И нет этому конца (fb2)


Настройки текста:



И нет этому конца

ПОВЕСТИ

ТОЛЬКО ПЯТЬ ДНЕЙ

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

1

— Товарищ лейтенант, вставайте! Вас срочно вызывает подполковник! Взвод прибыл!

От волнения я никак не мог навернуть портянки. Наконец-то прибыл! Три дня меня кормили завтраками, три дня я вместе с рядовыми санитарами таскал в госпитале носилки с ранеными и уже ничего хорошего не ждал для себя от полученного назначения. И вдруг — прибыл!

Мой взвод! Мой санитарный взвод! Мой первый взвод! Сколько в нем человек? И кто они такие? Опытные ли санитары, побывавшие в боях, или новички, которых надо учить? Но это частности. Главное — прибыл!

— Пошли! — сказал я прибежавшему за мной писарю, застегивая на ходу свой новенький офицерский ремень.

Подо мной так и замелькали ступеньки винтовой лестницы — она спускалась из бывшей кинобудки, где я спал.

Упитанный писарь, который старался не отставать от меня, едва не загремел вниз.

У крыльца стояла «санитарка». Из нее солдаты выгружали ящики и мешки с медикаментами.

— Лейтенант, помогите! — по привычке обратился ко мне начальник госпитальной аптеки старший лейтенант Лапин.

— Как-нибудь в другой раз! — ответил я, сбегая по ступенькам.

Старший лейтенант удивленно посмотрел мне вслед. В конце концов, я не имел к госпиталю никакого отношения. Просто начсанарм попросил меня, пока не подошел взвод, поработать там. Как я мог отказать ему?! К тому же я видел, как достается сестрам и санитарам: вот уже три дня непрерывно поступали раненые из-за Днепра…

А теперь я вступлю в командование собственным взводом. Мы будем выполнять специальное задание штаба армии. Оказывать медицинскую помощь непосредственно на месте — на переправе через Днепр. За нами закреплен участок, на котором реку форсирует гвардейский танковый корпус. Конечно, бои там идут жестокие. Но зато и с наградами не скупятся. Я бы многое сейчас дал, чтобы в следующий раз предстать перед Валюшкой уже бывалым фронтовиком, гвардейцем, с боевым орденом на груди. Для начала и «Звездочка» хороша. Ее ведь тоже даром не дают!

А для этого надо постараться. С первого же дня я поставлю дело так, что с нас будут брать пример. Прежде всего налажу четкую организацию медицинской помощи: быстрые перевязки, противошоковые мероприятия, срочную эвакуацию. Основное — строгое выполнение каждым своих обязанностей. Никакой разболтанности, никакого панибратства. Я буду требовательным, но справедливым командиром.

Однако, строя по дороге планы на будущее, я нет-нет да и ощущал беспокойство: знал, что на фронте не только часто награждают, но и часто убивают, часто ранят. Я отгонял эти непрошеные мысли и весь был в радостном ожидании встречи со своим взводом…

— Товарищ лейтенант, куда вы? — услыхал я позади голос писаря, который никак не поспевал за мной.

— Как куда? — я остановился и непонимающе уставился на посыльного.

— Так вы ж мимо прошли! — сказал он, показывая на хату, где размещался отдел кадров санитарной службы армии.

— Задумался, — смущенно признался я и повернул назад.

В глазах писаря промелькнула усмешечка. Может быть, решил, что я потерял голову от страха, отправляясь на переправу? Как бы не так! Лучше умереть комвзводом, чем прозябать писарем!

Меня ждали. Начальник отдела кадров подполковник Балакин, немногословный, с колючим взглядом, не отвечая на мое приветствие, спросил своего помощника старшего лейтенанта Климова:

— Предписание готово?

— Вот оно. — Старший лейтенант вышел из-за стола и заскрипел новыми хромовыми сапогами.

Подполковник взял предписание и, внимательно прочитав его, подписал. Потом кольнул меня взглядом, спросил:

— Ну что, будем воевать, лейтенант?

— Я — буду! — с вызовом ответил я, обиженный на то, что он не ответил на мое приветствие. Пусть знает, что я не мальчишка, а такой же офицер, как и он.

Лицо подполковника мгновенно покрылось багровыми пятнами.

— Посмотрим, посмотрим, — проговорил он в стол.

Старший лейтенант уставился на меня своими очень светлыми глазами и осуждающе покачал головой.

Я тоже покачал.

У Климова вытянулось лицо.

— Николай Иванович! — обратился к кому-то позади меня подполковник.

Я, удивленный, обернулся.

В темном углу хаты сидел не замеченный мною долговязый и лысоватый капитан в старой, выцветшей гимнастерке с нашивками за ранения.

— Вы сами представите лейтенанта взводу, или пусть Климов?

— Сам, — ответил тот, поднимаясь. — Пойдемте, лейтенант.

Когда мы вышли на улицу, он спросил меня:

— Сколько вам лет, лейтенант?

— Девятнадцать. А что?

— В девятнадцать уже пора научиться владеть своими чувствами.

Я промолчал. Поучать легко. А он сдержался бы сам, если бы его так унизили?

Капитан показал на полуобгоревшую хату сельсовета и сказал:

— Вон там, во дворе, разместился ваш взвод.

2

Я прошел в ворота и в растерянности остановился. Вместо веселых и ладных солдат, которых я ожидал увидеть, весь двор был заполнен какими-то людьми в гражданской одежде. Они сидели на бревнах, ящиках, подводах и, не обращая на нас внимания, занимались своими делами: ели, пели, разговаривали.

— Где взвод? — недоуменно спросил я капитана.

— А вот, — кивнул он головой.

— Эти? — скривился я.

— Да. Все они добровольцы. Сами изъявили желание помочь на переправе.

— Да они никакие не санитары!

— Ничего, научатся. Уже через день будут и жгуты накладывать и раны перевязывать… под вашим наблюдением, разумеется.

Я стоял в нерешительности. Может быть, повернуть назад? Попросить о другом назначении? Куда? Да в любую часть, лишь бы не стать из-за этих — даже не знаешь, как назвать их, — посмешищем для окружающих! Но я вспомнил о неприязни, которую наверняка теперь питал ко мне подполковник Балакин, о его словах, сказанных напоследок, — и остался…

— Пойдемте поищем старшину, который привел их, — сказал капитан.

Мы подошли к парню в изрядно потрескавшейся кожаной куртке, подпоясанной обыкновенной веревкой. Он сидел на корточках и играл с рыжим котенком. Быстро обласкал нас взглядом и, не прерывая игры, ответил:

— Та десь тутечки!

Прошли в глубь двора, осмотрелись: все гражданские, ни одного военного.

Затем спросили о старшине парня в городском полупальто — явно с чужого плеча. Он флегматично махнул рукой:

— А хто його знае!

Ничего определенного не могли сказать и трое пожилых усачей, стоя закусывавших у подводы. По их раскрасневшимся лицам было видно, что они только что пропустили. Некоторое время они не понимали, чего мы от них хотим. Наконец дошло! Перебивая друг друга, они принялись объяснять, куда ушел старшина. Но так как каждый говорил свое, между ними загорелся спор, который закончился яростной перебранкой…

— И по команде «смирно» не поставишь, не военнослужащие, — сокрушенно сказал я капитану.

— А зачем их ставить? — спросил тот.

— Как зачем? А как же наладить дисциплину?

— Попробуйте для начала установить с ними нормальные человеческие отношения. На другое у вас просто времени не хватит… Ну где же старшина?

И тут мы увидели его. Небольшого роста, с румянцем во всю щеку (не хватанул ли тоже?), густо перетянутый ремнями, он уверенно и твердо шагал в нашу сторону. Очевидно, ему все-таки сообщили о нашем прибытии.

Подойдя, с шиком взял под козырек, доложил:

— Товарищ помощник начальника санитарной службы армии! Санитарный взвод в количестве тринадцати человек занимается согласно внутреннего распорядка. Докладывает старшина Саенков!

— А горилку у вас пьют тоже согласно упомянутому внутреннему распорядку?

— Да разве за всеми уследишь, товарищ капитан? — Взгляд старшины открытый, нагловатый.

— Смотрите, старшина, за людей отвечать вам, а не Пушкину…

— Почему мне? Я не командир взвода… — И вдруг неожиданная догадка озарила его лицо: — А может, товарищ лейтенант?

— Старшина, постройте взвод!

— Есть! — Голос у Саенкова зычный, раскатистый, как и положено старшине. — Взвод! Слушай мою команду! В одну шеренгу становись!

Но никто из тринадцати не вскочил, не побежал что есть мочи в строй. Вставали медленно, не спеша отряхивая с одежды крошки. Шли неторопливо. Да и становились, как придется, не соблюдая ни ранжира, ни равнения. Перебрасывались репликами.

— Разговорчики в строю!.. Смирно!.. Отставить!.. Вы что, команду «смирно» не слышали?.. Смирно!

Переждав шумок, круто повернулся к моему спутнику.

— Товарищ капитан! Санитарный взвод по вашему приказанию построен!

— Здравствуйте, товарищи санитары!

Лишь двое ответили по-уставному: «Здравия желаем!» Остальные поздоровались как бог на душу положит.

Но капитан сделал вид, что ничего не заметил.

— Товарищи санитары! Прежде всего разрешите представить вам командира вашего взвода лейтенанта Задорина!

Раздались голоса: «Який молоденький!», «Мабуть, тилькы з училища»…

Я готов был провалиться сквозь землю.

— Да, он очень молод. Да, он недавно окончил училище. Да, он впервые на фронте…

Господи, когда все это кончится! Я жалобно посмотрел на капитана…

— Но у него немалые медицинские знания. Если я начну перечислять, что он умеет как медик, у меня не хватит пальцев на руках и ногах!

Капитан молодец! Он поднимал мой авторитет. Я с удовольствием и смущением слушал дифирамбы в свой адрес и, снисходительно отмечая про себя отдельные преувеличения, в то же время быстро поверил во все остальное.

— Он учился у крупных профессоров медицины… Посещал лучшие клиники… Окончил с отличием…

И вдруг я вздрогнул:

— Но главное — он ваш командир, и все его приказания вы должны выполнять беспрекословно!

По лицам санитаров видно, что в их отношении ко мне наступил перелом. Моих добровольцев прямо распирало от гордости, что в командиры они заполучили такую выдающуюся личность.

— Лейтенант!

— Слушаю вас, товарищ капитан!

— Переход до Днепра займет у вас двое суток. Но если вам удастся дойти за сутки или за сутки с небольшим, вы и ваш взвод спасете дополнительно жизнь не одному десятку людей. И постарайтесь в походе выбрать время, чтобы подучить товарищей. — И обращаясь ко всем: — Вопросы есть?

— Есть! — выкрикнул парень в кожаной куртке.

— Я вас слушаю.

— Як видносно амуниции?

— В отношении обмундирования дело обстоит так. До сих пор не подошел вещевой склад. Прибудет же он, как нам сообщили, не раньше чем через четыре дня. Ждать его мы не имеем ни времени, ни права. Обмундирование доставим вам на место. Ясно?

— Ясно! — воскликнул парень.

Капитан посмотрел на свои большие карманные часы и сказал:

— Сейчас десять тридцать. На сборы даю полчаса. Выступление взвода ровно в одиннадцать ноль-ноль.

3

Капитан Борисов проводил нас только до околицы. Дальше мы были предоставлены самим себе. Еще в селе я не видел ни одного человека, который бы не оглянулся, не посмотрел нам вслед. Действительно, трудно вообразить что-нибудь более странное и непонятное, чем мой санитарный взвод. Тринадцать гражданских в самой несуразной штатской одежде шагали к фронту в сопровождении лейтенанта и старшины, вооруженного автоматом. «Что за люди? — читали мы в каждом взгляде. — Схваченные ли полицаи, которых ведут на допрос? Или же бывшие партизаны, пожелавшие присоединиться к регулярным частям? А может быть, просто мобилизованные местные жители? Но тогда почему под конвоем?» Словом, взвод — загадка!

Правда, выступили мы из села как нормальное подразделение — строем по двое. Но вскоре взвод был оттеснен проходившими машинами на обочину и вытянулся цепочкой. Я с опаской оглядывался: кое-кто из моих санитаров уже смешался с чужими гражданскими, и различить издалека, где наши, а где не наши, было почти невозможно. Так и отстать недолго!

Я догнал старшину, который шел впереди.

— Саенков! Скомандуйте, чтоб подтянулись. А то тащатся как сонные мухи!

Старшина шагнул с дороги в поле и, сложив рупором ладони, громко и раскатисто крикнул:

— Взво-о-од! Не отставать!

Те санитары, что были на виду, поближе к нам, зашагали быстрее. Другие по-прежнему плелись где-то в хвосте.

Старшина повысил голос:

— Вы что, не слышали команду? Всем подтянуться!

От группы чужих гражданских оторвался и бросился догонять товарищей кто-то из отставших… Всего только один!.. И вдруг мне показалось, что людей во взводе стало меньше. Обеспокоенный этим, я решил пересчитать санитаров.

Один… Два… Три… Шесть… Семь… Восемь… Десять… А где остальные?.. Неужели потерялись? Я лихорадочно стал считать снова… Один!.. Два!.. Три!.. Шесть!.. Семь!.. Восемь!.. Десять!.. Двенадцать!.. Откуда еще двое взялись? По-видимому, я пропустил их. Но где же тринадцатый?

— Старшина, одного не хватает! — заявил я Саенкову.

— Кого?

— Я ведь еще многих не знаю. Просто я посчитал. Одного нет.

Старшина пробежал взглядом цепочку и сказал:

— Да нет, товарищ лейтенант, все на месте!

— Тринадцать?

— Сколько было, столько и есть!

Но все-таки я решил проверить. Снова прошел в голову цепочки и встал у обочины.

Мимо меня плелись санитары…

Первым, подавшись корпусом вперед, шагал мужчина лет тридцати — тридцати пяти. Обращало на себя внимание его лицо с крупными волевыми чертами. Фамилия у него была такая же значительная, как внешность, — Орел. Вначале я почему-то считал, что это его прозвище. Но оказалось: так значился он и в списке, который передал мне старшина…

В двух-трех шагах от него, не отставая, шел худенький паренек в старом, выношенном до дыр свитере, в солдатской пилотке без звездочки. Кто он и как его зовут — я еще не знал. Но лет ему было примерно сколько и мне, и я испытывал к нему расположение…

Следующим был болезненного вида человек с огромными малоподвижными глазами. Сперва я решил, что он плохо видит. Но вскоре я убедился, что зрение у него хорошее. При виде меня его толстые губы шевельнула едва приметная улыбка…

Дальше дружно отбивала шаг не протрезвевшая до конца неразлучная тройка. Держались они все время вместе и были, как видно, из одного села. Но лиц их я еще не запомнил: до того они похожи — усатые, краснощекие, коренастые. Впрочем, надо отдать им должное: вели себя сейчас эти трое тихо-мирно, ни с кем не задирались и на глазах трезвели…

За ними, лениво покачиваясь из стороны в сторону, двигался уже знакомый мне детина в расстегнутом полупальто. За его спиной на длинной суковатой палке болталась торба. Фамилия у него была обидная, но запоминающаяся — Дураченко…

Словно для контраста, за ним следовал подвижный и тщедушный человечек по фамилии Зубок. Его все вокруг интересовало. Даже вороны, разгуливавшие по жнивью…

Увидев меня, одновременно засеменили два толстяка в брезентовых плащах — братья Ляшенко. Мне показалось, что главное для них — не навлечь на себя гнев начальства, быть не хуже других…

Потом шел угрюмый, давно небритый человек в солдатской шинели с сильно обгоревшими полами. Странно, но я его видел в первый раз. Откуда он взялся? Надо будет спросить у старшины…

Предпоследним был пожилой крестьянин в войлочной шляпе, с медным чайником за спиной, а последним — тринадцатым — парень в кожаной куртке. Проходя мимо, он посмотрел на меня ласково и дружелюбно, как на того рыжего котенка, с которым недавно возился.

Да, старшина прав: сколько было, столько есть!

Но шагали они как на похоронах. При такой ходьбе ни за что не управиться за сутки!

Я побежал по дороге в голову взвода. Рядом проносились машины с понтонами, боеприпасами, продовольствием, горючим. Катили орудийные упряжки. Грохотом и лязгом наполняли окрестность проходившие танки и самоходки. Тянулась пехота…

И вдруг близкие голоса подхватили чью-то команду:

— Принять вправо!

Я отскочил на обочину и крикнул замешкавшимся санитарам:

— Принять вправо!

Оказалось, когда надо, голос у меня не хуже, чем у других командиров.

Боевая техника, до этого безраздельно господствовавшая на дороге, теперь жалась к правой стороне, пропуская санитарные машины.

«Санитарок» было три. На подножке передней стоял майор медицинской службы и рукой делал знак встречным машинам посторониться. За «санитарками» следовали два открытых грузовика. В них тоже были раненые.

— Неужто все оттуда? — испуганно удивился какой-то солдат.

— А откуда еще? — отозвались рядом.

Яростно крутили баранки шоферы, выводя машины на освободившуюся часть дороги.

— Эй, хлопцы, сколько до Днепра? — крикнул с танка автоматчик.

— Недалеченько! Километров шестьдесят! — весело ответил парень в кожанке…

4

За горизонтом громыхало. С каждым километром все больше ощущалось приближение Днепра. То ли это казалось, то ли было на самом деле, но ветерок приносил издалека запахи воды и дыма.

Мы сделали привал у околицы какого-то большого села. «Так будет лучше, — решил я. — А то разбредутся по хатам, потом бегай, собирай по одному».

— На все — пятнадцать минут! — предупредил я.

Санитары сразу же развязали свои вместительные торбы. Постелив на траве рушники и платки, выложили обильные домашние припасы: хлеб, шматки толстого сала, крутые яйца, соленые и свежие огурцы, яблоки, груши. Кто с кем шел, тот с тем и сел обедать.

Несмотря на мое предупреждение, большинство ели по-крестьянски неторопливо и аккуратно. Я уселся в сторонке, достал из вещмешка полбуханки черствого ржаного хлеба и маленький кусок шпика — нас так торопили, что мы со старшиной не успели получить по продаттестату. Отломил горбушку и начал рвать зубами жесткое и жилистое казенное сало. Проклятье, ни укусить, ни прожевать! Я махнул рукой и стал глотать его нежеванным.

Саенков же подсел к тройке односельчан и сейчас уплетал за обе щеки вареное мясо.

Вдруг он обернулся ко мне:

— Товарищ лейтенант, идите до нас!

— Зачем? — насторожился я.

— Покушаете с нами!

— Спасибо, я уже сыт, — ответил я, пряча остатки хлеба в вещмешок.

— Наше дело предложить — верно, папаши?

«Папаши» дружно закивали головами и загалдели:

— Хиба нам жалко? Мы люды просты…

— Простые, простые, — не то поддакнул, не то возразил старшина. — Ну, как говорится, — сказал он, поднимаясь, — спасибо этому дому, теперь пойдем к другому…

Проходя мимо меня, остановился.

— Зря отказались, товарищ лейтенант. Такого мяса я лет десять не рубал. Чего-то они в него кладут. Верно, травку какую? Может, подсказать им?

— Не надо! Я прошу вас! — взмолился я, глотая слюну.

— Ну как хочете, — ответил он и осмотрелся. — У кого бы молочком разжиться? А то сухая корка горло дерет, — добавил он, подмигнув.

Двинулся между сидевшими, поглядывая то в одну, то в другую сторону. Наконец увидел бутылку молока. Подсел к братьям Ляшенко. Нет, я его не осуждал. Характер такой. Легкий, решительный, даже дерзкий. Что захотел, то и сделал. Не то что я. Но у нас разная степень ответственности. Что можно ему — мне непозволительно.

Я встал. Хотя время, отпущенное на привал, уже вышло, никто и бровью не повел. Так же спокойно продолжали есть, пить, переговариваться. Нет, один все-таки вспомнил о моем предупреждении, стал собираться. Это человек в обгоревшей шинели. Как же его фамилия? Да еще деловитый и серьезный Орел…

— Товарищи, пора! — сказал я.

Меня слышали все, но я не видел, чтобы напоминание на кого-нибудь подействовало. Не спеша доедали, допивали, складывали продукты. Так можно и целый час провозиться!

— Товарищи, побыстрее! Ведь нам сегодня надо много пройти! — взывал я.

Наконец мне на помощь пришел старшина. Вытерев рукавом губы, скомандовал:

— В две шеренги становись!

На этот раз как ни тяжело им было подниматься и строиться после обильной еды, а пришлось…

— Смирно!

Хорошо и то, что перестали разговаривать в строю.

— Направо!

Кто направо, кто налево.

— Левое плечо вперед! Шагом марш!

Прежде чем выполнить команду, некоторые посмотрели на соседей. Лишь двое — человек в дырявой шинели да Орел — делали все правильно.

— Раз, два, три!.. Раз, два, три!

Так, строем взвод прошел всего метров сто — до дороги и немного по ней. Проходившими машинами его опять прижало к обочине, и снова каждый шагал сам по себе…

5

И в самом деле, почему нас отправили пешком, в то время как в направлении к Днепру шли сотни машин? Логически рассуждая, если мы там так нужны, то, казалось бы, надо было нас туда быстрее доставить? Между тем мы топали на своих двоих, глотали пыль и набивали мозоли на ногах. Хотя бы дали понять, что можем добираться по своему усмотрению — пешком или на попутных. Ан нет, сказано было ясно, недвусмысленно: «Переход до Днепра займет у вас двое суток». А на машинах и езды-то всего несколько часов!

Как ни странно, но первым этот вопрос задал мне огромный Дураченко. Очевидно, ему, как самому тяжелому на подъем, раньше всех пришла в голову мысль: а зачем идти пешком, когда можно ехать? И я не знал, что ответить.

Но вот на одном из привалов, когда все опять потянулись к своим уемистым торбам, меня неожиданно осенило: да нас погнали пешим ходом для того, чтобы я имел время позаниматься с людьми, научить их хотя бы самым простым вещам, которые необходимо знать санитару! На переправе будет не до этого, там надо спасать жизни! А мы… а мы… вместо того чтобы дорожить каждой минутой, только и делаем, что едим!

Все! Пора приниматься за дело!

Я попросил старшину объявить о моем решении.

— На заправку — пять минут! — зарокотал он. — Опосля товарищ лейтенант покажет вам, что должен делать санитар на поле боя. Предупреждение на будущее: такие занятия будут на всех привалах!

Я думал, что и в этот раз придется подгонять с едой. Но, к моему удивлению, уже через семь минут они были готовы к занятию. Сидели и смотрели на меня с откровенным ожиданием, словно детишки, соскучившиеся по школе после долгих летних каникул. Все лица серьезные и внимательные. Ни одного насмешливого или скучающего.

Начал я с задач взвода. Коротко обрисовал трудности, которые нас ждут на переправе, — о них мне досконально рассказал капитан Борисов.

Над головами неуверенно поднялась рука.

— Могу задать вопрос? — Глаза санитара по-прежнему смотрели на меня невидяще и отрешенно. — Мы несем ответственность за один левый берег или за правый тоже?

— За оба, — ответил я. — Так же, как за раненых на воде.

— А как быть с теми из нас, кто не умеет плавать?

— Велыке дило! Научатся! — подал реплику все тот же парень в кожаной куртке.

Тогда я попросил поднять руку умевших плавать. Таких оказалось большинство. Двое подняли после некоторых колебаний: мощный Дураченко, который вдруг покраснел как рак, и один из троих односельчан. Я заметил, что последний присоединился к остальным только после того, как на него удивленно поглядели приятели. Фамилия его Коваленков.

Эх, знали бы они, что я сам первый пойду топором ко дну. Живя в большом портовом городе, я, к стыду своему, так и не научился плавать. Это была моя самая большая тайна. Вернее, одна из двух моих великих тайн. Вторая — то, что я еще ни разу не целовался. Но об этом тоже никто не знал…

Я попросил подойти ко мне кого-нибудь из санитаров. Опять как школьники. Нет чтобы просто взять и выйти на середину, они лишь подзадоривали друг друга: «Давай, давай выходь! Ну, выходь! Коржи з маком дадуть!» — и не трогались с места.

Неожиданно поднялся мрачноватый человек в солдатской шинели с обгорелыми полами. Молча подошел ко мне.

Я достал из санитарной сумки перевязочный пакет, жгуты.

— Смотрите…

Я стал показывать, как накладывать повязку и жгут при ранениях в разные части тела. Человек в солдатской шинели послушно ложился на живот, на спину, на бок, снимал сапоги, засучивал рукава.

Но когда я что-то сделал не так, он подправил меня:

— Еще два-три поддерживающих витка…

Я удивился:

— А вы откуда знаете?

— Я был санинструктором.

— Санинструктором? Когда?

— До плена…

— Вот здорово! — обрадовался я. Теперь я не один медик во взводе! Теперь нас двое! Старшина не в счет. Он строевой командир. Его и оставили, чтобы следить за порядком и дисциплиной. Но в медицине он ни в зуб ногой. А тут настоящий санинструктор!

— Ваша фамилия?

— Сперанский.

— Ах да, она есть в списке! — вспомнил я и, краснея, сказал: — Я вас назначаю своим помощником по медицинской части.

Сперанский ничего не ответил. По его виду трудно было сказать, как он относится к повышению по службе. Никаких признаков радости или огорчения.

Зато другие…

На меня с нагловатой усмешкой поглядывал старшина. Он-то явно не одобрил.

Некоторые санитары доброжелательно подтрунивали: «Сперанский, с тебя приходится!», «Сперанский, смотри не загордись!», «Хто знав, що вин ликар!»

А он даже не улыбнулся.

Старшина угрюмо возвестил:

— Следующий привал — через два часа!..

6

Артиллерийская канонада на Днепре то сливалась в один сплошной гул, то дробилась на уже явственно различаемые голоса отдельных батарей и даже орудий…

Со мной поравнялся Панько — так звали парня в кожаной куртке.

— Товарищ лейтенант, дозвольте мени збигаты до своей хаты?

— Как сбегать до хаты? — удивился я.

— Бона тутечки, недалэко!

Я посмотрел туда, куда он показывал. На несколько километров тянулась низина, поросшая кустами и камышом. И совсем далеко виднелась рощица. Возможно, за ней и прятались какие-нибудь хатки.

Я колебался: отпусти одного, и другие начнут отпрашиваться. Так и от взвода ничего не останется. Да и где гарантия, что он вернется?

— Товарищ лейтенант!

Меня догнал Орел. Он приблизил ко мне свое красивое мужественное лицо и шепотом сказал:

— Его можно отпустить.

— Вы ручаетесь за него?

Он на мгновение замялся. Но ответил все равно уверенно:

— Как за себя.

— Хорошо, я отпущу его… Сколько вам нужно времени? — обратился я к Панько.

— Та зовсим трошкы! Пивгодынкы туды, пивгодынкы сюды. Та и з годынку вдома побуты! — Его глаза ласкали и привораживали.

— А как вы нас догоните?

— Та на попутных!

— Ну, идите… Только помните — чтоб через три часа вернуться!

— Не сумнивайтесь, товарищ лейтенант! Буду як из пушки! — пообещал он, сворачивая с обочины на узкую тропинку, уходившую вдаль…

— Отпустили? — неодобрительно спросил поравнявшийся со мной старшина.

— Да. А что?

Старшина покосился на Орла и поманил меня за собой. Вполголоса спросил:

— Удочку не закинули?

— Насчет чего?

— Чтобы и на вас харчи приволок?

— А это еще зачем?

— А затем, что пока вы по продаттестату получите — ноги протянете!

— За день перехода? — сыронизировал я.

— Цыган три дня лошадь не кормил, и она копыта откинула!

— Я не лошадь.

— Не лошадь, а что вечером есть будете?

Я промолчал, но невольно подумал: а в самом деле, что я буду есть вечером? И завтра, и послезавтра? Оставшиеся двести граммов хлеба, твердого, как камень?

А старшина продолжал:

— Я-то как-нибудь себя прокормлю. А вам ведь гордость не позволяет…

— При чем тут гордость? Просто неудобно.

— Неудобно, товарищ лейтенант, брюки через голову надевать, а так все удобно…

И надо же, что от этих разговоров об еде у меня вдруг сильно засосало под ложечкой. Я даже замедлил шаг.

Неужели он прав? И нужно жить проще, без всяких фокусов? Вот как он живет — легко и бесхитростно? Я встречал таких людей, они почти никогда не бывали в проигрыше. Может быть, так и надо жить?..

— С дороги! — ударил меня в спину чей-то выкрик. Я отскочил на обочину. Мимо нас пронеслась, хлестко обдавая воздухом, колонна стремительных «катюш».

Впереди я увидел свалившуюся набок крестьянскую телегу. Около коня, сердито покрикивая, бегал старик в рваном полушубке. Молоденькая девушка упиралась обеими руками в край подводы, тщетно пытаясь поставить ее на колеса. Вокруг валялись кочаны капусты.

— Поможем деду с внучкой? — предложил старшина. — Пошли!

Я, Орел и трое земляков двинулись за ним. Вшестером ухватились за нижнюю грядку возка.

— Ну, взяли! — скомандовал старшина.

Одно легкое усилие, и телега приняла горизонтальное положение.

— Ой, хлопчики, як вам виддячыты? — суетился старик.

— Оставь парочку кочанов, — сказал старшина.

Я отвернулся, сделал вид, что ничего не слышал. В конце концов, старик не знал, чем отблагодарить нас, и старшина подсказал.

Как и следовало ожидать, все решилось за моей спиной к общему удовольствию.

7

Мы остановились на ночлег в одной из трех уцелевших в этом селе хат. Хозяйка поставила перед нами чугунок рассыпчатой отварной картошки, огромную миску с помидорами и огурцами, нарезала гору хлеба, — и что же? Не успела она оглянуться, как мы лихо все умяли. Мы — это я, старшина, Сперанский и Орел, который когда-то учительствовал здесь и поэтому был желанным гостем. Так как хата была маленькая, а ночи стояли еще не холодные, остальные разместились в сарае на сене.

Пока хозяйка стелила нам, мы со старшиной вышли во двор.

— Кажный день бы так! А, товарищ лейтенант? — спросил Саенков, отдуваясь от обильного ужина.

— Да, неплохо бы…

— Вроде бы притихло, — сказал он, прислушиваясь к поредевшим звукам боя.

— Нельзя же и весь день, и всю ночь палить, — заметил я.

— На этой войне, товарищ лейтенант, и суток для пальбы мало, — серьезно и значительно произнес он. В его словах было что-то личное, глубоко пережитое. Я подумал, что почти ничего не знаю об этом человеке и сужу, наверно, о нем тоже поверхностно.

— Ну ладно, — сказал он. — Пойду посты проверю!

Посты? Ведь у нас один пост — у въезда в село. Да и тот мы поставили больше для Панько — чтобы предупредить, что взвод здесь. Какие еще посты рисовались богатому воображению старшины? Ах да, дежурный в сарае!

— Пойдемте вместе, — предложил я.

Село, в котором мы остановились, находилось в двадцати пяти километрах от Днепра. Это расстояние я вычислил среднеарифметически: все, кого мы спрашивали, отвечали по-разному. Таким образом, путь нам предстоял еще немалый. Конечно, мы бы успели больше, если бы не занятия, которые проводили уже четыре раза и намерены были продолжать дальше. Но все равно мы уложимся в срок, определенный командованием. А возможно, будем на переправе и раньше. То есть с учетом даже не приказа, а пожелания. Однако и это не предел. Я подумал, что если последние километры, когда нам будет не до занятий, мы проедем на попутных, то сэкономим еще какое-то время.

А машин к Днепру двигалось столько, что глаза разбегались. Вот и сейчас, несмотря на темноту, они шли непрерывным потоком, тускло подсвечивая дорогу закрашенными фарами.

В такой тьме мы не сразу нашли нашего дозорного. Он сидел на бревне поблизости от того места, где его оставили. Это был паренек в рваном свитере и солдатской пилотке без звездочки, которому я втайне симпатизировал. Звали его Витя Бут. За ужином мы узнали от Орла, что Панько и Бут когда-то учились у него русскому языку. Разумеется, Витя вместе со своим учителем более других был заинтересован в том, чтобы Панько возвратился из увольнения в срок. Поэтому и взялся подежурить.

— Ну как, нет еще? — спросил я.

— Ни… — В голосе Бута мне послышалась виноватая нотка. И беспокойство тоже.

— На сколько он уже опоздал? — обратился я к старшине.

— На полтора часа, — ответил тот, взглянув на светящийся циферблат своих трофейных ручных часов.

— Будем считать, что несколько нарядов вне очереди он уже заработал, — твердо сказал я. — И больше никогда не получит увольнительной.

— Лишь бы воротился. А там он у меня не заскучает, — посулил старшина.

Витя молчал. Но было видно, что он всей душой переживал за товарища.

— Сменить часика через два, или достоишь до утра? — спросил у него старшина.

Я удивился: ничего себе — достоять до утра, когда впереди еще вся ночь.

Но Витя опередил мое вмешательство:

— Достою!

Словно надеялся этим облегчить участь своего легкомысленного друга.

Мы повернули назад.

— Старшина! А что будем делать, если он не вернется? — решился спросить я.

— А ни хрена! Покуда они присягу не приняли, они народ вольный. Захочут — и домой уйдут…

— А я думал, что их уже зачислили, — сокрушенно заметил я. — Только вот обмундирования не успели выдать.

— Обмундирование, товарищ лейтенант, дело десятое. Главное — воинская присяга!

Поучительный тон, которым было сказано это, несколько задел мое самолюбие, и я сердито проговорил:

— Что главное, а что не главное, можете не сомневаться, старшина, мне тоже известно!

Саенков крякнул, но промолчал.

Хотя я и освоился в темноте, но, наверное, изрядно проплутал бы в поисках нашей хаты, если бы не мой помощник. Он уверенно вел меня какими-то садами и пепелищами, пока мы неожиданно не очутились перед сараем, из которого доносились приглушенные голоса санитаров.

Старшина приложил палец к губам и на цыпочках подошел к проему. Постоял немного, послушал. Шагнул вперед и резко рванул дверь.

— Кто дежурный?

Ответом было молчание.

— Я спрашиваю, кто дежурный?

— А мы уси дежурные! — весело ответил кто-то.

— Ах, уси? — подхватил старшина. — Тогда поговорим по-другому. Подымайсь!..

И тихо мне:

— Товарищ лейтенант, нате фонарик, посветите!

Луч света, который я направил в глубь сарая, выхватывал из темноты то одну, то другую выбиравшуюся из сена фигуру. Подымались нехотя, не скрывая вспыхнувшей неприязни к старшине. Слышались недовольные реплики:

— Чому пидиймайсь? Сказано: до ранку!

— Тилькы ляглы спаты, и вже пидиймайсь!

— Мы ще не солдаты!

— Хозяйка, видать, плохо покормила его, вот и злится!

Старшина рявкнул:

— Прекратить разговоры!.. В одну шеренгу становись!

Делать нечего, выстроились. Все мрачные, неулыбчивые.

— По порядку номеров рассчитайсь!

Под низкой крышей глухо катился отсчет:

— Первый!.. Второй!.. Третий!.. Четвертый!..

Налицо девять. Двое — Орел и Сперанский — в хате. Бут — на посту. Тринадцатый — пропавший Панько.

— Смирно!.. Товарищ лейтенант, разрешите мне сказать им пару теплых слов?

— Скажите…

ДЕНЬ ВТОРОЙ

1

Новый день начался с неприятностей. Прежде всего так и не явился Панько. Расстроенный вконец Орел шагал рядом со мной и заверял, что его бывший ученик должен непременно вернуться. Задержать паренька — он не сомневался — могли только какие-то очень серьезные обстоятельства. Во всяком случае, если отсутствие Панько затянется, он сам поедет за ним. («И вместо одного, — мрачно подумал я, — недосчитаемся двоих».)

Вторая неприятность — захворал санитар Зюбин — колхозник с медным чайником за спиной. У него ночью внезапно поднялась температура, и он, тяжело дыша, сейчас брел в хвосте цепочки. Посоветовавшись со старшиной, я решил отправить больного на попутной машине в госпиталь.

И, наконец, третья неприятность — с утра пораньше где-то опять дерябнула тройка земляков. Когда и где им удалось раздобыть самогонку, уму непостижимо. Но факт остается фактом. Они вышли из села в том прекрасном приподнятом настроении, которое обычно вызывает только что выпитое вино. Но с тех пор прошло около часа, и они уже сникли. И теперь шагали по обочине, покачиваясь и спотыкаясь.

Посулив каждому из них по три наряда вне очереди, я перестал обращать на них внимание…

Было удивительно прозрачное, чистое, солнечное утро. Невероятно высокое небо прямо на глазах наливалось нежнейшей голубизной, и одно за другим таяли в нем реденькие облачка. Ласково, едва касаясь лучами, грело притомившееся за лето осеннее солнце. И было это утро таким добрым, таким расположенным к людям, что просто не верилось, что в эти минуты совсем неподалеку отсюда кого-то убивают и ранят. Но это было так. Потому что не переставая ухали орудия, и с каждым выстрелом, с каждым разрывом, с каждым содроганием земли обрывались чьи-то жизни.

И тем не менее мы шли туда — навстречу неизвестности, навстречу своей судьбе.

Впрочем, я отгонял эти мысли и старался ни о чем таком не задумываться. Да и некогда было. Оказалось, что не так-то легко пристроить нашего больного на попутку. Одни водители гнали машины за боеприпасами и не хотели ни минуты задерживаться в дороге. Другие не доезжали до госпиталя или сворачивали в сторону. Третьи направлялись по каким-то сверхсекретным маршрутам и наотрез отказывались брать с собой гражданского.

Мы уже не знали, что и делать, прямо хоть оставляй его в ближайшем селе на попечение местных жителей. Но в этом случае он вряд ли вернется к нам. А это значит — взвод станет меньше еще на одного человека! Другое дело — госпиталь. Оттуда он уже никуда не денется, тем более что в сопроводительной записке будет сказано, кто он и откуда.

Но была еще одна причина, еще одно важное обстоятельство, почему я решил во что бы то ни стало отправить его в госпиталь. Я заметил, как приуныли, помрачнели санитары, наблюдая за моими тщетными попытками пристроить их больного товарища. Они видели, что никому нет до него дела. Нетрудно представить, сколь безрадостны их мысли о своем будущем. Да только ради того, чтобы они не считали себя хуже других, я должен отправить Зюбина в госпиталь на воинской машине.

И удалось! Причем даже лучше, чем мы ожидали. Хотя для меня вся эта история могла окончиться печально.

А было это так. Я бросился к порожнему «ЗИСу», идущему от фронта, и, пытаясь обежать его сзади, наскочил на канат, которым буксировалась изрешеченная осколками «эмка». К счастью, скорость была невелика, я упал, но успел ухватиться рукой за трос и протащился так по земле с десяток метров, оставаясь недосягаемым для колес легковушки.

Я видел, как следом бежали и кричали люди. Некоторые лица мне показались знакомыми. Но я все равно не узнавал своих санитаров — до того крик исказил черты.

Наконец машина остановилась. На мне не было живого места. Ладони ободраны в кровь, коленки разбиты, мои новенькие галифе зияли прорехами. И это не считая отодранной подметки и отлетевших на самом неподходящем месте пуговиц.

Вышел бледный как смерть шофер. Увидев, что я жив, он страшно обрадовался и тотчас же согласился подкинуть нашего больного до госпиталя.

Испытывая огромное облегчение, мы двинулись дальше. Я даже позабыл о своих ушибах и прорехах.

Но вскоре напомнила о себе оторванная подметка. При каждом шаге я загребал ею все, что встречалось на пути. И аппетит ее неуклонно возрастал. Назревала катастрофа.

И вот тут-то подоспела неожиданная помощь.

Я давно заметил, что несколько поодаль от обочины шагал и все время наводил на меня свои большие малоподвижные глаза санитар, не умевший плавать. У него определенно что-то было ко мне, но он почему-то не решался подойти.

Вдруг я обратил внимание, что расстояние между нами медленно, но неуклонно уменьшалось. И когда оно сократилось до одного метра, я наконец услышал:

— Товарищ лейтенант, разрешите ваш сапог… Приколочу…

— А у вас что, гвозди есть? — удивленно спросил я.

— У меня с собой весь инструмент. Я ведь сапожник.

Всего пять минут потребовалось Козулину (так звали санитара), чтобы починить сапог. С прибитой намертво подметкой я снова человек.

2

Чем ближе был Днепр, тем меньше оставалось на дороге машин и людей. Танки, самоходки, орудия, цистерны с горючим, грузовики с понтонами, боеприпасами, продовольствием сворачивали вправо и влево от главного шляха и по недавно проложенным колеям углублялись в прибрежные леса. По-видимому, там сосредоточивались войска, переправлявшиеся на тот берег.

Кроме нас появились еще небольшие пешие команды из местного населения. Среди них наше внимание привлекла группа — человек двадцать гражданских с топорами, пилами и другим плотницким инструментом. В одном из плотников Дураченко признал своего троюродного брата. Тот помялся, но все-таки сообщил, что их бросают на заготовку строительного леса для переправы. И добавил: «Давай до нас! Нам люды потрибни!» — «Ни, — ответил Дураченко. — Я санитар!» — «Ты санитар?» — усомнился тот. «А що? — обиделся великан. — Мы ж санминимум проходымо!»

Я был доволен. Если уж Дураченко, которого я считал увальнем, по-серьезному относился к своим будущим обязанностям, то о других и говорить нечего. Интерес к медицине у моих санитаров возрастал с каждым занятием.

Но теперь уж до самого Днепра занятий не будет. Семь километров, которые отделяли нас от него, даже если не спешить, займут не больше двух часов ходу.

Сплошной стеной надвигалась на нас нескончаемая артиллерийская дуэль, в которой участвовали десятки, а может быть, сотни — иди разбери, сколько их там, — орудий.

Постепенно в этом грохоте я стал различать какую-то систему и порядок. Одни пушки били где-то совсем близко. До меня не сразу дошло, что это наши батареи, обстреливавшие с левого берега немецкие позиции по ту сторону реки. Другие орудия гремели уже подальше. Это вели огонь, видимо, пушки на правом берегу.

Время от времени мое внимание привлекал какой-то странный — протяжный и нутряной — визг.

— Что это? — спросил я старшину. — Тезка мой!

— Какой тезка? — не понял я.

— А «ванюша»! Немецкий шестиствольный миномет, — коротко объяснил он.

Я давно понял, что на войне он как рыба в воде. Прошел все: и отступление, и наступление, и госпитали. В санитарный взвод попал после ранения: собрался, по его словам, «чуток передохнуть»…

Что ж, может быть, и в самом деле по сравнению с передовой пребывание на переправе будет отдыхом? Ему лучше знать.

— Товарищу лейтенанте!

