, а то и до утра я ничего не смогу вам сказать, так что скорого ответа не ждите, – сказал мне доктор и сделал знак санитарам.

Те сбегали за носилками, аккуратно положили на них тело и накрыли простыней. Потом они подняли носилки и потащили их в сторону дороги. Мериме отправился с ними. Судя по всему, там стояла медицинская карета.

Какой-то полицейский подхватил заколку, выдернул из земли колышек с табличкой и скрылся за деревьями.

– Я могу быть свободен? – поинтересовался Козловский.

– Конечно, – ответил я. – Только один вопрос. Как получилось, что вы нашли труп этой женщины? Что вы делали в лесу?

Козловский пожал плечами и ответил:

– Собственно, я хотел осмотреть имение Вышинских.

– Оно находится где-то поблизости?

– Как раз за этим лесом. – Козловский указал на деревья.

– Далеко?

– Саженей двести. Может, двести пятьдесят.

– Не проводите меня? Если, конечно, не торопитесь.

Козловский улыбнулся и проговорил:

– Мне теперь некуда торопиться. С удовольствием составлю вам компанию.

Я уловил легкий запах ландышей, исходивший от него. Похоже было на то, что Козловский полился духами, но довольно давно. Странный выбор аромата. Таким чаще пользуются женщины.


Мы прошли сквозь полосу деревьев и спустя минут пять оказались на небольшой полянке, окруженной кустами шиповника, за которыми возвышались темные деревья с уродливо искривленными ветками, голые и мертвые. Возможно, их убила жара, но, скорее всего, они зачахли уже давно и с тех пор стояли здесь подобно зачарованным часовым из сказки о спящей принцессе.

– Красиво, да? – сказал Козловский. – Весьма живописно.

Я промолчал.

Местность выглядела крайне запущенной. Мне бы и в голову не пришло, что поблизости когда-то жили люди.

Деревья тянули к траве перекрученные ветки, стволы их изгибались в разные стороны, среди них не было ни одного прямого. Даже при солнечном свете мне отчего-то сделалось жутковато. Каково же здесь было ночью, в темноте, когда все страхи, запрятанные в глубине души, выбираются наружу?

– Идите за мной, – сказал Козловский, пересекая поляну. – Там есть заросшая тропка.

Мы шли по ломкой сухой траве, шуршавшей от наших прикосновений.

– Здесь, судя по всему, были ворота, – заметил Козловский спустя минуту. – Видите эти возвышения с обеих сторон? – он указал на едва различимые неровности почвы. – Давайте пройдем к дому, вернее, к тому месту, где он стоял.

Я кивнул.

На какое-то мгновение мне показалось, что все это со мной уже происходило, но такое ощущение быстро прошло. Остался лишь неприятный осадок.

Высокие стебли цеплялись за ноги, мешали идти. Трава словно старалась задержать наше продвижение. Будь я более впечатлительным, непременно вообразил бы, что она недовольна нашим вторжением.

Мы с трудом добрались до луга, заросшего бурьяном, чертополохом и прочими сорняками.

– Думаю, это здесь, – объявил Козловский. – Если что и осталось от дома, то фундамент. Он, судя по всему, теперь уже под землей. Полагаю, утром, когда солнечные лучи падают косо и тени достаточно глубоки, откуда-нибудь сверху можно разглядеть его очертания.

Я двинулся вокруг того места, где двести лет назад еще стоял большой и богатый княжеский дом. Сам ли он рассыпался за это время или его разрушили люди? Мне казалось, что древняя постройка могла бы выдержать пару веков.

– Вы не знаете, дом был каменный? – спросил я Козловского.

Тот улыбнулся как-то едва ли не снисходительно и ответил:

– Разумеется. Род Вышинских всегда был весьма богат. Я ознакомился с состоянием их банковского счета прежде, чем наша фирма согласилась выступить посредником в этой сделке. Платежеспособность – первое, что мы проверяем, когда к нам обращаются люди. Особенно если они называют себя титулованными особами.

– Почему?

– Встречаются мошенники, которые считают, что таким образом могут завоевать наше полное доверие, – пояснил Козловский.

– Понятно.

Разумеется, я не раз слышал о подобных случаях. Мы изучали разные способы незаконного изъятия денег и ценностей, чтобы иметь представление о том, чего можно ждать от преступников. Поэтому объяснение Козловского меня нисколько не удивило.

Я прошел еще немного, обернулся и проговорил:

– Я вот чего не понимаю. Неужели каменный дом мог сам по себе так вот основательно разрушиться всего-то за двести лет? Ведь он буквально сровнялся с землей.

Козловский развел руками и сказал:

– На это я вам ответить не могу. Я не местный, да и продаю не дом, а участок. Полагаю, надо расспросить жителей Кленовой рощи. Если здание было разрушено специально, то кто-нибудь наверняка об этом вспомнит. Но кому могло понадобиться сносить чужой дом? Ведь сделать это совсем не просто. Нужно заплатить рабочим, потом вывезти обломки. Конечно, за такой срок они могли зарасти травой, но место выглядит довольно ровным. Едва ли под слоем земли найдутся обрушенные стены.

Я осмотрел поляну. Она выглядела так, словно на ней никогда не стояло никакого дома. Кто-то очень постарался уничтожить все его следы.

Конечно, хоть какие-то обломки должны были остаться тут. Фундамент, например, никто не стал бы выкапывать. Сейчас эти древние камни, разумеется, лежат под землей. За двести лет почва выровнялась. В этом нет ничего необычного. Да и высокая трава создавала иллюзию ровного поля, но я понимал, что никому не под силу убрать отсюда абсолютно все.

Мне вдруг захотелось войти в заросли осоки и добраться до места, где стоял дом. Я даже сделал пару шагов вперед, но остановился. Откуда-то вдруг потянуло холодом, и по спине моей побежали мурашки. Трава всколыхнулась и зашуршала. На миг мне показалось, что я смотрю не на растения, а на щупальца некоего существа, скрытого в земле, вытянувшиеся вверх.

Козловский, кажется, ничего такого не чувствовал. Он сорвал колосок, сунул его в рот и теперь лениво жевал.

Я медленно протянул руку по направлению к зарослям. Вновь подул ветер. Травинки отклонились так, словно сторонились моих прикосновений. Совпадение?

Не знаю. Но мое желание оказаться в зарослях пропало без следа.

– Отравление девочки произошло в семнадцатом веке. Это было смутное, темное время, полное суеверий, – проговорил я.

– К чему вы клоните, господин Инсаров? Думаете, дом Вышинских мог быть разрушен обезумевшей толпой, решившей, что поляки, живущие по соседству, – колдуны?

– Вы не допускаете такой возможности?

– В принципе, отрицать я ее не могу. Но, во-первых, смерть девочки не причинила вреда никому, кроме нее самой и, возможно, ее родителям. Во-вторых, никакая толпа, вооруженная вилами и косами, не способна сровнять с землей каменный дом. Думаю, усадьба была уничтожена после смерти князя. Но тут я бессилен вам помочь. Не выяснял, что и как тут было.

– Ладно, – сказал я и направился обратно к тропинке. – Спасибо, что показали это место.

Зачем я потащился через лес глядеть на этот заросший пустырь? Почему меня так волновала судьба польских князей? Уж кто-кто, а они точно не имели ни малейшего отношения к тем смертям, которые я приехал расследовать.

– Не за что, – ответил Козловский, следуя за мной. – Жаль, что мне придется вернуться в фирму несолоно хлебавши. Эта сделка позволила бы нам прилично заработать.

– Но, может, граф все равно захочет купить имение, – предположил я, чтобы его утешить.

Козловский печально помотал головой.

– Не думаю, ведь это была фантазия его жены.


Через четверть часа мы вышли на дорогу. Саженях в десяти стоял экипаж, на подножке которого сидел Армилов и курил папиросу. Он увидел нас, встал и подошел. На лице полицмейстера блестел пот. Я машинально вытер собственный лоб тыльной стороной кисти, и она тут же стала влажной.

– Я вас жду, господин Инсаров. Куда вы пропали? – Армилов подозрительно покосился на Козловского, но тот глядел в сторону.

На его лице вновь появилось задумчивое, отсутствующее выражение.

– Здесь неподалеку находилось имение Вышинских, – ответил я. – Вы не знаете, что стало с домом? Там вместо него только луг, сплошь заросший сорняками.

– Говорят, лет сто назад в него ударила молния, и все сгорело дотла. Стены, конечно, остались, но вскоре тоже рухнули. От огня камень становится весьма хрупким.

– Понятно, – сказал я, повернулся к Козловскому и добавил: – Ну вот все и выяснилось. Премного благодарен вам за помощь. Не смею больше задерживать.

– Я уж говорил вам, господин Инсаров, что мне теперь некуда спешить, – ответил тот, поклонившись.

– Вас довезут до деревни, – сказал полицмейстер.

– Благодарю, у меня свой экипаж. Тут неподалеку дожидается.

– Господин Армилов, – сказал я, когда Козловский скрылся из виду, – нужно раскопать место, где раньше стоял дом Вышинских.

Брови полицмейстера медленно поползли вверх.

– Вы шутите?

– Отнюдь.

– Да зачем?

– Когда рушится дом, от него остаются обломки.

– Что же с того?

– Киршкневицкие зачем-то хотели приобрести заброшенный участок. Быть может, под землей есть… не знаю.

Я вдруг почувствовал смущение. Как объяснить этому прагматичному человеку, что у меня имеются только смутные подозрения, предположения, не более того, но из-за них потребно потратить много сил и времени? Это не говоря уже о расходах казенных средств.

– Станут поляки в земле копаться, – отозвался Армилов. – Построят новый дом. Если вообще теперь участок купят.

Я предвидел такую вот реакцию полицмейстера, отлично понимал его, однако сдаваться не собирался.

– Придумайте что-нибудь, господин Армилов.

Тот нахмурился.

– Да где я возьму людей? Это ведь работа не на один день!

– Наймите крестьян. Им все равно нынче делать нечего. Управление оплатит расходы.

– Оно-то, может быть, и оплатит когда-нибудь. А где я сегодня возьму деньги на эти самые расходы? – пробормотал полицмейстер.

Мы сели в экипаж напротив друг друга. Я сделал вид, что не расслышал его слов.

– Гони в город! – приказал Армилов кучеру.

Мы поехали.

– Доктор сказал, что до вечера результатов вскрытия не будет, – спустя несколько минут проговорил полицмейстер. – Поэтому приглашаю вас отужинать у меня дома.

Я подумал, что если Мериме закончит вскрытие до ночи, то я воспользуюсь полицейским экипажем, чтобы добраться до морга, и согласился.

– Отлично, – Армилов вынул из кармана золотые часы. – Сейчас половина шестого. Я буду ждать вас к семи. Устроит?

– Конечно, господин полицмейстер, – ответил я. – Самое лучшее время для ужина.

Глава 4, в которой происходит несколько встреч

К сожалению, поужинать нам не удалось. Я надеялся получить в доме полицмейстера что-нибудь получше того, что могла предложить сельская гостиница, но увы. Едва мы подкатили к «Дионису», из нее выскочил рыжий усатый пристав и бросился к нам, путаясь в сабле.

– Господин полицмейстер! – выпалил он, останавливаясь перед экипажем. – Пожар!

– Где?! – Армилов вскочил с таким видом, будто собирался тут же бежать за водой.

Его реакция стала мне понятна через пару секунд. В такую засуху даже небольшой огонь может уничтожить не только лес, но и саму Кленовую рощу.

– В сорока верстах отсюда. Началось с харчевни, что возле почтовой станции.

– Вот черт! – заявил Армилов, снял фуражку и принялся нервно теребить волосы. – Давно?

– Загорелось часа два назад.

– Что вы волнуетесь? – спросил я. – Ведь перегонная станция далеко.

Услышав, что пожар не в деревне, я испытал некоторое облегчение.

– Вы не понимаете, господин Инсаров, – ответил полицмейстер. – При такой жаре огонь дойдет до нас к завтрашнему вечеру!

– Если его не потушат, – вставил я.

– А когда его тушили?! – воскликнул Армилов. – Это ведь лес горит, а не сарай какой-нибудь. Придется делать засеку. Собирай людей! – крикнул он приставу. – Поднимай всех. Пускай берут топоры и идут валить деревья. Боюсь, что с вашими раскопками придется подождать, – добавил он, повернувшись в мою сторону. – Едва ли мы скоро остановим огонь.

– Что ж, – ответил я, вылезая из экипажа, – ничего не поделаешь.

Тем не менее я был раздосадован. Конечно, мне придется смириться. Ужас перед наступающим пожаром ничем не перешибешь. Но теперь, когда я взялся за дело, мне хотелось как можно быстрее добиться результатов.


В расстроенных чувствах я вернулся в гостиницу.

Там меня сразу же окликнул Леонтий. Он выглядел слегка взволнованным.

– Господин следователь, вас спрашивала какая-то девушка. Она заходила примерно час назад. Я не знал, когда вы вернетесь. Если эта особа явится снова, что мне ей ответить?

– Вы ее не знаете? – спросил я.

Хозяин гостиницы отрицательно покачал головой и ответил:

– Нет, ваше благородие, но думаю, это была горничная мадам Ауниц. Та самая, которая нашла ее труп.

– Почему вы так решили?

– Потому что прежде я ее в Кленовой роще не встречал, а живу здесь достаточно долго, чтобы знать в лицо всех хорошеньких девушек, – Леонтий улыбнулся.

– Понятно. Что ж, если она придет снова, попросите ее подняться или пошлите кого-то за мной.

– Слушаюсь, ваше благородие. – Хозяин гостиницы поправил очки. – Так я и сделаю. Не желаете перекусить? Есть жареный цыпленок. Правда, мелкий, но вы же понимаете: сейчас доставать приличные продукты все труднее, – Леонтий виновато развел руками. – Но, говорят, в городе и того хуже.

– Еще как желаю, – признался я, мысленно подсчитывая, в какую сумму он мне обойдется. – Когда он будет готов?

– Через полчаса, господин следователь, – Леонтий заметно оживился. – Приказать принести его в ваш номер?

– Будьте любезны.

– Что-нибудь еще? Гарнир или бутылку вина?

– Не нужно.

– Вы правы, – сказал хозяин гостиницы. – В такую жару спиртное ни к чему. Впрочем, есть холодное пиво. Храню в погребе.

Интересно было бы взглянуть на закрома Леонтия. Наверное, он сделал изрядный запас всяческой выпивки еще в самом начале засухи, когда цены не успели взлететь до невиданных высот.

Я отказался от пива, после чего отправился наверх. Мне хотелось умыться и переодеться. Моя сорочка насквозь пропиталась потом, а воротничок изрядно натер шею.

Спустя четверть часа ко мне постучался лакей – вертлявый малый с серьгой в ухе, единственный помощник хозяина «Диониса». Он принес ужин.

После еды я разложил на столе свои записи и долго их просматривал, пытаясь уловить связь между разрозненными событиями, произошедшими в последнее время в Кленовой роще. Иногда мне казалось, что я почти нашел ее, но целостная картина складываться упорно не желала. Я располагал ничтожным количеством фактов и даже не познакомился с большинством участников событий. Новое убийство спутало все мои планы.

Горничная мадам Ауниц так и не пришла. Если, конечно, это действительно была она.


Около десяти, когда жара немного спала, я вышел на улицу, чтобы наведаться в морг и узнать, не нашел ли Мериме что-нибудь полезное. Собственно, в этом деле я возлагал на доктора большие надежды.

Деревня выглядела пустой. Все мужчины и некоторые женщины отправились рубить лес, чтобы остановить распространение пожара. Остались в основном старики и дети, но они, судя по всему, уже легли спать.

Луна была бледна, зато лес четко вырисовывался на фоне сереющего небосклона. Чахлые кусты, попадающиеся между домами и вдоль заборов, казались облитыми серебристой жижей.

Морг располагался в восточной части селения, рядом с больницей.

Дорогу к этому маленькому одноэтажному зданию с зарешеченными окнами и железной дверью мне показала какая-то старуха, несшая под мышкой корзину с бельем, – чуть ли не единственный человек, встреченный мной по пути.

– Али умер кто? – спросила она, едва я сделал от нее пару шагов.

– Сегодня произошло убийство. Не слыхали?

Старуха быстро перекрестилась свободной правой рукой и поспешила прочь, бормоча что-то себе под нос.

Я добрался до морга, постучал, но никто не открыл. Тогда я несколько раз ударил по железной двери кулаком. Внутри послышалась возня, что-то скрипнуло – словно отодвигался засов, – и на пороге появился Мериме в черном клеенчатом фартуке и таких же перчатках до локтей.

– Не разбудите покойников, господин Инсаров, – сказал он вместо приветствия и посторонился, давая мне зайти. – Час Страшного суда еще не настал, и не стоит его торопить.

– У вас есть что-нибудь интересное для меня? – спросил я, следуя за Мериме по темному коридору после того, как он снова запер дверь.

– Если вы спрашиваете, произвел ли я вскрытие, то да. Причем всех трупов.

– Я в восхищении. Когда вы успели?

– Практика, Петр Дмитриевич. Итак, что вас интересует?

– Все. Зацепок, как вы знаете, почти нет. Буду рад любой мелочи.

– Что ж, – Мериме присел на край железного стола, стянул перчатки и небрежно бросил их рядом, – могу сообщить вам следующее. Первые две жертвы отчаянно сопротивлялись убийце. Я обнаружил синяки, оставленные руками преступника. Смерть в обоих случаях наступила от ран, нанесенных в область шеи. Сонные артерии перебиты. Ширина предмета, послужившего орудием убийства, составляет где-то чуть больше дюйма. Он слегка изогнут и сужается к концу. Острие неровное. Вернее сказать, несимметричное. На теле третьей жертвы нет следов борьбы. Смерть наступила от раны, нанесенной в область груди с левой стороны. Оружие прошло между ребер, пронзило сердце и уперлось в лопатку. То же самое с четвертым трупом. Обе жертвы убиты предметом с поперечным размером около двух с половиной дюймов. К концу он постепенно сужается. Толщина орудия составляет примерно четверть дюйма. Я бы охарактеризовал его как узкую саблю, – Мериме сделал паузу. – Кабы не два обстоятельства.

– Какие же? – спросил я.

– Во-первых, лезвие прошло не просто рядом с ребрами, а задело их. Следовательно, оно должно было оставить на костях царапины, причем довольно глубокие. Ведь удар был нанесен с немалой силой. Однако ничего подобного нет. Оружие просто скользнуло по ребрам, не повредило их. Если это сабля, то заточена она только с самого верха. Во-вторых, на краях и внутри раны я обнаружил вещество, химический состав которого называть не стану – вы все равно ничего не поймете. Скажу лишь, что раньше его использовали для морения дерева. Довольно старый рецепт.

– Насколько старый?

– Столяры перестали пользоваться этим составом примерно восемьдесят лет назад.

– Откуда вы знаете?

– У меня им пропитана мебель. Я любитель антиквариата, – Мериме улыбнулся одними губами. – Мое маленькое хобби, как говорят англичане.

– Зачем нужен этот раствор? – спросил я, подходя к трупу женщины, которую никто не смог опознать.

– Он придает деревянным изделиям необычайную прочность, – ответил доктор.

– А не мог этот состав быть пролит на землю перед тем, как туда упала жертва? Ведь тело лежало, а рана сквозная. В нее могло попасть что угодно.

– Можно проверить, нет ли в почве следов раствора, но я вас уверяю в том, что в рану этот состав мог попасть только вместе с оружием.

– Понятно, – сказал я и остановился перед последней жертвой.

Черты ее лица заострились, но все же оно было красивым. На какое-то мгновение мне показалось, что я видел эту особу раньше.

– Стало быть, последние две женщины были убиты клинком, смоченным в растворе, используемом для морения дерева. Я вас правильно понял, доктор?

Мериме хмыкнул и проговорил:

– Я сообщил факты, а делать выводы не берусь. По-моему, все это выглядит абсурдно.

– Почему? Если кто-то хотел навести подозрение на человека, имеющего подобный раствор, то он вполне мог натереть им орудие убийства.

Доктор выглядел озадаченным.

– Например, на столяра-мебельщика? – спросил он. – Я же вам говорю, что этот состав давно не используется.

– Однако вы о нем знаете.

Мериме развел руками.

– Можете приготовить?

– Хотите, чтоб я это сделал?

– Нет, просто интересуюсь, знаете ли вы рецепт.

– Знаю, разумеется.

– Тогда почему он не может быть известен кому-то еще? Это ведь хороший раствор, я вас правильно понял?

– Отличный. Только изготовить его не так уж и просто. Не каждый мебельщик сумеет это сделать.

– Поэтому им и перестали пользоваться?

Мериме кивнул.

– Но кто-то ведь может и продолжать. Например, тот мастер, который хочет выдать свои изделия за старинные или живет в глуши и не имеет возможности пользоваться современными средствами.

– Вы имеете в виду людей, держащих мастерские в Кленовой роще?

– Я не исключаю, что преступник хочет заставить полицию думать, будто убийства совершил кто-то из мебельщиков.

– Понимаю, – протянул Мериме. – Не слишком ли изощренно для деревни?

– Все зависит от личности убийцы. Нужно выяснить, кто пользуется этим раствором, не пропадал ли он у кого-нибудь. Если да, то станем искать его похитителя.

– Чтобы смочить клинок, достаточно пропитать им какую-нибудь ветошь, – заметил доктор.

– Тогда будем искать ветошь.

– Вы думаете, что злодей проткнул женщин насквозь палкой, обмотанной тряпкой и пропитанной для пущей крепости этим самым раствором? – спросил Мериме.

Я внимательно посмотрел на него и спросил:

– Вы это серьезно?

– Почему бы и нет? Я же говорю, что дерево становится крепче камня. Кроме того, орудие убийства слишком толстое для сабли.

– По-моему, использовать сталь куда практичней.

Доктор пожал плечами и заявил:

– Я лишь высказал предположение.

– Благодарю. Как вы считаете, ингредиенты сего раствора можно достать в Кленовой роще?

Мериме медленно покачал головой и ответил:

– Сомневаюсь. Скорее уж в Петербурге. Если хотите, я составлю список реактивов, а вы проверите, продаются ли они в округе.

– Давайте.

Мериме сел за стол, взял лист бумаги, придвинул к себе чернильницу, обмакнул перо и начал писать. В морге воцарилась тишина.

– Во всяком случае, версия о непреднамеренном убийстве отпадает, – заметил я, чтобы нарушить ее. – Если, конечно, злодей и в самом деле предварительно смазал клинок, чтобы отвести от себя подозрение.

– Да, – согласился Мериме, не прекращая писать. – Но если орудие убийства деревянное, то это могло быть что угодно. Хоть обломок старой мебели, валявшийся на земле. В таком случае преступление было совершено, скорее всего, спонтанно.

– Этот пожар совершенно некстати. Он оттянул на себя всех людей. Из-за него у меня связаны руки, и я вынужден бездействовать.

– Пожар всегда некстати, – отозвался доктор, встал и протянул мне исписанный листок. – Вы, между прочим, до сих пор не рассказали, что выяснили за день. Почему бы нам не прогуляться и заодно не обсудить все на свежем воздухе?

Я с радостью согласился. В морге было прохладно, но пахло отвратительно.

Мы вышли на улицу, доктор запер дверь. Уже совсем стемнело, и луна ярко сияла на черном небе. Перекликались псы.

По дороге я рассказал Мериме обо всем, что узнал за день, в том числе и об имении Вышинских. Доктор слушал меня внимательно.

Когда я закончил, он некоторое время задумчиво молчал, потом спросил:

– Петр Дмитриевич, а вам не кажется, что в свете сведений, добытых вами, возникновение пожара выглядит довольно подозрительно?

– Вы хотите сказать, что это поджог?

Мериме кивнул.

– Именно.

Я был удивлен подобным предположением. В наших деревнях – да и уездных городах – пожары не редкость. Случается, выгорают целые улицы. А уж при такой-то сухости…

– Но зачем палить харчевню?

– Не знаю. Но там, где мы трапезничали, над камином висел портрет Вышинских. А теперь он сгорел, я полагаю.

– Ну и что? Кому до него дело?

Мериме пожал плечами.

– Вы приехали расследовать убийства, заинтересовались картиной, и вот ее уже нет.

– Подозреваете в поджоге Бродкова? Что такого важного для меня могло быть изображено на портрете?

– Вы хорошо его рассмотрели?

– Я не обращал внимания на детали. Больше на лица.

– Ну, конечно, – доктор усмехнулся. – Уверен, Виолетту вы запомнили лучше всех.

– Вовсе нет. Отца и мать… – Я осекся и встал посреди дороги.

– Что с вами? – спросил Мериме, оборачиваясь.

– Когда я был в морге, женщина, которую никто не смог опознать, показалась мне знакомой. Теперь я уверен в том, что на портрете было изображено именно ее лицо. Это Марина Вышинская!

Доктор заметно вздрогнул.

– Не шутите так, господин Инсаров, – сдержанно сказал он.

– Говорю вам!

Мериме положил руку мне на плечо и проговорил:

– Вы увлеклись. Люди не умирают дважды, а та особа, о которой вы говорите, ушла из жизни около двухсот лет назад. Идемте, я дам вам успокоительное и что-нибудь укрепляющее.

Я не сдвинулся с места и заявил:

– Конечно, это звучит абсурдно, да и художник мог рисовать не совсем точно, однако сходство просто поразительное.

– Совпадение. Иного объяснения и быть не может. Да и потом, не забывайте, что у мертвецов черты лица меняются. Это просто рыжеволосая женщина.

Я кивнул. От слов доктора мне стало немного спокойней. Все-таки я, как и он сам, всегда предпочитал материалистические объяснения всех событий и явлений.

Мы пошли дальше.

– Насчет пожара вы подумайте, – проговорил спустя пару минут Мериме. – Мне известны случаи, когда люди шли на куда большее преступление, чтобы скрыть улики и избежать наказания.

– Вы, конечно, правы. Пожар может оказаться звеном в цепи событий, но как узнать, так ли это? Огонь пожирает все следы.

– Увы, – Мериме с сожалением качнул головой. – А вот уже и «Дионис».


Едва мы подошли к ступеням гостиницы, из двери выбежала молодая женщина, даже, пожалуй, девушка, укутанная в большой темно-коричневый платок.

Она увидела нас, остановилась, пару секунд помедлила в нерешительности, быстро переводя взгляд с меня на доктора, затем бросилась Мериме на шею и воскликнула:

– Наконец-то я вас нашла!

– Что случилось? – спросил тот в недоумении. – Несчастный случай? Где? С кем? Разве доктора Фаэтонова нет на месте?

– Гораздо хуже! – отозвалась девушка, отняв лицо от груди Мериме и с мольбой глядя ему в глаза. – Мне нужно рассказать вам о том, что я видела этой ночью!

У нее был заметный французский акцент.

– Кажется, это к вам, Петр Дмитриевич, – сказал доктор, вежливо, но решительно отстраняя от себя женщину.

Та перевела взгляд на меня.

– Это вы из полиции? – Она явно была смущена своей ошибкой.

Я поклонился и представился:

– Старший следователь Инсаров, мадемуазель. К вашим услугам.

– Я почему-то думала, что вы старше. Простите, господин… – добавила она, обращаясь к доктору.

– Анри Мериме, – назвался тот и слегка поклонился. – Врач.

Девушка нервно хихикнула.

– Вы француз?

– Именно так. Впрочем, я живу в России уже давно.

– А я нет. Совсем мало.

Я заметил, что девушка довольно хорошенькая: смуглая кожа, черные живые глаза, чувственные губы, высокие скулы, точеный носик. Пожалуй, ее можно было даже назвать красавицей.

– Меня зовут Вирджини Лювье, я служила горничной у мадам Ауниц, пока… – губы у девушки предательски задрожали, – пока она не умерла.

– Может, нам будет удобнее говорить в гостинице? – предложил Мериме, распахивая дверь. – Мы с господином Инсаровым обосновались здесь и не жалуем полицейский участок.

– Хорошо, только умоляю, выслушайте меня!

Мы вошли в заведение.

Леонтий поднял на нас глаза.

– Вижу, вы нашли господина полицейского, – проговорил он, обращаясь к девушке.

– Да, к счастью, – сказала та.

Я подошел к стойке, подался вперед и шепнул:

– Это она приходила?

Леонтий кивнул в знак согласия.

Меня удивил столь поздний визит девушки, но, вероятно, у нее просто не было иной возможности выбраться из дома.

Мы поднялись в мой номер. Я зажег свечи в канделябре и приоткрыл окно, чтобы впустить немного ночного воздуха. Мериме подвинул стул поближе к Вирджини Лювье.

– Прошу вас, садитесь, – сказал я, запирая дверь. – И рассказывайте все подробно. Не беспокойтесь ни о чем, мы вас слушаем. – Я видел, что девушка находится в нервном возбуждении, и старался говорить как можно спокойней.

Можно было попросить у доктора настойку лауданума, но он не любил тратить свои снадобья без острой необходимости. Кроме того, я опасался, что спиртовой раствор опия подействует на девушку слишком уж сильно.

Вирджини Лювье села. Мы с Мериме расположились напротив. Доктор снял очки и в сотый раз за день принялся не спеша протирать их платком.

– Может, вы сначала расскажете нам, как обнаружили тело своей хозяйки? – предложил я девушке и достал из ящика стола бумагу, перо и чернильницу. – Чтобы сразу покончить с этим.

– Будете записывать? – с тревогой спросила горничная.

– Разумеется.

– Хорошо, господин следователь. В то утро я поднялась в спальню мадам, хотела сказать, что завтрак готов, но на стук никто не ответил. Я решила, что хозяйка еще спит, и зашла, чтобы разбудить ее, однако в комнате никого не оказалось.

– Кровать была застелена? – осведомился Мериме, цепляя на нос очки.

– Нет, господин доктор, как это могло быть? Мадам не застилала свою постель, это моя работа.

– Да-да, конечно. Продолжайте.

– Так вот, мадам в спальне не было. Я отправилась ее искать, обошла весь дом и сад, но никого не нашла. На мои крики хозяйка не отвечала. Тогда я подумала, что она вышла за ворота, и решила пойти посмотреть. Когда я приблизилась к ограде, мне показалось, будто невдалеке что-то белеется – словно человек лежал в траве. Я подумала, что хозяйке стало дурно, и поспешила к ней на помощь. Вот тогда я и увидела… – Вирджини Лювье замолчала, прикрыла лицо руками.

Мериме встал, подошел к своему саквояжу, достал из него пузырек.

– Это было давно, – сказал он, налил в стакан капли и разбавил их водой из графина. – Успокойтесь. Все уже прошло. Вот, держите. Выпейте, и вам станет легче.

– Спасибо, доктор, – девушка приняла у него из рук лекарство. – Вы не представляете, что я пережила в ту минуту! Да и потом тоже.

Она немного успокоилась, поправила прядь, выбившуюся из-под платка и упавшую на бровь, потом продолжила:

– Вы хотите еще что-нибудь знать о том утре, господин следователь?

– Граф был дома, когда это случилось?

– Да, господин Ауниц и послал меня за мадам.

– Вот как?

Девушка кивнула.

– Не хочу показаться нескромным, но это важно. Мадам с супругом спали порознь?

Горничная вернула Мериме стакан и ответила:

– Вообще-то нет. Но вечером накануне у них вышла ссора, и мадам легла в спальне для гостей. В той, что с зелеными обоями и где из окон видны яблони.

– Вы не знаете, из-за чего была размолвка?

– Нет, господин следователь. Я не имею обыкновения подслушивать под дверьми.

– Ну что вы, мадемуазель, я ничего такого не предполагал. Но, может, вы слышали что-то случайно? Это могло бы оказаться важным для расследования, понимаете?

Вирджини Лювье кивнула и проговорила:

– Да, но уверяю вас, я знаю лишь то, что они поссорились. Это было заметно по ним, особенно по мадам. Но я не знаю причины.

– Хорошо, мадемуазель Лювье. Думаю, это все. Перейдем…

– Прошу прощения, – перебил меня доктор. – Могу я тоже кое о чем спросить?

Девушка вопросительно взглянула на меня. Я кивнул.

– Прошу вас.

Мериме улыбнулся горничной и произнес:

– Я обратил внимание, что у вас французская фамилия, но выглядите вы скорее как испанка, да и говорите с легким акцентом.

Надо же, а я, конечно, этого не заметил. Мои познания во французском языке ограничивались гимназическим курсом.

– Мой отец, француз, женился на испанке, – ответила Вирджини Лювье. – Я довольно долго жила близ Мадрида.

– Благодарю вас за то, что утолили мое любопытство. Физиогномистика – мое хобби, – соврал Мериме.

– А теперь будьте добры, скажите, зачем вы хотели меня видеть, – сказал я.

На лице девушки отобразилось смятение.

– Это произошло сегодняшней ночью, господин следователь! Мне не спалось – после смерти хозяйки со мной это случается – и я подошла к окну, чтобы подышать свежим воздухом. Говорят, это помогает от бессонницы. Но когда я отдернула занавеску, то увидела нечто такое, что заставило меня отшатнуться. То есть, по правде говоря, вначале я смутилась, а потом уже пришла в ужас. – Вирджини Лювье сделала многозначительную паузу.

– И что же вы увидели, мадемуазель?

– Мужчину! – торжественно произнесла горничная. – Абсолютно голого! – Она замолчала, ожидая нашей реакции.

Признаться, я был растерян, поскольку подобного заявления ожидал менее всего.

– Вас это так напугало? – спросил Мериме.

– Нет, господин доктор, – ответила горничная, краснея. – Это меня лишь смутило. А напугало то, что этот человек весь был покрыт крестами.

– В каком смысле? – спросил я.

В самом по себе факте появления обнаженного мужчины на территории графского поместья я не был склонен видеть особого повода для беспокойства. У нас на святой Руси иной раз и не такое случается. Но вот упоминание о раскраске этого субъекта показалось мне любопытным. Оно заслуживало моего внимания.

– Кресты были нарисованы по всему телу, – пояснила горничная. – А на спине и груди они были особенно большие.

– Вы ведь хорошо его разглядели, мадемуазель? – спросил доктор.

– Что вы хотите сказать?! – Вирджини Лювье вспыхнула.

– Только то, что этот человек, должно быть, находился очень близко от вас, – поспешно ответил Мериме.

– Светила луна.

– Понимаю.

– Что он делал? – осведомился я.

– Промчался у меня под окнами. Как будто убегал от кого-то.

– Быстро?

– Очень! На спине у него болталась какая-то палка.

– Вот как? – оживился Мериме. – Что за палка?

Горничная пожала плечами.

– Не знаю, доктор. Я очень испугалась. Боялась, что он меня заметил. Но этот человек, слава богу, на окна не глядел.

– Что вас так напугало? – спросил я.

Вирджини Лювье смущенно опустила глаза.

– Вдруг это какой-нибудь колдун или что похуже? – пролепетала она.

Мы с доктором украдкой переглянусь.

– Едва ли колдун стал бы рисовать на себе кресты, – заметил Мериме. – Ему это как-то… не по чину.

– А добрый христианин не стал бы бегать голышом по чужим владениям, – не растерялась девушка.

– Совершенно справедливо, – согласился я. – А его лица вы не разглядели?

Горничная покачала головой и ответила:

– Дело в том, что на лице у него тоже был нарисован крест. Поперек глаз и лба, – девушка показала на себе, как именно соединялись линии. – Поэтому я не узнаю этого человека, даже если увижу его еще раз.

– Понятно. И что вы сделали, когда он пробежал мимо?

– Пошла и разбудила нашего лакея, а тот поднял хозяина.

– Что же предпринял господин Ауниц?

Вирджини Лювье недовольно поджала пухлые губки и произнесла:

– Хозяин отнесся к этому на удивление спокойно. Сказал только, чтобы я все изложила вам.

– Так это он вас послал?

– Да, разумеется. Но днем я вас не застала и вернулась в имение. Хотела снова прийти завтра, но не могла найти себе места. Я должна была все выложить. Это ведь важно, не так ли? – Девушка взглянула на меня с надеждой.

Она явно опасалась, что мы станем потешаться над ней.

– Вполне возможно, – сказал я. – Пока рано делать выводы.

– Вы ничего не записали. Про того мужчину.

– Ваши слова я запомнил, не волнуйтесь.

Вирджини Лювье с явным сожалением взглянула на листок. Должно быть, бумаге она доверяла больше, чем человеческой памяти.

– У вас нет предположений о том, кто мог находиться в саду этой ночью? – спросил Мериме.

– Никаких, доктор. Но ведь я здесь недавно и почти не выхожу из дома.

– Кстати, мадемуазель Лювье, почему ваши хозяева ведут такой замкнутый образ жизни? – спросил я.

– Не знаю, господин следователь. Они наняли меня через агентство «Дом и хозяйство» всего три месяца назад.

– Вас не удивляло такое поведение Ауницев?

Девушка пожала плечами и сказала:

– Они хорошо платили, мадам была ласкова, работа не обременительна. Зачем забивать себе голову? Наверное, они привыкли находиться в свете, и деревенские жители казались им скучны.

– У вашей хозяйки не было причуд? – спросил я. – Она выглядела здоровой?

– Да, вполне.

– Вы не считали ее сумасшедшей?

Глаза у горничной округлились.

– С чего бы, месье?

– Мало ли.

– Когда мадам ссорилась с мужем, то выходила из себя, но не сильнее, чем это делают другие женщины в подобных ситуациях. Я ведь работала в разных семьях и многого насмотрелась. Могу сравнить.

– Как часто происходили ссоры между супругами?

Вирджини Лювье покачала головой и ответила:

– Может, раз в неделю, в две.

– Из-за чего?

– В основном из-за пустяков. Вы же знаете, как говорят здесь, в России. Милые бранятся, только тешатся, – горничная улыбнулась.

Еще я знал, что иногда мелкие и незначительные на первый взгляд ссоры скрывают серьезное недовольство супругов друг другом.

– Когда они поженились? – спросил Мериме.

– Насколько я знаю, со дня свадьбы прошло не больше года.

– Что ж, – я ободряюще улыбнулся. – Есть еще что-нибудь, что вы хотели бы мне сообщить?

– Нет, господин следователь, – девушка встала. – Я, пожалуй, пойду.

– Последний вопрос, мадемуазель, – сказал Мериме, тоже вставая. – Если позволите.

– Прошу вас.

– В котором часу вы видели под своим окном голого человека?

– В четверть пятого. Я взглянула на часы перед тем, как подойти к окну.

– Зачем?

– Зачем посмотрела на часы?

– Да.

Горничная развела руками.

– Мне не спалось, я понимала, что время позднее, хотела знать, насколько сильно засиделась.

– В вашей комнате горел свет?

– Маленькая свечка. Но она стояла далеко от окна.

– Вы читали?

Вирджини Лювье почему-то вдруг смутилась и спросила:

– С чего вы взяли, месье?

– Зачем иначе нужен свет? Печалиться о смерти хозяйки можно и в темноте. Полагаю, вы решили немного отвлечься.

– Что ж, вы правы. У меня была книга, – неохотно призналась девушка.

– Французский роман?

Вирджини Лювье вспыхнула.

– Это имеет какое-то отношение к делу?

– Нет-нет, просто полюбопытствовал. Я, знаете ли, и сам не прочь почитать перед сном хорошую книгу, – Мериме улыбнулся.

– Спасибо, мадемуазель, вы очень помогли нам, – сказал я, решив, что разговор пора заканчивать.

– До свидания, месье, – сказала горничная с явным облегчением.

Расспросы доктора смутили ее.

– Как вы доберетесь до имения? – спросил Мериме. – Уже ночь.

– Меня ждет кучер с двуколкой. Неподалеку, – ответила горничная, попрощалась с нами и вышла.

– Что вы об этом думаете? – спросил Мериме, когда на лестнице стих стук каблуков. – Голый мужчина, покрытый крестами.

– Сумасшедший.

– Возможно. Только откуда он взялся? Был бы местный, о нем знали бы.

– Думаете, убийца?

– Такое предположение вполне уместно. Правда, ненормальные злодеи обычно убивают людей одним и тем же способом, а у нас налицо два.

– А если совпадение?

– У него на спине висела палка. Это тоже совпадение?

– Почему нет?

– Вы сами в это верите?

Я улыбнулся и проговорил:

– Ладно, доктор. Скорее всего, это и был преступник. Тем более что именно в ту ночь произошло убийство. Но что ему понадобилось в имении Ауницев?

– Он мог возвращаться домой. Или же, наоборот, караулить жертву.

– Знаете, Мериме, у меня из головы не идет сходство убитой женщины с Марией Вышинской.

– Бросьте, Петр Дмитриевич. Это жара так действует. Вам необходимо поспать. Утро вечера мудренее, как говорите вы, русские.

– Что вы дали девушке? Лауданум?

Мериме фыркнул.

– Еще чего! Немного касторового масла в воде.

– Разве оно действует успокаивающе?

– Вовсе нет. Но здесь имеет значение психологический эффект. Вирджини думала, что приняла опий, и расслабилась. Впрочем, это средство будет ей полезно.

– Вот как?

– Разумеется. Касторовое масло является прекрасным слабительным.

Я с укором посмотрел на доктора, но тот лишь пожал плечами.

– Зачем вы так подробно допрашивали девушку о том, что она делала ночью? Что вам за дело до ее книги? – осведомился я.

– Ровным счетом никакого. Но я хотел узнать насчет свечи. Если бы Вирджини читала возле окна, то человек с крестами мог бы ее заметить.

– Теперь понимаю.

– Думаю, наш свидетель в безопасности, – Мериме взглянул на часы. – Уже поздно. Пора ложиться.

– Доброй ночи, доктор.

– И вам.

Однако у меня было еще одно дело, не терпевшее отлагательства. Когда Мериме удалился в свой номер, я спустился на первый этаж и подошел к хозяину гостиницы. Тот поднял голову. Пенсне блеснуло в свете керосиновой лапы, стоявшей на столе.

– О визите этой девушки никто не должен знать, – предупредил я. – Это важный свидетель.

Леонтий кивнул.

– Не извольте беспокоиться, ваше благородие. Дальше меня не пойдет. Нешто я не понимаю?

– Тайна следствия, – проговорил я заговорщицким шепотом.

– Само собой, ваше благородие!

Кажется, маленький человечек даже обрадовался, что стал обладателем секрета.


Я возвратился в свой номер, запер дверь, подошел к окну и закрыл его. Потом разделся, задул свечи и лег.

В комнате было душновато – несмотря на проветривание. Я думал о том, что число подозреваемых не так уж и велико. В сумасшедшего, случайно забредшего в Кленовую рощу, я верил мало. Скорее всего, убийца – кто-то из местных. Странно, правда, что последнюю жертву никто не опознал. Да и голый мужчина под окнами графского поместья путал карты – если, конечно, горничная не сочинила свою историю.

Не прошло и четверти часа с тех пор, как я улегся, когда с улицы донеслась тихая музыка. Мелодия была печальной и заунывной. Кажется, кто-то играл на скрипке или альте. Я приподнял голову и прислушался. Звуки постепенно приближались.

Кто мог пиликать среди ночи под окнами гостиницы?

Прошло минуты две. Мелодия раздавалась уже совсем рядом. Я откинул одеяло, спустил ноги на пол и встал. Поскольку в комнате было темно, я не опасался, что меня могут увидеть снаружи.

Инструмент взял протяжную, душещипательную ноту. Смычок, кажется, дрожал.

Я подошел к окну и выглянул на улицу, не отодвигая занавеску. Во дворе было темно. Я надеялся заметить хоть какое-нибудь движение, но все дышало спокойствием.

Пока я стоял, музыка начала отдаляться.

Я решил, что какой-то подгулявший скрипач прошел мимо гостиницы, и вернулся в постель. Вскоре стало тихо – только едва слышно пел за стенкой сверчок. Я закрыл глаза и постарался заснуть.

Но тут что-то стукнуло в мое окно – будто в него кто-то бросил камешек. Я резко сел и вгляделся во тьму. Снова стук.

Мое сердце забилось сильнее, но я чувствовал не страх, а любопытство, выбрался из-под одеяла, подкрался к окну и выглянул, стараясь не задеть занавеску и не выдать своего присутствия. На улице было по-прежнему темно. Кто бы ни стоял во дворе, он не хотел быть замеченным.

Я стоял и прислушивался. Может, просто ночное насекомое ударилось о стекло? Или птица на миг присела на подоконник и ткнула клювом? Не слишком ли я стал мнительным?

Резкий стук заставил меня вздрогнуть. Должен ли я отворить окно и отозваться? А ну как схлопочу пулю?

Все же любопытство побороло осторожность. Я прижался лбом к стеклу и уставился в темноту, надеясь, что мне будет подан какой-то знак.

Вдруг прямо передо мной возникло мертвенно-бледное лицо. Оно материализовалось из ничего.

От неожиданности я отшатнулся так поспешно, что потерял равновесие, взмахнул рукой, ухватился за занавеску, но не удержался, упал и сорвал ее.

То же лицо неподвижно висело в воздухе за окном. Оно принадлежало женщине, довольно молодой, но, должно быть, тяжело больной. Кожа обтягивала череп так плотно, что в некоторых местах выглядела почти прозрачной, на лбу проступали синеватые прожилки. Светлые, будто выцветшие глаза смотрели на меня пристально, и в них читалась мрачная решимость.

Мне вдруг подумалось, что какая-то сумасшедшая сбежала из-под присмотра сиделки и вскарабкалась по стене гостиницы, ведомая Бог весть какой навязчивой идеей.

Я выпутался из оборванной занавески, встал на колени. Как глупо было пугаться…

Женщина положила ладони на стекло, и оно затрещало. Я прочистил горло, поднял руку в протестующем жесте и подумал, что снаружи меня, скорее всего, не видно. Хотя пристальный взгляд женщины говорил об обратном… Впрочем, возможно, она просто всматривалась в темноту.

– Послушайте, – сипло проговорил я, вставая на ноги. – Если вам нужна помощь…

При этих словах бледное лицо женщины исказилось уродливой гримасой. Мне стали хорошо видны клыки, торчавшие у нее во рту, длинные и очень похожие на звериные.

Через миг женщина чудесным образом оказалась в моей комнате. Она словно просочилась сквозь стену и теперь стояла напротив, чуть склонив голову. На бледном лице змеилась ухмылка, а тонкие пальцы судорожно сжимались и разжимались, словно женщине не терпелось вцепиться в меня.

Совершенно сбитый с толку, я бросился к револьверу. За спиной у меня раздалось пронзительное шипение.

Я схватил оружие, развернулся, прижался спиной к стене.

Женщина устремилась ко мне, выставила руки и оскалилась. Я не стал раздумывать и выстрелил. Пуля попала жуткой гостье в левое плечо, прошла навылет и выбила стекло. Я снова нажал на курок. Что-то подсказывало мне, что пустяковая рана ночную визитершу не остановит. На этот раз пуля угодила ей в грудь.

Женщина остановилась и хрипло завопила, протягивая ко мне руки с хищно скрюченными пальцами. Я ждал, что она упадет, но вместо этого моя гостья сделала шаг вперед. В белесых глазах полыхнул темный огонь.

Я нажал на спусковой крючок в третий раз. Женщина согнулась пополам, прижала к животу ладони. Между ее пальцами просочилась кровь. На бледном лице появилась ухмылка. Клыки упирались в нижнюю губу, между зубами метался язык, покрытый светлым налетом.

Я отступил к двери, не сводя взгляда с этой очаровательной особы. Кажется, и третья пуля не причинила ей особого вреда.

Женщина выпрямилась и шагнула ко мне. Нас разделяло не больше сажени, когда я надавил на спусковой крючок, целясь ей в лицо.

Раздался сухой щелчок. Осечка! С этими проклятыми револьверами такая вот беда случалась постоянно.

Не помня себя, я швырнул оружие в наступавшую женщину. Оно прошло сквозь нее и отскочило от стены.

Тварь торжествующе захрипела. Рот ее открылся широко, как у змеи, клыки выставились вперед, а язык удлинился, извиваясь подобно пиявке.

Я силился припомнить хоть одну молитву, но все они вылетели у меня из головы. В лицо мне брызнула слюна. Когти приблизились к груди. Я ощущал смрадное дыхание – смесь влажной земли, гниющих листьев и чего-то пряного.

В дверь кто-то забарабанил.

– Инсаров, что с вами?!

Это был доктор.

– Помогите! – Мне показалось, будто я заорал на всю гостиницу, но на самом деле из моего горла вылетел только едва слышный хрип.

Женщина усмехнулась. Ее руки коснулись меня. На платье вокруг ран расползались кровавые пятна.

Я зажмурился, не в силах выносить такое зрелище, затаил дыхание, нащупал за спиной засов, дернул изо всех сил. Он не поддался.

По моему лицу скользнуло что-то шершавое и сухое.

Я снова потянул засов и услышал лязг металла.

Кто-то тотчас же сильно толкнул дверь. Я полетел вперед и рухнул в объятия жуткой женщины. Она была бесплотной – просто сгусток ледяного тумана.

Мериме ворвался в комнату со свечой в руке.

С пронзительным воплем тварь начала таять и через несколько секунд исчезла.

– Что?! – воскликнул доктор, глядя в пустоту. – В чем дело, Инсаров?!

Я только помотал головой. Сердце мое билось так быстро, что мне казалось, будто оно вот-вот выпрыгнет из груди.

Доктор вцепился в мое запястье и принялся проверять пульс.

– Чем вы здесь занимались? – спросил он отрывисто.

– Это был суккуб, – выдавил я из себя, вспомнив слова кучера.

– Что? Вы бредите! Зачем вы стреляли? Это ведь был выстрел?

– Здесь только что был суккуб. Вы видели женщину?

Доктор огляделся.

– Вам померещилось, – сказал он.

– Да нет же! Вы должны были ее заметить.

– Куда же она могла подеваться?

– Не знаю.

Мериме помолчал, внимательно глядя на меня, затем спокойно, без суеты, зажег от своей свечи остальные.

– Уверены? – спросил он.

– Я видел женщину. Она напала на меня. У нее были клыки.

Доктор чуть приподнял брови.

– Вампир?

– Не знаю.

Я поднялся с пола, подобрал револьвер, выдвинул барабан, подошел к саквояжу, достал из него коробку с патронами.

Мериме кашлянул и сказал:

– Может быть… вам просто приснился дурной сон?

– Не думаю. Впрочем, объяснить произошедшее иначе я не сумею.

Я вложил в барабан недостающие патроны и со щелчком поставил его на место.

– В Кленовой роще творится нечто странное, – проговорил я, взглянув на доктора. – Мне не впервые приходится сталкиваться с чем-то сверхъестественным. Я не впечатлителен и понимаю, где явь, а где… фантазия.

На пороге возник Леонтий в длинной ночной рубашке и колпаке с кисточкой. В руке он держал канделябр с оплывшей свечой.

– Что случилось? – спросил хозяин заведения.

Его взгляд обежал комнату и задержался на разбитом окне.

– Кажется, моему другу приснился кошмар, – ответил Мериме.

– Но… мне послышался выстрел, – заметил Леонтий.

– Случайно соскочил курок. Я возмещу ущерб. Вы сможете завтра же вставить новое?

Хозяин гостиницы явно не был удовлетворен таким ответом. Он вошел в комнату, прошагал к окну, волоча по полу подол рубашки, наклонился, осмотрел стену. Свеча в его руке слегка дрожала.

– Здесь пули! – объявил он.

Значит, не только револьвер пролетел сквозь незваную гостью. Но я видел, как на теле женщины расплывались кровавые пятна…

Леонтий распрямился.

– Стрельба в доме, да еще ночью… – проговорил он возмущенно. – Это недопустимо, ваше благородие!

– Должно быть, мне и правда приснился кошмар, – сказал я. – Прошу включить испорченную стену в счет.

Кажется, эти мои слова немного успокоили Леонтия.

– Спокойной ночи, господа, – сказал он, чуть поклонился и ушел.

Тут же в комнате появился Козловский. Он выглядел заспанным, но успел натянуть на себя штаны и рубашку.

– Прошу простить, – сказал он. – Я не помешал? Мне послышался звук выстрела, я выглянул в коридор, а у вас дверь открыта.

Я почувствовал растущее раздражение. Мне захотелось сказать этому человеку правду, и пусть он сочтет меня сумасшедшим!

– Мне приснилось, что в комнату проникла женщина, – сказал я, глядя на Козловского. – Она хотела укусить меня. Я выстрелил в нее, когда она стояла перед окном. Пуля прошла насквозь и выбила стекло. Должно быть, у меня был приступ лунатизма и я действовал неосознанно.

– А где она теперь? – спросил Козловский.

– Кто?

– Женщина.

Я махнул рукой, уже жалея о том, что затеял этот разговор. Надо было сказать этому господину то же самое, что я ответил хозяину гостиницы.

– Растаяла, когда появился доктор. Все это глупости, не стоит обращать…

– Предлагаю осмотреть задний двор, – перебил меня Козловский.

Он говорил совершенно серьезно.

– Зачем?! – воскликнул Мериме. – Неужели вы допускаете?..

– Раз господин следователь утверждает, что женщина проникла в комнату через окно, то нужно удостовериться в том, что она действительно была лишь сновидением. Земля, конечно, сухая, но она должна была оставить хоть какие-то следы, когда карабкалась по стене.

– Даже если мы обнаружим под окном следы, то как они объяснят исчезновение… суккуба? – раздраженно сказал доктор.

– Суккуба? – переспросил Козловский.

– Не имеет значения, – отмахнулся Мериме. – Сейчас не Средневековье, чтобы верить во всяких…

Я встал. Козловский и доктор повернулись ко мне.

– Будет лучше… и спокойнее, если мы пройдемся по двору и все осмотрим, – сказал я.

Мериме нахмурился было, но затем вдруг пожал плечами.

– Ладно, – сказал он. – Почему бы и нет? Я пойду оденусь. Встретимся внизу через пять минут.

Мы с Козловским переглянулись.

– Через пять минут, – повторил молодой человек.

* * *

Я заранее был уверен в том, что мы ничего не найдем. Так и оказалось. Мы вооружились керосиновой лампой, на которую расщедрился Леонтий, побродили с четверть часа по двору и вернулись в заведение несолоно хлебавши. Земля под окнами была девственно чиста, на стене – ни царапин, ни грязи. Прочие же следы, обнаруженные нами во дворе, никак не могли принадлежать женщине – ни обутой, ни босой.

Я распрощался с Мериме и Козловским, улегся в постель и сурово сказал себе, что нелепое появление ужасной женщины в моем номере было лишь видением, и не более того. Должно быть, я перегрелся на солнце и у меня случилось нечто вроде теплового удара. Вероятно, повлиял и рассказ кучера. Во всяком случае, не мог же меня навестить настоящий призрак-суккуб.

Я вспомнил ночь на почтовой станции. Тогда мне явилось привидение, но оно молило об отмщении, а не пыталось вцепиться в меня. Хотя и тот призрак был, скорее всего, лишь плодом моего воображения.

Мериме дал мне выпить на ночь немного слабой настойки опия. Я чувствовал, как мое тело постепенно накрывает истома, закрыл глаза и приказал себе уснуть.

Сверчок за стенкой снова завел свою песню. С улицы не доносилось ни звука. В разбитое окно не дуло – на улице просто не было ветра. Там все застыло.

Тревожное, необъяснимое чувство зародилось в моей груди, но лауданум уже подействовал. Я не мог и не желал бороться с ним, провалился в сон.

Глава 5, в которой речь идет о пожаре и цыганах

Утро принесло запах гари и новые беспокойства. В Кленовую рощу вернулся Армилов и сообщил, что пожар подбирается к деревне. Остается надеяться лишь на то, что засека остановит его продвижение.

Огонь, свободно распространяющийся по лесу, представлял собой нешуточную опасность. Он продвигался вместе с ветром, уничтожал целые леса. Остановить его могли только открытые пространства и реки. Поэтому то рвение, с которым жители Кленовой рощи бросились бороться с пожаром, было понятно.

Все же расследование должно было продолжаться, и я не оставлял попыток раздобыть хоть нескольких рабочих, чтобы раскопать пустырь. Кроме того, мне требовались помощники, которым можно было бы поручить рутинную работу.

– Нельзя ли выделить хотя бы двух-трех человек? – спросил я полицмейстера за завтраком в столовой «Диониса». – Мне необходимо установить личность последней жертвы, а для этого нужно выяснить, не приезжала ли она к кому-нибудь, кто живет в Кленовой роще или поблизости.

– Разве эти люди не сообщили бы в полицию о пропаже своей гостьи? – резонно заметил Армилов. – А людей у меня для вас нет, я и сам скоро снова уеду. Кстати, со мной прибыл хозяин сгоревшей харчевни, сейчас он в полицейском участке. Думаю, на какое-то время ему придется поселиться в «Дионисе». Больше податься некуда.

– А Петербург? – спросил Мериме.

– Дорога в город закрыта, повсюду огонь. Можно, конечно, ехать в обход, но лошадей сейчас не достать. Да и что делать в Петербурге?

– Пожар начался в харчевне или на станции?

– В харчевне. От нее огонь перекинулся на соседнее здание. Конюхи едва успели вывести лошадей. Загорелось-то ночью, когда все спали.

– Во сколько? – спросил я.

– Около четырех.

– Рассматриваете возможность поджога?

Полицмейстер пожал плечами и ответил:

– Видите ли, причина возникновения пожара непонятна. Хозяин харчевни проснулся первым, и огонь уже бушевал вовсю.

– Где именно? – спросил я.

– Я так понял, что на первом этаже. По-видимому, из камина выпал уголек.

– Хозяин топил камин в такую жару?

– Возможно, сушил что-нибудь.

– Мы можем поговорить с хозяином?

– Конечно. Заходите в присутствие. Его зовут Никанор Рубашкин. Может, вы видели?..

Мериме отрицательно покачал головой.

– Он вам понравится, – пообещал Армилов. – Славный мужик. Жаль, что с ним такое случилось. Теперь он разорится – если, конечно, не держал сбережения в банке. Но это едва ли. Здешний народ не любит выпускать денежки из рук.

– А картина, которая висела в харчевне над камином, тоже сгорела? – спросил я.

– Семейный портрет Вышинских? Да, разумеется. Когда Никифор спустился, от нее одни угольки остались. Поэтому все и решили, что пожар возник из-за искры. Картина-то над самым камином висела.

– Понятно.

Когда Армилов закончил завтрак и встал из-за стола, я спросил:

– Когда нам явиться в присутствие, чтобы поговорить с Рубашкиным? Сейчас?

Полицмейстер ненадолго задумался и проговорил:

– Надо оформить его показания и еще кое-какие документы. Давайте сделаем так. Я привезу его к вам сюда часа через полтора.

– Если, конечно, вас не затруднит…

– Нисколько. Кстати, я просмотрел записи в архиве – те, что касаются отъезда Бродкова из Кленовой рощи. Он действительно отлучался отсюда лишь однажды. Принимал дела.

– Вы уверены, что любой его отъезд непременно был бы зафиксирован?

Армилов рассмеялся.

– Дался же вам этот старик, Петр Дмитриевич! Неужто вы всерьез думаете, будто он убийца? – произнес полицмейстер, покачал головой и откланялся.

– Я так понимаю, что вы подозреваете поджог, – сказал Мериме, когда дверь за Армиловым закрылась. – Причину видите в сходстве последней жертвы с портретом Марии Вышинской. Уж не думаете ли вы, что изображение сошло с холста и самолично учинило пожар?

Я улыбнулся в ответ, хотя ничего смешного тут, в общем-то, не было. Мериме довольно точно описал ход моих мыслей – за исключением последнего предположения, разумеется.

– Знаете, доктор, есть что-то настораживающее в том, что картина спокойно существует себе лет двести, а потом приезжаем мы, начинаем о ней расспрашивать, и – вуаля! – она сгорает. Я понимаю ваш скептицизм и вовсе не стремлюсь найти сверхъестественные причины пожара, начавшегося в харчевне. Но тут есть моменты, на которые никак нельзя не обратить внимания, вы согласны?

– Абсолютно, – Мериме снял очки и принялся протирать стекла. – Кажется, я даже догадываюсь, что вы имеете в виду.

– Давайте проверим.

– С удовольствием, – доктор вернул очки на их законное место. – Во-первых, – он принялся загибать пальцы, – пожар начался в районе камина. Не исключено, что первой загорелась именно картина. Во-вторых, женщина, убитая недавно, напомнила вам мадам Вышинскую. В-третьих, вы расспрашивали о картине, и вот ее нет. Итог таков: портрет кто-то уничтожил, чтобы помешать вам вести расследование. Все верно?

– Браво, доктор, вы ничего не упустили. В этом деле вообще многое связано с польскими князьями, в том числе с их имением.

– Поэтому вы хотите его раскопать?

– Именно.

– Понятно. Что ж, может, в этом что-то есть. Время покажет. Только умоляю вас, никакой мистики!

– Хорошо, доктор. Будем искать рациональное объяснение всему, с чем мы тут сталкиваемся. Неплохо бы сегодня допросить пастухов, которые нашли тело первой жертвы. Меня, признаться, весьма смущает тот факт, что убийства совершены разными способами. Возможно, эти преступления все же не связаны между собой.

– Думаете, в первых двух случаях замешаны пастухи? Вряд ли.

– Почему?

Доктор пожал плечами.

– Зачем им это?

– Полового насилия не было?

Мериме отрицательно покачал головой и проговорил:

– Знаете, Петр Дмитриевич, что меня удивляет больше всего? Я не могу понять, куда подевалась кровь.

– Что вы имеете в виду?

– Первые две жертвы потеряли очень много крови. Я не могу судить о том, сколько ее вытекло, поскольку она давно впиталась в почву, но меня удивляет, что одежда почти не запачкана. И вот еще что. Вокруг ран я обнаружил гематомы, не похожие на отпечатки пальцев. Трудно объяснить, но это не синяки в общепринятом смысле слова.

– Что вы хотите сказать, доктор?

Мериме озадаченно постучал указательным пальцем по щеке. Ему явно не хотелось отвечать на мой вопрос.

– Ну же! Раз завели разговор… – поторопил его я.

– Похоже, будто кровь из ран кто-то высасывал.

Я не сдержал смешок. Это говорит человек, только что призывавший искать рациональные ответы на все, упрекавший меня в мистицизме?

– Мы имеем дело с вампиром?

– Я ничего подобного не утверждал! – заявил Мериме. – Я врач и не верю в подобную ерунду.

– Значит, намекали.

– Я всего лишь излагаю факты, а вы вольны делать любые предположения.

– Ладно, доктор, не кипятитесь, – сказал я примирительно. – Хотя версия насчет вампиров весьма соблазнительна. Она объясняет, как Мария Вышинская оказалась в Кленовой роще спустя почти двести лет после своей смерти.

– Не паясничайте, Инсаров. Я лишь пытаюсь сказать, что кто-то может использовать легенды о вампирах, намеренно придавать своим преступлениям мистический антураж.

Слова Мериме заставили меня задуматься. Да, доктор вполне мог оказаться прав. На что только не идут люди, лишь бы замести следы и запутать следствие.

– Однако остается непонятным, кто та женщина, которую никто не смог опознать, – сказал я.

– Можно подобрать вполне разумное объяснение, – Мериме достал из кармана трубку. – Например, преступник находит женщину, похожую на Марию Вышинскую, под каким-нибудь предлогом привозит ее в Кленовую рощу и убивает.

– А затем поджигает харчевню, чтобы уничтожить портрет и помешать сравнению? Ведь женщина, конечно, не была точной копией Вышинской.

– Или наоборот, чтобы обратить ваше внимание на сгоревший портрет и спровоцировать таким вот образом сравнение с ним убитой женщины. Задним числом.

– Однако это рискованно. Кроме меня, пожалуй, никому и в голову не пришло бы усмотреть здесь связь. Да и я, в общем-то, случайно…

– Могу я напомнить, что Никифор Бродков был в курсе вашего интереса к картине? Последнее убийство произошло именно после нашего приезда. Вдруг оно стало дьявольским спектаклем, разыгранным специально для петербургского следователя?

– Вы подозреваете лесничего?

Мериме пожал плечами и выпустил несколько дымных колечек.

– Подозревать – ваша работа, Петр Дмитриевич. Я лишь высказываю версии. Больше для собственного удовольствия.

– А знаете, если вы правы, то стоит проверить фамильный склеп Вышинских.

Мериме нахмурился и спросил:

– Зачем? Я не улавливаю связи.

– Чтобы окончательно отмести версию о вампирах.

Доктор усмехнулся.

– Хотите посмотреть, все ли покойники на месте? Что ж, развлекитесь. Только кто вам даст разрешение на эксгумацию? Если писать в Петербург, то на это уйдет несколько дней. А с учетом пожара, так, пожалуй, и вся неделя. Кроме того, вам придется объяснить причину, по которой вы хотите вскрыть захоронение. Версия о вампирах едва ли будет сочтена достаточным аргументом.

Я задумался. Конечно, Мериме был прав. Но осмотреть склеп – идея хорошая. Жаль отказываться от нее.

– Может, если попросить смотрителя кладбища?

– Открыть склеп? Не думаю, что получится. У него и ключей, скорее всего, уже нет. Да и потом, что вы будете делать, если он откажет?

– Взломаю склеп ночью.

– И визитку там свою оставите? Чтобы сразу было ясно, кого арестовывать за осквернение.

– Что же вы предлагаете?

Мериме выпустил колечко дыма, проследил за его полетом, едва заметно улыбнулся и ответил:

– По-моему, нужно просто вскрыть склеп самим, никого не спрашивая. Я даже готов разделить с вами это бремя. Действовать предлагаю быстро, сегодня ночью. Так что если вы всерьез хотите забраться в склеп, то я в вашем распоряжении.

Слова доктора удивили и обрадовали меня. Конечно, вскрывать ночью могилу лучше в хорошей компании, с помощью верного товарища, а не в одиночку.

И все же я опасался, что Мериме шутит, а потому спросил:

– Вы серьезно?

– Абсолютно. Всем известно, что мы, доктора, обладаем изрядной долей цинизма. Ну а я и вовсе привык иметь дело с покойниками.

– Охотно воспользуюсь вашей любезностью. Считать по ночам мертвецов никогда не было тем делом, которым я хотел бы заняться в одиночестве.

Мериме позвал помощника хозяина гостиницы, выполнявшего обязанности официанта, и попросил его рассчитать нас. Ввиду тяжелых времен Леонтий смиренно попросил постояльцев сразу платить за завтраки, обеды и ужины. Он объяснил, что поставщики не отпускают продукты в кредит. За них приходится выкладывать наличные.

– Позвольте мне, – сказал я, вспомнив, что в кармане у меня лежат пять рублей, найденные в номере почтовой станции.

Не знаю, с чего я взял, будто они могут служить уликой. Должно быть, находился под впечатлением от «визита» призрака.

Теперь же мне хотелось избавиться от них. Я сунул руку в карман, однако там оказалось пусто. По моей спине пробежал холодок. Потерять ассигнацию я не мог, и едва ли у меня ее украли. Куда же она делась? Я вспомнил перемещение банкноты с прикроватной тумбы на пол и все то, что было связано с этим.

– В чем дело? – спросил Мериме, наблюдая за мной. – Забыли кошелек?

– Нет. Все в порядке.

Я достал портмоне из внутреннего кармана сюртука и отсчитал требуемую сумму.

Потом мы поднялись в номер доктора.

– Однако Армилов задерживается, – заметил Мериме, взглянув на карманные часы. – Он должен был привезти хозяина харчевни еще пять минут назад. Не нужно было полагаться на него. Лучше бы мы сами пошли в присутствие.

– Не будьте педантом, – сказал я. – У него сейчас много дел из-за пожара. С его стороны вообще очень любезно вызваться привезти свидетеля сюда.

– Да бросьте вы! – заявил Мериме. – Во-первых, ему не хотелось уступать вам свой кабинет. Во-вторых, он хочет сам сначала вытрясти из свидетеля все, что только возможно.

– Не думаю, что Армилову сейчас есть дело до убийств. У него вот-вот деревня загорится.

– Кстати, вы рассматриваете этого Рубашкина как свидетеля, пострадавшего или подозреваемого?

– Мы с ним еще даже не разговаривали. Пока рано судить.

– А как вы относитесь к версии Армилова о том, что убийства совершили цыгане?

– С большим сомнением.

– Я уверен, полицмейстер еще постарается продвинуть ее. Кажется, он предубежден против цыган.

– Как и многие.

– Но не вы?

– Нет.

– Почему?

– Я не раз имел с ними дело по долгу службы. А что касается конкретно тех цыган, что живут здесь, то не верю в их причастность прежде всего из-за совпадений. В Кленовую рощу в этом году приехало слишком много новых людей.

– Вы имеете в виду Ауницев?

– По правде говоря, у меня вызывают подозрения не только они. Например, Киршкневицкие. Их агент. Новый священник. И даже горничная мадам де Тойль. Все они появились в Кленовой роще в разное время, но именно в этом году. Семь человек, не считая прислуги, приехавшей с ними, о которой мы пока ничего не знаем. Возможно, есть и другие персоны, на которых мы до сих пор не обращали внимания, поскольку они не фигурировали в деле.

– Между прочим, насчет того, что рассказала нам с вами вчера Вирджини Лювье.

– Да?

– Ночью я думал об этом, и мне пришло в голову, что кресты могли быть не нарисованы, а наколоты.

– Вы имеете в виду татуировку?

Мериме кивнул.

– Именно. В таком случае убийца может оказаться бывшим каторжником. Или даже беглым.

– Или моряком, – вставил я.

– Тоже верно, – согласился Мериме. – Хорошо бы узнать, кто из людей, проживающих в Кленовой роще, был моряком или имел нелады с законом.

– Надо будет попросить у Армилова допуск в архив.

– Почему бы нам все-таки самим не поехать в участок? – сказал Мериме, выбивая из трубки пепел.

– Теперь уже мы можем разминуться. Полицмейстер с хозяином харчевни должны появиться здесь с минуты на минуту.

Так оно и вышло. Где-то через четверть часа Армилов прикатил в гостиницу сам и привез Никанора Рубашкина – кругленького человечка с большими темными глазами и аккуратно подстриженной курчавой бородой. В чертах слегка одутловатого лица хозяина харчевни застыла печаль. Я его прекрасно понимал. Потеря заведения и в обычное время грозит разорением, а уж сейчас – и подавно. Если у него нет иных источников дохода или сбережений в банке, то ему придется ой как туго.

– Мы хотели бы поговорить с вами, господин Рубашкин, по поводу несчастья, случившегося с вами. Прошу вас, садитесь, – сказал я после обмена приветствиями.

Хозяин харчевни энергично закивал.

– Большое горе, господин следователь, очень большое! Отстроиться заново обойдется недешево. Разве что смогу обернуться, пока жара не спала.

– Почему? – с удивлением осведомился Мериме. – При чем тут жара?

– Работы нет, – ответил Рубашкин. – Люди согласятся трудиться задешево.

– Понятно.

Я понял, что потеря харчевни для нашего собеседника скорее досадная случайность, нежели жизненная трагедия, и спросил:

– Скажите, господин Рубашкин, вы не считаете, что причиной пожара мог стать поджог?

Хозяин харчевни вылупился на меня в изумлении.

– А вы так думаете? Скажите, кто, господин следователь, прошу вас! Я этого мерзавца!..

– Нет-нет, вы меня не так поняли, – прервал я его. – Я лишь пытаюсь разобраться в обстоятельствах этой беды. Мне сказали, что пожар первым обнаружили вы. Это так?

– Да, господин следователь. Я встал ночью по малой нужде, вышел из спальни, почувствовал запах, а затем увидел дым. Огонь бушевал вовсю! Не проснись я, мы бы все сгорели. Благодарение Господу за то, что Он отвел от меня сон! – Никанор Рубашкин возвел очи горе и быстро перекрестился.

– Вы не скажете, где, по-вашему, возник пожар?

– Отчего же не сказать? Думаю, виноват камин, господин следователь. Больше огню взяться было неоткуда. Если только это не то, что вы говорите, конечно.

– Вы топили камин в такую жару?

– Промочил сапоги. Хотел поскорее просушить. Дров было совсем немного, даже странно, что уголек выпал.

– Вы не обнаружили следов взлома, когда покидали здание? Дверь была заперта изнутри?

Рубашкин нахмурился, припоминая, потом ответил:

– Нет, все было заперто, и даже засов задвинут.

– Накануне вы не видели в харчевне каких-то незнакомых людей?

– Да вроде нет. Но я не так часто выхожу в зал.

– Что ж, это пока все. Надеюсь, жара не спадет и у вас все образуется.

– Дай-то бог, ваше благородие! – Рубашкин снова перекрестился.

Он сделал попытку встать, но я остановил его жестом.

– Могу я задать вам еще несколько вопросов, не имеющих отношения к пожару?

Хозяин харчевни опустился на стул.

– Отчего же, задавайте. Что знаю, расскажу.

– К вам заглядывают все люди, которые направляются в Кленовую рощу?

– Вовсе нет. Есть и другая дорога, южная. Там тоже имеется харчевня. Ее содержит Василий Покровский, редкостный плут, я вам доложу. – Никанор Рубашкин вдруг помрачнел – должно быть, вспомнил, что заведение его конкурента уцелело.

– А те, кто едет северной дорогой, непременно заходят к вам?

– Опять же, нет. Ведь у смотрителя станции тоже можно столоваться. Хотя, скажу по совести, еда у него дрянная, – Рубашкин поморщился. – Да и вино тоже.

– А не припомните, заходили к вам супруги Киршкневицкие? Примерно три месяца назад.

– Поляки, что ли?

– Они самые.

– Нет, не помню. У меня ведь есть половые, они посетителей и обслуживают.

– А супругов Ауницев вы помните?

– Как же. Проезжали они, это верно. Мы все их запомнили, очень странные люди, – хозяин харчевни многозначительно покачал головой.

– Почему? – спросил я.

– Вот скажите, господин следователь, как, по-вашему, хорошая у нас земля? Я имею в виду, вырастут ли на ней цветы или еще что?

– С учетом засухи судить трудно, – ответил я, немало удивленный подобным вопросом.

– Это хорошая земля, – убежденно сказал Рубашкин. – Очень плодородная.

– Верю вам на слово.

– А вот Ауницы так не считают, видите ли. Им другую землю подавай, получше!

– Что вы хотите сказать?

Никанор Рубашкин слегка подался вперед и проговорил:

– А вот послушайте, господин следователь, что случилось, когда эти Ауницы останавливались у нас. Сидим мы, значит, с женой у себя в харчевне и вдруг слышим на улице грохот! Ну, понятно, выскакиваем. Видим целый обоз. Впереди карета четверкой лошадей запряжена, а за ней семь телег с огромными ящиками. Ну, думаю, вещей немало у людей – должно быть, богачи. Однако, когда они на следующий день уезжали, у одной телеги ось сломалась. Ящик, который на ней лежал, упал на землю да и разбился. А из него, господин следователь, земля посыпалась. Простая, как та, по которой мы с вами ходим. Ауниц из кареты выскочил и начал орать во всю глотку. Долго не успокаивался, пока люди ящик не починили, землю эту не собрали и обратно не положили. Так я вот что думаю. Они выращивать чего надумали у себя в имении – ну, садик там разбить или еще чего – и почве нашей не доверяют. Либо бедны и хотели пыль всем в глаза пустить. Вот, мол, сколько у нас вещей, на семи телегах везем. Но это вряд ли. Платить за это дорого. Тем, у кого денег нет, такое не по карману. Впрочем, кто их знает, этих аристократов? Может, они недоедать готовы, лишь бы за богатеев сойти.

– Значит, господин Ауниц не говорил, зачем нужна земля? – спросил Мериме.

Рубашкин отрицательно покачал головой.

– Нет, конечно. Да никто его и не спрашивал, такой этот барин был сердитый.

– Что ж, вы нам весьма помогли, – сказал я, вставая. – Где собираетесь остановиться, пока не поправите дела?

Рубашкин тоже поднялся и ответил:

– Пока поживу в гостинице, а затем перееду к брату. Он живет в двадцати верстах отсюда, держит галантерейную лавку.

– Остановитесь в «Дионисе»?

– Да больше негде. Гостиница-то здесь одна.

– Ах, да, – вспомнил я, – действительно. Что ж, не смею задерживать.

Мы распрощались с хозяином сгоревшей харчевни.

Когда он ушел, я обратился к полицмейстеру:

– Господин Армилов, не могли бы вы обеспечить нам доступ в архив?

– Зачем?

Я рассказал полицмейстеру о визите Вирджини Лювье и добавил:

– Хочу узнать, нет ли в Кленовой роще моряков или бывших тюремных сидельцев.

– Вот дела! – воскликнул Армилов. – И почему, интересно, она пришла со своими показаниями к вам? Можно подумать, что дорога в полицейский участок ей не знакома. Ведь, кажется, пока я представляю здесь закон, верно?

– Никто с этим не спорит, – заверил его Мериме. – Однако девушка могла испугаться огласки. Согласитесь, ее показания носят весьма щекотливый характер, а она в этих местах человек новый. Заявись эта особа в полицейский участок, сразу пошли бы сплетни, кривотолки. Вы ведь знаете, как быстро разносятся они в деревнях.

– Да уж! – буркнул Армилов. – Ладно, пусть так. Но я все равно должен взять у нее показания. Письменные.

– Как хотите, – сказал я. – А что с архивом?

– Да ради бога! – махнул рукой полицмейстер. – Приходите и смотрите. Я оставлю дежурному ключ.

– Это было бы крайне любезно, – заметил я.

– Пустяки.

– Есть еще одно дело.

– Да? Слушаю.

– Нужно выяснить, была ли застрахована таверна Никанора Рубашкина.

Армилов хмыкнул.

– Уверен, что да. Он мужик ушлый, насколько я могу судить. Понимаю, к чему вы клоните, господин Инсаров. Проверю.

– Спасибо.

Армилов огляделся в поисках фуражки, взял ее со стола, встал и сказал:

– Пора хорошенько расспросить эту французскую горничную. Всего доброго, господа.

Когда полицмейстер вышел, я обратился к доктору:

– Друг мой, не хотите ли вы прогуляться на свежем воздухе, вдохнуть дивный аромат сельской жизни, приобщиться к щедротам этого чарующего, прекрасного края?

– К пастухам собираетесь? – осведомился доктор, снял очки и довольно быстро протер их носовым платком.

Я кивнул.

– Что ж, я с вами.


Мы вышли из гостиницы и подозвали извозчика. Тот подкатил к нам, лениво поигрывая хлыстом. Из-под его картуза, сдвинутого на затылок, струился пот.

– Как тебе удалось избежать тушения пожара, любезный? – спросил его Мериме, садясь в экипаж. – Говорят, всех лошадей согнали на засеку.

– Это верно, барин, – ответил кучер. – Только ведь кто-то должен возить людей, оставшихся в деревне. Вас, к примеру. Вот меня и прикомандировали, – он старательно выговорил последнее слово. – Куда прикажете?

– Ты знаешь, где живут пастухи?

– Какие, ваше благородие?

– Федор Громов и Андрей Барков.

– Как не знать, знаю. Они нашли убитую женщину – ту, первую. Ехать, однако, далеко придется. Верст семь-восемь.

– Мы тебя не обидим, – пообещал я.

Возничий взмахнул кнутом, и экипаж, громыхая, покатил по пустым улицам. Похоже, Армилов и правда согнал всех владельцев лошадей на засеку, оставил в селении только этого вот «ваньку» с его клячей. Что ж, остановить огонь было в интересах жителей Кленовой рощи.

– Ты случайно не знаком с местным лесничим? – спросил Мериме, когда мы подъезжали к лесу.

– С Никифором Бродковым? – бросил возница через плечо. – Он славный мужик.

– Не знаешь, чем он, кроме лесничества, занимается? Эта ведь должность, как я понимаю, не слишком выгодная?

– Ваша правда, барин. Денег почти не приносит. То есть на одного бы, конечно, хватило, да ведь у Бродкова жена и дети.

– Вот как?

– Мальчик и две девочки. Потому-то он и работает садовником.

– У мадам де Тойль?

– У нее, и у помещиков, что приехали недавно.

– У Ауницев? – оживился Мериме.

Я весь обратился в слух. Новая информация могла оказаться полезной.

– Фамилии не помню, – сказал возница и покачал головой. – Знаю только, что мадам тоже убили.

– А зачем им понадобился садовник? – спросил я.

– Известно, зачем. Ухаживать за садом. У них, правда, ничего, считай, и не росло. Они даже землю привезли с собой какую-то особенную. Семь ящиков. Бродков говорил, что мадам хотела выращивать в ней гвоздики и лимоны. Они бы ей, мол, напоминали Испанию, где они с мужем провели медовый месяц. Для того им садовник и понадобился.

Мериме поморщился.

– Какая редкая сентиментальность, – проговорил он насмешливо.

– Мне казалось, что гвоздики не слишком прихотливые цветы, – заметил я.

– Бродков то же самое говорил этой госпоже. Да только вы же знаете женщин. Если они вобьют себе что в голову, то не вышибешь и лопатой.

– Как же Бродков стал у них садовником? – спросил я.

Возница взмахнул хлыстом и ответил:

– Когда барыня узнала, что наш лесничий служит еще и садовником у мадам де Тойль, она позвала его и предложила разбить для нее сад. Бродков, понятное дело, согласился. Ведь должность лесничего много денег не приносит, а времени отнимает мало.

– Вы хорошо его знаете? – спросил Мериме.

Возница пожал плечами.

– Виделись в кабаке да на улице. Мы здесь почти все знакомы, особливо кто с детства в Кленовой роще живет.

– А как мадам Ауниц узнала, что Бродков работает садовником у мадам де Тойль? Я так понял, они с мужем вели крайне замкнутый образ жизни.

– Ась? Кого вели?

– Они ни с кем не виделись.

– А-а… Не могу знать, ваше благородие, как прознала. О том Бродков ничего не рассказывал. Да я думаю, он у нее и не спрашивал, потому как негоже приставать с расспросами к тому человеку, который хочет тебя нанять.

В это время стена леса справа от дороги кончилась. Нашим взорам открылось огромное пространство, покрытое желто-зеленой чахлой травой, кое-где поросшее бурым и, судя по виду, колючим кустарником. Саженях в ста от дороги паслось стадо овец, черных, как деготь, и от невыносимой жары едва передвигавшихся. Эти животные напоминали огромных сонных насекомых. Единственную тень на всем лугу давал шалаш, едва видневшийся возле кустарника.

Мы вылезли из экипажа и направились к нему. Мимо нас пролетел большой овод. Его преследовали обычные навозные мухи. Там, где сгрудились овцы, они, вероятно, висели роем.


Спустя пару минут мы подошли к шалашу. Прямо перед навесом из еловых веток сидел человек в холщовой рубашке с закатанными до локтей рукавами и строгал широким ножом колышек. У него было круглое лицо, обрамленное черной курчавой бородой, крупный мясистый нос и большие чувственные губы. Под глазами и на щеках блестела испарина.

Завидев нас, пастух прекратил свое занятие и вопросительно поднял брови.

– Ты Громов? – осведомился я.

– Верно, он самый и есть, – ответил мужик, прищуриваясь. – А вы кто такие будете, господа?

– Меня зовут Петр Дмитриевич Инсаров. Я следователь. Прибыл из Петербурга для разбирательства дела об убийствах, совершенных в Кленовой роще. А это доктор Мериме, мой товарищ.

– Я уже рассказал все, что знал, – буркнул пастух, поднимаясь на ноги и отряхивая стружки с одежды.

Роста он оказался довольно высокого.

– Это мне известно, однако хотелось бы еще раз послушать, как ты нашел тело Марии Журавкиной.

– А Андрюха?

Я не понял вопроса.

– Что Андрюха?

– Я спрашиваю, звать ли Андрюху. Мы с ним вместе ее нашли.

– А, Барков, – припомнил я фамилию второго пастуха. – Он здесь?

Пастух кивнул в сторону шалаша.

– Где ж ему быть?

– Тогда попроси его к нам присоединиться.

– Эй, Андрюха! – заорал Громов, нагибаясь и заглядывая в шалаш. – Хорош спать, к нам пришли полицейские! Слышишь ты меня или нет?

Через несколько секунд на свет показалась русая голова Баркова. Он ошалело оглядел нас сонными глазами и вылез, отряхиваясь и лохматя волосы. На нем была голубая рубаха и полотняные штаны. Он выглядел полной противоположностью своего товарища – тощий, костлявый, с цыплячьей шеей и выпирающим кадыком.

Я представил себя и доктора.

– Господа из Петербурга, – буркнул Громов, усаживаясь на землю и снова принимаясь строгать колышек. – Хотят, чтоб мы рассказали, как нашли ту женщину.

– А-а, – с ленцой протянул Барков, щурясь от яркого солнечного света и часто моргая. – Ясно. Так мы уж рассказывали.

– А они хотят еще послушать.

– Совершенно верно, – подтвердил я. – Рассказ из первых уст всегда надежней, чем записанный на бумаге. Кроме того, при разговоре могут неожиданно всплыть подробности, о которых ранее вы не сочли нужным упомянуть, не придали им значения.

– Это вряд ли, – заметил Громов, втыкая в землю свежевыструганный колышек. – Нас держали в полиции цельный день и всю душу вымотали, – в голосе пастуха слышалось плохо скрываемое раздражение.

– И тем не менее, – не отступал я.

– Что ж, – сказал Барков, садясь на землю рядом с товарищем. – Спрашивайте, ваше благородие.

– Расскажите подробно, как вы обнаружили тело Марии Журавкиной.

– Мы, значится, пасли овец, – начал Барков. – Неподалеку от этого места, примерно в полуверсте. Где-то около полудня нам захотелось пить, однако оказалось, что я забыл закрыть нашу фляжку. Она опрокинулась, и вода вылилась на землю, – пастух судорожно сглотнул, словно вспомнил, как его мучила жажда. – Жара стояла страшная, а до деревни далече. Поэтому мы решили спуститься к реке и выкопать в русле яму, чтобы добыть хоть немного воды. Мы всегда так делаем, если пасем овец в засуху. И вот Федька остался на берегу сторожить овец, а я спустился на дно, дошел до середины русла и начал копать.

– Чем? – спросил Мериме.

Пастух перевел на доктора взгляд, помолчал пару секунд, словно решая, стоит ли отвечать.

– Палкой.

– А где ты ее взял?

Барков удивленно поднял светлые выгоревшие брови.

– Подобрал там же, на дне.

Доктор удовлетворенно кивнул.

– Так вот, – продолжал Барков, – копаю я и вдруг вижу, на другом берегу что-то белеется. Что бы, думаю, это могло быть? Пошел посмотреть и увидел ее. Вначале-то я решил, что она спит, и хотел уйти. Только знаете, она лежала как-то не так, ну я и подошел поближе. Смотрю, а у нее кровь на шее, и глаза открыты, – Барков сглотнул. – Позвал Федьку, а он и говорит, надо, мол, вызвать полицию. Я побежал в деревню, даром что далеко, а Федор остался сторожить. Вот так все и было. Мы про то господину Армилову все сказывали. А он записать велел.

– Так ли было дело? – обратился я к Громову.

Тот кивнул.

– Вы ничего не трогали до прихода полиции?

– Никак нет.

– Кто-нибудь из вас знал эту женщину?

– Нет, господин следователь.

– Никогда ее не встречали?

– Нет. Но мы редко бываем в деревне, все больше с овцами.

– Последний вопрос. Кто, по-вашему, мог это сделать?

– Цыгане, господин следователь, – ответил Громов, не задумываясь. – Я всегда считал, что их нужно гнать отсюда. Говорят, они и детей крадут! – Он сердито сплюнул.

– Эти язычники никогда не уважали законы, – поддержал товарища Барков. – Не удивлюсь, если среди них есть и колдуны.

Мы с Мериме переглянулись. Предрассудки такого рода до сих пор процветали в российской глубинке. Если уж полицмейстер был предубежден против цыган…

– Понятно, – сказал я. – Что ж, кажется, это все, что мы хотели узнать.

– Ради этого вы тащились в такую даль? – недоверчиво спросил Барков.

– Такая вот у нас служба.

Пастух скептически хмыкнул.

– А зачем вам колышки? – поинтересовался вдруг Мериме.

Громов смерил его взглядом исподлобья и нехотя ответил:

– Привязывать к ним овец, зачем же еще?

– Понятно, – сказал доктор и поправил очки. – А что это за дерево?

– Понятия не имею, – буркнул Громов. – Я ж не лесник.

Мы распрощались с пастухами и вернулись к экипажу.

– Пастух был прав. Стоило тащиться из-за такой ерунды! – проворчал Мериме, когда мы садились в пролетку. – То же самое могли прочитать в полицейском протоколе.

– Надо же было на них поглядеть, – сказал я.

– Ну, и как?

– Обычные мужики, невежественные и испуганные тем, что на них могут повесить убийство. Уверен, они долго колебались, прежде чем сообщить в полицию о своей находке.

Мериме усмехнулся и сказал:

– По их словам, они не теряли ни минуты.

– Ну, конечно. Как же иначе? Кстати, зачем вы задали вопрос про колышек? Опять намекали на вампиров?

Мериме поморщился.

– Не намекал. Мне интересно, как относятся к истории с убийствами простые суеверные люди. Знаете, порой они обладают особым чутьем, которое мы, городские жители, потеряли.

– К вам это, кажется, не относится, – заметил я, улыбнувшись.

– Кучер, к «Дионису»! – скомандовал Мериме, и мы покатили обратно в Кленовую рощу.

Когда мы уже подъезжали к деревне, наш кучер вдруг обернулся и проговорил:

– Если вы спросите меня, то я вам скажу, что это сделали цыгане. И не один я так думаю.

Да что же они, сговорились, что ли?!

– Вот как? – спросил я. – И кто же еще?

– Очень многие, ваше благородие. А ведь известно, что не бывает дыма без огня. – Кучер многозначительно покачал головой. – Эти бродяги наверняка путаются с дьяволом, вот он и поручает им приносить в жертву добрых христиан. Не удивлюсь, если они и шабаши устраивают, а во главе сидит черный козел.

– Почему именно он?

– Да уж это известно, кто такой!

– А что говорит на этот счет ваш приходский священник? – поинтересовался я.

Кучер заметно смутился и ответил:

– Отец Василий верит, что эти убийства – кара Господня, ниспосланная нам за грехи наши.

– Вот как? И за какие именно?

Кучер тяжело вздохнул и перекрестился.

– Должно быть, есть за какие. Да и кто не грешен, господин следователь?

– Это верно, – согласился я.

Когда экипаж остановился перед гостиницей, мы расплатились с возницей и пошли обедать.

Леонтий обслуживал нас лично. Думаю, он хотел узнать, что нам удалось выяснить, и ждал, что мы поделимся с ним добытыми сведениями. Боюсь, этот любопытный человечек был разочарован.

Глава 6, в которой мы оскверняем могилу

После обеда Мериме отправился к себе в номер. Он устал и хотел немного поспать.

Я же поехал в полицейский участок, чтобы заглянуть в архив. Там меня встретил дежурный. Я объяснил ему цель своего визита, и он отпер для меня комнату, в которой находилась картотека. Ячеек было около пятидесяти. В принципе, не так уж много, но работы мне хватило до вечера, тем более что многие карточки были заполнены кое-как и лежали не по порядку.

В гостиницу я вернулся уставший, но с добычей. В деревне проживали моряки и бывшие заключенные, всего четверо. Их имена и адреса я выписал на листок, лежавший теперь в нагрудном кармане сюртука.

Заодно я проверил сведения о леснике – на всякий случай. С ним все оказалось так, как и говорил Армилов.

У стойки я позвонил, вызвал Леонтия и заказал плотный ужин в номер. Мне было необходимо подкрепиться. Ведь ночью мы с доктором собирались нагрянуть в фамильный склеп Вышинских.

Сочный, отменно прожаренный гусь и полбутылки мадеры придали мне сил, и в половине одиннадцатого я постучал в номер Мериме.

Доктор встретил меня с трубкой в руках и посторонился, пропуская внутрь.

– Наша затея в силе? – поинтересовался он, жестом предложил мне сесть и расположился в кресле напротив.

– Если вы не передумали.

– Ни в коем случае! Надеюсь, вы запаслись осиновыми кольями и святой водой?

– Полагаю, хватит и распятия, – ответил я, улыбнувшись.

– Думаете, оно защитит вас? Вы собираетесь тыкать им в глаза каждому вампиру, которого встретите? А если их будет несколько?

– Предлагаете увешаться крестами, доктор? – спросил я и замолчал, внезапно пораженный мыслью, пришедшей мне в голову.

Доктор заметил, как я изменился в лице, и спросил:

– В чем дело, Петр Дмитриевич? Задумались, где раздобыть столько распятий? Или решили воспользоваться моим советом и запастись кольями?

– Нет, я вспомнил, что Вирджини Лювье видела человека, с ног до головы покрытого крестами. Вдруг он нарисовал их, чтобы защититься от вампиров?

Мериме секунды две смотрел на меня, а затем расхохотался.

– Друг мой, право же, я не думал, что вы всерьез воспринимаете эту версию! – сказал он, стащил с носа очки и принялся неторопливо протирать их платочком. – Послушайтесь моего совета, отбросьте мистику в сторону, на дворе конец девятнадцатого века. Еще немного, и мы вступим в новое столетие. Ищите людей, а не вурдалаков.

– Вы сами недавно заявили, что хотите узнать, верят ли в вампиров пастухи. Помните свой вопрос о колышках?

Мериме развел руками.

– Что с того? Если бы они и верили в них, то это еще не доказывало бы самого факта существования подобных кровососов, верно?

– Однако человек, которого видела горничная, может верить в вампиров.

– Ах, вы об этом… – Мериме задумался. – Да, разумеется. Так вы не верите в вампиров?

– Повидали бы вы с мое…

– Бросьте. Я, конечно, знаю, что вам попадались необычные дела, но чтобы допускать существование нечисти…

Мне не хотелось спорить. Какой смысл сотрясать воздух?

– Будьте реалистом, умоляю, – продолжал доктор. – Мы с вами сегодня идем добывать улики, проверять подозрения или что угодно, но только не открывать охоту на вампиров.

– Договорились, – сказал я и усмехнулся.

Доктор напрасно беспокоился. Мне тоже хотелось, чтобы мир оставался понятным.

– Во сколько пойдем? – осведомился я.

– Думаю, в час. Ложатся здесь рано. К двум как раз доберемся. Кстати, придется идти пешком, чтоб не привлекать ненужное внимание. Да и где ночью сыщешь повозку? В общем, советую вам вздремнуть, пока есть время.

Я согласился с тем, что это разумно, договорился с Мериме, что в условленный час он меня разбудит, и отправился к себе в номер.


Сразу уснуть мне не удалось. Все-таки предстоящее мероприятие не было для меня обычным делом. С другой стороны, по сравнению с тем, что мне иной раз приходилось делать до сих пор, вскрытие могилы выглядело пустяком. Почему же я испытывал нервное возбуждение? Должно быть, явление призрака на почтовой станции, а затем нападение суккуба настроили меня на особый лад. Я пытался убедить себя в том, что женщины были плодом моего воображения, но не мог.

Я провалялся в кровати около часа, начал задремывать. Но знакомый звук вынудил меня открыть глаза, сесть и всмотреться в темноту. Некое существо быстро перебирало по полу лапками, приближалось к постели. Рука моя протянулась к тумбе, на которой стоял огарок свечи.

Я услышал тихое цоканье – будто в номере запела цикада – а затем ощутил, как моего предплечья коснулось нечто жесткое. Я отдернул руку и буквально скатился с кровати на пол.

На тумбе появился черный шевелящийся сгусток. Звук исходил от него. Я был уверен, что неведомое существо смотрит на меня. Оно приподнялось, чуть покачалось на длинных тонких ножках, а затем распласталось на деревянной поверхности, почти слилось с темнотой. Я потянулся к сюртуку, висевшему на спинке стула, стащил его на пол и, не отводя взгляда от странной твари, принялся нашаривать револьвер.

Существо прыгнуло на меня. Я кое-как успел пригнуться, но острые лапы все равно оцарапали мне затылок. Раздался пронзительный, злобный визг. Я резко дернул револьвер из кармана. Треснула подкладка, за которую зацепилась то ли мушка, то ли курок. Через миг оружие оказалось в моей руке.

Тварь копошилась возле стены, пыталась перевернуться, отчаянно стрекотала и шипела. Я прицелился, но медлил. Мне хотелось узнать, что это такое. Может, я со страху принял за неведомое чудище обычное животное, случайно попавшее в комнату?

Существо, наконец, встало на ноги. Глаза мои привыкли к темноте. Теперь я видел перед собой некую мерзость, напоминающую огромное насекомое – размером с кошку, если не крупнее. Суставчатое тело, почти как у мокрицы, слегка извивалось, длинные жесткие усы топорщились во все стороны – их было не менее дюжины.

Тварь припала брюхом к полу.

Я понял, что она собирается повторить атаку, не стал дожидаться прыжка и нажал на спусковой крючок.

Существо отлетело к стене и забилось в судорогах, дико вереща и клацая частями панциря. Я тем временем обежал кровать и схватил спички. Мне понадобились четыре попытки, чтобы зажечь свечу.

Когда я подошел, тварь уже было мертва. На полу под ней растекалась желтоватая лужица густой слизи. Я присел на корточки и стал рассматривать удивительное существо. Оно было отвратительно и испускало резкий химический запах.

А вдруг и эта тварь всего лишь сон? Как призрак и суккуб. От этой мысли я вздрогнул. Нет, ну не сумасшедший же я, в конце концов!

В дверь постучали.

– Кто там? – крикнул я, надеясь, что это Мериме.

– Вы опять стреляли?

Голос у доктора был встревоженный. Я поспешил открыть.

– Так и есть, – заметил Мериме, бросив взгляд на револьвер, сжатый в моей руке. – Что-то вы, Петр Дмитриевич, воля ваша…

– Взгляните сначала вот на это, – перебил я его. – Сюда.

Доктор последовал за мной, остановился и уставился на мертвую тварь, валявшуюся у стены.

– Это еще что такое? – спросил он растерянно.

– Не имею представления.

Господи, как же я обрадовался, когда понял, что Мериме видит эту погань!

– Похоже на насекомое, – осторожно заметил доктор.

– Оно оказалось в моей комнате. Должно быть, пряталось где-то, а в темноте выбралось.

– Зачем вы его застрелили?

– Это тварь напала на меня.

– Напала?

– Прыгала не хуже рыси.

Доктор опустился на корточки – как и я давеча.