Это окликнул меня один из троицы, отличившейся по части выпивона. Если бывший учитель после истории с Панько незаметно стушевался и шагал в хвосте взвода, то эти трое, наоборот, старались держаться в авангарде. То ли хотели показать мне, что уже протрезвели, то ли Днепр притягивал. Только сейчас я запомнил их фамилии — Задонский, Коваленков и Чепаль. Почти Чапай. Постепенно я обнаружил, что они не так уж и похожи. И усы, и овал лица, и глаза — все у них разное. Даже ростом, что меня больше всего удивило, они не одинаковы. Задонский чуть ли не на полголовы выше. Он-то и окликнул меня.

— Чего вам? — грубовато спросил я, помня об их утренней провинности.

— Тут блызесенько баштан е…

— Какой еще баштан?

— Ну бахча з кавунами! Така овоч чи фрукт!

— Да я знаю, что такое кавун!

— Ну ясно — знаете, — поддакнул он и осторожно предложил: — Може, мы з хлопцами сходимо, наберемо?

— Чтоб потом меня под суд отдали?

— Та не виддадуть! Це колышний колгоспный баштан!

— Колхозный? Еще чище!

— Эх, товарищу лейтенанте! Таки кавуны пропадають!..

Хорошо, что старшина не слышал этого разговора, а то бы он тут же принял сторону земляков — любая пища для него дар божий, от которого грех отказываться…

Неожиданно забили зенитки. Их частые и отрывистые удары оттеснили все остальные звуки боя.

Небо впереди покрылось белыми хлопьями разрывов.

Вздрогнула под ногами земля.

— Что-то бомбят, — сказал я. — Интересно, что?

— Как что? — покосился на меня подошедший старшина. — Переправу!

3

Сперва в прозрачно-золотистом от солнца воздухе мы увидели тот берег. Широко раскинув крылья своих холмов, он круто возвышался над окружающей местностью. Его террасы и овраги были окутаны синеватой дымкой.

— От и Днипро! — воскликнул кто-то из санитаров.

Впереди сверкнула тоненькая ленточка.

Шлях, которым мы шли, внезапно исчез, и теперь перед нами было несколько дорог.

— Эй, кореш! — крикнул Саенков солдату, перематывавшему в сторонке портянки. — Где переправа?

— А на Днепре! — ответил тот.

— Это мы и без тебя знаем, что на Днепре, — заметил старшина. — А по какой из этих дорог топать?

— А по какой хошь!

— Слушай, у тебя что, язык отвалится, ежели точнее скажешь?

— Ну чего привязался? — Солдат в сердцах скомкал и швырнул на землю непослушную портянку. — Видишь, делом занимаюсь?

— Тоже мне дело — портянки перематывать, — презрительно сказал старшина. — Пойдемте, товарищ лейтенант!

Мы выбрали самую широкую колею.

— Берите левее! — крикнул нам вслед солдат.

— Давай, давай, не отвлекайся! — насмешливо бросил в его сторону Саенков.

Дорога вывела нас к просторной песчаной промоине, густо поросшей все еще зеленым ракитником. Мы обошли ее краем и очутились на поляне, основательно перепаханной гусеницами танков. Дальше наш путь лежал между крохотным озерком с темно-бурой водой, из которой кое-где торчали жалкие поблеклые камышинки, и леском с притаившимися в нем «тридцатьчетверками».

На опушке стояли и разговаривали несколько офицеров. Один из них увидел нас и что-то сказал остальным. На всякий случай я козырнул, хотя расстояние между нами было весьма значительное и никаких претензий ко мне не могло быть.

— Товарищ командир! — услышал я, уже пройдя вперед.

Да, это меня. Наверно, их так же, как других, при виде моего штатского войска разбирало любопытство. Я подошел.

— Слушаю вас, товарищ подполковник! — обратился я к старшему по званию.

Тот кивнул на офицера с тонкими черными усиками:

— Вас просил подойти капитан.

Я шагнул навстречу пронизывающему взгляду, от которого мне стало не по себе.

— Лейтенант, что это за люди с вами?

Я сбивчиво ответил.

— А документы у них есть? — Голос капитана звучал жестко и вкрадчиво.

— Я не знаю, — растерянно признался я. — У нас есть список. Нам сказали, что этого достаточно.

— Покажите ваши документы…

Я вынул из кармана предписание, подал ему. Он внимательно прочел, потом взглянул на обратную сторону — нет ли там чего? Вернул предписание со словами, обращенными к подполковнику:

— Конечно, командующему виднее. Но я бы не рискнул брать в армию людей, бывших в оккупации, без предварительной проверки…

— Ну и хорошо.

— Что хорошо, товарищ подполковник?

— Что вы не командующий. Я полагаю, что нет лучшей проверки для солдата, чем проверка боем!

Здорово отбрил! Я был целиком на стороне незнакомого подполковника, хотя и сознавал, что капитан, возможно, в чем-то тоже прав. Даже среди моих санитаров мог кто угодно затесаться. В душу ведь каждому не заглянешь. Но подполковник как-то больше располагал к себе. Да и мысль, которую он высказал, была мне более по сердцу…

— Разрешите идти? — козырнул я в промежуток между обоими офицерами, ибо подполковнику по-прежнему было не до меня, а с капитаном я не хотел встречаться взглядом.

— Идите! — ответил капитан.

Я круто повернулся, но не сделал и трех шагов, как меня заставили обернуться слова:

— Но помните, что это за люди.

Я сделал руками: «Ну разумеется!» — и быстрей отвернулся…

4

Теперь мы шагали по заливному лугу с изрядно примятой колесами, гусеницами и сапогами травой. Местами встречались участки, случайно или чудом не тронутые боевой техникой. Но то, что пощадили машины, не пожалела осень. Уже потускнели, а кое-где и побурели травы.

С каждым шагом все больше и больше раздвигались берега, шире становилась серебристо-серая полоса воды, сильнее дрожал от канонады воздух.

Медленно и грозно поднимались кручи на той стороне. Мрачно темнели глубокие и извилистые овраги. И даже ярко-желтые, дымчато-синие пятна от осенней листвы, очень красивые издалека, не радовали глаз. Но особенно щемили душу своей незащищенностью крохотные хатки, белевшие на холмах.

А повсюду странная, несмотря на непрерывную пальбу, неподвижность. Словно все, что там происходило, совершалось без участия людей…

Когда до Днепра осталось метров семьсот, не больше, мы услышали чей-то отчаянный выкрик:

— Ложись!

Я обернулся и увидел, как бросились на землю Орел и Сперанский. Остальные продолжали стоять и старались понять, почему нужно ложиться. Я растерянно смотрел на них и тоже ничего не предпринимал. И в самом деле, зачем ложиться? Дошло это до нас лишь после того, как метрах в тридцати от дороги шмякнулась и разорвалась мина и где-то близко просвистели осколки. Только тогда мы в одно мгновение растянулись кто где стоял. Хотя от возгласа Сперанского, который первым услышал свист приближавшейся мины, до ее разрыва прошло всего каких-нибудь две-три секунды, мне показалось, что время в этот момент остановилось.

Вторая мина угодила в большую воронку, и ее осколки ушли в землю…

Пока мне здорово везло. Однако мое везение могло окончиться с третьей миной. Я лежал и молился про себя, чтобы ее не было. Или, по крайней мере, чтобы она так же, как первые две, упала для меня удачно. Или, на худой конец, только ранила бы. Конечно, я помнил и о своих санитарах, которые тоже подвергались смертельной опасности. Но когда четверть минуты назад просвистела вторая мина, все внутри у меня сжалось от страха и я уже ни о чем другом не мог думать.

А сейчас я изо всех сил вжимался в землю, ожидая третьей мины. Но ее почему-то не было. Прошло добрых две минуты, прежде чем я поднял голову.

Одно из двух — или немцы не спешили, или решили ограничиться двумя минами…

Надо вставать.

Поднимались медленно, с опаской поглядывая на тот берег.

— Все целы? — справился я у санитаров.

— Кажется, все, — ответил Козулин.

И действительно, никто не остался лежать, никто не стонал, не жаловался.

— А старшина где? — спохватился я.

Маленький и верткий Зубок, который замечал все, сообщил, что старшина еще до обстрела пропустил взвод вперед, а сам спустился в ближайшую воронку.

Что же делать? Идти дальше или подождать его? Конечно, он нас разыщет, но с ним как-то спокойнее и надежнее.

Пока я решал, что лучше, на дороге показался старшина. Он шел, на ходу застегивая брюки. Увидев, что мы ждем его, прибавил шагу.

Еще издали я обратил внимание, что лицо у него как будто осунулось, побледнело. Неужели заболел? Лишь бы не дизентерия! А то придется отправить в госпиталь и я останусь один.

Он подошел.

— Понос? — упавшим голосом спросил я.

— Чистый пулемет! На три метра против ветра! — бодро ответил старшина.

— Неужели что-нибудь инфекционное? — Я уже не скрывал своего беспокойства.

— Та ни! — успокоил меня вездесущий Зубок. — Вин молоком огиркы запывав!

У меня сразу отлегло на душе.

— Чего это с вами? — осведомился старшина, заметив общее возбуждение.

Я сказал о минометном обстреле. Он тут же приказал рассредоточиться, двигаться к реке порознь, соблюдая дистанцию в несколько шагов.

— У фрицев здесь, видать, кажный метр пристрелян, — заключил он.

Впереди спокойно и неторопливо нес свои тяжелые зеленовато-серые воды Днепр — широкий и раздольный. И трепетно дрожала перекинутая с одного берега на другой золотистая солнечная дорожка — единственный мост, который невозможно разбомбить.

Покачивался на далекой волне паром с двумя автомашинами. А в стороне мелькали лодки с людьми…

Я прибавил шагу. Вскоре меня догнал Задонский и опередил Зубок…

Вид реки, казалось бы исподволь готовившейся к встрече с нами и неожиданно представшей во всей своей величавой и страшной значительности, необычным образом подействовал на нас. Несмотря на возможность нового обстрела, мы как шальные устремились к воде. Позади остались покореженная автомашина, разбитое орудие…

Наши ноги чуть ли не по щиколотку уходили в глубокий сыпучий песок, но мы продолжали бежать, опьяненные близостью великой реки, отчаянные и ликующие…

Вот он — Днепр!

Я ступил в воду, и легкая прозрачная волна как ни в чем не бывало приласкалась к моим сапогам…

Первым опомнился старшина.

— А ну, живо в укрытие! Не то как жахнет сейчас! Я кому говорю?! — закричал он на санитаров.

Когда мы взбегали по косогору, то увидели две фигуры, направлявшиеся к нам по самому гребню. Передняя помахала рукой.

Кто это? Неужели кто-то из моих однокурсников — выпускников военно-медицинского училища? Всего месяц назад судьба разбросала нас по всему фронту — от Белого до Черного моря.

Только подумать — встретиться у днепровской переправы!

Но если это не однокашник, то кто же?

Ах вот кто! Легкое разочарование мгновенно сменилось радостью. Это был не кто иной, как капитан Борисов. Добрый, умный, расположенный ко мне человек. Прямо здорово, что он уже здесь: с ним мы не пропадем!

— Це ж Панько! — воскликнул кто-то из моих подчиненных.

И впрямь вторым был Панько — наш пропавший санитар. Он шел позади капитана и ухмылялся. Значит, не обманул, не дезертировал. По-видимому, разминулся с нами и проскочил вперед.

— Товарищ лейтенант! Я ж говорил, что он никуда не денется! Я его еще голопузым знал! — торжествовал Орел.

Я двинулся навстречу капитану. Доложил о прибытии. Он крепко пожал мне руку.

— Молодцы! На полсуток раньше прибыли!

— Мы старались, — не чувствуя под собой ног от похвалы, сказал я.

— Я доложу о вас начсанарму, — пообещал капитан. — А теперь пойдемте, я покажу вам ваши места, познакомлю с обстановкой.

— Товарищ капитан, вы надолго к нам?

— Часок-другой побуду. У меня ведь, кроме вашей, еще есть переправы… Да, чуть не забыл. Вам привет.

И он с интересом и любопытством посмотрел на меня. Сердце мое тут же заколотилось.

— Привет? От кого? — спросил я сдавленным голосом.

— От Вали Сухаревой, — ответил он. — Ну, вы ее должны знать. Она медсестра в приемном отделении. Такая красивая и медлительная.

— А… вспомнил! — неумело сыграл я.

— Ну вот, от нее вам и привет.

— Спасибо…

Хорошая моя, когда мы еще с тобой встретимся?

5

Мы все набились в маленькой землянке, которую недавно покинули артиллеристы — переправились на ту сторону. Капитан Борисов решил лично расставить санитарные посты. Особенно его беспокоил правый берег, где скопилось много раненых. Туда, как стемнеет, он собрался переправить только что сформированное отделение Сперанского. Второе отделение, командиром которого стал Орел, капитан оставлял здесь, на этом берегу.

Хотя с момента раздела взвода прошло всего каких-нибудь полчаса, отделения держались уже обособленно. Так и сидели группками возле своих новых командиров, заново приглядываясь, примеряясь друг к другу.

Табачный дым клубами поднимался к потолку.

Капитан, который сам разрешил курить в землянке, теперь то и дело заходился в кашле. Наконец он не выдержал:

— Пойдемте, лейтенант, на свежий воздух.

Мы вышли наружу.

Солнце почти все ушло за высокие кручи правого берега, и над водой медленно и привычно нарождались сумерки.

Несколько стихла и стрельба. Уже не было той исступленности, той ярости, с которой еще десять минут назад противники кромсали друг друга металлом. Неужели определился победитель? Хорошо, если наши. А вдруг немцы? Поклялись же они своему фюреру сбросить русских в Днепр в ближайшие двое суток. А воевать они умели…

Я поделился своими опасениями с капитаном.

Он прислушался к поредевшим звукам боя и ответил:

— Не думаю.

Помолчав, добавил:

— Ничего, скоро начнется строительство моста.

— Здесь?

— Нет, у ваших соседей.

— Товарищ капитан, а сколько нужно времени, чтобы построить мост?

— Вот этого я вам не скажу. Я ведь по специальности не строитель, а рентгенолог.

Рентгенолог? А я почему-то думал: хирург. Хотя хирурга вряд ли кинули бы на что-нибудь другое — их руки на вес золота…

— А будет мост — будет и перевес в силах, — подытожил наш разговор капитан. — Пойдемте, лейтенант, договоримся насчет мест на пароме…

Мы сошли к воде. К берегу приближались, держась на большом расстоянии друг от друга, три парома, буксируемые маленькими катерами.

Высокий широкоплечий майор в кожаной тужурке шагал по берегу и отдавал распоряжения.

Мы догнали его.

— Сколько вас? — спросил он, выслушав нашу просьбу.

— Восемь человек, — ответил капитан.

— Можете выбирать: или по трое на паром, или все вместе под утро с пехотинцами.

— Разрешите остановиться на первом варианте?

— Как вам угодно, капитан.

— Лейтенант! — повернулся ко мне Борисов. — Давайте быстро за людьми!

Проваливаясь тяжелыми сапогами в глубоком песке, я побежал вверх по пологому склону. Напоследок оглянулся и увидел, что вслед за первым паромом ткнулись в свои причалы и остальные.

А навстречу мне двигался грохот танков…

Я припустил изо всех сил.

Взлетел на пригорок. Прямо по лугу медленно ползли, прогрызая сумерки, три боевые машины…

Я вбежал в землянку.

— Первое отделение, выходи строиться!

Но повскакали с мест санитары обоих отделений. Из-за тесноты все мешали друг другу.

— Сперанский, поторопите людей!

Бывший санинструктор, медленно и неохотно входивший в роль командира, обратился к своим санитарам:

— Товарищи, быстрее…

Просительные нотки, которые прозвучали в его голосе, возмутили старшину:

— Эх, Сперанский, Сперанский! Хороший солдат, а голос как у бабы!

И сам скомандовал:

— Выходи строиться!

Вышли оба отделения. Закинув за спину заметно похудевшие торбы, выстроились санитары Сперанского. Рядом с отделенным встал маленький Зубок. Дальше следовали двое земляков, которым я так и не успел воткнуть наряды вне очереди, — Коваленков и Чепаль. (Чтобы покончить с выпивками, третьего земляка — Задонского — мы изъяли из этой компании и передали под начало Орлу.) Затем стояли толстяки братья Ляшенко — Теофан и Савва. До войны старший был заготовителем, младший — колхозным счетоводом.

— Смирно! — опередил я старшину, уже приготовившегося скомандовать. — Направо! Правое плечо вперед, шагом марш!

В сгустившихся сумерках отделение Сперанского двинулось к паромам…

6

— Приготовиться!

Я ухватился за край танкового бака.

— Малый вперед!

Катер натянул трос, и наш паром мягко отошел от берега.

Вскоре отвалили и два других понтона. Темными громадами застыли на палубах «тридцатьчетверки». В неровных очертаниях угадывались силуэты сидевших на броне мотострелков и танкистов — в боевых машинах остались одни механики-водители.

Разместились мы так: на первом транспорте — капитан Борисов, я и Сперанский, на втором — братья Ляшенко, на третьем — Чепаль, Коваленков и Зубок. Едва отчалили, тут же поняли свою ошибку. Наша тройка не должна была, не имела права сесть вместе. При обстреле мы не только лишены возможности оказывать помощь бойцам на других паромах, но и подвергали себя — единственных медиков — одновременному риску.

Капитан сокрушался вслух:

— Как же мы могли так, а? Ну вы на меня понадеялись. А я о чем думал, старый дурак?

Мы тоже хороши. И я, и бывалый солдат Сперанский. Так что зря капитан всю вину брал на себя. К тому же я на его месте не стал бы в присутствии подчиненных обзывать себя дураком. Что они подумают о нем и обо всех нас? Еще поверят!

Я стоял, крепко держась за какой-то выступ.

Рядом чернела многометровая водяная толща, равнодушно подстерегавшая новые человеческие жертвы. Сколько их уже там — героев первого броска? Десятки, сотни? Переворачиваемых и несомых подводными течениями, прибиваемых волнами к берегам и отмелям, пугающих своим страшным видом босоногих ребятишек?

А ведь тех, кто умел плавать, было неизмеримо больше, чем не умевших. Но они все равно шли ко дну — убитые, раненые, обессиленные. А что говорить о таких, как я? Очутись я сейчас за бортом, потребуется всего несколько минут, чтобы все было кончено. Мне незачем напрягать воображение, чтобы представить, как тонут люди. Первый раз я испытал это, когда мне было шесть лет. Однажды ребята с нашего двора отправились купаться в затон, и я увязался с ними. Подражая старшим, я лег на спину и преспокойно пошел ко дну. Перед моими открытыми глазами дрожали водоросли, носились мальки, обламывались один за другим солнечные лучи. Я не ощущал ни страха, ни удушья. Мне было даже хорошо. Я не понимал, что тону. И совсем не заметил, как потерял сознание. Очнулся я уже на берегу. Меня вытащили и откачали приятели. Непостижимо, как они обнаружили, что меня нет. Ведь я не кричал, не барахтался. Только тихо-мирно тонул. Это было идиллическое воспоминание, но с каждым годом оно все больше наполнялось жутью.

Во второй раз я чуть не утонул, уже будучи семиклассником. Перевернулась лодка, в которой мы катались с ребятами. Трижды мне удалось подняться на поверхность за единственным глотком воздуха. Но вода снова наваливалась на меня, и я, всем своим существом сознавая безысходность и тщетность любых усилий, лишь извивался от боли и терял последние силы. А в это время моя судьба в лице черного от загара военного моряка сбрасывала с себя бушлат и брюки…

Два раза мне необычайно повезло. Но где гарантия, что везение будет продолжаться? Кто я такой, чтобы случай всегда был щедр и расположен ко мне? Чем я лучше других?

— Вот паразит! — ругнулись на танке.

С правого берега устремилась в небо белая ракета. Она шла под углом к реке и вспыхнула неподалеку от нас, осветив ненадолго и широкий плес, и паромы с «тридцатьчетверками», и оба берега. Не успела она погаснуть, как темноту прорезала еще одна, и еще…

Поблескивала обнаженная лысина капитана. Он стоял с фуражкой в руке и следил за направлением ракет.

— Сейчас врежет! — произнес Сперанский.

Я до боли ощутил спиной закраину стального танкового борта.

Вдалеке грохнуло орудие, и тотчас же мы услыхали тягучее сопение снаряда, а затем гулкий и раскатистый разрыв где-то позади нас. Упруго рассекая воздух, пролетел и шлепнулся в воду осколок.

Я рванулся вперед и наступил капитану на ногу.

Он отвел меня своей сильной и костлявой рукой в сторону и сказал:

— Не носитесь! Встаньте здесь и стойте.

Он прав. От снаряда, если он угодит в паром, все равно не скроешься…

— Еще метров триста, и будем в безопасности, — сказал мне Сперанский.

— А вы откуда знаете? — удивился я.

— «Мертвое пространство»…

По краю неба прокатились красноватые всплески орудийных выстрелов.

Я втянул голову в плечи и закрыл глаза. Прямо в нас, распарывая темноту, шел снаряд. Все! Но он не только не задел наш паром, но и пролетел над двумя остальными и разорвался у самого левого берега.

С каждым снарядом я замирал, мысленно прощаясь с жизнью. А разрывы все ближе и ближе подбирались к нам. То там, то здесь с гулким уханьем оседали поднятые на большую высоту водяные столбы…

— Братцы, в третий попало! — воскликнули где-то рядом.

В третий? Это там, где двое земляков и этот… как его… ну, вертлявый?.. Постой, как же его фамилия? Ведь еще недавно я повторял ее про себя… Что-то во рту… Ах да, Зубок!.. Но пока припоминал его фамилию, позабыл две другие…

— Кричат что-то!

— Да помолчите!

Если там раненые, то никакой помощи они от моих санитаров не получат. Вот когда бы любой из нас пригодился. Даже санинструктор Сперанский. Что ж, это будет нам суровым уроком на будущее!

— До берега дотянет! — сказали на танке.

Артиллерийский налет кончился, как и предвидел Сперанский, как только мы вошли в «мертвое пространство»…

Мимо нас прошел понтонер с багром.

— Что, браток, подходим? — окликнул его кто-то из танкистов.

— Не видно, что ли? — сердито отозвался тот.

— Откуда нам видать? Темно ведь.

— У него куриная слепота! — подковырнул соседа один из мотострелков.

— У меня куриная, а у тебя — петушиная…

— Такой не бывает…

Я с удовольствием вслушивался в немудреную и живую солдатскую пикировку. В ней не было ни злости, ни желания побольнее поддеть. Двигал ею один голый интерес, кто кого переговорит. Это своего рода разрядка после нервного напряжения.

— А кто вчерась к старухе подкатился, думал, что молодая?

— А может, мне старые больше нравятся?

— То-то облизывался, когда она тебе на голову горшок надела!

— Так горшок-то не пустой был — со сметаной!

— Горшок-то полон был, да голова пустой оказалась!

— А это еще доказать надо.

— А чего доказывать? Все слышали, как от нее со звоном осколки отскакивали!

Общий смех и одобрительные возгласы закрепили победу мотострелка…

— Приготовиться к разгрузке! — неожиданно раздалась команда.

Мы и не заметили, как совсем близко подошли к правому берегу, нависшему над нами огромной черной глыбой.

— Берите правее! — долетело с берега.

Пока паром причаливал, мы пытались разглядеть наших санитаров на третьем транспорте, который тяжело тащился позади. Но там все сливалось в одно большое темное пятно.

Наш паром ткнулся в берег, и мотострелки первыми попрыгали на землю…

7

Танк взревел и уже готов был съехать с поврежденного парома, как перед его гусеницами пробежал и спрыгнул на берег Зубок. Он так торопился к нам, что споткнулся о камень и пропахал носом землю. Вслед ему понеслась отборная ругань понтонеров и танкистов — еще мгновение, и его бы закрутили гусеницы.

— Ну зачем так — перед танком? — упрекнул санитара капитан.

— Та вин долго колупався, а в нас двое пораненных, — объяснил Зубок.

— Тяжело ранены? — Капитан шагнул вперед и стал высматривать на пароме раненых.

— Та ни! Одного в ливу ногу, а в другого ось тутечки малэсенька дирочка, — санитар ткнул пальцем себе в живот.

— Ранение в живот? — встревожились мы с капитаном.

Следующий наш вопрос:

— Вы перевязали раненых?

— А як же, товарищ капитан! И тому, и другому зробылы повязку. Тилькы воны щось не держатся.

Капитан устремился к парому. Я последовал за ним.

Хорошее начало, ничего не скажешь. Но отчасти я доволен: пусть капитан, а с ним и в штабе санарма знают, что за санитаров они мне подсунули. Напомнить бы ему его же слова: «Уже через день будут и жгуты накладывать, и раны перевязывать…»

Мы взбежали на причал и остановились, ослепленные ярким светом. До меня не сразу дошло, что это неожиданно выглянула из-за поредевших облаков луна. И только потом я увидел раненых.

Мы поспешили к ним. Один из них лежал, скорчившись, на чужой шинели и мелко-мелко дрожал: слышно было, как у него стучали зубы. Другой сидел прямо на палубе. Время от времени он перемещал раненую ногу руками в более удобное положение. Рядом с ним стояли в совершенно растерянных позах земляки. Тут я вспомнил их фамилии — Коваленков и Чепаль. Почти Чапай!

— Как чувствуешь себя, браток? — капитан наклонился над лежавшим мотострелком.

— Худо мне, — не переставая дрожать, ответил тот.

— Дай-ка я посмотрю, что у тебя там, — ласково сказал капитан. — И резким тоном мне: — Помогите!

Я отстранил рукой Чепаля и Коваленкова, которые также бросились помогать, и осторожно расстегнул шинель, приподнял гимнастерку и нижнюю рубаху. Так и есть: повязка сама по себе, а рана сама по себе…

Капитан опустился на колени, потрогал живот.

— Ранение, несомненно, проникающее. Надо немедленно госпитализировать, — тихо сказал он мне.

— А как? На чем?

— Вот это вам придется решать каждый раз с каждым раненым, — назидательно произнес капитан, вставая с колен.

Все это от него я уже слышал.

К нам подошел командир парома — младший лейтенант в меховой безрукавке.

— Доктор, сейчас мы начнем ремонт. Забирайте быстрей раненых!

— Еще две минуты, — ответил капитан и приказал Зубку: — Живо за носилками!

Тот кубарем скатился с понтона. Пока он бегал, мы с капитаном заново перевязали обоих автоматчиков…

А к этому времени закончилась и погрузка раненых на другие паромы.

Капитан подозвал девушку-санинструктора, сопровождавшую раненых до левого берега. Когда она подошла, мне показалось, что я ее где-то видел. Знакомой была и эта родинка на подбородке, и эти улыбчивые глаза.

Представившись ей, капитан приказал доложить о количестве раненых, которые остались на берегу. Она сказала.

Сделав какую-то запись в блокноте, он попросил ее захватить этим же рейсом и нашего тяжелораненого.

— Слушаюсь, товарищ капитан, — ответила она и тут же подумала вслух: — Только куда его положу?

О втором мотострелке решили, что он может подождать.

Когда мы попрощались, она, уже уходя, несколько игривым тоном упрекнула меня:

— Нехорошо, лейтенант, забывать старых знакомых.

— А я не забыл вас, — соврал я.

— Что-то непохоже, — со смехом заметила она.

— Нет, правда, я только не помню, где в последний раз видел вас.

— Ну, ну, вспоминайте! — сказала она, поднимаясь на паром, и я видел, как блестели ее глаза.

Где же мы виделись? Одно ясно: я с ней не учился, не служил. До войны мы тоже не были знакомы. Откуда же она знала меня, а я — ее?..

— Когда вы успеваете, лейтенант? — усмехнулся капитан.

В ответ я пробормотал что-то невнятное. Знал бы он о моих «успехах» у женщин…

8

Плавно и уверенно один за другим отчалили паромы. Залитые лунным светом, они отчетливо выделялись на темной, слегка посеребренной воде. Но вскоре тот, на котором была девушка, вырвался вперед. То ли катер у него был помощнее, то ли команда посноровистее.

— Ну и светит же чертова сковородка! — выругался капитан.

— Могут раздолбать? — спросил я.

— Запросто. Как на ладони ведь! — и обратился к санитарам, стоявшим позади: — Ну что, товарищи, пойдемте подыщем вам местечко для медпункта.

Пройдя с полсотни метров, мы вышли к глубокому оврагу, круто устремлявшемуся вверх, к уже совсем близкому схлесту орудийных и минометных выстрелов, пулеметных и автоматных очередей.

Мы поднимались молча, сосредоточенно и опасливо прислушиваясь к пальбе. И на всякий случай держались поближе к окопам, которыми были изрыты оба склона.

Один капитан шагал, не вихляясь из стороны в сторону, длинный, худой, сутулый — настоящий Дон-Кихот!

А с горы спускались раненые. Некоторых капитан останавливал, спрашивал, давно ли сделана перевязка и как самочувствие. Двоим пришлось перебинтовать раны, а одному ввести противостолбнячную сыворотку — военфельдшер его батальона был убит как раз в тот момент, когда собирался делать укол.

На наши вопросы о положении на переднем крае раненые отвечали еще не остывшими после боя словами:

— Прет гад и прет!

— Со вчерашнего дня одиннадцать атак отбили!

— Подкрепление к нему подошло — у каждого железный крест!

— Ну мы и дали ему! Ну мы и дали ему!

— Сколько ребят полегло…

— Пока держимся!

Подумалось: а что, если немцам все-таки удастся прорваться к берегу? Разве так уж это невозможно?

— Дальше не пойдем, — сказал капитан.

Он подошел к землянке, зиявшей черным полузаваленным входом. Видимо, ее вырыли еще немцы…

— Чем не медпункт? И от берега близко, и от дороги…

Довольны остались и санитары. Я видел, что им уже не терпелось быстрее прибрать в землянке, сколотить нары. Несмотря на то что в километре отсюда шел бой, исход которого еще не был ясен, они вели себя так, как будто ничего важнее этой землянки для них нет, как будто все, что происходило наверху, совершенно не существенно в их теперешней жизни.

— И не забудьте повесить флажок с красным крестом, — предупредил Сперанского капитан.

Но тут близко от нас, в каких-нибудь ста — ста пятидесяти метрах, неожиданно забили зенитки.

— Воздух! — закричал Сперанский.

Я бросился на землю и услышал нарастающий рев вражеских самолетов. Первый из них уже пикировал. Неужели на нас?

В мгновение ока я перекатился через небольшой бугор и свалился в узкий окоп.

Подо мной вздрогнула и заходила ходуном земля. Потом еще и еще…

Бомбы падали где-то внизу. Только бы не в раненых, ожидавших паромы!

А может быть, немецкие летчики целили в те два понтона? Но попасть в них не так просто: они — в движении. Как сейчас там моя знакомая незнакомка?

Поредевший на какое-то время огонь зениток снова стал оглушительным и частым. К ударам орудий, находившихся поблизости от нас, присоединились дружные залпы зенитных батарей левого берега.

Я приподнял голову и увидел капитана. Он стоял у землянки и наблюдал за самолетами, вновь заходившими для бомбежки. Остальные лежали там, где их повалил предупреждающий возглас Сперанского.

Раздалось еще несколько тупых ударов, и земля под моими ладонями и коленями забилась как живая.

— Лейтенант!

Я выбрался из окопа и подбежал к капитану.

— Давайте поднимайте людей — и вниз!

Удары зениток уже не были столь яростны и беспорядочны, как в начале налета. Они определенно двигались в одном направлении — вдогонку уходившим самолетам.

— Отбой! — заорал я не своим голосом.

Санитары осторожно отрывались от земли.

— Бегом вниз! — И первым рванулся под гору. За мной понеслись остальные.

— А носилки? — догнал меня голос капитана.

Я на бегу затормозил каблуками, крикнул бежавшему следом Чепалю:

— Назад — за носилками!

Он повернул обратно.

С кручи мы сбежали в считанные секунды. Под обрывом у дороги по-прежнему сидели, лежали и стояли раненые. Живые, невредимые, если можно так сказать о них — уже искромсанных металлом.

Сердце у меня сжалось от тревожных предчувствий. Я сбежал к воде и увидел вдали на серебристой поверхности контуры одного-единственного парома, приближавшегося к левому берегу. Другого понтона нигде не было.

Я оцепенел от охватившего меня ужаса.

— Нужно быстрее на ту сторону! — взволнованно сказал капитан.

Да, надо быстрее, надо быстрее!

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

1

Но попасть на левый берег нам удалось лишь за полночь, когда был отремонтирован третий паром.

Там мы узнали подробности потопления транспорта с ранеными. Одна из сброшенных самолетом бомб разорвалась всего в нескольких метрах от него. Паром пошел ко дну. Большинство раненых погибло.

— Товарищ майор! — наконец собравшись с духом, спросил я коменданта переправы. — Вы не скажете, где девушка-санинструктор?

— Какая девушка?

— Сопровождавшая раненых.

— Никакой девушки я не видел…

Значит, она тоже погибла. Я уже ясно-ясно представил, как ее било и било о камни на дне этой ненасытной прорвы. И в то же время она была передо мной как живая. Вот она с загадочной улыбкой взбегала на паром, и он медленно отчаливал, начиная свой последний рейс. И снова видел, как ее било и било о подводные камни. А потом протащило между ними и повлекло вперед по течению. И рядом с ней, то отставая, то обгоняя, неслись легкие и подвижные тела ее мертвых товарищей. Даже там они вместе, наверное.

Неужели так и исчезла она, унося с собой тайну нашей встречи? И мне до конца жизни, если, конечно, выпадет счастье пережить эти долгие военные дни, суждено будет мучиться в поисках разгадки, и так и этак раскладывая нескончаемый пасьянс воспоминаний?

А может быть, она вообще мне привиделась?..

— Это ваши люди? — спросил комендант, показывая на санитаров.

— Да, — ответил капитан.

— Они нам хорошо помогли. Шестерых вытащили из воды.

Стоявшие впереди Орел и Саенков приосанились. Да и остальные, похоже, довольны. Притихли, навострили уши — ждут, что еще доброго скажут о них.

Но коменданту уже не до нас: на одном из паромов вспыхнула перебранка между понтонерами и танкистами, которые разворотили причал.

— Назад! Назад! Кому говорят, назад! — долетел до нас его звонкий голос…

Под нашими ногами поскрипывал прибрежный песок. Залитый лунным светом, он был похож на грязный лежалый снег. Впечатление такое, как будто уже зима, только не холодно.

Капитан очень торопился — хотел за ночь побывать и на других переправах.

За восемь часов, пока он находился с нами, все к нему привыкли. А мне, к тому же, он здорово облегчил жизнь, принимая за меня то одно, то другое решение. С ним бы мы не пропали, это уж точно. Страшно подумать, как я тут буду без него. Ведь на мне вся переправа: и оба берега, и река, и санитары, которые почти ничего не умеют. И как я со всем этим управлюсь? И все же в глубине души я желал, чтобы он быстрей уехал: с ним я чувствовал себя в своем взводе третьим лишним. Не только старшина, но и командиры отделений обращались в основном к нему. Разумеется, я их не осуждал. Наверно, на их месте я вел бы себя так же. Но где-то внутри у меня нарастало раздражение. В конце концов, я был командиром взвода, а не мальчишкой на побегушках.

Но внешне я, конечно, не выказывал этого. И даже наоборот, с изрядной долей лицемерия попросил его остаться еще немного.

А он, славная, бесхитростная душа, принял мои слова за чистую монету и доверчиво сказал:

— Не могу, голубчик. Но через день-два я постараюсь снова побывать у вас…

И вдруг, спустя некоторое время, добавил:

— А вообще-то, вам уже пора ходить своими ножками!

Словно мои тайные мысли прочел…

Уезжая на попутной, он крикнул на прощание слова, которые окончательно меня запутали:

— Свяжитесь с зенитчиками!

И еще что-то. Но я уже не разобрал. Почему я должен связаться с зенитчиками? Странно и непонятно.

2

На правом берегу к противнику подошли свежие подкрепления. Не дожидаясь утра, немцы предприняли новую попытку прорваться к реке. Против мотострелков, зарывшихся в землю на западной окраине села, были двинуты «тигры» и «фердинанды».

Одновременно усилился минометный обстрел левого берега. Мины ложились с большой точностью — наверху, где скопились боевая техника и люди, и на спусках к причалам. Танкисты, ожидавшие своей очереди на переправу, опустили крышки люков, и теперь им были не страшны никакие осколки. Зато другие только и делали, что ныряли в укрытия.

Раненых было много. Я с трудом успевал оказывать помощь. Сам и перевязывал, и делал уколы, и накладывал шины. Мои же санитары неотступно следовали за мной и лишь сокрушались, глядя на открытые раны. Едва я заканчивал перевязку очередного раненого, они чуть ли не вшестером подхватывали носилки и, искоса посматривая на тот берег, устремлялись к машине.

Один старшина был спокоен и не суетился. Капитан поручил ему вести запись раненых. Правда, грамотей он был не ахти какой. Но ведь и требовалось от него совсем немного: записать фамилию, имя-отчество, воинскую часть, домашний адрес, а также характер ранения. И все под мою диктовку. Хотя огрызок карандаша он держал своими короткими пальцами как живого таракана, который вот-вот может вырваться и убежать, с возложенными на него писарскими обязанностями он как будто справлялся.

Обстрел нашего берега закончился так же неожиданно, как и начался.

Теперь все свое внимание мы переключили на подходивший паром с ранеными.

— Десять минут на разгрузку! — приказал мне комендант.

Я растерялся. Только на то, чтобы перенести на берег тяжелораненых, у нас уйдет вдвое больше времени. Ведь это не мешки с продуктами и даже не ящики со снарядами! Прежде чем положить человека на носилки, мы должны установить, куда и как он ранен. Без этого мы не имеем права и с места его сдвинуть. А вдруг у него поврежден позвоночник или сотрясение мозга? Или еще что опасное для жизни? Если одного можно уложить на спину, то другого надо непременно лицом вниз. А третьего безопаснее всего перенести на руках. Так что на каждого тяжелораненого потребуется минимум три-четыре минуты. Кроме того, нужно помочь сойти и легкораненым. В конце концов, если человек ранен только в ногу или руку, из этого не следует, что он сам побежит на берег. Ясно одно: необходимо поговорить с майором, объяснить ему, что за десять минут никак не управиться!

Но легко сказать «поговорить с ним». Он ни секунды не стоял на месте. Да и вообще никого не слушал — ни старших, ни младших по званию. Малейшее возражение приводило его в ярость. И все же другого выхода у меня не было.

Сделав глубокий вдох, я рванулся вперед.

В моем распоряжении осталось совсем мало времени: уже двинулась к парому, отчаянно лязгая гусеницами, ближайшая «тридцатьчетверка».

Судя по всему, у майора все было рассчитано до секунды. Я сердито подумал: если бы это было возможно, он бы разгрузку и погрузку производил одновременно!

Догнал я его лишь у штабеля бревен.

— Товарищ майор! Можно вас на минутку!

Он повернул ко мне голову и возмущенно проговорил:

— Я же сказал вам «нет»! Вам что, этого недостаточно?

От неожиданности я оторопел: когда он мне сказал «нет»?

— Товарищ майор! — заикаясь от волнения, продолжал я. — Вы меня приняли за кого-то другого. Вы мне ничего такого не говорили!

— Отвяжитесь, лейтенант! — резко повысил голос комендант. — Или я прикажу удалить вас с переправы!

Неужели он до сих пор не узнал меня? Что делать? До разгрузки остались считанные минуты.

— Товарищ майор! — я едва не задохнулся от собственного крика. — Я же командир санитарного взвода!

Я увидел испуганные лица Орла, Дураченко и других санитаров…

Но комендант даже не обернулся на мой выкрик. Он быстро взбежал на причал, к которому вот-вот должен был пристать паром с ранеными.

Я решительно последовал за ним.

Вдруг он остановил на мне взгляд и сказал:

— Лейтенант, давайте быстрей выгружать раненых.

Произнес так, как будто между нами ничего не произошло. И глаза его выражали лишь озабоченность делами.

Я только собрался сказать, что десяти минут мало, как он окликнул командира парома и приказал ему немедленно готовиться в обратный путь.

Проходя мимо меня, он устало сообщил:

— Я уже третьи сутки не сплю. Голова как чужая…

Я заскользил за ним по неровным и мокрым бревнам причала.

Он спрыгнул на землю и зашагал к «тридцатьчетверке», которая, нетерпеливо урча, застыла на спуске.

Теперь я не отставал от него ни на шаг. Он молча выслушал меня, но ответил категорическим отказом:

— Нет, нет, больше десяти минут дать не могу. Мне до рассвета надо переправить еще один танковый батальон. Это двадцать один танк. Не считая прочих машин и стрелкового подразделения…

— Товарищ майор! — взмолился я. — Но ведь это раненые! От одного неосторожного и торопливого движения может погибнуть человек!

— Ничем помочь не могу.

— Неужели вы не понимаете, — с отчаянием воскликнул я, — что так можно убить всех тяжелораненых?

— Ну хорошо, — неожиданно согласился комендант. — Пятнадцать минут. Ни одной секунды задержки!

— Слушаюсь!

Пока я вместе с санитарами бежал к приставшему парому, исчезла короткая радость, вызванная уступкой коменданта. Я понимал, что пятнадцати минут так же мало, как и десяти. И в мозгу сверлила единственная мысль: только бы уложиться, только бы уложиться…

3

Нога Козулина на всем ходу угодила в узкую расщелину между бревнами причала, и, если бы не Орел, по чистой случайности находившийся рядом и успевший подхватить носилки, произошло бы большое несчастье — бойцу, тяжело раненому в голову и спину, ни за что бы не перенести нового ушиба.

Не помня себя от ярости, я подскочил к бывшему сапожнику и схватил его за ворот:

— Вы что, ослепли? Не видите, что под ногами делается? Чуть человека не убили!

— Отпустите!

Он вырывался и толкал меня головой. Я опомнился и отпустил его. Орел и Дураченко осторожно понесли носилки дальше, а Козулин остался вытаскивать ногу из своей деревянной западни.

Мы никак не управлялись в срок, установленный комендантом. Кончались последние, минуты, а раненых на пароме было еще восемь человек. Хорошо, что мотострелки помогли сойти легкораненым и тем, кто мог передвигаться с посторонней помощью. А то бы совсем зашились. Но и восемь тяжелораненых тоже немало. Каждого следует осмотреть, опросить, аккуратно положить на носилки и осторожно перенести на берег. А идти надо по мокрому настилу понтона, по неровным и скользким бревнам причала — можно сломать голову и себе, и раненому. Хотя я и набросился на Козулина, но в душе сознавал, что такое могло случиться с любым из нас.

Вернулись за очередным раненым Панько и Бут.

— Берите сперва его! — я склонился над лейтенантом с перебитыми ногами. Он находился в тяжелейшем состоянии.

— Осторожней! — предупредил я санитаров.

И оттого, что я крикнул им под руку, они вконец растерялись и не знали, как подступиться к раненому. Лишь топтались на месте и не решались дотронуться до него. Я крепко выругался и стал им помогать.