– Удивительное существо, – пробормотал он. – Откуда оно взялось здесь? Нет, я понимаю, в Африке или еще где-нибудь в джунглях… Но у нас? В России? Его обязательно нужно…

Мериме не договорил. Дохлая тварь вдруг почернела и вспыхнула. Доктору пришлось отшатнуться. Он упал бы, не поддержи я его.

– Черт! – вырвалось у Мериме.

Труп скорчился, затрещал и рассыпался. Каждая его часть догорала сама по себе, подобно головешке.

– Надо потушить! – сказал я, осматриваясь в поисках графина.

– Уже все, – остановил меня Мериме.

На полу действительно осталась лишь горстка пепла и черное пятно. За этот ущерб мне, видимо, тоже придется заплатить хозяину гостиницы.

– Вы когда-нибудь видели такое? – спросил я доктора.

Тот покачал головой.

– Чертовщина, – проговорил он растерянно.

Я распахнул окно с новым стеклом, вставленным еще утром, чтобы вонь выветрилась, и осведомился:

– Теперь вы понимаете, почему я рассматриваю все версии, даже самые нелепые?

Мериме промолчал.

Я достал из кармана жилетки часы и щелкнул крышкой.

– У нас еще есть время отдохнуть.

Доктор покачал головой, стащил с носа очки, но протирать не стал, подержал в руках и водрузил обратно.

– Едва ли мне удастся заснуть, – сказал он.

– Мы можем отправиться раньше.

– Сейчас?

– Почему бы и нет? На улице хоть глаз выколи.

– Тогда одевайтесь. Буду ждать внизу. Не забудьте набор отмычек, или чем там пользуются у вас в полиции. Кстати, наконец-то пошел дождь. – С этими словами Мериме исчез в коридоре и плотно притворил за собой дверь.


Выглянув в окно, я с удивлением обнаружил, что с неба действительно падали редкие мелкие капли. Надо же.

Я быстро оделся, прихватил револьвер, набор отмычек и еще кое-какие инструменты. Мериме был прав. Я всегда имел при себе такие вот вещицы, весьма полезные в моей непростой работе.

Леонтий не появился. Должно быть, решил, что не стоит связываться с беспокойным следователем-лунатиком, взявшим привычку палить по ночам. Козловский тоже не пришел на выстрел. Может, он и вовсе не ночевал в «Дионисе».

Я вышел в коридор, запер дверь и направился к лестнице.

В руках у меня был только маленький саквояж. Во внутреннем кармане сюртука лежал заряженный револьвер. Пусть он бесполезен против суккубов, реальных или нет, но если нам встретится человек, то оружие может пригодиться.

На первом этаже я стянул фонарь, проверил уровень масла и решил, что нам с Мериме должно хватить.

Доктор ждал меня на крыльце.

На улице моросило, и мы надели плащи, висевшие возле двери, поскольку своими не запаслись.

Деревня была погружена во тьму, лишь в отдалении слабо светился оранжевый огонек в каком-то окне.

Несмотря на дождь, воздух оставался спертым – парило, как перед сильной грозой. В плащах нам было жарко, но вымокнуть тоже не хотелось. Кто знает, сколько мы пробудем на улице, да и дождь еще мог припустить. Нам пришлось выбирать меньшее из двух зол.

Я запер дверь гостиницы при помощи отмычек, чтобы не будить Леонтия и не сообщать ему тем самым о нашем отсутствии.


Путь до кладбища занял около двух часов. Мокрые, грязные и продрогшие, мы перелезли через ограду и отправились наугад искать в темноте склеп Вышинских. Я помнил, как Армилов сказал, что тот расположен в южной части кладбища, но найти его среди могил было нелегко. Мы проплутали минут сорок и наконец-то наткнулись на строение, выполненное в готическом стиле. Узкие конические шпили венчали свинцовые шарики, чуть ниже крыши шел ряд стрельчатых зарешеченных окошек. На массивной чугунной двери была выбита надпись, сообщавшая нам, что именно здесь нашли упокоение представители польского княжеского рода.

– Странно, – сказал я. – Дом рухнул, а склеп стоит.

– Последний приют зачастую оказывается на удивление долговечным, – проговорил Мериме, поднял фонарь повыше и внимательно осмотрел дверь.

Висячего замка на ней не было, зато посередине, прямо под искусно выполненным металлическим кольцом, служившим ручкой, зияла скважина. Я подергал дверь. Разумеется, она оказалась заперта. Я поставил саквояж на землю, раскрыл его, достал набор отмычек и начал подбирать нужную, одну за другой примеряя их к замочной скважине. Наконец механизм щелкнул.

Мериме потянул за кольцо, но дверь не подалась. Видимо, заржавели петли. Я присоединился к доктору. Вдвоем мы сумели сдвинуть с места неподатливую дверь, хотя это и стоило нам значительных усилий.

Внутри было темно и пахло сыростью. Мериме подднял фонарь, осветил заплесневелые стены и крутые ступени, уходящие вниз. Конец лестницы терялся во мраке, огня не хватало на то, чтобы осветить ее полностью.

– Будьте осторожны, – заметил Мериме, делая шаг вперед. – Ступени могут быть скользкими.

Держась руками за стены, мы начали медленно спускаться. Я в мгновение ока припомнил кучу жутких историй и страшных сказок, которые слышал в детстве от отца. Злобные колдуны, восставшие из гробов, так и торчали у меня перед глазами. Да и во взрослой жизни мне чертовщины хватало, случались вещи, пострашнее сказок.

– Вы обратили внимание, что на ступенях не так уж много пыли? – спросил доктор, опуская фонарь, чтобы мне было виднее.

Я наклонился и всмотрелся в истертый серый камень. Мериме был прав.

– Вы хотите сказать, что тут недавно кто-то проходил? Но тогда на ступенях остались бы следы.

– Вот именно, – многозначительно обронил Мериме, продолжая спуск.

– Объясните, – потребовал я.

– Предположим, вы приходили сюда некоторое время назад, но хотите, чтобы свидетельств вашего пребывания не осталось. Что вы сделаете?

– Сотру следы, – сказал я. – А, понял! Вместе с ними придется убрать и пыль, верно?

– Разумеется, – кивнул доктор. – Как же иначе?

Вскоре лестница закончилась, и фонарь осветил подземелье, в стенах которого имелось множество ниш. В каждой из них находилось по гробу. Некоторые были настолько стары, что превратились в груду досок. Все оплетала густая паутина. Ее ткали поколения пауков. Они сменяли друг друга, рождались и умирали в этом подземелье. Неужели здесь водились и мухи, служившие им пищей? Впрочем, насекомые обладают досадным свойством пробираться куда угодно.

Воздух в склепе был спертый, сухой. Пахло плесенью и пылью.

Мы двинулись вдоль стены, освещали ниши, читали имена князей, княгинь и княжон, погребенных здесь. Большинство из них умерло давным-давно. Наконец луч фонаря выхватил надпись «Марина Вышинская». Рядом с ней мы обнаружили гробы Владека и Виолетты.

Нам с трудом удалось вытащить их из ниш и опустить на пол, не уронив.

Мериме перчаткой стер с крышек паутину и поставил фонарь на пол. Теперь нам предстояло убедиться в том, что тела умерших по-прежнему покоятся внутри гробов.

– Не похоже, чтобы кто-то недавно их трогал, – заметил доктор, указывая на паутину и плесень, покрывавшие гробы.

– Надеюсь, что нет, – пробормотал я.

В склепе я чувствовал себя неуютно. Мы вторглись на чужую территорию, покусились на мир мертвых, где нам – увы, лишь пока – не было места. Мериме, привыкший иметь дело с трупами, явно никакой неловкости не испытывал. Но ему не приходилось видеть, как встают люди, убитые на твоих глазах, а мне довелось стать свидетелем самых разных проявлений того, что принято называть сверхъестественным. Поэтому я хотел поскорее покончить с эксгумацией и выбраться на свежий воздух.

– Приступим? – спросил Мериме.

Огонь фонаря сверкал в линзах его очков, отчего доктор походил на демона, явившегося за добычей. Тень, отбрасываемая им, слегка дрожала.

Я молча кивнул.

Мы присели у первого гроба, я достал из саквояжа молоток и долото, нанес несколько ударов, и крышка приподнялась. Спустя минуту нам открылось содержимое гроба Марины Вышинской.

– Святые угодники! – вырвалось у меня, когда вместо истлевших костей перед нами предстала пустота.

В гробу никого не было.

Мериме поднял фонарь и осветил истлевшую ткань обивки.

– Это еще не значит, что мы имеем дело с вампиром, – сказал он. – Тело кто-то мог похитить.

Мы открыли гроб Владека. Он также оказался пуст. Как и гроб Виолетты, который мы вскрыли несколько минут спустя.

На то, чтобы сбить крышки с остальных гробов, у нас уже не осталось сил, но мы не сомневались в том, что в них тоже ничего не найдется.

– Если здесь и были тела, то исчезли они давно, – заметил доктор, отдуваясь. – В последние дни к гробам никто, кроме нас, не прикасался.

– Согласен, – ответил я. – Но пыль со ступеней исчезла. Кто-то приходил сюда.

Мериме присел на каменный выступ и достал трубку.

– Похоже, я здесь уже никого не побеспокою, – пробормотал он.

Мы помолчали.

– Кто-то очень хочет, чтобы легенда о вампирах обрела силу, – сказал Мериме, закурив. – Этот умник заранее подготовил свой план. Иначе как объяснить пропажу трупов из склепа?

– Понятия не имею, – честно признался я. – Предлагаю вернуться в гостиницу. Признаться, мне здесь как-то не по себе.

– Должен сказать, мне тоже, – ответил доктор.

– Склеп придется запереть. Лучше будет, если никто не узнает о нашем ночном визите.

– Само собой.

Я очень хотел, чтобы Мериме оказался прав и исчезновение трупов объяснилось чьим-то хитрым, тщательно разработанным планом. Мне невольно вспомнилась женщина-суккуб, проникшая в номер «Диониса». Была она реальностью или плодом моего воображения?

Мериме докурил, выбил пепел, и мы выбрались на улицу.

Воздух, наполненный дождем, после подземелья казался нам чрезвычайно свежим. Моросило сильнее, но терпимо. Я несколько раз с удовольствием вздохнул полной грудью.

Мы затворили дверь склепа, и я запер ее при помощи отмычки.

– Петр Дмитриевич, заклинаю вас не поддаваться искушению, не искать мистического объяснения факта исчезновения тел, – сказал Мериме. – Будьте материалистом.

Я не стал отвечать, что, будь материалистом, отвергающим сверхъестественное даже тогда, когда оно очевидно, был бы уже мертв.

– Поверьте, доктор, – сказал я вслух, – у меня и в мыслях такого не было.

В «Дионис» мы попали только под утро, воспользовавшись отмычками, чтобы не будить ни хозяина гостиницы, ни его лакея.

Наша одежда была влажной, штаны ниже колен нуждались в чистке. Я развесил свои вещи в комнате везде, где только мог, жалея о том, что нельзя затопить камин. Впрочем, на такой жаре все должно было и так высохнуть довольно быстро.

Проделав это, я рухнул на постель совершенно обессиленный. Ноги ныли, спину ломило, глаза слипались.

Явился Мериме, успевший приготовить какое-то питье, и заставил меня его проглотить. Затем доктор велел мне ложиться спать и не вставать раньше обеда.

На мое робкое возражение, касающееся завтрака, он ответил:

– Сейчас вам необходимо отдохнуть. Еда подождет. Это снадобье частично заменит пищу, так что не беспокойтесь.

Затем он вышел в коридор и плотно прикрыл за собой дверь.

Однако я не поленился встать, задвинул засов, только потом вернулся в постель, подтянул одеяло к самому подбородку и заснул со слабой надеждой на то, что мне не привидятся суккубы, упыри и прочая нечисть.

* * *

Разбудил меня Армилов. Он барабанил в дверь и поминутно выкрикивал мое имя. Кажется, дело было срочное.

Я открыл глаза и прищурился. Солнце по-утреннему пробивалось сквозь узкую щель между шторами, ослепляло меня. Я нехотя откинул одеяло, спустил босые ноги на дощатый пол и поплелся открывать.

– У меня для вас новость! – объявил Армилов, войдя и едва не наступив мне при этом тяжелыми сапогами на пальцы. – Сегодня ночью какие-то вандалы разграбили склеп Вышинских. Готов спорить на пять рублей, что это дело рук цыган! Все они дикари, погрязшие в разврате, беззаконии и суевериях.

Не обращая внимания на полицмейстера, я принялся одеваться. Интересно, кто мог заметить, что в склепе побывали люди? Мы с доктором сработали очень аккуратно. Едва ли кладбищенский сторож прямо с утра бросается проверять, все ли в порядке со старыми захоронениями.

– Кстати, – сказал Армилов, невозмутимо наблюдая за мной, – мы, слава богу, потушили пожар. Сегодня все жители Кленовой рощи смогут наконец вернуться к своим делам. Помнится, вы говорили, что вам нужны люди, чтобы раскопать княжеский дом. Пожалуй, теперь я смогу выделить вам несколько человек.

– Премного благодарен. Когда они смогут приступить к работе?

– После полудня. Вы хотите дать им какие-нибудь указания или пожелаете лично руководить?

– Пусть они для начала снимут дерн, обнажат фундамент. На этом этапе нет нужды приглядывать за ними. Дальше же видно будет.

– Вы уверены, что управление оплатит их работу?

– Не сомневайтесь. Я сегодня же телеграфирую об этом в Петербург. Там весьма заинтересованы в успешном ходе дела, так что трудностей не возникнет.

Я вышел из номера и остановился, дожидаясь полицмейстера.

– Рад это слышать, – ответил Армилов, последовав за мной.

Я постучал в соседнюю дверь.

– Кто там? – послышался голос доктора, и вслед за этим раздались его неторопливые шаги.

– Это я и господин Армилов. Сегодня ночью кто-то вскрыл склеп Вышинских. Господин полицмейстер полагает, что это дело рук цыган.

– Значит, вы подозреваете именно их? – поинтересовался Мериме, открыв дверь. – У них тут что, секта?

– Доброе утро, – сказал полицмейстер. – Лично мне кажется, что это дело их рук. Больше некому. Сегодня я собираюсь мило поболтать с ними. Возможно, мне удастся кое-что прояснить.

Мы с Мериме переглянулись.

– Вы не против, если прежде мы с доктором наведаемся к ним? – спросил я.

Армилов недоверчиво взглянул на меня и осведомился:

– Вы тоже их подозреваете? Или знаете то, чего не знаю я?

– Нет, господин Армилов. Просто мне кажется, что если цыгане связаны с этим делом, то будет не слишком осмотрительно спугнуть их. Если к ним нагрянете вы со своими людьми, то это наверняка насторожит злодеев. Вы ведь понимаете, что они могут сняться всем табором и уйти незнамо куда в одну ночь. К чему нам это?

– Вы правы, – согласился Армилов, подумав несколько секунд. – Действуйте так, как считаете нужным. В конце концов, это ваше расследование, – добавил он, слегка пожав плечами.

Мы обменялись учтивыми поклонами. Я понимал, что полицмейстер задет тем, что столичное управление отправило сюда своего человека. Но он понимал, что его люди не справятся с этим делом, и был бы рад списать неудачу на меня, если таковая случится.

– Сейчас я вынужден покинуть вас, господа, – сказал Армилов. – Меня ждут дела в участке.

– Не смею задерживать, – поспешно ответил я, – но можно уточнить, что конкретно вы имели в виду, говоря, что склеп Вышинских был вскрыт? Он ограблен?

Армилов поморщился и с явной досадой проговорил:

– Да, господин Инсаров. Не хватало мне ко всему прочему еще и этого!

– То есть было что-то украдено? – вмешался Мериме.

– Да, доктор. Злоумышленники унесли с собой тела нескольких усопших.

– А как об этом стало известно? – спросил я. – Взлом обнаружил сторож?

Армилов презрительно махнул рукой.

– Нет, этот старый дурак дальше собственного носа не видит. О преступлении нам сообщили… анонимно.

А вот это было крайне любопытно. Получается, что за нами ночью кто-то наблюдал, но личностей наших не выдал?

– Правда? И у вас сохранилось письмо? – спросил я.

– Разумеется. Оно вам нужно?

– Хотелось бы взглянуть.

Армилов похлопал себя по карманам.

– Кажется, оно у меня собой, – пробормотал он. – Ага, вот! – Полицмейстер извлек на свет божий листок плотной бумаги, сложенный вдвое, и протянул его мне.

– А конверт? – спросил я, раскрывая послание.

– Пожалуйста, – Армилов вручил мне слегка смятый конверт с оборванным краем. – Здесь нет штемпеля и адреса. Его подбросили прямо в ящик, приделанный к двери полицейского участка.

– Значит, кто-то мог видеть, как это было проделано? – предположил Мериме. – Например, часовой?

– Он божится, что никто к двери не подходил.

– Наверное, служивый задремал или отвлекся.

– Всякое случается, – нехотя признал Армилов. – Все мы человеки.

– Разумеется.

– Мои люди уже занимаются опросом свидетелей, – сказал полицмейстер.

– Когда вы получили письмо? – спросил я.

– В восемь утра. Дежурный вытащил его и отдал мне. Он всегда проверяет почту около восьми.

– Понятно, – я пробежал глазами текст, написанный на листке, затем протянул это послание Мериме.

– «Сегодня ночью неизвестные личности проникли в склеп Вышинских», – прочитал доктор вслух. – Короче некуда, – сказал он, подняв на нас глаза. – Написано аккуратно и без ошибок.

Армилов кивнул.

– Да, я заметил.

– Получается, что человек, написавший эти слова, сам находился ночью на кладбище, так? – задумчиво проговорил Мериме.

– Безусловно, – согласился полицмейстер. – Или ему рассказал об этом другой человек, который там был.

– Да, или так, – кивнул доктор. – Вот только кто там мог находиться ночью?

– Не имею представления.

– Не тот ли, кто взломал склеп? – проговорил со значением Мериме, возвращая полицмейстеру записку. – Это объяснение кажется мне самым логичным. Или вы верите в совпадения?

Армилов растерялся.

– Признаться, такую версию я не рассматривал, – сказал он, убирая в карман письмо и конверт. – Зачем кому-то доносить на самого себя? Дверь была заперта. Если бы не письмо, то никто и не заметил бы пропажи трупов.

Мериме пожал плечами.

– Я же не сыщик, – сказал он. – Могу только делать предположения, не более того.

Полицмейстер потер пальцами переносицу.

– Но это возможно, – сказал он задумчиво. – Вот только… для чего?

– Работайте над этим, господин Армилов, – сказал я. – Доктор выдвинул вполне логичную версию. Возможно, опрос свидетелей что-нибудь прояснит.

Армилов кивнул.

– Будем надеяться.

– Кстати, вы обещали проверить, не ждал ли кто-нибудь из жителей деревни в гости молодую рыжеволосую женщину, – напомнил я.

– Да-да. Займусь этим в ближайшее время. А теперь мне действительно пора.

Мы попрощались с полицмейстером, и он ушел, погруженный в размышления.

– Ваших рук дело? – прямо спросил я Мериме, когда стихли шаги Армилова.

– Моих, – скромно признался доктор.

– И зачем?

– А как еще мы могли объявить о том, что обнаружили? – развел руками Мериме. – Не признаваться же, что ночью лазали в склеп.

Я покачал головой.

– Придумано ловко, но вы уверены, что вас не видели?

– Вполне. Часовой у полицейского участка ходит взад-вперед, а значит, периодически поворачивается к почтовому ящику спиной. Мне было нетрудно воспользоваться этим, тем более что рядом растут кусты сирени.

– Люди Армилова могут что-нибудь пронюхать.

– Исключено.

– Ладно, будем надеяться.

На самом деле мне следовало бы сказать доктору спасибо. Теперь пропажу трупов можно было официально запротоколировать и подшить к делу. Правда, Армилов считал, будто их похитили только этой ночью, что являлось небольшой проблемой, но я надеялся, что по ходу расследования все разъяснится и встанет на свои места.

– Поедем к цыганам? – спросил доктор. – Пока наш славный полицмейстер не настроил их против всех следователей России.

Я кивнул.

– Тогда дайте мне минут десять на то, чтобы одеться.

* * *

Мы вышли из гостиницы, поймали экипаж и велели кучеру ехать к цыганам. Услышав это, он посмотрел на нас с недоумением, а затем на его лице расплылась торжествующая улыбка.

– Решили наконец взяться за этих извергов? – спросил он. – Давно пора было. Я всегда говорил, что это их рук дело. Они живут не по-божески.

– Поезжай, любезный, – сдержанно проговорил доктор. – Мы торопимся.

– Эх, с ветерком домчу!

Коляска покатила по улицам, подскакивая на ухабах и проваливаясь в небольшие выбоины.

Приземистые домики, похожие на старые коробки из-под обуви, тянулись вдоль обочин. За ними возвышались строения поновей и побогаче. Тонкие рябины с потемневшими сморщенными ягодами и свернувшимися в трубочки листьями теснились у заборов и плетней.

Внезапно стал накрапывать дождь. Это было удивительно и приятно.

– Господи, неужели дождались! – восторженно воскликнул Мериме. – Уже второй раз!

Я взглянул на небо. Половина его была такой же голубой, как и прежде, а другую затянула светло-серая туча с рваными краями. Даже странно было, что из нее что-то лилось. Я поблагодарил Бога за этот дождь. Если бы жара продлилась еще пару дней, то я определенно сошел бы с ума.

Вскоре Мериме похлопал кучера по спине, тот остановился и поднял раскладной верх экипажа.

Изредка нам на глаза попадались жители деревни, в основном старухи и дети. Они переходили от домов к коровникам, птичникам и хлевам, носили в больших грубых корытах помои свиньям, а коров угощали охапками желтого сена. Мальчишки с криками загоняли тощих кур и гусей в решетчатые загоны. Те подпрыгивали, возмущенно хлопали крыльями, издавали резкие, неприятные для слуха крики. На одном из заборов примостился огненно-красный петух с массивным гребнем, свисавшим ему на клюв подобно перезрелой сливе. Я подумал, что если начнется пожар, то соседи, чего доброго, могут обвинить владельца этой птицы в колдовстве. Дескать, это ты наслал огонь с помощью красного петуха.

Когда экипаж выехал на проселочную дорогу, трясти стало меньше. Справа и слева потянулись высокие дубы, сосны и темные мрачные ели. Их мохнатые ветки время от времени шуршали по парусиновому верху экипажа так, что мне казалось, будто это неведомые чудовища скребутся, пытаются добраться до нас острыми кривыми когтями.

Мериме снял очки и принялся тщательно протирать их платочком.

Он посвятил этому занятию около двух минут, потом вновь водрузил их на нос и спросил:

– Завтра воскресенье, не так ли?

Я покосился на него.

– И что же?

– Вы ходите в церковь?

– Иногда, – ответил я.

– Надеюсь услышать завтра проповедь отца Василия. Было бы непростительной ошибкой не воспользоваться возможностью испытать дар его красноречия на себе.

– Совершенно с вами согласен.

– Вы его подозреваете?

– Как и всех, кто хоть как-то связан с этим делом, – ответил я. – Думаю, вы не хуже меня понимаете, что оно почти безнадежно. Можно построить сколько угодно гипотез, но пока хотя бы одна из них не будет подкреплена доказательствами, нечего и думать о том, чтобы как-то продвинуться в расследовании. Да еще этот пожар некстати задержал сбор улик.

– Совсем ненадолго. Впрочем, если мы с вами едем допрашивать цыган, хотя ни один из нас не верит, будто это их рук дело, то стоит ли говорить о прогрессе? Дело зашло в тупик.

– Нужны свежие улики, – сказал я. – Хоть что-то новое, за что можно ухватиться.

– Какая-то зацепка, – сказал Мериме.

– Вот именно. Сейчас дело напоминает клубок, в котором я никак не могу отыскать конец.

– Отличное сравнение, – одобрил доктор.


Дорога заняла около двух часов. Оказалось, что цыгане расположились табором на равнине к востоку от Кленовой рощи. Там стояли шатры и крытые фургоны, снятые с колес, входы в которые были завешены тяжелыми коврами всевозможных расцветок и узоров. Посередине поселения имелось некое подобие навеса – дощатая крыша на четырех столбах.

Кое-где горели костры. Возле них сидели смуглолицые старики в козьих жилетах и цветных рубахах. Они не обращали внимания на моросящий дождь и сосредоточенно курили трубки с длинными чубуками. Густые клубы дыма поднимались вокруг их лиц, обрамленных бородами.

Полуголые дети носились между фургонами, шлепая босыми ногами по мелким лужам. Тут же скакали куры и лежали тощие грязные свиньи. Собаки со свалявшейся шерстью завидели нашу повозку и с хриплым лаем потрусили за ней.

Несколько голов повернулись в нашу сторону. Из-за ковров, закрывавших входы в фургоны, показались настороженные женские лица.

Мне трудно было представить себе, что эти люди пробирались по ночам в деревню, чтобы совершить убийство.

Кучер остановился возле небольшого костра, у которого сидели не только старики, но и несколько мужчин помоложе. На них были красные рубахи и черные шерстяные жилетки. У одного в ухе поблескивала серьга.

Мы вышли из экипажа. Собака загавкала, но хозяин тут же отозвал ее свистом. Несколько пар черных глаз уставились на нас с откровенной неприязнью. Должно быть, цыгане каким-то чутьем сразу признали сыскных.

Я обвел табор глазами. Он не походил на те, что я видел прежде. Во-первых, здесь не замечалось веселья. Оно не стихло при нашем приближении – его просто не было и прежде. Не слышался смех, зато откуда-то доносились резкие окрики и ругань. Во-вторых, в глазах цыган угадывалась сосредоточенность, если не сказать погруженность в себя. На миг я решил, что оторвал людей, сидевших вокруг костра, от медитации.

Словом, мне не хотелось бы сорваться, бросить все и податься с этим табором куда глаза глядят. Или хотя бы уехать за реку, за ночь промотать все деньги и утром нисколько не пожалеть об этом.

Один из молодых цыган сплюнул через щель между зубами.

Я решил, что это сигнал прервать затянувшуюся паузу, и спросил:

– Могу я увидеть вашего барона?

Ответом мне было непродолжительное молчание.

Затем цыган с серьгой спросил:

– Вы кто будете? – Голос у него оказался на удивление высокий и будто надтреснутый.

– Полицейский следователь. Мне нужно задать барону несколько вопросов.

Цыгане переглянулись.

– Зачем? – поинтересовался широкоплечий старик с мохнатыми бровями, выпустив изо рта густую струю белого дыма. – Мы ничего такого не сделали. Живем здесь давно, имеем разрешение от властей.

Остальные дружно закивали.

Надо же – даже разрешение получили. Полицмейстера это, наверное, выводит из себя. Иначе он давно бы прогнал табор.

– Вас никто ни в чем не обвиняет, – сказал я. – Мы тут не для арестов. Но разве вы не слышали об убийствах, произошедших в Кленовой роще совсем недавно?

– О смерти женщин? – переспросил старик, нахмурившись. – Мы здесь ни при чем. Зачем нам убивать их? – Он степенно пожал плечами. – Никто из нас уже давно не показывался в Кленовой роще, нам нечего там делать. – Цыган широким жестом обвел равнину. – Здесь наш дом.

Видимо, полицмейстер позаботился о том, чтобы цыгане не появлялись в деревне. Даже странно, что они так держатся за это место и не перекочевали куда-нибудь еще.

– Так я могу поговорить с бароном?

– Ты уже с ним говоришь, – ответил цыган с серьгой, прищурившись.

Я перевел взгляд на старика. Черная с проседью борода, крепкие скулы, смуглое лицо, изрезанное глубокими морщинами. Кривые, но здоровые зубы грызли ореховый чубук трубки, опаленной по краям.

– Никто из нас не имеет отношения к этим убийствам, – заявил старик, глядя мимо меня. – Но вы можете мне не верить. Как хотите, – он пожал плечами, показывая, что мнение полиции его нисколько не заботит.

Выглядело это вполне натурально, и все же я был уверен, что наблюдаю спектакль. В нарочитой отстраненности барона я заметил попытку скрыть напряженность. Сам старик держался неплохо, да и его сверстники тоже, а вот молодежь переигрывала. Некоторые слишком демонстративно и упорно отводили глаза, а другие замерли, будто статуи. Наше с доктором присутствие раздражало и даже пугало цыган.

Мне вдруг до смерти захотелось узнать, что такого пронюхал о них Армилов и почему он предпочел до поры до времени молчать об этом. Возможно, у полицмейстера были и объективные причины для подозрений. Дело не ограничивалось одним лишь его предвзятым отношением к этим людям.

Тощая рыжая собака подошла ко мне и ткнулась черным носом в ногу. Жидкий хвост вяло мотался из стороны в сторону.

Мериме тронул меня за рукав.

– Петр Дмитриевич, – шепнул он, – что вы от них хотите? Алиби? Это смешно. Кроме того, на каком основании вы их подозреваете? На том, что они цыгане? Или из-за того, что живут поблизости от того места, где были совершены преступления? Но тогда можно подозревать всех жителей Кленовой рощи. Обитатели этого табора отлично понимают, что вам нечего им предъявить.

– Мериме, вы не хуже меня знаете, что мы приехали сюда не обвинять, – ответил я. – Но, честно говоря, мне эти люди уже не кажутся совсем ни в чем не замешанными.

Доктор тихо фыркнул.

– Ну, знаете! Вы что, поверили домыслам Армилова?

– Нет, но не отказался бы узнать, что он про них раскопал. К тому же что вы предлагаете? Просто развернуться и убраться отсюда? Стоило ли тогда ехать?

Мериме пожал плечами, но мне было ясно, что идею убраться отсюда он считал самой здравой. Однако я не собирался сдаваться так легко. Цыгане смотрели на нас выжидающе. Их лица не выражали никаких эмоций, но были насторожены не просто так.

– Находился ли кто-нибудь из людей, живущих здесь, пятого, седьмого и девятого июля ночью в лесу около реки, видел ли там женщин или кого-то другого, кто мог бы их убить? Имеет кто-то какие-либо сведения, способные помочь следствию? – спросил я, обращаясь к барону.

Тот повернулся к мужчинам, сидевшим рядом с ним, и сказал что-то по-цыгански. Те с ворчанием поднялись и пошли по лагерю, выкрикивая непонятные фразы. В результате через пятнадцать минут вокруг нас сгрудился весь табор. Каждый громогласно обсуждал что-то сразу со всеми. Потом барон вытащил изо рта трубку и рявкнул на толпу, пестрящую одеждой.

Как только люди утихомирились, он обвел всех суровым властным взглядом, проговорил несколько отрывистых фраз, повернулся ко мне и заявил:

– Я велел им ответить на твой вопрос. Ты можешь записать их ответы.

Похоже, мы с Мериме застряли тут надолго. Я извлек из саквояжа чистый лист бумаги и перо и начал опрос. Цыгане по очереди подходили ко мне, называли свои имена и повторяли одно и то же: не был, не видел, не знаю. Через двадцать минут я покончил с этой нудной процедурой, не давшей следствию ровно ничего, кроме бюрократического документа, высушил чернила, подув на них, сложил листок и сунул его в сак. Кажется, делать здесь было больше нечего.

Я проклинал тот миг, когда решил «взглянуть» на цыган, уже собрался было лезть обратно в экипаж, когда из толпы вышла старуха в большом красном платке с золотой и черной вышивкой. Длинная шерстяная юбка доходила почти до земли, сморщенные смуглые руки украшали всевозможные амулеты и четки. Она выглядела очень древней и тощей – настоящий скелет, обтянутый кожей. Черные глаза с желтоватыми белками внимательно смотрели на меня.

Цыгане притихли. Несколько человек почтительно отступили от старухи.

Барон вынул изо рта трубку, какое-то время наблюдал за немой сценой, а затем объявил:

– Тшилаба хочет говорить с тобой! Иди в ту палатку. – Он концом чубука указал на невысокий темно-синий шатер, стоявший в нескольких шагах от костра. – Она погадает тебе.

Я открыл было рот, чтобы отказаться, но старая цыганка вдруг крепко сжала мое запястье своими сухими пальцами и потянула за собой.

– Не бойся! – сказала она, все так же пристально глядя мне в глаза. – Бесплатно! – В ее голосе прозвучала легкая насмешка.

Я ухмыльнулся в ответ, зная, что после такого же обещания не один простак оставался без гроша в кармане, но под пристальными взглядами цыган решил не вырываться. Было заметно, что старуха вызывала у соплеменников благоговение. Похоже было на то, что к ее предсказаниям они относились очень серьезно. Кроме того, желание Тшилабы погадать мне глубоко поразило цыган. Вероятно, старуха считалась тут кем-то вроде ясновидящей и редко кого удостаивала приглашения в свой шатер.

Я взглянул на Мериме. Тот кивнул, отошел и уселся в экипаж. Он достал трубку и кисет, показывая этим, что готов ждать меня столько, сколько понадобится.

– Идем, бесоглазый! – дернула меня за рукав гадалка.

В ее хрипловатом голосе слышалось нетерпение.

– Хорошо, – сказал я. – Только недолго.

– Как сам захочешь, – отозвалась цыганка.

Она подвела меня к шатру, откинула тяжелый ковровый полог, втолкнула внутрь.

Я сделал пару шагов и резко остановился, ибо увидел прямо перед собой огромного негра. Он был одет, как цыган. Абсолютно лысый череп имел форму шара, белки глаз резко контрастировали с черной матовой кожей. Пропорциями негр напоминал гориллу.

Тшилаба, вошедшая вслед за мной, что-то негромко сказала ему. Из ее фразы я разобрал только слово «Жофре» – очевидно, это было имя негра. Великан молча вышел из шатра, едва не задев меня по дороге огромным плечом.

Откуда он взялся в таборе? Судя по имени, выходец из Франции, но оно могло быть и ненастоящим.

– Кто этот человек? – спросил я цыганку.

– Это Жофре, арап. Несчастный человек без роду и племени. Мы приютили его несколько лет назад.

Я огляделся. В шатре царил таинственный полумрак, горели только четыре тоненькие восковые свечи, вставленные в неуклюжий медный канделябр, стоявший на столе, покрытом черной скатертью. Пахло травами и маслами, в углу курилась ароматическая палочка сандалового дерева. Она лежала в блюдце, но часть пепла уже упала на салфетку, расстеленную на столешнице. Воздух показался мне сильно спертым, дышать было трудно. Я почувствовал, как лицо мое покрывается испариной.

– Располагайся! – Цыганка указала мне на стул, села напротив и, не теряя время, извлекла из складок одежды видавшие виды карты.

На них вместо привычных картинок имелись причудливые аллегорические изображения смерти, влюбленных, дьявола и так далее.

Словом, Тшилаба раскладывала передо мной древние карты Таро, считавшиеся в среде спиритов и оккультистов Петербурга самыми достоверными предсказателями судьбы. Я видел такие всего дважды. Одна колода хранилась у моей матери, она досталась ей от бабки. Другую использовала для гадания моя квартирная хозяйка.

Карты Тшилабы выглядели очень старыми – цвета поблекли, края истрепались. Видимо, цыганка пользовалась ими часто. Я начал следить за тем, как ее сухие пальцы с поразительной ловкостью раскладывают и переворачивают карты. Мне казалось невероятным, что старческие руки способны на подобную проворность, выглядевшую какой-то неестественной.

Я украдкой взглянул в лицо старухи. Она была сосредоточена на гадании, ее тяжелые сморщенные веки слегка подрагивали, а губы беззвучно шевелились так, словно Тшилаба читала заклинания. Возможно, она действительно умела предсказывать будущее. В ее облике все соответствовало моему представлению о том, как должна выглядеть настоящая гадалка. Наблюдая за движениями Тшилабы, я не мог отделаться от ощущения, что скоро услышу нечто важное.

Наконец старуха ткнула ногтем в какую-то картинку и произнесла:

– Гляди! Эта карта означает смерть! – Она ловко перевернула соседнюю. – А вот эта – дорогу.

Я уставился на рисунки, от которых веяло древней мрачной магией, и невольно содрогнулся. Мне казалось, что голый череп смотрит из-под капюшона прямо на меня. Я отвернулся, чтобы скрыть свое замешательство.

Тшилаба тем временем выложила передо мной еще несколько карт.

– Здесь тебя ждет неожиданность, а вот тут нависла опасность. Берегись угрозы, о которой не знаешь, – черные маслянистые глаза в упор уставились на меня.

Мне стало не по себе. Пусть я не верил гадалке до конца, но когда тебе с такой уверенностью и прямотой предсказывают беду, трудно оставаться равнодушным. Я попытался улыбнуться, но сумел изобразить лишь жалкую усмешку. На старуху она не произвела никакого впечатления.

Она молча выложила на стол еще одну карту, взглянула на нее и медленно придвинула ко мне. Лицо у нее стало мрачнее некуда, поджатые губы превратились в горизонтальную прорезь.

Я опустил глаза, приготовившись увидеть что угодно. На карте был нарисован шут, несущий на палке узелок. Я облегченно вздохнул и вопросительно посмотрел на старуху.

– Придет тот, кого ты не ждешь, – проговорила гадалка, тыкая в карту длинным острым ногтем. – Он несет смерть! – продолжала она, выкладывая рядом изображение оскалившегося скелета с косой. – Тебе предстоит борьба с дьявольскими силами! – заключила цыганка, закончив этот «веселенький» ряд рогатым чудищем, вписанным в перевернутую звезду.

Несколько секунд она сидела, нахмурившись, затем быстро смешала карты, встала и принялась что-то искать в одной из шкатулок, расставленных на столе.

Надо заметить, что я не был впечатлен заключительным пассажем гадания. То, что сказала Тшилаба, казалось мне слишком уж обобщенным. Подобное можно предречь любому следователю, выслеживающему убийцу, особенно если жертв несколько. Я слегка расслабился, решил, что напрасно возомнил, будто цыганка действительно может видеть будущее. Она показала мне спектакль, и не более того.

– Возьми это, – сказала Тшилаба, протягивая мне странный амулет, больше всего напоминающий засушенную мышиную голову с кожаным шнурком, прикрепленным к ней.

Я сидел неподвижно и с недоумением глядел на талисман, раскачивающийся перед моим лицом. От этой вещицы ощутимо несло чесноком. Она была жуткой, омерзительной, и меньше всего на свете мне хотелось прикасаться к ней.

– Ну! – требовательно воскликнула старуха, тряхнув амулетом.

«Господи, что за дикость?!» – пронеслось у меня в голове.

Затем я преодолел отвращение, протянул руку и взял у цыганки талисман.

Тшилаба сразу направилась к выходу и приподняла полог, предлагая мне выйти. Я встал, пошарил в кармане, достал оттуда немного мелочи. Цыганка не возражала, когда я положил монеты рядом с канделябром, хотя даже не взглянула на них.

Я вышел на улицу, а Тшилаба осталась внутри. Негр, дежуривший у входа, тут же юркнул в шатер.

Я заметил, что возле костра, где сидел барон, собралось изрядное количество народа. Множество любопытных глаз уставилось на меня. Кажется, цыгане что-то обсуждали, но при моем появлении замолчали.

– Ну и что? – поинтересовался доктор, когда я подошел к пролетке. – Выяснили что-нибудь полезное?

Я молча покачал головой.

– Вы что-то бледны, – заметил Мериме с легким беспокойством. – Вы ничего там не пили, не ели?

– Нет, – отозвался я, – только слушал.

– И это так на вас подействовало?

Я видел, что он воспринимает произошедшее как забавное приключение, но у меня на душе после визита к гадалке остался неприятный осадок.

– Нам пора, – сказал я, забираясь в экипаж.

Мериме сел напротив. Цыгане следили за нами взглядами. Никто не проронил ни слова.

– В Кленовую рощу, – сказал я кучеру.


Мы покатили прочь от странного табора, где не было веселья, жили негр и жутковатая предсказательница, не стремящаяся вытянуть из клиента побольше денег.

Покачиваясь на рессорах, экипаж свернул налево, подпрыгнул на ухабе, вошел в колею и поехал почти ровно.

– Вижу, что цыганка не посулила вам ничего хорошего, – заметил доктор. – Наверное, вы ей не понравились, вот она и решила нагнать на вас страху.

Я с сомнением покачал головой.

– Мне кажется, она верила в то, о чем говорила.

– А именно? – поинтересовался Мериме.

– Если верить картам, нам предстоит встретиться с незнакомцем, несущим смерть. Как я понял, это будет некое сверхъестественное существо, если не сам дьявол.

– Вот как?! – Мериме усмехнулся. – Поздравляю, Петр Дмитриевич, вы добились большого успеха. Вначале у вас ходили в подозреваемых вампиры, а теперь виновником убийств оказался сам сатана. Браво! – Он расхохотался. – Нет, мне определенно придется поить вас настойкой ромашки! – проговорил доктор, снял очки, сползшие на нос, и что? Правильно, он принялся протирать их.

Я понимал, что Мериме не столько веселится, сколько пытается убедить меня в несерьезности предсказаний цыганки. Я был ему благодарен за это и даже вежливо улыбнулся, чтобы показать, что тоже не придаю словам гадалки большого значения, однако не избавился от плохого настроения до самой Кленовой рощи. Насмешки Мериме не убедили меня. Я чувствовал, как вокруг убийств затягивается какая-то сверхъестественная сеть, становится все плотнее и явственнее. Главное – не попасть в нее, проскользнуть между ячейками, оставить убийцу трепыхаться в собственном неводе.

До деревни мы ехали молча. Я был погружен в свои мысли, а Мериме курил трубку. Временами на его лице появлялась легкая улыбка. Похоже, он воспринял наш визит к цыганам всего лишь как забавное приклю-чение.

Я хотел бы разделять его веру в материальность всего нашего мира, так же смело отбрасывать все, что нельзя доказать экспериментально. Но мне по долгу службы приходилось не раз сталкиваться с вещами, не объяснимыми законами физики, биологии или химии – по крайней мере не на современном этапе развития этих наук. Поэтому я не мог отделаться от ощущения, что существа и явления из другого, потустороннего мира незримо соседствуют с нами. Наверное, узнай Мериме о том, что его спутник верит в чудеса, он припомнил бы господина Фройда.

Когда мы уже въезжали в деревню, кучер, ерзавший всю дорогу на козлах, наконец выпалил:

– Так как, по-вашему, господин следователь, это их рук дело? Цыган?

– Не имею права разглашать информацию, – ответил я.

– Ага, – протянул тот и почесал в затылке кнутовищем.

Его словно подмывало сказать что-то еще.

– В чем дело? – спросил я.

– Ничего особенного, ваше благородие, – кучер пожал плечами. – Просто болтают про них тут много чего.

– Правда? Например?

– Говорят, будто они колдуны.

Мериме усмехнулся.

– Когда только цыганам не приписывали связи с дьяволом, – сказал он.

– Это все? – спросил я кучера.

– Не совсем, господин следователь, – наш возница смущенно кашлянул. – Я слышал, будто они умеют оживлять мертвых! – проговорил он, понизив го-лос.

Мериме только всплеснул руками.

– Кто это сказал? – спросил я.

Кучер пожал плечами.

– Люди толкуют, ваше благородие. Разные. Мы вот болтали вчера в кабачке. Мужики наши уверяли меня, будто цыгане откопали после похорон одного из своих мертвецов. Потом его видели в паре верст отсюда. Он шел через лес с мешком на плече.

– Господи, что за невежественная чушь! – заявил доктор и тяжело вздохнул.

– Ты в это веришь? – спросил я кучера.

– Не знаю, ваше благородие. Мало ли что может с пьяных глаз примерещиться. Да только слухи такие ходят уже давно.

– Ты помнишь, кто именно тебе вчера об этом рассказывал?

– Имен не знаю, а показать могу.

– Бросьте, Петр Дмитриевич, – сказал Мериме, поморщившись. – Все это нелепые байки. Надеюсь, вы не верите в воскрешение мертвых?

– Вообще-то, как христианин, должен, – заметил я.

– До Страшного суда еще далеко.

– Вы уверены?

– Я с вами серьезно разговариваю, – сказал Мериме и насупился.

– Я тоже. Раз есть показания свидетелей, то нужно их проверить.

– Показания! – Доктор презрительно фыркнул. – Люди, которые тебе говорили о мертвеце, тащившем мешок, сами его видели? – обратился он к кучеру.

– Нет, доктор. Им кто-то рассказал.

– Кто?

– Не знаю.

Мериме посмотрел на меня так, словно хотел сказать: «Ну, вот видите?! Это просто пьяные сплетни». Он, конечно, был прав в том, что касалось оживления мертвых. Ничего такого быть не могло. Но вдруг в рассказе кучера что-то крылось? Я должен был выяснить все до конца.

Глава 7, в которой мы становимся свидетелями жуткого ритуала

В деревне мы прежде всего пообедали, а затем я предложил Мериме навестить графа Киршкневицкого и расспросить его об убийстве супруги. Признаться, меня весьма занимал один вопрос. Я хотел узнать, есть ли у польского аристократа коллекция оружия или хотя бы место, где она могла бы находиться, например стена, завешенная ковром, что-нибудь в этом роде. Доктор легко согласился составить мне компанию. Расследование увлекало его все больше.

Мы отправились к графу ближе к вечеру. Путь не занял много времени. Опять начал накрапывать мелкий дождь, так что извозчику пришлось поднять кожаный верх экипажа. Судя по всему, засуха отступала, и жизнь вскоре должна была наладиться.

Дом Киршкневицких располагался в восточной части Кленовой рощи, на небольшом холме. Около минуты мы с доктором разглядывали его двускатные крыши, маленькие башенки с зарешеченными окнами и длинный навес над террасой. Вокруг росли деревья, в основном буки и вязы, а также аккуратно подстриженные кусты шиповника.

Около ворот никого не было. Мы вошли в них, не успели сделать и десяток шагов по дорожке, как услышали, что справа к нам кто-то подходит. Из зарослей вынырнул человек средних лет, одетый в плащ с капюшоном.

Он воззрился на нас, не скрывая подозрительности, и спросил высоким звонким голосом:

– Кто вы?

– Старший следователь Инсаров, – ответил я. – А это доктор Мериме. Я расследую убийство графини.

– Вы не репортеры?

– Нет, я ведь вам уже сказал, что мы из полиции.

– У нас были полицейские, – слуга не торопился пропускать нас дальше. – Они все выяснили.

– Мы прибыли из Петербурга. Мне поручено вести это дело.

– Вот как. – Слуга вдруг присвистнул. – Столичная шишка, значит? Ну-ну!

Я не стал его разубеждать. Интересно, кто он сам – сторож, привратник, просто лакей, случайно оказавшийся поблизости?

– Ладно, идите за мной, – сказал слуга, подкрепляя приглашение жестом. – Я доложу о вас хозяину.

Мы двинулись по дорожке, стараясь не ступать в лужи. Деревья в парке, разбитом вокруг дома, мало чем отличались от прочих в Кленовой роще, такие же низкорослые и скрюченные, пожухлые и невзрачные. В ветвях копошились какие-то черные птицы, похожие на грачей.

– Любезный, кем вы служите у графа? – поинтересовался по дороге Мериме.

– У вас акцент, – бросил через плечо наш провожатый. – Вы француз?

– Именно так.

– У нас повар из Парижа. Граф выписал его оттуда. А я служу дворецким. Вышел вот прогуляться, заодно осмотреть сад. Услышал вас. Меня Петром зовут.

Дворецкий провел нас к дому, распахнул парадную дверь, пропустил вперед.

– Позвольте плащи, – сказал он, откидывая капюшон.

У него оказались коротко стриженные светлые волосы с проседью. От них пахло цветочным одеколоном.

Когда мы с доктором отдали ему верхнюю одежду и шляпы, он указал на удобные кресла, обитые плюшем.

– Подождите здесь.

Затем дворецкий скинул калоши и исчез за ближайшей дверью. Несколько секунд было слышно, как стучат по паркету каблуки его туфель.

Я осмотрелся. Обстановка была богатая, но не современная. Мебель и картины говорили о пристрастии хозяина дома к старине.

– Наверное, молодой хозяйке было не слишком-то весело здесь жить, – заметил Мериме шепотом.

– Почему? – спросил я.

– Больно мрачно. Балов они, как я понимаю, не давали.

– И к другим не ездили, – добавил я. – Вообще, довольно странно для молодой пары, переехавшей на новое место. Куда логичней было бы поближе сойтись с соседями. Обычно люди поступают именно так.

– У поляков, конечно, была причина для нелюдимости. Вы, кстати, по-прежнему считаете, что графиня была вампиршей? – Доктор усмехнулся. – Смотрите, не проговоритесь об этом графу!

– Смейтесь сколько хотите, – отозвался я. – Посмотрим, кто…

В этот момент за дверью раздались шаги, и мне пришлось замолчать.

Вошел граф. Он был высокого роста, худощав, с прекрасной осанкой и широкими плечами. Лицо его, аристократически утонченное, печальное и немного бледное, выражало холодную любезность. Должно быть, Киршкневицкий надеялся, что мы уйдем как можно быстрее, но старался этого не показывать.

Граф, одетый в темный сюртук, выслушал наши приветствия и соболезнования, затем поздоровался с каждым из нас за руку и предложил пройти в кабинет. Голос у него был негромкий и хорошо поставленный. Мы последовали за ним. По пути я осматривал комнаты, по которым мы проходили, в надежде увидеть коллекцию оружия, но напрасно.

Несмотря на то что обстановка отличалась вкусом и изяществом, она не была роскошной в полном смысле этого слова и походила на любую другую – те же диваны, стулья, столы, светильники и прочее, что можно встретить в каждом богатом доме. Я подумал, что семейство Киршкневицких было, вероятно, весьма состоятельным, но предпочитало не сорить деньгами. Не исключено, что граф занимался торговлей или еще какой-то коммерцией. В наши времена аристократы часто брались за такие дела в надежде на прибыль, но, как правило, ничего у них не получалось. Множество знатных дворянских родов разорялось. Некоторые, чтобы выйти из затруднительного положения и расплатиться с долгами, заключали выгодные браки с мещанами, фактически продавали им свои громкие титулы.

Граф отпер дверь кабинета и посторонился, пропуская нас. Мы оказались в просторной квадратной комнате, по стенам которой располагались книжные полки и шкафы, а в центре стоял дубовый письменный стол, покрытый зеленым сукном. Бронзовая лампа в виде льва, вставшего на задние лапы, освещала его и листки бумаги, лежавшие на нем. Видимо, граф что-то писал, когда дворецкий сообщил ему о нашем приходе. Он счел необходимым запереть кабинет, когда вышел из него на несколько минут.

– Прошу вас, господа, – проговорил граф, указывая нам с Мериме на пару глубоких роскошных кресел. – Я так понимаю, вы расследуете дело об убийстве моей супруги.

Сам он сел за стол. Абажур отбрасывал на его бледное лицо зеленоватый отсвет.

Я наклонил голову в знак согласия и сочувствия. Граф извлек из шкатулки, стоявшей на столе, трубку с коротким мундштуком и принялся набивать ее табаком. За это время я успел рассмотреть его.

Он был светловолос. Темные глаза смотрели спокойно и внимательно, однако едва заметные морщинки вокруг носа и рта выдавали характер упорный и раздражительный. Граф показался мне человеком довольно сильным и наверняка выносливым, хотя такой тип людей можно назвать скорее жилистым, чем атлетическим.

Киршкневицкий прикурил от лучины, выпустил облачко дыма, взглянул сначала на доктора, а затем на меня.

– Я вас слушаю и, разумеется, готов оказать любую посильную помощь, – проговорил он почти без акцента. – Местная полиция до сих пор ничего не сделала для того, чтобы изобличить и схватить убийцу. Сомневаюсь, что она вообще на это способна. Надеюсь, что вам это удастся. Я слышал о вашем прибытии, господин Инсаров. Здесь ведь не Петербург. Новости расходятся быстро. У вас уже есть какие-нибудь успехи?

– Пока я занимаюсь опросом свидетелей. Хочу лично познакомиться с участниками событий, так сказать.

Граф кивнул.

– Понимаю. Но вам удалось найти хоть одну… как это у вас называется… зацепку?

– Я не могу говорить об этом, ваше сиятельство. Скажу только, что определенные факты проверяются и версии отрабатываются.

Поляк кивнул.

– Ясно, господин следователь. Значит, надежда есть?

– Мне очень хотелось бы успешно завершить это дело. Так что сделаю все от меня зависящее.

– Вашими бы устами… – проговорил граф, кладя локти на стол и вперяясь в меня внимательным взглядом.

– Все будет зависеть от фактов, которые мне удастся узнать, – сказал я, не собираясь пускаться в откровения с подозреваемым. – А теперь, с вашего позволения, предлагаю все же перейти к непосредственной цели нашего с доктором визита.

– Хорошо, – сказал граф и откинулся на спинку кресла. – Что вы хотите знать?

– Расскажите, что произошло утром семнадцатого июля этого года.

– Моя жена умерла, – ответил граф. – Вернее, ее убили, – по лицу Киршкневицкого скользнула едва уловимая тень, он вцепился зубами в чубук трубки.

– Это мы знаем, – сказал я.

– Тогда что вы хотите услышать?

– Не могли бы вы подробно описать, что видели или слышали тем утром?

Киршкневицкий вздохнул и проговорил:

– Утром я проснулся, не увидел жены, нашел горничную и спросил, где Марианна. Елена ответила, что не знает, сама встала только недавно.

– В котором часу это было?

– Точно не скажу. Но уже рассвело. Мне нужно было встать рано, просмотреть бумаги, а потом ехать по делам, связанным с покупкой кое-какой недвижимости.

– Хорошо, – сказал я, – продолжайте, пожалуйста. Итак, вы не нашли жену дома.

Граф кивнул.

– Да. Я нигде не обнаружил Марианну, забеспокоился, вышел из дома, минут десять ходил по саду и звал ее. Она, как вы понимаете, не отвечала, – Киршкневицкий сделал паузу, словно собираясь с силами. – Тогда я отправился в дом, чтобы собрать слуг и вместе с ними отправиться на поиски, хотя даже не предполагал, куда моя жена могла отправиться одна в столь ранний час. Тут появилась Елена. Она была в истерике, но сквозь ее рыдания мне удалось разобрать несколько фраз, из которых я понял, что моя жена найдена мертвой. Я не желал верить своим ушам, бросился в указанном ею направлении и нашел Марианну… – тут граф на мгновение запнулся. – Убитой!

– Ее нашел лесничий? – спросил я.

– Да, кажется, Бродков. – Голос у поляка стал глухим. – Мы здесь недавно, но эта фамилия, естественно, отложилось у меня в памяти. Когда я выбежал за ворота, меня догнали слуги, явившиеся на крики Елены. Они спросили, не следует ли отнести Марианну в дом, но я нашел в себе силы ответить отрицательно, поскольку было ясно, что она мертва, совершено преступление.

– Почему вы так решили?

– Когда у человека пробито сердце, очевидно, что он не сам это сделал, – ответил граф.

– Но почему вы были так уверены в том, что ваша жена именно мертва, а не ранена? – вмешался вдруг Мериме.

– Я служил в кавалерии, – ответил граф. – Знаю, что такие удары смертельны. Тем более что, когда я пришел, кровь уже свернулась.

Мериме кивнул.

– Понятно. Простите, что перебил вас.

Киршкневицкий перевел взгляд на меня, ожидая продолжения допроса. Трубка в его руке погасла. Во время разговора граф забывал затягиваться.

– Последний вопрос, – заявил я. – Я слышал, что вы собирались купить землю, на которой когда-то располагалось имение князей Вышинских. Это правда?

– Абсолютная, господин Инсаров.

– Вы и сейчас желаете заключить эту сделку?

– Да, разумеется. Почему бы мне этого не сделать? – Граф слегка нахмурился.

– Просто я слышал, что покупка имения была идеей вашей жены.

– Именно поэтому я и не хочу отказываться от приобретения этой земли, – ответил граф. – Последнее желание моей Марианны будет исполнено. Кстати, когда мне наконец отдадут ее тело, чтобы я мог предать его земле? – осведомился он с неожиданной ноткой раздражения.

Должно быть, этот вопрос поднимался графом не впервые.

Я взглянул на доктора. На данном этапе расследования это зависело от него.

– Скоро, господин Киршкневицкий, обещаю вам, – отозвался Мериме. – Вероятно, уже в ближайшие дни.

– Благодарю, – граф слегка кивнул, хотя раздражения в его голосе не убавилось. – Я буду рассчитывать на это. Мне претит сама мысль о том, что тело Марианны искромсано вдоль и поперек. – Киршкневицкий болезненно поморщился. – Но я все понимаю. Идет полицейское расследование. В конце концов, в моих интересах, чтобы убийца был пойман. Однако мне бы не хотелось, чтобы Марианна оставалась не погребенной дольше, чем это необходимо.

– Обещаю, никаких проволочек с этим не будет, – сказал Мериме.

– Спасибо, доктор, – сказал граф. – Прошу извинить мою невольную вспышку, – добавил он, помолчав пару секунд.

На мой взгляд, держался он очень достойно, если, конечно, и в самом деле не имел отношения к убийству и любил жену.

– Мне бы хотелось поговорить еще с горничной вашей… покойной жены, – сказал я. – Да, с Еленой, если я правильно понял.

– Как пожелаете. – Граф взял со стола маленький серебряный колокольчик и позвонил.

Тут же явился дворецкий.

– Позови Елену! – приказал ему Киршкневицкий. – Господа полицейские хотят задать ей несколько вопросов.

– Да, ваше сиятельство. – Дворецкий вышел.

Через некоторое время порог кабинета переступила невысокая темноволосая девушка с большими испуганными глазами. Она нервно теребила в руках платок.

– Елена, господин следователь хочет с тобой поговорить, – сказал граф, вставая из-за стола. – Я вас оставлю. Не буду мешать.

– Ну что вы, – сказал я. – Оставайтесь.

– Право, я вас стесню.

Когда граф вышел, я взглянул на девушку. Мериме встал и придвинул ей стул.

– Благодарю, – тихо сказала горничная и села.

– Мое имя Петр Инсаров, – представился я, – а это доктор Мериме.

– Здравствуйте. – Девушка приподнялась и изобразила легкий книксен.

– Вас зовут Елена?

Горничная кивнула.

– Да, Елена Веретнова, господин следователь.

– Мне нужно задать вам несколько вопросов по поводу смерти вашей хозяйки.

– Конечно. Я понимаю. Но меня уже спрашивали об этом.

– Я прибыл недавно. Предпочитаю услышать все собственными ушами. Сначала давайте разберемся с формальностями. Сколько вам лет? – Я достал небольшой блокнот.

– Двадцать, господин следователь.

– Давно служите у Киршкневицких?

– Три месяца.

– Как вас наняли?

– Через агентство «Живков и Компания».

– Имеете подтверждающие бумаги, рекомендательные письма?

– Разумеется. Хотите, чтобы я их принесла? – Девушка с готовностью приподнялась со стула.

– В этом нет необходимости, – остановил я ее. – Уверен, его сиятельство проверил все перед тем, как нанять вас, да и разбирается он в этом наверняка лучше меня. Ведь мне не приходится нанимать горничных.

Елена неуверенно улыбнулась, села и оправила платье.

– Итак, вас наняли через агентство. А вы не знаете, кто служил у мадам до вас?

– Нет, господин следователь. Но думаю, что никто.

– Почему?

– Слуги никогда не говорили о моей предшественнице, а ведь почти все они живут у господ Киршкневицких дольше, чем я.

– Не знаете, кто и сколько именно?

– Раньше всех был нанят повар, господин Гузак. Он француз. Это было около шести месяцев назад.

– Значит, весь штат набран уже здесь, в России? – вмешался Мериме.

– Да, доктор.

– Странно. Не находите?

– Я тоже удивилась, когда узнала, что господа Киршкневицкие не привезли никого из Польши.

– И все слуги французы? – поинтересовался я.

– Нет, только мсье Гузак. Его нарочно выписали из Парижа. За огромные деньги, наверное.

Положение было странное. Ведь в каждом благородном семействе имеются слуги, следующие за хозяевами всюду, верные, надежные, проверенные люди. Господа обязательно берут их с собой, если уезжают. Ведь в новых местах просто необходимы слуги, на которых можно положиться. Более того, графиня никак не могла прибыть в Россию без горничной – это нонсенс. Неужели она сама обслуживала себя? Значит, Киршкневицкая отказала ей от места уже здесь. По какой причине? Что стало с девушкой, оказавшейся в России без серьезных средств к существованию? Впрочем, графиня могла оплатить ей возвращение в Польшу. Или прежняя служанка попросту сбежала от Киршкневицкой, например, прельстившись каким-нибудь кавалером. Тогда бедняжке можно лишь посочувствовать.

– Хорошо, – сказал я, – теперь перейдем к главному. Расскажите, как вы узнали о смерти своей хозяйки.

Елена опустила глаза и принялась теребить платок.

– Не волнуйтесь, – сказал Мериме. – Я с вами. – Он ободряюще улыбнулся.

Пусть эти слова прозвучали довольно глупо, но они подействовали. Должно быть, присутствие врача влияет на людей успокаивающе.

– Дело было так, – начала Елена. – Я проснулась и отправилась на кухню, чтобы приготовить мадам утренний шоколад. В этот момент меня окликнул хозяин. Он искал жену и спросил, не видела ли я ее. Я ответила, что только недавно проснулась, и тогда он отправился в сад. Мне было слышно, как он звал мадам там. Через некоторое время в кухню вбежал наш конюх Никифор. Он был бледен, словно снег, сказал, что лесник нашел хозяйку за воротами. Кажется, она мертва. Я испугалась, не знала, что делать, а потом нашла его сиятельство и сказала ему, чтобы он шел за ограду… – Тут нервы Елены не выдержали, и она разрыдалась, прикрыв лицо платком, который до сих пор держала в руках.

Мы с Мериме успокоили горничную, доктор даже пообещал прописать ей какие-то капли. Это подействовало на нее лучше всего.

Через пару минут я осведомился, можем ли мы продолжать.

Девушка кивнула, и я спросил:

– Мадемуазель Елена, ваши хозяева ссорились?

– Нет! – ответила она и покачала головой. – Никогда, господин следователь. Они жили душа в душу и не повышали друг на друга голос.

– Накануне того утра, когда мадам была убита, у них не было размолвки?

– Я ничего об этом не знаю, – ответила девушка. – Хозяйка не выглядела расстроенной – это все, что я могу сказать.

У меня не было оснований не верить горничной.

– Последний вопрос. У его сиятельства имеется коллекция холодного оружия: палаши, ятаганы, кинжалы, сабли или что-нибудь в этом роде?

– Да, ваше благородие. На втором этаже в библиотеке на стене есть персидский ковер, а на нем развешено то, о чем вы говорите.

Мы с Мериме переглянулись.

– И часто вы бывали в библиотеке? – спросил я.

– Не очень. Только когда мадам читала. Я приносила ей чай.

– А после ее гибели?

– Была один раз. Его сиятельство попросили меня вытереть там пыль.

– А кто делал это прежде?

– Другая служанка.

– Я вижу, здесь большой штат прислуги, – заметил Мериме.

– Да, доктор. Его сиятельство очень состоятельный человек, насколько я могу судить.

– А вы не заметили, не изменилось ли расположение оружия на ковре в последний раз, когда вы были в библиотеке? – спросил я.

– Не могу сказать, господин следователь. Я никогда не рассматривала коллекцию. Почему бы вам не спросить его сиятельство? Полагаю, он осведомлен об этом куда лучше меня.

– Да, действительно, – согласился я. – Что ж, это все. Премного благодарен.

Мы с доктором поднялись, пропустили девушку вперед и вышли из кабинета.

Граф встретил нас в гостиной.

– Вы узнали, что хотели? – спросил он.

– Да, – ответил я. – Но у меня к вам есть небольшая просьба.

– Слушаю.

– У вас, оказывается, есть замечательная коллекция холодного оружия. Признаться, я большой любитель и хотел бы осмотреть ее. Если вы не против, конечно.

Киршкневицкий усмехнулся.

– Не притворяйтесь, господин Инсаров, – сказал он спокойно. – Вы хотите знать, нет ли среди моих палашей и шпаг орудия убийства.

– Ну, что вы… – начал было я без особого энтузиазма, но граф меня прервал:

– Я не желаю умножать ваши подозрения отказом. Полиция, правда, осмотрела дом и наверняка заметила мою коллекцию, но если вам угодно…

Он повел нас на второй этаж в библиотеку.

– Вы давно начали собирать оружие? – спросил я по дороге.

– Как сказать, – отозвался граф. – В течение жизни у меня накопилось довольно много подобных вещиц, хотя я никогда не приобретал их специально. Просто решил развесить на ковре то, что было. Так что коллекционером я себя не считаю. А вот и библиотека, – Киршкневицкий распахнул дверь, и мы очутились в просторной комнате.

Две ее стены занимали стеллажи с книгами, среди которых попадались, судя по корешкам и названиям, довольно редкие издания. Перед большим окном стояли широкий письменный стол и три глубоких кресла с высокими подлокотниками. Напротив располагалась богатая и разнообразная коллекция оружия.

– Прошу, – граф широким жестом указал на ковер, уселся в кресло, сложил ладони вместе и приготовился наблюдать за нами.

Я внимательно осмотрел все «экспонаты», большая часть которых представляла собой всевозможные кинжалы и стилеты. Длинных клинков оказалось немного. Судя по всему, все оружие висело на своих местах. Во всяком случае, лишних дырок от гвоздей в ковре я не обнаружил.

– Наверное, вы не удовлетворитесь беглым осмотром и захотите взять что-нибудь на экспертизу? – предположил граф.

– Если позволите, я прихвачу с собой эти три палаша, – сказал Мериме, указывая на клинки, заинтересовавшие его.

– А вы не думаете, что если бы я был убийцей, то позаботился бы о том, чтобы отмыть орудие преступления? – спросил Киршкневицкий.

– Безусловно, ваша сиятельство, – отозвался доктор. – Но кровь смыть очень трудно, почти всегда остается хоть частица. Кроме того, она может затекать в щели – например, между клинком и рукоятью.

– Вы что же, намереваетесь разобрать эти палаши? – спросил граф и нахмурился.

– Это вряд ли понадобится. Прежде всего мне необходимо убедиться в том, что форма лезвий не совпадает с раной на теле.

– Может, я снял орудие преступления и спрятал его? – не сдавался Киршкневицкий.

– Не думаю, – сказал я. – Видите ли, вы – мужчина, поэтому наверняка уверены в том, что все в доме отлично знают содержание вашей коллекции, не правда ли?

Граф с недоумением нахмурился и сказал:

– Да, конечно! Она висит здесь давно.

– Дело в том, что для женщин ваши экспонаты – всего лишь груда железа. Я спросил Елену, не изменилось ли что-нибудь в этой коллекции, и она ответила, что понятия об этом не имеет.

Киршкневицкий рассмеялся и заявил:

– Вы правы, господин Инсаров! Это все равно что спрашивать мужчину о платьях.

– Примерно так, – согласился я. – Только платья, которые носят женщины, нам нравятся, а вот им оружие – нисколько.

Граф покачал головой. Веселье покинуло его.

– Да, действительно. Будь я убийцей, наверняка повесил бы орудие преступления обратно, чтобы не вызвать подозрений.

– Так вы позволите мне забрать эти экспонаты? – спросил Мериме.

– Берите. – Киршкневицкий махнул рукой.

– Благодарю, ваше сиятельство, – Мериме слегка поклонился.

– Вы сумеете отличить одну кровь от другой? – поинтересовался граф.

– Вряд ли, – признался доктор.

– Тогда в чем смысл?

– Возможно, на них вообще ее нет.

– Это снимет с меня подозрения?

– Это снимет подозрения с палашей, – ответил Мериме и слегка улыбнулся.

– Уже что-то. – Граф встал с кресла и подошел к ковру. – Я сам сниму их для вас, – он отцепил палаши и передал их доктору. – Только будьте аккуратны, не повредите. Вот этот, например, я получил в подарок от турецкого посла. Мы с ним были на охоте, и мне довелось подстрелить кабана, который собирался разделаться с турком.

Мериме обещал быть осторожным, а я тотчас выдал графу расписку в том, что оружие взято на экспертизу и будет возвращено владельцу, если на нем не обнаружатся следы крови. Киршкневицкий небрежно бросил бумажку в шкатулку красного дерева, стоявшую на столе.

Мы поблагодарили его за прием, помощь следствию, извинились, что были вынуждены напомнить о несчастье, после чего собрались уходить. Граф вызвался проводить нас до дверей.

На пороге Мериме вдруг замешкался.

– Простите, ваше сиятельство. Последний вопрос, – проговорил он, виновато улыбнувшись. – В последнее время вы не заказывали новую мебель?

Киршкневицкий чуть приподнял бровь и ответил:

– Нет, доктор, я предпочитаю антиквариат. Он куда красивей и добротней.

– Может, отдавали реставрировать?

– Я снова вынужден ответить отрицательно. А почему вы спрашиваете?

– Так, была одна мысль. Прощайте, ваше сиятельство.

Мы вышли на крыльцо. Солнце висело над самой кромкой леса, на бледно-голубом небе нельзя было увидеть ни облачка. Неужели дожди кончились, едва начавшись? Это было бы крайне обидно.

Граф позвонил в маленький колокольчик, лежавший на столике для визиток. На зов господина немедленно явился дворецкий. Он должен был проводить нас через сад. Мы попрощались с Киршкневицким и убрались.

* * *

– Завтра воскресенье, так что стоит сходить в церковь, – заметил я, когда мы уселись в экипаж.

– Попросить защиты от злых сил и отпущения грехов? – с улыбкой поинтересовался Мериме.

– Нет, послушать проповедь отца Василия. Кажется, у него имеется своя версия случившегося.

– Вы имеете в виду кару Господню?

– А как вам такая картинка? Фанатичный служитель церкви, слегка тронувшийся вследствие жары или по природной склонности, вообразил себя мечом Господним, покрыл тело крестами и начал убивать по ночам тех женщин, которые, по его мнению, погрязли в грехе. Такое возможно?

– Как врач, хотя и не специализирующийся на психических расстройствах, могу ответить, что случается всякое. Но как здравомыслящий человек должен заметить, что лично мне трудно представить себе священника, ратующего за веру, ненавидящего грех и в то же время бегающего под окнами горничных нагишом.

– Вопрос спорный, но ваши слова приняты мною к сведению, – сказал я. – Что ж, едем в гостиницу, а завтра после проповеди наведаемся к Ауницам.

Однако наши субботние приключения на этом не закончились. В «Дионисе» нас поджидал Армилов. Полицмейстер сидел в столовой и подкреплялся. Мы обменялись с ним приветствиями и присоединились к нему.

– Побывали у Киршкневицкого, – сообщил я, пока мы дожидались заказа. – Кажется, он действительно опечален смертью жены.

Армилов пожал плечами. От него пахло крепкими духами – должно быть, им полагалось перешибить запах пота.

– Не знаю. По-моему, это еще ничего не значит.

– По-моему, тоже.

– А это что? – Полицмейстер указал на три палаша, которые Мериме положил на свободный стул рядом с собой. – Предполагаемые орудия убийства?

– Вроде того, – отозвался доктор. – Решил проверить на всякий случай.

Армилов одобрительно кивнул и заявил:

– Правильно, нельзя упускать ни одной детали.

– Зачем вы хотели нас видеть? – спросил я, понимая, что полицмейстер приехал не просто так.

Армилов быстро огляделся и чуть подался вперед. Мы склонились к нему.

– Вы были у цыган? – поинтересовался он, понизив голос.

– Были, – подтвердил я. – А что?

– Помните, я обещал рассказать, что сумел узнать про них?

– Мы решили, что вы передумали, – заметил Мериме.

– Нет-нет, просто ждал удобного случая. Он как раз представился. Между прочим, что вы скажете про этих цыган? Как впечатления? – Армилов говорил очень тихо, едва ли не шепотом, так что со стороны мы, должно быть, походили на группу заговорщиков.

– Не типичные какие-то эти цыгане, – ответил я. – Мрачноватые. Обычно они куда веселее.

– Вам у них не понравилось, верно? – быстро спросил Армилов.

– Именно так, – признался я.

Полицмейстер удовлетворенно кивнул. Он выглядел довольным.

– Что за удобный случай? – вмешался Мериме.

– Вчера тут похоронили крестьянина, – сказал Армилов, и в глазах у него мелькнул азартный огонек. – Уверен, цыгане им заинтересуются.

– В каком смысле? – Я ничего не понимал, и меня это начинало раздражать.

Экивоки полицмейстера выглядели неуместно.

– Заметили вы у цыган арапа? – вдруг спросил Армилов.

Я кивнул.

– Его зовут Жофре Гизо. Кажется, он приплыл из Нового Света и прибился к табору. Наверняка бежал от закона. Так вот, все дело в нем.

– Я по-прежнему ничего не понимаю, – признался я.

– Господин Инсаров, вы когда-нибудь слышали про вуду? – прищурился Армилов.

– Нет.

– А вы, доктор?

Мериме покачал головой.

– Это жестокий и страшный негритянский культ, последователи которого приносят жертвы и насылают на своих врагов проклятия. Невольники, которых привезли в Америку, продолжали исповедовать там эту религию.

– Вы хотите сказать, что этот Жофре Гизо практикует колдовство? – спросил я.

– Разумеется. Он приобщил к культу вуду этих цыган.

– Ну и что? Как я понимаю, данная религия – всего лишь набор суеверий. Почему вас это так беспокоит?

– Видите ли, господин Инсаров, африканские колдуны умеют оживлять мертвых!

Я невольно вздрогнул.

– Сказки! – убежденно сказал Мериме.

– Вы думаете? – быстро спросил Армилов. – А я видел, как Гизо это делает.

– Сами?

– Своими глазами!

Мериме с сомнением покачал головой и спросил.

– Вы уверены, что человек был мертв?

– Я присутствовал на его похоронах.

– И где он теперь?

– Исчез.

– Вы считаете, что цыгане захотят оживить крестьянина, который был похоронен вчера? – спросил я.

– Я почти уверен в этом.

– Почему? Они ведь, надо думать, воскрешают не всех подряд?

– Конечно, нет. Только сильных мужчин, которые могут работать.

– Ясно. – Мериме стянул очки и принялся протирать стекла. – От чего умер этот крестьянин?

– В том-то и дело. Неизвестно.

– Как? Разве вскрытие не делалось?

– Нет. Смерть выглядела вполне естественной.

– То есть тело не повреждено? – уточнил Мериме.

– Ага, – Армилов оскалил зубы. – Как новенькое. Не считая того, что с момента смерти прошла пара дней.

– Вы правда верите в то, что цыгане смогут его воскресить? – вмешался я.

– Я вполне это допускаю, – серьезно ответил полицмейстер.

– Могло ли быть, что цыгане отравили этого крестьянина? – спросил Мериме.

– Конечно, – ответил Армилов. – Они часто встречаются с местными жителями. Табор-то рядом. Стараются только полиции на глаза не попадаться.

– А конкретно с этим умершим человеком цыгане вели дела?

– Да, насколько мне известно.

– Тем не менее вы не стали настаивать на вскрытии, – с удивлением проговорил Мериме.

– Если бы я это сделал, то у него не осталось бы ни малейшего шанса воскреснуть, верно? – ответил Армилов.

Несколько секунд мы с доктором молчали, пытаясь осознать смысл этих слов.

– Значит, вы рассчитываете, что цыгане вернут его к жизни? – спросил я, наконец.

– Надеюсь.

– А если нет?

Армилов развел руками.

– Значит, не судьба.

– Так вот, стало быть, каков ваш план. Взять их с поличным.

Полицмейстер кивнул.

– Именно. Повязать хочу эту компанию так, чтоб отпереться не могли. За осквернение могилы – как минимум. Тогда их точно отсюда попрут.

– Я слышал, что африканские аборигены умеют составлять особые яды, погружающие человека в состояние каталепсии, – задумчиво проговорил Мериме. – Он выглядит мертвым, но потом его можно оживить. – Правда, действие яда не проходит бесследно. Мозг повреждается, несчастный становится безвольной игрушкой в руках отравителя. Не знал, что эта практика имеет отношение к той религии… как бишь ее?

– Вуду, – подсказал Армилов.

– Возможно, здесь играет роль еще и самовнушение, – заметил я. – Человек, воспитанный в атмосфере безоговорочной веры в живых мертвецов, осознает, что его подвергли подобной… процедуре, искренне начинает считать себя безвольной марионеткой.

– Это должно быть верно не только в тех случаях, когда речь идет о неграх, – заявил Мериме. – Здесь, в России, люди, как я понял, также становились…

– Зомби, – снова подсказал полицмейстер. – Так черные колдуны называют этих вот людей, воскрешенных ими. Вы правы. Местные жители, никогда даже не слышавшие о культе вуду, тоже лишались воли.

Я вполне мог согласиться с тем, что Гизо действительно умел нарушать законы природы и делать мертвую плоть живой. Или составлять очень необычные яды. Какое бы объяснение ни оказалось верным, я бы его принял. За годы службы в сыске мне пришлось повидать и не такое.

– Предлагаю вам, господа, составить мне сегодня ночью компанию, – сказал Армилов.

– Вы собираетесь наведаться в табор? – спросил Мериме, водружая очки на нос.

– Именно так. Устрою облаву.

– Вы уже видели подобные ритуалы?

– Довелось всего раз, – немного помолчав, признался Армилов. – Но тогда я был один, действовал на свой страх и риск, побоялся выйти против толпы цыган.

– Весьма разумно, – заметил я. – А теперь вы рассчитываете на нашу помощь?

При мысли о том, что мы можем стать свидетелями чудовищного ритуала, у меня засосало под ложечкой. Не от страха – от предвкушения. Увидеть подобное попрание законов природы можно не каждый день, и мне, конечно, хотелось отправиться с Армиловым.

– Нет, – сказал полицмейстер. – На этот раз я пойду с отрядом своих людей, разумеется. А вас, господа, просто приглашаю к нам присоединиться. Я понимаю, что кажусь вам предвзятым – так убедитесь же в том, что моя подозрительность по отношению к цыганам имеет объективную основу. Кроме того, я подумал, что их занятия могут быть как-то связаны с делом, которое вы приехали расследовать.

– Лично я готов, – заявил Мериме и взглянул на меня.

– Мы с вами, господин полицмейстер, – сказал я и спросил: – Когда отправляемся?

Армилов достал из жилетного кармашка часы.

– Я пришлю за вами экипаж через час, – сказал он. – Отправимся заранее, так как последнюю часть дороги придется идти пешком, чтобы нас не заметили.

– А вы не собираетесь следить за могилой умершего крестьянина? – осведомился я.

– Там уже дежурят мои люди. Но я не хочу арестовывать цыган за осквернение кладбища. Это слишком мелко. Как только они выкопают труп, мы получим сообщение об этом и подберемся к их табору. Я знаю место, где можно дождаться весточки.

– Ладно, господин полицмейстер, мы будем наготове, – пообещал я.

– Прекрасно! – сказал Армилов, встал и слегка поклонился. – Тогда до скорого свидания, господа.

Когда он ушел, доктор достал кисет и принялся неторопливо набивать трубку.

– Что думаете? – спросил я, наблюдая за его размеренными движениями.

Мериме пожал плечами.

– То, что рассказал Армилов, вполне возможно, – проговорил он, прикуривая от оплывшей свечи, взятой со стола. – Яды вроде тех, которые используют африканские колдуны, действительно существуют. Я читал о них в медицинском журнале уже довольно давно, но помню, что они способны производить эффект, похожий на смерть. Кажется, их изготавливают из чешуи и костей каких-то рыб.

В это время наконец-то Леонтий самолично принес наш заказ. Он счел нужным извиниться за то, что из-за отсутствия необходимых приправ блюдо не было приготовлено по всем правилам. Кроме того, индейку пришлось заменить то ли на курятину, то ли на тетерева. Мы не были в претензии. Нам вообще повезло, что у хозяина «Диониса» имелись хорошие поставщики. Я лично подозревал, что он был связан с браконьерами, но выяснять это и лишать себя более-менее приличной пищи, разумеется, не собирался. В конце концов, следить за подобными вещами – дело Армилова или Бродкова.

Закончив ужин, мы с доктором поднялись в свои номера, чтобы подготовиться к предстоящей ночи. К тому моменту, когда за нами прикатил полицейский экипаж, мы были экипированы для долгого ожидания в лесу и схватки с цыганами. Я прихватил с собой револьвер и набил карманы запасными патронами. Мериме наполнил флягу коньяком, любезно предоставленным ему Леонтием из собственных запасов. Доктор сказал, что этот человечек выразился именно так.


Армилов поджидал нас на первом перекрестке. С ним были четверо приставов, вооруженных револьверами. Сам полицмейстер помимо этого имел еще и ружье.

Ночь выдалась душной. Небо затянуло тучами, так что ни звезд, ни луны видно не было. Мне казалось, будто земля накрыта непроницаемым темным куполом.

– У нас будут фонари, – сказал Армилов, когда мы пересели в его экипаж, а двое полицейских заняли места в том, который доставил нас. – Но зажигать их сейчас нельзя.

– Мы вообще что-нибудь увидим? – спросил я с нескрываемым сомнением.

– Конечно. Цыгане запалят факелы – без этого ритуал не состоится.

Мы поехали по основной дороге, но довольно скоро свернули на тропинку, уводившую в сторону от тракта.

– Укроемся в овраге, – пояснил Армилов. – Там нас не заметят.

– Уверены? – спросил Мериме. – Цыгане наверняка позаботятся о том, чтобы никто не увидел их ритуал.

– Я расставил часовых, не волнуйтесь, – заверил его полицмейстер. – Все должно пройти как по маслу.

Доктор вздохнул.

– Так всегда кажется поначалу, – пробормотал он.

Армилов не стал отвечать, предпочел пропустить его реплику мимо ушей.

Когда мы остановились, из кустов выбрался полицейский. Он проводил нас через лес к неглубокому, но широкому оврагу, где уже собралось полдюжины подчиненных Армилова. Все они были вооружены. На земле стояли фонари, до поры прикрытые штор-ками.

– Вижу, вы серьезно подготовились, – заметил Мериме. – А если цыгане не станут выкапывать труп?

– Рано или поздно они все равно попадутся, – ответил полицмейстер. – Не сегодня, так в другой раз.

Мы расположились на шерстяных одеялах, которые прихватили с собой из гостиницы, и стали ждать. Прошло около часа, прежде чем в овраге появился полицейский и сообщил, что на кладбище приехали цыгане. Армилов торжествующе усмехнулся и потер руки. Нас всех охватило возбуждение – словно мы были охотниками и готовились загнать крупную дичь. Впрочем, в определенном смысле, дело так и обстояло.

– У вас есть оружие? – вдруг спросил меня и Мериме полицмейстер.

Я ответил, что взял с собой револьвер.

– Хороший? Надежный?

– Думаю, многие сочли бы его модель устаревшей. Но я к нему привык.

– Позвольте взглянуть?

Я продемонстрировал Армилову свой видавший виды «смит-вессон».

Полицмейстер коротко хмыкнул и достал из объемной сумки, до сих пор стоявшей под кустом, два короткоствольных револьвера. Кажется, английской фирмы.

– Вот, – Армилов сунул мне в руку оружие, и я ощутил приятную холодную тяжесть. – Рекомендую. «Вебли марк».

– Благодарю, не нужно. Мой вполне…

– Возьмите, Петр Дмитриевич. Вещь надежная. Мало ли. Может, спину мне прикрывать будете. Не хотелось бы досадной осечки.

Я не стал спорить, кивнул и поменял свой револьвер на английский.

Мериме от оружия категорически отказался.

– Мое дело лечить, а не убивать, – твердо заявил он.

– Главное, чтобы не пришлось врачевать вас, доктор, – сказал Армилов и бросил второй «вебли марк» обратно в сумку.

Он дал знак своим людям, и они начали подниматься по склону. Мы с Мериме последовали за ним. Я опасался, что доктор не сдюжит, ведь он был уже в возрасте, но спутник мой держался молодцом. Наконец мы продрались через заросли и оказались среди деревьев, окружавших большую поляну. Полицмейстер собрал нас, чтобы обговорить дальнейшие действия.

– Будем наблюдать, – сказал он шепотом. – Здесь они проведут свой ритуал. Занимайте места так, чтобы все видеть, но не старайтесь подобраться слишком близко. Главное, чтобы вас не заметили. Когда я дам сигнал, мои люди зажгут фонари. С другой стороны поляны тоже засада, так что цыган мы обложили. Если начнут сопротивляться – стреляйте.

После этого полицейские заняли места для наблюдения. Некоторые улеглись прямо на землю. Мы с Мериме укрылись за чахлыми кустами сирени. С этой позиции открывался неплохой вид на поляну.

Долго ждать цыган не пришлось. Менее чем через полчаса они появились. Их было около дюжины. Они расставили вокруг поляны факелы, скрылись за деревьями, но вскоре вернулись вместе с другими. Теперь их было несколько десятков. Четверо вынесли гроб на середину поляны и поставили его там.

При свете факелов нам все было прекрасно видно. Мы с Мериме невольно переглянулись, заметив негра, вышедшего из-за деревьев. Гизо выглядел как самый что ни на есть настоящий колдун из первобытного племени – голый по пояс, раскрашенный белыми полосами, подчеркивающими ребра и превращающими лицо в жуткую демоническую маску. Голову его украшало сооружение из черных перьев. За неимением лучшего он использовал вороньи и, кажется, глухариные.

При появлении Гизо цыгане окружили поляну и сели на землю. У них были небольшие бубны, и они начали потихоньку, неторопливо в них бить. Негр обошел поляну. Движения его были дергаными, руки болтались так, словно в них отсутствовали кости. Из-за деревьев донеслись глухие удары. Там цыгане тоже били в барабаны. Гизо приблизился к гробу, стоявшему в центре круга, и принялся приплясывать вокруг него, тряся головой и растопырив руки. В правой я заметил мешочек с болтающимися шнурками.

Мне совсем нетрудно было представить себя в джунглях, особенно в такую жару. Я будто перенесся на Черный континент, под полог вечно влажного и пряного леса, полного блестящих хищных глаз, испускающего ядовитые болотные миазмы. Только теперь я понял, что факелы странно чадят, а над поляной стелется сладковатый дым. Похоже, в смолу были подмешаны какие-то дурманящие травы.

По знаку колдуна два цыгана подошли к гробу и сняли с него крышку. Из-за кустов не было видно, кто в нем находится, но я не сомневался в том, что там крестьянин, о котором говорил Армилов. Цыгане вернулись на свои места. Гизо опустился возле гроба на колени и начал что-то напевать – должно быть, заклинание. Бубны и барабаны застучали быстрее и громче, лес наполнился диким, первобытным ритмом, который отзывался в сердце, заставлял его биться как-то иначе. Мне делалось жутко при мысли, что сейчас на моих глазах мертвец восстанет из гроба.

– Видите мешочек у него в руке? – шепнул мне в самое ухо Мериме. – Думаю, там противоядие.

Гизо вскочил на ноги и начал выплясывать вокруг гроба, совершая нелепые, но очень энергичные и агрессивные движения. Он задирал колени, размахивал руками, запрокидывал голову и извивался всем телом. Барабаны стучали все быстрее, создавалось впечатление, что даже деревья дрожат от их ритма. В красном свете факелов лица и фигуры цыган выглядели весьма зловеще.

Негр подал одному из них знак. Тот поспешно поднялся и протянул ему какую-то бутылку. Гизо откупорил ее и принялся выливать содержимое на землю, обходя гроб и заключая таким вот образом его в круг. Затем колдун вытащил из-за пояса маленький кривой кинжал и сделал надрез на своей левой руке. Он окропил кровью землю на востоке, западе, юге и севере от гроба, а после этого принялся рисовать ею на своем теле какие-то символы. Все действия негр сопровождал пением. При этом чаще других повторялись слова «Барон Самди». Я решил, что это имя какого-то африканского божества, которого призывал колдун.

Гизо принялся развязывать мешочек. Барабаны стучали все громче. На смуглых лицах, освещенных факелами, я заметил возбуждение. Многие цыгане подались вперед и сидели в напряженных позах, не моргая и следя за каждым движением колдуна.

Негр тем временем снова встал рядом с гробом на колени и высыпал в него содержимое мешочка. Я был уверен, что в рот мертвеца. Затем Гизо вскочил на ноги и сделал несколько причудливых пассов. Цыгане затянули какую-то песню, которая сливалась со звуками бубнов и барабанов. Мне снова показалось, что я перенесся лет на сто в прошлое и нахожусь на Гаити или где-то в Африке.

Минут двадцать мы наблюдали за ритуалом. Гизо продолжал петь, а цыгане явно начинали впадать в подобие транса. Они стали раскачиваться, глаза их остекленели, а руки нервно подергивались. Мериме шепнул мне, что они, вероятно, приняли перед началом обряда какой-то наркотик. Я же подумал, что на них мог действовать так дым от факелов.

Вдруг мертвец сел в гробу. От неожиданности я вздрогнул и едва не вскрикнул.

Воскресший был крупным человеком с очень бледным лицом. Он смотрел прямо перед собой, вцепившись руками в стенки гроба.

– Это невозможно! – пробормотал Мериме.

Гизо резво подскочил к ожившему человеку и что-то громко прокричал ему прямо в лицо. Тот никак не отреагировал на это. Колдун принялся плясать вокруг него, выделывая совершенно невообразимые па. Его тело словно утратило скелет и извивалось огромной черной змеей. Вдруг он резко вскинул руки и замер. Барабаны с бубнами мгновенно стихли. Негр что-то сказал крестьянину, и тот начал медленно вставать.

За нашими с Мериме спинами раздался громкий свист, и в тот же миг полицейские бросились вперед. Прошло не более десяти секунд, а они уже выскакивали на поляну с оружием в руках. В лесу зажглись фонари. Они мелькали среди деревьев, словно глаза огромных хищников. Судя по всему, Армилов задействовал в операции чуть ли не всех своих людей. Сам он промчался мимо нас с доктором, держа ружье наперевес.

Мы несколько замешкались, но вскоре продрались через кусты и тоже очутились на поляне. Здесь сильнее ощущалось влияние сладковатого дыма. Я сделал всего несколько вдохов и почувствовал легкое головокружение.

Цыгане сопротивлялись. У них не было револьверов, но они кидались на полицейских с ножами. Оскаленные зубы, взмахи лезвий, резкие окрики, силуэты, метающиеся по поляне. Все это окружило меня как-то разом, не давало опомниться.

Наркотический транс, судя по всему, совершенно притупил у цыган инстинкт самосохранения, и они плохо понимали, что делают. Полицейские открыли стрельбу. Три человека уже лежали на земле, один из них не шевелился. У меня на глазах Армилов выпустил пулю в рослого цыгана жутковатого вида, набросившегося на него с ножом. Тот рухнул как подкошенный, растянулся в сухой ломкой траве и замер.

Зрелище, озаренное трепещущим светом факелов, производило страшное впечатление. Я стоял с револьвером в руке, дико озирался, не знал, с какой стороны ждать опасности. Палец мой оставался на курке, и я был готов стрелять в любого, кто бросится на меня. К счастью, полицейские все же обратили цыган в бегство, и те попытались скрыться в лесу. Часть приставов во главе с Армиловым кинулись в погоню. Мы с Мериме остались наблюдать, как полицейские связывают тех цыган, которые были ранены или в конце концов просто бросили оружие.

Гизо на поляне не было – вероятно, он успел скрыться. Крестьянин, воскрешенный им, во все время схватки продолжал неподвижно стоять в гробу, опустив руки по швам. Судя по всему, он не замечал того, что происходило вокруг него. Я отважился подойти и заглянуть ему в глаза – они были совершенно безумными и блестели, словно стеклянные. Это произвело на меня столь отталкивающее впечатление, что я невольно отшатнулся, чувствуя к несчастному самую искреннюю жалость. Был ли он вызван из небытия заклинаниями колдуна или ожил благодаря противоядию, но во взгляде его читался неподдельный ужас. Ему довелось побывать в самом пекле.

Мериме оказался смелее меня. Он чрезвычайно заинтересовался этим феноменом, подошел к гробу и внимательно посмотрел в глаза воскрешенного крестьянина. В руке у него был фонарь, подобранный где-то.

Не обращая внимания на восклицания и проклятия цыган, а также ругань полицейских, Мериме пощупал у зомби пульс, проверил, не одеревенели ли мышцы, нет ли следов разложения.

– Этот парень здоров, но перенес сильное нервное потрясение, – проговорил наконец доктор, отошел от крестьянина, однако продолжал с интересом его разглядывать. – Думаю, бедняга был отравлен каким-то экзотическим ядом. Возможно, мозг необратимо поврежден. Нужно доставить его в больницу и тщательно обследовать. Кто знает, вдруг еще можно вернуть этого страдальца в нормальное состояние.

– Зачем проделывать подобное? – проговорил я. – Неужели с таких работников есть прок?

– Наверное, эти зомби вполне в состоянии делать какие-то самые простые вещи, – отозвался Мериме. – Кроме того, их можно отправлять побираться. Но, вообще, я думаю, что негр устраивал эти ритуалы, чтобы заработать авторитет среди цыган и запугать их.

Несколько полицейских подошли к нам. Они в нерешительности глядели на несчастного и явно не знали, что с ним делать. Один быстро перекрестился, другие просто переминались с ноги на ногу. Цыган на поляне уже не было. Теперь тут остались только мы, столпившиеся вокруг гроба.

Вдруг в лесу раздалось несколько выстрелов. Большая часть – в отдалении, но два прозвучали довольно близко.

– Похоже, у меня этой ночью будет много работы, – недовольно пробормотал Мериме.

– Доктор, что нам делать с этим вот мужиком? – неуверенно спросил его один из полицейских.

– Думаю, лучше всего доставить его в больницу, – ответил Мериме. – Уверен, он пойдет сам. – Он взглянул на зомби, похлопал его по предплечью и проговорил: – Ступай за этими полицейскими.

Воскрешенный крестьянин послушно переступил стенку гроба, покачнулся, но не упал – удержал равновесие.

Полицейские дружно отшатнулись. На их лицах был написал испуг. Некоторые схватились за оружие.

– Он не опасен, – заверил их Мериме. – Вы просто говорите ему, что надо делать.

– Вы уверены, доктор? – спросил тот же полицейский.

– Конечно. Этот человек был отравлен. Он нуждается во врачебной помощи. Я отправлюсь с вами.

Это успокоило полицейских.

Один из них, постарше, обратился к зомби:

– Идем с нами, парень.

Тот сделал шаг и остановился.

– Пошли! – поторопил полицейских Мериме. – Вы с нами, Петр Дмитриевич?

Я не был уверен в том, что должен ехать в больницу. Мне хотелось допросить Гизо. Но погоня за колдуном и другими сбежавшими цыганами, судя по выстрелам, еще продолжалась.

Торчать на поляне, не зная, появится ли на ней кто-нибудь, я не собирался, а потому сказал:

– Да, едем.

Я сделал шаг вслед за Мериме и остальной компанией. Это меня и спасло. Пуля, вылетевшая из леса, прожужжала в паре дюймов от моего виска и с треском впилась в ближайшее дерево. Там, где еще мгновение назад была кора, теперь зияло бледное пятно.

От неожиданности я обмер. Наверное, мое лицо побелело, потому что Мериме предупредительно шагнул мне навстречу.

– Вы в порядке? – спросил он, оглянувшись на заросли.

Я кивнул.

– Повезло. Шальная пуля. – Я надеялся, что голос мой не дрожит.

Один из полицейских отпустил в адрес стрелка непристойное замечание.

– Может, это даже кто-то из наших, – предположил другой.

– Ладно, идемте. – Мне не хотелось обсуждать все это. – Пора отвезти бедолагу в больницу.

– Вы сможете ему помочь, доктор? – поинтересовался кто-то из полицейских, когда мы двинулись через поляну.

– Не знаю, – ответил Мериме. – Сначала надо понять, что с ним произошло. Думаю, яд экзотический, а значит, готового лекарства от него, скорее всего, нет.

– А если допросить негра?

– Едва ли это поможет, – сказал Мериме и покачал головой. – Даже если он признается, из чего изготовил отраву – в чем я сомневаюсь, – то мне едва ли удастся восстановить мозг пострадавшего.

Я с сожалением посмотрел на широкую спину зомби, шагавшего впереди. Да, никому не пожелаешь подобной судьбы.

Но помимо мыслей о несчастном крестьянине меня занимал недавний выстрел, едва не стоивший мне жизни. Конечно, это могла быть случайность – кажется, именно так все это и восприняли. Возможно, цыгане отстреливались, хотя я не заметил у них револьверов.

Украдкой я взглянул на свою левую руку. Пальцы слегка дрожали. Еще бы! Я только что побывал на волосок от смерти.

Могло быть и так, что меня чуть не уложила пуля, выпущенная каким-то полицейским, но почему он стрелял в направлении поляны, если цыгане удирали от нее. С другой стороны, зачем кому-то пытаться меня убить? Разумеется, удобно воспользоваться суматохой, когда в лесу палят во все стороны, но кто мог целиться в меня? Один из полицейских? Цыган, засевший в зарослях, чтобы расправиться со столичной ищейкой? Это казалось мне маловероятным, и я немного успокоился. Все-таки версия с шальной пулей была куда правдоподобней. Тем не менее следовало кое-что предпринять.

– Господа, у кого-нибудь с собой есть нож? – обратился я к полицейским.

– У меня, – с готовностью ответил один из них.

– Могу я вас попросить вынуть из дерева пулю?

Полицейский воззрился на меня в искреннем недоумении.

– Зачем, ваше благородие?

– Хочу взять ее на экспертизу, – туманно ответил я.

Полицейский пожал плечами.

– Хорошо, господин следователь, как прикажете. – Он двинулся обратно. – Я вас догоню! – крикнул он, скрываясь за деревьями. – Не уезжайте без меня!

Вскоре мы вышли на дорогу, где стояли экипажи, предназначенные для перевозки задержанных. Вокруг суетились полицейские, запихивавшие связанных цыган в клетки. На всех мест явно не хватало, так что несколько приставов отправились в цыганский лагерь за лошадьми и повозками.

Я поискал глазами Гизо и старую гадалку, но не нашел. Возможно, им удалось скрыться. Или их уже усадили в экипаж. А может, Армилов все еще гонялся за колдуном по лесу.

Мериме потребовал, чтобы для зомби освободили место в одной из повозок, и сам уселся напротив. Мне выделили легкую двуколку, но я не торопился, потому что хотел дождаться Армилова и полицейского, которого отправил за пулей.