— Ну берите же! Бут — за туловище! Панько — за ноги! Раз, два — взяли!

Подняли, положили на носилки.

— Скорее! — напутствовал я однокашников. — Только не уроните!..

А по причалу навстречу Буту и Панько бежали с уже развернутыми носилками Орел и Дураченко. И в стороне скользил по бревнам, сильно прихрамывая, Козулин.

— Скоро, лейтенант, освободите паром? — долетел до меня с берега резкий голос коменданта.

— Товарищ майор, вы же видите…

— Даю вам три минуты! — жестко донеслось из темноты.

Три минуты… На каждого раненого выходит меньше, чем полминуты. Но что можно сделать за двадцать пять секунд?

— А теперь кого? — спросил, вытирая пот с лица, Орел.

— Вот его! — сказал я, придерживая за спину раненого, который очень тяжело дышал и сплевывал кровью. Это был старшина с тремя пулевыми ранениями в грудь. От обильной потери крови он то и дело терял сознание. Когда приходил в себя, вспоминал о каком-то Коле, оставшемся в овраге за немецкими окопами.

Санитары осторожно подняли его и опустили на носилки.

— Положите под голову вещмешок! — крикнул я им.

— Товарищ лейтенант!

Кто это? А, Козулин!

— А мне что делать?

— Помогите Панько и Буту!

Припадая на ушибленную ногу, Козулин побежал по причалу. Его опять понесло к расщелине. Не хватало, чтобы он во второй раз угодил между бревнами.

Но нет, проскочил мимо.

Осталась минута.

Я опустился на колени рядом с тяжелораненым сержантом. Он наступил на мину, и ему оторвало левую ногу. Туго затянутый жгут прекратил кровотечение, но, несмотря на это, бойцу становилось все хуже и хуже.

Если бы еще одни носилки!

Но вот показались Панько и Бут. Позади бежал Козулин.

Я с тоской подумал: будь у нас еще одни носилки, я бы на разгрузку бросил дополнительно Саенкова и Задонского — людей сильных и расторопных. А то один из них сейчас записывал раненых, а другой дневалил в пустой землянке. С писарскими обязанностями справился бы и Козулин. А без дневального в такой острый момент можно было бы вообще обойтись! Я встретил Панько и Бута упреком:

— Где вас черт носит?

Они молча выбросили вперед носилки. Ни слова в свое оправдание.

— Берите под мышки!

— Ну что, еще не выгрузили?

Я вздрогнул и весь сжался, хотя этого окрика со страхом ожидал с секунды на секунду. Что я мог ответить?

По причалу нервно застучали сапоги, и я этот стук расслышал, несмотря на нетерпеливое урчание танкового двигателя и непрекращавшуюся стрельбу на том берегу.

— Да быстрее, черт побери! — снова набросился я на санитаров.

Они с трудом оторвали от настила тяжелые носилки и заторопились к причалу.

Комендант прыгнул на паром.

— А вы чего стоите? Боитесь ручки натрудить? — заорал он на нас с Козулиным.

— Товарищ майор, что мы можем сделать, если у нас всего двое носилок?

— Что? На себе таскать!

В этот момент я увидел мчавшихся к парому Орла и Дураченко. А за ними из предутреннего тумана неожиданно вынырнули Саенков и Задонский. И тоже с носилками. Где они их взяли? Ах, да, наверно, сменили Бута и Панько…

Кого на носилках, кого на руках, мы за две минуты перенесли оставшихся раненых на берег и все, как один, переключились на погрузку их в машины.

4

Мы с Саенковым поднимались по пологому склону, как всегда преодолевая ожесточенное сопротивление глубокого и вязкого песка.

— Эй, мальчики! — услышали мы позади хрипловатый женский голос.

Но ни я, ни он не обернулся. Мне и в голову не пришло, что это могло относиться к нам: какие мы с ним мальчики?

Мы оглянулись только тогда, когда нас окликнули во второй раз.

Сверкая коленками, в гору бежала девушка в короткой шинели, в пилотке, которая почти затерялась в разлетавшихся светлых волосах.

Хотя уже спустя несколько секунд я видел, что это не Валюшка и не та другая, которая так таинственно и страшно исчезла нынешней ночью, сердце у меня еще долго не могло успокоиться.

И вот девушка — на расстоянии вытянутой руки. Она запыхалась. На ее лбу не то капельки пота, не то дождинки.

— Мальчики, вы не из санвзвода случайно?

— Ну! — ответил старшина, не сводя с ее раскрасневшегося лица своих усмешливо-нагловатых глаз.

— Да? Ой, как хорошо, что я вас нашла! — От смущения ее улыбка была разбросанной и неполной — все время обрывалась. — А то на вас выписали продукты, а мы не знаем, что с ними делать.

— По продаттестату, что ли? — с недоверием спросил старшина.

— А то как же еще? Вчера днем ваш капитан сдал нашему начпроду аттестат на пятнадцать человек.

— На пятнадцать? — обрадовался Саенков. — Ну, товарищ лейтенант, теперь живем!.. А вы кто такие? — обратился он к девушке.

— Мы зенитчики! Вон наши батареи! — показала она на ближайшие рощицы.

— Давайте, что ли, знакомиться? — предложил старшина.

— Зина, — сказала девушка и подала руку сперва ему, а потом мне. Ладошка ее была влажная и горячая.

— Лейтенант Задорин! — назвался я.

— Иван! — представился Саенков.

Девушка фыркнула.

— Чего? — удивился он.

— Больно просто — Иван…

— Так и Зина-то не сложней! — усмехнулся старшина.

— Один лейтенант сказал, что Зинаида означает божественная, рожденная греческим богом Зевсом.

— Верно, и Иван что-нибудь да значит? — предположил Саенков.

— А что он может значить? — хмыкнула девушка. — Иван и есть Иван!

— Нет, — не согласился он. — Что-нибудь да значит.

Все время, пока старшина разговаривал с Зиной, я как в рот воды набрал. Стоял и бездумно глядел, как она двигала своими тоненькими бровками, светлыми ресничками, пухленькими губками. Особенно губками, которые то раскрывались для очередной реплики, то складывались ненадолго в улыбку. Нет, внешность ее мне не нравилась. И все же я не мог оторвать взгляда. Даже понять трудно, что произошло со мной…

— Чего мы здесь стоим? — спохватился старшина и галантным жестом — где он его подсмотрел? — пропустил девушку вперед. — Битте, фройлен!

Мы поднялись на пригорок.

— А где ваша землянка? — спросила Зина. Впервые она обратилась не к Саенкову, а ко мне. И я увидел, что глаза у нее не просто темно-голубые, почти синие, а еще с заметной поволокой: смотрят и осторожненько так смущают…

— Вон видите, у самой дороги, — ответил я, покраснев.

— А знаю, там артиллеристы были.

Она, по-видимому, все тут знала.

Из землянки вышел и переминался с ноги на ногу Витя Бут. Затем показался Орел, как всегда серьезный и очень деловой. Проведя рукой полукруг от дороги до берега, он принялся что-то не спеша объяснять. Ах да, Бут заступал на дежурство, а Орел его инструктировал. В каждом движении, каждом жесте отделенного проглядывал учитель. Как я раньше этого не замечал?

Зина удивилась:

— А это что за гражданские у вашей землянки?

— Наши санитары, — ответил старшина.

— Эти? — она скривилась точь-в-точь как я, когда впервые увидел их. — А они что-нибудь умеют?

— Умеют, — усмехнулся Саенков. — Волам хвосты крутить!

Зина фыркнула.

Вчера бы я и бровью не повел, услышав столь нелестное мнение о санитарах, а сегодня меня передернуло. К Орлу, Дураченко и Задонскому у меня почти не было претензий: всю ночь они трудились как черти. Панько, Бут и Козулин тоже старались, хотя не все у них получалось. Так что насчет «кручения хвостов» старшина явно загнул.

— Товарищ лейтенант, я схожу за продуктами? — странным просительным голосом произнес Саенков.

— Сходите, — ответил я и незаметно перевел взгляд на Зину.

— Ой, мальчики, я совсем забыла! — вдруг воскликнула она. — Наш начпрод еще баиньки. А он не любит, чтоб его рано будили… Приходите днем! — Она сошла на тропинку, которая вела к зенитчикам. — Я забегу, скажу вам, когда он глазки продерет!..

И, помахав нам рукой, зашагала быстрой и веселой женской походкой.

Саенков почесал в затылке и сказал:

— Эх, Зина, Зиночка, моя корзиночка!..

5

— А? Что? — вскочил я с нар.

Кругом мелькали растерянные и озабоченные лица санитаров.

— Что случилось?

— Комендант ранен! — сообщил старшина.

— Тяжело? — испуганно спросил я.

— Говорят, отбегался.

Я быстро натянул сапоги, надел шинель.

— Дураченко, Задонский, Саенков, с носилками — за мной!

И первым выскочил наружу. В лицо хлестануло мелкой и колючей изморосью.

Сквозь туман, стлавшийся над водой, проступали знакомые очертания правого берега. По-прежнему все пространство над ним заполнял грохот орудий, треск пулеметных и автоматных очередей.

Мы спустились по крутым ступенькам вниз. Придерживая рукой мокрый полог, вошли в блиндаж.

На деревянном топчане, накрытом ворсистым трофейным одеялом, нет, не лежал, а сидел, всем своим видом отметая какие-либо мысли о смерти, комендант переправы. Правда, левую руку он держал на весу. Вот тебе и отбегался.

Ранение оказалось не тяжелым, но майор потерял много крови и ослабел.

Закончив перевязку, я сказал:

— Товарищ майор, вы посидите здесь, а мы поищем попутку!

— Зачем? — встрепенулся он.

— Как зачем? Отправить вас в госпиталь.

— Меня — в госпиталь? — он впервые с опаской поглядел на меня. — Да вы, я погляжу, шутник, лейтенант! Да с такой царапиной тут же отправят обратно!

— Не отправят, товарищ майор. Я работал в госпитале, знаю.

— Давайте, лейтенант, лучше по-хорошему договоримся. Я буду лечиться у вас амбулаторно, а вы уж постарайтесь, чтобы мне хуже не стало…

— Товарищ майор, я не имею права оставлять на переправе раненых, — жалобно сказал я. — У нас здесь нет даже санчасти.

— А вы организуйте ее!

— Не получится, товарищ майор. В санчасти должен постоянно дежурить медик. А мне надо бывать и на этом берегу, и на том, и вообще всюду, где есть раненые.

— Ничего, старшина подменит вас на часок.

— Товарищ майор, старшина не может подменить меня. Он строевой командир, а не медик.

— Вот как? — и с ужасающей прямотой и бестактностью добавил: — Тогда непонятно, зачем он вам нужен?

Старшина разом побагровел, и я вступился за него:

— Чтобы следить за порядком и дисциплиной! Вы ведь видели, что за контингент у меня?

Сказал и тут же смутился — вспомнил о стоявших сзади Дураченко и Задонском с носилками.

— Я хотел сказать, что они только что с гражданки, многого еще не умеют.

— Ну вот, пусть на мне и учатся. Но без рук! Как студенты в операционной!

Майор встал и показал ординарцу на шинель, висевшую у входа. Тот, поглядывая на меня, нерешительно снял ее с гвоздя. Я промолчал. Не везти же силой в госпиталь!

— Ну, так когда явиться на перевязку? — обернулся ко мне майор, которому ординарец накинул на плечи шинель.

— Завтра утром, — ответил я.

— Договорились, — сказал он и осторожно переступил порог…

— Пойдемте! — обратился я к старшине и санитарам. Мне показалось, что Дураченко и Задонский старались не смотреть в мою сторону. Обиделись?

А Саенков уж точно затаил обиду на коменданта. Выходя из землянки, он бросил ординарцу:

— Майор что, в феврале родился?

— Почему в феврале?

— Немного не хватает… — Саенков повертел рукой у виска.

— На себя поглядел бы, умник!

На этот раз старшина промолчал. Лишь громко крякнул от удовольствия, что хоть за глаза, но здорово подковырнул обидевшего его майора…

6

Солдат лежал ничком на дне глубокой траншеи. Из-под вывернутой в плече руки выглядывало обесцвеченное смертью молодое лицо. Видимо, он упал сюда уже смертельно раненный или убитый. Вчера здесь никого не было. Значит, это случилось во время ночного или утреннего обстрела.

Первым его увидел Витя Бут, которого Орел послал посмотреть, нет ли где поблизости тонких досок или фанеры, чтобы обшить землянку изнутри.

Вначале санитар подумал, что солдат спит: притомился за ночь, а может быть, просто давит сачка. Но тут он обратил внимание на неподвижность вывернутой руки и все понял. С отчаянным криком: «Хлопцы! Там убитый солдат!» — он влетел в землянку и всполошил всех. Мы выскочили наружу. Больше всего нас потрясло то, что рядом с нами, в нескольких метрах, много часов лежал убитый солдат. А что, если он не сразу был убит, а долго и мучительно умирал — и никто, ни одна душа об этом не знала? И главное — не знали мы, медики? Возможно, в то самое время, когда ему необходима была наша помощь, мы преспокойно спали или занимались второстепенными и маловажными делами?

Дураченко, Орел и Задонский подняли убитого и осторожно, словно опасаясь причинить ему боль, вынесли его из траншеи и положили на землю.

Осколок попал солдату в самый затылок — я разглядел в запекшейся крови кусок металла. Но мои познания в медицине были слишком поверхностны, чтобы я мог дать ответ на вопрос, который волновал всех: наступила ли смерть мгновенно или же солдат еще какое-то время жил?

Из документов, найденных в кармане, удалось установить основные данные: имя, часть, домашний адрес. Что ж, домой мы напишем. В часть, которая ночью перебралась на правый берег, тоже как-нибудь сообщим. Осталось последнее — решить, что с ним делать: самим ли хоронить или вызвать похоронную команду — трех пожилых солдат, выполнявших свою печальную обязанность с привычной деловитостью и сноровкой. Других убитых и умерших мы просто передавали им, а вот этого не могли: чувствовали свою вину перед ним…

— Похоронить — дело несложное, — замялся старшина.

— А что? — насторожился я.

— Да вот где?

— Как где? Места здесь, что ли, мало?

— Места-то много. Но как бы в ночное время танки невзначай могилку с землей не сровняли. Надо бы ее куда подальше или же к другим могилкам, чтобы виднее было…

Итак, проблема: где и как хоронить?

Простиравшийся перед нами луг весь был изрезан гусеницами танков и самоходок. Попробуй найти местечко, где бы ничто не потревожило нашего солдата. Язык не повернется сказать ему в последнем прости: «Спи спокойно!»

— А ежели вон там, у озерка? — оживился старшина. — Бут, сбегай-ка быстренько до него и разведай обстановку!

У санитара только пятки засверкали.

Вскоре он вернулся и доложил. Чутье и впрямь не обмануло старшину: гусеничные следы проходили стороной.

Орел, Задонский, Дураченко и Панько подняли носилки с убитым и медленным шагом двинулись к озерцу. Бут нес на плече две лопаты, которые нам одолжили саперы. Замыкали процессию мы со старшиной.

У землянки остался Козулин — дежурный. Он неотрывно смотрел нам вслед своими огромными малоподвижными глазами.

Мы прошли примерно половину пути, как вдруг увидели бежавшую к нам Зину.

— Стойте! — долетело до нас.

— Начпрод небось продрал зенки, — заметил старшина и приказал санитарам остановиться.

— Мальчики, идите продукты получать быстрей! — крикнула она на бегу.

— Вот похороним и придем! — пророкотал Саенков.

Зина подбежала, никак не могла отдышаться. Потом тихо спросила, кивнув на носилки:

— Кто это?

— Солдат, — ответил старшина.

— Ваш?

— Откуда наш? Наши вот — в гражданском.

Зина осторожно, на цыпочках, подошла к носилкам, заглянула и вздохнула:

— Какой молоденький!

— Пошли! — сказал старшина санитарам.

— Ой, мальчики! — спохватилась девушка. — Идите скорей на склад! А то начпрод уезжает и будет только через два дня!

Мы переглянулись со старшиной.

— А то за два дня, пока его не будет, ножки протянете!

— Я-то не протяну, — усмехнулся Саенков. — Вот лейтенант — да!

— Бедненький, — пожалела меня Зина.

— Может, товарищ лейтенант, разделимся: я пойду за продуктами, а вы солдата проводите? — предложил старшина.

— Ладно, — согласился я.

Но Зина неожиданно возразила:

— Ой, нельзя! Начпрод предупредил, что нужна подпись командира взвода.

Старшина на мгновение растерялся. Но тут же нашелся и обратился к Орлу:

— Товарищ учитель! Нам с лейтенантом надо срочно за продуктами, а вы сами все сделайте…

— Слушаюсь!

— И столбик с надписью поставьте. Вот его солдатская книжка.

— Ясно, — ответил Орел и вслух прочел: — Черных Алексей Ильич…

7

Зина и Саенков шагали рядом. Они оказались земляками. Его рабочий поселок находился от ее деревни в двухстах километрах, что по фронтовым представлениям было совсем рядом.

До рощицы, где располагался продсклад, мы дошли довольно быстро. На опушке сидели и курили два солдата. Один из них — помоложе — крикнул нашей спутнице:

— Зинок, тебе что, своих мужиков мало, чужих ведешь?

— Какие мы чужие? Мы тоже свои, — добродушно огрызнулся старшина.

— Свои-то свои, да зубы чужие.

— Это у меня-то чужие?

— А то у кого? Пусти такого козла в огород…

— Да, будет ей что вспоминать под старость, — услышал я негромкий голос пожилого солдата.

Но ни Саенков, ни Зина, ушедшие вперед, не расслышали этих обидных слов. А я тем более промолчал. Даже если солдат прав, какое мне дело до Зининого поведения? К тому же я не очень верил всей этой трепотне о фронтовых девчатах — чего только не наговорят с тоски…

Конечно, и я это понимал, природа требовала своего. Вот как у нас с Валюшкой. Еще немного, еще маленькое усилие, с моей ли стороны, а может быть, и с ее, сейчас трудно сказать, и мы бы тоже вкусили то, к чему все так стремятся. Мы всю ночь пролежали одни в кинобудке, на носилках, вплотную придвинутых друг к другу. Я ни на минуту не сомкнул глаз. Приподнявшись на локте, я с нежностью смотрел на ее тихое красивое лицо. Веки у нее были опущены. Но я чувствовал, что она не спала, — просто лежала, затаив дыхание. Теоретически я знал все об отношениях между мужчиной и женщиной. И я видел, что под тонким байковым одеялом спокойно и терпеливо дожидалось ласки ее мягкое и доброе тело. Я мысленно множество раз давал себе слово, что сейчас откину одеяло… и, обессиленный своим же собственным воображением, бросал разгоряченную голову на смятую госпитальную подушку. Словно какой-то магнит мешал мне оторваться от своих носилок. Самое большее, на что я решился за ночь, — это положить руку на талию девушки…

А утром, когда мы встали, нам ничего не оставалось, как сделать вид, что мы только что проснулись. Лица у нас были опухшие, измученные. Под глазами у обоих темнели такие круги, что мы целый день избегали попадаться вместе кому-нибудь на глаза. Так что при желании и о нас с Валюшкой досужие языки могли наговорить что угодно. Ну, мне, мужчине, это все как с гуся вода, и даже лестно. А вот о ней бы сказали, что она и такая, и сякая, и хуже ее чуть ли во всем госпитале нет. Между тем, будь она бывалой, умудренной неким опытом — это я еще тогда смекнул, — она, при наших отношениях, не притворялась бы спящей…

Может быть, и Зина такая?

Из раздумья меня вывел громкий возглас Саенкова:

— А, кореш!

У входа в землянку стоял на колене и колол щепу солдат, лицо которого мне показалось знакомым.

Он внимательно посмотрел на старшину и смущенно произнес:

— Чего-то не припомню.

— Ну как, перемотал портянки? — насмешливо напомнил старшина.

И тут мы одновременно узнали: я — солдата, он — нас. В тон старшине зенитчик спросил:

— Не заблудился? Нашел переправу?

— Да нет, все еще ищу!

Солдат хмыкнул.

— А Зина куда подевалась? — вдруг спохватился старшина.

— Не знаю, — сказал я. — Она только что была здесь!

— Рядом стояла! — продолжал удивляться Саенков. — Чисто мышонок!

— Это повариха, что ли? — спросил солдат.

— Ну!

— Она вон, в продсклад сиганула! — зенитчик показал на блиндаж позади нас.

Выходит, Зина повариха, и Саенков уже успел выведать у нее это. Что ж, такое знакомство имело свои немалые преимущества. Во всяком случае, если произойдет какая-нибудь новая петрушка с продаттестатом, с голоду не умрем. Еще с училищных времен я знал, что на солдатской кухне всегда можно разжиться котелком борща или каши. Не надо только строить из себя генерала. Все-таки это лучше, чем заглядывать в торбы санитаров. Так рассуждал я. Возможно, так рассуждал и Саенков. Я даже уверен, что так. Но его первоначальное бескорыстие не вызывало сомнений. Когда он увидел Зину и загорелся к ней интересом, он ровным счетом ничего не знал о ее профессии. Она могла быть кем угодно — и телефонисткой, и радисткой, и писарем, и зенитчицей…

Мы стояли у входа в продсклад, не решаясь войти туда. Надпись на дверях строго предупреждала: «Посторонним вход категорически воспрещен».

Изнутри доносились мужские голоса, то и дело прерываемые веселым Зининым повизгиванием.

Я незаметно поглядел на Саенкова. Вначале он делал вид, что все эти визги его мало волнуют. Но понемногу его лицо становилось растерянным и озабоченным. И под конец налилось кровью. Я почувствовал, что еще секунда-другая — и он взорвется!

Но в этот момент распахнулась дверь, и на пороге появилась Зина. Она что-то быстро дожевывала. Ее глаза подозрительно блестели.

— Так вот, мальчики, — сказала она, уводя взгляд в сторону. — Давайте решайте: хотите, можете получить сухим пайком, а хотите — мы вас поставим на котловое довольствие…

— Гоните сухим! — отрезал старшина.

— Сухим? — удивилась Зина. В ее голосе прозвучала нотка растерянности. — С чего это вдруг сухим?

— А с того… чтобы вас не утруждать.

— Ну чудак! — улыбнулась девушка. — Так мне же все равно, что для ста пяти, что для ста двадцати готовить!

— Ничего, мы сами, — продолжал упираться старшина.

— А я готовлю хорошо, — жалобно сказала она.

— Где тут получить? — шагнул вперед Саенков.

— Подождите, старшина! — остановил я его. Я уже давно не находил себе места от возмущения. Надо быть сущим остолопом, чтобы даже с обиды, даже из ревности отказаться от котлового питания! Для нас оно выгодно во всех отношениях. Иначе каждому придется часами варить себе суп и кашу. Кроме того, никто не давал ему права решать такие вопросы. Или он позабыл, кто командир взвода? Что ж, можно напомнить…

— Зиночка, что у вас сегодня на обед? — спросил я, мягко оттеснив плечом старшину.

— У нас? На первое — щи, на второе — пшенка! — радостно сообщила она.

— Вот и чудесно! Будем есть щи, будем есть пшенку! — решительно произнес я.

8

Я прибавил ходу. Что-то здорово изнутри подгоняло меня. Было ли это предчувствие беды или самое обыкновенное беспокойство, не знаю. Саенков же поначалу ни о каких санитарах не думал — все еще переживал Зинино непостоянство. Но когда мы вышли на опушку и не увидели у озерца ни единой души, он тоже забеспокоился:

— Неужто уже схоронили?

Не видно было санитаров и на тропинках, и на дороге, ведущих к реке.

— Быстро же управились! — с неуверенностью продолжал старшина.

Но особенно наша тревога возросла после того, как впереди показался бугорок с землянкой. Около нее никого не было, даже неизменной фигурки дежурного.

Обивая ноги тяжелыми термосами, которые нам на время дали зенитчики, мы припустили изо всех сил. Ни я, ни он уже не сомневались, что в наше отсутствие случилась какая-то беда.

И вот мы с грохотом влетели в землянку. Ни людей, ни вещей. Одни голые нары, кое-где прикрытые соломой. На полу валялись обрывки бумаги, пустые бутылки, рваные носки — следы недолгих и торопливых сборов.

Старшина присел на нары и растерянно проговорил:

— Вот так география!

Неужели разбежались? А почему бы и нет? Присягу они не принимали, добровольно пришли, добровольно и ушли. Но, подумав так, я тут же отбросил эту совершенно дикую мысль. Один, двое еще могли. Но чтобы все — и Орел, и Бут, и Дураченко… чушь собачья!

— Надо спросить у соседей! Может, кто-нибудь знает? — воскликнул я и бросился из землянки.

Первый же попавшийся мне на глаза боец — связист из соседнего блиндажа — сообщил, что моих санитаров, возвращавшихся с похорон, увидел, проезжая на «виллисе», какой-то генерал. Решив, что они слоняются без дела, он с ходу отправил их в распоряжение саперного начальника. Никаких объяснений он слушать не стал. Приказал, чтоб бегом выполняли его распоряжение!

Это была катастрофа. Еще бы, в считанные минуты лишиться целого отделения, поставить под угрозу срыва медицинское обслуживание всего левого берега! Можно представить, какая будет реакция начсанарма и капитана Борисова! А подполковник Балакин? Вот уж позлорадствует, старая колючка! И упрекнет их обоих за то, что назначили на должность командира санвзвода сопливого мальчишку. И будет прав. Действительно, мне доверили такое дело, а я уже на третий день растерял половину санитаров. А может быть, и всех? Я ведь не знал, что делалось на правом берегу у Сперанского. Надо, надо что-то предпринять! Первым делом срочно найти того генерала. Спокойно, не спеша, рассудительно объяснить ему. В конце концов, он должен понять, что никто не разрешит ему оставить переправу без санитаров. Тем более что взвод создан по указанию командующего армией. Я так и скажу: по указанию командующего армией! Хотя, откровенно говоря, я не имел ни малейшего представления, что за инстанция — не начсанарм, а еще выше — решила наша судьбу. Во всяком случае, был же чей-то приказ!

— Их на машине отправили? — спросил я связиста.

— Чего не видел, того не видел, — ответил тот.

Мы со старшиной заметались по пригорку. Где их искать?

— Как будто туда пошли! — неуверенно кивнул в сторону реки связист.

Мы помчались вниз по косогору. Больше всего я боялся, как бы их за это время не угнали в лес или на соседнюю переправу. Потом ищи ветра в поле.

Народу на берегу было немало. В общем, все здорово обнаглели — прямо на виду у немцев ремонтировали причалы, выравнивали спуски к ним, углубляли укрытия.

И вдруг я увидел Орла и Бута. Вместе с солдатами они катили к воде бревна. Остальные санитары, очевидно, были где-то поблизости. То, что их еще не угнали, наполовину облегчало нашу задачу.

— Ось погляньте: товарищ лейтенант и товарищ старшина! — воскликнул Бут.

В то же мгновение неизвестно откуда выскочили Дураченко, Панько и Задонский.

В первую минуту, когда я увидел своих санитаров, я еще собирался разыскать генерала и попросить его вернуть их. Это было бы по-деловому и разумно. Но, осмотревшись, я отметил про себя, что по соседству не было не только генерала, но и вообще офицеров, и неожиданно решил: а может быть, обойдется и так? В конце концов, все шестеро — мои санитары, и, пока я командир санитарного взвода, назначенный на эту должность начсанармом, они обязаны подчиняться мне и никому больше. Мало ли что придет в голову первому попавшемуся генералу? Если ему охота забрать у меня санитаров, пусть сперва свяжется с начсанармом!

И я, пораженный собственной дерзостью, крикнул санитарам:

— А ну, живо — в санчасть!

Первым, весело, не раздумывая, рванулся вверх Панько. За ним двинулись, озираясь, Дураченко, Бут и Задонский. Один Орел в нерешительности топтался на месте.

— Товарищ лейтенант, как бы вам не попало! — предупредил он.

— Ничего, — ответил я. — Двум смертям не бывать, а одной не миновать! Быстро наверх!

Но Орел все равно не побежал, а пошел своим обычным крупным шагом.

— А Козулин? — спохватился старшина.

Пришлось обегать чуть ли не весь берег, пока наконец мы не наткнулись на последнего из наших санитаров. Вдвоем с каким-то ефрейтором, который покрикивал на него, он подтаскивал к причалу огромную бухту пенькового каната.

— Козулин! Ждать не будем! — заорал я так, словно виноват был он, а не ефрейтор, не отпускавший его.

Козулин опустил бухту на землю и побежал догонять отделение.

Но как мы ни спешили, далеко нам уйти не удалось. За косогором успел скрыться один Панько.

Меня догнал чей-то возглас:

— Товарищ командир! Вернитесь!

Я ускорил шаг. Конечно, это было чистое мальчишество. Словно там, за бугром, мы становились недосягаемы для начальства.

— Товарищ командир! Я прошу вас вернуться! — повторил тот же голос.

Я опомнился. Остановился, обернулся.

— Да, да, вы! — подтвердил незнакомый офицер в короткой плащ-палатке.

Я повернул назад. Расстояние между нами быстро сокращалось. Меня поджидали внимательные глаза на одутловатом небритом лице.

И вдруг чей-то громкий выкрик:

— Ложись!

Мина разорвалась, когда мы с офицером в плащ-палатке лежали нос к носу в широкой промоине. Над нами просвистели осколки. Вторая мина шлепнулась в воду. Третья упала за кустом ракитника.

Офицер застонал.

— Что с вами? — спросил я.

— Я ранен…

— Куда?

— Кажется, в ногу…

— Покажите. Я командир санитарного взвода… — Я подполз к ногам раненого. Поднатужился, снял с него сапог. Чуть выше лодыжки зияла глубокая, сочившаяся кровью рана. Лежа на боку, я наложил повязку.

Когда ему стало легче, он спросил:

— Скажите, лейтенант, кто вам разрешил забрать людей?

Я рывком поднялся на колени и, позабыв о продолжавшемся обстреле, одним духом выложил ему все: и что они — мои санитары… и что их забрали у меня, не поставив в известность начсанарма… и что есть приказ командующего армией о бесперебойном медицинском обслуживании переправ…

— Все бы ничего, — проговорил офицер. — Да вот только забрал их у вас и передал мне сам командующий.

— Как?!

Я так и остался стоять с открытым от удивления ртом, пока новая мина не заставила меня опять растянуться в промоине…

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

1

После истории с неожиданным уводом и счастливым возвращением санитаров я дал себе слово: больше никогда, ни при каких обстоятельствах не отлучаться с переправы.

Поэтому-то термосы с горячей пищей повез на тот берег старшина, хотя до дневного обстрела туда собирался я — меня очень беспокоило, справлялись ли со своими обязанностями Сперанский и его отделение.

И как хорошо, что не поехал. Ровно через час после отъезда Саенкова на нашем берегу начали рваться вражеские снаряды. Они падали в такой близости от причалов, от паромов, что на некоторое время приостановилась погрузка боевой техники. И опять было несколько раненых. В том числе — тяжело.

Оказав всем им первую помощь, я побежал искать попутную машину. Плечо мне непривычно оттягивал автомат, ставший всего полчаса назад моим личным оружием, — его оставил на пароме кто-то из раненых.

Дороги были забиты машинами. Большинство их стояло, дожидаясь своей очереди на паром. Меня же интересовали другие, которые, доставив на берег военные грузы, возвращались обратно.

Я вскочил на подножку «студебеккера», с которого только что сгрузили крохотный речной катер. Просунув голову в кабину, я попросил шофера:

— Послушай, браток, подбрось раненых до госпиталя?

— Никак не могу. Я тут в десяти километрах сворачиваю…

— А может, подкинешь все-таки?

— Сам посуди, мне до утра надо еще три рейса сделать…

Я спрыгнул на землю и бросился ко второй машине — старому «газику», в кузове которого высоко подпрыгивали две порожние бочки. Дверца неожиданно раскрылась, и я едва устоял на подножке.

— Послушай, товарищ, захвати раненых?

— А куда я их положу?

— Как куда? В кузов!

— Да там складские дуроломы целую бочку солярки разлили!

Соскочил, кинулся к следующей машине. Это был крытый «форд», новенький, еще пахнущий свежей заводской краской.

Рядом с шофером сидел лейтенант.

— Товарищ командир! После того как разгрузитесь, — произнес я тоном, не терпящим возражений, — вам приказано забрать раненых!

— Кто приказал?

— Комендант переправы!

— Я не против, — сказал лейтенант. — Но мне надо сперва заехать за командиром автороты — он на соседней переправе. А через час будем здесь!

— Через час?

— Раньше никак не управимся!

До чего обидно! Так ловко сработала ложь, и все напрасно!

Легко перекатываясь через бугры, возвращался порожний «ЗИС». Я рванулся наперерез.

— Стой! Стой!

Из кабины выглянул шофер. Посмотрел на меня и как ни в чем не бывало продолжал крутить баранку.

Я чуть не задохнулся от ярости. Неужели никому, кроме меня, нет дела до раненых?

Я побежал изо всех сил. Почти у самого поворота догнал машину и вскочил на подножку.

— Давай сворачивай! — крикнул я шоферу. — Захватишь раненых!

Тот молча покосился на меня. «ЗИС» же продолжал набирать скорость.

— Ты что, не слышишь?

— Пошел ты…

— Ах так! — я спрыгнул на землю и, на бегу сорвав с плеча автомат, направил его на колеса. — А ну давай, а то как полосну!

— Ты что, сдурел? — шофер торопливо переводил скорость.

— Считаю до трех!..

Водитель резко затормозил и заорал:

— Ну, куда подавать машину?

— Я покажу! — сказал я, снова залезая на подножку.

И он развернул «ЗИС» и подал куда надо. Зато, пока он это делал, я узнал от него, что я и «чокнутый какой-то», и «псих ненормальный», и «сопляк, о которого неохота руки марать», и еще многое другое. Правда, я в долгу не остался. Я и не догадывался, что мой лексикон за последние дни заметно обогатился. Увы, кроме санитаров, это отметила и Зина, ходившая по воду на реку. Она терпеливо переждала, пока мы отправим раненых, затем подошла ко мне и весело сказала:

— А я-то думала, что вы, окромя «здравствуйте» и «пожалуйста», других слов не знаете!

Я смутился:

— Нечаянно как-то получилось.

— А за нечаянно бьют отчаянно! Знаете такую поговорку?

— Почти все ругаются, — оправдывался я.

— Все могут, а вам — не идет!

Она явно не торопилась к себе. Судя по всему, намерена была и дальше вести со мной разговор на разные темы. То, что ей хотелось повидать Саенкова, я понял сразу: она то и дело украдкой поглядывала на землянку — наверно, считала, что он сейчас там и в любую минуту может выглянуть.

Между тем затянувшееся отсутствие старшины начинало меня серьезно беспокоить. Что могло его задержать? По моим расчетам, он должен был вернуться часа два назад. Паромы, лодки, катера курсировали туда и обратно бесперебойно.

Чтобы Зина зря не томилась, я сказал, зябко поеживаясь от утренней прохлады:

— Что-то Саенкова долго нет…

— А где он? — живо спросила она.

— На том берегу.

— На том? — в ее голосе послышалась почтительная нотка. Впрочем, с уважительной интонацией говорили о правом береге почти все, кто находился на левом. — А чего он там делает?

— Повез горячую пищу первому отделению.

— А!.. Ну, ладно, — сказала Зина, поднимая Бедра. — Заболталась я тут с вами!

Пройдя несколько шагов, она обернулась и упрекнула санитаров:

— Хоть бы помог кто-нибудь!

Но те лишь мялись да переглядывались. Первым дрогнул Панько. Догнал Зину и подхватил ведра.

2

А через полчаса вернулся старшина — мрачный, с перевязанной рукой. На наш берег его доставили на лодке два бородача в шапках с красными ленточками — днепровские партизаны. На мой вопрос, что с ним, он отозвал меня в сторонку и доложил, что в первом отделении чепе — куда-то исчез Чепаль. Еще вечером Сперанский послал его вон в те хаты за молоком для раненых. Назад он уже не вернулся. Может, дезертировал, а может, сбежал к немцам: его тесть, сказывал Коваленков, был полицаем. Хорошо бы поспрашивать Задонского — все-таки из одного села, вместе ели, вместе пили.

Сам же он, Саенков, на том берегу обшарил все хаты, и нигде никаких следов. Зато пока искал — чуть не схлопотал пулю. А это? Так, слегка оцарапало…

— Да, с этим народом ухо надо держать востро! — сказал я и вдруг вспомнил, что почти теми же словами предупреждал меня о бдительности капитан со жгучим, пронизывающим взглядом. Тогда я ему не поверил. Даже осудил в душе за недоверие к людям. А возможно, он был прав…

Позвали Задонского.

Тот подошел, доложил почти по-уставному:

— Товарищу лейтенанте, явився по вашему наказу!

Его круглое усатое лицо с большими мешками под глазами выражало беспокойство.

— У меня к вам несколько вопросов, — сказал я.

— Пытайте. У мене вид вас тайн нэмае! — бойко заявил он.

— Вы хорошо знаете Чепаля?

— А що вин наробыв?

Итак, началась игра в кошки-мышки…

— Да ничего особенного, — соврал я.

— Та знаю трошкы. Людына як людына! — осторожно ответил санитар.

Но тут не выдержал старшина:

— Брось финтить, Задонский! Нашел перед кем дурочку валять!

— Яку дурочку? — удивленно и испуганно переспросил тот.

— А вот яку: сбежал к немцам твой Чепаль!

— Чепаль — до нимцив? — Вид у Задонского, точно его обухом по голове ударили.

— Или дезертировал, — постарался я несколько смягчить обвинение.

— Це не може буты, — негромко произнес санитар.

— Почему? — обрадовался я.

— Вин так чэкав наших, так чэкав…

— Не так, как у нас в поселке одна… стерва? Мужа ждала, а соседу дала? — со странным выражением лица проговорил старшина.

— У нього и сын був в партизанах.

— Сын в партизанах, а тесть в полицаях? С обеих сторон подстраховался?

— Вы и про тестя вже знаете?

— А ты как думал? — усмехнулся старшина.

— Так Чепаль за того тестя не видповидаэ! Той тесть вид першей жинкы.

Старшина повернулся ко мне:

— Ишь как закругляет! На все у него опровержение ТАСС имеется!

И опять к Задонскому:

— А ежели он у тебя такой хороший, то, может, скажешь нам с лейтенантом, куда он, такой хороший, подевался, покинул свой боевой пост?

— А як я можу то знаты? — пожал плечами Задонский. — Я на цьому берези, вин — на тому…

Мы со старшиной переглянулись. Дальше вести разговор было бессмысленно.

— Ладно, идите, Задонский, — отпустил я санитара.

Он неловко повернулся и зашагал к землянке.

— Куда же девался Чепаль?

— А хрен его знает! — произнес старшина. — Может, еще заявится…

3

Утром ко мне на перевязку пожаловал сам комендант переправы. Следом за ним в землянку спустился паренек в мятой шинели с солдатскими погонами. На его красненьком носу поблескивали очки в железной оправе. «Наверно, с майором», — решил я.

Лицо коменданта выражало смущение.

— Поглядите, лейтенант, что-то там все мокнет и тянет…

— Пожалуйста, раздевайтесь, товарищ майор, — произнес я и с упреком посмотрел на него. Кто-кто, а он, человек образованный и немолодой, должен был знать, к чему может привести отказ от госпитализации.

Мы с Орлом помогли ему снять шинель, портупею, гимнастерку, на которой тяжело повис еще ни разу не виденный мною орден Александра Невского. Я с трудом оторвал от него взгляд. Вот бы мне такой! Валюшка бы так и ахнула…

— Ну что там? — обеспокоенно спросил комендант.

— К сожалению, попала инфекция.

— А нельзя ли покрепче прижечь?

— Чтобы вам совсем плохо стало?

Неужели он все еще надеялся, что обойдется?

Сбоку сверкнули стекла очков: пареньку тоже захотелось взглянуть на рану. Пусть смотрит!

Пока шла перевязка, я молчал. Зато бинтов на майора не жалел. Даже рука устала крутить витки… Все! Теперь можно ему сказать.

— Товарищ майор…

— Бросьте, лейтенант!.. В госпиталь я не поеду!

— Товарищ майор, я не имею права больше оказывать вам помощь!

— Это еще почему? — ощерился он.

— Потому что я не врач. Ваша рана нуждается в срочном врачебном лечении в условиях госпиталя.

— Могу подтвердить! — вдруг услыхал я рядом слабый голос.

Вот это да! Солдатик, пришедший вместе с комендантом. Кто он? Медик? Но тогда почему без звания?

Впервые майор не знал, что ответить мне…

— Помогите одеться! — сорвал он досаду на Козулине и Буте, которые тихо занимались своими делами. Оба так и подскочили. Бросились выполнять приказание.

Когда майора одели, я велел отправить его в госпиталь на первой попутной машине…

Солдатик же в очках почему-то остался. Я подошел к нему и удивленно спросил:

— А вы разве не с майором?

— Нет, — он взглянул на меня исподлобья. — Меня прислали к вам. Вот записка.

Он достал из кармана шинели смятую грязную бумажку.

В ней мелким и аккуратным почерком было написано:

«Лейтенанту И. Задорину. Посылаю в ваше распоряжение бывшего слушателя второго курса Военно-медицинской академии Лундстрема в качестве фельдшера. Капитан Борисов».

Я заулыбался во весь рот. Это было так неожиданно, так здорово! Теперь во взводе нас будет уже три медика. Можно развернуться!

К тому же приятно иметь в своем подчинении настоящего слушателя академии. Пусть он еще не врач, но его голова, прикрытая засаленной пилоткой, надо думать, полна медицинских знаний. Однако до чертиков любопытно, почему он не доучился и по званию всего лишь рядовой. Даже не младший лейтенант, даже не старшина, даже не ефрейтор… Может быть, совершил какой-нибудь серьезный проступок и был отчислен? Впрочем, как непосредственный начальник я могу спросить об этом. Но сперва ответ по существу — на записку.

— Молодчага капитан Борисов! Нам вот так, — и я провел рукой по горлу, — нужен был еще один медик!

Лундстрем снял очки и принялся протирать их несвежим носовым платком. Его глаза подслеповато и беспомощно глядели на меня.

— Ты сам бросил учебу, — спросил я его как можно непринужденнее, — или…

— Или! — отрезал он и нацепил на носик очки.

Дальше выспрашивать его я не стал. Захочет — сам расскажет.

Теперь мы говорили исключительно о делах, и по его цепким вопросам ко мне я понял, что в медицине он разбирался и круг своих обязанностей представлял отчетливо. Мне он понравился с первого взгляда. И даже то, что он время от времени опасливо поглядывал на правый берег, гремевший всеми видами оружия, я воспринимал как нечто естественное и делал вид, что ничего не заметил.

А что, если воспользоваться его приездом и махнуть на ту сторону? Тем более что старшина, которому пришлось с ходу заняться поисками Чепаля, не имел времени поинтересоваться другими делами отделения. Список раненых, привезенный им оттуда, почему-то насчитывал всего восемь человек, то есть намного меньше, чем у нас. Это на правом-то берегу.