Через некоторое время приставы доставили из цыганского лагеря кибитки и рассадили в них остальных арестованных. Экипажи двинулись в сторону Кленовой рощи.

Наконец появился Армилов в сопровождении трех своих людей, тащивших Жофре Гизо. Лицо у негра было разбито, и он сильно прихрамывал.

Заметив нас, полицмейстер торжествующе улыбнулся и приветственно помахал рукой.

– Взяли голубчика! – сообщил он очевидный факт, подошел к нам, прислонив ружье к подножке двуколки, достал папиросу и закурил. – Изрядно побегать пришлось, – сказал полицмейстер, наблюдая за тем, как его подчиненные заталкивают колдуна в одну из повозок.

– Я заметил нескольких раненых, – проговорил Мериме. – Надеюсь, они будут доставлены в больницу.

– Да, – сказал Армилов, осклабившись. – Подлатайте их, доктор, если есть охота. Ладно, пора отправляться, – добавил он, беря ружье. – Кажется, мы здесь закончили.

– Не совсем, – сказал я. – Нужно дождаться одного из ваших людей.

– Кого? – осведомился Армилов.

– Не знаю его имени, – я вопросительно взглянул на полицейского, стоявшего рядом с нами.

– Иван, – отозвался тот. – Жмыхов.

– А куда он потащился? – все еще недоумевал полицмейстер. – По нужде, что ли?

– Нет, я попросил его вынуть из дерева пулю. – Я поведал Армилову о том, что случилось на поляне.

– Да вы в рубашке родились, – заключил тот, выслушав мой рассказ. – И что вы будете делать с этой пулей?

Я пожал плечами и ответил:

– Хотелось бы взглянуть на нее. Едва ли она сильно деформировалась от удара в дерево. Быть может, мне удастся определить, из какого оружия ее выпустили.

– Ладно, ждите Ивана и догоняйте нас. А мы поедем. – Армилов вскочил в один из отъезжавших экипажей. – Господин Инсаров, вы потом куда? К нам или в больницу?

– К вам, – решил я.

– Ждем! – Полицмейстер взмахнул на прощание рукой.

– Что-то Ивана долго нет, – заметил полицейский, бывший с нами. – Не поискать ли его?

– Да, действительно, – согласился Мериме.

Меня вдруг охватило нехорошее предчувствие.

– Идемте! – сказал я приставу. – Скорее! И возьмите фонарь.

Тот вытащил из кармана револьвер – должно быть, услышал нечто тревожное в моем голосе.

– Помните дорогу? – спросил я, направляясь к лесу.

– Вроде бы.

– Ждите нас, Мериме! – крикнул я прежде, чем мы скрылись в зарослях.

Через несколько минут мы вышли на поляну. Факелы уже были потушены. В центре я различил силуэт гроба. Неподалеку от него темнело что-то еще. Мы с полицейским подбежали к телу, распростертому под деревом, и осветили его фонарем. Это был Иван Жмыхов. Кто-то нанес ему рану прямо в сердце, и кровь уже успела не только пропитать одежду, но и пролиться на землю. В руке полицейский сжимал складной нож, которым, должно быть, собирался вытащить из дерева пулю.

Я взял у своего спутника фонарь и оглядел ствол. На высоте сажени светлая древесина была разворочена. Углубление, проделанное пулей, оказалось пусто.

– Чертовы цыгане! – с ненавистью проговорил полицейский, глядя на убитого товарища. – У Ивана двое детей!

Я опустил фонарь. Цыгане? Вот уж едва ли.

Глава 8, в которой мы слушаем проповедь и прерываем одно свидание

Воскресенье выдалось на удивление жарким – словно природа решила отомстить за небольшую передышку, которую дала нам. Небо приобрело странную прозрачность, купол его истончился, подобно протертому ситцу.

Люди шли в церковь, обмахиваясь веерами и газетами, пот градом катился по их лицам. Животные прятались где-то, и даже птицы не щебетали, забились в кроны пожухлых деревьев и под крыши.

Мы с Мериме отправились в церковь пешком. По пути одежда наша основательно пропиталась потом. Доктор тяжело дышал и поминутно протирал платком то очки, то раскрасневшееся лицо. Теперь я видел, что он действительно далеко не молод.

Прохлада церкви явилась настоящим спасением для истинных христиан, явившихся послушать проповедь отца Василия. Стариков почти не было – видимо, они не отважились покинуть дома. Тем не менее народу оказалось достаточно. Нам с Мериме удалось встать на место недалеко от кафедры, возле пожилой пары. Перед нами расположилась дородная дама в широкополой сеточной шляпе. Духи, которыми она пользовалась сверх всякой меры, могли бы свалить с ног даже лошадь, не то что людей, прошагавших по жаре добрую четверть версты. Доктор, сделав глубокий вдох, побледнел и замер в трагической позе, наполненной болью. Мне казалось, будто он пришел в церковь с единственной целью – пострадать за веру.

Накануне мы почти не спали. Я провел большую часть ночи в полицейском участке, принимая участие в допросе Жофре Гизо и других цыган. Выяснилось, что некоторым из них все же удалось скрыться, в том числе старой гадалке. Армилов снарядил людей на их поиски.

Полицейские выяснили, что цыгане во главе с негром не раз оживляли покойников, но от убийств обитатели табора открещивались. Ничего нового по делу, которое я приехал расследовать, узнать от них не удалось.

Армилов топал ногами и кричал, что нельзя верить ни единому их слову. Кажется, только мое присутствие удерживало его от применения мер физического воздействия.

Настоящим шоком для жителей Кленовой рощи стало известие о смерти Ивана Жмыхова. Мериме обследовал его тело, как только закончил перевязывать раненых.

Утром, когда мы с ним возвращались в гостиницу, чтобы поспать хотя бы пару часов, на доктора было страшно смотреть. Я уговаривал его остаться в «Дионисе» и отдохнуть, но он настоял на том, чтобы отправиться в церковь со мной.

Мериме подтвердил, что рана была нанесена Жмыхову длинным и широким ножом вроде охотничьего. Убийца оказался на удивление точен, лезвие вошло прямо в сердце. Кроме того, на теле полицейского не обнаружилось никаких следов борьбы. Жмыхов знал убийцу и не ожидал нападения. Либо злодей подкрался к нему совершенно незаметно. Я почему-то был уверен в первом.

С другой стороны, упоминание Мериме об охотничьем ноже заставило меня вспомнить о Никифоре Бродкове. Он вполне мог оказаться ночью в лесу. Хорошо бы выяснить, есть ли у него алиби на время облавы. У меня были только смутные подозрения на сей счет. Тем не менее я отправил одного полицейского к лесничему, велел ему выяснить, где тот провел ночь, наказал заодно опросить и соседей.

Сейчас же мы с Мериме наслаждали церковной прохладой и глядели по сторонам. Справа от аналоя располагалась высокая дощатая кафедра, покрытая темной тканью, разрисованной белыми крестами, заключенными в круги. На ней покоилась толстая Библия в кожаном переплете. Свечи и лампады большей частью были потушены – вероятно, чтобы не умножать духоту, но запах расплавленного воска и ладана все равно чувствовался повсюду. Сквозь цветные витражи проникал яркий солнечный свет, в лучах которого кружилась золотистая пыль.

– Вот и секрет благословенной прохлады. – Мериме указал на большие чаны, которые служки прикрывали ширмами. – В них лед. Но он скоро растает, так что недолго нам…

Внезапно гомон стих. Я увидел невысокого лысого священника, облаченного в черно-белое одеяние. Он вышел из притвора, шагал четко, развернув плечи, едва ли не с офицерской осанкой, быстро поднялся по деревянным ступенькам кафедры. У него было узкое вытянутое лицо с большими выразительными глазами. Я подумал, что отец Василий, должно быть, считался в приходе настоящей грозой служек и дьячков. Мне он показался обыкновенным мелким тираном.

Священник обвел паству суровым взглядом, призванным, очевидно, пронизать каждого насквозь, а затем степенно раскрыл Библию на заранее приготовленной странице.

Прихожане замерли. Все взгляды были прикованы к проповеднику. Я понял, что он пользуется большим авторитетом в Кленовой роще и люди приходят в церковь именно для того, чтобы послушать его. Наверное, он обладал немалой харизмой, что нередко встречается у людей с болезненным самолюбием и у тиранов.

Когда отец Василий заговорил, оказалось, что у него высокий сильный голос, отдающийся во всех уголках церкви. Проповедь началась с приветствия. Затем священник завел речь о греховности человеческого существа. Он не пользовался записями, говорил по памяти, переводил взгляд с одного слушателя на другого, обращался ко всем вместе и к каждому в отдельности, словно стремился заглянуть в глубины сердец, чтобы изгнать из них скверну.

Отец Василий начал с того, что жизнь – великое бремя. Она полна забот, тревог и страданий, посылаемых нам Господом.

– Но должны ли мы стенать и роптать? – спросил он звенящим голосом, и глаза его засверкали в полумраке церкви. – Роптали ли Иов с Авраамом?

Священник устыдил тех прихожан, которые не могли сдержать слез, безутешно горевали по близким, безвременно ушедшим. Он призвал паству укрепиться сердцами и мужественно идти дальше, утешать себя тем, что умершие пребывают ныне в чертогах Господних.

Надо сказать, что его проповедь нашла в моем сердце самый горячий отклик. Сколько раз я говорил себе то же самое, что слышал теперь!

– Многие вопрошают Бога, за что Он оставил их своею милостью, – сказал отец Василий. – Почто забрал возлюбленных их. Но лишь печалят они Господа, ибо видит Он, что не крепка вера их и сомневаются они в путях Его.

Взгляд священника обрел суровость. Он подался вперед, и в церкви стало очень тихо.

– Но если увижу ясно, что раны нанесла мне десница Господа, то пойму, что не злом они были, а добром! Возблагодарю Всевышнего за все, ниспосланное мне, и покорюсь воле Его!

Голос отца Василия дрожал от напряжения и сдерживаемых чувств. Мне казалось, будто вибрирует и сам воздух, пронизанный разноцветными лучами.

– Можно ли свои муки считать достойными жалоб, если сам Иисус Христос взошел на крест, дабы искупить грехи наши, и страдал ради нас? – спросил священник.

Одну руку он держал на Библии, пальцы другой вцепились в край кафедры. Я заметил, что у многих прихожан по щекам текли слезы, которые они не пытались утирать.

– Посему говорю вам: если желаете искоренить врагов Божьих – это стремление угодно Ему!

Мы с Мериме невольно переглянулись. Отец Василий неожиданно перескочил на новую тему. Кажется, все, что он говорил доселе, нужно было ему лишь для того, чтобы довести слушателей до нужного градуса.

– Сердца наши развращены жадностью, похотью и завистью! – продолжал священник, распаляясь все больше и больше. – Нет в них смирения! Но Ты, Господи, даруй нам благодать, чтобы очистились мы от скверны, не роптали и принимали любое дело Твое с радостью.

Отец Василий говорил долго и пространно. Прохлада церкви быстро сменилась духотой. Люди вокруг меня обмахивались веерами и согласно кивали. Некоторые вытирали носовыми платками лица и шеи. Другие, в особенности женщины, завороженно смотрели на священника, словно находились в трансе от его страстной и проникновенной речи.

Я задыхался, но старался не пропустить ни единого слова – надеялся уловить в них намек на убийства, найти хоть какую-нибудь зацепку.

Мериме откровенно скучал и поминутно вытирал пот. Думаю, он пожалел, что решил составить мне компанию и посетить церковь. Наверное, этот патологоанатом с куда большим удовольствием провел бы утро в прохладном морге.

К концу проповеди я сделал вывод, что отец Василий в определенной мере обладает даром внушения. Его обаяние носило агрессивный характер, но, подкрепленное религией, буквально завораживало. Главное же состояло в том, что он, похоже, сам искренне верил во все, что говорил. Его бескомпромиссное осуждение греха показалось мне вполне искренним. Однако достаточно ли этого, чтобы заподозрить священника в зверских убийствах четырех женщин? Мог ли он тронуться умом и возомнить себя карающим мечом Господним? Его разящей дланью? Не принял ли на себя роль орудия, действующего по воле Всевышнего?

Под конец проповеди священник счел необходимым затронуть тему денег. Он посетовал на то, что в условиях засухи некоторые алчные грешники наживаются на трудностях соседей, призвал прихожан не поклоняться золотому тельцу, погрозил им геенной огненной. Отец Василий вообще часто упоминал ее – видимо, полагал, что кнут куда эффективней пряника.


Когда мы с Мериме вышли на улицу, пыльное пекло показалось нам морским бризом по сравнению с духотой, сгустившейся внутри церкви.

Взглянув направо, я заметил маковку часовни, возвышавшуюся над кронами деревьев. Возле нее было обнаружено тело последней жертвы, рыжеволосой женщины, которую никто не знал.

Это могло свидетельствовать как в пользу священника, так и против него. С одной стороны, убийца, безусловно, не должен совершать преступление там, где часто появляется, чтобы не навлечь на себя подозрений. С другой, религиозный фанатик может не задумываться о подобных вещах, считать, что находится под высоким покровительством того, чью волю якобы исполняет. Кроме того, кто знает: возможно, отец Василий жаждет пострадать за веру.

Мериме прервал ход моих мыслей.

– Полагаю, вы не заметили во время проповеди ничего необычного? – спросил он.

Мы шагали по направлению к «Дионису». Мне мучительно хотелось воды. Ледяной.

– Что вы имеете в виду? – спросил я, с трудом сглотнув жалкие остатки слюны.

– Вы очень внимательно слушали проповедь, но, видимо, надеялись отыскать в словах священника намек на мотивы, которые могли заставить его покрыть свое тело крестами и в чем мать родила носиться по Кленовой роще. Поэтому и пропустили один важный момент.

– Не томите, доктор.

Мериме быстро огляделся. Он хотел убедиться в том, что рядом с нами никого нет. Но поблизости были люди. Мы двигались чуть впереди небольшой толпы прихожан, возвращавшихся из церкви.

– Давайте отойдем подальше, – предложил мой спутник.

Мы свернули на боковую улочку. Здесь пахло нечистотами и кошками. Мериме достал из нагрудного кармана надушенный платок и приложил ко рту.

– Мерзость! – проговорил он.

– Так давайте поскорее уйдем отсюда. Выкладывайте!

– Отец Василий мог бы сделать карьеру фокусника, – заявил доктор, самодовольно улыбнувшись. – Ведь успех этого дела зависит от того, чтобы в нужный момент отвлечь внимание зрителей на что-то второстепенное.

Я демонстративно вздохнул, но промолчал, решил позволить Мериме преподнести мне свое открытие со всей помпой, хотя и сомневался в том, что оно действительно имеет такое уж важное значение для расследования.

– Все-все, не томлю. – Мериме понизил голос. – Так вот, когда отец Василий поднялся на кафедру и открыл Библию на заложенной странице, на мгновение его лицо изменилось так, словно он обнаружил там нечто такое, чего увидеть никак не ожидал. Я бы сказал, что это вызвало у него сильное беспокойство и досаду. Он оглянулся на служку так, как если бы боялся, что тот мог заметить то, что предназначалось только ему одному.

– Вы уверены? – Я действительно не заметил ничего подобного.

Должно быть, меня слишком занимала внешность священника, и потому на его действия я не обратил внимания.

– Затрудняюсь предположить, что именно лежало в Библии, – сказал Мериме, – но для отца Василия это точно оказалось сюрпризом.

– Послание? Письмо, записка?

– Во всяком случае, нечто очень маленькое. По окончании проповеди все, кроме, разумеется, меня, при слове «аминь» опустили головы и перекрестились. Тут отец Василий быстро взял предмет, вложенный в Библию, и молниеносным движением спрятал в рукаве. К сожалению, я не успел разглядеть, что это было.

– Версия про послание кажется мне самой правдоподобной, – сказал я. – Тем более что любую другую вещицу проповедник заметил бы сразу, не открывая книгу.

– Если бы он был толще листка бумаги.

– Значит, кто-то подбросил отцу Василию письмо или записку. Священник находится с этим человеком в таких отношениях, что их обнародование представляется крайне нежелательным, – подвел я итог. – И кто это, по-вашему, может быть? Сообщник?

– Почему бы и нет? Но есть и другая версия.

– Выкладывайте.

– Предположим, убийца приходит в церковь и признается отцу Василию в совершенных преступлениях. Тайна исповеди не позволяет священнику изобличить душегуба, сдать его в полицию, но он жаждет остановить кровопролитие. Преступник понимает, что его судьба висит на волоске, и принимает меры.

– Угрозы? – спросил я. – Но зачем тогда было исповедоваться?

– Вы забываете об отпущении грехов, – заметил Мериме. – Возможно, первым порывом убийцы было раскаяние.

– Отец Василий не мог дать ему прощение, – возразил я. – Исповедаться еще не значит получить отпущение.

– Так, может быть, все дело в этом? Убийца, религиозный фанатик, хочет убедить приходского священника простить ему грехи и для этого вступает с ним в тайную переписку.

– Хорошо бы последить за отцом Василием. Но едва ли у Армилова найдутся люди, способные сделать это незаметно.

– Это верно, – согласился Мериме. – Тем более что здесь их все, разумеется, хорошо знают. Если о слежке станет известно преступнику, то жизнь отца Василия окажется в опасности. Ведь убийца наверняка решит, священник предал его.

– Он может запаниковать и скрыться, – добавил я. – Придется мне заняться этим самому.

– Не стоит, – возразил Мериме. – Поручите это мне.

– Вам?

– У меня больше нет дел в морге, но я должен оставаться в Кленовой роще до конца расследования. Позвольте помочь вам. Это будет полезно для дела и не даст мне умереть со скуки.

– А как же ваш пациент? – спросил я, имея в виду несчастного крестьянина, превращенного Жофре Гизо в зомби.

– Я не в силах ему помочь, – ответил Мериме с искренним сожалением. – Отправлю его в Петербург, в клинику моего знакомого. Он давно занимается психическими расстройствами. Так что я пока совершенно свободен и, как уже сказал, опасаюсь зачахнуть от скуки.

– Этого допустить никак нельзя! – с усмешкой проговорил я. – Поистине, в этом месте уже было достаточно смертей.

– Хотя и не столь трагических. Ибо скончаться от скуки, в то время как поблизости людей убивают, непонятно кто, чем и зачем, поистине печально.

– Доктор, я не против того, чтобы вы следили за отцом Василием, но ведь местные жители будут обращать на вас внимание. Полагаю, всем в Кленовой роще уже известно, кто вы.

– Они знают, что я врач. Не думаю, что вызову подозрения. К тому же я ведь не собираюсь ходить за священником по пятам. Наблюдать за ним можно и с определенного расстояния.

– Хорошо. Но будьте осторожны и не торчите много на солнце.

– Постараюсь.

На том мы и порешили. Доктор какое-то время последит за священником, а я займусь остальными подозреваемыми и свидетелями.

Мы покинули смрадный переулок и поспешили в гостиницу.

* * *

Освежившись в «Дионисе», Мериме, полный энтузиазма, отправился выполнять свое задание, а я поехал в полицейский участок, где сразу столкнулся с Армиловым.

– О, господин Инсаров! – обрадовался тот, завидев меня. – А я как раз собирался к вам в гостиницу.

– Зачем?

– Проходите в кабинет. Хотите лимонада?

– Не откажусь. – Я уселся в плетеное кресло напротив широкого стола, за которым расположился Армилов.

– Жарища, а?! – посетовал полицмейстер, наливая из кувшина в два стакана лимонад и придвигая один из них мне.

– Так зачем вы хотели меня видеть? – напомнил я, прежде чем сделать первый глоток.

Армилов взмахнул рукой, давая понять, что ничего особенного сообщать не собирался.

– Помните, вы просили выяснить, нет ли в Кленовой роще и в округе людей, которые могли ожидать в гости рыжеволосую женщину?

Я кивнул.

– Так вот. Никто ее не знает, не видел ее и не слышал о ней, – заявил полицмейстер. – Стоило возиться! – Он одним залпом осушил свой стакан.

– Поверьте, стоило, – сказал я. – Теперь нам по крайней мере известно, что она прибыла в Кленовую рощу тайно.

– Может, у нее просто нет здесь знакомых.

– И что же она здесь тогда собиралась делать?

Армилов пожал плечами, отмахнулся от мухи, пролетевшей мимо, и заявил:

– Не имею представления. Какая разница? Кто-нибудь из людей, опрошенных нами, мог и соврать, но только мы этого не узнаем. Почему эта женщина так вас беспокоит?

– Потому что ее убили, разумеется.

– Не ее одну.

– Но только она остается до сих пор неопознанной. А как продвигаются раскопки усадьбы Вышинских?

– Бессмысленная затея! – кисло поморщился Армилов. – Никак не продвигаются. Люди копают, нашли несколько камней, но вытащить их, разумеется, не смогли. Наличными силами не обойтись. Скорее всего, это часть стены или подвального помещения. Вы настаиваете на том, чтобы они продолжали рыться в этих развалинах?

– Безусловно, – подтвердил я. – Кстати, я составил список моряков и бывших каторжан, проживающих в Кленовой роще. Он у меня с собой. – Я извлек из кармана листок бумаги. – Вот, посмотрите.

Полицмейстер глянул на листок, как на зловредное насекомое, положил его на стол и заявил:

– Ничего это вам не даст, Петр Дмитриевич. У вас тут четыре имени: Арсений Булыкин, Никифор Москвин, Петр Лучков, Федор Рябов. Я знаю всех. Да, первые двое – бывшие матросы, другие – каторжане. Они живут в Кленовой роще уже давно и ведут себя вполне прилично.

– Понятно. – Я взял листок со стола, сложил его и спрятал в карман. – Благодарю вас, господин полицмейстер. Держите меня в курсе хода раскопок.

Армилов в ответ только махнул рукой и досадливо поморщился.

Я вышел на улицу и кликнул извозчика. С тех пор как пожар был потушен, недостатка в экипажах не наблюдалось.

– В поместье Вершки, – сказал я кучеру, и мы покатили по улицам Кленовой рощи.

* * *

Имение Ауницев представляло собой длинный трехэтажный каменный дом с покатой железной крышей и шестью башенками. Стрельчатые окна, непривычные для русской сельской архитектуры, были задернуты плотными шторами черного или синего цвета.

Между домом и высокой чугунной оградой простирался парк, некогда тщательно спланированный, теперь заброшенный, но в целом довольно живописный. Вязы стояли здесь рядом с елями и липами, крючковатые ветки переплетались между собой.

От ворот к крыльцу вела узкая гравийная дорожка. Нигде не было видно ни души, поэтому я несколько раз дернул за веревочку, привязанную к язычку медного колокола, висевшего тут же, на столбе. Сухой звон разлетелся по саду, отразился от листьев, неподвижно висевших в жарком воздухе, и замер в сухой траве.

Я прождал минут пять, прежде чем увидел лакея в длинной темно-зеленой ливрее с желтыми отворотами, неторопливо бредущего по дорожке. В руке он держал большое стальное кольцо с ключами, нанизанными на него.

Этот человек подошел ко мне, окинул меня недовольным взглядом и спросил:

– Чего изволите?

Голос у него был глуховатый, с небольшой хрипотцой – будто простуженный. На вид лакею можно было дать лет тридцать с небольшим. Худощавый, низкорослый, с крепко вылепленным смуглым лицом и черными гладкими волосами, аккуратно зачесанными за хрящеватые уши и блестевшими от густо наложенной помады.

– Меня зовут Петр Дмитриевич Инсаров, – представился я. – Расследую убийство госпожи Ауниц. Мне нужно поговорить с мужем покойной.

Лакей пару секунд помолчал, словно размышляя, стоит ли меня впускать, затем нахмурился и уточнил:

– С барином, что ли?

– С ним. С Миланом Павловичем.

– А документ у вас имеется?

Я показал ему удостоверение. Лакей некоторое время глядел на него, то ли и правда читал, то ли делал вид.

– Входите, – сказал он наконец, подобрал нужный ключ, отпер ворота и слегка отодвинул решетчатую створку, чтобы я мог протиснуться.

Мы пошли по дорожке к дому. Гравий хрустел у нас под ногами. Лакей брел молча, опустив голову. Я понял, что он относится к тому типу слуг, которые стараются максимально отмежеваться от своих хозяев и делают вид, будто ничто, происходящее с теми, их нисколько не касается. Разговаривать с подобными людьми бессмысленно. Они все равно скажут, что в чужие дела не лезут, и будут стоять на этом до конца.

Как уголовному следователю, мне были больше по душе слуги любопытные, подслушивающие и подглядывающие, а главное – готовые поделиться со мной информацией.

Когда мы поднялись на крыльцо, лакей отпер входную дверь одним из своих гротескно больших и старых ключей и пропустил меня вперед.

Я оказался в просторной гостиной, обставленной с большим вкусом и знанием современной моды. На стенах висели картины в позолоченных, но не вычурных массивных рамах. Кресла и диван, обитые красным плюшем, располагались так, чтобы из большого окна на них падал свет. Паркетный пол устилал ковер с коротким ворсом и причудливым рисунком, в котором трудно было угадать какое-либо содержание. Зато в сочетании красок и линий чувствовалась гармония, тщательно продуманная мастером.

Слуга, гремя ключами, пробормотал, что сообщит хозяину о моем приходе, и поплелся вверх по широкой деревянной лестнице, полукругом уходившей на второй этаж. Дом, судя по всему, был спланирован так, чтобы наверх можно было попасть из внутренних переходов, прихожая же представляла собой что-то вроде анфилады.

Я сел в кресло и стал ждать, заодно немного осмотрелся. Картины представляли сцены из жизни знати: охота, прогулки, праздники и карнавалы. Они были подобраны с большим, я бы сказал, женским вкусом. Кроме того, в глаза бросались весьма симпатичные безделушки, расставленные по комнате. Например, на столике в углу стояла расписная греческая ваза, на каминной полке красовались фигурки индийских божеств, вырезанные из слоновой кости. Видимо, хозяева дома были заядлыми путешественниками. Я почти не сомневался в том, что в других помещениях можно увидеть куда более впечатляющие вещицы.

Господин Ауниц появился спустя несколько минут. Он был в светлом летнем костюме, из-под которого виднелись кремовая сорочка и галстук-ленточка, повязанный с аристократической небрежностью.

Гладкие волосы, небольшие, аккуратно подстриженные усики, смуглая кожа. Фигура подтянутая, легкая и гибкая. Я подумал, что этот человек, должно быть, обладает немалой физической силой.

– Здравствуйте, господин следователь, – сказал он, улыбнулся и протянул мне руку.

Я ответил на приветствие и представился.

– Какая необычная фамилия, – заметил Ауниц. – Откуда вы? Из Болгарии?

– Мой прадед жил в Пловдиве.

Ауниц удовлетворенно кивнул.

– Я, знаете ли, изучаю антропологию и отчасти френологию. Вам, как полицейскому, последняя тоже должна быть интересна. Хотя и с другой стороны.

– Я не верю в то, что психика человека связана со строением его черепа.

– Вот как? Однако… Впрочем, не будем об этом. Вы, конечно, пришли не о науке беседовать.

– Совершенно верно.

– Может, нам будет удобнее говорить в моем кабинете?

– Как пожелаете.

– Тогда прошу, – Ауниц направился в глубь дома, и я последовал за ним. – Желаете выпить что-нибудь? – поинтересовался помещик по дороге. – Водки? Есть настойки всякие, на травах в том числе. Наша экономка их делает. Должен заметить, что выходит это у нее преотличнейше.

– Нет, благодарю.

– Ах да, ведь полицейские на службе не пьют. – Ауниц усмехнулся и спросил: – Или дело в жаре?

– Я не большой любитель этого дела.

– Это похвально. Пьянство до добра не доводит. Помнится, служил у меня в том году приказчик, так вот он, бывало… Хотя что это я опять о ерунде?

Ауниц отворил дверь кабинета, пропустил меня вперед, вошел следом, отдернул шторы, впустил в комнату свет.

– Так о чем вы хотите со мной поговорить? – спросил он, когда мы устроились в креслах, поставленных напротив друг друга. – Помнится, не так давно я уже беседовал с полицией. Или у вас появились новые версии? – В глазах помещика сквозил неподдельный интерес.

– Работа ведется, – ответил я уклончиво. – Разумеется, убийца еще не найден, но я приехал из Петербурга совсем недавно, так что говорить о результатах рано.

– Мне хотелось бы получить тело жены, – сказал Ауниц, вынимая из небольшого продолговатого ящичка сигару. – Вы курите?

– Нет. Очень скоро вы сможете совершить обряд погребения, не беспокойтесь. Патологоанатом, прибывший со мной, провел необходимые… э-э-э… действия. Он полагает, что тела ему больше не понадобятся.

– Хорошо. – Ауниц кивнул, затушил лучину, от которой прикурил сигару, выпустил густой дым и осведомился: – Вам не мешает?

– Нет, многие мои коллеги курят, и я привык. Кроме того, это ведь ваш дом.

– Всегда следует быть гостеприимным, – заявил Ауниц и пожал плечами.

Я смотрел на него и никак мог понять, опечален ли он смертью супруги. Горе действует на людей по-разному. Одни замыкаются, другие ведут себя, как обычно. Кто-то даже шутит, пытаясь отвлечься от беды.

Я решил перейти к делу и спросил:

– Скажите, как было обнаружено тело вашей жены?

– Его нашла ее горничная, Вирджини. Она отправилась искать Катерину, чтобы позвать на завтрак. В ограде есть калитка – она расположена за садом, в задней части. Видимо, моя жена, – тут Ауниц на мгновение замолк, видимо, стараясь совладать с собой, – отправилась зачем-то в лес. По правде говоря, ума не приложу, что ей там понадобилось. Да еще в такой час.

– С кем ваша супруга общалась здесь, в Кленовой роще?

Ауниц отрицательно покачал головой и проговорил:

– Мы жили очень уединенно. Видите ли, мы с Катериной познакомились на пароходе. Я занимаюсь крупными перевозками, ездил в Америку по делам фирмы, а она путешествовала с матерью. Старушка болела чахоткой, врач прописал ей морской отдых и смену обстановки. Мы с Екатериной полюбили друг друга и вскоре объявили о своей помолвке. К несчастью, путешествие не помогло ее матери, и вскоре она скончалась. Катерина тяжело переживала смерть матери и не желала видеть никого из знакомых. Это напоминало бы ей… Да вы понимаете. – Хозяин дома затянулся сигарой и медленно выпустил изо рта дым.

Я его не перебивал, чувствовал, что он еще не все сказал.

– Словом, я решил увезти ее на какое-то время из Петербурга и купил в Кленовой роще это небольшое поместье. Как оказалось, Катерине на погибель! – В голосе Ауница появилась горечь. – Иногда мне кажется, что я один повинен в смерти жены. Думаю, как только мне отдадут тело, я продам имение и вернусь в столицу.

– Полагаю, вы и похороны собираетесь провести там?

Ауниц кивнул.

– Ваша фирма находится в Петербурге?

– Да, можете взять визитку, если хотите, – на ней есть адрес, – Ауниц поискал в нагрудном кармане, затем проверил жилетку, ничего не нашел, открыл ящик письменного стола, извлек оттуда картонный прямоугольник, на котором черным шрифтом на золотом фоне было написано «Международные перевозки Р. и Кº».

– Вы владелец? – спросил я, пряча визитку в карман.

– Да. Компанию основал мой дед. Недавно мы перебрались из Опавы в Петербург. Расширяемся.

– Вы перевозите грузы из одной страны в другую?

– Совершенно верно. Это имеет какое-то значение?

– Возможно. Скажите, вы осуществляете транспортировку из любой страны?

– В принципе, да. Все зависит от оплаты.

– Я спрошу прямо. Мне известно, что вы привезли в Кленовую рощу семь продолговатых ящиков. Что в них было?

– В основном наши вещи, – ответил Ауниц, махнув рукой. – Картины, посуда… ну и прочее, что могло бы нам понадобиться.

– А земля? – спросил я, видя, что о ней собеседник упоминать не собирается. – На перегонной станции по дороге из Петербурга люди видели, как один из ящиков проломился в результате падения, и из него высыпалась земля.

– Да, совершенно верно, – сказал Ауниц и улыбнулся. – Четыре ящика действительно были заняты почвой. Дело в том, что моя жена хотела разводить гвоздики, а земля в Кленовой роще слишком иссушена солнцем.

– Насколько мне известно, гвоздики не очень прихотливые цветы, – заметил я.

– Вы правы, – согласился Ауниц. – Но они ведь все же не кактусы. Нельзя сажать их в пустыне.

Ответ чеха меня не удовлетворил. Когда они с женой приехали в Кленовую рощу, засухи еще не было и земля вполне подходила для выращивания гвоздик.

– Почему именно гвоздики?

– Разве женщин поймешь? – Ауниц развел руками. – Возможно, Катерина хотела воссоздать в поместье уголок своего детства. Будучи девочкой, она ухаживала за цветами, которые разводила ее мать. Так она мне рассказывала.

– Весьма мило.

– Совершенно с вами согласен.

– И сентиментально.

– Вы пытаетесь мне на что-то намекнуть, господин следователь?

Я решил сыграть в открытую и заявил:

– Милан Павлович, мне ничего не стоит послать в Петербург запрос на разрешение просмотреть накладные вашей фирмы. Если вы привезли ящики с землей для кого-то другого, то это выяснится очень быстро.

Повисло непродолжительное молчание, в течение которого чех дымил сигарой, глядя на носки своих туфель.

Наконец он спросил:

– Почему вас это так интересует?

– Меня беспокоит все необычное и непонятное, связанное с Кленовой рощей. Признаться, я полагал, что могу рассчитывать на вашу помощь в расследовании этого дела.

– Хорошо! – Ауниц поднял на меня влажные черные глаза. – Мы обещали нашему клиенту не раскрывать его имени, но, раз этого требует полиция, полагаю, у меня нет выбора.

Я кивнул. Мол, вы совершенно правы.

– Катерина действительно не собиралась разводить гвоздики – по крайней мере вначале, – сказал Ауниц и вздохнул. – Эту басню я придумал, чтобы объяснить, почему ящики наполнены землей. Конечно, не бог весть какая выдумка, но кто мог знать, что неуклюжие рабочие уронят поклажу? Пришлось придумывать объяснение на ходу. Однако моей жене понравилась идея посадить в саду гвоздики, и она даже выписала из Петербурга семена. Я надеялся, что это отвлечет ее от грустных мыслей о матери.

– Так кто ваш клиент? – спросил я.

– Ярослав Киршкневицкий. Вы можете сами спросить его, он тоже сейчас живет в Кленовой роще. Кажется, это его жена была убита первой. Какая ирония! – добавил Ауниц с горечью. – Два человека, связанных общим делом, приезжают в одно место и теряют за неделю своих супруг.

– С которыми не так давно обвенчались, – добавил я.

– Что, простите? – Ауниц поднял глаза.

– Нет, ничего, – отозвался я. – Как случилось, что граф обратился к вам?

Чех пожал плечами и проговорил:

– Он просто пришел в контору и поинтересовался, не может ли наша фирма доставить из Польши четыре ящика с землей. Мы удивились, но не стали задавать вопросов. Когда были произведены подсчеты, граф сказал, что условия приемлемы, и выложил задаток.

– Вы сами принимали заказ?

– Да, я в то время оказался в конторе. Мы с Катериной все равно собирались в Кленовую рощу, вот и решили прихватить с собой ящики Киршкневицкого.

– Они действительно прибыли из Польши? – спросил я.

– Разумеется. Наши агенты осуществляют полный контроль над перевозкой. Об этом имеются записи.

– Граф не объяснил, зачем ему нужна эта земля?

– Нет. Но наши сотрудники проверяли груз очень тщательно. Ничего, кроме земли, они не нашли.

Еще бы его не проверили! Столь странный груз просто не мог не вызвать подозрений у людей, работающих на Ауница. Вероятно, они полагали, что в земле что-то спрятано.

– Понятно, – протянул я. – Что ж, благодарю вас, господин Ауниц. Вероятно, мы с вами еще свяжемся. Хотя бы по поводу… похорон, – сказал я и встал.

Ауниц поднялся, чтобы меня проводить. На крыльце мы распрощались.

– Очень надеюсь, что вы сыщете убийцу, – сказал хозяин дома, пожимая мне руку.

Появился тот самый молчаливый слуга, который встретил меня у ворот.

– Проводи господина следователя, – велел ему чех.

– Слушаю, Милан Павлович.

Ауниц скрылся в доме, а лакей двинулся к воротам. Я последовал за ним. В поместье царили тишина и покой. Не пели птицы, не лаяли собаки, не бранились дворовые. Даже кузнечики не стрекотали в траве. Все вокруг словно замерло. Природа соблюдала траур по умершей хозяйке поместья под названием Вершки.

За воротами я ненадолго задержался, окинул взглядом сад и дом, виднеющийся в конце дорожки дом. Этот пейзаж напоминал мне что-то.

Лакей наблюдал за мной, ожидая, пока я уеду. Лицо у него было мрачное, взгляд тяжелый.

Я сел в экипаж и велел кучеру возвращаться в деревню.

* * *

Мне нужно было проверить каторжан и матросов, имена которых я отыскал в архиве. Для этого я прежде всего заглянул в участок, где прихватил с собой пару рослых полицейских, изнывавших от жары и все-таки куривших вонючие папиросы. Мы отправились пешком по адресам, указанным в списке, составленном мною.

Первым в списке значился Арсений Булыкин, бывший матрос, проживавший на Цветочной улице. Такое название больше подошло бы какому-нибудь французскому предместью, но меня радовало, что в Кленовой роще улицы вообще были хоть как-то поименованы.

Дом удалось найти без труда, поскольку один из полицейских был знаком с владельцем. Булыкин приходился ему шурином. Городовой сам постучал в дверь и представил меня, смущаясь тем, что ему приходится выступать в качестве официального лица.

Арсений Булыкин оказался приземистым коренастым человеком с абсолютно лысым черепом, крупными чертами лица, изрезанного мелкими морщинами, и кустистыми бровями, нависавшими над глубоко посаженными серыми внимательными глазами. Он хмуро поглядел на своего родственника и нехотя предложил нам зайти в дом.

– У меня к вам только одна просьба. Надеюсь, что вы не сочтете затруднительным ее исполнить, – проговорил я, когда мы расположились в тесной комнате.

Булыкин склонил голову в знак того, что слушает меня.

– Не могли бы вы снять рубашку, чтобы я мог рассмотреть ваши татуировки?

– Зачем? – поинтересовался бывший матрос, глядя мне в глаза.

Он не был обеспокоен – только удивлен.

– Это формальность. Мы проверяем всех жителей Кленовой рощи, имеющих наколки.

– Что ж, если вам угодно, – сказал Булыкин, взялся за подол рубашки и стащил ее через голову.

– Повернитесь, пожалуйста.

Ничего, напоминающего кресты, на его теле не было. На спине – большой парусник с надписью по борту «В добрый путь!», якорь на плече и спасательный круг чуть выше запястья.

– Благодарю, одевайтесь, – сказал я, закончив осмотр. – Можете не беспокоиться, мы вас больше не потревожим.

Булыкин пожал плечами и заявил:

– Чудная у вас работа, ваше благородие.

– Уж какая есть.

Я вышел на улицу, вновь развернул клочок бумаги и прочитал адрес Никифора Москвина. Чтобы не затягивать повествование, скажу сразу, что ни у него, ни у бывшего каторжника Лучкова татуировок, похожих на кресты, не оказалось. Оба были удивлены моей просьбой и испытали явное облегчение, когда я убрался.


В последнюю очередь мы отправились к Федору Рябову, чей дом находился на окраине, неподалеку от небольшого парка, засаженного чахлыми березками и кустами шиповника. Вдоль невысокой ограды лежали оранжевые сморщенные плоды, осыпавшиеся раньше времени. Они наводили меня на мысли о смоковнице, не пожелавшей утолить голод Иисуса.

Дом Рябова представлял собой двухэтажное здание с покатой коричневой крышей. Возле крыльца были выставлены кадки с какими-то растениями, изрядно пожелтевшими. Да оно и неудивительно, поскольку земля была совершенно сухой.

Полицейский постучал в дверь. Никакой реакции. Тогда он приник к небольшому окошку и заслонился от солнечного света ладонями в надежде разглядеть, что происходит в доме.

– Он здесь, ваше благородие!

В ту же секунду, как гром среди ясного неба, шарахнул выстрел. Мы со вторым полицейским вздрогнули от неожиданности и, разумеется, не успели пригнуться.

Городовой, заглянувший в окно и увидевший Рябова, схватился за шею и с тихим стоном повалился на спину. Сквозь его пальцы потекла кровь. Я выхватил из кармана платок, подбежал к раненому и попытался оказать ему первую помощь. Однако бедняга, видимо, не понимал, что делает, отталкивал меня. Поэтому прижать платок к ране и остановить кровотечение оказалось не так-то просто.

Тем временем его товарищ вытащил револьвер, взвел курок, дважды выстрелил через дверь, а затем выпустил пулю в замок и ударом ноги выбил его из пазов.

Я оставил раненого, тоже достал оружие и присоединился к полицейскому. Вместе мы ворвались в дом, но в прихожей не обнаружили никого, кроме забившейся за вешалку черной кошки.

Городничий, матерясь, заметался по комнатам.

Вдруг послышался звон разбитого стекла, и мы бросились на звук.

Оказалось, Рябов высадил окно и удирал, перепрыгивая через грядки. Мы увидели его, когда он был у самой ограды. Полицейский прицелился и выстрелил два раза подряд. Я тоже спустил курок, но без особой надежды попасть – цель была уже далековато.

Рябов легко подпрыгнул, ухватился за верхний край забора, подтянулся на руках. Полицейский громко выругался, высунулся из окна, вскинул оружие и выпустил последнюю пулю. Рябов обмяк и сполз на землю. Мы торжествующе вскрикнули, перелезли через подоконник и побежали к забору. Я на всякий случай держал револьвер наготове.

Однако, как выяснилось минуту спустя, в этом не было необходимости. Пуля пробила Рябову левую лопатку. Кровь выплескивалась на землю резкими толчками.

Я послал городового позаботиться о раненом товарище и вызвать врача, жалея о том, что ему не удастся застать Мериме, следящего за отцом Василием, и придется удовольствоваться местным эскулапом.

Когда полицейский скрылся за домом, я перевернул Рябова на спину, расстегнул одну за другой пуговицы его рубашки и снял ее. Сперва я осмотрел грудь убитого, потом перевернул его на живот и на спине обнаружил татуировку, изображавшую распятого Христа. Рисунок был крупным – примерно семь на пять дюймов. Вероятно, он мог быть отчетливо виден даже на довольно большом расстоянии. И все же крест тут был только один.

На кровь начали слетаться мухи. Я сходил в дом за одеялом и накрыл им тело.

Прошел час или около того. Доктор Фаэтонов осмотрел труп и заполнил заключение о смерти.

Потом ко мне подошел Армилов.

– Ну и дела, – сказал он, снял фуражку и вытер лоб. – Кто мог ожидать от этого мужика такой прыти? Вы в столице, наверное, привыкли к перестрелкам, но у нас тут до сих пор было тихо.

– Что вам известно об этом человеке?

– Не так уж и много. Родился в Нижнем Новгороде в 1852 году, какое-то время работал плотником. В Кленовую рощу перебрался два года назад после освобождения с каторги, где отбывал наказание за вооруженный грабеж. Он и пара его дружков обчистили почтовый дилижанс. На исправительных работах находился четыре с половиной года.

– У него есть здесь родственники?

– Нет.

– Я проверил архив. Там записано, что у него имеется младший брат, Дмитрий Рябов, живущий в Москве. Точный адрес неизвестен. Однако все это было зафиксировано только со слов самого Федора, так что шут его знает, насколько достоверны эти сведения. У него были друзья? С кем он общался?

– Это нужно спросить у соседей. Я отправил к ним нескольких расторопных ребят.

– Хорошо. Что дал обыск? Нашли вы какие-нибудь улики, способные объяснить, почему Рябов пытался сбежать?

Армилов ухмыльнулся и ответил:

– Да! На этот раз ничего загадочного. Мы обнаружили тайник. Под сундуком в спальне есть люк, ведущий в подпол. Там оказался небольшой склад оружия – пара ружей и несколько револьверов, а также вещи и ценности, явно украденные. Можно сделать вывод, что после освобождения с каторги наш друг продолжал промышлять прежним ремеслом. То обстоятельство, что он ни разу не попался, объясняется, по-видимому, тем, что он разбойничал в других местах, отдаленных от Кленовой рощи.

– У вас нет сведений о тех преступлениях, к которым Рябов мог быть причастен? – спросил я.

– Для этого нужно сравнить перечень вещей, найденных в тайнике, со списком пропаж. Я прикажу своим людям заняться этим.

– Я хочу ознакомиться с находками.

– Можете спуститься в подпол. Мы еще ничего не выносили оттуда. Возьмите фонарь, – полицмейстер кивнул в сторону небольшой масляной лампы, стоявшей на столе.

Когда через пару минут я спрыгнул с шаткой лестницы на земляной пол, оказалось, что в подвале еще работали полицейские. Они поприветствовали меня и продолжили раскладывать по коробкам находки, каждую из них нумеровали и заносили в список, который вел один из приставов.

В подполе было довольно светло – повсюду горели фонари – поэтому я поставил свою лампу на какой-то ящик и принялся рассматривать то, что нашлось в тайнике. Здесь было оружие, боеприпасы, несколько динамитных шашек, два тюка с хорошей, дорогой одеждой, а также дюжина побрякушек. Кроме того, я заметил сверток, упакованный в грубую желтую бумагу.

– Что здесь? – спросил я одного из полицейских.

– Одежда, – ответил тот.

Я развернул бумагу, увидел черные брюки и куртку. Зачем Рябову было держать их здесь? Я отложил одежду, перешел к коробке, которую наполняли полицейские. Первое, что бросилось мне в глаза – толстая пачка пятирублевых банкнот.

– Вы нашли это здесь? – спросил я, доставая деньги из коробки.

– Да, ваше благородие, – отозвался полицейский, державший в руках список. – Ровно тысяча рублей.

Я достал из пачки несколько банкнот. На ощупь и на вид они были совершенно новыми. Мне пришла в голову мысль проверить номера. Нужно ли говорить, что я не особенно удивился, когда оказалось, что они шли по порядку?

Я взял одну бумажку и, сопровождаемый недоумевающими взглядами полицейских, поднялся наверх. Здесь, при нормальном свете, я тщательно рассмотрел банкноту. Качество было отменное – мошенники потрудились на славу. Но и я был не лыком шит, работал в полиции и специально изучал фальшивые деньги, наводнившие в последнее время Петербург. Поэтому мне удалось заметить несколько крошечных огрехов.

Я вновь спустился в подвал, вернул купюру в пачку и сказал квартальному, составлявшему опись:

– Отметьте, что банкноты фальшивые.

– Правда, господин следователь? Вся тысяча?

– Да. Мы в Петербурге как раз ищем тех умельцев, которые их печатают.

Квартальный поспешно сделал запись в своей бумаге, затем взял пачку в руки и проговорил:

– Выглядят совсем как настоящие.

Остальные полицейские тоже подошли, чтобы поглядеть на такую диковинку.

– Отменное качество, – согласился я. – Но сомнений нет – это подделка.

Вскоре я закончил осмотр остальных вещей и выбрался из подвала. Чтобы хоть как-то разобраться в происходящем, мне необходимо было попытаться систематизировать сведения, имеющиеся в моем распоряжении. Для этого я вышел из дома и отыскал в саду скамейку, на которую падала тень от раскидистой яблони. Усевшись на нее, я вынул из кармана блокнот и карандаш.

Итак, в Кленовой роще обнаружены в общей сложности четыре трупа. Две жертвы были убиты при помощи короткого оружия. Другие, наоборот, погибли от удара длинным клинком, по какой-то причине смоченным в растворе, использовавшемся восемьдесят лет назад для морения дерева. Все жертвы найдены неподалеку от своих домов. Не считая рыжеволосой женщины, погибшей последней, личность которой так и не удалось установить. Кроме того, тела были обнаружены на рассвете. Медицинская экспертиза показала, что смерть наступила несколько часов назад. Это позволяло говорить о том, что преступления совершались ночью, ближе к утру.

Примерно в это время суток произошел пожар в харчевне напротив почтовой станции. Скорее всего, он явился результатом поджога.

К тому же нельзя забывать, что Вирджини Лювье видела некоего обнаженного мужчину. Его тело покрывали кресты, нарисованные или наколотые.

Федор Рябов имел на спине изображение распятия, но едва ли это дает повод однозначно идентифицировать его с упомянутым человеком. Обыск, произведенный в доме, не позволил обнаружить предполагаемое орудие убийства – ни короткое, ни длинное. По крайней мере, шпаг, шашек или палашей найдено не было.

Тем не менее у меня вызывал удивление факт, что Рябов пытался сбежать и даже предпринял попытку застрелить полицейского, жизни которого, благодарение Богу, по словам доктора Фаэтонова, ничего не угрожало. Если это вызвано страхом разоблачения грабежей, то данный поступок, пожалуй, следует назвать слишком уж отчаянным. Если бы он просто поговорил с нами, то полиция не стала бы обыскивать его дом и тайник не был бы найден.

С другой стороны, нужно проверить, не происходили ли в последнее время преступления, к которым Рябов мог быть в той или иной степени причастен. Не исключено, что именно страх разоблачения и заставил его бежать. В этой связи необходимо иметь в виду поджог постоялого двора. Кроме того, непонятно, откуда у Рябова взялась тысяча поддельных рублей. Были они вручены ему в качестве оплаты каких-либо услуг или же он украл их?

Я очень пожалел о том, что полицейский, подстреливший его, оказался столь меток. Лучше бы он только ранил подозреваемого – тогда мы имели бы возможность его допросить.

Что еще следовало обдумать и учесть?

Лесничий и садовник Бродков имел подозрительную встречу и разговор с каким-то человеком возле почтовой станции, в которой мы с Мериме останавливались по дороге в Кленовую рощу. Этот момент пока так и оставался невыясненным.

Гробы в склепе Вышинских оказались пустыми. Кто-то видел, как мы с доктором обследовали их.

Четыре ящика с землей, вывезенные с неизвестной целью фирмой Ауница из Польши по заказу Киршкневицких. Сопутствующая этому таинственность. Следует ли спросить об этом графа и можно ли рассчитывать на правдивый ответ?

Желание Ярослава Киршкневицкого купить усадьбу Вышинских после смерти жены, несмотря на то что идея этого приобретения принадлежала именно ей.

Отец Василий, слишком рьяно бичующий пороки. Цыгане, травящие местных жителей, чтобы превратить их в бездумных рабов.

Шальная пуля, едва не унесшая мою жизнь во время облавы на цыган. Трагическая смерть полицейского, которого я за ней послал. У меня не было сомнений в том, что кто-то пытался меня убить. Значит, я вплотную подобрался к разгадке, только никак не мог понять, в чем она состоит.

Я пробежал глазами свои заметки, убрал блокнот и карандаш, откинулся на спинку скамейки. Осмыслить все это было не так уж и просто, даже несмотря на то, что сквозь мешанину фактов и подозрений порой проглядывали какие-то связи.

Все мистические объяснения событий я решительно отбросил. Пока я не отработаю материалистические версии, никаким суккубам, вампирам и призракам в моих размышлениях не место! Даже зомби, которого мы видели в лесу, был создан при помощи ядов, а не магии. Во всяком случае, мне очень хотелось в это верить.

Я решил отправиться в гостиницу, дождаться там возвращения и доклада Мериме, поднялся, хотел было выйти на дорогу и поймать экипаж, но в этот момент заметил доктора Фаэтонова, направлявшегося ко мне. По выражению его лица я понял, что он хочет о чем-то поговорить.

– Вы не торопитесь? – осведомился лекарь.

Я пожал плечами и ответил:

– Дела есть всегда. Меньше их почему-то никогда не становится. Вас что-то беспокоит? Готов выслушать.

Фаэтонов потер плохо выбритый подбородок. Уголки его глаз слезились, и он часто моргал.

– Это человек… убитый…

– Да? Что с ним? Обнаружили какое-то?..

– Нет-нет, его прикончила пуля – это несомненно. Дело в ином.

– Прошу вас, доктор, не ходите вокруг да около.

Фаэтонов кивнул и проговорил:

– Не знаю, имеет ли это какое-то значение. Судите сами. Три дня назад Рябов пришел в больницу. Сильно напуганный. Он рассказал мне удивительную историю. Федор ночью проснулся от того, что на улице кто-то кричал, и с ужасом увидел, как какая-то огромная тварь влезает ему в живот.

Я вздрогнул и спросил:

– Что за тварь?

Фаэтонов быстро взглянул на меня, тут же отвел глаза и ответил:

– Похожая на насекомое.

– И что?

– Рябов уверен, что видел галлюцинацию. Он накануне изрядно выпил.

– А вы считаете иначе?

– Считал. До вчерашнего дня, когда ко мне явился другой человек с точно таким же рассказом.

– Неужели?

– Да, только он проснулся из-за того, что ему на ноги прыгнула кошка.

– Так, может, он ее и принял за неведомую тварь?

Фаэтонов покачал головой.

– Пациент уверял, что кошка хотела нарочно разбудить хозяина, чтобы не дать насекомому забраться в него.

– И чем кончилось дело?

– Тварь сбежала через приоткрытое окно.

Я задумался. История Фаэтонова совпадала с тем, что рассказал мне не так давно Мериме. Но Петербург и Кленовая роща расположены довольно далеко друг от друга… Почему же душевный недуг поразил жителей обеих местностей?

– Я осматривал тело Рябова и не заметил на его животе шрамов или ран.

Фаэтонов кивнул.

– Я тоже. Ни сегодня, ни три дня назад. Не знаю, зачем я рассказал вам про это. Наверное, увидел мертвого Федора и вот вспомнил… Простите, что отвлек вас от дел.

Доктор сделал движение, чтобы уйти, но я жестом остановил его и спросил:

– Что стало с тварью, напавшей на Рябова?

– Она вползла в него. Он даже принес окровавленную ночную рубаху, показал ее мне и заявил, что не испытывал никакой боли, когда тварь влезала ему в живот, – задумчиво произнес Фаэтонов. – Удивительное дело.

– Пациент, который приходил к вам вчера, – кто он? Ему можно доверять?

– Это хозяин «Диониса».

– Леонтий?!

Доктор кивнул.

– Он самый. Можете сами расспросить его, если желаете.

* * *

Спустя десять минут я ехал в гостиницу. Жители Кленовой рощи, встречавшиеся по пути, провожали меня долгими взглядами – кажется, я уже был знаком здесь всем и каждому.

Деревья, торчавшие над домами, походили на растрепанные и спутавшиеся волосы безумца, всклокоченные его же собственной пятерней. Над дорогой роились мухи, около заборов лежали тощие, облезлые псы, вороны сидели на резных коньках крыш и воротах.

Возница остановился возле крыльца «Диониса». Перед этим он едва не переехал зазевавшегося мальчишку, одетого в одни закатанные штаны, сидевшие на нем, словно мешок.

Я бросил кучеру монету и взбежал на крыльцо.

К моему удивлению, доктора все еще не было. Я спросил Леонтия, не приносил ли мне кто письмо или записку, но тот ответил отрицательно и предложил мне поужинать.

– Правда, ничего мясного предложить не могу, ваше благородие, – посетовал он. – Кончились запасы. Но овощное рагу – просто пальчики оближете!

– Давай, что есть, – согласился я и тут же осведомился: – Скажи-ка, любезный, правда ли, что ты видел давеча огромного паука?

Хозяин «Диониса» мгновенно изменился в лице.

– Кто вам сказал?

– Не важно. Так верно это?

– Было такое дело, – нехотя ответил Леонтий.

– Стало быть, он сбежал?

– Так точно. Сиганул в окно, и слава богу! Меня едва удар не хватил, как его увидел. Спасибо кошке – разбудила.

– Не знал, что у вас водятся подобные твари.

– У нас они и не водятся, – мрачно отозвался Леонтий. – Может, в джунглях каких и есть, а тут отродясь не бывало.

– Откуда же она в комнате твоей взялась?

– Не знаю, ваше благородие. Только я своим глазам верю. Вы к рагу вино будете? Осталось мало, всего несколько бутылок.

* * *

Мериме появился только в четверть одиннадцатого, взмокший, но довольный.

– На данное время у нашего святого отца назначена встреча! – сообщил он, опустился в кресло и принялся набивать трубку. – Видимо, та записка, которую он получил во время проповеди, содержала сведения о времени и месте свидания. В любом случае, полчаса назад он отправился в заброшенный дом, что стоит на окраине поселения. Я проследовал за ним до конца улицы, но дальше идти не решился – он мог меня заметить.

– Почему вы решили, что отец Василий ищет именно тайной встречи? – поинтересовался я.

Прежде чем ответить, Мериме раскурил трубку и выпустил облако синеватого дыма. Вид у него был самодовольный.

– Он был не в облачении, а в обычной одежде, надвинул шляпу так, чтобы поля скрывали лицо, намотал шейный платок чуть ли не до ушей и всю дорогу оглядывался. Кроме того, священник старался идти пустынными улицами, один раз даже перелез через забор и прошел огородом.

– Вот как? Думаете, нам стоит наведаться в тот дом?

Доктор кивнул и заявил:

– С этим придется поторопиться, чтобы поймать отца Василия, как говорите вы, полицейские, с поличным.

– Возможно, он уже переговорил с тем человеком, который назначил ему встречу, и они разошлись, – заметил я.

– Но попытаться-то стоит! – воскликнул Мериме. – Не зря же я таскался за ним по этакой жаре!

– Согласен. Вы готовы? Или желаете перекусить?

– Нет, не будем терять время. – Доктор поднялся. – Поесть успею потом. Наш любезный Леонтий согласился подать мне ужин даже после полуночи. Правда, предупредил, что на разносолы рассчитывать больше не приходится. Похоже, его запасы все-таки начали истощаться.

Я проверил револьвер, затем наполнил карман сюртука запасными патронами. После стрельбы в доме Рябова я решил не расставаться с оружием на время расследования этого дела, столь странного и неожиданно ставшего весьма опасным.

Мериме скептически наблюдал за моими действиями.

– Ну-ну, – сказал он, выбивая трубку о каминную решетку. – Я слышал, что каторжник выпалил сегодня в полицейского, но не думаю, что отец Василий тоже способен на это.

– Согласен с вами, мой друг, – ответил я, пряча револьвер в карман. – Однако я считаю, что куда лучше быть живым трусом, чем мертвым героем.

Мериме усмехнулся и заявил:

– Я совершенно согласен с вами. Итак, мы отправляемся?

Я кивнул, и мы вышли из гостиницы.

Несмотря на поздний вечер, было душно. На чистом небе мерцали крошечные звезды, месяц сиял, как отполированное серебро. Бледные полосы лежали на земле и домах. Тени, падавшие от заборов, черными росчерками пересекали дорогу.

Экипажей не было. В столь поздний час они уже не появлялись на улицах. Нам пришлось идти пешком. Конечно, был риск опоздать, но, с другой стороны, пару прохожих заметить труднее, чем повозку, останавливающуюся неподалеку от заброшенного дома.

Местом встречи отца Василия с его таинственным визави оказалась одноэтажная развалюха с прохудившейся крышей и выбитыми стеклами. Покосившиеся ставни уныло висели на рамах, силуэт полуразрушенной печной трубы четко вырисовывался на фоне темно-синего неба. Вокруг дома расплывчатым облаком поднимались заросли скрюченных деревьев и кустов.

Какая нужда привела батюшку в это богом забытое место? Кто вынудил его замаскироваться и пробраться сюда, рискуя быть по пути узнанным прихожанами?

Я положил руку на плечо Мериме и, когда тот обернулся, шепнул:

– Вы уверены, что священник пошел сюда?

– Разумеется. Я наблюдал за ним, пока он не скрылся за дверью. Кажется, я различаю в одном из окон слабый свет. Там, должно быть, горит свеча или лампа, прикрытая плотным абажуром.

Я ничего подобного не заметил, так что мне оставалось только поверить Мериме.

Мы начали подбираться к дому, старались не шуметь и прислушивались, не донесутся ли до нас голоса. Перед окнами росли густые и высокие кусты сирени, а также несколько деревьев. Под их прикрытием нам удалось приблизиться к бревенчатым стенам. Вокруг царила полная тишина. Пахло гнилью – должно быть, из подвала.

Мы задержались возле двери, чтобы решить, как действовать дальше, как вдруг я услышал тихий женский голос, произнесший несколько фраз. Ему тотчас ответил мужской, резкий и, как мне показалось, гневный. Вероятно, он принадлежал отцу Василию.

Мериме поднял палец и показал на выступ фундамента. Он предлагал мне заглянуть внутрь здания. Я не замедлил последовать его совету, поставил ногу на камень, оттолкнулся и ухватился руками за подоконник. Доктор быстро подсадил меня. Я подтянулся и залез в комнату. Мне удалось проделать это практически бесшумно.

Свет падал внутрь из многочисленных дыр в просевшей гнилой крыше. Я осмотрелся.

На полу валялись какие-то черепки и тряпки. У дальней стены стоял ветхий прямоугольный стол, на котором лежал конский череп. Рядом с ним виднелись несколько красных и черных огарков. Остальное терялось в темноте. Лунный свет туда не доставал.

Справа находилась закрытая дверь, под которой желтела тусклая полоска света.

Я выглянул в окно, протянул Мериме руку и не без труда втащил его в дом.

– Глядите, – указал я на конский череп.

– Похоже, здесь иногда собираются поклонники дьявола. Или дети.

– Дети?

Доктор пожал плечами и проговорил:

– Люди жгут свечи и просто ради света. А череп… Ребятня что только ни подбирает. Этот дом наверняка давно облюбовали для своих игр местные дети, да и парочки небось захаживают сюда по ночам.

Я указал на дверь.

Мериме заметил полоску света, понимающе кивнул и прошептал:

– Только давайте на сей раз обойдемся без стрельбы. Там ведь священник, а не разбойник с большой дороги.

– Отец Василий не один, – заметил я, но револьвер доставать не стал, учел, что второй голос был женский.

Стараясь не скрипеть, мы двинулись к двери, однако половицы были старыми и прогнившими. Их скрип выдал наше присутствие. В соседней комнате на пару секунд стало тихо. Затем там раздался женский возглас и сразу вслед за ним – грохот опрокидываемой мебели.

Мы с Мериме переглянулись, ринулись вперед и распахнули дверь. Нам открылась следующая сцена. Одно из окон было занавешено черной плотной тканью, которую судорожно пытался сорвать отец Василий, одетый в обыкновенный коричневый костюм. Напротив него яростно дергала дверную ручку женщина. Она не замечала, что створка прибита к косяку гвоздями.

– Полиция! – крикнул я как можно строже.

Священник и женщина замерли, а затем медленно обернулись. Вид у них был растерянный и испуганный. Отец Василий весь как-то съежился, стал жалким и невзрачным. Я едва мог поверить, что этот человек недавно читал страстную проповедь, сумел завладеть вниманием прихожан.

Однако куда больше я удивился, узнав в перепуганной женщине, жавшейся к стене, Вирджини Лювье, горничную Марианны Киршкневицкой, погибшей недавно от рук убийцы.

Мериме тихо присвистнул.

– Ах, это вы, господин Инсаров! – воскликнула горничная.

Она пыталась изобразить улыбку, но вместо этого ее личико скривилось в гримасе.

– Что вам угодно, господа? – проговорил священник слабым, дрожащим голосом.

Он пытался взять себя в руки, но не мог. Еще бы! Нетрудно было представить, какой разразится скандал, когда прихожанам станет известно о его ночных похождениях.

– Прежде всего мы хотим спасти вашу бессмертную душу от греха, не допустить прелюбодеяния, – насмешливо ответил Мериме, снял очки и принялся протирать их.

Лицо батюшки стало пунцовым.

Он несколько раз открыл и закрыл рот – совсем как рыба, выброшенная волной на берег, – затем взглянул на Вирджини Лювье и, наконец, заявил:

– Вы ошибаетесь, господа! С этой женщиной меня не связывают никакие плотские отношения.

Горничная согласно закивала.

– Тогда зачем нужны такие таинственные свидания? – поинтересовался я. – Едва ли вы встретились с этой особой для исповеди и наставления.

– А вот это уже не ваше дело! – ответил отец Василий с раздражением, совсем не подобающим слуге Господа.

Похоже, он решил, что еще не все потеряно, и попытался изобразить праведное возмущение. Поздновато, батюшка.

Его взгляд остановился на моих глазах. Священник заметно побледнел, рот его приоткрылся, губы затряслись. Он издал весьма странный свистящий звук и быстро перекрестился.

– Бес! – прошептал отец Василий, не сводя с меня взгляда. – Изыди, заклинаю!

Признаться, я давно привык к тому, что люди своеобразно реагируют на особенность моей внешности – глаза разного цвета. Одни откровенно пялятся на меня и едва сдерживаются от комментариев по этому поводу, другие старательно делают вид, что ничего не замечают. Отец Василий вот решил, что по его душу явился сам сатана. Неудивительно, ведь сей момент издавна считается признаком дьявольщины.

– Уверяю вас, я не черт, – ответил я. – И явился не из преисподней.

– Мы из полиции, – добавил Мериме.

– Что?.. – растерянно пролепетал священник. – Но позвольте…

– Я расследую серию убийств, и ваше поведение кажется мне крайне подозрительным, – перебил я его. – Поэтому советую ответить на мои вопросы с предельной откровенностью. Иначе мне придется передать вас в руки полицмейстера, и тогда о вашем сегодняшнем… э-э… свидании узнает вся Кленовая роща.

– Представляю, как это отразится на репутации священнослужителя, – с притворным сочувствием проговорил Мериме и сокрушенно покачал головой.

Кажется, все это изрядно забавляло его.

Отец Василий поджал губы и мрачно взглянул на Вирджини Лювье. Та в ответ пожала плечами.

– Хорошо, – заявил священник. – Придется все рассказать.

Горничная тихо всхлипнула. Было заметно, что она дрожит.

– Сия мадемуазель подвержена одному тяжкому греху, – продолжал отец Василий, – имя которому сребролюбие.

– Кто бы говорил о грехах, отче! – резко перебила его девушка, в голосе которой слышались истеричные нотки. – Не забудьте рассказать господам и о своих…

– Да, я все скажу! – Священник бросил на Вирджини Лювье презрительный взгляд и, когда она осеклась, продолжил: – Я долго боролся с чувством, которое вызвала в моем сердце некая… особа. Она отвечала мне взаимностью, но ее смущала моя сутана. В конце концов, наша обоюдная страсть оказалась сильнее, – отец Василий сделал паузу и тяжело сглотнул. – Но счастье, увы, было недолгим – она умерла! К моей великой скорби, насильственно. Я уверен, что Бог покарал нас за грехи и скверну, которой я предался, нарушив обет. Я виню себя в смерти моей возлюбленной, но не имею сил сложить с себя сан, ибо слаб духом, кроме того, надеюсь вымолить у Господа прощение, – отец Василий склонил голову и приложил ладонь к тому месту, где обычно у священников висит крест.

Возникла пауза.

Мериме кашлянул, но на него никто не обратил внимания.

Вирджини Лювье смотрела на меня. Глаза ее сверкали от слез. Она походила на шкодливого зверька, застигнутого с поличным.

– Позвольте поинтересоваться, – проговорил я, – какую именно особу вы имели в виду?

– Не позволю! – заявил священник. – Ни к чему трепать всуе ее имя! Вам нужно знать лишь то, что эта вот ехидна шантажировала меня! – Он указал на Вирджини Лювье. – Она знала о нашей связи и грозилась рассказать о ней, если я не заплачу ей пять тысяч рублей. Я сделал бы это, но у меня нет таких денег, – добавил отец Василий с горечью.

– Дурак! – бросила ему в лицо девушка, затем повернулась ко мне и выпалила: – Это он про Марию, старый греховодник!

– Молчи! – воскликнул священник, но было поздно.

Имя его пассии уже прозвучало.

– Да-да! – мстительно прошипела Вирджини Лювье, на всякий случай отступив подальше от отца Василия. – Невинно убиенная Мария Журавкина, ваша любовница, отче! – Последнее слово француженка произнесла с нескрываемой издевкой.

– Что вам известно о смерти данной особы? – спросил я.

– Ничего! – ответил священник и сокрушенно помотал головой. – Я денно и нощно молюсь, чтобы Господь простил Марии наш грех, но не знаю, чьей рукой двигала воля Всевышнего. Кто стал орудием возмездия, для меня такая же загадка, как и для всех прочих.

– Вы действительно уверены, что смерть вашей… возлюбленной – кара небесная? – спросил я.

– Разумеется! Неужели это не очевидно?

Глаза отца Василия сверкнули. Кажется, он и правда был фанатичен – не только за кафедрой, но и в жизни.

– А у вас есть алиби на то время, когда была убита Мария Журавкина? – поинтересовался я.

– Нет, я молился в полном одиночестве, – ответил священник. – К сожалению, Господь отверг мою…

– Ха-ха-ха! – перебила его Вирджини Лювье. – Еще бы не отверг! О чем ты мог просить Всевышнего, мерзкий развратник?! О какой-нибудь очередной красотке?

Отец Василий побледнел и медленно повернулся в девушке. Видимо, взгляд его был страшен, потому что та отшатнулась, уперлась спиной в стену.

– Молчи, змея! – бросил он тихо.

Вирджини Лювье открыла было рот, чтобы ответить ему, но тут же благоразумно захлопнула его.

Я кашлянул, прочистил горло. То, о чем я собирался попросить священника, могло показаться ему, мягко говоря, довольно странным.

– Святой отец, не могли бы вы раздеться?

– Простите? – Отец Василий недоуменно обернулся ко мне. – Я вас правильно понял?

– Полагаю, что да. Разумеется, ввиду сложившихся обстоятельств я могу принудить вас это сделать, но мне хотелось бы, чтобы все произошло добровольно.

– С какой целью вы требуете от меня этого?

– Мне известно, что человек, подозреваемый в убийстве, имеет на теле рисунки или татуировки в виде крестов, – объяснил я. – Мне необходимо убедиться в том, что у вас их нет. Или же они есть.

Несколько секунд отец Василий молчал, затем едва слышно произнес:

– Вы хотите, чтобы я раздевался при даме?

– Ни в коем случае, – ответил я. – Доктор Мериме осмотрит вас в соседней комнате, а я пока потолкую здесь с этой молодой особой, – я взглянул в сторону Вирджини Лювье.

Она поджала губы и недовольно буркнула:

– Я вам все рассказала!

– Отнюдь, сударыня. Я еще не знаю, как вам стало известно о запретной связи отца Василия с горничной мадам де Тойль.

– Мария сама рассказала ей, – ответил священник, выходя с доктором в другую комнату. – Наивная душа! – добавил он и горько усмехнулся.

– Дура она была! – презрительно отрезала Вирджини Лювье. – Я ей так и сказала: «Зачем тебе этот ненормальный старикашка?» А она мне начала плести про любовь и о том, как вдохновенно он читает проповеди. Тьфу, и больше ничего!

– Вы были подругами? – спросил я.

– Я так не сказала бы. Иногда болтали о том о сем, не более того.

– Стало быть, Мария Журавкина рассказывала о своей связи с отцом Василием направо и налево?

– Нет, зачем же? – удивилась Вирджини. – Просто однажды она обронила записку, а я подняла. То есть я не видела, как она выпала у Марии из корзинки, – поспешно добавила горничная, – и поэтому развернула, хотела посмотреть, что это за бумажка. А там написано: «Дорогая, жить без тебя не могу» и прочее в том же духе. Мария увидела, как я читаю, выхватила этот листок из моих рук и покраснела вся как тот вареный рак. Я к ней и пристала: кто да что? Она поначалу-то отпиралась, а потом и говорит: поклянись, мол, что никому не расскажешь! Я божиться не стала, потому как грех это, а слово дала. Вот Мария мне и рассказала, что священник наш – ее любовник. Уже не один месяц. Как там и что у них сложилось – про то не ведаю, а встречались они здесь вот, в этом самом доме. Так мне Мария говорила, а она бы врать не стала, не такая была. Ну, так вот, я и не говорила никому, как обещала. А когда бедняжку нашли мертвой, подумалось мне, что это дело рук отца Василия. – Вирджини Лювье помолчала. – Хотела в полицию идти, а потом рассудила… ну, в общем…

– Вы девушка не обеспеченная, и лишние деньги вам не помешают, – подсказал я.

– Вот именно, господин следователь, – подтвердила Вирджини мою правоту.

– А вы знаете, что совершили преступление?

– Это какое же? Я вроде никого не убивала.

– Оно называется шантаж, – пояснил я.

– Это что же такое?

– Вы требовали денег за то, что сокроете от следствия важные сведения. За это положено до полутора лет тюрьмы.

Вирджини ахнула.

– Не может того быть!

Я покачал головой.

– Увы, закон неумолим. Впрочем, решать вопрос о наказании будет судья. Мое же дело передать вас прокурору. Придется вам, сударыня, провести эту ночь в камере.

Вирджини Лювье побледнела. Мне на какой-то миг показалось, что ей сейчас сделается дурно.

Тут распахнулась дверь, в комнату вошли отец Василий и Мериме.

– Ничего нет, – сказал доктор, отвечая на мой вопросительный взгляд. – А что у вас?

– Вымогательство, – ответил я. – Придется препроводить мадемуазель в местную тюрьму.

– Печально, – заявил Мериме и покачал головой.

– Поделом ей! – констатировал отец Василий с немалой долей злорадства, вроде бы не свойственного священникам.

– Но и ты не отвертишься! – злобно прошипела Вирджини Лювье, с ненавистью глядя на него. – Все узнают, что ты путался с Марией! Хорош священник, нечего сказать! – Она истерично расхохоталась.

Отец Василий побледнел, вид у него был растерянный.

– Послушайте, господин следователь, а нельзя ли не предавать это дело огласке? – проговорил он севшим голосом. – Я не стану подавать заявление на… эту женщину.

– Вот ты теперь как заговорил! – воскликнула Вирджини Лювье.

– Будешь держать рот на замке, если господин Инсаров тебя отпустит? – процедил священник, с омерзением глядя на нее.

– Я не обещал никого отпустить, – напомнил им обоим.

– Прошу, нет, умоляю! – Вирджини Лювье бросилась на колени, из глаз у нее брызнули слезы.

Отец Василий презрительно скривился и отвернулся от нее.

– Думаю, мы можем не предавать дело огласке, если вы дадите показания. Правдивые, я хочу сказать.

– Конечно, господин следователь, мы все расскажем! – заявила Вирджини Лювье, поднимаясь.

– Я готов выложить все, что знаю, – сказал священник. – Премного вам благодарен, – добавил он.

Было заметно, что батюшка пытается взять себя в руки.

– Тогда нам придется пройти в участок, – сказал я. – Там я все запишу и оформлю как подобает. Сейчас он почти пуст – на месте лишь дежурный.

– Но он может разболтать! – всполошился отец Василий. – Я ведь в цивильном, да и час уже поздний.

– Не беспокойтесь. Мы его отошлем. Если в ходе дальнейшего расследования выяснится, что вы не имеете отношения к убийствам, то дело о шантаже не будет предано огласке.

– Я невиновен, – твердо сказал отец Василий.

– Идемте, – заявила Вирджини Лювье. – Уж в чем в чем, а в смерти Марии я неповинна.


Мы вчетвером отправились в участок, где мне пришлось не только допрашивать задержанных, но и принять на себя роль стенографиста.

Дежурный, правда, пытался возражать, когда я велел ему уйти.

– А как же цыгане? – спросил он, хлопая спросонья глазами. – Они еще здесь, в камерах.

– Присмотрю за ними, – пообещал я. – Ступай.

Когда полицейский ушел, мы с доктором провели задержанных в свободный кабинет.

Мериме тут же заявил, что больше не может бороться со сном, и отправился в гостиницу.

Где-то через час я закончил с бумагами, взял с Вирджини Лювье и отца Василия расписки о невыезде за пределы Кленовой рощи, отпустил их и тоже отправился в «Дионис», дабы погрузиться в объятия Морфея. Мне пришлось постучать в окно и разбудить Леонтия, чтобы он впустил меня.

– Поздно вы, ваше благородие, – пробормотал он, отпирая дверь. – Али не спится?

– Служба.

Я вошел в номер, тут же споткнулся в темноте обо что-то тяжелое, замер, нашарил на столике канделябр и коробок со спичками, зажег свет. Оказалось, что я задел ногу Мериме, сидевшего в моем кресле и крепко спавшего. На миг мне показалось, что мой друг не дышит, но я тут же убедился в своей ошибке. На полу стояла ополовиненная бутылка вина, бокал нашелся неподалеку. Похоже, доктор решил дождаться меня, но не рассчитал свои силы.

Я на цыпочках прошел мимо него и сбросил сюртук. Ночь опять выдалась душной, и я осторожно открыл окно, чтобы хоть немного проветрить комнату. Мериме, судя по всему, не разбудила бы даже пушка. Я постоял над ним в сомнении. Время было позднее, мне хотелось лечь спать, но и растолкать своего друга я не решался. С другой стороны, оставлять его в кресле казалось мне не комильфо.

В глаза мне случайно бросилась стопка бумаг, торчащих из нагрудного кармана Мериме. Я почему-то замер, не в силах был оторвать от них взгляд. Я испытывал почти непреодолимое желание выяснить, что это за листки, хотя никогда прежде не имел привычки разглядывать чужие бумаги и тем более лазать по карманам друзей.

Я устыдился, отвернулся, подошел к кровати и сел поверх одеяла. Мериме, конечно, просматривал эти листки перед тем, как заснуть. Они были засунуты в нагрудный карман небрежно, явно нетвердой рукой. Я повернул голову и взглянул на доктора. Чтобы побороть искушение, я решил умыться и немедленно лечь спать. Пусть Мериме почивает в кресле хоть до утра.

Через четверть часа я вернулся из крошечной клетушки, где стояла бадья с запасом тепловатой воды, подошел к доктору, зажмурился и выдернул из его кармана пачку бумаг. На мгновение я застыл, словно опасался, что они обожгут мне руку. Конечно, это не было воровством, но… чувствовал я себя паршиво.

Я переставил подсвечник на тумбочку возле кровати, сел на одеяло и осторожно развернул бумаги. Это были векселя. Четыре листка, покрытых цветными разводами. Из них следовало, что мой друг задолжал кредиторам тридцать семь тысяч целковых – сумма весьма крупная даже для преуспевающего столичного врача, коим Мериме не являлся.

Я был шокирован. Мне никогда в голову не приходило, что доктор может испытывать затруднения с деньгами. Как же он умудрился так задолжать? Первое, что пришло мне в голову, – скачки. Или игорные дома. Но объяснение, конечно, могло быть и другое. Я решил, что в любом случае никогда не узнаю о том, как появились на свет эти векселя, аккуратно сложил разноцветные листки, засунул их обратно в карман доктора и лег в постель.

Мне было стыдно за свой поступок. Но, с другой стороны, Мериме теперь предстал передо мной в новом свете. Какими же странными способами мы порой узнаем что-то о тех людях, которые находятся рядом с нами.

Я повернулся на бок и решительно закрыл глаза, но заснуть не мог. Мысли роились в голове, но сложить имеющиеся факты в единую картину мне никак не удавалось. Я пролежал с четверть часа, уже хотел было встать, пройтись по коридору и в этот момент услышал скрип.

Дверь, которую я забыл запереть, стала медленно отворяться. Протяжный звук не прекращался ни на секунду, пока в проеме не показалась темная бесформенная масса, заполнившая его наполовину.

Я сел на постели, не сводя взгляда с этого непрошеного гостя. Рука моя потянулась к стулу, где я оставил сюртук, в кармане которого лежал револьвер. Почему я на этот раз оказался столь непредусмотрителен?! Должно быть, дело было в векселях. Они заставили меня позабыть об элементарных мерах предосторожности.

Пришелец двинулся вперед, распрямился. В лунном свете, струившемся в окно, я увидел бледное лицо с запавшими глазницами. Темные губы раздвинулись, показались мелкие зубы. Я узнал эту женщину. Она уже являлась мне в номере почтовой станции. Марианна Киршкневицкая походила на собственный труп, который еще лежал в тутошнем морге.

– Ты должен найти его! – прошептал призрак, приближаясь ко мне.

Я, не глядя, сдернул со стула сюртук. Револьвер выпал из кармана и глухо ударился об пол.

Белая рука с почерневшими ногтями легла на одеяло, пальцы сжались, скомкали ткань.

– Дай мне покой! – шепнуло привидение. – Найди его! Накажи…

Я хотел закричать, разбудить Мериме и прогнать наваждение, но тело не слушалось меня. Я будто оцепенел, все мои мышцы сковал холод, внезапно нахлынувший со всех сторон.

Марианна Киршкневицкая подалась назад и поползла к двери. Она постепенно превращалась в темную бесформенную массу. Слышно было, как шлепают по полу ее ладони.

Когда она исчезла в коридоре, дверь захлопнулась.

– Что такое?! – Мериме встрепенулся в кресле. – Петр Дмитриевич, это вы?

Мне удалось разлепить губы и выдавить из себя жалкое «да».

– Который час? – Доктор и полез в карман жилетки за хронометром. – Не зажжете свечу?

Я нащупал на тумбе коробок. Руки едва слушались меня. Дрожащими пальцами я вытащил спичку, чиркнул и поднес к фитилю. Заплясало неверное пламя.

Мериме щелкнул крышкой часов и присвистнул.

– Ну, и засиделся я у вас, – он встал. – Простите великодушно. Сморило меня.

Я откинул одеяло, спустил ноги на пол и взял подсвечник. Он слегка дрожал в моей руке.

– Куда вы? – поинтересовался доктор.

Вместо ответа я подошел к двери, открыл ее и выглянул в коридор. Как и следовало ожидать, призрака там не было.

Очередной дурной сон. Что еще это могло быть? Вероятно, я закричал во сне и разбудил Мериме.

– Что там? – спросил доктор. – Кто-то стучал?

– Нет. Мне почудилось.

– Тогда спокойной вам ночи, – сказал Мериме, зевнул и вышел.

Я закрыл дверь, запер ее, подобрал револьвер, выпавший из кармана, положил его под подушку и только после этого потушил свечу. Кошмар или нет, а надо быть осторожным.

Глава 9, в которой я веду беседы о вампирах

На следующий день я отправился в имение мадам Анны де Тойль, чтобы уточнить ее показания. Кроме того, мне нужно было поговорить со слугами. Я предположил, что в доме богатой вдовы таковых много. Среди них наверняка найдется человек, слышавший или видевший нечто полезное для следствия. Полицмейстер заранее оповестил мадам о моем приезде. Она выразила согласие и готовность помочь мне.

Большое здание из белого камня, крытое красной черепицей, с ажурными башенками и многочисленными окошками, сверкающими разноцветными витражами, должно быть, обошлось владельцам довольно недешево. Оно выглядело совсем новым и нисколько не походило на русские имения. Кажется, хозяева решили придать своему жилищу вид небольшого замка.

Кучер остановил экипаж перед высокими железными воротами. Я представился привратнику, который отпер висячий замок и распахнул створки, при этом не скрипнувшие. Петли были прекрасно смазаны. Коляска покатилась по дорожке, засыпанной гравием, по обе стороны которой зеленели газоны и пестрели круглые клумбы.

Когда я поднялся на крыльцо, навстречу мне вышел дворецкий – невысокий мужчина безукоризненной выправки, с обветренным смуглым лицом и седеющими висками. Я подумал, что он похож на отставного унтер-офицера.

Дворецкий проводил меня в гостиную, расположенную на втором этаже, убранную с большим вкусом, в современном стиле. Я понял, что хозяйка старается следить за модой и следовать ей. Значит, финансовые дела у мадам де Тойль шли неплохо. На то, чтобы обставить такой большой дом, требовались немалые средства.

Дворецкий попросил меня подождать, указал на диван. Я уселся рядом с круглым столиком резного дерева и принялся рассматривать драгоценные китайские вазы и прочие раритеты, с нарочитой небрежностью расставленные по всей комнате. При этом от меня не ускользнуло, что все они прекрасно сочетаются как с мебелью, так и с шелковыми обоями, портьерами, мягким ковром и прочими предметами обстановки.

Мадам де Тойль вплыла в гостиную бесшумно, волоча за собой длинный шлейф легкого светлого платья. Ей было за сорок. На шее сверкали жемчуга, на руках – кольца. Высокая прическа подчеркивала великолепную осанку. Женщина приветливо улыбнулась мне и подошла к дивану. При ее появлении я поднялся, дождался, пока она сядет, и расположился на прежнем месте.

– Доброе утро, мадам. Меня зовут Петр Дмитриевич Инсаров.

– Вас прислали из Петербурга расследовать эти ужасные убийства? – Голос у мадам де Тойль оказался низкий, грудной и довольно приятный.

– Именно так.

– Правда, что в столице сейчас ищут банду фальшивомонетчиков?

– Да, мадам.

– И как успехи? Я слышала, их до сих пор не поймали.

– Увы. Порой злоумышленники бывают крайне изобретательны.

– Полагаю, это сильно осложняет работу полиции. – Мадам де Тойль улыбнулась.

– Истинная правда, мадам. Будь преступники поглупее, это сильно облегчило бы нам жизнь.

– Значит, вы прибыли сюда из-за всех этих жутких убийств, – проговорила мадам де Тойль.

– Да, и рассчитываю на вашу помощь.

– Я слышала, вы довольно ретиво взялись за дело. Хотите прославиться?

– Что вы имеете в виду, мадам?

– Амбициозный следователь должен использовать подвернувшийся случай, разве нет? Подобное громкое дело – большая удача. Разумеется, если вы отыщете убийцу.

– Вне всякого сомнения, – согласился я.

– Это правда, что вы устроили облаву на цыган?

– Не совсем. Идея принадлежала полицмейстеру Армилову, я только участвовал в ее реализации.

Мадам де Тойль пренебрежительно фыркнула и заявила:

– Я ничуть не удивлена. Этот солдафон ненавидит бедных цыган. Была бы его воля, он бы их всех арестовал за эти убийства.

– Сейчас они проходят совсем по иному делу, – заметил я.

– Да, я слышала. Кажется, что-то связанное с осквернением могил, – мадам де Тойль поморщилась. – Это правда?

– Откуда вы черпаете сведения?

– Все об этом говорят, господин полицейский. Кленовая роща – всего лишь деревня, хоть и большая. Новости здесь разносятся быстро.

– Вы слышали про несчастного крестьянина, которого отравили цыгане? – поинтересовался я.

– Чушь! – убежденно заявила мадам де Тойль и взмахнула рукой так, словно отметала саму вероятность чего-то подобного. – Это все домыслы господина Армилова, можете мне поверить.

– Но я сам видел этого человека.

– И что?

– Похоже, цыгане действительно отравили его. Вы знаете, что среди них есть арап?

– Впервые слышу. И что же?

– Он – колдун, практикующий культ вуду.

– Что это такое?

Я объяснил, как уж умел.

– Религия черных дикарей? – нахмурилась мадам де Тойль. – Здесь?

– Позвольте рассказать вам также про зомби. Это имеет прямое отношение к делу.

– Извольте.

– Так называют человека, которого посредством специальных ядов лишают воли и заставляют поверить в собственную смерть и последующее воскрешение.

– Именно такая беда приключилась с тем несчастным человеком, о котором вы говорили?

– К сожалению, да.

Мадам де Тойль покачала головой.

– Это сделал арап?

– Да. Его зовут Жофре Гизо. Но я думаю, что это не настоящие имя и фамилия.

– Я не понимаю, при чем здесь цыгане, – сказала мадам де Тойль. – Если отравитель – арап.

– Они участвовали в ритуале, – сказал я. – Помогали Гизо. Я видел это собственными глазами. Кроме того, у полиции есть основания полагать, что это был не первый случай превращения человека в зомби.

– Ужасно! – Мадам де Тойль всплеснула руками. – И это происходит в России в девятнадцатом веке!

– Увы, сударыня.

Хозяйка дома немного помолчала.

– Ладно, бог с ними, с цыганами. Раз виноваты, значит, виноваты. Вот Армилов будет доволен, если удастся засадить хоть кого-нибудь из них за решетку. Давайте вернемся к убийствам. Ваше начальство в Петербурге обеспокоено этими трагическими событиями?

– Разумеется, мадам.

– Особенно тем, что жертвой одного из них оказалась аристократка?

Этот вопрос меня удивил.

– Нет, не думаю. В наше время этим уже мало кого можно шокировать.

Мадам де Тойль кивнула.

– Это верно. Прежде об этом уже раструбили бы во всех газетах.

– Сейчас то же самое.

Моя собеседница махнула рукой.

– Это из-за жары! Не происходит ничего интересного, потому пресса и хватается за любое событие. Все это совсем не то.

– Вы, безусловно, правы, – согласился я.

– У вас уже есть версия или как там это называется в вашем ведомстве?

– Увы, пока мне приходится работать со свидетелями. Делать какие бы то ни было предположения рано.

– Ну да, вы ведь имеете дело не с догадками, а с доказательствами, – сказала мадам де Тойль и лукаво улыбнулась.

– В каком-то смысле, да, – согласился я, пытаясь понять, к чему она клонит.

– А вот у меня есть одна версия, – заявила мадам де Тойль, откинулась на спинку кресла и сложила руки на груди.

– Было бы интересно узнать, какая именно.

– Неужели? – с притворным кокетством прищурилась мадам де Тойль.

– Разумеется. В нашем деле нельзя упускать ни единой мелочи и ни одной возможности приблизиться к разгадке.

– Вы будете смеяться. Или того хуже, решите, что я выжила из ума.

– Ну, что вы, мадам, я бы никогда себе не позволил… – поспешно запротестовал я, но мадам де Тойль меня перебила:

– Хорошо, вы меня убедили! Тем более что мне, признаться, и самой не терпится поделиться с вами догадками.

– Итак? – Я обратился в слух.

Справедливости ради скажу, что мое внимание не было наигранным. Какой бы ни оказалась версия мадам де Тойль, в ней могло быть рациональное зерно. В разговорах с подобными женщинами иной раз удается почерпнуть сведения, которые становятся решающими для расследования.

– Что же пришло вам в голову? – спросил я с вежливой улыбкой.

– Думаю, этих несчастных убил вампир! – медленно проговорила мадам де Тойль, пристально глядя мне в глаза.

Возникла пауза. Я пытался понять, не шутит ли она. А моя собеседница хотела определить, воспринял ли я ее слова всерьез.

– Я вас разочаровала? – мадам де Тойль понимающе кивнула. – Вы бы, конечно, предпочли услышать какую-нибудь более… материальную версию, но… – она развела руками.

– Отнюдь, сударыня, – ответил я.

– Неужели?

– Я обсуждал такую возможность со своим другом, доктором Мериме.

– Вот как? – Мадам де Тойль искренне удивилась. – И что же? Вы, конечно, шутили?

– Я произвожу впечатление абсолютного материалиста?

– Не знаю, господин Инсаров.

– Так я вам говорю совершенно серьезно, что вполне допускаю существование неких потусторонних сил. Но, прежде чем рассматривать возможность их вмешательства, полагаю необходимым отмести все иные объяснения случившегося.

Мадам де Тойль кивнула.

– Это разумно.

– Давайте же обсудим вашу версию. Я сомневаюсь в существовании убийцы-вампира, но это не значит, что его нет.

– Такие случаи известны, – мадам де Тойль подняла палец. – И я вам докажу, что вампиры не выдумка. Полагаю, вы не читали книгу аббата Кальмэ?

– Боюсь, что нет.

– Тогда прошу сюда, – мадам де Тойль поднялась и направилась к двери.

Мне пришлось последовать за ней.

Мы прошли по коридору и оказались в библиотеке, все стены которой были уставлены стеллажами с книгами. Центр комнаты занимал большой стол, обитый зеленым сукном, на котором стоял глобус, валялись какие-то бумаги, лежала стопка книг, которую венчала толстая Библия в кожаном переплете с золотым тисненым крестом.

– Присаживайтесь, – мадам де Тойль указала мне на кресло с изогнутой спинкой.

Я повиновался, а она подошла к полке, несколько секунд искала фолиант, а затем ловко вытащила его и протянула мне.

Обложка была старой и выцветшей, но обрез еще хранил следы позолоты. Я взглянул на название: «Диссертация о явлении ангелов, демонов и призраков, а также о явлении вампиров в Венгрии, Богемии, Моравии и Силезии». Автор – Дон Августин Кальмэ.

– Прочтите вот здесь, – мадам де Тойль забрала у меня книгу, быстро перевернула несколько страниц, ткнула ногтем в разворот.

Я обреченно вздохнул, взял этот талмуд, опустил глаза и стал читать.

В книге рассказывалось о солдате, остановившемся неподалеку от венгерской границы у одного крестьянина. Как-то раз во время обеда в дом вошел мужчина и сел за стол, чем едва ли не до смерти напугал хозяев. На следующий день глава семьи скоропостижно скончался. Его родственники объяснили солдату, что человек, приходивший накануне, был отцом этого крестьянина. Он давно умер и появлением своим предрек сыну смерть.

Когда солдат рассказал об этом своему командиру, тот приказал провести расследование, поскольку в те времена к подобным историям люди относились всерьез. Тело предполагаемого вампира было выкопано из могилы в присутствии хирурга, нотариуса и пары офицеров.

Когда хирург сделал на трупе надрез, из раны показалась кровь, что повергло свидетелей в суеверный ужас. Было решено отсечь вампиру голову и закопать ее на перекрестке, а тело сжечь.

Я дочитал эту историю до конца и вопросительно поднял глаза на мадам де Тойль.

Она словно ждала этого, кивнула и сказала:

– Я не сомневалась, что одним этим вас не убедишь. Но взгляните сюда. – Она взяла со стола и протянула мне раскрытый журнал, одна статья в котором была обведена красными чернилами.

В ней рассказывалось о венгерских гайдуках, верящих, что некоторые умершие способны пить у людей кровь. По словам репортера, имелись факты и свидетельства, заслуживающие безусловного доверия. Приводились подробные рассказы о подобных случаях, назывались имена и фамилии, но проверить их подлинность мне казалось едва ли возможным.

Передо мной вставали картины массовой истерии, постигшей темных, невежественных крестьян, должно быть, регулярно употреблявших сливовицу. Более того, даже здравомыслящие люди вроде офицеров и врачей поддались ей и отважно бросились на борьбу с нечистью.

Тем не менее я покорно прочитал все, что предложила моему вниманию мадам де Тойль. На десерт она вручила мне копии отчетов об эксгумации тел, где утверждалось, что трупы некоторых усопших спустя несколько месяцев после погребения прекрасно сохранились. Некоторые даже лежали на боку, словно ворочались в гробах.

– Впечатляет, – сказал я, закончив чтение. – Действительно, очень убедительно.

– Вот видите, – с удовлетворением изрекла мадам де Тойль. – Есть множество подобных свидетельств! – Она указала на книжную полку. – У меня имеются и другие книги, в которых приводятся доказательства существования вампиров и других сверхъестественных созданий. Хотя, собственно говоря, почему сверхъестественных? Может, подобные явления в порядке вещей? Мы очень мало знаем о мире, окружающем нас, господин Инсаров.

– Вы совершенно правы, сударыня. – Я решил не спорить, ибо опасался, что иначе никогда не доберусь до цели своего визита.

Мадам де Тойль вдруг странно поглядела на меня.

– А знаете, я вам не завидую, – сказала она.

– Отчего же?

– Как? Неужели вас не страшит возможность встречи с вампиром? Как вы собираетесь его арестовывать? Представьте, что убийца, которого вы ловите, действительно живой мертвец! Как вы с ним поступите? Его ведь нельзя даже казнить, поскольку, согласно закону, он уже мертв!

– Боюсь, об этом придется думать судьям, – сказал я и улыбнулся. – Мое дело только найти и арестовать.

– Посмотрим, как вам это удастся, – с сомнением покачала головой мадам де Тойль.

– Должен заметить, что не все убитые были лишены жизни способом, подходящим для вампира. Не у всех отсутствовала кровь.

– Пустяки! – Мадам де Тойль пренебрежительно махнула рукой, разом отметая все возражения. – Всему можно найти объяснение, если знать, где искать. Я дала вам подсказку – остальное ваше дело! – Она с довольным видом кивнула.

– Благодарю, сударыня. Мне хотелось бы задать вам еще пару вопросов.

– Прошу вас, господин скептик! – заявила моя собеседница. – Не думайте, что я не поняла вас. Вы не верите в вампиров и поддакиваете мне только из вежливости. Но вот увидите – я окажусь права!

– Надеюсь, что нет.

Мадам де Тойль усмехнулась.

– Ну и что там у вас еще за вопросы?

Наконец-то мы добрались до сути дела.

– Мария Журавкина работала у вас горничной?

– Совершенно верно.

– Как долго?

– Около полутора лет.

– Вы ей доверяли?

Мадам де Тойль пожала плечами.

– Смотря в чем.

– Как это понимать?

– В отношении ее прямых обязанностей – безоговорочно. Не помню, чтобы прежде у меня служила столь же толковая и расторопная горничная. Что же касается дел, как бы это сказать, частных, то я не стала бы с ней делиться. Впрочем, я уже не в том возрасте, когда выбирают себе наперсниц, тем более из прислуги.

– Ясно. А как вы охарактеризовали бы ее характер?

Прежде чем ответить, мадам де Тойль на несколько секунд задумалась.

– Мне всегда казалось, что она склонна к авантюрам, – сказала она наконец. – Не знаю, почему. И еще у нее была добрая, отзывчивая душа. С дурными людьми она не водилась.

– А с кем водилась?

Мадам де Тойль развела руками.

– Не имею представления, господин Инсаров. Меня это не интересовало.

– Но вы же знали, что с дурными…

– Дурные люди видны сразу, – перебила меня мадам де Тойль. – Они бросаются в глаза, даже если не желаешь их замечать. А приличные держатся скромно, в стороне. – Она покачала головой. – Нет, я не знаю, с кем дружила моя горничная. Спросите об этом прислугу.

– Если позволите, я бы задал несколько вопросов вашим домочадцам.

– Да ради бога! Пригласить их сюда?

– Если это удобно.

– Мы не консерваторы, господин Инсаров, чтобы не пускать прислугу дальше кухни. – Мадам де Тойль позвонила в серебряный колокольчик. – Я стараюсь следить за прогрессивными веяниями. Выписываю журналы. Видите, они лежат вон там?