Короче говоря, надо ехать.

— Саенков! — обратился я к старшине. — Остаетесь за меня. Вместе с товарищем военфельдшером. А я — на тот берег!

4

Утреннее солнце еще только приглядывалось к наступавшему дню. Из своих недосягаемых высей оно осторожно посматривало на грохотавший правый берег, словно не зная, на что решиться — уйти ли от стрельбы на весь день за облака или, невзирая ни на что, отпустить людям то немногое из своих осенних остатков, что положено им на сегодня.

Наконец после долгих колебаний оно выбрало второе — открылось людям до последнего лучика.

Панько, которого я взял с собой, оттолкнул лодку от берега и всем туловищем повис на носу. Солдаты взмахнули веслами, и в лицо мне ударили тяжелые холодные капли. Я поежился. Первая лодка с шестью связистами ушла вперед метров на тридцать.

— Поднажать! — скомандовал сидевший на корме лейтенант.

Все шире становилась полоса воды, отделявшая нас от левого берега, и с каждым метром на душе было беспокойнее и торжественнее. Трудно сказать, представляли ли какой-либо интерес для гитлеровцев две рыбацкие лодчонки с солдатами, но то, что мы были на виду у немецких наблюдателей и корректировщиков, не вызывало сомнений.

Впрочем, связисты, спешившие на ту сторону, ничего этого не знали. Они полчаса назад прибыли из запасного полка и направлялись в одну из действующих частей — для восполнения потерь. Для них самое страшное начиналось там, на плацдарме, а переправа представляла собой лишь путь туда. Во всяком случае мне так показалось. Уж больно спокойно и безмятежно они сели в лодки, отчалили и вот теперь преодолевали все насквозь прострелянные метры речного пространства.

Единственно, чем они были озабочены, это не очень отрываться друг от друга. Лейтенант то и дело напоминал гребцам:

— Опять отстали!

И тогда связисты снова нажимали на весла.

Прямо над нашими головами с металлическим ревом пронеслась шестерка «ИЛов». Они прошли низко над правобережными холмами и ревущим штопором ввинтились в гремящую толщу боя.

Солдаты живо комментировали:

— Сейчас дадут немцам жизни!

— А что? Знай наших!

— «Горбатенькие» не подведут!..

Внезапно небо над нами наполнилось треском пулеметных очередей и громом орудийных выстрелов.

Резко набрав высоту, уходили отбомбившие и отстрелявшие весь свой боекомплект штурмовики. Их преследовало несколько «фокке-вульфов». Один «ИЛ» вскоре задымил и пошел на снижение. В этот момент из-за солнца вынырнули шесть «ястребков». Они молниеносно атаковали немецкие истребители. Огненные трассы разрисовали небо густой и рваной сеткой. Все смешалось. Где наши самолеты, где фашистские, разобраться было невозможно. И вдруг мы увидели, как пламя охватило один из «ястребков». Самолет стал падать крутой спиралью. От него отделилась темная точка. Затаив дыхание мы следили за свободным падением пилота, который стремительно приближался к воде. Когда до нее осталось всего метров сто — сто пятьдесят, над летчиком наконец раскрылся серебристый купол парашюта. Мы облегченно вздохнули. Но тут же нами снова овладел страх за пилота — сейчас его подстерегала новая опасность. До берегов было далеко, и широкая глубокая река терпеливо поджидала свою очередную жертву.

Обе наши лодки немедленно повернули к месту будущего падения, до которого было по меньшей мере метров триста. Господи, только бы успеть!

Летчик мгновенно погрузился в воду, и его медленно накрыло огромное полотнище.

Никогда в жизни, наверное, связисты так не работали веслами, как в эти минуты.

Парашют течением отнесло в сторону. На поверхности воды показалась голова. Она то исчезала, то появлялась вновь. Летчик выбивался из сил. Хорошо, что ему как-то удалось освободиться от парашюта. Однако набухшие одежда и обувь тянули его вниз, и неизвестно, сумеет ли он продержаться до нашего подхода…

Теперь до него было метров сто.

— Ребятки, ну еще маленько, ну еще маленько, — упрашивал гребцов лейтенант.

Один солдат на нашей лодке и двое на той скинули с себя одежду и стояли в чем мать родила, готовые в любое мгновение прыгнуть в воду. Сбросил свою кожанку и стал расстегивать ботинки Панько…

Вдруг летчик что-то крикнул и снова скрылся под водой.

Прошла одна долгая секунда… другая… третья… четвертая… целая вечность, а он все не появлялся.

Даже я, не умевший плавать, машинально подался к борту. А о других и говорить нечего. Разом бросились в воду трое связистов. Последним прыгнул Панько. Посмотрел на меня, дурашливо перекрестился, набрал воздух и нырнул.

— Мина! — неожиданно воскликнул лейтенант.

Я обернулся и увидел, как метрах в двадцати от нас взметнулся и осел водяной столб.

— Вот паразиты! Ведь видят же, что человека спасаем! — возмутился лейтенант.

Нараставший свист второй мины прижал нас к днищу. На этот раз столб воды поднялся за передней лодкой.

Третья и четвертая мины разорвались неподалеку от ныряльщиков. К счастью, осколки никого не задели: все четыре головы одна за другой замелькали на поверхности.

Несмотря на обстрел, солдаты и Панько продолжали нырять, но все безрезультатно.

Оставаться дольше было бессмысленно. И все-таки лейтенант никак не мог решиться отдать приказание о прекращении поисков. Его, как и нас, мучило сомнение: а что, если летчик где-то рядом и его можно еще спасти? Но и рисковать своими людьми он тоже не хотел.

В этот момент за нашей кормой разорвалась пятая мина. То ли взрывной волной, то ли осколком выбило кое-где шпаклевку, и лодку начало медленно заливать. Кто чем — касками, банками, саперными лопатками — стали вычерпывать воду.

— Назад! — крикнул спасателям лейтенант.

Трое из них поплыли к лодкам.

Всплывший последним Панько отчаянно закричал:

— На пидмогу!

Рядом с ним безжизненно шевелилось тело пилота.

Связисты тотчас же повернули обратно.

— Ребятки, подойдемте ближе! — обратился к гребцам лейтенант.

Несколько сильных взмахов веслами, и лодку вплотную подогнали к Панько.

Ухватившись за мокрую и скользкую куртку, мы попробовали втащить летчика в лодку.

Где-то впереди всплеснул воду очередной близкий разрыв. Мы пригнулись. Один из связистов, сидевший на веслах, удивленно посмотрел себе на запястье — оно мгновенно окрасилось кровью. Вот и первый раненый!

И тут летчик стал выскальзывать у нас из рук. Я с ужасом увидел, что Панько, поддерживавший его из воды, вдруг как-то странно запрокинулся и быстро пошел ко дну.

Я смотрел в лица подплывших связистов и молча показывал рукой на то место, где только что был санитар, — неожиданно я потерял дар речи…

Летчика и Панько втащили в лодку одного за другим. Панько был мертв. Осколок угодил ему чуть ниже сердца. Летчика же откачали. У него оказались перебиты обе ноги. Как он еще только держался на воде?

Я глядел на белое лицо Панько и уже не узнавал его. Какое-то чужое, незнакомое. Вот так и унес он с собой тайну своего испытующего ласкового взгляда…

5

Похоронили мы Панько в окопчике неподалеку от обрыва. На это ушло минут десять, не больше. Летчика в той же лодке отправили на левый берег. Потом связисты пошли своей дорогой — вправо, а я своей — влево. Один…

Первым из санитаров мне встретился Зубок. Он приколачивал указатель с надписью «Санпост». Вот молодцы! Так точно и верно назвали. Не медпункт, не санчасть, а именно санпост.

— Зубок! — позвал я.

Сказано было под руку, и он саданул себя камнем по пальцу и взвыл от боли. Затем простонал:

— Це вы, товарищ лейтенант?

— Сильно ударили?

— Гитлеру бы так промиж очей!

— А вы подуйте, помогает, — посоветовал я и смутился — так говорила мне мама.

Зубок с недоверием посмотрел на меня и… подул.

— Та и справди полэгшало, — удивленно сообщил он.

По пути к землянке мы разговорились. Зубок оказался человеком словоохотливым и бесхитростным. Через несколько минут я был в курсе всех новостей. О судьбе Чепаля до сих пор неизвестно. Прямо как в воду канул. Но большинство считает, что его где-то убило и засыпало землей. Сегодня утром отличился младший Ляшенко — Савва. Упал, зацепившись ногой за колючую проволоку, и чуть ли не до кости распорол себе руку. У старшего Ляшенко — Теофана — тоже беда: на заднице вскочил чирей, ни встать, ни сесть. Но больше всех не повезло Коваленкову. Второй день понос — едва успевает добежать до кустов…

— А зараз и я соби по пальцю тюкнув! — закончил свой рассказ об общих несчастьях Зубок.

— Хоть сам-то Сперанский здоров? — спросил я.

— Та здоровый, — успокоил меня санитар. — Ось вин иде!

К дороге по склону спускался в своей длинной, прожженной до дыр шинели Сперанский. Его мрачное лицо выражало крайнюю сосредоточенность.

Я помахал рукой. Он увидел меня и сдержанно улыбнулся: ни радости, ни удивления, всего лишь сухая регистрация факта моего появления. Возможно, это и хорошо — обходится без меня.

Подошел, доложил:

— Товарищ лейтенант, первое отделение отдыхает после дежурства. По списку числится шесть, налицо пять. Санитар Чепаль не вернулся с задания. Проведенные поиски оказались безрезультатны.

Ну, об этом мне уже известно.

— Скольким раненым вы оказали помощь? — спросил я.

Сперанский замешкался с ответом.

— Что случилось?

— В первую ночь помогли восьмерым.

— А вчера? А сегодня?

— Нам сказали, что раненых перевяжут и без нас, что наше дело только таскать их на носилках.

— Кто сказал?

— Командир санвзвода.

У меня вытянулось лицо:

— Кто?!

Он повторил:

— Новый командир санвзвода.

Я обалдело смотрел на него. Потом собрался с духом и потребовал объяснений. И вот что выяснилось. Ночью объявился незнакомый старший лейтенант, назвавшийся командиром санвзвода. С ним были санинструктор и два санитара в военной форме. Они заняли одну из пустых землянок на берегу и устроили там медпункт. Когда начался обстрел и появились первые раненые, обе группы, разумеется, столкнулись нос к носу. После недолгого выяснения отношений старший лейтенант принял под свою высокую руку мое отделение.

— Проведите меня к нему, — приказал я Сперанскому.

Тот молча двинулся под гору.

Новый медпункт я разглядел издалека — около него на шесте трепыхал флажок с красным крестом, сидели и лежали раненые.

Что же это все могло значить? Я не знал, что и думать.

Мы вошли в землянку. Ее стены и потолок были обтянуты белыми простынями. Чистота, порядок. Под стать общей белизне и лицо старшего лейтенанта — бледное, с бесцветными, слегка вывернутыми губами. Он точными и уверенными движениями перевязывал раненого.

— Вам что? — неприязненно спросил он.

— Нужно срочно поговорить.

— Подождите снаружи, — кивнул он головой на выход.

Я едва не задохнулся от возмущения: он осмелился указать мне на дверь!

— Сперанский, пошли!

Я отшвырнул брезентовый полог и вышел из землянки. Не оглядываясь, что есть духу зашагал в гору.

Вскоре меня догнал Сперанский.

— Зря вы…

— А кто ему дал право так разговаривать со мной? — негодовал я.

— Так ведь раненые не виноваты? — раздумчиво упрекнул он меня.

От этих пронзительно тихих слов все внутри у меня мгновенно застыло. Он прав: никакие обиды, никакие личные соображения не должны заслонять главного. А главное — это раненые.

Сделав еще несколько шагов в гору, я решительно повернул назад…

6

Дожидаясь у медпункта старшего лейтенанта, я незаметно втянулся в разговор с одним из санитаров — рыжим ефрейтором со значком авиадесантника. Тот ничего не скрывал, и вскоре я знал о новом командире санвзвода если не все, то многое. Они вообще были не из нашей армии. Это меня очень обрадовало. А то я уже начинал подумывать о грандиозном подвохе со стороны подполковника Балакина.

В целом я был доволен случившимся. Еще бы, такая тяжесть свалилась с плеч. Мои заброшенные, предоставленные самим себе санитары первого отделения нежданно-негаданно обрели руководителя, которого я не мог им предоставить. Лундстрем же пока нужен был там, на левом берегу, — его присутствие развязывало мне руки. Во всяком случае от объединения с чужими медиками дело лишь выигрывало. Досадно только, что человек, с которым предстояло работать, видно, грубиян каких мало. Но другого выхода у меня нет: мы должны, мы обязаны найти общий язык!

Между тем он по-прежнему вел себя недружелюбно. Несколько раз выглядывал, бросал на меня неприязненный взгляд и просил зайти или внести следующего раненого. Я упрямо продолжал сидеть и ждать, хотя меня все время подмывало встать и уйти. Пока он занимался ранеными, я не имел права выражать какого-либо неудовольствия.

Но вот наконец наступил момент, когда он, закончив все перевязки должен был удостоить меня вниманием. Однако прошло минут десять, прежде чем он подошел ко мне.

— Ну, что у вас? — спросил он, уставившись в меня своим недобрым взглядом.

— То же, что у вас, — ответил я сидя.

В его глазах пробежало недоумение.

— Кто вы такой?

— Командир санвзвода, — сощурился я.

Теперь лицо вытянулось у него.

— Кто?

— Командир санитарного взвода, — и я назвал гвардейский танковый корпус, которому мы были приданы.

— Это ваши? — кивнул он в сторону нашей землянки. Впервые в его глазах появилась озабоченность.

— Наши, — сказал я, не сводя с него насмешливого взгляда.

— Вы собираетесь их забрать?

— Да нет, совсем наоборот!

— Что наоборот?

— Оставить их в вашем подчинении. — Последние слова я произнес так, как будто вручал ему по меньшей мере командование над всем нашим корпусом.

И вдруг старший лейтенант улыбнулся своими некрасивыми вывернутыми губами, тихо и задушевно спросил:

— Спирт пьешь?

— Пью, — ответил я, хотя никогда еще не пил ни спирта, ни водки. Даже красное вино я попробовал всего один раз — перед отправкой на фронт.

— Давай лапу! — сказал он, протягивая руку.

Я подал свою. Он помог мне встать и, хлопнув по плечу, сказал:

— Пошли!

Мы спустились в землянку. Там он достал из походного ящика бутылку с прозрачной жидкостью, две мензурки и налил в них ровно по пятьдесят граммов.

— Наркомовская норма. Так будешь пить или с водой?

— Так! — героически ответил я.

— Дают танкисты! — в его глазах промелькнула едва заметная усмешка. Он отвел взгляд в сторону и подал мне полную мензурку.

Я уже готов был опрокинуть ее таинственное содержимое в рот, как в землянку с грохотом ворвался рыжий ефрейтор.

— Товарищ старший лейтенант! Там снарядом машину с автоматчиками накрыло!

— Где? — Мой коллега опустил мензурку на стол. В воздухе запахло пролитым спиртом.

— Наверху, у села! Полно убитых и раненых! А по соседству ни врачей, ни фельдшеров. Даже перевязать некому!

— Лейтенант! — обратился ко мне мой новый знакомый. — Берите своих — и наверх! Мы догоним!

7

Мы взобрались на первую высотку. За желтеющим кукурузным полем начиналось большое село. Плотная завеса дыма и пыли поднималась за дальней околицей. Громко и отчетливо долетала каждая пулеметная и автоматная очередь, каждый винтовочный выстрел.

И здесь всюду овраги. Только вскарабкались, как снова надо спускаться. А потом опять вверх — вниз, вверх — вниз.

Везде окопы, траншеи, колючая проволока. Еще два дня назад эти овраги по многу раз переходили из рук в руки. Кругом следы ожесточенных схваток — опрокинутые и разбитые орудия, сожженные танки и самоходки, покореженные и втоптанные в землю винтовки и автоматы. Повсюду золотились гильзы.

В то время как танки и пехота дрались уже по ту сторону села, минометные и артиллерийские батареи находились еще на прежних огневых позициях.

Прямо над нашими головами проносились мины — их тут же, у нас на глазах, закидывали в стволы сноровистые работяги-минометчики. И сотрясали воздух, рвали барабанные перепонки стоявшие совсем рядом орудия.

Мы бежали по селу, то и дело кланяясь, — чуткое ухо улавливало посвист шальных пуль.

— Вон она! — крикнул мне Сперанский.

Из-за деревьев, обступавших хатки, показалась развороченная снарядом автомашина. Она стояла поперек дороги, и около нее толпились люди.

— Быстрей! — подгонял я санитаров.

Несмотря на грохот близкого боя, я слышал, как позади тяжело бухали сапоги Сперанского, дробно стучали ботинки остальных санитаров.

Нас заметил и двинулся навстречу офицер. На погонах сверкнули два просвета. Майор-артиллерист!

— Доктор? — спросил он.

— Да, — ответил я, смутившись. В конце концов, на фронте всех офицеров-медиков называли докторами, — а чем я хуже других? Майор сообщил:

— Из двенадцати пятерых наповал. Остальные ранены.

— Тяжело?

— Есть и тяжело…

Солдаты расступились, пропуская нас. Раненых старательно, но неумело перевязывала молоденькая девушка-санитарка. Убитые лежали чуть поодаль. Два солдата натужно тащили от машины еще одно изуродованное тело.

— Пустите! — сказал я девушке.

Она сразу уступила мне место возле раненого. Сперанский принялся за второго бойца.

Я еще не закончил перевязку, как рядом раздался протяжный скрежет автомобильного тормоза. С подъехавшей «санитарки» спрыгнул старший лейтенант.

— Дали всего на полчаса. Довезти до медпункта, — сообщил он. — Надо в темпе! А там, на берегу, если потребуется — подбинтуем.

Втроем у нас дело пошло быстрее. За каких-нибудь четверть часа мы перевязали и погрузили в машину всех раненых. Повез их старший лейтенант. А я со своими санитарами пошел пешком — не хватило места в фургоне.

8

Чтобы нас также не накрыло снарядом или миной, я приказал рассредоточиться.

Неподалеку от меня, как будто приглядываясь ко мне, шагал Коваленков.

Когда в одном месте наши тропки сблизились, он вдруг воровато оглянулся и сунул мне в руку какой-то листок.

— Товарищ лейтенант, це вам!

— Что это? — удивился я.

— Потим подывытэсь! — быстро проговорил он и, опять воровато оглянувшись, отстал от меня.

Я положил бумагу в карман. Потом так потом.

Мы двигались навстречу частым вспышкам выстрелов — артиллерийские и минометные батареи усилили обстрел немецких позиций. Прямо над нами полосовали воздух снаряды и мины. И хотя это ощущение не из приятных, мы быстро к нему привыкли. Даже перестали кланяться.

Когда до оврага оставалось всего метров сто, вдруг лихорадочно забили зенитки.

Я услыхал мгновенно нараставший рев неприятельских самолетов и заорал истошным голосом:

— Ложись!

И сам бросился на землю. Я не смотрел в небо и не видел самолетов, но уже твердо знал, что они пикировали не куда-нибудь, а на ближайшую минометную батарею.

С тонким металлическим воем прямо на меня, на нас падали бомбы…

Земля, в которую я до полного изнеможения врастал пальцами, лбом, подбородком, всем своим ставшим в одно мгновение таким огромным и неповоротливым, таким открытым для бомб, для осколков телом, внезапно перевернулась и опрокинулась на меня. Я пытался оттолкнуть ее руками, но они лишь погружались в нее как в старую ветошь, проходили насквозь и боролись с пустотой.

Когда после короткого помутнения я пришел в себя, то увидел, что лежу на боку и медленно продираюсь головой сквозь рыхлые, пропускающие свет комки земли…

Я пошевелил руками, ногами — вроде бы целы…

Стряхнул с себя гору песка и разной трухи. И услышал звук быстро удалявшихся самолетов. Посмотрел вслед: оба «юнкерса» набирали высоту и вокруг них вспыхивали все новые и новые хлопья разрывов.

Вскоре самолеты сверкнули плоскостями и скрылись в солнечных лучах.

Я вскочил на ноги.

Метрах в десяти от меня зияла огромная воронка. От нее в разные стороны тянулись узкие языки грунта, выброшенного из глубины взрывом.

Батарея же как стояла, так и продолжала стоять — ровненько задрав в небо короткие стволы. Возвращались на свои места минометчики, пережидавшие бомбежку в укрытиях.

Но где же санитары?

Первым я увидел Сперанского. Он стоял и тоже беспокойно осматривался.

А вот и остальные. Выбирались из траншеи, подсаживая друг друга, толстяки Ляшенко. Осторожно поднимался из-за старой яблони Коваленков.

— Товарищ лейтенант! — обратился ко мне Сперанский. — Вы не видели Зубка?

И впрямь, где Зубок? Неужели убит или тяжело ранен?

— Зубок! — позвал Сперанский.

Прошла добрая минута, прежде чем из окопа с опаской выглянула голова, с которой скатились комья земли.

— Зубок, жив-здоров? — обрадовался я.

— Улетив?

— Улетели! Давай вылезай! — сказал Сперанский.

Мы помогли Зубку выбраться наружу. Он показал на свои уши, а затем принялся трясти головой, пытаясь прогнать глухоту.

— Не тряси, — предупредил его Сперанский. — Может стать хуже. Это контузия!

Удивленно поглядывая на огневые позиции, внезапно погрузившиеся в тишину, Зубок молча зашагал за нами к оврагу. Теперь мысли о нем, о его контузии не давали мне покоя. Хорошо, если это не сегодня-завтра у него пройдет. В противном случае придется отправить в госпиталь. И тогда на правом берегу останутся четыре санитара. Да и те при желании могут объявить себя больными — у каждого что-нибудь…

Хотя бы тот же Ляшенко-старший. После сегодняшней беготни состояние его явно ухудшилось. Он уже плелся в хвосте, с трудом переставляя ноги.

Я обождал его. Осторожно спросил:

— Ну как фурункул?

— Хоч лягай та помирай, — тяжело вздохнул он.

— Ничего, Ляшенко, пройдет!

— Товарищ лейтенант, а може, там не чиряк, а пуля? — робко предположил он.

— Пуля? — я не удержался и захохотал.

— А що, не може буты? Колы я пид кущем сыдив, вона и куснула?

— Пуля бы не так куснула!

— А мабуть вона при кинци лету була?

— Вот разве только на излете, — весело согласился я.

И тут я увидел глаза Теофана. Они смеялись. Неужели его самого забавляла вся эта история с фурункулом, вскочившем у него на заду? Тогда он — ей-богу! — достоин всяческого уважения, толстячок в брезентовом плаще, бывший заготовитель сельхозпродуктов.

— Сперанскому показывали?

— Показував.

— Что он говорит?

— Що це тилькы начало!

И фыркнул, мать честная!

Увидев, что я разговариваю с его братом, остановился подождать нас младший Ляшенко — Савва.

— Что, тоже пуля? — спросил я, показывая на забинтованную руку.

— Вы маете в виду ту пулю, що вин придумав?

И мы все втроем засмеялись. Сейчас я готов поклясться, что у них и в мыслях не было идти в госпиталь.

— Я сам посмотрю ваши раны, — пообещал я.

— Добре дило, — отозвался старший Ляшенко.

В этот момент мы обнаружили, что сбились с дороги, спустились в совсем другой овраг. Сперанский упрекнул меня:

— Вы пошли, а мы все за вами.

— Мало ли куда меня занесет, — попробовал я отшутиться.

— Ладно, учтем на будущее, — неожиданно поддержал мою шутку командир отделения.

Чтобы не лазить вверх-вниз по горкам в поисках пропавшей дороги, решили спуститься этим оврагом до Днепра, а там берегом добраться до медпункта.

Шли тропкой, извивавшейся по склону.

Я вспомнил о Коваленкове, который после того, как сунул мне записку, держался от меня на расстоянии.

Интересно, что в ней? Правда, он попросил посмотреть ее потом. Но «потом» — это уже сейчас. Кроме того, меня начало разбирать любопытство…

Я пропустил отделение вперед и достал из кармана смятый листок. Развернул. Он весь был исписан малограмотными каракулями. С огромным трудом разобрал первую строчку: «Як совецки патриот сообчаю секретно про чужи илементив…» Что это? Ах вот что! Коваленков осведомлял меня, а в моем лице, по-видимому, и командование, о прошлом своих приятелей… «Чепаль — тесть палецай… (Все тот же злополучный тесть — тесть номер один!) Задонски — батька деакон, сослан Сибир… (Ну и что? Сын за отца не ответчик!) Орел — куркуль… (Чушь! Был бы он кулаком, так бы ему и доверили воспитание детей!) Панько — дизиртир з партизанскава атряду…»

Это был донос — настоящий донос на своих товарищей! Я с силой скомкал и швырнул листок на землю. Но через несколько шагов спохватился: а вдруг кто-нибудь найдет и прочтет? Быстро вернулся. Поднял, спрятал в карман…

Не знаю, видел ли Коваленков, как я расправился с его сочинением.

Я догнал его. В крохотных зрачках санитара спаялись ожидание и настороженность.

Я участливо спросил:

— Как ваш живот?

— Мий жывит? — удивился он.

— Ну да, ваш!

— Дуже погано, товарищ лейтенант! И болыть, и проносыть кожни пивгодынкы!

— Придется в госпиталь лечь! — сказал я.

— Та хиба я проты? — жалобно произнес он. — Колы треба, то треба…

У меня отлегло от сердца.

Скатертью дорога, приятель! Слава дизентерийной палочке, выбравшей из многих доносчика! А мы уж без тебя как-нибудь перебьемся.

9

Первым на мине подорвался солдат, который взбирался по склону со стороны реки. На помощь к нему бросился Зубок, находившийся ближе всех, и новый взрыв взметнулся вместе с душераздирающим криком. Маленький санитар сделал еще несколько шагов и упал ничком.

Мы мгновенно скатились с минного поля на тропинку, проходившую в середине оврага.

Время словно остановилось. Мы с ужасом смотрели, как Зубок пытался встать, но никак не мог справиться со своим странно укороченным телом. Потом он повалился на бок, перевернулся на спину и беспорядочно задвигал руками и ногами. А рядом с ним неподвижно лежал солдат, первым наскочивший на мину. Он был или убит, или потерял сознание.

От них нас отделяли десять — пятнадцать метров, усеянных невидимыми противопехотными минами.

Мы заметались по тропинке, не зная, что делать. Понимали, что каждая упущенная секунда все меньше оставляла надежд на спасение раненых.

Вдруг Сперанский выдернул из валявшейся на земле винтовки шомпол.

— Я пошел!

— Не надо! — закричал я.

— Я видел, — спокойно сказал он, — один солдат так прошел все минное поле…

И, поколов шомполом в нескольких местах землю, он сделал первый шаг… затем второй… третий…

Когда самодельный миноискатель в руках Сперанского натыкался на что-то твердое, я весь замирал…

Я сознавал, что также должен решиться на это. Каким бы опытным санинструктором ни был Сперанский, его знания медицины уместятся на одной или двух страничках школьной тетради. Он даже укола сделать не сможет, чтобы поддержать в раненом слабый огонек жизни.

Еще два-три шага, и я позабуду, куда он ставил ногу. Неизмеримо возрастет риск.

Или сейчас, или его невидимые следы сотрет время.

Моя правая нога нащупала знакомую площадку между бугорками, а левая, задев чертополох, перенесла тело на целых два шага вверх по склону. Дальше меня взяло сомнение: тот ли это камешек, на который наступил тяжелый сапог санинструктора? По отношению к одуванчику тот был чуточку левее. Или это обман зрения? Но другого тут нет. Значит, он… Наступил. Полный порядок… А выше основательно примята трава. Опасаться нечего.

Сперанский обернулся, сурово поинтересовался:

— А вы-то зачем?

— Странный вопрос, — ответил я.

— Смотрите, оставите взвод без фельдшера! — предупредил он.

— Ничего, — в тон ему ответил я. — Теперь у меня на каждом берегу по помощнику.

— Идите хоть по моим следам!

— А я по ним и иду!

Правда, раза два или три меня подводила зрительная память и я ставил ногу наугад. Но, к счастью, судьба меня миловала.

И так шаг за шагом поднимались мы по косогору, подгоняемые стонами одного раненого и молчанием другого.

— Осторожнее, — предупредил меня Сперанский, когда мы приблизились к месту взрывов.

Первым у нас на пути лежал солдат. Короткого осмотра его неподвижного тела было достаточно, чтобы установить, что мы ему уже не нужны.

Зубок был еще жив, хотя и находился в бессознательном состоянии. Он все реже и реже шевелил ногами. Осколками ему срезало обе ступни, которые вместе с ботинками держались на одних сухожилиях. Под ним была огромная лужа крови.

Впервые я совершенно потерял голову, не знал, за что хвататься. Лихорадочно рылся в своей санитарной сумке и не мог отыскать то, что лежало на самом виду.

Потом мы со Сперанским накладывали жгуты и перевязывали раны. С каждой секундой лицо Зубка становилось бледнее и прозрачнее.

— Готов, — сказал Сперанский.

— Что? — не понял я.

— Умер…

Действительно, налицо были все приметы смерти, но я еще на что-то надеялся: пытался нащупать пульс и услышать слабое туканье сердца. Даже попробовал поймать зеркальцем дыхание.

— Напрасно вы, товарищ лейтенант, — сказал мне Сперанский и закрыл Зубку глаза…

10

С невероятным трудом и предосторожностями мы со Сперанским вынесли умерших с минного поля. Затем на носилках по одному спустили к берегу.

И уже внизу вдруг меня окликнули. Я обернулся в полной уверенности, что это кто-то из санитаров, и неожиданно встретился со знакомым пронизывающим взглядом.

— Лейтенант, пройдемте со мной, — сказал капитан с тонкими усиками.

— Зачем? — я даже отступил.

— Здесь, неподалеку…

Я оглянулся на санитаров, которые удивленно смотрели на нас и озадаченно переглядывались.

— Товарищ капитан, мне же хоронить надо!

— Ничего, похоронят и без вас.

— Я бы хотел присутствовать. Кроме того, мы собирались похоронить их рядом с другим нашим санитаром — за причалами.

— Тогда придется подождать, — жестко произнес он и кивнул в сторону санитаров. — Они тоже могут понадобиться.

Неужели ему до сих пор не давали покоя мои гражданские санитары? Или в самом деле они в чем-то провинились перед советской властью? Что ему известно о них? У меня же сейчас лишь к одному из двенадцати не лежало сердце — к Коваленкову. Вот бы за кого я не поручился.

А что, если капитан имел дело лично ко мне? Сомнительно. Пока я за собой никаких грехов не чувствовал…

Землянка капитана находилась в крохотном овражке.

И тут меня точно кипятком обдало. Я вспомнил о записке Коваленкова, лежавшей в кармане шинели. Незаметно пригладил ее ладонью.

— Садитесь! — сказал капитан, когда мы вошли внутрь.

Я опустился на снарядный ящик.

Капитан уселся за самодельный дощатый стол, достал из полевой сумки какие-то исписанные листки, два карандаша.

Только после этого со значением произнес:

— У нас говорят правду.

— Я знаю, — сказал я, покраснев.

— Расскажите все, что вам известно о Чепале…

Значит, их интересовал Чепаль. Похоже, они уже располагали о нем сведениями. Как минимум — о его таинственном исчезновении. Как максимум — о его дальнейшей судьбе.

Я рассказал все, что слышал о нем от санитаров. Умолчал лишь о Коваленкове. Не все ли равно, кто первый сообщил о бывшем тесте?

— Стало быть, прошлое у него как стеклышко? — сыронизировал капитан.

— Вы просили меня рассказать, что я знаю. Я рассказал. А выводы делайте сами, — вдруг разозлился я.

— И сделаем, можете не сомневаться.

В последних словах мне послышалась угроза.

Я струхнул. Вспомнил о записке, лежавшей в кармане, о Коваленкове, которому ничего не стоило установить прямой контакт с капитаном, о своих санитарах, чье будущее, возможно, находится в руках сидевшего напротив меня человека. И решил вести себя потише.

— Значит, вы ничего не замечали подозрительного в этом человеке? — Многозначительность, с какой были сказаны эти слова, не предвещала ничего хорошего.

— Никак нет!

— А в других ваших людях?

Смятый листок раскаленным железом жег мне бедро.

— Тоже, товарищ капитан!

Помолчав, капитан впервые произнес просто, без иронии и скрытой угрозы:

— Что ж… — и добавил после короткой паузы: — Я ожидал от беседы с вами большего.

— Товарищ капитан, скажите же, что с ним? Где он? — не выдержал я.

— Где он? Здесь.

— Как здесь? — я окинул взглядом землянку. Попутно удивился, заметив в углу незнакомого сержанта. Тот сидел за крохотным столиком и записывал мои ответы. Когда он зашел?

Капитан сделал ему знак. Сержант встал и вышел из землянки. Вскоре над ступеньками, ведущими вниз, показались его хромовые сапоги. Они немного посторонились, пропуская вперед старые, ободранные, на веревочках, сандалии.

Чепаль вошел с уже устремленным к столу, за которым сидел капитан, взглядом — выжидательным и покорным. На меня он почему-то даже не посмотрел.

— Ну что, Чепаль, так и не скажешь, что высматривал в селе? — вороша бумаги, спросил капитан.

— Товарищ капитан, я же казав…

— Ну ладно, собирайся.

— Куды, товарищ капитан? — испугался санитар.

— К себе, во взвод!

Это было так неожиданно, что Чепаль онемел от радости. И тут он взглянул на меня.

— Товарищ лейтенант! А я вас и не помитыв!

Пятясь к выходу, он долго благодарил контрразведчика:

— Спасыби вам, товарищ капитан! Спасыби вам, товарищ капитан!

Встал и я:

— Разрешите идти?

— Идите… Идите хороните своих бойцов! Бойцов!

Так называли моих гражданских санитаров впервые. Но большинство из них, ей-богу, это заслужили.

ДЕНЬ ПЯТЫЙ

1

От раненых нам стало известно, что последняя немецкая атака захлебнулась еще на дальних подступах к селу. В узкой лощине остались догорать двенадцать фашистских танков и самоходок. На какое-то время на переднем крае наступило затишье. Оставили немцы в покое и наш левый берег, хотя по-прежнему действовала переправа и все новые и новые подразделения перебрасывались на ту сторону.

Мы отправили в госпиталь очередную группу раненых и сейчас терпеливо ожидали возвращения паромов.

К нам с Лундстремом, сидевшим на бревне, подошел скорбный Орел. Сперва я подумал, что просто так — постоять рядом. А он, вежливо переждав какой-то наш случайный и необязательный разговор, вдруг сказал мне по-украински:

— Товарищ лейтенант, идить у землянку.

— А что там?

— Треба трошкы хлопцив помянуты…

— Прямо сейчас? — испугался я.

— Колысь треба ж…

Да, надо. Это я понял еще вчера. Подавленные смертью двух своих товарищей, санитары буквально не находили себе места. Особенно были потрясены Орел, Бут и Задонский. Требовалась хоть небольшая разрядка.

Но пить в боевой обстановке? Притом командиру со своими подчиненными?

Орел угадал мои мысли.

— Да там всего одна бутылка, — снова заговорил он по-русски. — На восьмерых. По чарке на брата и того не будет…

Ну если так — только помянуть.

Я встал, оглянулся на Лундстрема, который сосредоточенно ковырял сапогом песок.

— Товарищ фельдшер, пойдемте! — позвал его Орел.

— Вы — мне? — сделал тот удивленный вид.

— Да, вам.

Упрашивать его не пришлось. Он поднялся и, шмыгая носом, поплелся за нами.

Нас ждали. В окружении нарезанных ломтей хлеба, соленых огурцов и тонко наструганного сала возвышалась одна бутылка с мутной, синеватого оттенка жидкостью.

Собрались все, кроме старшины, который повез на тот берег горячую пищу, и Дураченко, заступившего на дежурство.

Уверенной рукой Орел разлил самогонку. Поднял кружку и дрогнувшим голосом произнес:

— Помянемо же, хлопци, мого любого дорогого учня, славного партизанського розвидныка — Володю Панька…

А я и не знал, что Панько был разведчиком и что его звали Володей.

— …и Зубка Дмитра, теж добру людыну…

А Зубка — Дмитрием.

— Щоб земля им була пухом!

Выпили. Большинство залпом, не поморщившись. Зато мы с Лундстремом с трудом, украдкой подавляя рвотное движение. Молча заели тошноту хлебом и солеными огурцами. Внутри стало тепло, приятно кружилась голова.

— Товарищ лейтенант! — Орел подался ко мне всем корпусом. — Панько двенадцатый из моих учеников, кого война схрумкала.

— На фронте погибли?

— Кто на фронте, а кто в партизанах. А двоих германцы за их очи черные…

— Как за очи?

— А так. В глубоком яру.

— Товарищ лейтенант, где ваша кружка? — спросил меня Козулин.

— Вот. А что?

И тут я увидел в руках Задонского вторую бутылку самогонки.

— Что вы? Зачем столько пить? — всполошился я.

— Та хиба мы пьемо, товарищу лейтенанте? Мы ж своих братив поминаемо! — возразил Задонский.

— Да, конечно, — смутился я. — Только больше — прошу вас — не надо…

— Можете не сомневаться, товарищ лейтенант, — заверил Орел.

Налили снова.

Ко мне потянулся со своей кружкой Лундстрем.

— На поминках не чокаются, — шепнул я ему.

Он смущенно убрал кружку, поставил ее себе на колени.

То ли самогонка на этот раз была лучше, то ли уже наловчился, но сейчас я выпил и даже глазом не моргнул, в отличие от Лундстрема, который опять поперхнулся и долго боролся с тошнотой.

Орел делился с Козулиным воспоминаниями о Панько:

— Я его помню еще вот таким, — и показал вровень с нарами. — А Витю Бута только с пятого класса…

Бут, который всегда краснел при упоминании о нем, залился румянцем.

Когда Орел на минутку отвлекся и оставил в покое Козулина, к тому подсел Задонский. Размазывая по щекам слезы, он принялся рассказывать, какой добрый и хороший был Зубок.

— Якщо не вирыш, спытай Коваленка!

Видимо, позабыл, что Коваленкова я еще вчера отправил в инфекционный госпиталь.

— Вот пью, поминаю, — сказал мне Лундстрем, — а какие они из себя, не знаю. Одного вообще не видел, а другого — не запомнил.

— Да он был в черной кожаной куртке, подпоясанной веревкой! Белозубый такой, все улыбался! — Панько стоял перед мной как живой.

— Нет, не помню.

— Видправылы Коваленка…

Кто это сказал? А, Задонский! Все-таки вспомнил…

Так я и утаил от всех историю с доносом — решил, что не время сейчас разжигать страсти. Но главное сделано — избавились от мерзавца.

Зато остальные люди как люди. Даже новичок Лундстрем пришелся всем по душе.

— Давай дружить, — сказал я ему и протянул руку. — Игорь!

Он смутился, произнося свое имя:

— Эрих.

— Эрих? — удивленно повторил я.

— А что? — ощерился он.

— Немецкое имя…

— Не только! — вздернул он свой красненький носик.

— Да, конечно, — поспешил согласиться я. — Такие имена — Эрих, Густав, Генрих — встречаются еще у прибалтов.

Он посмотрел на меня поверх очков и промолчал.

Ясное дело, прибалт. Белобрысый, голубоглазый…

Вдруг он поймал мой внимательный взгляд и усмехнулся:

— Что, моя национальность интересует?

— Нет, нисколько, — слукавил я.

— Допустим, — недоверчиво произнес он.

— Нет, правда, меня не интересует, — уже искренне сказал я: не все ли равно, кто он?

— Обрусевший швед устраивает? — вдруг спросил он.

— Вполне! — засмеялся я.

— Так вот, я швед.

Я пожал плечами: швед так швед, нашел чем пугать, тоже мне Карл Двенадцатый.

Но дальнейший разговор у нас как-то уже не получился.

Постепенно у меня отяжелели голова, ноги, стало неудержимо клонить ко сну. Возможно, самогонка подействовала, а возможно, сказалась усталость: все-таки целые сутки на ногах.

— Товарищ лейтенант, — ко мне подсел Дураченко, смененный на посту Козулиным, — тутечки е порожня землянка. Ходимте, покажу…

Милый наш великан! Как он догадался, чего мне больше всего не хватает? Он взял меня под руку и вывел наружу…

2

— Сколько я спал?

— Сейчас полчетвертого…

— Всего час? — я опустил все еще тяжелую голову на деревянный валик и сказал Лундстрему: — Ложись-ка тоже.

— Здесь?

— А что? Места тут достаточно.

— Я схожу предупрежу.

Они с Орлом молодцы! Когда я спал, прибыл паром с ранеными. Они решили не будить меня, а все сделать самим: и необходимую помощь оказать, и эвакуировать. Минут десять назад ушла в тыл последняя машина с ранеными. Правда, забыли записать их фамилии. Но как-нибудь выкрутимся…

Вскоре вернулся Лундстрем. И не один, а с Дураченко, который в качестве первооткрывателя считал землянку своей.

Только они улеглись, только мы обменялись впечатлениями о новом ночлеге, как у входа послышались чьи-то приглушенные голоса. Женский и мужской. По отдельным интонациям я узнал голос Саенкова. Значит, уже вернулся? И даже успел встретиться с Зиной?

Они долго о чем-то переговаривались. Похоже было, что старшина уговаривал Зину зайти, а она не решалась. Некоторое время они молчали. Потом я услышал тихие, осторожные шаги — парочка спускалась в землянку…

Лундстрем легонько дотронулся до моей руки. Его смущение мне понятно. Но какой выход? Лишь притвориться спящими. Я первый засопел носом. За мной начал негромко похрапывать Лундстрем. Последним в игру включился Дураченко — стал дышать ртом, присвистывая при каждом вдохе.

Естественно, едва Зина переступила порог, как испуганно отметила:

— Тут кто-то есть!

— Вот черт! Уже заняли! — вполголоса выругался Саенков.

— Пошли назад!

— Подожди… Да это же наши!

— Кто?

— Лейтенант… А это, — он наклонился над нарами, — новенький фельдшер и Дураченко.

— Ваня, я пойду.

— Да они без задних ног спят. Слышишь, как храпят да посвистывают?

— А может, они прикидываются?

— Еще чего! Ты что, спящих от неспящих отличить не можешь?

— А если они проснутся и увидят?

— Да я их знаю как облупленных. Они раньше девяти и не шелохнутся.

— А если проспим?

— Не проспим. Я тебя в полшестого как из пушки разбужу!

— Только ты ко мне спиной ляжешь.

— Лечь-то можно…

— А то еще подумают что-нибудь…

— Да они дрыхнут!

— Ты должен помнить, — назидательно произнесла Зина, — желание дамы — закон для кавалера.

— Это-то я помню.

— А теперь отвернись!

— То повернись, то отвернись, — проворчал Саенков.

— «Повернись» я не говорила…

Они примолкли. Но не прошло и четверти минуты, как послышались какие-то подозрительные шорохи и скрипы, какая-то подозрительная возня. Раза два Зина тихо хихикнула…

Я готов был провалиться сквозь нары — от всей неестественности и неприличия нашего присутствия. Но как отказаться от невольного подслушивания? Ведь ни уснуть, ни выйти, ни предупредить их, что не спим. Последнее было бы вообще не по-товарищески. Одно немного успокаивало, что за этими скрипами, возможно, ничего особенного и не скрывалось. Но, с другой стороны, не проверишь…

Не знаю, как Лундстрему с Дураченко, но мне было нелегко. Взбудораженное воображение рисовало всякие картинки, и мое тело наливалось тоской по бездарно упущенным неделю назад ласкам.

Господи, как все просто и как все сложно!

Неожиданно я с огромным облегчением обнаружил, что на той стороне нар уже тихо.

Я прижался щекой к шершавым и колючим доскам.

Понемногу любовные видения отступали, тускнели, вытеснялись другими, которые были порождены моими обычными заботами и тревогами. И незаметно в этот быстрый и неяркий калейдоскоп вкрался сон — спасительный и глубокий.

3

Кого я меньше всего ожидал увидеть в нашей новой землянке, так это подполковника Балакина. Но это был он — неторопливый, немногословный, все с тем же цепким и колючим взглядом. Подозрительно взглянув на замусоренные нары, он кожаной перчаткой очистил себе место и сел на краешек. Без околичностей потребовал данные о работе санитарного взвода. Но только я принялся рассказывать ему о наших делах, как он прервал меня — его интересовали лишь цифры: количество раненых на переправе (отдельно по тяжести и характеру ранения), количество эвакуированных (отдельно отправленных на «санитарках» и попутных) и т. д.

Пришлось сходить за тетрадкой. Однако никаких общих данных там не было, и мы с Саенковым занялись подсчетами.

Когда наконец я назвал цифры, подполковник заглянул к себе в блокнотик и осуждающе проговорил:

— Я так и предполагал: цифры завышены.

— Как завышены? — недоуменно переспросил я.

— Вот это я бы тоже хотел знать, — сказал он.

Я стал объяснять:

— Товарищ подполковник, мы записывали каждого раненого, которому оказывали помощь. Можете посмотреть: фамилия, имя, отчество, воинская часть, домашний адрес, характер ранения и когда эвакуирован…

Балакин с недоверием взял тетрадку и принялся ее просматривать.

Уже вскоре он наткнулся на первую несуразность:

— Два раза записано — Сумкин Иван Тимофеевич, отдельная танковая бригада. Как понимать?

— Как? — ответил старшина, не сводя с подполковника своего обычного нагловатого взгляда. — Видать, тезки.

— А тут, пониже, тоже тезки? — не без иронии спросил подполковник. — Колосков Сергей Петрович и Колосков Сергей Петрович? Оба из одной части. Одинаково ранены и отправлены в один и тот же час. Кому очки втираете?

Саенков спокойно оправдывался:

— Так мы же запись эту ведем под непрерывным обстрелом. Когда, может, и лишний раз запишешь, а когда и вообще пропустишь. Сами понимаете, не в классе за партой сидим…

Подполковник встал и, натягивая тугие кожаные перчатки, торжественно произнес:

— Я приехал к вам по поручению начальника санитарной службы армии. Он приказал мне представить отличившихся медиков к правительственным наградам. Но пока я не вижу, за что можно было бы вас, лейтенант, отметить.

Я вскочил, собираясь возразить. Но понял, что бесполезно. Снова опустился на нары. Вот и лопнула моя мечта об ордене. Как я теперь покажусь на глаза Валюшке? Что она подумает обо мне? Как будто ничего этого не было: ни обстрелов, ни бомбежек, ни спасенных раненых, ни погибших санитаров. Ничего.

Ну пусть я не заслужил. А другие?

Только я открыл рот, чтобы спросить об этом, как на нашем берегу ударили зенитки. С потолка посыпался песок.

Подполковник взглянул на свои часы и сказал в пустоту:

— Мне — пора.

И, не попрощавшись, скрылся за порогом.

— Хотя бы перед людьми постеснялся, — заметил я.

— А ему начхать, что мы о нем подумаем, — сказал Саенков.

Землянка покачнулась.

Мы со старшиной пулей выскочили наружу.

Зенитные разрывы уже взрыхлили большую половину неба.

Мимо нас проскочил, подпрыгивая на ухабах, «виллис». Еще мгновение, и он с огромной скоростью мчался по дороге к лесу. Возле шофера, втянув голову в плечи, сидел подполковник Балакин.

И тут я увидел Зину. Она стояла на пригорке, закинув голову кверху.

Неужели ей не страшно? Уж ей-то, наверное, известно, что помимо бомб есть еще и осколки от разорвавшихся зенитных снарядов.

— Я сейчас! — крикнул мне Саенков и рванулся к Зине.

— Дура! Дура! — долетел до меня его голос — Живо — в укрытие!

Зина обернулась, увидела Саенкова и с хохотом пустилась от него наутек.

— Ох и доиграются! — вздохнул Орел.

Из-за хлопьев разрывов, сгустившихся над нами, вывалился первый «юнкерс». С пронзительным ревом он круто пошел вниз.

— Ложись! — заорал кто-то не своим голосом.

Все разом распластались на земле. Прямо в затылок врастал жуткий вой падающих бомб. «Все!» — коротко подумал я. Взрывная волна с необыкновенной легкостью перевернула меня в воздухе и швырнула на песок. Я открыл глаза, попробовал встать. Но в это время земля вновь осела и резко подвинулась вбок, словно хотела стряхнуть меня с себя. А воздух уже раздирался в звонкие клочья очередным «юнкерсом», входившим в пике. «Сейчас тебе будет орден!» — с тоскливым злорадством вспомнил я о своей недавней мечте, изо всех сил вжимаясь в песок. Но бомбы на этот раз упали где-то у берега…

И тут на меня накатились возбужденные голоса, крики, стоны…

Я с трудом встал — руки, ноги были как ватные…

— Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант! — услышал я плачущий голос Бута. — Дураченка убило!

— Как?!

— Я думав: вин просто так сыдить, а вин вже не дыхае!

Я рванулся к ровику, в котором, склонившись на бок, сидел Дураченко. На солнце золотились его редкие светлые волосы. Я впервые видел нашего великана без кепки: он обычно даже спал в ней, надвинув на глаза или ухо.

Ноги у меня подгибались, но я обогнал и Орла, и Задонского, и Козулина и первым скатился в неглубокий ровик. Прижался к еще теплой груди санитара — ни звука! Мне помогли приподнять убитого. Осколок угодил ему под ложечку…

— Уже третий! — глухо произнес Козулин.

— У день по людыни, — скорбно добавил Задонский.

— Санитаров — на берег! — долетело до нас издалека.

К реке бежали люди.

— Оставим его пока здесь! — распорядился я.

Душа у моих санитаров прямо разрывалась на части: тут погибший товарищ, там — раненые…

Сразу под пригорком мы наткнулись на Лундстрема. Он сосредоточенно и аккуратно бинтовал раненому солдату плечо. Перевязка подходила к концу. Стало быть, пока мы мысленно прощались с жизнью, он делал дело.

— Там еще раненые! — крикнул он мне, показывая на берег.

Меня догнал Орел. Обеими руками он держал над собой носилки. Когда он успел сбегать за ними?

Бомба упала в нескольких метрах от парома из надувных лодок. Две автомашины с противотанковыми орудиями свалились в воду. Расчеты находились тут же, поэтому пострадавших было много.

Вдвоем с Лундстремом мы быстро справились с перевязками. Впрочем, с одним старшим сержантом пришлось повозиться. У него осколком раздробило нижнюю челюсть. Безостановочное кровотечение и рвота едва не привели к удушью. Если бы не Лундстрем, я бы совершенно растерялся. Ему же случалось дежурить в академической клинике челюстно-лицевой хирургии, и он видел, как обращаются с такими ранеными.

Тогда, во время перевязок, мне было не до Саенкова. Вспомнил я о нем, когда потребовалось записать раненых в тетрадку. В последний раз его видели с Зиной — она на бегу хохотала, а он пытался догнать ее.

Меня охватило сильное беспокойство. Если старшина не явился, значит, что-то случилось. Даже ради Зины он не стал бы пренебрегать своими обязанностями.

Поручив Орлу отправить раненых в госпиталь, я устремился к пригорку, с которого они оба пустились бежать. Взлетел на него, и у меня разом оборвалось сердце. Я увидел на лугу двух солдат, засыпавших свежую воронку. А рядом с ними в одеревенелой позе, прикрыв лицо руками, сидел Саенков.

Вот и Зины не стало…

Чей теперь черед?

4

Мы сидели на бугре и напряженно гоняли по кругу самокрутку. Сегодня я курил впервые в жизни. Едкий махорочный дым ел глаза, драл в носу и горле. Уже после первых затяжек неприятно кружилась голова, но на душе стало чуточку легче.

И тут прибежал ординарец начпрода зенитчиков:

— Ребята, вы не видели нашу повариху?

Ему сказали. Он не поверил:

— Уже убило и уже похоронили? Ну, даете!

— Ось могылка ее, — показал Задонский.

— Да будет вам заливать! — и ординарец поискал вокруг взглядом. — Ее видели: она где-то тут околачивается!

— Та хиба такымы речамы шуткують? — заметил Бут.

— А кто вас знает! — продолжал сомневаться ординарец.

— Як що не вирытэ, спытайте тоди у товарища лейтенанта, — сказал Задонский.

— Может, вы все заодно?

Я пожал плечами: не разрывать же могилу, чтобы этот чудак убедился, что мы не врем?

— Братцы, скажите правду, — взмолился он, — куда она подевалась? А то у нас уже вода в котлах закипела, пора продукты запускать!

— Старшина, у кого ее документы? — обратился я к Саенкову.

Он посмотрел на меня и ничего не ответил.

— Ну, Зинины документы?

Он снова поднял на меня взгляд и опять промолчал. И это его затянувшееся молчание подействовало на ординарца больше, чем все наши слова.

В последнем вопросе — последнее сомнение:

— А в дивизион почему не сообщили, чтобы похоронить пришли?

— Так хоронить-то почти ничего не осталось. Прямое попадание, — ответил за всех Орел.

Окончательно поверив в случившееся, ординарец побежал с печальной вестью в часть…

Я накурился до одурения. Попробовал встать, и меня тотчас же повело в сторону.

— Товарищ лейтенант, ось погляньте! — показал мне на берег Витя Бут.

Наконец-то артиллеристам удалось вытащить тягачом из воды последнюю из утонувших автомашин с орудием. Но едва понтонеры подогнали под погрузку новый паром из надувных лодок, как начался очередной минометный обстрел.

— По местам! — скомандовал я.

Мы сбежали по косогору в ближайшие укрытия. Из них был виден весь берег, и мы могли добежать до любого раненого за считанные минуты.

Хотя мины ложились поблизости от парома, артиллеристы не прекращали погрузку. Сейчас судьба явно благоволила к ним, точно хотела оправдаться в их глазах за свое прошлое упущение. Сердце у нас то и дело замирало. Но иптаповцы снова и снова поднимались среди разрывов и мчались к своим машинам и орудиям.

И все-таки какой-то шальной осколок не промахнулся. Один из бойцов побежал, сильно припадая на ногу. Его подхватил товарищ, помог сойти в щель.

— Орел и Задонский, с носилками — за мной! — приказал я.

Мы рывком поднялись и помчались к раненому. Ноги, как всегда, вязли в песке, проваливались в воронки…

— Мина! — крикнул я, услышав ее приближавшийся тонкий посвист.

Носилки покатились в одну сторону, а мои оба санитара — в другую.

Мина упала метрах в пяти или шести позади нас. Возьми она чуточку левее или правее, всех бы изрешетило. А так она угодила за небольшой бугорок, и он загородил нас от осколков.

— Вперед! — крикнул я санитарам.

Они подхватили носилки и побежали за мной. Поправляя на бегу пилотку, я дотронулся до чего-то твердого и бугристого. Шишка на голове? Откуда она взялась?

Но тут мы подбежали к раненому, и я позабыл о ней.

Ранение у младшего сержанта оказалось неожиданно тяжелым. Осколок попал в пах и, судя по всему, проник в нижнюю часть живота. Раненый с каждой секундой чувствовал себя хуже и все время спрашивал меня: «Товарищ лейтенант, неужто придется помирать?» Я как мог успокаивал его.

Наконец мы уложили раненого на носилки, и санитары понесли его к стоявшей на косогоре машине. Я же остался перевязывать молоденького ефрейтора, который при нырянии в воду с тросом сильно поранил руку.

И в этот момент я ощутил на голове какое-то неудобство. Потянулся рукой — и вспомнил. Бугорок, к моему удивлению, свободно передвигался под материей. Я сдернул с себя пилотку и увидел, что он скатился за подкладкой к звездочке. Я похолодел. Это был большой и острый, как бритва, осколок. Он пробил пилотку и спокойно улегся между складками. Он не мог быть на излете: мины рвались совсем рядом. Очевидно, когда я прижимался щекой к земле, его полет остановил какой-то камень или железка. Одно ясно — четверть сантиметра левее, и мне была бы крышка…

— Да, здоровая дура, — заметил ефрейтор. — Видать, товарищ лейтенант, вы в сорочке родились…

В сорочке? Пока как будто бы да. Но ведь каждому бойцу везет лишь до поры до времени…

— Сохраните ее на память, товарищ лейтенант, — сказал раненый.

— Если собирать все железки, которые чуть не попали в тебя, никаких вещмешков не хватит! — ответил я и, сильно размахнувшись, запустил осколок подальше в воду. И мне тут же стало не по себе: а вдруг это дурная примета?

— По местам!

Боевые расчеты заняли свои места на пароме, и он медленно отчалил от берега…

А навстречу ему с той стороны с большой скоростью шел катер с развевающимся над ним красным флажком.

5

Первым с катера, как снег на голову, спрыгнул на берег капитан Борисов. Все такой же высокий, худой и сутулый. Я его ожидал давно, но только не оттуда. Но, как бы то ни было, появление капитана для меня приятная неожиданность.

Одно смутило: он как-то странно на меня посмотрел, словно оценивал. Не хватало еще, чтобы между нами черной кошкой пробежал подполковник Балакин. Впрочем, они вряд ли виделись после той бомбежки. Уж больно разные у них сегодня пути-дороги…

Крепкое рукопожатие. Хороший признак.

— Ну как, достается?

— Есть немного, — поскромничал я.

— Пойдемте к вам, — сказал он и зашагал вверх по косогору. Видя, что я молчу, напомнил: — Докладывайте!

Первым делом я поставил его в известность о гибели трех санитаров. Он перебил:

— О Панько и Зубке мне уже сообщили. Кто третий?

— Дураченко.

— Это который?

— Здоровенный такой, в полупальто. Помните, вы еще спросили его, где старшина?

— Да, что-то припоминаю. Когда?

— Сегодня утром, при налете авиации.

— Четверть взвода.

— Товарищ капитан, ложитесь! — крикнул я и, падая, потянул его за собой.

На этот раз я перестарался. Мина плюхнулась от нас в нескольких десятках метров на песчаном и безлюдном месте.

— Обычно они бьют точнее, — сказал я.

— Ну, не будем их ругать за недолеты и перелеты, — вставая и отряхиваясь, заметил капитан.

— Пойдемте быстрее! — забеспокоился я. — Хотите верьте, хотите нет, но этот участок у них здорово пристрелян!

— Вы, я вижу, лейтенант, понемногу становитесь настоящим фронтовиком…

Сказал и быстро отвел взгляд. Но шаг прибавил.

— Скажите, Задорин, — глухо произнес он, — как новенький фельдшер?

— Лундстрем?

— Да.

— Знающий медик и, по-моему, смелый человек.

— Очень хорошо.

— Товарищ капитан, — спросил я, — а за что его отчислили из академии?

— За то, что скрыл свое немецкое происхождение.

— Как немецкое? Он ведь обрусевший швед. Он сам сказал!

— Кабы швед… Все дело в том, как я понял, что он не хотел иметь ничего общего с немцами. А это расценили как злонамеренный обман.

— А если и немец? — возмутился я. — Он же советский человек! Советский!

Капитан внимательно посмотрел на меня, но ничего не сказал. Его тонкие ноги в хромовых сапогах не очень были приспособлены для хождения по песку, проваливались по самую щиколотку.

— А вон и ваши! — обрадовался он, увидев над траншеей две штатские головы — Вити Бута и Козулина. Вскоре рядом с ними появилась и третья — в пилотке — Лундстрема. Похоже, что он разыскивал очки, слетевшие с носа.

— Лундстрем, можно вас? — не останавливаясь, позвал капитан.

Бывший слушатель академии молча выбрался из укрытия и поспешил за нами.

Мы спустились в нашу землянку. Там сидел Саенков. Один. За два часа, прошедшие после похорон Зины, у него даже лицо изменилось. И нос, и губы, и веки как будто стали другими — не то припухли, не то расплылись. Эту странную перемену заметил и капитан.

— Что с вами, старшина?

— Ничего, — ответил тот.

— Не хотите говорить — не надо…

Я промолчал, но пожалел, что заранее не предупредил капитана о горе, постигшем старшину.

— Садитесь, — сказал нам Борисов.

Мы уселись на нарах, он же пристроился на снарядном ящике.

— Я хочу с вами посоветоваться, — начал он, почему-то избегая встречаться со мной взглядом. — О том, что делается на плацдарме, вам, наверно, и без меня известно. Последняя новость. За один вчерашний день наши отбили восемь атак. Потери огромные. В частности и среди медиков…

И тут я почувствовал, что этот разговор затеян не случайно, что он имел прямое отношение ко мне.

— Сегодня я побывал в истребительном противотанковом дивизионе. За час до моего прибытия там был убит военфельдшер. Сейчас там вообще никого нет…

Теперь осталось узнать, кому из нас — мне или Лундстрему — предложат восполнить собой потери…

Капитан перевел взгляд на меня.

Мне!

— Голубчик, выручите нас…

Так и есть!

— Я должен послать кого-то из вас двоих, — продолжал он. — Но вы уже понюхали пороху, а Лундстрем только что прибыл на фронт.

— Да, конечно, — сдавленным голосом произнес я.

В наступившей тишине я услышал легкое пошмыгивание носом — от волнения у «академика» всегда усиливался насморк. Когда я теперь увижу Валюшку? Да и увижу ли ее вообще?

— Ну как, договорились?

Как будто спрашивал моего согласия. Как будто я мог отказаться от нового назначения. Уж лучше бы он прямо взял и приказал!

— Слушаюсь, товарищ капитан! — ответил я, не вставая с нар.

— Иного ответа я и не ждал, — одобрительно заметил капитан. — А вам, Лундстрем, придется взять на себя командование взводом.

— Есть! — вскочил тот, сверкнув треснутым стеклышком очков, — уже успел разбить.

— Ну вот и хорошо, все согласны, — подытожил наш разговор капитан и обратился ко мне: — Голубчик, вы сможете отправиться в дивизион сегодня?

— Хоть сейчас! — сказал я.

— Честно говоря, чем раньше, тем лучше, — извиняющимся тоном произнес он.

— Мне собраться одну минуту.

— Ну так торопиться незачем. Спокойно сдайте взвод, имущество и затем поезжайте…

Было б что сдавать! Имущества-то у нас всего полмешка перевязочных материалов да двое носилок. Пяти минут за глаза хватит!

— Товарищ капитан, разрешите обратиться?

Саенков? Он тяжело поднялся, в упор посмотрел на капитана.

— Я слушаю вас, старшина.

— Прошу откомандировать меня вместе с товарищем лейтенантом!

— Вот как? — капитан встал. — Не хотите расставаться? Другая причина? Может, скажете какая?

— Надо и делом заняться. — В глазах Саенкова впервые после гибели Зины промелькнуло что-то вроде усмешки.

— По-вашему, выходит, то, чем занимается взвод, не настоящее дело? — возмутился капитан. — Спасение жизни раненых, с вашей точки зрения, пустяк или забава?

— Никак нет. Дело полезное, — сказал Саенков. — Да не мое оно, товарищ капитан. Мое дело — стрелять.

Капитан внимательно посмотрел на старшину.

— Что ж, в этом есть свой резон, — проговорил он. — Хорошо, быть по сему!

Я чуть не подскочил от радости. С первой же минуты на передовой иметь рядом верного и испытанного друга! О чем еще может мечтать новичок в боевой обстановке?

6

Ну и денек выдался. Пятый и последний день моего пребывания на переправе. Едва мы с Саенковым собрались попрощаться со всеми, как в землянку вбежал взволнованный Задонский:

— Хлопци! Форму прывезлы!

— Какую форму? — удивился Козулин.

— Червоноармийську! Для нас!

Вся четверка во главе с Орлом выскочила из землянки. Я переглянулся с Саенковым. Теперь им будет не до нас. Но просто так взять и уйти мы тоже не могли — столько пережито вместе!

Узнав от нас, в чем дело, остался и Лундстрем. Он аккуратно укладывал в пустом снарядном ящике принятые от меня перевязочные пакеты, бинты и вату.

— Может быть, сходим посмотрим? — спросил я Саенкова.

— А нам-то зачем? — ответил он, застегивая вещмешок.

В сущности Иван прав: получили ли они форму или не получили, нам уже должно быть все равно. А на деле я еще по инерции продолжал интересоваться делами взвода.

— Я взгляну! — сказал я Саенкову и вышел из землянки.

Неподалеку стоял «виллис». Около него, прямо как в сельмаге, суматошились все четверо санитаров: разглядывали, примеряли на глазок, выбирали подходящие по росту и размеру гимнастерки, брюки, шинели и ботинки. Тянулись и извивались серпантином солдатские обмотки. А Задонский уже скинул с себя пиджак и нырнул с головой в широченную гимнастерку.

Я подошел к ним.

Кроме Вити Бута, встретившего меня своей обычной доброй улыбкой, никто и не посмотрел в мою сторону. Я обиделся. Конечно, какая-нибудь обмотка для них сейчас значила больше, чем мое расположение. Оскорбленный таким отношением, я хотел было повернуть назад. Но тут обратил внимание на водителя. Его румяное лицо с рыжими баками показалось мне знакомым. Ба, да это же шофер подполковника Балакина!

— Уже успели и начальника отвезти и за обмундированием съездить? — удивленно спросил я.

— А я и не ездил за ним. Оно у меня с утра в кузове лежит!

— Позабыли отдать нам?

— Как же! Будет подполковник из-за ваших шмуток рисковать жизнью! Мы с ним люди мирные, стрельбы не любим!

— Чуточку бы раньше приехали, захватили бы с собой капитана Борисова. А то он полчаса за попутными гонялся.

— Я его за полтора года всего раз или два возил. Нетерпеливый человек.

Я рад, что капитан всем нравился. На мое доброе отношение к нему не повлияло даже то, что он довольно круто распорядился моей судьбой. В конце концов, война есть война. Себя он тоже не жалеет…

— Товарищ лейтенант!

Ко мне было обращено крупное красивое лицо Орла, но его глаза смотрели буднично, без малейшего интереса ко мне.

— Захватите для первого отделения? — и он показал на лежавшие на траве кучки одежды.

— Можно, — сказал я. — Только много чего-то здесь…

— Да нет, — возразил он. — То кажется вам. Просто переворошили…

— А это? — кивнул я на комплекты обмундирования, сложенные поодаль.

Орел удивленно посмотрел на меня. Кровь кинулась мне в лицо. Господи, как я мог забыть о погибших!

Да, это была военная форма, предназначенная для Панько, Зубка и Дураченко. Форма, которую им так и не пришлось надеть…

С колотившимся сердцем я подошел к ней.

И вдруг она странным образом стала оживать. Точно ее недавно скинули с себя погибшие санитары. Я даже узнавал: вот эта — побольше — принадлежала Дураченко, а эта — с ботинками тридцать восьмого или тридцать девятого размера — низкорослому Зубку. Да и третья форма, сваленная в беспорядке в стороне, имела какое-то сходство с Панько — таким легкомысленным и несобранным. Я смотрел на одежду и никак не мог освободиться от сковавшего меня наваждения, хотя понимал, как это получилось: просто из разворошенного санитарами обмундирования ушло неживое складское единообразие, и ничего больше.

Я с трудом отогнал эту привязчивую картину.

Обернулся и увидел Лундстрема. Придерживая на носу треснувшие очки, он вылезал из землянки. За ним показался нагруженный вещами Саенков. С его плеча свисало все наше имущество: два вещмешка, два автомата с дисками, санитарная сумка…

Я шагнул к нему, чтобы забрать свое.

В этот момент снизу донеслось до меня:

— Гей, кому на той берег?

— Кому кричат? — спросил я.

Лундстрем смущенно сказал:

— Я просил предупредить нас, когда пойдет паром.

Вот так-то! Всего три дня назад я мечтал поскорее избавиться от опекавшего меня капитана Борисова, а сейчас мой преемник ждет не дождется отъезда некоего лейтенанта Задорина. Но я его ни капельки не осуждал — дело житейское…

— Ну что, будем прощаться? — проговорил я.

— Хлопцы, бросьте наряжаться! — крикнул санитарам Орел. — Товарищ лейтенант и товарищ старшина уезжают!

Сам отделенный успел натянуть на себя лишь новенькую, еще в складках гимнастерку и брюки. Босиком перешагнул через стоявшие на земле огромные ботинки.

Подошел ко мне и неожиданно обнял. Больно провел колючей щекой по моему лицу.

— Дай вам бог удачи! — сказал он, вздохнув.

Его место занял Задонский.

— Може, доведеться, товарищу лейтенанте, побуваты колысь у наших краях, заходьте до нас у гости. Ох и попьемо горилкы! — мечтательно произнес он.

Я притянул его к себе, чмокнул в висячий пшеничный ус.

Следующий — Козулин.

— Простите, товариш лейтенат, если я что не так. Я еще в первую мировую был вчистую освобожден, — сказал он мне. Его глаза — большие и неподвижные — смотрели на меня своим обычным невидящим взглядом. Я думал, что мы ограничимся рукопожатием, а он вдруг поцеловал меня прямо в губы.

Терпеливо дожидался своей очереди Витя Бут.

Стоило ему заменить старую пилотку новенькой, со звездочкой, а на плечи накинуть солдатскую шинель с погонами, как он стал похож на остальных бойцов.

Я шагнул к нему, подал руку.

— Ну, Витенька, духом не падать!

Сказал и сам удивился: почему он должен падать духом, если я перевожусь в другую часть? Так ли я ему необходим? А может быть, я успокаивал самого себя?

Он же ответил, как мне показалось, благодарной улыбкой…

Последним был Лундстрем. Я нисколько не сомневался, что через два-три дня мы бы стали большими друзьями и наше расставание было бы куда теплее. Но в настоящее время мы с ним прежде всего высокие договаривающиеся стороны. Я сдал взвод, он принял. Правда, в отличие от меня, он весь в заботах. Сейчас он не знал, что делать с лишними комплектами обмундирования. То ли сдать их на склад, то ли оставить у себя — а вдруг вернется заболевший Зюбин и появятся новые гражданские санитары? И все-таки он на минутку отвлекся от своих мыслей и взволнованно пожелал мне остаться живым и невредимым. Я пожелал ему того же…

— Через три минуты отходим! — напомнил голос с берега.

— А старшина где? — спохватился я.

Все санитары одновременно повернули головы к лугу. Саенков стоял, уткнувшись взглядом в свежий холмик.

— Ваня! — позвал я.

Он не спеша отошел от могилки.

— Побежали! — заторопил я его. — А то на паром опоздаем!

Орел подал мне тяжеленный узел с обмундированием для первого отделения. Меня сразу же перекосило на один бок.

— Товарищ лейтенант, дозвольте я вам допоможу! — подскочил ко мне Витя Бут.

Вдвоем мы легко донесли ношу до парома…

И вот транспорт отвалил от берега и под убыстрявшееся тарахтенье двигателя катера заспешил навстречу нашей судьбе.

Взбираясь по косогору, то и дело оборачивался и махал нам рукой Витя Бут…

А вдалеке, на пригорке, стояли и глядели нам вслед остальные санитары…

Первым потерял интерес к левому берегу Иван. Молча перебрался на нос.

Взглянув в последний раз на маленькие фигурки моих бывших подчиненных, я последовал его примеру…

Правый берег встречал нас близким грохотом орудий. Воздух был густо пропитан едким запахом гари. В низких полосах дыма быстро заваливалось по ту сторону круч огромное осеннее солнце. Словно и его в конце концов подбили и подожгли неприятельские снаряды…

Надвигался шестой день моей фронтовой жизни…

ЗАБЫТАЯ ДОРОГА

1

— Ну что, проявим бдительность? — спросил Крашенков у Рябова, метнувшись в одном нижнем белье к двери.

— Не надо… Старуха еще должна зайти, — хмуро подал голос с полу старшина. Сидя на носилках, служивших ему постелью, он, весь натужившись, стягивал с себя щегольские, в обтяжку, сапоги…

— Тогда сам запрешь! — сказал Крашенков и поспешил в кровать. Быстро забрался под одеяло и, поправив жиденькую подушку, под которой во всех подробностях прощупывалось стальное тело автомата, аккуратно уложил на нее голову. В таком положении ему предстояло спать всю ночь. Но он уже к этому за три дня приноровился.

Затем, лежа на боку, он с улыбкой наблюдал за старшиной, который все еще возился со своими шикарными хромашами. Самым комичным было то, что это повторялось из вечера в вечер. Вот Рябов стянул наполовину один сапог. Посидел, отдышался. Принялся за второй. Опять долго пыхтел и покряхтывал. Наконец сапог начал поддаваться. Но дотянул он его тоже только до половины. Сейчас сапоги свисали с обеих ног и волочились по земляному полу.

Некоторое время он сидел молча, потом разом поднял обе ноги и жалобно попросил:

— Товарищ лейтенант, помогите…

— Сам, сам, — безжалостно ответил Крашенков.

Тогда Рябов встал, одним спущенным сапогом наступил на другой и, придерживая его так, изо всех сил рванул вверх. Второй сапог он снял таким же живодерским способом.

— Чего смеетесь? — сердито бросил он Крашенкову.

— Ничего, — улыбнулся тот. — Просто меня разбирает любопытство, что будет с паном подлекарем, если объявят боевую тревогу?

Для того чтобы в полной мере оценить это опасение, надо было видеть Рябова и в другой позиции — натягивающим сапоги. С подобным самоистязанием Крашенков встречался впервые. При этом никакие шпильки, укоры и увещания на старшину не действовали. То есть действовали, но не настолько, чтобы он отказался от своих умопомрачительных, сшитых тютелька в тютельку, офицерских сапог. Это была каждодневная добровольная каторга, лишенная к тому же всякого смысла: жертвуя многим ради моды, старшина в то же время никуда не ходил и ни с кем не встречался. Он гордо и терпеливо ждал и надеялся, что она сама придет к нему — распрекрасная дивчина, привлеченная и ослепленная блеском его сапог. Впрочем, Крашенков смотрел на это бессмысленное модничанье как на единственный недостаток своего бравого санинструктора. Если не считать еще некоторой угрюмости характера.

Теперь Рябов искал место, где бы можно было посушить портянки.

— На свое окно. Вместо светомаскировки! — весело посоветовал Крашенков.

— На ваше! — огрызнулся Рябов.

— Давай! — миролюбиво согласился лейтенант. — Чтобы у бандитов, если они в окно заглянут, в глазах зарябило!

Вскоре портянки были пристроены на ветках хозяйкиного фикуса.

— Гениально, как колесо, — прокомментировал Крашенков.

Рябов промолчал. Он знал, что ему и пробовать нечего тягаться с лейтенантом в остроумии. По части подковырок тот кого угодно за пояс заткнет. И хотя старшине больше по душе были крепкие выражения, простые, незамысловатые шутки, в которых все говорится впрямую и над которыми не надо ломать голову, он понимал, что все эти интеллигентские штучки-дрючки рангом выше. В целом такое превосходство он считал в порядке вещей: человек родился и жил в самой Москве, там учился, ходил по разным МХАТам и планетариям, в метро ездил…

Рябов снял гимнастерку и аккуратно повесил ее на спинку стула.

— Чего-то бабки нет, — заметил Крашенков.

— Сейчас заявится…

И точно: спустя некоторое время неслышно приоткрылась дверь в комнату и на пороге показалась высокая сгорбленная старуха. Она вошла почти спиной, не глядя. Но когда поворачивалась, украдкой торопливым и холодным взглядом осмотрела помещение. Молча проследовала в угол за печкой, где у нее были какие-то дела. Каждый вечер она там несколько минут что-то двигала, чем-то звякала. Правда, сегодня за печкой она пробыла недолго. Так же молча, не глядя на своих постояльцев, вышла.

— Пришла поглядеть, не стибрили ли чего, — сказал Рябов.

— Удивительно, как она не заметила эти флаги на башнях? — кивнул в сторону фикуса с портянками Крашенков.

— Закон оптики.

— Что? Что?

— Закон оптики, — уже не так уверенно повторил старшина. И тут же принялся объяснять: — От дверей, ежели входить, прежде видать коптилку и вашу кровать. Остальное в темноту уходит…

— Да, ловко рассчитал.

— А то нет? — сдержанно похвастался Рябов.

— Ладно, спать буду, — натягивая на плечи одеяло, сказал Крашенков. — Дверь не забудешь запереть?

— Нет.

Рябов еще только складывал галифе. Делал он это не спеша, подгоняя стрелки, выравнивая и убирая лишние складки. Когда-то вся эта возня ужасно раздражала Крашенкова. Сейчас он к ней привык, стал снисходительнее. В конце концов, именно ей, этой дотошности, санчасть обязана своим порядком. Вспоминая о том, что было раньше, до прихода Рябова, Крашенков до сих пор мучился угрызениями совести. Так запустил, так захламил все, что старшина целую неделю с утра до вечера разбирал склянки и порошки. Словом, аккуратист, каких мало. Вот только со своими сапогами и портянками никак не может наладить нормальные отношения.

— Товарищ лейтенант! — вдруг услышал рядом Крашенков. Он открыл глаза и увидел близко скуластое, с наплывшими веками и по-детски пухлыми губами лицо санинструктора.

— А?

— Подозрение есть, — опасливо взглянув на дверь, сообщил Рябов.

— Подозрение? Какое?

— Чует мое сердце, неспроста она приходит, когда мы спать ложимся…

Крашенков хмыкнул:

— Ну, на взаимность у нас ей рассчитывать нечего. По крайней мере у меня…

Рябов на мгновенье задумался. Когда смысл последних слов дошел до него, он досадливо махнул рукой:

— Да ну вас! С вами нельзя всерьез разговаривать!

— Ну, если не это, — позевывая и поправляя одеяло, произнес Крашенков, — тогда остается предположить, что она действует по заданию фашистского командования. Пытается разведать систему обороны, которую мы занимаем в наших постелях.

— Вам все шуточки…

Рябов взял со скамейки автомат. Заменил диск. Щелкнул предохранителем. Положил оружие рядом с носилками.

Крашенков закрыл глаза. Все остальное он слышал сквозь подступающую дремоту. Вот старшина, шлепая босыми ногами по земляному полу, прошелся по комнате. К двери, чтобы запереть ее на крючок. К столу, чтобы погасить свет. Громко затрещало полотно носилок. Чтобы выдержать такого черта, нужно по крайней мере листовое железо. Еще ночь-другая — и его зад встретится с полом. Интересно, устранит ли он эту угрозу заблаговременно или отнесется к ней как к неизбежному злу? Так же как к тесным сапогам и влажным портянкам?..

Засыпая, Крашенков думал о многом. Мысли путались, повторялись. Но одна из них возвращалась чаще других. А может быть, и нет здесь бандитов, которыми их пугали? Мало ли кому это померещилось. Во всяком случае, уже четыре дня, как они сюда переехали, и ничего подозрительного… Тихое, очень тихое село…

2

— Товарищ лейтенант, вставайте!..

Крашенков попробовал было поднять тяжелую ото сна голову и тут же опустил ее…

И снова машина трогается… Он лежит на самой верхотуре — один на один с небом и солнцем. Ему так хорошо, так уютно, что он всю дорогу блаженно улыбается. Он чувствует, что это выражение сохраняется на лице даже тогда, когда он дремлет. Как бы то ни было, он просыпается в том своем сне с уже готовой блаженной улыбкой. Ему и в самом деле лучше, чем остальным. Кто бы мог подумать, что здесь, высоко на тюках, покрытых негнущимся брезентом и туго стянутых веревками, найдется местечко, которое стоит всех кабин на свете… Боже, как хорошо! Над ним между зелеными берегами бездонное голубое небо. Из-за верхушек сосен опять выскакивает солнце. Уже много часов оно играет с ним в жмурки. Он улыбается, он знает, куда оно прячется, где его искать. Но ему не хочется никаких усилий. Он боится нарушить то удивительное состояние покоя и полета одновременно, в котором сейчас пребывает…

А голос все настойчивее и настойчивее требует:

— Товарищ лейтенант, вставайте!

Но он лежит не двигаясь. Он уверен, что зовут не его: мало ли на фронте лейтенантов? И тут он узнает голос своего санинструктора. Откуда здесь Рябов? Ведь он должен быть в санчасти…

Крашенков пытается приподняться, посмотреть, где старшина — это еще во сне, — и не может — это уже наяву…

На подушке, у самого его носа, суетился зайчик. Четвертое утро он появлялся на этом месте — ранний вестник дня.

— Товарищ лейтенант! А товарищ лейтенант!

Вот так всегда: не дают поспать.

— А? — тихо и жалобно отозвался Крашенков.

— Больной пришел. Из местных.

— Прими его сам…

— Он говорит, что нужен лекарь.

— Ну и скажи ему, что ты лекарь.

— Да он знает, что я санинструктор!

— Что там у него?

— Говорит, с животом что-то. Только я не разобрал. То ли у него, то ли еще у кого-то…

— Ладно, — прогоняя остатки сна, сказал Крашенков. — Сейчас встану… А где больной?

— Во дворе…

Через некоторое время одетый и умытый Крашенков вышел из хаты. На бревне сидел старик в выгоревшем на солнце немецком солдатском френче и латаных-перелатаных крестьянских портках, в самодельных тапочках на босу ногу. При виде лейтенанта он встал и поклонился:

— Добрый день, пане ликар!

— Добрый день!.. Что, отец, захворал?

— Ни. Це не я, а братова жинка.

— Что с ней?

— С животом лышенько, пане ликар…

— Подожди минутку. Я сейчас сумку возьму…

Крашенков вернулся в хату.

— Где моя сумка? — спросил он у старшины.

Рябов бросил на Крашенкова осуждающий взгляд и пошел за санитарной сумкой, которая на этот раз оказалась за тумбочкой. В общем, его понять можно: сколько он ни приучал своего непосредственного начальника класть сумку на место, тот все равно швырял ее куда попало.

На ходу поправляя лямку, Крашенков подошел к старику:

— Где больная?

— Ось туточки… недалэко… — засуетился старик.

— Пошли!

Обойдя разросшийся у хаты цветник, Крашенков и его спутник вышли на улицу.

— Товарищ лейтенант!

Крашенков обернулся. На пороге стоял Рябов и украдкой показывал автомат.

— Да ну! — отмахнулся лейтенант…

Село, где расположился полевой армейский артиллерийский склад, в котором Крашенков служил старшим военфельдшером, было небольшим. Всего каких-нибудь пятнадцать — двадцать хаток, прижатых к дороге с обеих сторон высоким и густым лесом. Сверху деревья почти смыкались, и поэтому внизу даже в ясные солнечные дни стоял полумрак. Дорога, которая одновременно была и единственной улицей, и лесной просекой, одним концом упиралась в поросшую бурьяном крохотную железнодорожную станцию, а другим в новенький свежевыкрашенный шлагбаум, отделявший село от такого же густого и темного леса. Лишь в одном месте — как раз напротив санчасти — деревья несколько отступали от дороги и солнце по утрам заглядывало в окна…

Когда они прошли больше половины села, Крашенков поинтересовался:

— Далеко еще, отец?

— Ни, недалэко, — ответил тот, ускоряя шаг.

Но одна за другой хаты оставались позади, а старик все еще продолжал идти, никуда не сворачивая.

— Куда ты меня ведешь, отец? — не скрывая недоумения, спросил Крашенков. В двух последних хатах находился штаб и жили начальник артсклада и замполит. Гражданских там не было: всех их попросили перебраться к соседям.

— Ось туточки… блызесенько… с пивверсты, не бильше…

— Крашенков, вы куда? — раздался знакомый голос начальника артсклада.

Капитан Тереб стоял на крыльце штаба. Как всегда, грудь вперед, руки за спиной, голова вздернута. Страдая из-за своего маленького роста, капитан все время пыжился.

Крашенков подошел к нему, доложил.

— Только далеко не ходите, — предупредил начальник артсклада.

— Слушаюсь, товарищ гвардии капитан!

Когда-то капитан Тереб был начальником артснабжения отдельной гвардейской танковой бригады. Хотя пробыл он там недолго и звания гвардейца ему так и не успели присвоить, он требовал от своих подчиненных, чтобы они обращались к нему по всей форме, то есть называли гвардии капитаном. Из этой ситуации он, по мнению злых языков, извлекал тройную выгоду. Во-первых, его считали настоящим фронтовиком, гвардейцем. Во-вторых, так как он гвардейского значка почти не носил, а все знали, что он у него есть, то многие расценивали это как скромность. А в-третьих, к нему никто не мог придраться. Словесная же нагрузка при обращении никого ни к чему не обязывала… При всем этом он был человек добрый, тихий и незлопамятный. Вот и сейчас, зная или, вернее, догадываясь об истинном отношении к себе насмешника военфельдшера, он тем не менее еще раз предупредил его:

— И вообще, смотрите… Вы ведь слышали?

— Так точно, слышал, товарищ гвардии капитан! — сдерживая недоверчивую улыбку, ответил Крашенков.

В душе он давно подозревал, что разговорами о бандитах, якобы нападающих на одиночных солдат и офицеров, начальник и замполит пытались, с одной стороны, повысить бдительность личного состава, а с другой — запугать любителей самоволок. Конечно, какие-то основания для беспокойства у начальства были. Но настолько ли они серьезны, чтобы отказаться от сбора грибов и ягод, которых здесь видимо-невидимо? Во всяком случае, подобные разговоры были и раньше, на старом месте, да бандитов что-то никто не видел…

Понятно, что Крашенков об этом лишь подумал, и ничего не сказал. Внешне же он вел себя так, что капитан остался доволен: четко, по-уставному, попросил разрешения идти и, получив такое разрешение, круто повернулся и направился к своему странному спутнику, который, переминаясь с ноги на ногу, поджидал его на дороге. Лицо старика выражало явное беспокойство. Он, очевидно, боялся, как бы пан главный начальник не запретил лекарю оказывать помощь какой-то гражданской, не имеющей никакого отношения к армии жинке. Может быть, это было и не так, но Крашенкову уже не раз приходилось лечить местных жителей, и он не помнил, чтобы кто-нибудь из них считал себя вправе получать медицинскую помощь наравне с военнослужащими. Все они понимали, что это дело хоть и доброе, но не очень-то законное. Не исключено, что старика обуревали такие же чувства.