Явился дворецкий, и мадам де Тойль велела ему позвать всю прислугу.

Когда он вышел, я спросил:

– Скажите, сударыня, а лесник Бродков служит у вас садовником?

– Совершенно верно. Хотите, чтоб его тоже нашли?

– Нет, это совершенно ни к чему. Я с ним уже разговаривал и знаю, где он живет. Почему вы взяли его на работу?

– Мне нужен был садовник. Прежний скончался от пьянства. К сожалению, с простолюдинами это случается.

– У вас большой сад, мадам. Я видел его, когда подъезжал к дому.

– Да, его разбил еще мой покойный муж. Он очень дорожил им, поэтому мне не хочется оставлять его без присмотра. Запустение очень быстро проникает в большие усадьбы.

– Вы совершенно правы, мадам. Скажите, а Бродков справляется со своими обязанностями? Он ведь работает у вас один?

– До сих пор я была им довольна. В должности лесника у него не слишком много обязанностей.

– Благодарю, сударыня, – сказал я, поворачиваясь на звук шагов.

Через несколько секунд в комнату вошли две девушки, одна высокая и худощавая, другая – полная и круглолицая.

– Это Наталья, – мадам де Тойль указала на первую, и та сделала реверанс, – а это – Катрин, – вторая слегка поклонилась, опустив глаза, – они работают на кухне. Наталья стряпает, а Катрин ей помогает. На ней также уборка. Северное крыло дома закрыто, так что обязанностей немного.

– Меня зовут Петр Дмитриевич. Я из полиции. Мне бы хотелось, чтобы вы рассказали о Марии. Она ведь работала с вами?

Девушки кивнули и переглянулись.

– С кем она дружила?

– С нами, – ответила Наталья. – Мария редко покидала дом, иногда даже праздники проводила здесь.

– Она дружила с нашим садовником, Никифором, – добавила Катрин и покраснела. – Они часто разговаривали.

– Для меня это новость, – сухо заметила мадам де Тойль.

Девушки смутились.

– Вы слышали их разговоры? – спросил я.

– Никогда, господин полицейский. Они разговаривали в саду. Никифор редко заходил в дом.

– Как бы вы описали Марию? Она была веселой, озорной, печальной? Не менялось ли у нее настроение в последнее время?

– Скорее озорной, – сказала Катрин. – И веселой. У нее действительно менялось настроение в последние дни… перед смертью.

– Каким образом?

– Она стала задумчивой, что ли, – сказала Катрин и взглянула на Наталью, словно ища у нее поддержки.

Та кивнула.

– Да, ваше благородие. Иногда мы у нее что-нибудь спрашивали, а она словно не слышала. Как будто ей что-то не давало покоя.

– Вы не знаете, что это могло быть? – спросил я.

– Нет.

Девушки дружно покачали головами.

– У вас есть хоть какие-нибудь догадки? – не сдавался я.

– Нет, ваше благородие.

Мне пришлось перейти к другим вопросам.

– Можете сказать что-нибудь еще про Марию?

Наталья молча пожала плечами.

– А вы? – обратился я к Катрин.

– Не знаю, интересно ли это вам…

– Все, что угодно, прошу вас.

– Однажды я видела у нее бриллиантовое колье. Я хочу сказать, что вряд ли оно было настоящим – скорее всего, стекляшки. Но выглядело здорово. Не знаю, где Маша его взяла. Я не стала спрашивать, раз она не показывала.

– А как же вы его увидели?

– Проходила мимо ее комнаты, когда она примеряла его перед зеркалом.

– Она куда-то собиралась?

– Может быть, только не в тот день. Тогда она никуда не ходила.

– А вы не помните, когда именно видели у Марии это колье? – Я почувствовал, что нащупал ниточку.

– Кажется, дня за два до ее… убийства. Точнее не припомню, ваше благородие.

– Что-нибудь еще?

– Нет, это все.

Я перевел вопросительный взгляд на Наталью. Девушка отрицательно покачала головой.

– Что ж, благодарю. Надеюсь, мне это поможет.

– Девушки свободны? – спросила мадам де Тойль.

– Да, сударыня.

– Можете возвращаться к своим обязанностям, – сказала госпожа служанкам, и те вышли из комнаты.

– Благодарю вас, – обратился я к хозяйке дома. – Вы мне очень помогли.

– Надеюсь, так и есть, – она поднялась, я тоже. – Антон вас проводит. – Мадам позвонила в колокольчик, и через полминуты появился дворецкий. – Должна сказать, насчет колье… это для меня новость. Надеюсь, вы понимаете, что у Марии не могло быть бриллиантов?

Я кивнул и сказал:

– Если их ей не подарили.

– Кто?! – усмехнулась мадам де Тойль. – И с какой стати?

– В виде платы за молчание, например, – ответил я.

– Думаете, она что-то видела?

– А вы полагаете, она могла купить колье из стекляшек?

Мадам де Тойль задумалась.

– Вряд ли, – сказала она наконец. – Служанка в поддельных бриллиантах выглядит смешно, а Мария отнюдь не была дурочкой, – ее лицо помрачнело. – Вот, значит, как!

– Это только предположение, – заметил я.

Мадам де Тойль покачала головой и сказала:

– Всего доброго, господин Инсаров. Удачи вам.

– Благодарю вас, сударыня.

Дворецкий проводил меня до ворот.

Хозяйка дома оказалась экстравагантной особой, но визит к ней не прошел даром. Теперь я знал, что Мария получила от кого-то бриллиантовое колье – и, уж конечно, не просто так. Хотелось бы еще знать, куда подевалась эта драгоценность.

– В гостиницу, – велел я кучеру.


Пока мы ехали, я обдумывал новые сведения. Никто не знал о связи Марии и отца Василия. Сам он свою непричастность к убийству доказать не может, но и особых улик против него нет, только подозрения. Конечно, у священника отсутствует алиби, но нет и веского мотива. На сумасшедшего он не похож, так что едва ли прикончил свою любовницу. К тому же, будь это так, он наверняка не стал бы отпираться и юлить, сознался бы во всем.

На теле Марии Журавкиной не было найдено никаких украшений. Мне казалось маловероятным, чтобы девушка-горничная купила поддельные бриллианты. Зачем? Никто ведь не поверил бы, что она может позволить себе настоящие камни. Мадам де Тойль со мной в этом согласилась. Что же получается? Кто-то сделал Марии подарок? Но настоящим или поддельным было колье?

Об этом не мешало бы спросить тех пастухов, которые нашли труп. Мне следовало нанести еще один визит Федору Громову и Андрею Баркову.

Если горничная примеряла колье, то вполне могла надеть его, идя на свидание. Если в день своей смерти Мария отправилась на встречу с отцом Василием, то украшение, вероятно, было на ней. Едва ли она упустила бы такую возможность. Снять драгоценность с тела этой женщины могли только пастухи или убийца. Я попытался представить себе, как Громов и Барков обнаруживают труп девушки и останавливаются над ним в панике и раздумье. У них два варианта. Они могут сообщить полиции о жуткой находке или убраться восвояси, будто ничего и не видели.

Мне казалось, что они скорее выбрали бы второе. Люди не любят связываться с полицией, особенно если речь идет об убийствах. Почему же пастухи поступили иначе? Они ведь должны были понимать, что это неминуемо навлечет подозрения на них самих.

Я не верил в гражданскую сознательность Громова и Баркова, поэтому представил и третий вариант. Пастухи находят мертвую Марию Журавкину, видят на ее шее драгоценное колье. Они забирают его себе, чтобы позже продать, и понимают, что теперь им выгоднее сообщить о трупе. Ведь если кто-то из скупщиков краденого донесет на них, им будет проще объяснить свою жадность, чем если бы они вообще умолчали о находке.

Пока экипаж вез меня в «Дионис», я обдумывал различные варианты развития событий, прикидывал, как факты, на первый взгляд разрозненные, могут составить единую картину. Все элементы мозаики должны были идеально подойти друг к другу, а именно этого я никак не мог добиться.


На крыльце гостиницы я встретил Мериме. Он откуда-то возвращался.

– Где вы были сегодня, Петр Дмитриевич? – спросил доктор, приподнимая шляпу в знак приветствия.

– У мадам де Тойль.

– Узнали что-нибудь полезное?

– Да. Крайне экстравагантная особа, доложу я вам.

– Не томите, – заявил Мериме, открывая дверь. – Выкладывайте все.

Мы вошли в гостиницу, кивнули Леонтию, как обычно торчавшему за стойкой, и начали подниматься по лестнице.

– Оказывается, у Марии Журавкиной было колье, предположительно бриллиантовое, которое оно примеряла незадолго до смерти, – сказал я.

– Вот как? – Мериме поднял брови. – Подарок священника?

Я с сомнением покачал головой.

– Едва ли. Вещь слишком уж дорогая.

– А если он наложил лапу на пожертвования? – с усмешкой проговорил Мериме.

– Вы собираетесь обвинить его во всех грехах?

– Ладно, признаю, что отцу Василию бриллианты не по карману. Он в любом случае не стал бы дарить их горничной. Значит, у Марии был кто-то еще.

– Если и так, то о нем никому ничего не известно. Даже служанки мадам де Тойль не видели Марию ни с кем, кроме Бродкова.

– Я смотрю, этот лесник фигурирует повсюду. Присмотритесь к нему, Петр Дмитриевич. Если хотите, я вам помогу.

– Каким образом?

– Сегодня я приглашен на ужин к доктору Фаэтонову. Будет и Бродков – кажется, он приходится местному эскулапу каким-то дальним родственником. Я могу взять вас с собой.

– Боюсь, это неудобно.

– Вы приглашены.

– Неужели?

– Даю слово.

– Что же вы тогда строите из себя благодетеля, доктор?

– Хотел, чтобы вы были у меня в долгу.

– Какой вы, однако, циник, – заметил я, отпирая дверь своего номера.

– Благодарю, Петр Дмитриевич. В моей профессии без этого никак.

– Оригинальный взгляд на медицину. Не хотите зайти, выпить стаканчик мадеры?

– С удовольствием. Я бы даже закурил, если вы не против.

– Сколько угодно, доктор. Я только открою окно.

– Конечно-конечно, – Мериме прошел в комнату и достал трубку.

Я достал и протер салфеткой два стакана, откупорил бутылку и разлил вино. Кажется, оно было из последних запасов Леонтия. Должно быть, скоро нам придется пить лишь воду да чай.

Мы сели в кресла напротив друг друга.

– С утра. – Мериме покачал головой, разглядывая стакан. – Дурная привычка. Но что еще делать в этом захолустье?

– Не говорите так, доктор. Это слишком похоже на оправдания горького пьяницы.

Мериме усмехнулся и заявил:

– Расскажите лучше, какое впечатление произвела на вас мадам де Тойль.

– Большая оригиналка.

– Неужели?

– Я бы так сказал. Она пыталась заставить меня поверить в существование вампиров.

– Но вы остались непреклонны? – Мериме иронично улыбнулся.

– Не сказал бы. Она приводила убедительные доказательства.

– Что я слышу?! Вы всерьез допускаете возможность существования потусторонних сил? Должно быть, эта самая мадам – удивительная женщина!

– Вполне возможно. Однако статьи, которые я прочитал у нее, кажутся мне вполне… объективными.

На самом деле я так не считал, но мне хотелось поддеть Мериме.

– Расскажите, что там, – попросил доктор и закурил.

Я передал ему в двух словах содержание заметок, которые читал у мадам де Тойль. Мериме слушал меня внимательно, время от времени скептически улыбался, а один раз даже поморщился.

Когда я закончил, он сказал:

– Дорогой Петр Дмитриевич, вы знаете, что способ убийств таков, что невольно наводит на мысль об участии вампира. Но если быть до конца объективным, то все эти так называемые факты, которыми изобилуют публикации, прочитанные вами, легко можно объяснить с научной точки зрения. Конечно, на первый взгляд свежая кровь и тело, не подвергшееся тлению, кажутся чудом. Но для какого-нибудь дикаря и электричество будет волшебством, хотя мы-то с вами знаем, что здесь нет ничего, кроме физики.

– Вы можете объяснить явления, упомянутые в статьях? – Мне было любопытно, как Мериме это сделает.

– Попробую. Давайте разберемся с трупами, у которых кровь была жидкой, а не свернувшейся, борода, волосы и ногти продолжали расти.

– Если вам угодно.

– Известно, что тела могут сохраняться после погребения довольно долго, если почва сухая. Полагаю, вы и сами об этом слышали.

Я кивнул и сказал:

– Кажется, под церковью в Тулузе есть пещера, в которой хранятся тела людей, умерших двести лет назад.

– Они прекрасно сохранились, – продолжил за меня Мериме. – Теперь что касается волос и ногтей. Видите ли, Петр Дмитриевич, они в течение некоторого времени после смерти продолжают расти. Вот жидкую кровь объяснить сложнее. Однако возможно. При нагревании почвы солнцем кровь, уже свернувшаяся, начинает как бы бродить и вновь становится жидкой. – Доктор удовлетворенно откинулся на спинку кресла и отхлебнул вина.

Его глаза были насмешливо прищурены.

– Что скажете? – осведомился он.

– Неплохо. Эти объяснения действительно кажутся мне куда более правдоподобными, чем рассказы об оживших мертвецах. С другой стороны, есть в них что-то надуманное.

– Уверяю вас, все, что я сказал, почерпнуто из серьезных медицинских журналов. Не думаете же вы, будто я сам только что сочинил эти…

– Нет-нет, доктор, я не сомневаюсь в ваших познаниях. Надеюсь, что сыщется простая, естественная разгадка убийств, совершенных в Кленовой роще.

– Да уж! – Мериме усмехнулся. – Хотел бы я видеть лицо вашего начальника, когда вы положите ему на стол отчет, в котором напишете, будто здесь орудовали вампиры.

Я не удержался от улыбки, хотя в подобной перспективе ничего комичного не было. Мой патрон Фома Лукич, конечно, многое повидал, но демонические кровососы в качестве подозреваемых едва ли устроили бы его.

– Кстати, – Мериме стянул с носа очки, – вы мне так и не ответили: пойдете со мной на ужин к Фаэтонову?

– Само собой. Разве можно упустить такую возможность? Тем более что я давно хочу прощупать Бродкова.

– Никак не можете забыть таинственный разговор на постоялом дворе?

– Не думаю, что его стоит забывать.

Мериме притворно нахмурился и спросил:

– Надеюсь, вы не собираетесь устраивать сцен у Фаэтонова?

– Каких сцен?

– Допроса.

– Почему нет?

– Неужели вы лишены понятий о хорошем тоне?

– Некому было преподать мне его. Впрочем, не беспокойтесь – ради вас, так и быть, обойдусь без пыток.

Мы улыбнулись друг другу и чокнулись.

– Ваше здоровье, господин следователь!

– И ваше, доктор.

В дверь кто-то постучал.

Оказалось, визитом нас удостоил Армилов. Он ввалился в комнату, стуча сапогами и вытирая со лба пот большим мятым платком.

– Вы тоже здесь! – сказал полицмейстер Мериме вместо приветствия. – У меня для вас новости, господин Инсаров.

– Слушаю.

– Пока вы тут попивали винцо, мои люди отрыли несколько стен и одно подвальное помещение. Похоже, под землей остались катакомбы. У Вышинских были странные вкусы.

– Почему?

– Ну, знаете, одно дело, когда в средневековом замке полно всяких потайных комнат, ходов и подземелий, а другое – в обычном доме, пусть даже большом. Согласны со мной?

– Безусловно.

– Вот и я о том же. Зачем приличным людям катакомбы?

– Не знаю. Продолжайте копать.

Армилов вздохнул и осведомился:

– Да что вы, в конце концов, ищете?

Я пожал плечами и ответил:

– Что-нибудь необычное. Кое-что вы уже нашли.

– Да?

– Вы ведь удивлены этими катакомбами?

– А то!

– И не знаете, зачем они нужны?

– Понятия не имею.

– Я тоже. А кто-нибудь, возможно, имеет. Хотите мадеры?

– Нет, благодарствую. Жарковато для возлияний.

– Как угодно. Так вот, если вы сами не заметили, то скажу вам, что все последние события как-то связаны с заброшенной усадьбой. Я хочу знать, что в ней такого.

Полицмейстер обреченно хлопнул себя по ляжке.

– Так копать дальше?

– Копайте, Ян Всеволодович.

– Черт! – Полицейский вытер пот. – Ладно, дело ваше. Пойдете смотреть на подземелья?

Я покачал головой.

– Нет, зачем? Когда откопаете что-нибудь важное, сразу сообщите мне.

Армилов махнул рукой.

– До свидания, господа! – буркнул он, не скрывая досады.

– Очень неуравновешенный субъект, – заметил доктор, когда Армилов вышел и хлопнул дверью.

– Сейчас вы скажете, что это он всех убил, – усмехнулся я.

– Отнюдь, – Мериме задумчиво покачал головой. – Но этот полицмейстер напоминает мне некоторых моих коллег, которые считают, что больные посылаются им в наказание за грехи.

– Я тоже встречал таких докторов.

– К сожалению, они не редкость. Но не будем о грустном, Петр Дмитриевич. Лучше подлейте-ка еще мадеры.

Я наполнил стаканы остатками вина.

– Ваше здоровье.

– Ваше.

Мы выпили.

– Кстати, – Мериме вдруг посерьезнел, – совсем забыл. Я сегодня заходил в больницу, и знаете, что мне рассказал Фаэтонов? Это касается нашего полицмейстера. Оказывается, Яну Всеволодовичу пришлось уйти из армии из-за одного очень неприятного случая.

Я обратился в слух. Армилов не стал говорить о причинах, по которым отказался от военной карьеры, отделался фразой: «Где родился, там и пригодился». Я не стал выяснять это за его спиной, но мне, разумеется, хотелось знать, отчего этот самолюбивый офицер выбрал должность полицмейстера в Кленовой роще.

– Будучи в армии, Армилов поссорился с одним поручиком, – продолжал Мериме. – Кажется, в этом деле была замешана женщина. Потом, во время учений, этот офицер погиб. Его кто-то застрелил. Доказать причастность Яна Всеволодовича не удалось, но никто из сослуживцев, как я понял, не сомневался в его виновности.

Мне стало неприятно и тревожно. Я сразу вспомнил пулю, якобы шальную, едва не уложившую меня во время облавы на цыган.

– Думаете, мне следует… поразмыслить об этом? – спросил я.

Доктор пожал плечами и ответил:

– Как угодно. Вы ведете это дело.

– Ладно. Возможно, тут что-то есть…

– Просто я решил, что вы должны знать об этом.

Я кивнул.

– Благодарю.

– Я вовсе не пытаюсь навести тень на нашего славного полицмейстера. Возможно, это лишь слухи.

– Да, разумеется. Вы правильно поступили, доктор.

– Надеюсь.

Глава 10, в которой мы проводим вечер у доктора и его супруги

В половине шестого мы взяли экипаж и отправились к Фаэтонову.

Местный доктор жил в двухэтажном доме на севере Кленовой рощи. Двор окружал дощатый забор, за которым росли чахлые рябины и пара яблонь.

Нас встретила супруга доктора, Евпраксия Ильинишна. Это была дородная женщина с черной растительностью под носом и длинными волосками на бородавках, торчащих на ее щеках. Она источала доброжелательность и очень хотела сойти за радушную хозяйку.

Думаю, Евпраксия Ильинишна действительно была рада гостям, тем более прибывшим из Петербурга. Она наверняка надеялась разузнать, как продвигается расследование, чтобы на следующий день похвастаться перед соседками своей осведомленностью. Подобных особ я знал очень хорошо, всегда избегал их, однако сегодня был не против общества госпожи Фаэтоновой, потому что в ее болтовне могли проскользнуть интересные сведения о жителях Кленовой рощи. Я решил слушать ее внимательно, а говорить поменьше, и надеялся, что мне это удастся.

Эдуард Витальевич встретил нас очень приветливо.

Это был сухонький человечек с большими залысинами и редеющими пепельными волосами. Большой нос делал его похожим на птицу. Я обратил внимание, что у доктора имеется привычка время от времени вытирать со лба мнимую испарину и близоруко щуриться. Из кармашка его жилета торчало пенсне на черном шелковом шнурке.

Мы прошли в гостиную и завели непринужденный разговор на общие темы, в первую очередь о том, какие у нас с Мериме впечатления от Кленовой рощи. Мы с доктором выразили восхищение этим местом, надеясь, что хозяева не заметят фальшь. Впрочем, наши опасения оказались совершенно напрасны. Супруги Фаэтоновы искренне верили, что Кленовая роща – прелестнейший уголок на всей земле. Если бы не жуткие убийства и засуха, то это селение было бы истинным раем.

Эдуард Витальевич пустился рассказывать о своей службе у графа Вергерова.

– Я прооперировал ему колено, смог спасти ногу. За это Георгий Львович выхлопотал мне личное дворянство, – проговорил он, пока я осматривал интерьер.

Несколько акварелей – кажется, кисти мадам Фаэтоновой, цветы в аляповато расписанных горшках, подушки в вышитых чехлах. Все говорило о стремлении хозяев дома к уюту и покою.

– Но Евпраксиюшкин отец все равно был против, – продолжал доктор. – Пришлось нам бежать и обвенчаться в крошечной церкви, расположенной в соседней деревушке.

– А уж как папенька злился, когда узнал об этом! – всплеснула пухлыми руками госпожа Фаэтонова. – Его чуть удар не хватил. Как же! Дочка замуж за лекаря вышла! Мы-то из потомственных дворян происходим.

– Но потом родитель успокоился, – сказал Эдуард Витальевич и ласково улыбнулся супруге. – Он даже благословил нас.

Должно быть, рассказ о женитьбе на этом не кончился бы, но тут пришел Бродков. Он широко улыбнулся, громко поздоровался со всеми. Лесник явился в довольно приличном костюме, хотя было заметно, что тот не сшит на заказ, а приобретен в магазине готового платья.

– Рад снова с вами встретиться, господа, – сказал лесничий, приглаживая волосы ладонью. – Как продвигается ваше расследование? Вы уже напали на след убийцы?

– Спросите об этом Петра Дмитриевича, – ответил Мериме.

– Все идет своим чередом, – уклончиво сказал я. – Правосудие на верном пути.

– Рад это слышать, – заявил Бродков.

Я решил дождаться удобного случая и навести разговор на убийства, а еще лучше – перекинуться с лесником парой слов наедине.

На аперитив было подано домашнее вино, совсем недурное. Мы сидели у холодного камина, обсуждали последние события, высказывали предположения по поводу того, почему загорелся постоялый двор и кто мог быть убийцей. Разговор зашел о цыганах.

– Это же варвары, господин Инсаров! – громко объявила мадам Фаэтонова, брезгливо поморщившись. – Им убить человека ничего не стоит.

– Не говори так, дорогая, – сказал Эдуард Витальевич, накрывая рукой ладонь супруги. – Цыгане живут в России очень давно. Они никогда не совершали зверств. Облапошить дурака или коня украсть – такое бывало не раз, однако чтобы убивать…

– Глупости! – заявила докторша и гневно фыркнула. – Просто они умеют заметать следы. Удивляюсь, почему цыгане не унесли отсюда ноги сразу после убийств. Какая наглость – остаться здесь! Слава богу, наш полицмейстер приструнил этих нелюдей!

– А вы, господин Инсаров, тоже считаете, что убийства – дело рук цыган? – обратился ко мне Бродков.

– У меня пока нет оснований всерьез их подозревать. Для этого нужны улики.

– Дело оказалось слишком сложным и запутанным? – спросил лесничий.

– Настоящая тайна – да, господин Инсаров? – с надеждой проговорила мадам Фаэтонова.

– Боюсь, что так, сударыня.

– Удивительно, что это случилось именно у нас, – сказала докторша и покачала головой.

– Почему же?

– Знаете, обычно удивительные и загадочные вещи происходят где-то далеко, – Евпраксия Ильинишна как-то неопределенно помахала пухлой ручкой. – Когда они случаются у тебя под носом, чувствуешь себя… сопричастной, что ли. Я имею в виду, конечно же, тайну, а вовсе не само преступление.

– Ты вовремя поправилась, душа моя! – с усмешкой проговорил Фаэтонов. – А то господин Инсаров, должно быть, уже решил, что ты признаешься в соучастии. – Голос у него был высокий и словно надтреснутый.

Из-за этого нельзя было понять, смеется он от души или только изображает веселость.

– Не приведи Господь! – Его супруга в притворном испуге округлила глаза. – Надеюсь, это не так, Петр Дмитриевич?

– Ни в коем случае, сударыня, – отозвался я. – Разве я могу заподозрить в таком страшном преступлении женщину? Тем более столь очаровательную.

– Вы мне льстите! – Евпраксия Ильинишна вспыхнула и отвела глаза.

– Да, – проговорил ее муж, качая головой. – Кленовая роща всегда нравилась нам тем, что здесь ничего не происходило. Тихое местечко. Правда, дорогая?

– Вот и неправда! А как два года назад Андрей Сипунов стукнул по голове беднягу Тулузова, забыл?

– Так это же было совсем не то! – запротестовал Фаэтонов. – Они поссорились из-за девчонки, Катерины. Ничего страшного не произошло. Я наложил пару швов, и с тех пор Тулузов как новенький. Все так же бренчит на гитаре и фальшивит, когда поет.

– Ему просто повезло. Да и Сипунову тоже. Размахнись он посильнее, и его отправили бы на каторгу, а Тулузов сейчас гнил бы в земле, – заявила докторша.

– И все же это не идет ни в какое сравнение с теми убийствами, которые приехал расследовать господин Инсаров, – упрямо проговорил Фаэтонов.

– Уж конечно! Я теперь каждый вечер сама проверяю, заперты ли в доме двери. – Евпраксия Ильинишна обвела гостей глазами. – Раньше мне и в голову не пришло бы такое, а сейчас не могу уснуть, пока не удостоверюсь в этом.

– Я уверен, что вам нечего опасаться, сударыня, – сказал я. – Убийца не безумец, и его выбор жертв не случаен.

– Вы уверены? – спросил Фаэтонов.

– В этом нет сомнений.

Один из методов работы полицейского – делать вид, что знаешь больше, чем говоришь. Это заставляет преступника нервничать. В таком состоянии он может совершить роковую ошибку. Сколько дел было раскрыто благодаря тому, что злоумышленник терял самообладание и начинал суетиться вместо того, чтобы затаиться и ждать, пока все уляжется.

– Слава богу! – Докторша с облегчением вздохнула. – А то я вся извелась. Представляете, в последние дни мне приходится пить снотворное. И все равно кошмары лезут в голову. Например, давеча привиделось мне, будто на постель мою заползает огромное мерзкое насекомое и…

В это время вошла кухарка и объявила, что ужин готов, стол накрыт.

– Прошу, господа. – Евпраксия Ильинишна неохотно прервала рассказ и поднялась. – Откушайте, что бог послал.

Мы прошли в столовую и расселись. Мне досталось место справа от Фаэтонова, рядом с Мериме и напротив Бродкова.

В центре стола стоял поднос. На нем лежал поросенок, зажаренный целиком, окруженный печеными яблоками и тертым хреном, украшенный бумажными розочками. Он сверкал жиром, словно приглашал себя попробовать. Увидеть подобное блюдо было настоящим чудом – даже запасы предусмотрительного Леонтия истощились.

– Как аппетитно! – воскликнул Мериме, потирая руки. – Жаль, я не прихватил с собой скальпель, – он подмигнул Фаэтонову.

– Я могу одолжить вам свой, коллега, – с улыбкой отозвался тот.

– Фу, прекратите свои шутки! – Евпраксия Ильинишна недовольно поморщилась.

– Простите, мадам. – Мериме с делано-серьезным видом склонил голову.

– Не берите во внимание, – Фаэтонов беспечно махнул рукой. – Она всегда так. Давайте я лучше разрежу этого красавца, пусть даже привычным инструментом, – с этими словами доктор взял длинный кухонный нож и ловко расчленил поросенка.

Каждый из нас получил по изрядному куску. Мадам разложила гарнир, пустила по кругу плетеную корзину с белым хлебом, обратила наше внимание на различные соусы в маленьких металлических чашечках с носиками. Мы благодарили ее и восторгались.

– Как вам удалось заполучить этого дивного поросенка? – поинтересовался я у Фаэтонова.

– Это было нелегко, – доктор заговорщицки подмигнул супруге. – Пришлось постараться. Вам нравится?

– Приготовлено божественно.

– Спасибо, господин Инсаров. – Евпраксия Ильинишна расплылась в улыбке, хотя я был уверен в том, что стряпала все это угощение кухарка.

После ужина мужчины вышли на террасу покурить. Мериме набил свою трубку, Фаэтонов достал толстую сигару, не слишком дорогую, как я успел заметить. Бродков закурил папиросу.

– Скажите, – обратился я к леснику, облокотившись на перила, – о чем вы договаривались ночью на постоялом дворе и с кем?

– Простите? – Бродков поднял брови, но я заметил, как он напрягся, сразу сообразил, что я имею в виду.

– Не стоит юлить! – сказал я резко. – Учтите, я могу обвинить вас в убийствах.

– С какой стати?! – Бродков растерялся, глаза у него забегали. – Вы… про что, собственно?

Фаэтонов застыл, удивленно глядя на нас. Мериме спокойно попыхивал трубкой.

– Той ночью вы утверждали, что ваш собеседник оказался прав. Надо будет кого-то зарезать, – сказал я. – А также сетовали, что вам грозила бы каторга, если бы вы не узнали о моем приезде. Или это не ваши слова?

Лесник побледнел. Он открыл рот, собираясь ответить, но губы его только беззвучно шевелились.

– Никифор! – Фаэтонов выглядел обеспокоенным. – Что все это значит? Ты же не?.. – Он испуганно прикрыл рот рукой.

– Нет! – прохрипел Бродков, затравленно озираясь по сторонам. – Господин Инсаров, все было не так! Вы переиначили…

– Расскажите, как! – потребовал я, чувствуя, что лесничий готов выложить все. – Пока я не решил, что вы хотели зарезать меня.

Фаэтонов всплеснул руками и вытаращил глаза.

– Ну, что вы, Петр Дмитриевич! Никифор не способен на такое злодейство. Говори же! – Он дернул лесника за рукав.

Тот судорожно сглотнул, взглянул на своего родственника, потом кивнул, словно на что-то решившись.

– Ладно, господин Инсаров, – сказал он и нервно притушил окурок о перила. – Черт с ним, расскажу все как на духу!

– Я слушаю.

Бродков вопросительно взглянул на Фаэтонова. Тот кивнул.

Лесничий прочистил горло, кивнул на местного доктора и проговорил:

– Эдуард сказал мне, что из Петербурга должен приехать следователь. Сами понимаете, мы с ним все-таки родственники, а тело-то нашел я. Стало быть, с кого спрос? Боялся я сильно, что повесят на меня убийство этой Киршкневицкой. Оно, конечно, мне ее жалко было, но идти на каторгу ни за что – кому ж захочется?

– Никому, само собой, – согласился я.

– Вот и я говорю, – Бродков явно приободрился. – Словом, когда Эдуард сказал, что приедет полицейский, я и решил, отправлюсь ему навстречу, а там как бы случайно поговорю с ним, ну и… – лесник махнул рукой, – сниму с себя подозрения. Потому что я никого не убивал, господин Инсаров, Богом клянусь! – он быстро перекрестился.

– Ну, предположим, – проговорил я строго. – А кого вы собирались зарезать? И с кем встречались ночью?

– Со своим двоюродным братом. А зарезать я и правда кое-кого собирался, – Бродков смущенно улыбнулся. – Поросенка. Вы его только что за ужином ели. Это подарок Эдуарду за то, что предупредил меня о вашем приезде. Да и вообще, я давно ему обещал. Мне двоюродный брат привез. Я его отправил с поросенком вперед, в Кленовую рощу, а сам поехал с вами.

Я перевел взгляд на Фаэтонова, ожидая подтверждения рассказа Бродкова.

Доктор кивнул и сказал:

– Именно так все и было, господин Инсаров.

Я задумался. Конечно, Фаэтонов и Бродков могли сговориться, но зачем, если они не знали, что я слышал разговор лесника? Мои вопросы явно застали обоих врасплох. Я решил, что рассказу Бродкова можно верить. Едва ли он настолько сообразителен, чтобы выдумать историю про поросенка на ходу. Кроме того, можно расспросить его двоюродного брата прежде, чем лесник с ним свяжется.

– Ладно, – сказал я, – будем считать, что я снял с вас показания. Как зовут вашего родственника?

– Тихон Горчакин, – с готовностью ответил Бродков. – Спросите его, господин Инсаров, он все подтвердит.

– Так я и сделаю, – заверил я лесничего, доставая блокнот. – Адрес его помните?

Бродков кивнул и продиктовал мне его.

– Вы ведь не думаете, что это сделал я? – спросил он после этого. – Я имею в виду…

– Пока у меня нет оснований снимать подозрения с кого бы то ни было, – отозвался я. – Дело слишком запутанное. Но и причин обвинять в убийствах вас, господин Бродков, на данный момент я не вижу.

Лесничий вздохнул с явным облегчением.

– Это верно, дело непростое, – сказал Фаэтонов, покачал головой и втянул в себя сигарный дым.

Было заметно, что он тоже испытал облегчение после того, как я закончил допрашивать его родственника.

– Столько трупов! Женщины убиты разными способами. Вы думаете, здесь замешаны несколько человек? – Он выпустил сизое облако, и оно повисло в воздухе, напоминая спрута, медленно расправляющего щупальца.

– Мы рассматриваем разные версии, но все они пока не особенно обнадеживают. – Я перевел взгляд на лесничего. – Кстати, раз уж у нас сегодня откровенный разговор, скажите, какие отношения связывали вас с Марией Журавкиной.

– С Марией? – Лесник нахмурился.

– Вы ведь были друзьями, верно?

– А-а… да, – он кивнул. – Разговаривали иногда. Я ведь вам уже рассказывал.

– Мне кажется, вы что-то скрываете.

Бродков состроил недовольную физиономию и спросил:

– С чего вы… так решили?

– Мне стало известно, что незадолго до смерти у Марии появилось бриллиантовое колье, – ответил я. – Вы должны понимать, что сама она его купить не могла. Вопрос: откуда оно у нее взялось? Вы ничего об этом не знаете?

Бродков покачал головой, потом нахмурился. Вид у него стал задумчивый.

– Господин Инсаров, я вам скажу все, что знаю, а поможет ли это, решайте сами. Про Киршкневицкую мне, видит бог, ничего не известно. Тут вот какое дело было. Зашел я однажды к Ауницам насчет земли той, которую они привезли, чтобы сад разбить. Они же меня хотели нанять для этого. Ну, так вот, пришел я. Было это дня за три до убийства Марии. Мадам меня приняла, сказала, что про землю сейчас ничего решить не может, и попросила передать Марии сверток. Довольно легкий, белая бумага, перевязанная бечевкой. Сказала, что там еще есть записка.

– Мадам Ауниц была знакома с Марией? – перебил я.

– Вот и я удивился и спросил, откуда она знает Марию. Мадам ответила, что та служила у нее раньше. Не знаю, когда. Думаю, еще до замужества. Я мадам имею в виду.

– Вам известно содержание записки?

– Нет. Она была внутри свертка. Да я и не стал бы читать, даже если…

– Хорошо, продолжайте.

– Я отдал сверток Марии. Ни о чем не расспрашивал, потому как не мое это дело. Вот так, господин следователь.

– Вы думаете, мадам Ауниц могла передать Марии колье? – спросил Мериме, все это время куривший трубку и внимательно слушавший лесничего.

– Почему нет? – Никифор пожал плечами. – Раз они были знакомы.

– Но такой дорогой подарок… – я посмотрел на Мериме. – Разве что в качестве платы?

– За что, господин Инсаров? – спросил Бродков.

– Не знаю. Мадам Ауниц никогда вас не просила оказать ей какую-нибудь услугу? Тайно?

Лесник покачал головой и ответил:

– Кроме как передать этот сверток – никогда.

– Понятно. А почему вы скрывали это?

– Боялся. Я ведь уже сказал. Думал, вы меня притянете к этому убийству.

– Ладно. Это важные сведения. Впредь вы не должны ничего скрывать.

– Да, господин Инсаров, я понимаю. – Бродков постарался изобразить раскаяние, но вышло это у него не очень убедительно.

– Как мадам Ауниц узнала, что Мария в Кленовой роще? – спросил я. – Она ведь почти не выходила из дома, верно?

– Вообще не покидала усадьбу, насколько я знаю, – подтвердил лесничий. – Я упоминал при ней о Марии. Помню, однажды она спросила: «Как вы сказали, Никифор? Мария Журавкина?» Я ответил, что именно так, и поинтересовался, почему она спрашивает. Мадам тогда мне ничего не сказала, но задумалась.

– Вам показалось, что ей знакомы имя и фамилия Марии Журавкиной?

Бродков кивнул.

– И вы не знаете, почему?

Лесник покачал головой.

– Увы.

– Ладно, – сказал я, – пока на этом остановимся. Если бы вы рассказали все сразу, было бы куда лучше.

Лесничий виновато развел руками.

– Что ж, теперь, когда мы все выяснили, предлагаю вернуться в дом, – вмешался в разговор Фаэтонов.

Я кивнул, и мы пошли в комнату.

– Вы слышали об облаве на цыган? – спросил я Бродкова, когда мы уселись в гостиной и супруга доктора велела прислуге подать кофе и коньяк.

– Да, конечно. О ней до сих пор говорят.

– Армилов, будь его воля, устроил бы в Кленовой роще настоящую войну, – неодобрительно заметил Фаэтонов. – Он ненавидит цыган, уж не знаю, отчего.

– А я им не доверяю! – объявила Евпраксия Ильинишна, с вызовом взглянув на мужа. – Не удивлюсь, если они все же замешаны и в убийствах. Больно уж ненадежный народ.

– Ах, душа моя, избавь нас от… – начал было Фаэтонов, но его перебил Бродков.

– Почему вы спрашиваете, господин Инсаров? – осведомился он.

– Хотел знать, где вы были в это время.

Лесник удивленно поднял брови.

– А мне нужно… как это называется?

– Алиби, – подсказал я.

– Да, именно.

– Если оно у вас есть, то я предпочел бы о нем знать.

Бродков пожал плечами.

– Боюсь, никто не сможет подтвердить, что я был в лесу, – сказал он.

– Серьезно? – вырвалось у меня.

– Да, а что?

– Где именно?

– Знаете, наверное, это вам будет интересно. Я проходил мимо участка, который вы приказали раскопать. Того самого, где раньше стоял дом Вышинских. Так вот, я видел там огонек, словно кто-то ходил с фонарем, и слышал голоса.

– Кого-нибудь разглядели? – спросил я с надеждой.

Бродков покачал головой.

– Разве там копают даже ночью? – вмешался Мериме.

– Конечно, нет, – сказал я. – А что вы там делали, господин Бродков?

Странно было обращаться к лесничему «господин Бродков» и на «вы». При нашей первой встрече, да и по пути в Кленовую рощу мы разговаривали совсем по-другому, но сейчас, будучи в гостях у доктора, поступить иначе казалось мне невежливым.

– Я часто обхожу лес по ночам, – сказал Бродков. – Ловлю браконьеров. Это входит в мои обязанности.

– Почему вы не выяснили, кто находился на месте раскопок?

Бродков пожал плечами.

– Решил, что вы приказали рыть по ночам. Браконьерами там явно не пахло, так что…

– Ясно, – прервал я его с досадой. – Почему же теперь рассказали?

– На всякий случай. И, похоже, не зря.

Я молча покачал головой. Сам факт присутствия кого бы то ни было на месте раскопок мало что давал мне.

– Надо было выставить там охрану, – сказал Мериме.

– Теперь уже поздно. Если бы я узнал обо всем хотя бы на следующий день! Но с тех пор преступники могли не раз вернуться и завершить то, что они начали.

– Но что им делать на раскопках? – спросила Евпраксия Ильинишна. – Не понимаю.

– Уничтожать улики, – ответил я.

– Какие?

– К сожалению, я не имею ни малейшего представления об этом. Теперь, возможно, никогда не узнаю.

Я был по-настоящему зол. В первую очередь на себя. Ну почему мне не пришло в голову распорядиться выставить охрану?!

– Не расстраивайтесь, Петр Дмитриевич, – попыталась успокоить меня докторша. – Возможно, там были просто бродяги.

– Увы, это маловероятно.

Раз на раскопках кто-то побывал, то улики, если они там имелись, конечно, пропали. Утешал я себя лишь мыслью о том, что правильно сделал, решив разрыть имение Вышинских. Если Бродков видел там злоумышленников, то не просто же так они пришли туда. Возможно, на месте раскопок еще что-то осталось, случайно, разумеется. Ведь всякое бывает. Иной раз даже самый внимательный глаз что-нибудь да пропустит. Мне можно было надеяться лишь на удачу. Еще следовало опросить рабочих. Не заметили ли они каких изменений или посторонних следов?

Пауза в разговоре затягивалась. Все были смущены моим расстроенным видом, и я поспешил сменить тему.

– Кстати, доктор, – обратился я к Фаэтонову, вспомнив свой разговор с Мериме, – вы не знаете, как звали того офицера, который служил вместе с Армиловым и погиб при загадочных обстоятельствах?

Тот нахмурился и спросил:

– Почему вы решили, что я в курсе этой истории?

– Я передал Петру Дмитриевичу наш с вами разговор, – сказал Мериме.

Брови местного врача приподнялись.

– Не помню, чтобы я говорил что-либо подобное, – сухо сказал он.

– Прошу прощения, – Мериме пожал плечами, не желая настаивать. – Должно быть, я что-то перепутал.

– Видимо, так! – буркнул Фаэтонов.

Вид у него был крайне недовольный.

Остаток вечера прошел в приятной, вполне дружеской атмосфере, хотя я заметил, что Мериме и его коллега не перекинулись больше ни единым словом.


Когда мы ушли от Фаэтоновых, сели в экипаж и поехали в гостиницу, я напрямик спросил Мериме, как он объясняет нежелание местного эскулапа признаваться в очевидном.

– Дело в том, что Эдуард просил меня никому не передавать его рассказ об Армилове, – ответил доктор, несколько смущаясь. – Думаю, он его слегка побаивается. Я вам все выложил. Мне показалось, что вам грозит опасность, и вы должны знать, что происходит. Я был обязан предупредить вас о том, что не стоит говорить Фаэтонову об этом. Простите великодушно. Из-за меня вы попали в неловкую ситуацию.

– Ничего страшного не произошло. Вы действительно не могли предвидеть, – поспешил я успокоить своего спутника. – Кроме того, это я должен извиниться за то, что невольно выдал вас.

– Мы оба обремизились, – подвел итог Мериме. – Фаэтонов боится, что его сочтут сплетником, или же Армилов узнает, что он болтает о нем. Думаю, в этом все дело.

– Ладно, забудем, – сказал я. – Это не столь важно. А вот как вам рассказ Бродкова?

– Об огоньках и голосах? Признаться, я удивлен. Мне кажется, за ночь там что-то откопать невозможно.

– Вот и я подумал о том же.

– Не исключено, что злоумышленники хотели разрыть катакомбы.

– Что вы имеете в виду?

– А если какие-нибудь разбойники устроили на том месте свой тайник?

– И раскопки фундамента их напугали? Да, это возможно.

– Мало ли лихих людей сейчас бродит по России? Времена-то голодные.

– Вы правы, доктор, это все объясняет. Как я уже говорил, надо выяснить, не заметил ли кто из рабочих каких-то изменений на участке. Но это завтра. А сегодня нам предстоит еще одно важное дело.

– Какое же? – с удивлением спросил Мериме. – Час-то поздний.

– Надо проверить рассказ Бродкова о встрече с братом.

– Но телеграфист уже дома.

– Ничего, я уверен, он нам не откажет.

– Вы знаете, где он живет?

– Я – нет, но наш возница наверняка в курсе.

Кучер обернулся и широко улыбнулся.

– Чего изволите, ваше благородие?

– Знаешь, где дом телеграфиста?

– Гришки Треплова? Само собой.

– Вези туда.

– Слушаюсь.

Как и предположил Мериме, телеграфист оказался дома. Он спал. Мы минут пять барабанили в дверь, прежде чем нам отворила его жена, похожая на большую толстую мышь. Мне пришлось сначала объяснить цель нашего визита ей, а уже затем – телеграфисту, разбуженному супругой.

Григорий Треплов нехотя согласился съездить с нами на почту и послать запрос дежурному в деревне, где жил брат Бродкова.

– Только едва ли там кто сейчас ответит, – сказал телеграфист и зевнул. – Спят все, конечно.

Однако он ошибся. Еще не наступила полночь, как мы получили ответ, полностью подтвердивший рассказ лесничего. Похоже, Бродкова можно было исключить из числа особ, подозреваемых в убийствах. По крайней мере, зарезать следователя, прибывшего в Кленовую рощу, то есть меня, он точно не намеревался. Тогда, у постоялого двора, речь действительно шла о поросенке.

В «Дионис» мы вернулись усталые и сразу отправились спать.

Меня преследовало ощущение, что я забыл кого-то о чем-то спросить. Кажется, в разговоре на ужине у Фаэтоновых прозвучала фраза, привлекшая мое внимание, но затем я забыл о ней. О чем же шла речь и кто ее произнес?

В ту ночь я проснулся лишь раз, когда мне почудилось, будто где-то в отдалении упал некий тяжелый предмет, но сон сразу же сморил меня вновь.

Глава 11, в которой мы становимся свидетелями народных волнений, а дело принимает новый оборот

На следующий день мы с Мериме, пожелавшим составить мне компанию, заехали в полицейский участок.

Армилов выслушал мой рассказ о свертке, переданном лесничим от имени мадам Ауниц Марии Журавкиной, устало потер переносицу и поинтересовался:

– Что вы хотите предпринять?

– Обыскать комнату убитой, разумеется.

Полицмейстер зевнул и сказал:

– Это уже сделано. Бриллиантовое колье мы ни в коем разе не пропустили бы.

– Возможно, в комнате есть тайник.

Армилов покачал головой.

– Не думаю. Мои люди искали очень тщательно.

– Вы готовы за них поручиться?

Полицмейстер недовольно нахмурился.

– Ручаться я могу лишь за себя, – проговорил он.

– Тогда я предпочел бы лично убедиться в том, что колье в комнате Журавкиной нет.

Армилов вздохнул и осведомился:

– Петр Дмитриевич, у вас есть хоть какая-то версия или вы мечетесь вслепую?

– У меня имеются кое-какие догадки, – ответил я уклончиво.

Раскрывать карты кому бы то ни было, даже Армилову, я не собирался.

– Ладно, бог с вами! – Полицмейстер взял со стола фуражку и встал. – Сейчас найду пару ребят, и поедем.

– Еще нужно спросить рабочих, которые раскапывают усадьбу, не заметили ли они признаков того, что кто-то побывал там в их отсутствие, – сказал я.

Армилов остановился перед дверью.

– Что вы имеете в виду?

Я коротко пересказал ему то, что поведал мне Бродков.

– Да он, верно, был пьян! – с усмешкой заявил полицмейстер.

– Не похоже. Так вы исполните мою просьбу?

– Да, пошлю кого-нибудь на раскопки снять показания.

– Благодарю.

– Теперь мы можем ехать?

– Разумеется.


В усадьбе мадам де Тойль нас встретил дворецкий. Он сказал, что мадам приболела, у нее мигрень и поэтому она не может выйти. Я попросил его передать ей, что мы хотим еще раз осмотреть комнату Марии Журавкиной. Слуга коротко кивнул и ушел. Вернулся он минут через пять и сообщил, что мадам приносит извинения за то, что не способна выйти, и дает разрешение делать все, что мы сочтем необходимым. Я попросил его передать госпоже нашу искреннюю благодарность, после чего дворецкий повел нас в комнату горничной, звеня по дороге ключами.

Ступая по мягким ковровым дорожкам, я думал о том, что по ним же ходила Мария Журавкина. Теперь она мертва. Все ее вещи стоят на своих местах и, может быть, ждут, когда она вернется и сотрет с них пыль. Наверное, полицейские переставили их во время первого обыска, но когда я войду туда, где жила Мария, то наверняка почувствую, как она пыталась сделать свою комнату уютной. Я надеялся понять, каким она была человеком, о чем мечтала, какие стремления двигали ею.

По тому, как люди обустраивают свое жилище, какие предметы расставляют на полках, что вешают на стены, можно многое узнать. Важно обращать внимание на то, симметрично ли расположены вещи, что хозяин помещает на видное место, любит ли он хвастаться сувенирами, привезенными из путешествий. Страстного охотника легко узнать по трофеям, но понять его характер помогут предметы, не бросающиеся в глаза. Например, куплен ли его нож для разрезания бумаги в ближайшей лавке, или же этот человек приспособил под него индийский кинжал с лезвием, которым впору скорее снимать шкуру с тигра.

Книжные полки и расположение приборов на письменном столе, наличие и отсутствие ковров, толщина рам на картинах – все это имеет значение, если ты хочешь понять, кем является владелец комнаты. Особенно это важно, когда человека уже нет в живых. Такое в работе полиции встречается довольно часто.

Дворецкий отпер дверь. Я окинул комнату взглядом, отметил кровать, застеленную коричневым шерстяным одеялом, тумбу из темного дерева, комод, два стула, стол, покрытый плетеной салфеткой, посередине которого стояла ваза с засохшими полевыми цветами, и сундук.