Но когда Крашенков подошел ближе, то увидел, что взгляд у того таит легкую усмешку. Неужели он все слышал? Еще не хватало, чтобы он думал, что советские офицеры боятся выходить из села.

— Ну, пошли! — не без вызова произнес Крашенков.

У шлагбаума он на минутку задержался. На посту стоял его постоянный пациент, сорокапятилетний солдат Гладков, «папаша Гладков», один из ветеранов караульного взвода. История его была не совсем обычной. От давней контузии, полученной еще в гражданскую войну, он плохо слышал и мучился сильными головными болями. Мобилизованный под горячую руку в сорок первом, он тем не менее все эти годы честно и безропотно нес нелегкую солдатскую службу. Никто никогда не слышал, чтобы он жаловался на свою судьбу. Все это вызывало к нему невольное уважение. Но по-настоящему только Крашенков знал, как тяжело старому солдату. Жалея его, он однажды даже приударил за тощей и унылой аптекаршей из армейского хирургического госпиталя — лишь бы достать дефицитные таблетки, от которых Гладкову становилось немного легче. А тот отвечал на эту заботу грубоватой и бесхитростной привязанностью. Выказал он ее и сейчас. Подошел почти вплотную и, заглядывая снизу в лицо Крашенкову, громко и требовательно поинтересовался:

— Ты куда?

Крашенков прокричал ответ прямо в его красное бесполезное ухо:

— Одна жинка заболела — лечить иду!

— А-а!.. Ну, ну! — покивал головой Гладков. Однако по его глазам было видно, что он ни слова не понял.

— За таблетками приходи!

На этот раз Гладков проследил движение губ и догадался, о чем идет речь.

— Приду, приду! — обрадованно пообещал он.

Крашенков и старик подлезли под шлагбаум и оказались в лесу.

3

Это была лесная дорога, по которой когда-то ходили автомашины: местами из травы проступала старая, едва заметная колея. То, что сейчас здесь не ездили, не могло быть случайным. Или до станции добирались другим, возможно, более коротким путем, проходившим где-то в стороне. Или же вообще избегали ездить по ней. А может быть, в связи с передислокацией армейских тылов некоторые дороги стали не нужны?.. Сколько уже таких дорог, некогда оживленных, а потом опустевших и забытых, повидал он за эти годы. Дорог весенних — с подсохшими и застывшими следами колес, гусениц, солдатских сапог… Осенних — покрытых толстым слоем опавшей листвы… Зимних — с оледенелой, затвердевшей как камень, присыпанной снегом колеей… И вот таких, как эта, летних — с безбоязненно перебегающей дорогу травой, с мелькающими то там, то здесь ромашками и колокольчиками.

И все же того легкого чувства грусти, которое неизменно вызывали в нем покинутые дороги, на этот раз не было. Он заметил, что на него все больше и больше действует окружающая мрачность: и зыбкая полутьма между деревьями, и близкая, неотвязно следующая за ним по пятам тишина, и редкие лоскутки неба над головой, и непроглядная темнота дальних поворотов. И хотя он убеждал себя, что бояться нечего, что слухи, которые создали дурную славу этим местам, наверно, так и останутся слухами, все равно на душе у него было неспокойно. Он даже пожалел, что не взял с собой автомат.

Чтобы хоть немного отвлечься от тревожных мыслей, он догнал старика, шагавшего впереди, и завязал с ним разговор.

— Как у вас тут немец, здорово лютовал?

— Ох, дуже… Скилькы людей поугоняв. И хлопчикив, и дивчаток.

— Куда? В Германию?

— Туды. В проклятущую!

— Ничего, отец. Недолго еще им осталось ждать освобождения!

— Дай боже, дай боже…

В общем, так отвечали все. И в словах старика, сопровождаемых вздохами, тоже ничего не было нового. Но зато пришло спокойствие. Крашенков уже не так остро, не так тревожно ощущал здесь свое одиночество.

Вскоре темный туннель лесной дороги прошили длинные солнечные иглы. А еще через несколько минут деревья расступились, открывая светлую полоску поля.

— Это там? — с облегчением спросил Крашенков.

— Там, там! — закивал головой старик.

Они вышли из лесу. Свернув с дороги на тропинку, пересекли редкий орешник и очутились на поляне, сплошь изрытой старыми окопами. Крашенков обратил внимание, что глубина их от силы по колено.

— Отец, что здесь, бой был?

— Ни. Тилькы почалы копаты, як наказ прийшов видступыты.

— Без боя?

— Та ж вин з танкамы пидийшов. Що воны моглы с нымы зробыты?

— Когда это было?

— В сорок першому…

— А!..

Некоторое время они шли молча.

— Зараз прийдэмо, пане ликар!

Вскоре Крашенков увидел у самой кромки леса хуторок — две хаты с сараями. Окруженный с трех сторон подковкой леса, он вместе с огородом немного возвышался над всей местностью. Прямо под ним начиналось поле. Покрытое легкой зыбью пшеницы, оно уходило вниз. И далеко было видно, как оно перекатывалось по холмам, обтекало попадавшиеся на пути рощицы, легкие и прозрачные, как узоры по шелку.

До чего красивое и удобное место выбрали! И летом не жарко, и зимой ветры не дуют…

И вот они со стариком уже во дворе. Это большая зеленая поляна, обнесенная изгородью. А в остальном — двор как двор. Деревенский колодец с журавлем. Кормушки для кур и свиней. Штабеля мелко нарубленных дров. Сарай, в дверях которого промелькнули чьи-то голые пятки.

— Прошу, пане ликар! — старик открыл дверь в хату и, придерживая ее рукой, пропустил Крашенкова вперед.

В темной прихожей он, так же опередив лейтенанта, распахнул перед ним дверь в комнату.

В кровати, судорожно натянув по самый подбородок старое лоскутное одеяло, сидела пожилая женщина. Ее изможденное лицо выражало растерянность и испуг.

— Добрый день! — несколько удивленный этим, поздоровался Крашенков.

— Добрый день! — сохраняя то же выражение лица, ответила она.

— Дуся! Це ж пан ликар! — объяснил старик.

Недоверие, появившееся в ее взгляде, показалось Крашенкову забавным. Но когда он подошел к кровати, то увидел, что оно уже сменилось какой-то озабоченностью.

— Сидайте, пане ликар, — подал стул старик.

Крашенков сел и сказал больной:

— Руку, пожалуйста!

Та, придерживая одеяло, слегка приоткрывшее худое дряблое плечо, протянула руку. Крашенков привычным движением нащупал пульс.

Рука крестьянки. С узлами жил, со сбитыми и поломанными ногтями, в морщинах, похожих на шрамы, и в шрамах, похожих на морщины.

Да, пульс частый, даже очень частый. Но температуры, по-видимому, нет: кожа сухая, прохладная.

— А теперь ложитесь поудобнее и расскажите, что вас беспокоит.

Женщина послушно опустилась ниже. И по тому, что она уже больше не придерживала одеяло, Крашенков понял, что она поверила в его причастность к медицине. Поверила, несмотря на военную форму, несмотря на боевые медали с изображенными на них танками, винтовками и шашками…

— Ну, так что же у вас болит? — еще мягче спросил он.

— Ой, сыночку, всэ в сэрэдыни болыть, — жалобно ответила она.

— Где болит, покажите…

— От тут, сыночку, — показала она на живот.

— Дайте, я посмотрю, — сказал Крашенков и почувствовал, что лицо его наливается краской. Увы, его медицинское образование страдало серьезными изъянами. О терапии он имел лишь общее представление, полученное за несколько суматошных дней перед выпуском из училища, когда оставшееся время курсантам приходилось делить между подготовкой к параду, лекциями и подгонкой обмундирования. Названия некоторых болезней и с десяток-другой симптомов — вот и все, что ему дала учеба. Правда, с тех пор, как попал на фронт, он кое-чему научился. Но и это было лишь каплей в море. А жизнь между тем подбрасывала ему все новые и новые случаи. Вот как этот хотя бы. И все же он не пасовал. Карманный медицинский справочник, с которым он никогда не расставался, уже не раз выручал его и, надо думать, выручит и сейчас, если сам не разберется что к чему.

Женщина была в нерешительности. Она вопросительно посмотрела на деверя, и тот немедленно отозвался:

— Та вин же нэ зъисть тебе. Побачить, що и як, и ликив дасть…

Больная отогнула край одеяла и неуверенными, стесненными движениями подняла рубашку. Подавляя неприятное ощущение, Крашенков положил руку на мягкий и вялый живот и осторожно, чтобы не причинить лишнюю боль, начал прощупывать.

4

В комнате стояла полная тишина.

И вдруг ее нарушил легкий скрип двери. Крашенков услышал, как кто-то, осторожно ступая по полу босыми ногами, подошел к старику. Но, занятый осмотром, он не обернулся…

Постепенно напряженные и застывшие черты лица больной смягчились, а в глазах появилось любопытство.

— Не болит? — спросил Крашенков.

— Ни… — удивленно ответила она.

Еще несколько коротких вопросов о течении болезни, и Крашенков уже мысленно поставил диагноз.

— Хорошо. Теперь можете накрыться, — сказал он и повернулся к тем двоим за его спиной, чье присутствие он все время ощущал.

Вторым человеком оказалась девушка. По-видимому, та самая, чьи голые пятки он заметил еще со двора. В общем, ничего особенного: широкое, ничем не примечательное лицо, крупная, не очень складная фигура. Правда, в последнем он не уверен. На девушке старушечья кофта и длинная юбка, а они, ясное дело, не красят. Дальше разглядывать ее ему показалось неудобным. Большие черные глаза смотрели на него с тревожным и терпеливым ожиданием.

— Что я могу вам сказать? По-моему, у нее старый, запущенный гастрит…

Теперь уже оба — старик и девушка — в замешательстве. Молча переглянулись.

Крашенков спохватился: да они не знают, что такое гастрит! Не знают, то ли радоваться, то ли огорчаться…

— Гастрит — это воспаление слизистой оболочки желудка, — объяснил он и, увидев в их глазах новую тревогу, поспешил успокоить: — Ничего страшного!

Что же ей дать?.. Заглянул в сумку. Где-то должны быть таблетки от желудочных болей. К счастью, гастрит принадлежит к числу тех немногих болезней, которые, как ему казалось, он знал досконально. Так уж получилось, что он набил руку на лечении изжоги и отрыжки, которыми страдали его основные пациенты — старые, прошедшие не одну войну караульные солдаты. Во всяком случае, он лечил их, не заглядывая в свой справочник.

Не испытывал он сомнений и в этот раз. Те же симптомы, то же течение болезни, несколько осложненное недавно перенесенным воспалением легких. Единственное, в чем он сомневался, — нет ли чего еще со стороны сердца: уж очень частый пульс и синюшные губы. Но за всю свою жизнь он всего раз прослушивал грудную клетку, да и то у Рябова, когда тот, наводя порядок в санчасти, в одном из «ПФ» нашел старый-престарый стетоскоп. Так что лучше и не пробовать…

Можно дать валерьянку — от нее еще никто не умирал… Впрочем, кажется, ни того ни другого нет…

Еще раз перебрав содержимое сумки, Крашенков с легким смущением обернулся к хозяевам.

Именно в этот момент старик что-то шепнул девушке, и та стремительно выбежала из комнаты. Что у них там стряслось?

— Отец, понимаешь, — начал Крашенков, — здесь у меня нет лекарства, которое нужно. Приходи завтра, я тебе дам!

— Дякую, пане ликар, — ответил старик с поклоном.

Крашенков встал. Теперь ему предстояло топать обратно. Снова пройти весь этот путь. К тому же — одному. Иными словами, стать тем одиночкой, за которым, судя по рассказам, и охотятся местные карабасы-барабасы. Конечно, он не сомневается, что благополучно доберется до дому. Но все же…

Не поэтому ли он не торопится?

Крашенков подошел к окну. Увидел тропинку, которой они шли со стариком. Потом внимание его привлекли фотографии в простенке. Узнал пожилую хозяйку. Молодая, красивая, она сидела рядом с усачом, с любопытством уставившимся в объектив: не в ожидании ли обещанной фотографом птички? Нашел старика. Он стоял, картинно опираясь на огромную саблю, в польской конфедератке, из-под которой блестели нагловатые глаза — куда они только подевались?

А на другой фотографии — девушка. Интересно, сколько ей тогда было? Не больше семнадцати. Она прямо вся светится счастьем. Ее можно назвать даже хорошенькой. Право же, в ней есть какая-то изюминка, которую он никак не может уловить. А это кто рядом с ней? Брат? Муж? Жених? Нет, только не брат. У парня неприятно мелкие, но при этом правильные и красивые черты лица.

Вернулась девушка. Похожа и не похожа на свою фотографию. Замужество, а может, и не замужество, не пошло ей впрок. Все — от медлительной, неуверенной походки до неулыбчивых черных глаз — выдавало в ней какую-то давнюю внутреннюю усталость.

В руках у нее узелок. Подошла, смущенно протянула Крашенкову:

— О це вам!

Ох уж эти деревенские подношения за медицинскую помощь! Они всегда сердили и расстраивали его: не так-то легко отказаться от всего этого соблазна — от бутылки сбивающего с ног самогона, от задравшей вверх лапки вареной курицы, от шматка домашнего, с желтинкой, сала. Но все-таки он держал марку. В отличие от Рябова, уговорить которого не составляло труда. «Подумаешь, — отвечал тот на упреки Крашенкова. — Дают — бери, бьют — беги». На этой почве у них то и дело происходили стычки. Правда, завершались они обычно тем, что оба противника, немного поломавшись друг перед другом, садились за стол и дружно приканчивали объект раздора.

Сегодня Крашенков ушел из дому не позавтракав и очень хотел есть. Ощутив в воздухе тонкий и терпкий запах меда, он с необыкновенной ясностью увидел перед собой краешек детства: ломоть белого хлеба с маслом, по которому ползут, готовые вот-вот скатиться, тяжелые янтарные капли.

Он проглотил слюну и, испугавшись, как бы кто-нибудь не заметил этого, непринужденно сказал:

— Большое спасибо, но у нас это не принято.

Старик выхватил у девушки узелок и пытался засунуть его в санитарную сумку.

— Не надо! Зачем? — отбивался Крашенков.

— Визьмы, визьмы, сыночку, — упрашивала его, приподнявшись в постели, больная.

И только девушка не принимала участия в этих уговорах. Молча стояла и робко, неуверенно улыбалась…

5

И снова над ним плотно сомкнулись деревья. Он вошел в темный и глухой туннель лесной дороги, напряженно прислушиваясь к звукам, ни на секунду не выпуская из поля зрения придорожное пространство. Шел, инстинктивно держась середины: словно те три-четыре шага, которые отделяли его от растущих по обочине кустов, давали ему в случае неожиданного нападения какой-то выигрыш во времени и расстоянии. Понимая, что этот выигрыш кажущийся, что, случись какая-нибудь петрушка, уже ничто его не спасет, все же так он чувствовал себя в несколько меньшей опасности.

Сейчас он уже жалел, что отпустил старика, который довел его только до орешника. Тот бы безропотно пошел и дальше, придержи он язык. И охотно провел бы до самой санчасти, пообещай он ему дать лекарство сегодня. Но когда они подходили к орешнику, Крашенков даже не успел сообразить, что к чему. Старик вдруг дотронулся до его локтя, и он почему-то решил, что тот не собирается идти дальше. И, конечно, сморозил глупость. Не дожидаясь, когда старик сам скажет о своих намерениях, заявил, что теперь он как-нибудь доберется один. А тот, оказывается, хотел спросить, верно ли, что немцев скоро погонят из Львова.

И теперь уже ничего нельзя было поделать. Только поблагодарить, попрощаться и топать одному. Впрочем, в тот момент он ничего, кроме легкого сожаления и досады на себя, не почувствовал. Мысль о том, что вдвоем было бы все-таки чуточку спокойнее, пришла позже, когда его со всех сторон обступила тишина. Не та неустойчивая и трепетная, которая встретила его, как только он вошел в лес. А другая — притаившаяся в полутьме, лишенная лесных звуков, как будто что-то знающая, но пока до поры до времени скрывающая это от него. Не столько враждебная, сколько равнодушная. Порой ему казалось, что эта тишина — огромная и неподвижная — существовала сама по себе, независимо от леса.

Чем дальше он погружался в сумрак, тем больше ему было не по себе. Но особенно это чувство усилилось после того, как он вдруг увидел, что не пройдена и четверть пути. Впереди оставалась почти вся дорога, с ее опасностями — мнимыми и настоящими.

А темнота все сгущалась: очевидно, где-то там, на свободе, солнце ушло в облака. Тишина, еще минуту назад равнодушно и насмешливо следившая за ним из-за кустов и деревьев, теперь придвинулась к нему вплотную. Ее неслышное дыхание он ощущал совсем рядом.

Крашенков прибавил шагу. В эти минуты он испытывал двойственное чувство. С одной стороны, решил: будь что будет! А с другой — надеялся на свое постоянное везение…

И вдруг — чуть слышные голоса…

Крашенков встал за дерево. Замер, прислушался.

Разговаривали как будто двое. Но вскоре удалось разобрать и третий голос. Похоже, он отдал какую-то команду.

Голоса приближались…

Крашенков осторожно перешел за другое дерево, подальше от дороги.

До него долетели отдельные слова: «хлопцы» и «зараз!». Это могли быть и свои, и бандиты.

Отчетливо донеслась знакомая хрипотца. Донцов?! Что он здесь делает? Ну конечно же тянет куда-то кабель…

Почувствовав огромное облегчение, Крашенков вышел из своего укрытия и увидел над кустами Сашкину кубанку с алым верхом.

— Э-ге-ге! — заорал он.

После короткой паузы последовал ответ:

— Э-ге-ге!..

Крашенков двинулся к приятелю напрямик через кусты. Отдав какое-то распоряжение солдатам, тянувшим катушку, Донцов пошел навстречу.

За несколько шагов он крикнул:

— Привет!

Прозвучало это у него как «откуда ты взялся?».

Друзья обменялись крепким рукопожатием.

— Здорово, Катушка!

— Здорово, Клизма!

Так обычно приветствовали они друг друга, когда не было свидетелей и позволяло настроение.

— Ты куда ходил?

— Да там к одной больной вызывали!

— Молодая? — Глаза у Донцова заблестели.

— Была когда-то.

— Очень старая?

— Взрослую дочь имеет.

— А дочь ничего?

— Почти с меня ростом.

— Ну? — Донцов метнул взгляд вверх. Крашенков был выше его чуть ли не на целую голову. — А на остальное как?

— А тебе-то зачем?

— Да так, интересно… Знаешь, а я вчера с одной познакомился… Закачаешься!

— В каком смысле?.

— А в любом!.. Хочешь, познакомлю?

— А не боишься?

— Что отобьешь? Да отбивай себе на здоровье!

— Слышала бы она…

— А она и не то слыхала!

— Я бы с такой и связываться не стал!

— Ну ты, известное дело…

В голосе приятеля Крашенков уловил нотку обиды. Легонько толкнул его плечом:

— Брось, Катушка!.. Ты куда тянешь связь?

— Да тут до сельсовета, — не глядя, ответил Донцов. — Просили, чтобы подсоединили их к какой-нибудь воинской части. Бандеров опасаются…

— А-а!..

— Ну, бывай!.. Поехали! — обратился он к своим связистам.

Те подняли катушку и двинулись за ним следом. «Сам же виноват, а еще дуется», — подумал Крашенков. Но ему стало жалко Донцова, и он окликнул его:

— Сашка!

— Чего? — обернулся тот.

— Я к тебе вечерком зайду!

— Заходи, — сдержанно ответил Донцов.

Крашенков слишком хорошо знал своего друга, чтобы придавать значение таким мелочам, как тон или даже отдельные слова. Нескольких часов тому достаточно, чтобы начисто позабыть об обиде.

Донцов и солдаты скрылись в чаще.

Несмотря на то что все было как прежде: и темный лес, и тишина, и еще немалое расстояние до села — страха как не бывало. Крашенков удивленно покачал головой и продолжил путь…

6

В тот вечер, однако, Крашенков никуда не пошел. Его неожиданно назначили дежурным по части. Старший техник-лейтенант Мхитарьян, чья очередь была дежурить, получил приказание срочно выехать в распоряжение командующего артиллерией армии. Давно поговаривали, что его метят на какую-то ответственную должность. Но куда и кем, никто не знал. Сам же Мхитарьян на все вопросы отвечал загадочной улыбкой на тонких и подвижных губах. В общем, его ожидало повышение, это понимали все. Но Крашенкову от этого легче не стало. Целые сутки он мотался по части: проверял посты, встречал и провожал машины с боеприпасами, бегал на кухню снимать пробу, вместе с шифровальщиком принимал телефонограммы и передавал сводки, а в свободные от беготни минуты тут же, в штабе, перевязывал фурункулы и порезы, давал лекарства, писал справки об освобождении.

При всем этом дежурство протекало спокойно, без происшествий, если не считать происшествием короткую телефонограмму, в которой командованию артсклада предписывалось, как там было сказано, «в связи с участившимися случаями нападения кулацко-националистических банд на военнослужащих и гражданское население, в кратчайший срок принять меры к усилению охраны оружия и боеприпасов». Крашенков немедленно поставил в известность капитана Тереба, и тот распорядился установить три дополнительных поста.

Но ночь прошла тихо.

На следующий день под вечер Крашенков сдал дежурство и вернулся в санчасть. Устало опустился на кровать, снял сапоги и с наслаждением ощутил босыми ногами прохладный земляной пол.

— Чай будете пить? — хмуро спросил его Рябов.

— Буду! — Массируя затекшие ноги, Крашенков весело добавил: — Только настоящий!

— Уж какой есть…

Не прошло и двух минут, как все было готово: сдвинуты на столе медикаменты, расставлены по ранжиру хозяйский чайник, две пол-литровые железные кружки, маленькая бутылка «витаминчика» — черносмородинового сиропа, которым они обычно подкрашивали кипяток.

Но едва сели за стол, как в дверь забарабанили.

— Гладков! — сразу определил Крашенков. — Вот черт! Он когда-нибудь дверь вышибет!

Встал, пошел открывать: если крикнуть, все равно не услышит. Но и без приглашения ни за что не войдет. Будет колотить до тех пор, пока кто-нибудь не откроет. Сколько ему ни говорили, чтоб входил без стука, он продолжал свое. И ничего с ним нельзя было поделать.

За дверью действительно стоял Гладков.

— Давай входи! — сказал Крашенков.

— В гости пришел! — радостно сообщил тот. Но, как всегда, чего-то выжидал за порогом, словно не решаясь войти.

— Ну, входи же!..

Гладков вошел и зачем-то снял пилотку. Громко спросил:

— Чай пьете?

— Самогонку, — буркнул Рябов.

— Тогды налей! — И Гладков, дурачась, подбежал к столу, схватил кружку и протянул ее к Рябову: — Ну, налей!

— А вы говорите, что он не слышит, — усмехнулся старшина. — Да у него слух получше нашего с вами…

— Эх ты! — с укором произнес Гладков и, не глядя, поставил кружку на край стола.

— Давай садись с нами пить чай, — пригласил его Крашенков.

— А и сяду! — снова оживился Гладков. С вызовом сел, придвинул к себе кружку и кивнул в сторону Рябова: — Ишь пристроился!

Старшина в ответ лишь презрительно усмехнулся. Он всем своим видом говорил: станет он еще препираться с этим вахлаком, слишком много чести.

С первой своей встречи невзлюбили они друг друга. Что было этому причиной, Крашенков только догадывался: ни тот ни другой на эту тему с ним не говорили. Скорее всего, Рябов взъелся на старого солдата за то, что тот медиком признавал одного Крашенкова, а его, бывшего санинструктора мотострелкового батальона, считал чем-то вроде ординарца при лейтенанте или, в лучшем случае, санитаром.

Крашенков же, которому эта тайная война порядком надоела, старался не обращать на нее внимания. Вот и сейчас он промолчал, хотя все видел. И то, как вызывающе-деловито приступил к чаепитию Гладков, и то, как злился, видя это, старшина, и то, как неумело изображал он на своем полудетском лице презрение.

Наконец Рябов допил чай и, напоследок окинув подчеркнуто пренебрежительным взглядом «папашу», с удовольствием прихлебывающего сладкий напиток, вышел из хаты.

Вскоре, взяв свои таблетки, ушел и Гладков.

А за окном уже слышались новые голоса. Мужской голос Крашенков узнал сразу. Женский же был незнаком. «Не удержался, хочет похвастаться своей милахой», — подумал Крашенков.

— Здесь приступочка, — услышал он воркующий Сашкин голос.

Донцов был сама учтивость.

— Прошу! — сказал он, распахивая дверь и галантно выбросив вперед руку.

На пороге показалась высокая девушка в белой, вышитой красными цветами блузке, в широкой темно-серой юбке с туго перетягивающим талию красным пояском. Платок на ее голове был повязан по-деревенски глухо. Если бы не выжидательный взгляд черных и безрадостных глаз, если бы не робкая и стеснительная улыбка — «вот, мол, я и пришла», Крашенков ни за что бы не узнал ее: принарядилась, и совсем другой человек. Да, недаром за ней с места в карьер принялся ухлестывать Донцов. В чем другом, но в женщинах он разбирался.

Прикрыв за собой дверь, Донцов со знакомой интонацией произнес:

— Привет!

А глаза насмешливо досказали: «…Клизма…»

— Привет!

И они встретились взглядами: обычный обмен любезностями состоялся…

— Мы за лекарствами пришли, — сказал Донцов. — Дай-ка что-нибудь от живота!

Девушка с благодарностью посмотрела на него. «Ну, ловкач, ну, ловкач! — с легкой завистью подумал Крашенков. — Ничего, сейчас ты у меня повертишься, донжуан скороспелый!»

Ответил:

— Сию минуту, пан лейтенант.

Поколдовав с минуту над столом с медикаментами, Крашенков насмешливо сообщил:

— А знаешь, от живота ничего нет.

В глазах девушки радостное нетерпение сменилось тревожной озабоченностью.

— Как нет? — удивился Донцов.

— Да так. Кончилось.

— Вкручиваешь?

— Можешь посмотреть… — Крашенков показал на стол.

Донцов шагнул к пузырькам и, наклонившись над ними, принялся про себя читать этикетки. Вскоре от всех этих мудреных названий у него голова пошла кругом. Но все же он не терял надежды встретить что-нибудь вроде: «От живота» или: «От желудка».

А пока он искал, Крашенков стоял сзади и молча посмеивался. Жаль вот, что девушка переживает. Даже подошла поближе, заглядывает через Сашкино плечо, ждет. Нет, она и в самом деле ничего. Один вздернутый носик чего стоит. Не говоря уже о глазах!

Таким расстроенным и растерянным Крашенков видел приятеля впервые.

— И в ящиках нет?

— Нет, — вздохнул Крашенков.

— А все-таки поискал бы. Может, где завалилось?

Крашенков прикрыл рукой улыбку. Поглядеть на Катушку, можно подумать, что от того, каков будет ответ, зависит судьба чуть ли не его родной матери. Ох, господи, даже выражение лица у него и у девушки одинаковое — трепетное ожидание приговора. Он — сама искренность, само сострадание. Не в этом ли секрет его успеха у женщин? Но на сей раз у него ничего не получится! Несмотря на весь этот спектакль, несмотря на отчаянную признательность, которую он уже успел заработать своей безотказно действующей донжуанской тактикой. Это будет ему хорошим уроком! Пусть знает, как волочиться за каждой юбкой.

— Ну что ты? Откуда? — безжалостно ответил Крашенков.

И снова в глазах девушки он увидел отчаяние. Ужасно нехорошо. Сделать бы ей какой-нибудь знак, чтобы зря не огорчалась. Но Донцов непременно заметит. Да и она может не понять. Остается одно — скорее его спровадить.

— Что же будем делать, а? — продолжал страдать Донцов.

— Не знаю, — пожал плечами Крашенков и осторожно добавил: — Хотя я где-то их видел…

— Где?

— Не то в штабной аптечке, не то у пожарников…

— Ну, вот и нашли! — живо обернулся Донцов к девушке.

— Знаешь, — сказал он Крашенкову, — мы тут с ней подождем, а ты сходи за таблетками.

— Нельзя мне.

— Почему нельзя?

— Здрасьте!

— Да никого больше сегодня не будет!

— А я в этом не уверен. Гладков же приходил.

— Я бы сам пошел, да я не знаю, какие там таблетки от уха и какие от брюха.

— А ты тащи аптечки целиком. Здесь разберемся.

— Смеешься?

— Ну что ты!

Донцов внимательно посмотрел на товарища и произнес:

— Ну, ладно.

У порога он обернулся и сказал:

— Смотри!

— Что смотреть? — усмехнулся Крашенков.

— Ничего, — пробормотал Донцов и вышел из хаты.

7

Девушка стояла неподвижно и старалась не глядеть на Крашенкова.

— Садитесь, — сказал он ей.

Она бросила на него короткий взгляд и села. Руки положила на колени. Большие, огрубевшие от работы руки.

— Ну, как мама себя чувствует?

— Як завше…

Это были первые слова, которые она произнесла сегодня. «Як завше» — как всегда. И как тогда на хуторе, ее голос поразил Крашенкова странным сочетанием чистоты и приглушенности звуков. Хотелось и дальше слушать. Но она оказалась на редкость молчаливой. К тому же и времени на разговоры нет. Катушке с его быстрым, натренированным шагом связиста достаточно минут двадцати, чтобы обернуться…

— Постойте! — несколько поспешней, чем надо, сыграл Крашенков. — Я еще раз посмотрю!

Он подошел к громадному сундуку, в котором хранились трофейные медикаменты. Поднял тяжелую крышку и, придерживая ее плечом, стал рыться внутри. Чего тут только не было! Навалом лежали всевозможные пилюли, таблетки, порошки с названиями, которых не встретишь ни в одном из медицинских справочников, какие-то патентованные немецкие средства, о назначении которых можно лишь догадываться. Конечно, их давно следовало выбросить. Но все попытки Крашенкова в этом направлении наталкивались на упорное сопротивление Рябова: «Зачем выбрасывать? Может, еще пригодятся…» И Крашенков не настаивал. Он и сам втайне надеялся, что рано или поздно удастся найти какой-нибудь немецкий рецептурный справочник, который поможет разобраться в этом хозяйстве. А пока запасливый санинструктор сваливал в сундук все новые и новые медицинские трофеи, тем более что недостатка в них — в связи с наступлением советских войск — не было.

Но вот несколько дней назад, готовясь к переезду, Крашенков в спешке сунул туда пузырек с желудочными таблетками. А теперь попробуй найти их… Здесь черт ногу сломит!..

— Пане ликар! — услышал он голос девушки. — Дайте я крышку подэржу!

— Подержите… если не трудно…

Едва крышка освободила его, он повел планомерные поиски и уже через минуту обнаружил злополучный пузырек.

— Вот они! Нашлись!

— Дякую, пане ликар! — смущенно поблагодарила девушка. Она стояла в неудобном положении: как-то боком, придерживая обеими руками тяжелую крышку.

— Сейчас закрою! — спохватился Крашенков.

Когда они опускали крышку, он вдруг щекой ощутил тепло, которое исходило от ее широкого лица с большими черными глазами. Он повернулся к ней. В глазах девушки взметнулось удивление. Неожиданно для себя он взял ее за плечи и притянул к себе. Почувствовал, как напряглись под блузкой мышцы. Он попытался поцеловать девушку в губы, но она отвела лицо. Он с силой повернул ее голову к себе, но она лбом уперлась ему в подбородок.

Оба молчали.

Первым заговорил Крашенков:

— Поцеловать-то, наверно, можно?

— Не можно…

— Почему не можно?

— Не можно, — повторила она.

— Не можно так не можно, — добродушно согласился Крашенков, отпуская ее. — Отложим до другого раза!

— Не можно, — в третий раз тихо произнесла она.

Крашенков отсыпал в бумажный кулек таблеток, отлил в пустые пузырьки немного валерьянки и нашатырно-анисовых капель, все это уложил в консервную банку из-под ленд-лизовской колбасы и подал девушке:

— Прошу, пани!

Она неуверенно взяла и неожиданно прижала банку к груди.

— Дякую вам, пане ликар!

— Желудочные таблетки, — сказал Крашенков, — принимать три раза в день перед едой. Валерьянку пить перед сном… Запомнили?

Она виновато взглянула на него и покачала головой.

— Подождите, я запишу вам…

Только закончил он писать, как кто-то громко постучал в ставню. Крашенков вскочил, подошел к окну. За стеклом неясно белело возбужденное лицо Рябова. Старшина энергично шевелил своими пухлыми губами и показывал рукой на дверь.

Крашенков вышел во двор. Его сразу, как черная вата, окутала густая плотная темнота.

— Товарищ лейтенант, срочно к начальнику артсклада!

— Что случилось?

— Старшего лейтенанта Мхитарьяна убили!

— Что? Где? Кто?..

— Бандеры!.. Только что нашли его мертвого!

— Где?

— Недалеко отсюда. В трех километрах. Его уже в штаб привезли!

— Как же так?

— Товарищ лейтенант, быстрее!

— Иду!..

8

Мхитарьян лежал на полу, покрытый с головой солдатской шинелью. Крашенков прошел мимо, превозмогая острое желание взглянуть на убитого.

В штабе было полно народу. Все мрачные и возбужденные. Одни чистили и приводили в порядок личное оружие, другие обступили начальника артсклада, который пытался связаться с кем-то по полевому телефону.

Увидев Крашенкова, капитан Тереб отставил трубку и сказал:

— Лейтенант, осмотрите…

В штабе стало так тихо, что был слышен каждый скрип и шорох. Провожаемый взглядами, Крашенков подошел к телу, опустился на колени. Обернулся, коротко сказал:

— Посветите!

Несколько коптилок и керосиновых ламп, встревожив и разогнав тени, сошлись у него над головой.

Отяжелевшими в мгновенье руками он отогнул край шинели. Лицо убитого было изуродовано до неузнаваемости. По-видимому, озверевшие бандиты били по нему тяжелыми сапогами и прикладами.

— Что же это такое? — чуть не плача произнес кто-то.

— А это он? — усомнился Донцов.

— В кармане остались кое-какие бумаги, — сказал замполит капитан Шишов.

— От гады! От гады! — простонали сзади…

За два года пребывания на фронте через руки Крашенкова прошел не один десяток раненых. Нагляделся он немало и на убитых. Среди тех и других были и близкие ему люди, и друзья, и просто хорошо знакомые. Казалось бы, он привык ко всему. Казалось бы, уже ничто не могло его поразить. И все же, осматривая растерзанного бандитами Мхитарьяна, он с трудом унимал дрожь в кончиках пальцев. Он знал, что стоит ему только дать волю своим чувствам, чуть-чуть ослабить вожжи, и его всего начнет колотить…

Закончив осмотр, он снова накрыл труп шинелью и вернулся к столу. Капитан Тереб как раз заканчивал разговор с майором Пономаревым, командиром зенитного дивизиона, охраняющего артсклад от налетов фашистской авиации. Зенитчики также решили принять участие в прочесывании леса.

— Когда будут? — спросил капитан Шишов.

— Говорит, через два часа, — прикрыв ладонью трубку, ответил капитан Тереб. — Начнем с рассветом…

— Итак, Пономарев, ждем твоих людей, — сказал он в микрофон. — Сам? Зачем? Мы и без тебя справимся!.. Ну, как знаешь, — пожал он плечами и положил трубку. — Пусть тогда он ими и командует!

— Так даже лучше, — заметил замполит.

Капитан поднял глаза на Крашенкова — дал понять, что готов слушать.

— Товарищ гвардии капитан, осмотр произведен. Старший техник-лейтенант Мхитарьян скончался от множественных пулевых ранений грудной клетки и живота…

— А голова?

— Ушибы лица?.. Это они потом… над мертвым.

— Надо оформить акт о смерти.

— Слушаюсь!

Никогда раньше Крашенкову не доводилось писать такие акты. Когда боец погибал на поле боя или умирал в батальонном медицинском пункте, его просто исключали из списка личного состава, а домой посылали похоронную. В медсанвзводе, где Крашенков служил после танкового батальона, на раненого заполняли эвакуационную карточку. В ней отмечалось все, что касалось его жизни и смерти. Конечно, где-то в медсанбатах и госпиталях писались истории болезни. Где-то, может быть, составлялись и акты о погибших. Но как это делается, Крашенков не имел ни малейшего понятия, хотя за последние два года он написал немало всяких актов. После каждой боевой операции приходилось списывать пришедшее в негодность и пропавшее медицинское оборудование. Но одно дело носилки или ножницы, другое — человек…

Конечно, он не хуже капитана Тереба понимал, что такой акт о смерти необходим. Не для них. Не для Гриши Мхитарьяна, которому уже все равно. А для суда. Именно для суда над фашистскими прихвостнями. В отличие от других убийств, которые совершались ежедневно на всем огромном, необозримом протяжении фронта и считались сами собой разумеющимися, это убийство, несмотря на свою прямую связь с теми убийствами, воспринималось как тяжкое уголовное преступление. И главным образом потому, что где-то поблизости находились пока еще не известные, но вполне конкретные и определенные убийцы, которых можно найти и покарать. Были и средства, чтобы осуществить это. Не было только одного — времени на раскачку.

9

Уже начало светать, когда к штабу подъехала машина зенитного дивизиона. Крашенков выглянул в окно. Никто из зенитчиков не спрыгнул вниз поразмяться. Они продолжали сидеть в кузове — суровые и молчаливые.

Зато их командир майор Пономарев, покидая кабину, поднял столько шума, что в соседнем дворе пробудился и спросонок заорал истошным голосом петух.

Капитан Тереб недовольно поморщился:

— Он так все село разбудит.

— Петух, что ли? — улыбнулся капитан Шишов.

— Петух…

Майор Пономарев, высокий здоровяк, с крупными, но вялыми чертами лица, с грохотом вошел в хату. Расстояние от порога до стола он преодолел в три шага. Крепко пожал руку маленькому, сразу потерявшемуся на его фоне капитану Теребу. Затем так же энергично потискал руку каждому из офицеров. После этого подошел к Мхитарьяну и, сняв свою старую помятую фуражку, молча постоял.

Отдав последний долг, заговорил о деле:

— На сколько назначена операция?

— Как договорились, на пять, — ответил Тереб.

— А может, раньше начнем?

— Теперь уже недолго осталось ждать. К пяти должны подойти проводники из местных. Да и в лесу еще темно.

— На черта тебе проводники эти?

— Они знают там каждый куст.

— Смотри, заведут они нас куда-нибудь!

— Не заведут. Это здешние активисты. Коммунисты.

— А!.. Ну ладно, давай сверим карты, — сказал Пономарев, доставая из планшетки двухверстку.

Крашенков, сидевший за столом сбоку (он в пятый раз переписывал акт), прибавил огня в лампе. Пономарев и Тереб склонились над картами. Район предстоящей операции они уточнили быстро: место гибели Мхитарьяна. Затем долго решали, как лучше прочесывать лес — с двух сторон одновременно или только с одной. В конце концов, остановились на последнем. А то, не дай бог, перестреляют друг друга. Ведь ходят слухи, что бандеровцы переодеваются иногда в советскую форму. Поди разгляди, свои это или чужие… Потом прикидывали, сколько еще нужно людей, чтобы охватить весь участок, и кто где станет в цепи. За спорами и обсуждением не заметили, как прошел почти час.

За окном уже был рассвет, если можно назвать рассветом те слабые и неяркие отблески утра, которые с трудом проникали сюда сквозь густой шатер леса.

В дверях показался дежурный по части младший техник-лейтенант Ковалев.

— Товарищ гвардии капитан, — доложил он, — пришли какие-то гражданские…

— Да, да! Пусть войдут!

Вошли двое. Один пожилой, почти старик. Другой по возрасту годился ему в сыновья. На старшем был старомодный, с накладными, в складках, карманами френч; штатские брюки заправлены в сапоги. На младшем — неопределенного цвета, изрядно поношенный костюм. У обоих за спиной карабины.

— Знакомьтесь: председатель сельсовета Паладийчук, — представил старика капитан Тереб. — А это — секретарь сельсовета… забыл вашу фамилию…

— Гнатенко, — щеки у парня покрылись румянцем.

— Товарищ Гнатенко…

Терпеливо подождав, пока Паладийчук и Гнатенко поздороваются за руку со всеми офицерами, капитан Тереб взглянул на часы и объявил:

— Без десяти пять. Пора.

Все, кроме младшего техника-лейтенанта Ковалева, оставшегося дежурить у телефона, вышли во двор. Там уже стояли три машины: одна с зенитчиками и две — артсклада. Кругом — на бревнах, ящиках, садовых скамейках, ступеньках крыльца — сидели вооруженные бойцы. Молча покуривали, перекидывались негромкими репликами.

Капитан Тереб вполголоса приказал:

— Построиться! Командирам доложить о наличии людей!

Старшие групп в полном молчании прошлись вдоль строя и по спискам проверили, все ли на месте. Приглушенными голосами отдали рапорта. Налицо все. Даже закоренелые сачки, которые всегда и от всего увиливали.

Новая негромкая команда «По машинам!», и вот грузовики с солдатами уже неслись по спящей улице-просеке.

Крашенков оглянулся на санчасть. Успел заметить во дворе длинную и тощую фигуру бабки, смотревшей им вслед.

Промелькнули последние две хаты.

Первый поворот… Отсюда до второго поворота — совсем как в ущелье…

За переездом у железнодорожной станции свернули на проселочную дорогу. Открылось плотное серое небо — утро заступало вяло. Трудно понять, то ли день обещал быть пасмурным, то ли теперь солнце всходило позже.

Свежий утренний ветер пробирал насквозь. В легкой летней гимнастерке Крашенков чувствовал себя как в майке… Бр-р! Жаль, что не надел безрукавку!

Впрочем, через десять минут они были на месте.

Вот здесь, в этом кювете, как раз напротив столбика, нашли Мхитарьяна. Трава как трава. Даже одуванчики не потревожены…

10

Несколько коротких команд — и цепь, растянувшаяся на полкилометра, вошла в лес. Бойцы ступали молча, держа палец на спусковом крючке автомата. Правда, их предупредили, что пускать в ход оружие они должны только в крайнем случае. Мол, надо попытаться захватить бандитов живьем. Но кто знает, как все обернется. Не исключено, что единственный выход будет — стрелять.

В лесу стоял полумрак. Но как бы густо ни сплетались раскидистые кроны дубов и буков, как бы плотно ни загораживали свет с дороги и просек кусты боярышника и дикой малины — и сюда проникало раннее утро. Пусть слабое, нерешительное, но все-таки утро. И глаз уже различал отдельные предметы на расстоянии пятнадцати — двадцати метров.

Чувства у всех обострены до предела. Но страха ни у кого не было. Сознание того, что ты не один, что тебе нужна лишь доля секунды, чтобы прошить очередью противника, делало каждого смелее и увереннее.

Шли довольно быстро, нормальным, размеренным шагом.

Справа от Крашенкова двигался Сашка Донцов. Слева — незнакомый лейтенант.

Крашенков на минутку опустил затекшую от напряжения руку с пистолетом. Куда ни глянешь — уходящий в темноту частокол деревьев. А ведь пройдено метров шестьсот, не больше. Конечно, где-нибудь на открытом месте это не расстояние. Здесь же имеет значение каждый метр. Враг может быть везде. За кустами, за деревьями, за штабелями аккуратно уложенных лесником дров, в лесных канавах, заваленных сушняком и дерном…

Но цепь шла дальше, а бандиты что-то не давали о себе знать. Мелькнула мысль: а не ушли ли они в самую чащу? Или, может быть, их кто-то предупредил и они вообще покинули эти места? Однако лес велик, и рано строить подобные предположения. Надо быть начеку…

Крашенков шагал в середине своей полосы леса и старался, чтобы от его взгляда не ускользнула никакая тень, никакое движение, никакая неясность…

Но ничто не выдавало присутствия чужих людей. Слышался только непрерывный треск валежника под ногами нескольких десятков солдат и офицеров…

Так прошли они, наверное, еще с полкилометра.

А что, если бандитов никогда здесь и не было? Убить Мхитарьяна они могли и в другом месте. А труп притащили сюда, чтобы замести следы. Ведь и такое возможно?

Словом, беда, коль пироги начнет печи сапожник… Ловить банду должны те, кто знает, как это делается. А не доморощенные шерлоки холмсы вроде капитана Тереба и майора Пономарева!

Крашенков посмотрел по сторонам. Оказалось, другие тоже скисли. Донцов шел, опустив автомат в землю. Встретив взгляд приятеля, он развел руками…

Неторопливо, как на прогулке, шагал и сосед Донцова — неправдоподобно длинный и тощий караульный солдат Файнштейн, или фон Штейн, как его в шутку называл Крашенков. Автомат у него был перекинут через плечо стволом вниз и болтался при каждом шаге. Сквозь деревья мелькали и другие участники облавы. Цепь почти распалась. Кто-то задержался у куста малины, кто-то наклонился за белым грибом, кто-то оставил свое место и шел рядом с приятелем. Все это напомнило Крашенкову шахматные фигурки, разбросанные по всей доске. Короче говоря, был полный беспорядок. Крашенков даже забеспокоился: трудно найти более удобный момент для нападения на отряд.

Он подошел к Донцову, высказал свое опасение.

— Ни хрена не будет! — ответил тот. — Вон уже лес кончается!

И впрямь, здорово посветлело.

Вскоре цепь бойцов или, вернее, то, во что она превратилась, вывалилась на просторную — всю в красных и белых цветах — поляну.

Появилось и начальство: богатырь Пономарев и коротышка Тереб. Сейчас они, кажется, больше всего озабочены тем, чтобы никто не отстал, не заблудился. Главное для них — избежать нового ЧП.

— После такого блистательного похода не мешает устроить парад, — шепнул Крашенков Донцову.

— Внеси предложение, — не преминул кольнуть тот.

— Как-нибудь в другой раз, — усмехнулся Крашенков.

Капитан Тереб подозрительно покосился в их сторону. Но его внимание отвлекло восклицание замполита Шишова:

— А где эти двое?

И в самом деле, где председатель сельсовета и его секретарь?

Крашенков видел их в лесу всего раз, когда цепь уже распалась. Они промелькнули впереди и исчезли.

— Покричите их! — приказал капитан Тереб технику-лейтенанту Пайко, обладателю громового голоса.

Тот прошел на опушку, сложил ладони рупором и рявкнул:

— Па-ла-дий-чук!.. Гна-тенко!..

Все замерли, прислушиваясь.

Ответило только эхо:

— …дийчук!.. тен-ко!..

— Товарищи начальники! — обратился капитан Шишов к Теребу и Пономареву. — Давайте прочешем этот сучий закуток еще раз!

— Можно, — ответил за двоих Пономарев.

Капитан Тереб поднялся на бугорок и, став после этого на голову выше всех, кроме «фон Штейна», скомандовал:

— Старшие групп! Построить людей!

— Офицеры в цепь!

— Пошли на свое место! — сказал Крашенков Донцову.

— Вперед!..

С автоматами наперевес солдаты двинулись в обратном направлении. Но едва они вступили в лес, как по цепи прокатилось:

— Стой!.. Стой!..

Между деревьями бежал Гнатенко.

Оказалось, что они нашли бункер, в котором прятались бандиты.

— Тилькы зараз там никого нэмае… Якыйсь ворог попэрэдив их… Мабуть, воны в иншим мисци сховалысь! — с трудом переводя дыхание от быстрого бега, говорил он.

— Далеко бункер? — спросил капитан Тереб.

— Ось тут… блызько…

И все-таки это было не так близко, как обещал молоденький секретарь сельсовета… Они пробирались сквозь густые кусты боярышника и дикой малины, усыпанной недозрелыми ягодами. Перешли ручеек, глубоко и причудливо прорезавший землю. Обошли стороной высокий и длинный завал из сухостойных деревьев.

У разлапистой пихты их встретил Паладийчук с карабином в руках. Он показал на большую яму с разбросанным по краям дерном и валежником. Сбоку, в полуметре от поверхности, чернел лаз, закрепленный брусьями.

Отдав команду осмотреть лес вокруг, капитан Тереб обвел взглядом стоявших рядом офицеров и солдат.

— Ну, кто полезет?

Изъявило желание несколько человек. Среди них — незнакомый Крашенкову лейтенант.

Добровольцы спустились в яму и один за другим исчезли в лазе.

Ждать пришлось недолго. Уже через минуту оттуда выглянул один из солдат — бывший сапер — и радостно оповестил:

— Мин нет, а сало есть!

Капитан Тереб спрыгнул в яму.

— Передайте, слышите, чтобы никто ничего не трогал! Может быть, отравлено!

— Да лейтенант все одно уже опечатал!

Но вот из бункера вылез сам лейтенант.

— Товарищ капитан! — обратился он к Теребу. — Прикажите поставить часовых.

— Ладно, поставим.

— Ну, что там еще нашли? — спросил Пономарев, заметив в руке у особиста тоненькую пачку каких-то бумаг.

— Вот! — тот передал ее майору. — Не то забыли впопыхах, не то выронили.

Пономарев бегло осмотрел документы и передал их капитану Теребу. Тот молча взял и развернул первый листок. Крашенков стоял позади и все видел. Это была справка немецкой комендатуры о том, что некоему Дыру разрешается появляться на улицах Тернополя после восьми часов. Брезгливо оттопырив нижнюю губу, капитан просмотрел и другие бумаги. Среди них оказалось и удостоверение личности советского офицера. Первая мысль была: Гриши Мхитарьяна! Но когда капитан Тереб раскрыл корочки, Крашенков увидел фотокарточку другого офицера… капитана, летчика, кавалера трех орденов. Кто он? Одна из жертв хозяев бункера? Или ротозей, потерявший свои документы? Или переодетый бандит, вклеивший в чужое удостоверение свою фотокарточку? И вдруг Крашенкову показалось, что он уже где-то видел это фатоватое лицо. И к тому же совсем недавно. Не больше двух-трех дней. Но где? Где?..

С чувством смутного беспокойства, вызванного всей неопределенностью и незавершенностью этого страшного дня, Крашенков вместе с другими возвращался из леса.

11

Похороны Мхитарьяна состоялись на следующий день, в маленьком, очень зеленом городке, находившемся от артсклада в пятнадцати километрах. На центральной площади, где у двух пирамидальных тополей была вырыта могила, собралось почти все взрослое население городка. После председателя горсовета, который призвал всех помочь властям быстрее покончить с фашистскими недобитками, выступили замполит капитан Шишов, сказавший добрые слова о погибшем, и учительница местной школы.

Обратно в часть вернулись только под вечер.

Крашенков спрыгнул с машины у санчасти и, отряхивая с одежды пыль, пошел в хату. Сейчас он мечтал об одном — помыться с дороги и завалиться в постель. Никаких проб, никаких больных! Пусть этим занимается Рябов!

Но старшины в хате не было. На столе лежала записка. Корявыми буквами, разбегающимися в разные стороны, было написано:

«Ушол минять перевязку старшому сержанту Бураку Идуарду а так же снять пробу гвардии старшина сан инструктор Рябов».

Ошибок, конечно, многовато для человека, окончившего шесть классов и курсы санинструкторов, но зато коротко и ясно.

Крашенков скинул гимнастерку, направился к умывальнику.

Вошла старуха. По ее лицу Крашенков увидел, что она хочет что-то сказать. И точно, помедлив, она спросила:

— Поховалы хлопчика?

Крашенков удивленно взглянул на нее — до того неожиданным было все это: и жалость, и сострадание, и больше всего — осуждение убийц, которое таило в себе слово «хлопчик». Вот тебе и неприязнь! Вот тебе и прислужница дьявола!

— Схоронили, бабушка, схоронили, — тихо ответил он.

— Господи, прыйми душу раба твого… — перекрестилась она и двинулась в свой угол. Но, не дойдя до него, обернулась, проговорила как-то неохотно: — Та жинка з хутора, Вероника, приходыла до вас…

Все-таки жинка, замужем! И зовут — Вероника…

— А то як же? — проворчала старуха.

Неужели он произнес ее имя вслух?

— А зачем, не сказала?

— Казала, що з матерью дуже погано.

— А больше ничего не передавала?

— Просыла зараз прыйти.

Что же делать? Опять топать через этот чертов лес? К тому же на ночь глядючи, после того, что случилось? Но не идти тоже нельзя: а вдруг больная умирает и там ждут его прихода? Так что хочешь не хочешь, пан лекарь, а шагать придется…

Крашенков быстро вымыл лицо и руки, натянул гимнастерку.

Конечно, он пойдет не как в тот раз, почти без оружия, с одним пистолетом…

Хлопнула дверь в прихожей. В комнату вошел Рябов. Посмотрел внимательно на Крашенкова, возившегося с автоматом, спросил:

— Вы куда опять?

— На хутор, к бабушке! — сердито ответил Крашенков, утапливая патроны.

Старшина обиделся: ни за что ни про что облаять человека! Но если лейтенант не хочет отвечать, пусть не отвечает. Он, Рябов, как-нибудь переживет это.

— Ты не знаешь, где лимонки?

Рябов сделал вид, что не слышит.

— Ты не видел, где лимонки? — повторил вопрос Крашенков.

— Под кроватью, — буркнул тот.

«Что это с ним?» — удивился Крашенков. Но выяснять, что и почему, не стал: не до этого!

Заглянул под кровать. Лимонки действительно были там — лежали прямо на полу.

Крашенков взял две гранаты и сунул их в санитарную сумку.

У порога напоследок сказал:

— Я пошел на хутор. Сколько там пробуду — не знаю. Все зависит от того, что с больной. Но если долго меня не будет, то тогда… ну, сам знаешь…

Рябов обернулся. Крашенкову показалось, что его лицо выражало растерянность.

Он вышел из санчасти и двинулся в сторону штаба.

Но не прошел и десяти метров, как позади раздался срывающийся голос:

— Товарищ лейтенант!

Закидывая за плечо автомат, его догонял Рябов.

— Ты куда?

— Я с вами!..

Крашенкова тронула готовность старшины разделить с ним опасность. Он даже на мгновенье представил себе, как хорошо было бы идти вдвоем. Но это невозможно: кто-то из них всегда должен быть в санчасти. Пришлось отправить Рябова обратно.

По пути Крашенков зашел в штаб, чтобы доложить о предстоящей отлучке.

Дежурил по части техник-лейтенант Пайко, тот самый, что обладал громовым голосом.

— Один пойдешь? — с беспокойством спросил он.

— А что делать? Адъютанты и ординарцы мне не положены!

— Подожди, я позвоню Теребку. Может, разрешит взять кого-нибудь из солдат…

Но в хате, где жили начальник артсклада и его заместитель по политической части, никто не подходил к телефону.

Пайко с силой положил трубку.

— Черт бы их побрал! Наверно, ушли проверять посты!

Встал, подошел к окну.

— Может, все-таки подождешь их?

— Скоро совсем стемнеет. Надо торопиться.

— Ну, как знаешь!.. Смотри в оба!

— Постараюсь, — усмехнулся Крашенков и вышел из штаба.

С минуту он постоял на улице, сам толком не зная, почему остановился. Со стороны, разумеется, могло показаться, что он раздумывает, стоит ли идти или нет. Во всяком случае, так мог подумать Пайко, который видел его из окна. Еще не хватало, чтобы тот решил, что он сдрейфил.

Не взглянув на окно, Крашенков резко повернулся и направился к шлагбауму…

12

Время было детское — без четверти восемь. Детское, если не надо никуда идти. А так — позднее. Даже очень: темнота уже подбиралась к хатам, к палисадникам, к солдатам, стоявшим на посту у шлагбаума.

Оба часовых — «фон Штейн» и Гладков — его появление поначалу встретили шутками: «А… смена идет!», «Сменять нас пришли, товарищ лейтенант?», «А что без напарника?» Но когда они узнали, что он намерен следовать дальше, у них тотчас же пропало желание шутить. Так и остались стоять в молчаливой растерянности. Да и чем они могли помочь ему?

Отдаляясь от села, он испытывал вначале двойственное чувство. Отсутствие страха и ожидание его одновременно. И впрямь, с одной стороны, пока он знал, что его видно с поста и солдаты слышат его шаги, он как-то не чувствовал одиночества. И, естественно, страха тоже. А с другой стороны, он с тревогой ожидал момента, когда один на один останется с лесом…

Правда, он заранее подготовился ко всяким неожиданностям. Автомат снят с предохранителя. Палец — на спусковом крючке. При любых обстоятельствах, даже если на него нападет несколько человек, он успеет нажать. И выстрелы будут услышаны в селе. Но это — в худшем случае. Если же выскочившие откуда-нибудь бандиты хоть на долю секунды опоздают с выстрелами, он в одно мгновенье прошьет их очередью. Только бы сгоряча не промазать. А если у него окажется в запасе еще время — пусть те же доли секунды — он шарахнет по ним гранатой…

Главное — не прозевать и стрелять первым. Теперь это особенно важно. Он вдруг с ужасающей ясностью представил себе, какая глухая и плотная толща леса уже пролегла между ним и солдатами.

С этой минуты он шел медленно, мягко ступая, почти крадучись. Так он и сам производил меньше шума, и посторонние звуки лучше слышал…

Только так… шаг за шагом… полностью растворяясь в тишине и темноте… как разведчики в непосредственной близости от неприятеля…

Конечно, ему далеко до них… Он то и дело выдавал свое присутствие: то наступал на сухую ветку… то спотыкался о какой-нибудь пенек… Ему казалось, что под ногами его все время что-то трещит… хрустит… шуршит… осыпается…

Дорога различалась с трудом: надвигалась черная лесная ночь. Один раз он даже наткнулся на дерево.

Неожиданно ему в голову пришла ясная и простая мысль. А ведь здесь, на этой дороге, бандитам делать нечего! По ней же никто не ходит, не ездит. Может быть, от силы один или два человека в день, какой-нибудь старик или старуха. Кому нужно устраивать на них засаду?.. Разумеется, бандиты могут водиться и в этом лесу. Но сомнительно, чтобы они сидели всю ночь у забытой лесной дороги и поджидали тех, кто сюда не ходит. Если они и есть здесь, то где-нибудь подальше. Или отсыпаются в своем вонючем бункере, или же уходят куда-то на бандитский промысел. Встретиться с ними можно только случайно. Несомненно, они могут услышать его шаги. Но в данном случае они с ним в равном положении. Они могут услышать его шаги, а он — их. Важно, кто услышит первый…

И Крашенков остановился, весь превратился в слух…

А что, если изменить тактику? Перед тем как пройти какой-нибудь отрезок пути, скажем пятьдесят метров, постоять с минутку? Внимательно и не спеша, вот как сейчас, прослушать лес? И если ничего нет подозрительного, следовать дальше? И так каждые полсотни метров? Бесспорно, времени на дорогу так уйдет больше. Зато риска меньше…

Но если все-таки придется встретиться с бандеровцами, он уж постарается подороже продать свою жизнь. Не так, как Гриша…

Готовый ко всяким неожиданностям, он продолжал идти все тем же неторопливым и тихим шагом…

А потом стоял, вслушиваясь в тишину…

А потом снова шел…

А потом снова стоял…

И так до тех пор, пока вдруг не увидел перед собой в сотне метров огоньки хаты.

13

Первое его ощущение, когда вошел в хату: наконец-то дома! Как будто он был здесь много раз и между ним и этим домом, этими людьми существуют какие-то давние и прочные связи. И оттого, что все трое — и старик, и Вероника, и больная — обрадовались его приходу, это ощущение лишь усилилось…

— Как мама? — спросил он Веронику, вешая автомат и подсумок с дисками на гвоздь у входа.

— Дуже квола, — тихо и просто, как своему, сообщила она.

Он прошел в комнату.

Больная приветливо и сконфуженно улыбалась: вот, мол, опять вас из-за меня побеспокоили.

Выглядела она хуже, чем в прошлый раз. Землистый цвет лица. Впалые щеки. Спутанные седые волосы.

В ту ночь у нее были сильные боли в животе. А сегодня целый день «така слабисть, така слабисть», что поднимается только с посторонней помощью.

— Покажите живот, — сказал Крашенков.

Она сдвинула вниз одеяло, но никак не могла вытянуть из-под себя длинную ночную рубашку: плохо слушались ослабевшие руки.

— Да помогите же ей! — раздраженно бросил назад Крашенков.

Оба — и деверь, и дочь — бросились помогать больной.

— Щось задумалась, — пристыженно оправдывалась Вероника…

Перемогая уже знакомое неприятное ощущение, Крашенков положил руку на впалый, отливающий желтизной живот и быстро надавил… Слава богу, перитонита нет!.. Жалуется, что отдает в ногу? Он, хоть убей, не помнит, при каких это болезнях. Надо бы заглянуть в справочник. Но при всех неудобно: сразу поймут, что он за специалист. Конечно, можно что-нибудь придумать. Например, заявить: простите, я хотел бы посмотреть, что о таких случаях говорит профессор Икс-Игреков. Или же: надо проверить, стоит ли ей давать некипяченое молоко или нет. Неплохой ход. И он от этого будет в прямом выигрыше. Как же! Пан лекарь, чтобы помочь нашей больной, профессоров читает. И знает он немало, раз только насчет одного молока сомневается…

Может быть, раньше он и прибег бы к подобной уловке. Но сейчас ему не хочется вкручивать, да и все.

Однако надо что-то делать. Ведь они знают и надеются, что он поможет.

Но чем? Чем?..

Вспомнил: камфара! Можно будет сделать укол, поддержать сердце. Во всяком случае, хуже ей от этого не станет. А в справочник он заглянет сегодня же, при первом удобном случае. Он уже эту больную не оставит ни при каких обстоятельствах. Если потребуется, даже съездит в армейский терапевтический госпиталь и посоветуется с врачами…

Но где же санитарная сумка?.. Ах, вот где она! Сам же задвинул ногой под кровать.

Осторожно, чтобы никто не заметил лежащие сверху лимонки, достал из сумки стерилизатор со шприцем и иголками. Пошарив еще, вынул коробку с ампулами и маленький флакончик со спиртом.

Он не видел, но чувствовал, что все трое с любопытством и удивлением наблюдали, как он колдует в сумке.

Но вот все готово.

— Где можно вымыть руки? — спросил он Веронику.

— Ось тут, пане ликар! — она бросилась показывать.

Он прошел на кухню. Там было темно. Свет падал лишь узкой полоской у приоткрытой двери.

Где же умывальник?

— Зараз посвичу вам! — подала голос из темноты Вероника. — Сирныки кудысь подивалысь!..

В квадрате окна, обращенного к близкому лесу и едва выделявшегося на общем темном фоне, двигался ее силуэт.

И вдруг он замер.

Что с ней? То ли припоминала, где спички, то ли опять задумалась. Странная она какая-то…

Оказалось, умывальник находился за его спиной. Крашенков нащупал кромку таза. Нажал на сосок. На ладонь скатилось несколько теплых капель.

— Воды тоже нет, — с мягкой иронией заметил он.

— Прошу?

Так и есть, она ничего не слышала.

Он повторил, и ему самому стало противно: на этот раз та же фраза прозвучала как упрек.

Но Вероника, кажется, на это не обратила внимания. Ойкнула, схватила какую-то посудину и выбежала в прихожую.

Повинуясь бессознательной уверенности в том, что спички непременно лежат где-нибудь на видном месте, Крашенков подошел к окну и, действительно, увидел их лежащими тут же, на подоконнике.

Он улыбнулся и покачал головой. Достал из коробка спичку, зажег…

Вошла Вероника, зажмурилась на свет. Но оттого, что он не спешил убрать спичку, а руки у нее были заняты кастрюлей с водой, она не могла прикрыть глаза и нетерпеливо и сердито замотала головой. Это было что-то новое. Такой ее он еще не видел.

Крашенков погасил спичку и заметил:

— В конечном счете руки можно мыть и во тьме кромешной, не правда ли?

Вероника молчала. Она налила в умывальник воду и прошла в глубь кухни.

Крашенков мыл руки. Мыл тщательно, аккуратно, как его когда-то учили. Так же тщательно и аккуратно вытер их полотенцем, которое подала ему Вероника.

— Все! Пошли!

И вздрогнул: он ясно услыхал за окном чьи-то легкие и осторожные шаги.

— Кто там?

— Дэ? — Она резко повернулась к нему, как будто он знал больше, чем лес или ночь.

— Во дворе, — он подскочил к окну и стал всматриваться.

Она стояла сзади и убеждала:

— Та нэмае там никого!.. Мабуть, кинь в стайни!..

Похоже, что и впрямь ему послышалось. Он отчетливо представил себе: конь переходит из одного места конюшни в другое, ступая осторожно и легко. Почти как человек. Если не прислушиваться.

Да, скорее всего, лошадь…

— Никого, — тихо сказала Вероника, и в ее голосе прозвучала нотка облегчения. Странно, очень странно…

Спросил ее:

— Ну что, вернемся к маме?

И та, словно уходя от его взгляда, как-то неуклюже и торопливо сделала шаг назад. Всего один маленький шаг. Но именно в этот момент слабый, почти не существующий ночной луч скользнул по ее лицу, и оно на мгновенье стало загадочно красивым. Крашенков, пораженный чудом превращения, вдруг ощутил невыразимое желание схватить ее на руки и целовать эти черные, сливающиеся с темнотой ночи глаза…

Однако там, в нескольких шагах, лежала больная, дожидавшаяся укола камфары, и ему не оставалось ничего больше, как последовать за Вероникой.

14

Всего один не обязательный укол камфары, и они уже опять смотрели на него как на спасителя. Больная то и дело повторяла, что ей стало как будто легче. Старик мучился из-за того, что пан лекарь снова отказался от гонорара в виде трех десятков яиц и куска ветчины. Что-что, а это никак не укладывалось в голове отставного польского улана. А Вероника сидела рядом с матерью и гладила ее сухую и тонкую руку.

Крашенков не торопился уходить. Он даже не заикался об этом, хотя ни на минуту не забывал о том, что рано или поздно придется возвращаться. Один аллах знает, что ему сегодня еще предстоит…

— Як пане ликар видносытся к тому, щоб повечеряты з намы? — как всегда почтительно, заглядывая в глаза, спросил старик.

— Положительно, — ответил Крашенков.

— Про́шу? — не понял старик.

— Добре отношусь!

— Вероника, накрывай на стол!

Вероника вскочила, побежала на кухню. Хлопотали все. Даже больная. Подсказывала: принести это, принести то…

Лицо Вероники раскраснелось. Она старалась вовсю, хотя взглянула на него всего два или три раза.

Интересно, ради кого она так старается — ради пана лекаря или ради Сережи Крашенкова? Странная она какая-то, очень странная.

— Ласково просимо до столу! — обратился к нему старик.

Угощение было почти как в добрые старые времена. Тут и вареная курица, и сало, и соленые огурцы, и крутые яйца, и мед в сотах. И, конечно же, бутылка первача. Глаза у Крашенкова разбегались.

Старик встал, в руке у него был граненый стакан, до края наполненный самогоном.

— Выпьем за пана ликаря! За його здоровя и щастя! Щоб з ным прыйшлы радисть и краще життя в нашу хату!

— Вот за последнее я выпью с удовольствием! — воскликнул Крашенков и весело чокнулся с Вероникой и стариком.

— А больной почему не дали? — спросил он. Старик и Вероника растерянно смотрели на него.

— А мы думалы, що ий не треба пыты, — извиняющимся тоном сказал старик.

— Пить нельзя, а пригубить можно. Приложиться и сделать маленький, маленький глоток.

Хозяйке налили горилки, и она, довольная тем, что ее не забыли, чокнулась с каждым. Крашенков подумал, что, может быть, впервые за долгие месяцы болезни у нее поднялось настроение.

А потом они пили в основном вдвоем со стариком. Бывший польский солдат говорил заплетающимся языком, что таких хороших и простых офицеров, как в Советском Союзе, нет на всем свете. «А польски офицеры булы дуже гордые и важные. Кожный як круль!» И он с фасоном прошелся по комнате, подкручивая воображаемые усы.

Крашенков хохотал и все время подбивал старика на новые номера. Под конец сам не удержался и показал фокус, который знал с детства. Монетка вдруг сама по себе исчезала из рук и появлялась в самых неожиданных местах. Даже у больной под подушкой.

Глаза у Вероники блестели, и она потеплевшим взглядом неотрывно смотрела на разошедшегося Крашенкова.

Но тут старик обнаружил, что бутылка пуста.

Пришлось Веронике подняться и идти за горилкой.

— Я пойду помогу ей, — сказал Крашенков, направляясь следом за ней. Сердце его бешено колотилось. Он понимал, что ляпнул чушь — как будто ей одной не донести бутылку. Но сейчас его мало беспокоило, что подумают о нем старики. В конечном счете они тоже были когда-то молодыми и не будут строго судить их. Кроме того, последнее слово не за ним.

Он увидел Веронику, как только вошел в прихожую. Она стояла на коленях у старого сундука и доставала горилку. Он взял девушку за плечи, и она послушно встала и повернулась к нему лицом. Он прижал ее к себе, их губы соприкоснулись. Он ощутил холодок ее зубов и, уже ничего не соображая от охватившего его желания, поднял Веронику на руки.

— Не тут, — шепнула она.

Он метнулся в глубь прихожей, натыкаясь на какие-то ящики, стулья, палки…

— До горыща… — снова шепотом подсказала она.

На чердак? Он вспомнил, что где-то здесь была лестница, которая вела наверх.

Но где она, где?

Вероника пыталась освободиться, идти сама. Но он ее не отпускал, ему казалось, что она может убежать.

Наконец он наткнулся на лестницу.

Она держала его за шею, и он ступенька за ступенькой поднимался с нею на чердак…

А там, увязая по колено в густом и душистом сене, он сделал еще несколько шагов. И это было последнее, что еще подчинялось рассудку…

15

Они лежали, утопая в мягком и душистом сене: он на спине, она на боку, положив голову ему на грудь. Время от времени она пропускала пальцы в ворот гимнастерки и гладила, гладила. Ее легкие пушистые волосы щекотали ему лицо…

— Як тебе звуть?

— Сергей… Сережа…

— Сергей… Сережа… — медленно повторила она.

— А тебя как звали, когда была маленькой?

— Вероничкой…

Он по ее голосу понял, что она смущенно улыбнулась: «Вот, мол, как смешно и хорошо звали меня».

— Вероничкой? Забавно.

— А ще звалы Васылем…

— Мужским именем?

— Ага. Колы малэнька була, не хотила дывчинкою буты. Всим казала: хлопчик я, Васылем звуть…

— Скажи, а как по-украински Сергей?

— Сергий.

— Отец Сергий…

Вероника тихонько хмыкнула…

— Ты чего смеешься? Так называется повесть Льва Толстого об одном монахе… Читала?

— Ни. Зараз мало читаю.

— Почему?

— Да так. Николы. Маты хворие. Тепер всэ хозяйство на мени…

— А дядя разве не помогает?

— Яка вид нього допомога? Сам як мала дытына…

— А муж где? — наконец спросил Крашенков.

— Хто його знае, — помедлив, ответила она.

— На войне, что ли?

— Був и на вийни…

— Пропал без вести?

— Може, й пропав…

— А дети у вас были?

— Ни. Ни дитей, ни внукив…

Кто он, ее муж, не оставивший ей после себя ни радости, ни надежд? Не тот ли хмырь на фотографии? Крашенков вспомнил его лицо. Какое-то не мужское, с мелкими кукольно-красивыми чертами.

Постой, постой, где же он еще видел это лицо? Притом совсем недавно, прямо на днях…

И память вынесла на поверхность вторую физиономию. Те же мелкие черты, та же дешевая, фатоватая, немужественная красота…

Оба лица мгновенно сблизились и соединились в одно.

От неожиданности Крашенков даже приподнялся:

— Послушай! Твой муж не летчик? Не капитан?

— Ни. Нэ льотчик.

— А кто он?

— Да так — людына.

Пренебрежительный тон, которым она говорила о муже, не остановил Крашенкова. Он продолжал допытываться:

— Но в какой части он служил? Кто был по званию?

— Да на що тоби здався мий чоловик? Я ж тебе про твою жинку нэ пытаю?

— А ты спытай, — улыбнулся Крашенков, опять ложась на спину.

Да, сходство поразительное. Но судит он все-таки по памяти, а это дело ненадежное: могло и показаться…

— Казав: можно спытаты, а сам мовчит…

— Что?

— Яка у тебя жинка?

— А-а!.. Уродина!.. Страшна, как черт. Добра, как ангел…

— Нэмае у тебя ниякой жинки. — Она снова положила голову ему на грудь. — Прыдумав ты всэ!

— Не все… Вот тебя не выдумал… И этот чердак не выдумал… И эту ночь не выдумал…

— Це вирши? — удивилась она.

— Конечно. Стихи одного неизвестного великого поэта…

Она с нежностью смотрела на него своими большими черными глазами, и он, отзываясь всем существом на этот взгляд, уже опять не в силах был ничего ни говорить, ни думать…

16

Этот сон Крашенков видит впервые… Он поднимается по широкой крутой лестнице с одного этажа на другой. Он знает, что она во многих местах прогнила и в любую секунду может под ним провалиться. Поэтому он идет осторожно, держась за перила, выверяя свой каждый шаг. Но самые опасные участки — не лестницы, а площадки. Там нет ни перил, ни ограждений. Как после бомбежки, зияют в полу отверстия, через которые видны нижние этажи. Он шагает по уцелевшим паркетинам, и они время от времени прогибаются под ним. Порой ему кажется, что одно неосторожное движение, и он загремит вниз…

Ему страшно. Но это страх не за жизнь, а лишь перед теми первыми неприятными ощущениями, которые вызовет падение. А за жизнь он не беспокоится. Он знает — и это уже из других снов, — что в любое мгновенье может взмыть вверх и лететь столько, сколько захочет. Это его главная тайна, которую он давно скрывает от всех. И все же он испытывает некоторое сомнение: ведь с тех пор, как он летал, прошло много времени, год или два, и он не до конца уверен, сохранился ли у него этот скрытый дар или нет…

Он продолжает подниматься. Позади остаются одна за другой лестницы и площадки, переходы и залы. Но пройдена лишь часть пути. Серпантином уходит ввысь бесконечная гармошка этажей и лестниц.

Впрочем, этот подъем он совершает не бескорыстно. Мало кому известно, что огромный и ветхий дворец — его собственность. Как он ему достался, Крашенков не помнит. Да это и не столь важно. Сейчас он здесь хозяин. Возможно, он в ближайшее время переселится сюда жить. Только заранее отремонтирует.

Дойдя до верхнего конца одного из лестничных маршей, он неожиданно обнаруживает, что дальше пути нет. Там, где обычно бывает площадка, начинается небо. Он стоит на краю лестницы, чувствуя, что долго ему так не устоять. Но повернуть назад он тоже не может. Его пугают резкие движения. А тут еще лестница начинает медленно клониться в сторону. В этот момент он вспоминает о своем умении летать. И хотя по-прежнему немного сомневается — не разучился ли — он набирает в грудь воздуха и отталкивается ногой от отходящего куда-то выступа.

Падение длится всего мгновенье. Словно в начале полета встретилась воздушная яма. Сперва он часто и отчаянно машет руками. Но, оказывается, он зря беспокоится: тело управляемо!.. Взмахи рук становятся спокойными и уверенными. К нему возвращается сладостное ощущение полета, знакомое по прежним снам.

Он летит над лесами и реками, полями и селами. При желании то прибавляет, то убавляет скорость. Только одно смущает его — с какого-то момента в его бесшумное парение вкрадывается въедливый гул мотора. Наверное, где-то в стороне идет самолет. Может быть, он пройдет мимо? Но все неотвязнее и громче становится гудение. Вскоре оно заполняет собой все пространство — и сверху, и снизу, и сзади, и с боков. Ясное дело, самолет его преследует, чтобы сбить. Он изо всех сил машет руками, пытаясь оторваться от накатывающихся на него звуков, но не может. С мыслью о том, что вот-вот последует удар, он просыпается…

Первое, что он услышал, была тишина. Он с облегчением подумал: значит, все это сон…

Какое-то мгновенье недоумевал: где он?.. Огромная постель из свежего душистого сена напомнила о вчерашнем. Но где Вероника? Куда она ушла?..

Интересно, сколько сейчас времени? Взглянул на часы: стрелки показывали половину второго. Не может быть! Он чувствовал себя хорошо отдохнувшим, сладко выспавшимся… Приложил часы к уху: так и есть, стоят!..

И тут он увидел вдалеке снопик света, проникавший через слуховое окошко: ого, уже утро!

Крашенков быстро поднялся.

Снаружи послышались взволнованные голоса и торопливые шаги каких-то людей…

Кто это? Коротко обожгла мысль: бандиты!.. Рванулся — где автомат? Вот черт! Внизу остался!..

Знакомый осипший голос:

— Где лейтенант?

Сашка Донцов!

Ответила Вероника. Но что, Крашенков не разобрал.

Зачем он им понадобился?

Тяжелые сапоги дробно застучали по ступенькам крыльца.

На ходу приводя себя в порядок, Крашенков кинулся к лестнице.

Громко хлопнула дверь. Слышно было, как в прихожую ввалилось несколько человек.

— Крашенков!

Ого! Вся честная компания: Сашка Донцов, Рябов и оба караульных солдата — Гладков и «фон Штейн». У всех на груди автоматы.

— Что случилось? — обеспокоенно спросил Крашенков, спускаясь по лестнице.

— Вот видите? — бросил Донцов остальным. — Жив-здоров! Я же говорил: ни хрена с ним не будет!

Значит, думали, что его уже нет в живых! Он, конечно, тронут таким отношением к себе. И все же ему неловко. Знали бы они, как он провел эту ночь…

Но поздоровался с приятелем, как всегда, насмешливо:

— Привет!

— Привет! — рассеянно ответил тот.

Другие также были чем-то озабочены.

Нет, все-таки что-то произошло.

— Что стряслось? Почему все такие невеселые?

— А с чего нам веселиться? — угрюмо проговорил Донцов. — Сегодня ночью убили секретаря сельсовета…

— Гнатенку?

— Его самого.

Этого паренька с карабином? Он еще так влюбленно смотрел на обоих командиров частей — Пономарева и Тереба…

— Где убили?

— Прямо в сельсовете, выстрелом в спину, — добавил Донцов и, обращаясь ко всем, сказал: — Поехали!

А Крашенкову объяснил:

— Там внизу нас ждет машина!

— Сейчас! Я только возьму санитарную сумку!.. Идите, я вас догоню!

Донцов с солдатами покинули хату.

Крашенков вошел в комнату. Старик, по-видимому стоявший у двери, отпрянул в сторону и сильно смутился. Больная сделала движение, чтобы приподняться, но у нее ничего не получилось.

— Доброе утро!

— Доброе утро, пане ликар! — ответил старик.

— Ну, как чувствуете себя?

Крашенков подошел к кровати.

— Трохи липше, сынку…

— Очень хорошо. Я еще попробую посоветоваться о вас со специалистами. Я уверен, они тоже что-нибудь подскажут…

— Дай боже тоби, сыночку, щастя и здоровя…

Старик пожелал ему много денег и генеральские погоны.

Крашенков перевел взгляд с него на больную. Знают ли они? Так, с ходу, не определишь. Но если даже догадываются, то, очевидно, относятся к этому спокойно. Впрочем, то, что произошло, касается только двоих: его и Вероники. И еще, может быть, этого хмыря…

Крашенков остановился у фотокарточки. Нет, что бы она там ни говорила, сходство поразительное.

— Ну, что ж, я пошел. Если что, вы знаете, где я.

Он взял санитарную сумку, положенную кем-то на видное место — на край стола, снял с гвоздя автомат с подсумком и, попрощавшись, вышел из хаты.

— Крашенков! — услыхал он.

— Сейчас!..

Где же Вероника?.. Он заглянул в один сарай, в другой, обежал вокруг хаты, прошел между поленниц дров… Куда она пропала? Ведь она знает, что за ним приехали, что он должен уходить. В конце концов, и ей, и ему, наверно, найдется, что сказать друг другу!..

— Крашенков! — опять долетело снизу.

Но, возможно, она избегает его? Или с ней что-нибудь случилось? Последнее сомнительно. Тогда старик не выглядывал бы как ни в чем не бывало из окна и не наблюдал бы так спокойно за его беготней!

Нет — и не надо!

Крашенков повернул к обрыву.

Внизу, у края поля, стоял «доджик» начальника артсклада.

— Долго тебя ждать? — крикнул Донцов.

— Иду!

— Ну что случилось? — спросил он у подошедшего Крашенкова.

— Да вот, никак не мог найти санитарную сумку, — ответил тот, забираясь в содрогавшуюся от нетерпения машину.

«Доджик» рванулся и запрыгал на неровностях полевой дороги.

17

Капитан Тереб просто разрывался на части. На него сразу навалилось множество дел. Прежде всего он пытался дозвониться до политотдела, чтобы узнать, выехала ли бригада актеров, которая, как его вчера предупредили, приедет к ним сегодня с концертом. Но если она еще не выехала, хотел он передать, то пусть и не выезжает: убит секретарь сельсовета и людям не до веселья. Попутно он без конца интересовался, как подвигается строительство эстрады. Ее с утра сколачивали — на случай, если актеры все-таки приедут — мастера на все руки, старые караульные солдаты. Одновременно с этим он подписывал наряды на боеприпасы и оружие представителям боевых частей и подразделений, давал указания начальникам служб и мастерам. К тому же успевал отбиваться от приехавшего ревизора, который нудно и бессмысленно докапывался, из какого брезента были пошиты летние сапоги офицерскому составу.

И все же приниматься еще и за Крашенкова, которого он пригласил для проработки, у него явно не хватало времени. Поначалу он попробовал было, но потом махнул рукой и велел подождать.

Крашенков сидел, закинув ногу на ногу, и ждал…

Постепенно Тереб разгружался. Наконец-то дозвонился до политотдела, где ему сказали, что задержать актеров невозможно: они уже час назад выехали. Прибежавший младший техник-лейтенант Ковалев доложил, что подмостки сколочены и успешно прошли свое первое испытание — выдержали «яблочко», которое отхватили сами строители. Удалось как-то избавиться и от ревизора.

Проработку капитан Тереб начал с приказания:

— Так вот, больше никаких походов за территорию части.

Крашенков быстро опустил ногу, встал.

— Товарищ гвардии капитан! А если меня вызовут к больному?

— Пускай обращаются к своим гражданским врачам.

— Которых нет и до конца войны не предвидится?..

— Поймите, Крашенков, — капитан вышел из-за стола. Теперь ему приходилось задирать голову. — Я не против, чтобы вы оказывали медицинскую помощь местному населению. Больше того, я готов отдуваться, один или вместе с вами, за перерасход медикаментов. Но я не хочу, чтобы ваш интеллигентный лоб был украшен венком из колючей проволоки…

— Каким венком? — недоуменно переспросил Крашенков.

— А таким, какой прибили сегодня ночью бандиты к голове секретаря сельсовета… — Капитан вернулся за свой стол, негромко сказал: — Принимайте гражданских, но здесь, в санчасти…

— А если больной не может ходить? Или жизнь его в опасности?

— Там видно будет. В каждом таком случае будем решать отдельно.

— Сейчас, товарищ капитан, именно такой случай.

— Что с больным?

— Сильное истощение на почве какого-то заболевания кишечно-желудочного тракта. Ее надо срочно показать специалистам.

— Где?

— В армейском терапевтическом госпитале.

В штаб опять влетел младший техник-лейтенант Ковалев.

— Товарищ гвардии капитан! Приехали артисты!

— Да? — Начальник артсклада оправил китель, фуражку. — Где они сейчас?

— Пошли переодеваться!

Выпятив грудь и придав своему лицу значительное выражение, капитан Тереб направился к выходу, Крашенков догнал его, зашагал рядом.

— Товарищ гвардии капитан, как же быть с больной?

— Что для этого требуется?

— Машина на завтра.

— Хорошо. Берите ЗИС Панчишного.

— Слушаюсь, товарищ гвардии капитан!

— И сопровождающего солдата с автоматом.

— Есть!..

Больше капитан Тереб не сказал ни слова. Он шел, как бы совершенно не замечая идущего рядом военфельдшера. До Крашенкова не сразу дошло, чем недоволен начальник артсклада. Потом сообразил: просто Тереба раздражало соседство любого высокого человека… Что ж, надо пожалеть его Он это заслужил сегодня, славный коротышка. И Крашенков незаметно отстал от него и присоединился к следовавшей позади группе офицеров.

Их обгоняли караульные солдаты, оружейные мастера, артиллерийские техники, зенитчики с расположенных поблизости батарей. Все, кто был свободен от дежурства и работы. Тянулись на концерт и местные жители. Они не были уверены, что их пустят, но желание посмотреть настоящих артистов перетянуло сомнение и нерешительность.

У новенькой эстрады было уже полно народу. Три скамейки, налаженные еще утром, не вмещали всех зрителей. Большинство сидело прямо на земле, заполняя все пространство от скамеек до подмостков.

Капитану Теребу принесли откуда-то табуретку.

Крашенков прошел позади скамеек и встал у плетня. Ничего, будет видно!

Вдруг кто-то дернул его за рукав. Гладков! Оказывается, он занял для него место на передней скамейке.

— Как голова? — спросил Крашенков, усевшись.