На стенах висели репродукции пейзажей голландских художников в простых, самых дешевых рамах. Занавески были одноцветными, без намека на рисунок.

На первый взгляд комната казалась безликой. Однако следовало выяснить, была ли таковой и сама Мария Журавкина, или она обитала в той обстановке, которую ей предложили хозяева дома.

– Скучновато, – заметил Мериме, словно прочитав мои мысли.

– Мадам предпочитает строгость, – ровным голосом отозвался дворецкий.

– Мария здесь ничего не меняла? – спросил я. – Комната досталась ей в таком виде?

– Кажется, она положила салфетку на стол.

– Ясно.

– Как видите, Петр Дмитриевич, здесь особенно негде прятать записки и тем более бриллиантовые ожерелья, – заявил Армилов и развел руками. – Вы все равно хотите устроить обыск?

– Осмотрим комнату еще раз. Тщательно, – сказал я, давая полицейским знак приступать.

Мериме открыл окно и принялся неторопливо набивать трубку.

– Мадам не нравится, когда в доме курят, – заметил дворецкий.

– А вы ей не говорите об этом, – посоветовал ему Мериме. – Раз ваша хозяйка больна, то не стоит беспокоить ее по мелочам.

Дворецкий поджал губы, но промолчал.

Мы начали осмотр.

Ничего интересного нам не попадалось. Были какие-то обрывки счетов из прачечной, магазинов, овощных лавок. Рисунки, неумело сделанные пером, записки «на память», старые открытки. Я извлек из нижнего ящика комода ворох пустых конвертов. Зачем Мария их хранила? На них не было указано ни одного известного мне имени, и я спросил Армилова, кто все эти люди, с которыми девушка вела переписку.

Он махнул рукой и ответил, что они не из Кленовой рощи.

– Петербургские подруги, знакомые или дальние родственники, – сказал полицмейстер и небрежно бросил конверты на комод. – Поглядите на штемпели и адреса.

– Я вижу, что они не местные. Но что это за люди?

– Говорю же…

– Да-да, подруги, родственники. Вы это точно установили?

Армилов пожал плечами.

– На что вам? – В голосе его прозвучала досада. – Не они же явились сюда, чтобы убить Журавкину.

– Кто знает. Где молодая девушка может спрятать важное письмо в этой комнате? – спросил я вслух, ни к кому не обращаясь.

– В огне, – отозвался Мериме, выпуская дым.

– Простите, доктор?

– Вам не кажется, что логичней всего записку мадам Ауниц было бы сжечь?

– Может быть. – Я покачал головой. – Но Мария хранила даже пустые конверты.

– Конверты – да, – сказал Мериме. – Но не письма.

Я подошел к стене и начал ее осматривать.

– Ищете тайник? – спросил Армилов и усмехнулся. – Это всего лишь комната горничной, а не кабинет хозяина дома.

Я присел на корточки и провел ладонью по обоям – мне показалось, что в одном месте они отклеились и чуть отходят от стены. Бумага действительно чуть прогнулась у меня под рукой.

Мериме подошел ближе и осведомился:

– Что-нибудь нашли?

– Пока не знаю, – я подцепил ногтями обои и оторвал кусок.

На пол упала бумажка, сложенная вчетверо и мелко исписанная со всех сторон. Я подхватил ее и развернул.

– Ого! – торжествующе провозгласил Мериме.

Армилов подошел ближе и заглянул мне через плечо.

– Ладно, – сказал он через пару секунд, – признаю свое поражение. Это мы проморгали.

– Так вы же не знали, что Марии было что скрывать, – дипломатично отозвался я.

– Читайте, Петр Дмитриевич, – поторопил меня Мериме.

Я подошел к окну, где было светлее.

Записка гласила:

«Дорогая Маша, мне стало известно, что ты находишься в Кленовой роще. Должна сказать, что я волею судьбы оказалась в ужасном положении. Не хочу и не имею права сейчас вдаваться в подробности, но мне необходимо бежать как можно скорее. Скрыться из этого дома, из Кленовой рощи, возможно, даже из России. Если ты помнишь нашу дружбу, милая моя Маша, то заклинаю памятью о ней – помоги мне!

Понимаю, что предприятие будет связано с расходами, поэтому посылаю в качестве предоплаты бриллиантовое колье. Продай его и помоги мне покинуть усадьбу. Я щедро отплачу за твою доброту, только сделай все как можно быстрее, потому что я больше не могу здесь оставаться.

Записку и колье передаст тебе садовник Никифор. Он мой друг, но не знает, что находится в свертке, который я посылаю тебе.

С надеждой на скорую весточку от тебя,

Несчастная твоя подруга, Екатерина Ауниц».

– Да, очень, мило! – заметил Мериме, когда я закончил читать вслух. – Какие трогательные отношения между хозяйкой и служанкой. Неужели бедная женщина действительно думала, что Мария ей поможет?

– Мне кажется, что мадам Ауниц все-таки жила в мире иллюзий, – сказал Армилов.

– Очень может быть, – Мериме покачал головой. – Во всяком случае, этого мы уже не узнаем. Зато нам известно, что Мария приняла подарок, хотя, возможно, и не собиралась использовать его так, как просила ее мадам Ауниц.

– Да и где бы она могла его продать! – заявил Армилов. – Ее задержали бы в первом же ломбарде, решили бы, что горничная попросту ограбила свою хозяйку.

– Мария примеряла колье, – сказал я. – Может, из любопытства. Или же она собиралась на свидание.

– Не похоже, чтобы у нее был поклонник, – заметил Армилов. – Все говорят, что Мария Журавкина редко выходила из дома, даже по праздникам чаще всего оставалась в усадьбе.

Я промолчал, не желая выдавать отца Василия, решил, что все равно до него доберусь, если он замешан в убийстве. Но зачем бросать священника на растерзание полицмейстеру?

– Вы уверены, что Бродков все вам рассказал? – вдруг спросил меня Мериме.

– Хотите сказать, у них с Марией была связь?

– Почему нет?

– Мне так не кажется.

– Послушайте, – вмешался Армилов. – Допустим, она надела колье и пошла на свидание. По дороге ее убили. На теле ожерелья не было, и в ее комнате его тоже не оказалось. Стало быть, драгоценность вполне мог забрать убийца!

– Браво! – воскликнул Мериме, салютуя трубкой. – Весьма здравая мысль. Вы имеете в виду пастухов?

– Они могли бы. Бриллианты стоят недешево – это всем известно. Но, с другой стороны, чего ради им подставлять себя? – Армилов с сомнением пожал плечами. – Зачем было объявлять, что они нашли тело? Сделали бы вид, что вообще ни при чем.

– Преступники редко действуют логично, – заметил Мериме. – Особенно если они новички.

– Думаю, пастухи вполне могут иметь отношение к пропаже колье, – вмешался я в разговор. – В любом случае, стоит поговорить с ними еще раз.

– Само собой, – согласился доктор. – Отправимся прямо сейчас?

Я взглянул на Армилова. Тот пожал плечами.

– Почему бы нет? Но сначала нужно прихватить еще пару ребят. Если эти парни начнут сопротивляться, будет недурно иметь численное превосходство.

– Нас и так пятеро, – сказал я, имея в виду полицейских, явившихся сюда вместе с Армиловым. – А их всего двое.

– Если они вздумают бежать и разделятся, вы сразу убедитесь в том, что наше превосходство не так уж ощутимо. Особенно с учетом того, что доктор едва ли сможет вести преследование. Вы уж извините меня, почтеннейший господин Мериме.

– Вы правы, Ян Всеволодович, бегун из меня плохой.

– Хорошо, давайте возьмем еще людей. – Мне не хотелось спорить, тем более что полицмейстер мог оказаться прав.

– Только не хватайтесь, чуть что, за револьверы, умоляю! – сказал доктор и поморщился. – У меня нет ни малейшего желания выковыривать из кого бы то ни было пули.

– Посмотрим, – мрачно пообещал Армилов, и мы отправились в участок за подкреплением.

* * *

Отару мы завидели издалека, прежде чем остановились экипажи. В первом сидели мы с Мериме, Армилов и один полицейский, в другом – еще четверо. Овцы мирно щипали траву. Они сильно разбрелись по склону.

– Ты погляди, совсем распустились! – возмутился Армилов, щурясь на солнце. – За что деньги получают эти черти ленивые?!

– В чем дело? – спросил я.

– Как это в чем?! Овцы ходят где хотят, а бездельникам хоть бы что! Сидят в шалаше и не чешутся. Не иначе как пива надулись.

– Тем лучше. Возьмем их тихо.

Армилов подозвал полицейских из второго экипажа и велел им зайти к шалашу с левой стороны на случай, если пастухи попытаются сбежать. Мы же вчетвером отправились напрямик. Мериме подобрал по дороге сухую ветку и нервно постукивал ею по голенищу сапога. Доктор отказался от револьвера, предложенного ему Армиловым, и еще раз попросил нас по возможности воздержаться от стрельбы.

– А то в Кленовой роще число раненых скоро сравняется с количеством здравствующих, – сказал он.

Когда мы приблизились к шалашу, Армилов подал подчиненным знак быть начеку. Они ответили кивками. Двое вытащили револьверы.

– Я ведь просил, – заметил Мериме недовольно.

– Ничего, пускай, – сказал Армилов. – На всякий случай.

– Наверное, вам очень скучно в Кленовой роще, – заметил доктор.

– Может быть, – согласился Армилов, взглядом хищника осматривая шалаш. – Я войду первым. Вы ведь не возражаете, Петр Дмитриевич?

– Нисколько.

Я прекрасно понимал, что для полицмейстера наступает звездный час и ему хочется быть на пике событий.

– Так я и думал, – не сдержавшись, съязвил Армилов и вытащил из кобуры револьвер.

Мериме демонстративно вздохнул и заявил:

– Почему-то я предчувствовал, что все кончится этим.

– Если пастухи не станут сопротивляться, то для них все обойдется хорошо, – заявил Армилов. – А теперь нам пора заняться делом, господа.

Мне, впрочем, показалось, что полицмейстер будет только рад, если тут возникнет какая-то заварушка. Он пригнулся и первым нырнул в шалаш. Мы вошли туда следом за ним.

На земле спал кто-то из пастухов. В полумраке нельзя было разобрать, кто именно.

Армилов тронул его носком сапога и громко сказал:

– Вставай, приятель, есть разговор!

Пастух даже не пошевелился. Никакой опасности он явно не представлял.

– Совсем пьян, что ли? – пробормотал Армилов, сел на корточки и начал трясти пастуха за плечо. – Слышишь меня?

Вдруг он прекратил свое занятие, отбросил тонкое одеяло, которым был укрыт спящий человек, и громко выругался.

– Что случилось? – поинтересовался Мериме, снимая очки и доставая из кармана платок, чтобы протереть их.

– Думаю, вам самому лучше посмотреть, доктор. Кажется, это по вашей части.

– В смысле? – Мериме торопливо нацепил очки и подошел к Армилову.

Полицмейстер подвинулся, пропуская его к пастуху.

– Так-так, – пробормотал Мериме, наклонившись. – Понятно. Полагаю, вы хотите оставить здесь все так, как есть?

– Само собой.

– Тогда лучше всего снести шалаш. Так будет удобнее.

– Пусть решает господин Инсаров.

Он засунул обратно в кобуру револьвер, так и не пригодившийся ему.

Я, конечно, догадался, что пастух был мертв. Но что послужило причиной смерти – потеря крови от ран, видневшихся на шее, или пробитое сердце?

Я присел рядом с доктором.

– Это Барков, – сказал Мериме, вглядываясь в лицо покойника. – Убит ножом, рана… – он быстро осмотрел тело, – одна. Безусловно, смертельная. Видите, нож вошел между четвертым и пятым ребрами, под углом? Сердце наверняка задето. Точно смогу сказать после вскрытия.

Я взглянул на труп. Пастух лежал, неестественно забросив руку назад. Открытые глаза выпучены, под носом запеклась струйка крови.

– Похоже, он с кем-то подрался, – заметил я, вставая на ноги, чтобы не видеть следов начавшегося разложения. – И получил хороший удар в нос.

– Или стукнулся о землю, – ответил Мериме.

– Когда наступила смерть?

– Я бы сказал, дня полтора-два назад.

– Понятно.

– Кажется, налицо новый способ убийства, – заметил Армилов.

– Думаете, эта смерть не связана с предыдущими? – В голосе доктора прозвучало сомнение.

– Разве что косвенно.

– Что вы имеете в виду?

– То, что я не вижу поблизости Громова и не помню, чтобы он приходил в участок и заявил об убийстве своего приятеля.

– Испугался и сбежал, – предположил Мериме.

– Скорее, убил, испугался и сбежал, – поправил его я.

– Почему он это сделал?

– Давайте выйдем отсюда, доктор. Поговорить можно и на свежем воздухе.

– Согласен.

Когда мы покинули шалаш, Армилов отрядил полицейского в город за повозкой и Фаэтоновым.

– Я думаю, он наверняка привезет с собой свои скальпели или чем там вам приходится работать. Вы ими воспользуетесь, если захотите, – сказал полицмейстер Мериме. – Чтобы не терять время.

– Правильно, – заявил доктор. – У меня нет никакого желания ездить туда-сюда по такой жаре. Тем более что труп и так тут слегка залежался.

Я велел полицейским аккуратно разобрать шалаш, чтобы облегчить доступ к телу.

– У вас есть какие-то предположения по этому поводу? – спросил Армилов, закуривая папиросу.

– Допустим, вы правы. Пастухи действительно нашли на трупе Марии Журавкиной бриллиантовое колье, прежде принадлежавшее мадам Ауниц. Они могли не поделить его и поссориться. Кстати, в углу шалаша стоит бутылка с остатками самогона. Громов выхватил нож и нанес приятелю роковой удар. Потом он затащил труп в шалаш, надеясь таким образом замести следы, и сбежал. Кстати, надо внимательно осмотреть все вокруг мертвеца. Может быть, убийца забыл прихватить с собой колье.

– Это вряд ли. – Мериме отрицательно покачал головой. – Скорее всего, пастухи вообще прятали его не здесь.

– Мы в любом случае все осмотрим, – заверил нас Армилов. – Не хотите составить нам компанию? – спросил он меня. – У вас отлично получается проводить обыски.

– Вы мне льстите.

Армилов усмехнулся.

– Ну, что вы!


Я оставил полицмейстера с Мериме, сам отправился в деревню и по дороге встретил экипаж с Фаэтоновым. На сиденье рядом с доктором стоял медицинский саквояж. Я попросил кучера придержать лошадей. Мы с Фаэтоновым обменялись парой фраз. В результате я выяснил, что полицейский, отправленный за врачом, уже ввел его в курс дела.

Я попрощался с лекарем и поехал дальше. Мне нужно было узнать, где находятся ближайшие ломбарды, а также просмотреть список зарегистрированных скупщиков краденого. Большинство из них полиция держала под наблюдением. Едва ли Громов далеко понесет свою добычу. Скорее всего, он постарается избавиться от нее как можно быстрее.

В участке меня ждал неприятный сюрприз. Пришла телеграмма из Петербурга. Мой начальник хотел знать, что за чертовщина происходит в Кленовой роще, чем я занят. Он требовал, чтобы я немедленно выслал ему подробный отчет о ходе расследования.

Армилов, Мериме и Фаэтонов застали меня в участке изнывающим от жары. Я сидел, склонившись над столом, и просматривал бумажки, исписанные фиолетовыми чернилами.

Ломбардов в округе оказалось не так уж и много, но Громов мог направиться в любой из них. Поэтому я потратил около двух часов на то, чтобы составить кучу предписаний для хозяев этих заведений. Им следовало сообщить в полицейский участок Кленовой рощи о человеке с приметами сбежавшего пастуха, который пытался продать бриллиантовое колье или попробует это сделать. Секретарь как раз перепечатывал на машинке эти инструкции в соседней комнате, а я от нечего делать складывал в стопочку карточки с адресами, когда появились мои коллеги.

– Вы видели, что творится на улицах?! – спросил Армилов с порога, снял фуражку, вытер платком голову и шею.

– Находите, что сегодня жарче, чем обычно?

– К черту погоду! Я имею в виду наших горожан!

– Что-нибудь случилось?

– Еще как! – вмешался Мериме. – Жители Кленовой рощи, эти добрые славные мужики, объявили войну! – Лицо у доктора было красным не только от жары, но и от волнения.

– Неужели? И кому же? – поинтересовался я, ничего не понимая и полагая, что речь идет о какой-то шутке.

– Цыганам, Петр Дмитриевич! – Доктор сорвал с носа очки и принялся яростно их протирать. – Сейчас, на обратном пути, мы встретили настоящее шествие. Сотни три горожан с самыми серьезными намерениями направляются к лагерю цыган. Мы пытались их остановить, но они убеждены в том, что убийства не прекратятся до тех пор, пока находятся цыгане здесь. Это из-за зомби! Местные жители боятся, что с ними произойдет нечто подобное. Боюсь даже думать, чем все это закончится.

– Ничем, – заявил Армилов, снял трубку с телефонного аппарата и начал крутить ручку. – Погром не состоится. Сейчас мы и отправим всех по домам. Алло! Дайте мне Влада Юрьевича.

Несколько секунд в комнате царило молчание. Мы замерли в ожидании.

Затем полицмейстер проговорил:

– Влад, голубчик, слушай меня. Бери людей, всех, кого найдешь, и дуйте сюда, ко мне. Тут погром намечается. Наши сограждане цыган хотят порешить. Надо остановить этих добрых людей, пока они не натворили того, за что мне придется их арестовать. И поживей, умоляю, они уже в пути. Жду! – Армилов швырнул трубку на рычаг и снова вытер платком лицо и шею, оттягивая пальцами высокий воротник мундира.

Я взглянул на него с сочувствием. Все-таки у формы есть свои недостатки. Слава богу, я могу ходить в штатском.

– Удивительно видеть у вас телефон, – заметил Мериме. – Их и в столице-то пока не так уж и много.

– Провел ради любопытства на собственные средства. Оказалось – удобно. Впрочем, я пользуюсь им крайне редко, – Армилов взял фуражку. – Пора отправляться. Думаю, успеем.

– Постойте. Вы выяснили насчет следов на раскопках?

Армилов закатил глаза.

– Да, черт возьми! Никто ничего не заметил, так что врет ваш Бродков. А теперь прощайте!

– Желаю вам удачи, – искренне проговорил Мериме.

– Я подожду вас на улице, коллега, – сказал ему Фаэтонов и вышел вслед за полицмейстером.

Когда мы остались одни, доктор опустился на стул и водрузил очки обратно на нос. Вид у него был растерянный и обескураженный.

– Петр Дмитриевич, это ужасно! Чтобы в наши времена, в самом конце девятнадцатого века люди устраивали самосуд – такое немыслимо! – Он тяжело вздохнул.

– Да бросьте, доктор, – попытался я его утешить. – Это из-за жары и засухи. Вы что, никогда не встречали разъяренную толпу?

– Только что встретил, – мрачно отозвался Мериме. – Впрочем, вы, конечно, правы. Дело в гнетущих обстоятельствах. У людей начинается массовый психоз, они готовы растерзать любого человека, который покажется им опасным.

– Согласитесь, цыгане не выглядят совсем уж невинными жертвами. Они действительно превращали местных жителей в зомби, – напомнил я.

Мериме покачал головой.

– Да-да, разумеется. И все же… наблюдать подобное… Дикость! Вас там не было, Петр Дмитриевич, вы не видели толпу, вооруженную чем попало.

– В лагере много цыган?

– Достаточно. Армилов оставил под арестом только тех, которые участвовали в ритуале. Думаю, цыгане надеются на их возвращение, а после этого собираются убраться из Кленовой рощи.

– Полицмейстер кого-то отпустил? – Я был удивлен.

– Против них не нашлось прямых улик, да и местная тюрьма не так уж велика.

– Представляю, каково было Армилову освобождать цыган! – с усмешкой проговорил я.

– Теперь местные жители спешат разделаться с ними вместо него, – заявил Мериме.

– Ему придется защищать цыган. Вот ведь какой парадокс.

На этот раз доктор не удержался от улыбки, правда, получилась она довольно вымученной.

– Вы правы, Петр Дмитриевич. Он, как исправный служака, наверняка приложит к этому все усилия.

– Будем надеяться, что Армилов и его люди не опоздают. А мне вот пришло из Петербурга предписание.

– Какое?

Я протянул Мериме телеграмму.

– Что вы намерены ответить? – поинтересовался доктор, пробежав ее глазами.

– Ничего. У меня есть пара версий, но я пока не готов их изложить. Не хватает нескольких кирпичиков. Мои умозаключения, не подкрепленные доказательствами, и разрозненные факты начальство не интересуют. В Петербурге хотят знать, кого я собираюсь арестовать.

– Рад слышать, что вы находитесь на завершающем этапе расследования, – сказал Мериме с удивлением в голосе. – Поняли, кто убийца?

– Пока я не хотел бы это обсуждать. Извините, доктор.

– Не извиняйтесь. Я не должен был спрашивать, вы ведь сказали, что не готовы поделиться умозаключениями. Но что вы ответите на телеграмму?

– Говорю же: ничего.

– Как?

– Очень просто. Потом скажу, что отправил письмо, но оно, видимо, затерялось.

– Но… это же так маловероятно, – с сомнением проговорил доктор. – Государственная корреспонденция почти никогда не пропадает.

– И все же письмо потерялось. Подобное может случиться.

Доктор пожал плечами.

– Как знаете.

– Ничего, все обойдется. Когда я представлю Фоме Лукичу преступника, он забудет о пропавшем отчете. Кстати, что с трупом пастуха?

– Он в морге, – ответил Мериме, понимая, что я хочу сменить тему. – Сейчас пойдем туда с Фаэтоновым и осмотрим его. А у вас какие планы?

– Составлю компанию нашим полицейским.

Доктор удивленно поднял брови.

– Хотите поехать с ними усмирять толпу?

– Да.

– Зачем?

– Я представитель власти и должен быть с местными полицейскими.

– Что ж, удачи вам.

– Благодарю.

Я попрощался с доктором, быстро привел картотеку в порядок, а затем вышел на крыльцо.


В деревне царило оживление, тут и там мелькали фигуры людей, спешивших куда-то. Я решил, что они направляются к выезду из Кленовой рощи, желают присоединиться к тем, которые уже ушли.

Армилов уехал, но неподалеку стоял полицейский экипаж. К нему подошли двое квартальных. Я присоединился к ним, и мы поехали через деревню.

Спустя несколько минут впереди показалась большая толпа, собравшаяся на площади возле церкви. Мужчины, женщины, дети и старики что-то кричали, спорили и яростно жестикулировали. Даже на расстоянии было ясно, что люди охвачены опасным возбуждением.

Я увидел коротышку Леонтия, подпрыгивающего, чтобы хоть что-нибудь разглядеть. Рядом с ним держался постоялец его гостиницы, господин Козловский. Он время от времени наклонялся к хозяину «Диониса» и что-то говорил – должно быть, рассказывал о том, что происходило в гуще толпы.

Я прислушался к выкрикам, но, кроме отдельных слов, преимущественно ругани, ничего не разобрал.

Вдруг к экипажу подбежала какая-то девушка в шляпке и окликнула меня. Я узнал Елену Веретнову, горничную госпожи Киршкневицкой.

– Добрый день, сударыня, – приветствовал я ее, свесившись с повозки. – Что вы делаете в этой суматохе?

– Послушайте, господин Инсаров! – воскликнула она, хватая меня за рукав.

Девушка была очень взволнована и все время оглядывалась по сторонам, словно опасалась кого-то.

– Мне нужно вам кое-что сказать! Очень-очень важное!

– Я слушаю, сударыня.

– Нет! – она решительно мотнула головой. – Не здесь!

– Но почему?

– Здесь нельзя! Нас могут услышать. Вот что, приходите сегодня ночью на раскопки. Ну, туда, где раньше имение было, вы знаете. Только один! И непременно сегодня, иначе может быть поздно! – Веретнова дернула меня за рукав. – Слышите? Поздно! Обещайте, что придете!

– Не удобнее ли поговорить в участке? – спросил я, недоумевая. – Если вы опасаетесь, что нас подслушают…

– Нет! – Девушка замотала головой. – Я буду ждать вас на раскопках в четверть первого. Не опаздывайте!

– Но если сведения действительно такие важные, то стоит ли ждать? – запротестовал я, понимая, что, возможно, упускаю важную зацепку.

Мало ли что может случиться со свидетелем за несколько часов, тем более в такой суматохе. Но Елена Веретнова уже отступила от повозки на несколько шагов.

– В четверть первого, господин Инсаров! – крикнула она, протискиваясь через толпу. – Не забудьте!

Я решил остановить девушку и доставить ее в участок для допроса. Ни откладывать, ни рисковать мне не хотелось. Тем более что люди нас видели вместе, слышали, как Веретнова выкрикнула время назначенной встречи. Тот человек, которого опасалась горничная, мог находиться поблизости и сделать вывод, что свидетельницу лучше устранить. Девушка просто не понимала, в какое опасное положение поставила себя.

Я соскочил на землю, начал протискиваться сквозь толпу, но очень быстро понял, что не представляю, куда делась Веретнова. Она затерялась среди людей, собравшихся на площади. Мне пришлось вернуться к экипажу.

– Мы уж хотели ехать без вас, ваше благородие, – сказал один из квартальных и подал мне руку, помогая забраться в экипаж. – Сбежала барышня?

– Поехали, – велел я кучеру, откинувшись на сиденье. – Да, я потерял ее. Жалко.

– Вы действительно пойдете один? – спросил квартальный. – На встречу.

– Не знаю.

– Барышня славная.

– Оставьте. Это касается убийств.

Полицейский невозмутимо пожал плечами.

– Может, и так, ваше благородие. А только девушка миленькая.

Я не стал отвечать. В этом не было необходимости. Квартальный мог оставаться при своих мыслях – я же беспокоился насчет жизни Веретновой. Чем дольше я обдумывал ее слова, тем вероятней мне казалось, что горничная может не дожить до нашего ночного рандеву. Не стоило ли мне немедленно вернуться в деревню и отыскать девушку?

Однако экипаж уже обогнул густой сосновый лесок. Впереди показалась толпа, окруженная полицейскими, мундиры которых резко выделялись на фоне темных одежд остальных обитателей Кленовой рощи.

Мы подъехали ближе, и кучер придержал лошадей.

Армилов бегал среди толпы, потрясая револьвером, и орал, ругался на чем свет стоит. Люди отвечали ему тем же, и он злился еще больше. Напряжение росло. Я чувствовал, что люди ждут только повода, чтобы дать волю самым низменным инстинктам. Квартальные, приехавшие со мной, присоединились к оцеплению.

Я протиснулся к Армилову, наклонился к самому его уху, чтобы перекричать гул толпы, и сказал:

– Арестуйте самых буйных!

– Что?! – спросил тот, не разобрав мои слова.

– Арестуйте самых крикливых, посадите в повозку и увезите!

– Куда?!

– В тюрьму!

– Вы это серьезно? – Полицмейстер удивленно взглянул на меня.

– Абсолютно.

– Я всех их знаю лично!

– Они скажут вам потом спасибо.

– Неужели?

– Именно. Лучше в вашей кутузке посидеть, чем на каторгу пойти.

На лице Армилова читалось сомнение.

Он колебался, затем наконец просветлел лицом, словно нашел выход, и осведомился:

– Это приказ?

Этот господин решил переложить ответственность на меня. Что ж, ради бога. Мне с этими людьми не жить, детей не крестить. Найду убийцу и вернусь в Петербург.

– Считайте, что да, – сказал я. – Выполняйте.

Армилов кивнул, подозвал нескольких полицейских, указал им на людей, буйствовавших особенно отчаянно. Приставы кивнули, подозвали квартальных, без пользы надрывавшихся вокруг разбушевавшейся толпы, и начали протискиваться к мужчинам, выбранным Армиловым в зачинщики беспорядков.

В этот момент один из крикунов забрался на плечи товарища. Лицо его было красно, глаза возбужденно сверкали, правую щеку сводило судорогой.

– Братцы! – завопил он. – Доколе мы будем терпеть этих нехристей? Они убивают, воруют, превращают наших братьев в живых мертвецов! Хватит! Айда за мной – покажем, кто здесь…

Квартальные добрались до оратора, стащили его с плеч товарища и повалили на землю. Кто-то пронзительно заголосил. Толпа забушевала, заколыхалась.

– Не было бы беды! – пробормотал Армилов. – Зря мы это.

Я наблюдал за происходящим без особой тревоги. Никто не бросился выручать крикуна, которого полицейские уже подняли и с заломленными руками вели к повозке. Они приободрились, взялись за дело. Вскоре были схвачены еще несколько человек.

– Что ж вы творите, окаянные?! – крикнула какая-то женщина.

Толпа гудела, возмущалась, но проводить задержания не препятствовала – трусила. Мы подоспели вовремя. Всеобщее возбуждение не достигло еще той степени, после которой плотина самоконтроля и привычных табу рушится и ничто уже не в силах сдержать потока.

Впрочем, я рано обрадовался. В воздух вдруг взметнулся камень, описал дугу и ударился в плечо полицмейстера. Армилов сначала побледнел от злости, а затем побагровел. Он затрясся, рука потянулась к кобуре, но его подчиненные уже ринулись на смельчака, доставая на ходу револьверы.

Я обмер. Мне показалось, что сейчас случится непоправимое.

Кто-то из полицейских поднял руку и пальнул в воздух. Люди раздались, некоторые побежали прочь, другие попадали на землю.

В конце концов полицейские схватили еще пятерых мужиков и потащили к экипажам.

– В деревню! – крикнул полицмейстер, когда их усадили в два экипажа и заковали в наручники.

Оружие он так и не достал, зато был вне себя от ярости. Толпа заметно поредела. Некоторые участники этого буйства предпочли нырнуть в придорожные кусты.

Повозки с арестантами отправились в Кленовую рощу.

Армилов громко потребовал, чтобы все немедленно расходились по домам, пригрозил штрафом за нарушение общественного спокойствия каждому, кто сделает хоть шаг в сторону цыганского лагеря. Люди поворчали, но побрели прочь. Полицейские шагали позади них, следили, чтобы никто не попытался вернуться, подгоняли отстающих.


Когда мы добрались до Кленовой рощи, я сошел с повозки и пешком направился в морг, чтобы переговорить с Мериме. Я отыскал его в прозекторской, где он кромсал труп Баркова.

– Хорошо, что вы зашли, – сказал доктор, стягивая перчатки. – Мне надо несколько минут передохнуть. Я только что закончил пилить грудину, а это занятие не из легких. Подождите меня в кабинете.

Я вышел из прозекторской и устроился в маленькой комнате, которую Фаэтонов временно выделил столичному коллеге. Пахло спиртом и карболкой, на столике сверкали хирургические инструменты устрашающего вида, стеллаж занимали тетради и папки.

Мериме появился спустя несколько минут, на ходу вытирая руки. Он повесил полотенце на спинку стула, сел за стол и достал трубку.

– Честно говоря, мне вас нечем порадовать, Петр Дмитриевич, – сказал он, набивая ее табаком. – Я только недавно появился в морге, потому что задержался в полицейском участке.

– Почему?

– Мы с Фаэтоновым не теряем надежды разгадать тайну порошка, с помощью которого люди превращаются в зомби.

– Вы говорили с Жофре Гизо?

Мериме кивнул.

– Он вам рассказал, как делать это мерзкое снадобье?

– Нет, но он назвал несколько компонентов, а главное – дал рецепт противоядия.

– Я думал, оно не существует.

– И не должно. – Мериме выпустил дым в потолок. – Отмершие мозговые клетки уже не восстановятся, и память к бедняге Никитину – так, оказывается, зовут нашего зомби – не вернется. Но Гизо верит, что его средство поможет. Благодаря этому нам удалось установить некоторые компоненты, входящие в состав яда. Об остальных можно будет догадаться. Конечно, едва ли удастся его приготовить, но, возможно, со временем…

– Как вам удалось разговорить Гизо? – перебил я Мериме, чувствуя, что иначе он углубится в теорию, которая меня нисколько не интересовала.

– Я сказал ему, что если его противоядие поможет Никитину, то суд это учтет и наверняка смягчит наказание.

– Понятно. Теперь вы собираетесь приготовить снадобье?

– Нужно же попытаться помочь несчастному.

– Но вы не верите, что исцеление возможно.

– Признаться, я прежде и в зомби не очень-то верил, – смущенно проговорил Мериме.

Я махнул рукой.

– Ладно, экспериментируйте, только помните, что Гизо мог и соврать. Как бы ваш подопечный окончательно не отбросил копыта после лечения.

– Мы тщательно проверим состав, – заверил меня Мериме. – У Эдуарда есть в лаборатории несколько крыс.

– Когда вы собираетесь отправить Никитина в клинику своего знакомого?

– Сразу после эксперимента.

– Что ж, удачи вам.

– Спасибо, Петр Дмитриевич. Если все получится, мы откроем новое направление в медицине. Это будет настоящий прорыв.

– Да-да, – кивнул я. – Успехов вам. Вот только как вы приготовите противоядие, если для этого, как я понимаю, нужны экзотические африканские животные и растения?

– Оказалось, что это не проблема, – сказал Мериме и довольно улыбнулся. – Фаэтонов уже пытается составить снадобье. Он в лаборатории.

Я был удивлен.

– То есть как?

– Нам удалось раздобыть все необходимое в местной аптеке. Гизо, кстати, покупал ингредиенты там же.

Я не верил своим ушам.

– Хотите сказать, в Кленовой роще продаются экзотические яды?

– Нет, конечно, – Мериме усмехнулся. – Но есть вполне подходящие аналоги. Собственно, хозяин аптеки отлично помнил, что покупал у него Гизо, так что он здорово нам помог.

– Значит, дело за малым?

– Как сказать. Будем надеяться, что негр дал точный рецепт.

– Крысы покажут. Вы ведь не собираетесь экспериментировать на себе?

– Разумеется, нет. Не думаете же вы, что я или Эдуард хотим умереть?

– Тогда я спокоен.

– А теперь мне нужно продолжить вскрытие, – сказал Мериме, затушил трубку и встал. – Кажется, я заметил одну интересную особенность, пока пилил грудину. Но об этом позже. Извините, Петр Дмитриевич.

* * *

Вечером Мериме принес мне отчет о вскрытии. Все его первоначальные предположения подтвердились. Более того, орудие убийства было обнаружено днем в кустах бузины, в полусотне саженей от шалаша. Это действительно оказался широкий охотничий нож, принадлежавший Громову.

– Итак? – сказал доктор, садясь к окну и доставая трубку. – Что вы обо всем этом думаете?

– Знаете, Мериме, казалось бы, новые факты должны приближать меня к разгадке, но пока я ничего не понимаю. Выясняются какие-то детали, но целостная картина произошедшего мне по-прежнему не ясна. Временами кажется, что ухватил нить, но потом что-то происходит, и я вновь оказываюсь в растерянности.

– Да, вам не позавидуешь. Мне куда проще. Режь и ни о чем не беспокойся.

Мне показалось, что последние слова Мериме произнес не очень уверенно. Словно его что-то смущало.

– А у вас есть какие-нибудь предположения? – спросил я. – Может, пришло в голову что-нибудь? Я буду благодарен за любую версию.

– Признаться, мне было некогда думать об этом, – заявил Мериме, покачал головой и выпустил несколько колечек дыма. – Извините, Петр Дмитриевич.

– Ну, что вы.

– Надеюсь, все это стоило бегства от петербургской скуки?

– Не то слово, доктор. Здесь даже дня нельзя провести спокойно.

– Удивительно, не правда ли? Казалось бы, захолустье, что тут может случиться? И вдруг слова «Кленовая роща» звучат по всей России, деревушка в заголовках столичных газет, с ней связана страшная тайна, и читатели ждут ее раскрытия. Если вы найдете убийцу или таковых, то снова станете героем, Петр Дмитриевич.

– Только для газет, – усмехнулся я. – Но на это очень мало надежды.

Мериме с удивлением поглядел на меня и спросил:

– Как, вы уже сдались? Не похоже на вас.

– Нет, разумеется. Я не уеду из Кленовой рощи, пока убийца не будет арестован, однако дела продвигаются слишком уж медленно. И все же я рад, что мне поручили данное дело. Правда, произошло это лишь потому, что… Впрочем, не важно.

– Договаривайте, прошу вас.

Я помолчал. Мне не хотелось, чтобы Мериме решил, будто я сетую на судьбу.

– Петр Дмитриевич, вы можете мне довериться.

– Думаю, начальство не хочет, чтобы обремизился кто-нибудь из перспективных следователей, у которых карьера еще впереди.

– А вас, вы полагаете, уже, так сказать, похоронили?

Я кивнул.

– С чего вы взяли?

– Разве не очевидно? После того как я начал злоупотреблять горячительными напитками, доверия мне нет.

Доктор неожиданно расхохотался. Очки его съехали на кончик носа, и он поправил их привычным движением.

– Дорогой Петр Дмитриевич, вы говорите чушь! Уж простите великодушно. Неужто вы не понимаете, что в любом случае отвечать за исход дела станет Фома Лукич? Если вы не справитесь, это будет его вина.

– Но…

– Прошу, не протестуйте. Очевидно, что его превосходительство возлагает на вас большие надежды. Кроме того – так и быть, признаюсь – Фома Лукич сам говорил мне перед отъездом, что весьма рассчитывает на ваши опытность и упорство.

Я почувствовал, как кровь прилила к моему лицу.

– Думаю, он полагает, что если кому и по плечу найти убийцу, то именно вам, Петр Дмитриевич. Не подведите его. Не опускайте руки.

Я молчал, пребывая в полной растерянности.

Мериме ободряюще улыбнулся.

– Фома Лукич вас ценит. Он рад, что вы сумели взять себя в руки.

– Что ж, раз так…

– Именно, – заявил Мериме.

Несколько секунд я смущенно смотрел в сторону. Похоже, доктор был прав. Удивительно, как порой мы пребываем в заблуждении относительно того, что со стороны кажется очевидным.

Мне хотелось сменить тему разговора.

– Вы сказали, что обратили на что-то внимание во время вскрытия, – напомнил я доктору.

Мериме пыхнул трубкой в последний раз и принялся выбивать из нее пепел. На лбу его залегла вертикальная морщина.

– В отчете нет ничего… – начал было я, но доктор прервал меня.

– И не будет! – сказал он резко. – По той простой причине, что я не знаю, что написать.

– Как же так?

Мериме спрятал трубку, потер щеку кончиками пальцев, бросил на меня задумчивый взгляд.

– Лучше я вам покажу, – сказал он, встал и подошел к своему саквояжу. – Предупреждаю, я не могу объяснить, что это такое.

Мериме щелкнул замками и достал стеклянную банку, наполненную формальдегидом. В ней плавало нечто размером с крупную крысу, окутанное гибкими отростками.

– Взгляните, – заявил доктор. – Это я вырезал из тела Баркова. Причем часть вот этих… щупалец осталась в теле, потому что намертво срослась с тканями трупа.

– Похоже на медузу, – заметил я, рассматривая мясистые жгуты, большая часть которых была обрезана.

– Это самостоятельный организм, – сказал Мериме. – Я препарировал его и обнаружил подобие сердца и нервной системы, хоть и крайне примитивной.

– Паразит?

– Не могу сказать. Науке ничего подобного не известно.

– Вы уверены?

– Абсолютно.

– А в каких-нибудь экзотических странах не может обитать?..

– Петр Дмитриевич, мы ведь говорим о Баркове! Он не в Африке жил и не в Южной Америке.

– Вы правы.

Это существо что-то напоминало мне.

– Конечности кажутся гибкими, – сказал Мериме. – Я назвал их щупальцами, но это неверно. На самом деле внутри есть короткие, очень тонкие кости.

Я вдруг понял, какие ассоциации вызывала у меня тварь, извлеченная доктором из трупа пастуха. Она отдаленно напоминала странное «насекомое», забравшееся в мой номер.

– Доктор, как это существо попало в тело Баркова?

– Не представляю. Оно находилось внутри грудной полости, частично срослось с живыми тканями. Словно… – Мериме запнулся, не мог подобрать нужных слов.

– Просочилось прямо сквозь грудь? – подсказал я.

– Да, пожалуй. Но это ведь исключено.

– Доктор, я очень прошу вас сохранить эту банку.

– Разумеется, я ее сберегу. Это ведь открытие.

– Конечно-конечно. А теперь – как насчет поужинать? Посмотрим, осталась ли в погребе Леонтия приличная провизия.

– Едва ли. Думаю, ему удавалось так долго прилично кормить только потому, что в гостинице всего трое постояльцев. Но узнать надо.


Мы спустились в трапезную и позвали хозяина «Диониса». Леонтий был мрачен. Оказалось, что он может предложить нам только самую скудную пищу.

– Все кончилось, – сказал этот человечек и тяжело вздохнул. – А пополнить запасы негде. Разве что дичь могу предложить. Да и то не ахти какую. Кожа и кости, право слово.

– Давайте, что есть, – заявил Мериме. – Не до жиру.

– Видел вас сегодня на площади, – заметил я. – Собирались участвовать в погроме?

– Какое там. – Леонтий заметно смутился. – Любопытство привело. Когда все к лагерю цыган отправились, я сюда вернулся. От греха подальше. И слава богу! Полицмейстер-то наш, говорят, многих арестовал.

– Да, кое-кого пришлось посадить в кутузку.

– Ну, пронесло, значит, – сказал хозяин гостиницы. – Так нести вальдшнепов, господа? Мне их народец местный поставляет, который охотится.

– Несите, любезный, – ответил Мериме. – Чего уж там.

Нашу трапезу прервал Армилов, ввалившийся в «Дионис» с торжествующим видом. Он похлопывал себя фуражкой по ноге и поминутно вытирал пот.

– Что случилось? – спросил я. – Такое впечатление, что убийца у вас в руках и ждет казни.

– Вы почти угадали, Петр Дмитриевич! – заявил полицмейстер и плюхнулся на стул. – Да-да. Громов попался!

– Неужели?! – воскликнул Мериме. – Так быстро?

– Расскажите, – попросил я.

Армилов довольно хохотнул.

– Оказывается, этот мерзавец в кутузке со вчерашнего дня. Его повязали в Кузовке, это верстах в семи отсюда к востоку. Громов пытался, как вы и думали, сбыть колье местному скупщику, но тот не захотел связываться с «горячим» товаром и сообщил об этом в участок. Наш пастух был арестован, наотрез отказался говорить, где взял драгоценности, да и имя свое тоже скрывал. Сегодня я послал запрос по телеграфу, и полчаса назад пришел ответ. Так что сейчас беру ребят и еду в Кузовку забирать нашего субчика. Привезу сюда, и тогда мы его допросим. – Полицмейстер широко ухмыльнулся, хлопнул себя по ляжке и добавил: – С пристрастием.

– Поздравляю вас, Ян Всеволодович, – сказал я. – Прекрасно сработано. Сообщите мне, когда он будет здесь, я тоже хочу с ним поговорить.

– Само собой разумеется, Петр Дмитриевич. Думаю, часам к десяти вернемся. – Полицмейстер вытащил из кармана золотой хронометр и глянул на циферблат. – Да, как раз должны успеть.

– Удачи вам, – сказал Мериме, когда Армилов поднялся, собираясь уходить. – Не упустите его по дороге. Будет крайне обидно, если столь четкие действия полиции Кузовки пойдут коту под хвост.

– Не волнуйтесь, доктор, – проговорил полицмейстер. – Мы его не упустим.

После того как Армилов ушел, в столовую спустился Козловский. Он тоже решил перекусить. Мы поприветствовали друг друга, перекинулись парой слов о жаркой погоде. Потом этот господин уселся за соседний столик.

– Я бы с удовольствием уехал, – сказал он, делая Леонтию знак немного подождать, – но не могу, пока окончательно не решится вопрос с имением. Кроме того, вдруг я вам понадоблюсь, так? – добавил он, обращаясь ко мне.

– Не хотелось бы вас задерживать, – ответил я, – но желательно, чтобы лица, имеющие то или иное отношение к тем трагедиям, которые здесь произошли, находились поблизости. Впрочем, я могу лишь рассчитывать на вашу любезность.

Козловский согласно кивнул и проговорил:

– Я вчера ездил к графу. Он ждет ответа от своих адвокатов и не может ничего сказать точно, хотя, в общем, готов купить имение Вышинских. Вернее, то, что от него осталось.

– В чем же проблема?

– Графа смущают раскопки, которые вы там ведете, – ответил Козловский и жестом подозвал к себе Леонтия. – Он не уверен, что поместье вообще можно будет приобрести до окончания дела. А оно, как я понимаю, затягивается.

– Увы, – я развел руками.

– Вот я и сижу здесь. – Козловский вздохнул. – Вчера отправил письмо своему патрону, попросил прислать вместо меня кого-нибудь другого. Но вряд ли из этого что-то выйдет.

– Могу вам только посочувствовать, господин Козловский.

– Присоединяюсь, – добавил Мериме. – Будем уповать на то, что Петр Дмитриевич раскроет дело как можно быстрее.

Козловский кисло улыбнулся и принялся обсуждать с Леонтием, что может получить на ужин.

– Вот вам, между прочим, превосходный кандидат в убийцы, – шепнул Мериме, показав на него глазами.

– Почему это? – Я удивленно поднял брови.

– Вы читаете детективные рассказы?

– Иногда. Попадаются весьма толковые.

– Помните, там почти всегда убийцей оказывается какой-нибудь тихий, незаметный человек, кто-нибудь из тех, на кого никогда читатель не подумает и о существовании которого забудет, как только перевернет страницу?

Я кивнул и сказал:

– Бывает и так, не спорю. Но это в книгах, а при чем здесь Козловский и наше дело?

– Ну, он-то как раз никакого непосредственного отношения к жертвам не имеет, – Мериме шутливо развел руками. – Почему бы в таком случае ему не оказаться преступником?

– У вас железная логика, доктор, – заметил я с улыбкой.

– Вы не подозреваете его?

– Пожалуй, нет. С какой стати?

– Я уже объяснил. Разве не логично, что преступник, опасаясь разоблачения, прикладывает все усилия, чтобы скрыть свое отношение к делу?

– Во-первых, доктор, у вас идеализированное представление об убийцах, – произнес я и усмехнулся. – Чаще всего они забывают убрать даже самые очевидные улики, а в присутствии следователя теряются и тут же невольно выдают себя. Во-вторых, как я должен объяснить свои подозрения, если бы они у меня были? Не могу же я заявить, что Козловский убийца, только потому, что против него нет улик!

– Да, это выглядело бы странно, – спокойно проговорил Мериме. – Но это не значит, что вы ошиблись бы.

– Мне хватает версий, – сказал я. – Не собираюсь себя запутывать.

– Рад слышать, что у вас есть версии. Не поделитесь парочкой?

– Думаете, я хвастаюсь?

– Нисколько. Так как, расскажете?

Я отрицательно покачал головой.

– Понимаю, – с серьезным лицом проговорил Мериме. – Это в интересах следствия. Как истинный сыщик, вы подозреваете всех, даже меня.

– Возможно, – отозвался я.

– Жаль, нет вина. Выпили бы за удачное завершение дела.

– Дай-то бог.

– Вы не верите в успех?

– Я на него надеюсь. Однако по опыту знаю, что многое зависит от удачи. В данном случае она меня пока не баловала. Сами видите, это не обычное дело. У меня куча подозреваемых, но нет того человечка, которого можно было бы обвинить хотя бы в половине убийств.

– Равно как и того, кого можно было бы обвинить во второй половине, – сказал Мериме. – Может быть, это совпадение. Убийства Марии Журавкиной, Екатерины Ауниц, Марианны Киршкневицкой и той женщины, которая так и не опознана, не связаны друг с другом. Первых двух убил один человек, а других – кто-нибудь еще. Совсем по разным причинам.

– Все может быть, доктор, – сказал я и спросил: – А вы сами-то в это верите?

– Нет, но кто я такой, чтобы разбираться в следствии? Мое мнение неавторитетно.


Закончив ужин, мы направились в участок, чтобы подождать там возвращения Армилова с арестованным Громовом. Было уже темно, и дальше десяти саженей предметы теряли четкие очертания. Ветер дул едва ощутимо, нес с пересыхающих болот и реки гнилостный запах ила и тины. Я распустил галстук, Мериме последовал моему примеру.

– Скорее бы уже спала эта жара! – проговорил я, отдуваясь. – Когда начались дожди, я было воспрянул духом, но, похоже, природа обвела нас вокруг пальца.

– Я скучаю по Петербургу, – сказал вдруг Мериме, глядя себе под ноги.

– У вас остались неоконченные дела? – Вопрос сорвался у меня с губ сам собой – я вспомнил долговой вексель, найденный мною в кармане доктора.

– Нет. – Мериме пожал плечами. – Просто сельская жизнь не для меня. Это я понял еще в Китае, когда мы квартировали возле Шанхая. Нам приходилось жить в палатках, и я вдоволь вкусил близости к природе.

– А мне нравится деревня, – произнес я, глядя по сторонам. – Отдыхаю здесь от городской клоаки. Хотя сейчас, конечно, пейзаж не так привлекателен из-за засухи.

– Меня не покидает ощущение, что в Кленовой роще природа не просто чахнет, – отозвался Мериме. – Она тут довольно уродлива. Можно подумать, что земля не дает растениям силу, а напротив, высасывает ее из них.