— Вон прислала! — радостно ответил Гладков, доставая из кармана письмо жены. — Младший-то в школу пойдет!..

Словом, поговорили по душам.

Послышались хлопки. Это выражали нетерпение заступавшие через час на пост караульные солдаты. Но остальные их не поддержали. Понимали, что актеры только с дороги, устали. Должны помыться, переодеться. Может, там еще чего подрепетировать. Все-таки артисты, а не свой брат солдат — шилом бреется, дымом греется.

В свою очередь актеры, очевидно, тоже пожалели солдат: все старички, папаши, молодых по пальцам сосчитать можно. Заждались старые.

Поэтому-то от первых хлопков до дружных аплодисментов, возвестивших начало концерта, и прошло так мало времени — пять минут.

Выступивший первым бойкий и забавный толстячок во фраке, с галстуком-бабочкой под двойным подбородком, рассказал историю, которая всех рассмешила и тронула. В общем, как один солдат приехал из госпиталя домой, зашел к себе в квартиру и увидел в прихожей чужое мужское пальто. «Ну, — подумал он, — люди кровь проливают, а тут…» Распахнул дверь, а там незнакомый мужчина. Только взял его наш солдат за грудки, а тот и спрашивает: «А вы, собственно, кто такой?» — «Я такой-то!» А мужчина и говорит: «Так ваша супруга за свой доблестный труд комнату поближе к заводу получила. На днях туда с детишками переехала…»

Пошлость рассказанного анекдота озадачила Крашенкова. Стоило ли ради этого актерам ехать сюда два часа лесом, рисковать жизнью?.. Но, как ни странно, большинству он понравился. Смеялись от души. Видимо, история с солдатом щекотала воображение и одновременно успокаивала…

Один Гладков не расслышал ни слова. Он то и дело обращался к Крашенкову:

— Что он сказал?.. Что он сказал?

Попробуй растолкуй глухому! Сказать бы ему, что он ничего не потерял…

Не смеялся почему-то и капитан Тереб.

Крашенков видел перед собой его профиль со вздернутым коротким носом и сильно выдвинутыми вперед лбом и подбородком. Улыбка так и не появилась и не смягчила высокомерного выражения его лица. Неужели ему тоже претит эта дешевка?

Любопытно, а как реагирует на подобную трепотню Донцов?

Крашенков оглянулся и увидел Веронику, стоявшую среди местных жителей. На ней была ее любимая белая блузка, вышитая красными цветами. Как и все гражданские, она, видно, чувствовала себя незваным гостем и тихо улыбалась очередному анекдоту толстяка. Каким-то шестым чувством Крашенков понял, что она уже видела его и сейчас, как бы и что бы ни отвлекало ее, ощущала его присутствие.

Он встал и сказал соседям:

— Я на минутку!..

С трудом пробираясь между сидевшими на земле зрителями, он время от времени поглядывал на Веронику. Она по-прежнему смотрела на сцену и, казалось, не замечала его приближения. Но когда он слишком засмотрелся себе под ноги, а потом снова взглянул в ее сторону, там ее уже не было.

Что ж, он понимал ее. Она боится, чтобы кто-нибудь на селе не догадался об их отношениях. Но ведь и он не собирается кричать об этом на каждом углу. Для всех он доктор, который лечит ее мать.

Да и вообще это какое-то детство. Неужели она думает, что он ее не найдет?.. Вот и она! Стоит, спрятавшись за спинами, полагая, что здесь ей удастся простоять незаметно для него до конца представления. Как бы не так…

— Добрый день!

Она вся залилась румянцем.

— Добрый день!

Он тихо спросил:

— Куда утром пропала?

— Та у погриб лазыла!

Только и всего?

— Ну как, нравится? — поинтересовался Крашенков, меньше всего думая в эту минуту о толстячке и его кривляниях.

— А хиба вин погано грае? — осторожно осведомилась она.

Ну конечно же, она давно обратила внимание, что все хохочут, а он один… пардон, вдвоем с капитаном Теребом… нет, втроем, с капитаном Теребом и Гладковым, — ни разу не улыбнулся!

— Ну что ты! — произнес он, усмехнувшись. — Это один из лучших актеров нашего времени, Халтуркин-Беспросветный…

В этот момент грянула буря аплодисментов.

Когда толстячок откланялся и скрылся за занавесом, Крашенков с тоской подумал, что, наверно, и остальные номера будут на том же уровне.

Ему было жаль всех — и солдат, и местных жителей, и особенно Веронику, что им вместо настоящего искусства преподносится черт знает что…

Но имя актрисы, чье выступление было объявлено следующим, заставило Крашенкова насторожиться. Он помнил его по многочисленным афишам на московских улицах. Правда, побывать на ее концерте он так и не удосужился, но другие как будто бы ее хвалили.

На эстраду вышла маленькая крашеная блондинка с открытой и приветливой улыбкой на уже немолодом лице. Она просто, словно обращаясь к своим давним приятелям, сказала:

— Сейчас я спою песню, которую вы все хорошо знаете.

Песня, которую она пела, действительно, до войны была очень популярна. И так как с ней почти у каждого связывалось в памяти что-то хорошее, довоенное — какие-то встречи, свидания, знакомства, вечеринки, — то она взволновала всех. Одних больше, других меньше. Крашенкову эта песня почему-то напомнила о выпускном вечере. Точнее, не о самом вечере, а о вечеринке после него, когда они все собрались у кого-то из ребят, чтобы уже одним, без учителей, вдоволь повеселиться. Им и вправду было очень хорошо, все внове. И не потому, что они там выпили и до утра крутили Лещенко, а потому, что, играя в знаменитую «бутылочку», они все, во всяком случае большинство, в первый раз в жизни поцеловались. Впрочем, от того вечера и от того поцелуя в памяти у Крашенкова мало что осталось. Почти все выветрили военные годы. Он даже не помнил, с кем тогда целовался. А ведь это был первый его поцелуй и когда-то самое сильное впечатление школьных лет. Но девушки, увы, он не помнил. Песенка, как ветер, на мгновенье замерла над какой-то из страниц его жизни и снова пошла их листать то в одну, то в другую сторону.

Вот рядом с ним — одна из этих страничек. Пока она вся в настоящем и будущем. И никто на свете не знает, что там написано. Никто…

18

— Ты еще ни разу не пила нашего чаю, — произнес Крашенков, мучительно думая над тем, чем бы угостить Веронику.

Время было перед закатом. Сквозь густую и низкую листву в комнату проникали и постепенно исчезали один за другим где-то в углу последние лучи дня. Вероника сидела на кровати и поправляла сбившиеся волосы — Крашенков только сейчас заметил, какие они пышные и густые, с нежным золотистым отливом.

Она ответила:

— Другим разом, Сережа. Зараз треба иты до хаты…

— Но это одна минута на спиртовке!

Она встала и медленно, точно в ожидании обещанного чая, прошлась по комнате.

Торопливо, обжигая пальцы, Крашенков зажег спиртовку.

— Скоро вскипит! Здесь всего два стакана!

Вероника подошла к столу с медикаментами.

— Скильки ликив! — с удивлением отметила она. — И вси вид ризных хвороб?

— Ну, не обязательно от разных. Болезней, в общем, меньше, чем лекарств, — ответил Крашенков, доставая с подоконника остатки своего доппайка: полпачки печенья и кулек с фруктовыми помадками.

Она взяла со стола флакон с какой-то прозрачной жидкостью.

— А це вид чого?

— Это?.. Дай-ка посмотрю… Ликвор аммонии каустици, — прочел он на этикетке. — Нашатырный спирт. Лучшее средство от обмороков и перепоя.

— А це що?

— Покажи!.. Тинктуре конваллярие маялис. Настойка майского ландыша.

— А вона вид чого?

— От перебоев в сердце. Но нас с тобой это не касается, — добавил он, ставя на стол свое главное угощение — бутылочку «витаминчика».

Внимание Вероники привлекла плоская стеклянная баночка с крышкой из светлого металла.

— Це крем, мабуть?

— Нет. Крем у нас не водится.

— А що це таке?

— Борный вазелин. Средство для смягчения кожи лица и рук. А также сапог моего санинструктора.

— Сережа, можно, я помажу им руки?

— Конечно, помажь!

Она открыла баночку и кончиком пальца захватила немножко вазелина. Помазала тыльную сторону ладони.

— Бери больше!

Она взяла чуточку больше. Так же аккуратно и экономно нанесла на кожу.

— Да не жалей! У нас еще есть!

Взяв напоследок уже совсем немного, она закрыла баночку и поставила ее на место.

— Все! Давай чаевничать! — сказал Крашенков.

Разумеется, никакого сравнения с тем столом у нее. Но что поделаешь: чем богаты, тем и рады…

Она села на табуретку, но как-то неуверенно и стесненно, на краешек.

— Смотри, полетишь с табуретки! — заметил Крашенков, разливая кипяток.

Она, смутившись, села удобнее.

— Теперь мы берем эту бутылочку и ее содержимым облагораживаем твою водичку…

Тонкая темно-красная струйка побежала до самого дна кружки и там растеклась бурым пятном.

— То дуже богато!

— Нет. Это только так кажется!

— Сережа, досыть… — жалобно просила она.

— Вот сейчас будет в самый раз!

Затем он подержал «витаминчик» над своей кружкой. Но не дольше, чем это требовалось, чтобы подкрасить кипяток. Надо было что-то оставить и Рябову. Вероника тут же заявила:

— А соби мало!

— Зато у меня воды больше! — возразил он. — Можешь посмотреть!

И она посмотрела.

Он с трудом спрятал улыбку. Старый, испытанный, действовавший безотказно психологический трюк. Каждый понимал, что это всего лишь шутливая увертка, и все-таки смотрел.

Так же время от времени покупал он и Рябова. Стоило, к примеру, старшине упрекнуть его за то, что он опять что-нибудь положил не на место, Крашенков тут же отвечал: «Зато на улице прохладно. Смотри, даже окна запотели!» — или что-то в этом духе. И каждый раз старшина послушно смотрел.

Потом Рябов попробовал подражать ему. Но у него, откровенно говоря, ничего не получалось. Скажет, положим, ему Крашенков: «Почему ушел без предупреждения?» А тот отвечает: «Зато пешком пришел. Можете посмотреть». Смотреть же не на что…

Тягаться с Крашенковым в таких поединках было трудно. Наверно, поняла это и Вероника. Поняла и примирилась с тем, что у нее и чай гуще, и печенье с конфетами брать надо, хотя их и мало. И по тому, как она пила чай, как блестели ее глаза, как поглядывала она на него, чувствовалось, что он для нее теперь не просто мужчина, с которым вдруг так все неожиданно произошло, а уже нечто большее, что пока еще трудно обозначить словами.

И ему тоже с ней хорошо…

Как быстро стемнело. Похоже, они давно сидят в потемках, не замечая их.

— Зажечь свет? — спросил Крашенков.

— Ни. Так краще…

— Но я уже твоего лица не вижу!

— А я твое бачу…

— И что ты там бачишь?

— А все бачу… Сережа, я зараз пиду? — В ее голосе прозвучала просительная нотка.

— Куда ты торопишься? Ты знаешь, сколько еще времени в нашем распоряжении? Целых полтора часа!

Она колебалась. Он видел это по ее жалобному взгляду.

— Просто уйма времени!

— Ни, — наконец произнесла она и пообещала: — Я ще прийду…

— Конечно, придешь, — заявил Крашенков. — Никуда ты теперь от меня, Вероничка, не денешься!

— Та не денусь, — согласилась она.

— Ну, так як же? — продолжал гнуть свою линию Крашенков.

И трудно сказать, чем бы все это кончилось, если бы не шаги во дворе — тихие и неторопливые…

— Хто там? — обеспокоенно спросила Вероника.

— Бабка, наверно…

Легонько скрипнула входная дверь.

— Ой, лышенько! Сережа, запалы быстрише свитло!

— А-а… ни к чему! Она все равно видела, что в хате темно!

Шаги приближались к двери в комнату.

— О, маты божья! — вырвалось у Вероники. Ожидая, что именно в этот момент войдет хозяйка, она быстро повернулась спиной к двери.

Но шаги проследовали дальше, к выходу.

— Пронесло! — сказал Крашенков.

— Сережа, а може, це твий солдат? — шепотом спросила она.

— Нет, мой солдат раньше, чем через полтора часа, не придет.

— Як тильки вона уйде, я тэж пиду, — Вероника подошла к окну и стала вглядываться в темноту.

— А она никуда не уйдет, — пошутил Крашенков.

— Як не уйде?.. От бач, и ушла вже!

— А ты не боишься одна идти? — вдруг спросил Крашенков: он живо представил себе ее идущей в непроглядной тьме по этой, столько раз проклинаемой им, забытой дороге, и его охватил страх за нее.

А она ответила бойко и как будто даже с вызовом:

— А чого мени боятыся? Я ж не солдат!

— Так и Гнатенко не был солдатом.

— Да кому я потрибна? — И опять в ее словах послышался легкий вызов.

— Знаешь, я пойду провожу тебя! — неожиданно для себя решил Крашенков.

Вероника встрепенулась:

— Ни! Сережа, мене не треба провожаты!

— Это еще почему?

— Я одна дийду.

Крашенков подошел к ней:

— Ты что, и вправду бандеровцев не боишься?

— А чого боятыся, чого нэмае?

— Как нэмае? — не понял он.

— То нэма по ций дорози. Зараз нэмае, — торопливо пояснила она.

— А ты откуда знаешь?

— Та люди говорять…

Скорее всего, так оно и есть. Он ведь и сам в прошлый раз пришел к выводу, что дорога заброшена.

Проводив Веронику до шлагбаума, Крашенков вернулся домой. Во дворе он увидел чью-то неподвижную фигуру в военной форме.

— Кто это?

Фигура шевельнулась и голосом Рябова ответила:

— Кому же тут быть, как не мне?

— Ты давно здесь?

— Минут десять.

— Почему в хату не заходишь?

— Время-то еще не кончилось. Вы сказали, чтобы два часа не появлялся…

19

Машину они подогнали прямо к хате. Крашенков, Панчишный и сопровождавший их в качестве автоматчика «фон Штейн» прошли в комнату. Больная уже была одета в дорогу. Сидела на кровати в длинном черном пальто, в больших мужских сапогах, в которых где-то затерялись истощенные палочки ног. На голове глухо повязан черный платок. На этом сплошном черном фоне выделялось белое пятно лица — бледного, без единой кровинки.

— Я зараз! Тильки щось одягну! — заторопилась Вероника и скрылась на кухне.

— У вас нет ничего такого, чтобы постелить на носилки? — спросил Крашенков у старика.

— Що небудь знайдэмо! — засуетился тот.

— Ну, берем больную, — сказал Крашенков и подошел к кровати: — Сможете дойти до машины?

— Зможу, сыночку, зможу…

Поддерживая больную с двух сторон, Крашенков и «фон Штейн» двинулись к выходу. Когда они подходили к порогу, из кухни выскочила и распахнула перед ними дверь в прихожую уже одетая по-дорожному Вероника.

Они вышли на крыльцо и, осторожно пройдя по откинутому на ступеньки заднему борту, поднялись в кузов, где стояли приготовленные носилки.

— Я поеду здесь, — сказал Крашенков.

— Иными словами, — вежливо уточнил «фон Штейн», — мне предлагается ехать в кабине?

— А вас разве это не устраивает? — Крашенков с любопытством смотрел на этого чудака.

— Лишь отчасти.

— Почему отчасти? — болтовня с «фон Штейном» доставляла ему немалое удовольствие.

— Потому что верхней части моего грешного тела все время пришлось бы завидовать нижней… Смотрите! — «Фон Штейн» сел на край борта и согнулся в три погибели: вот, мол, на какие муки вы меня обрекаете…

— Ах, «фон Штейн», «фон Штейн»! — рассмеялся Крашенков. — В общем, где хотите, там и поезжайте!

— Благодарю вас, товарищ лейтенант!

— Не за что.

Больная уже лежала на носилках. Под нее подложили свернутое вдвое ватное одеяло. Вероника стояла рядом на коленях и поправляла подушку.

— Ну, как дела?

— Можно ихаты, — тихо сказала Вероника. Сказала только эти два слова и посмотрела. Больше ничего. Сказала и посмотрела.

Но этого оказалось для «фон Штейна» достаточно, чтобы почувствовать себя третьим лишним.

— А все-таки, товарищ лейтенант, я пойду сяду в кабину…

Крашенков не стал допытываться, почему тот переменил решение, отнес это к странностям его характера.

Машина тронулась.

Крашенков уже бывал в городке, где стоял армейский терапевтический госпиталь. Дорога туда шла в основном лесом, хотя и не таким мрачным и глухим, как у забытой дороги. Затем километра два или три она петляла по полю, по обе стороны которого виднелись на холмах какие-то села и хутора. Потом снова начинался лес. Обрывался он как-то сразу — вдалеке уже видны были дома и улицы.

Самым опасным участком считался первый. Он составлял примерно половину пути и казался очень удобным для нападения. Густой же и темный лес в конце дороги находился слишком близко от городка. Идущая с большой скоростью машина проскакивала его за несколько минут. Конечно, все это знал и Панчишный, который в иные дни совершал туда по три или четыре рейса…

ЗИС шел медленно. Дорога мало чем отличалась от обычных лесных дорог — такая же ухабистая и неровная.

Крашенков сидел на передней скамейке и придерживал ногой носилки, которые все время уползали. Это требовало напряжения и внимания. А главное — отвлекало от леса. Он уже жалел, что не сел в кабину, где бы смог быть тем, кем был на самом деле, — командиром машины.

В конце концов решил пересесть в кабину. Остановил машину и поменялся местами с «фон Штейном», который был весьма удивлен таким неожиданным оборотом.

— Благодарю вас, товарищ лейтенант! — сказал тот.

— Пожалуйста, — усмехнулся Крашенков и коротко проинструктировал: — Придерживайте ногой носилки, чтобы не путешествовали… Если что — стучите!

Машина понеслась дальше. Теперь все внимание Крашенкова было обращено на дорогу. Проехав с километр и не заметив ничего подозрительного, он обернулся к окошку, чтобы посмотреть, как там дела наверху.

Когда он снова взглянул на дорогу, сердце его оборвалось. Прямо перед ним, метрах в ста, стояли три вооруженных человека в военной форме.

Крашенков и шофер схватились за автоматы. Сейчас Панчишный вел машину одной рукой. В другой был зажат ППШ.

Один из военных сделал знак остановиться.

Нет, на бандитов они не похожи. Те не стали бы выходить на дорогу, подставлять себя под пули. Полоснули бы из-за кустов автоматной очередью по кабине, и поминай как звали! А у этого на рукаве даже красная повязка.

Панчишный остановил машину.

Подошел лейтенант с повязкой.

Крашенков и Панчишный все еще не выпускали автоматы из рук.

— Куда едете?

— В госпиталь. Везем больную.

— Поезжайте другой дорогой. Эта перекрыта.

— Что случилось?

Но ответить лейтенант не успел. Впереди по дороге тишину вдруг разорвала трескотня винтовочных и автоматных выстрелов.

— Всем в укрытие! — приказал лейтенант. — Они могут выйти на нас!

Крашенков и Панчишный выскочили из машины.

— Файнштейн! Живо с автоматом за дерево! — крикнул Крашенков.

Того как ветром сдуло из кузова.

«Тьиу!.. Тьиу!»…

Пули!

Крашенков одним рывком взобрался в кузов. Увидел большие, невероятно большие от страха и растерянности глаза Вероники.

— Ты что, не понимаешь? Ложись!

Она опустилась рядом с матерью. Перепуганная насмерть стрельбой старуха тянулась рукой к борту, пытаясь встать…

— Лежите спокойно! — сказал ей Крашенков. — Сейчас перестанут стрелять!

— Лягайте, мама, лягайте… — уговаривала Вероника.

Крашенков спрыгнул на землю и бросился за ближайшее дерево.

Стрельба затихала. Раздавались лишь одиночные винтовочные и пистолетные выстрелы, изредка прерываемые короткими автоматными очередями. Потом все стихло. Или бандиты ушли в глубь леса, или с ними все было кончено.

— Лейтенант, вы кто, врач? — спросил Крашенкова лейтенант.

— Вроде…

— Поехали! Там могут быть раненые! Захватите их с собой в госпиталь!

Он вскочил на подножку. Его примеру последовали и те двое.

ЗИС рванулся вперед. Вскоре они увидели большую группу — человек двадцать бойцов. Разгоряченные только что закончившимся боем, они обсуждали какие-то подробности.

Лейтенант соскочил с подножки и подошел к офицеру в кожаной куртке без погон.

— Товарищ майор, у нас есть раненые? А то лейтенант едет в госпиталь, захватит их!

— Вон Сердюк!

На пне сидел старшина. Девушка-санинструктор бинтовала ему голову.

Подойдя, Крашенков спросил:

— Что с головой?

— Касательное пулевое ранение, товарищ лейтенант, — ответила девушка.

— А у них какие потери? — обратился к Сердюку лейтенант.

— Пока нашли одного. Вон лежит!

И тут только Крашенков увидел убитого. Он лежал в кювете, лицом вниз. Обе штанины у него были задраны. Видимо, его приволокли сюда уже мертвого…

— А остальные куда ушли?

— В глубь леса.

Девушка закончила перевязку. Крашенков и лейтенант взяли раненого под руки и повели к машине.

20

Откровенно говоря, Крашенков не ожидал, что все так удачно получится. Больную не только осмотрели хорошие специалисты, но и, в нарушение каких-то приказов, оставили в военном госпитале. Сказали, что обстоятельно обследуют ее и, если будет необходимо, прооперируют. «Что с ней?» — спросил Крашенков своего старого знакомого, начальника приемного отделения майора Розенбаума. «Боюсь, что рак. Только дочери не проговоритесь», — предупредил тот. «А для нее — что рак, что насморк, я думаю!» — заметил Крашенков. «Все равно не говорите». — «Есть не говорить!» — «Запомните, молодой человек, ничто так не способствует познанию всяких горьких истин, как несчастье…»

Они вышли на улицу и остановились: куда идти? Впрочем, этим вопросом задавался один Крашенков. Веронике же было все равно. Он догадывался, что она все еще сомневается, правильно ли поступила, оставив мать. И сейчас, и особенно тогда, когда от нее ждали согласия, она полагалась главным образом на него. Заглядывала ему в глаза — что он посоветует, уже зная, что будет так, как он скажет. И хотя он сказал: «Да, надо оставить», — сомнение все-таки продолжало мучить ее. А теперь, при прощании с матерью, оно еще усилилось.

— Ну, куда пойдем? — спросил он.

Вероника скользнула по нему рассеянным взглядом и попыталась улыбнуться. Да, мысленно она еще там, в палате, в ушах ее, наверное, звучат и те слова, которые были сказаны, и те, которых они с матерью не успели сказать.

Он ее хорошо понимал. Вот так вдруг, неожиданно оставить самого родного человека на чужих, незнакомых людей. Пусть даже врачей, которые сделают все, чтобы поставить ее на ноги. Но кто может знать, будет ли ей там хорошо или плохо? В подобных случаях и городскому человеку есть над чем поломать голову. А тут полнейшая неподготовленность к такой ситуации…

— Ничего, Вероничка, все будет в порядке, — произнес он, легонько дотронувшись до ее плеча.

Она благодарно улыбнулась.

— Ну, пошли вправо, — предложил он.

Почему вправо, а не влево, он и сам не знал. Просто у них была масса времени — машина пойдет обратно лишь к вечеру. Молчальник Панчишный только в городке сообщил, что капитан Тереб приказал ему заодно сгонять в штаб армии, расположенный отсюда в двадцати километрах, и забрать там дневную почту и еще какие-то бумаги. И «фон Штейна», если товарищ лейтенант не возражает, он возьмет с собой: бумаги все-таки секретные, мало ли что может случиться в дороге. Крашенков, конечно, не возражал, и машина уехала.

А они отправились бродить по городку. Вправо ли, влево ли, какая разница?

Крашенков от кого-то слышал, что городок этот был основан чуть ли не тысячу лет назад, еще во времена Киевской Руси, что им попеременно владели русские, украинцы, поляки, турки, австрийцы, немцы и еще кто-то, кого он не запомнил, и что каждый, кто приходил сюда, разумеется кроме гитлеровцев, оставлял после себя какую-нибудь любопытную постройку.

Они шли по улицам, мимо старинных зданий, и Крашенков рассказывал о каждом из них — в меру своих знаний — Веронике. Ему было приятно, что она слушала его с интересом и, видно по глазам, старалась запомнить…

Незаметно очутившись на другом конце городка, они некоторое время постояли у разрушенного фонтана с аллегорическими фигурами Любви и Смерти.

И тут их внимание привлекла старая, заброшенная колокольня. Они поднялись наверх. Оттуда был виден весь город и его окрестности. До самого горизонта тянулся лес. Изредка кое-где проглядывали серебристые поля и луга. Вдалеке белели крестьянские хатки. А за ними снова темнел лес.

Господи, сколько здесь леса!

И где-то там, в самой гуще, их село, забытая дорога, хуторок Вероники…

— Красиво?

— Дуже.

И нежно посмотрела на него.

У него перехватило дыхание. Он притянул Веронику к себе и прижался к ее растерявшимся губам долгим поцелуем.

Мелькнула мысль: господи, только подумать, на виду у всего города, на высоте сорока метров!

Он видел ее большие, полные непонятного страха глаза, но не мог уже оторваться…

Вдруг она вырвалась из его рук и попятилась к выходу, в ужасе повторяя: «Не можно… не можно…» И побежала от него вниз по лестнице.

Он догнал ее на нижней площадке.

— Что с тобой?

— Ни… Ни… Це ж храм божий…

Она задыхалась от бега и от пережитого волнения и, видя его, как ей казалось, виноватую улыбку, чуть не плакала от радости, что избежала столь великой опасности.

«Так вот в чем дело!» — с облегчением подумал он.

Но оба как-то разом обессилели…

Они спустились во двор, весь выложенный большими каменными плитами.

— Вероничка, ты не сердишься на меня? — спросил он, взяв ее руки в свои.

Она молча подняла его руку и прижала к своей щеке.

В этот момент их озорно окликнул чей-то голос. «Не господа ли бога?» — усмехнулся Крашенков.

— Эй!

Сашка Донцов? Опять он — никуда от него не скроешься! Верхом на своем, видно наконец-то отремонтированном, мотоцикле. Прямо-таки бог связи! Рядом с ним, в коляске, незнакомая девушка в военной форме. Она тоже смеялась, глядя на смутившуюся парочку. Крашенков мысленно ахнул: такого обилия орденов и медалей он давно не видел. Кто она?

— Привет!

— Привет!

— Ты как сюда попал?

— Да вот ее мать привез в госпиталь. А ты чего здесь?

— Видишь, — Донцов обвел мотоцикл хвастливым жестом, — как новенький! Весь залатали! Ни одной вмятины не осталось.

— Здорово отремонтировали! — согласился Крашенков.

Месяца три назад Донцов врезался в дерево. Машину сильно покорежило, но сам он отделался лишь синяками.

— Вы знакомы? — небрежно кивнул он в сторону улыбающейся девушки.

— Нет. Сергей.

— Нина! — Она протянула руку, маленькую и крепкую.

Нина? Ах, вот кто! Так звали девушку, о которой не единожды рассказывал ему Донцов. Когда-то он служил с ней в одной части. Она так все время и оставалась на передовой, а он после тяжелого ранения в голову угодил в артсклад. Поначалу он хвастал, что она без него жить не может. А потом как-то в минуту откровенности признался, что у них ничего серьезного не было. Просто хорошие друзья.

На Веронику Нина не смотрела: как будто ее здесь и нет. Крашенкова это задело: было и жаль Веронику, и обидно за нее. Тем более что та прямо пожирала глазами незнакомку. Ей, по-видимому, все нравилось в девушке-офицере: от тонкого, городского лица до красивой, ладно сидевшей формы с золотыми погонами и многочисленными боевыми наградами на груди. А главное — то, как Нина держалась, разговаривала, улыбалась.

— Ну, так как же? — Донцов в нетерпении отжал сцепление.

Ах, да, у них тут собирается веселая компания, и они его приглашают с собой. Естественно, его одного. Без Вероники. Ее они просто не замечают. Причем оба. Даже Донцов, который всего несколько дней назад рассыпался перед ней мелким бесом.

— Сережа, садитесь!.. Поехали! — торопила его Нина.

— Нет, братцы, не могу, — ответил Крашенков. — У нас тут дела есть…

Нина усмехнулась.

— Ну что ж… — И бросила Донцову: — Поехали!

Мотоцикл рванулся вперед, оставляя позади хлопья ядовитого дыма.

— Хорошо вам повеселиться! — крикнул вслед Крашенков.

— Постараемся! — не без вызова откликнулась Нина.

Когда мотоцикл скрылся за поворотом, Крашенков обернулся: Вероники рядом не было.

Потом он увидел ее. Медленно, спотыкаясь на каждом шагу, она пятилась в сторону колокольни. Ее лицо было искажено страхом.

Ничего не понимая, Крашенков бросился к ней. Она даже не взглянула на него.

— Что с тобой?

— Ничого… ничого… — говорила она, продолжая пятиться…

И тут метрах в ста, среди прохожих, он увидел мужчину в поношенной крестьянской одежде, в старой, помятой войлочной шляпе. Взгляд Вероники был устремлен именно на него и ни на кого больше.

— Кто это?

— Не знаю… не знаю… — в ужасе повторяла она.

Лица мужчины не было видно. Он шел, глядя себе под ноги. Но по его напряженной походке чувствовалось, что он уже видел их.

Крашенков быстро спустился к дороге, чтобы лучше разглядеть незнакомца. Но того уже и след простыл.

Встревоженный случившимся, он вернулся к Веронике и спросил:

— Так ты не скажешь, кто это был?

— Скажу… потим… колы-небудь потим… — пообещала она, все еще дрожа как в лихорадке.

21

Крашенков взглянул на часы. Половина пятого. А в пять они условились встретиться там, где теперь обычно встречались, — на полпути между хутором и селом.

Навещать его в санчасти Вероника наотрез отказалась — каждое ее появление в селе вызывало пересуды местных жителей. Крашенков сам видел: когда она шла по улице, из многих окон на нее были устремлены любопытные взгляды. Поэтому-то они и решили встречаться в месте, удобном для обоих, — минутах в двадцати хода по забытой дороге.

После той, последней облавы и судебного процесса в районном центре над шестью схваченными изменниками Родины вокруг стало как будто тише. Почти прекратились слухи о нападениях и убийствах.

Еще первые несколько дней, идя на свидание, Крашенков брал с собой автомат. Но при его склонности во всем видеть смешную сторону так долго продолжаться не могло. Уже на четвертый день он пошел с одним ТТ.

Правда, приказ капитана Тереба, запрещавший выходить с территории части в одиночку, оставался в силе. Но Крашенков, чтобы не привлекать к себе внимания, делал небольшой крюк — прямо за санчастью пролезал под колючей проволокой и околицей добирался до забытой дороги.

То же самое он проделал и сейчас.

Был на удивление теплый, солнечный день. Крашенков шел окраиной леса, не упуская из виду ориентир — мелькающие сквозь деревья белые хаты. Кругом была такая веселая и живая сумятица бликов и лучей, что казалось, будто где-то над головой разом во многих местах прохудился доселе крепкий и плотный шатер леса.

В воздухе висела и летала паутина, и Крашенкову то и дело приходилось снимать ее с лица. Обычно угрюмый и молчаливый лес звенел и перекликался множеством птичьих голосов. И даже дятел, оказалось, водился тут. Крашенков остановился, поискал взглядом… Ах, вот ты где!.. Тот тоже замер, прислушался… Удовлетворив свое любопытство, застучал громче и усерднее — наверстывал упущенное. Ну-ну, работай, работай…

Бог ты мой, уже без четверти пять. Надо прибавить ходу!

Интересно, где сейчас Вероника? Тоже, наверное, спешит. Но она почти всегда на пять — десять минут опаздывает. Он словно видел ее перед собой: разрумянившуюся от быстрой ходьбы, в своем обычном синем платке, глухо повязанном у подбородка, в новой, строгой, «як у нашей вчительки», блузке.

Он уже привык к ее опозданиям и принимал их как должное, каждый раз вспоминая слова своего отца: «Заруби себе на носу, сынок, — сказал тот однажды полушутя-полусерьезно, — настоящий мужчина понимает и прощает женщинам их слабости». Со временем он постиг, насколько это верно.

Крашенков повернул вправо. Влево, метрах в двухстах, за деревьями, остался шлагбаум. Сегодня там дежурили Гладков и «фон Штейн». Конечно, он мог бы пройти мимо поста. Но он сам не хотел подводить напарников, если капитану Теребу вдруг станет известно о его походах. Оба так гордились, что за годы службы в армии ни разу не имели взыскания. Одни боевые награды и благодарности.

Вот и забытая дорога!

Чудеса! Потребовалось всего десять тихих и спокойных дней, чтобы он перестал относиться к ней как к страшной и жестокой необходимости.

Все здесь теперь привычно и знакомо. Он шел и узнавал отдельные кусты, деревья, пни, не говоря уже о поворотах и больших ухабах — прямо-таки загородная аллея для ежедневных прогулок.

И только неподвижная глыба тишины, которой лишь поверху касались и задевали птичьи голоса, напоминала о том времени.

Вдали показались три тоненькие березки. Отсюда они с Вероникой сворачивали на свою поляну, находившуюся шагах в тридцати-сорока от дороги. Защищенная со всех сторон высокими кустами боярышника, она тем не менее почти вся была залита солнцем, проникавшим туда между широкими лапами елей и пихт. Там, согретые солнечным теплом, убаюканные тихим шелестом листвы, они погружались в сладостную дрему.

Вероники, разумеется, еще не было.

Он стоял и всматривался в дорогу. Всякий раз в момент появления Вероники из-за поворота он испытывал живую радость. И хотя ничто не выдавало ее приближения, даже шагов и тех слышно не было, он всегда безошибочно предчувствовал, когда она появится. У нее тоже, наверно, было предчувствие, что он здесь, — выходила она из-за поворота с уже готовой улыбкой. Затем, увидев его, глазами договаривала о своей радости остальное.

Прошло еще несколько минут.

По-видимому, ее что-то задерживало… Хотя, если человек обычно опаздывает на десять минут, почему бы ему когда-либо не опоздать на пятнадцать или двадцать минут? Она знает, что он за это на нее не рассердится…

И все-таки он недоволен ею. Неужели нельзя выйти чуточку раньше, чтобы не заставлять его ждать? Он сегодня же ей скажет об этом!

В нетерпении Крашенков ходил взад-вперед.

Не случилось ли чего-нибудь с матерью? Не исключено, что ее уже прооперировали. А может, он зря нервничает? Мало ли какие дела задержали ее! С коровой что-нибудь. Лошадь в лес ушла. В огороде провозилась…

Эта мысль на какое-то время успокоила его. Он почти был уверен, что она вот-вот появится из-за поворота. Решил даже принять соответствующую позу — на нее не смотреть, недовольно поигрывать прутиком. Чтобы почувствовала, как он обижен.

Но время шло, а она не показывалась.

Тогда он не выдержал и дошел до поворота. Пустынно рябила от солнечных бликов забытая колея…

Идти дальше? Хватит и этого! Больше ждать он не будет!

Он повернул назад и зашагал по дороге к селу. Пусть придет и его не застанет! Это будет для нее хорошим уроком…

Проходя мимо берез, он неожиданно для себя свернул к поляне. Просто взглянуть. Ведь здесь был их дом, десять дней делили они здесь солнце и тишину…

И вдруг он увидел Веронику. Она лежала под высокой елью на спине. Лицо ее было прикрыто синим платком. Значит, не он, а она пришла первой! Неужели уснула, дожидаясь его?

— Веро… — хотел позвать, но передумал.

Осторожно, на цыпочках, чтобы не разбудить раньше времени, подошел ближе.

И тут страшная догадка оглушила его!

Он рванулся вперед. Упал рядом на колени и сорвал с лица платок. Вероника была мертва. Ее шею туго сдавливала просмоленная удавка…

Крашенков выхватил пистолет и, не помня себя от горя и ненависти, рывком поднялся и шагнул навстречу притаившимся теням.

И он увидел их.

Они стояли, держа перед собой автоматы, и все трое смотрели на него в упор одинаково тяжелым, усмешливым взглядом. Ужасаясь тому, что уже произошло и еще должно произойти, дорожа мгновеньями, он первым выстрелил в опрокинувшееся лицо бандеровца.

В ответ внахлест ударили бандитские автоматы…

Шло лето тысяча девятьсот сорок четвертого года…

БАЛЛАДА О ТЫЛОВИКАХ

1

Раю он увидел еще с машины. Она перебегала разбухшую от грязи дорогу, выбирая места посуше. Она была столь погружена в это занятие, что даже не заметила Бориса, на ходу спрыгнувшего с «газика» и бросившегося ей наперерез. И только когда он ее окликнул, она подняла глаза.

— Борька!

Теперь она уже не разбирала, где грязь, где сухо. Было слышно, как шлепали по лужам ее кирзовые сапоги. В нескольких метрах от него она вдруг поскользнулась, но не упала, а, с трудом удержав равновесие, одним махом преодолела оставшееся расстояние. Так и влетела к нему в объятия — вечно чужая зазнобушка!

Первый вопрос, конечно, о Юрке:

— Ну что там?

— Полный порядок. Передает привет.

— Я ужасно беспокоилась…

— Ну и зря!

— Знаешь, у нас только и говорят, как вам там достается.

— Как всегда, — пожал плечами Борис.

— За медикаментами?

— Разумеется. За чем же еще?

— Боречка, пошли быстрей! — заторопила она его. — А то можешь не успеть!

— Почему?

— Мы перебираемся на новое место!

— Куда?

— Не знаю… Куда-нибудь в тыл подальше. Боимся, что фрицы прорвутся…

Здесь и впрямь готовились к отъезду: на улице и во дворах стояли и грузились машины. Связисты сматывали провода. Из одного дома в другой перебегали озабоченные ординарцы.

Рая быстро шагала впереди, ведя Бориса за собой какими-то задворками. Наконец они вышли к длинному каменному сараю, около которого возвышалась гора пустых ящиков из-под медикаментов и стояли порожние бутыли.

У двери Рая протянула руку:

— Дай заявку.

Вошли в сарай. Рая решительным шагом направилась в дальний угол, откуда доносился мужской голос начальницы медсанбатовской аптеки Лиды Мухиной.

Лида была весьма заметной фигурой среди медиков корпуса. Огромная, с постоянно сердитым, и заспанным лицом, она производила на окружающих странное впечатление прежде всего своей суровостью. Было известно, что она закоренелая мужененавистница и всех до единого мужчин считает отпетыми негодяями. И соответственно вела себя. Поэтому Борис предоставил действовать Рае, а сам стушевался.

— Лидочка! — В голосе Раи зазвучала просительная, почти заискивающая нотка. — Вот тут приехали из сто тридцать первой. Им срочно нужны медикаменты.

— Раньше не могли прийти? — проворчала Лида. — У меня уже все упаковано.

— Лидунчик, но он же только что приехал!..

Прошла долгая минута, прежде чем Лида хмуро спросила:

— Заявка где?

— Вот! — протянула Рая.

Лида взяла листок, заглянула в него и молча шагнула к своему столу. Пристроилась на углу и пошла вычеркивать один медикамент за другим.

Борис рванулся к столу:

— Постойте, дайте посмотреть, что вы там вычеркиваете?

— Что надо, то и вычеркиваю, — огрызнулась Лида.

Борис и Рая склонились над столом, провожая взглядами каждый свирепый прочерк. Иногда Борис не выдерживал:

— А градусники зачем?

— А пирамидон зачем?

— А банки?

На это Лида отвечала:

— А затем, что они вам не нужны!

Закончив просматривать список, сказала санитару:

— Выдайте старшему лейтенанту перевязочные материалы!

Она и вправду оставила в заявке одни бинты и вату. Лишь то, что необходимо для перевязки раненых. Что ж, она права. Градусники и банки им сейчас без надобности. Так же как пирамидон. Как десятки других мирных лекарств. За неделю боев под Лауценом к ним, в медсанвзвод, не поступило ни одного больного. Зато число раненых растет с каждым днем.

Как стало известно, гитлеровцы перебросили сюда эсэсовскую танковую дивизию и еще какие-то части с Западного фронта и пытались любой ценой остановить наступление на этом участке. Конечно, если бы это было в начале боевой операции, фрицам бы задали такого жару, что они бы снова откатились к союзникам. А сейчас в бригаде Бориса после полутора месяцев боев осталось всего двадцать танков. Впрочем, для танковых частей это дело привычное: пока не подойдет новая матчасть, каждому приходится сражаться за троих!

Однако сегодня утром, когда Борис уезжал из бригады, положение было еще терпимым. Немцам не удалось сколько-нибудь продвинуться. Правда, в двух местах они слегка потеснили мотострелковый батальон Чепарина, но, судя по всему, не надолго. Заскочивший на минутку в медсанвзвод Юрка сообщил, что Чепарин дал слово Бате к вечеру вернуть утраченное.

Сказал Юрка и еще что-то важное. Но что, хоть убей, Борис не мог вспомнить. Он не совсем уверен, что речь шла о Рае. Скорее всего, нет. Последние дни Юрка почему-то избегал говорить о ней. Прощаясь, Борис не выдержал и спросил: «Привет передавать?» И Юрка, смеясь, ответил: «Разумеется!» И было в этом ответе и в этом смехе что-то такое легковесное и бездумное, что Борис растерялся. Неужели Юрка охладел к ней? После того, что у них было?

Это в основном и вывело Бориса из равновесия. Всю дорогу он видел перед собой их лица: Юркино, красивое и живое, с его обычным, слегка насмешливым выражением, и Раино, с ее странными, постоянно меняющими цвет глазами.

И все же, как ни значительна была для Бориса эта новость, он ощущал нарастающее беспокойство оттого, что никак не может припомнить что-то еще важное и существенное, сказанное Юркой. Но это продолжалось с ним лишь до тех пор, пока он не увидел Раю, перебегавшую дорогу.

Сейчас все усилия он тратил на то, чтобы скрыть от Раи свою растерянность. Не дай бог, если она догадается, что Юрка остыл к ней, поймет это по его, Бориса, глазам, в которых нет-нет да и промелькнет радость!

Но она ничего не замечала. Сразу принялась за дело. Принесла откуда-то пустой мешок. Борис держал его, а она с санитаром кидала туда бинты и вату. Иногда он встречал ее взгляд, тут же теплевший от дружеского расположения к нему.

А потом за ней прибежала санитарка:

— Товарищ старший лейтенант! Вас товарищ майор вызывает!

— Что там?

— Раненых привезли! Две машины!

Перевязочные пакеты, которые Рая держала в руках, просыпались обратно в ящик. Не взглянув на Бориса, девушка устремилась к выходу. И он понял, что в эту минуту она ни о чем, кроме Юрки, не думает: а вдруг он там, среди раненых? Неужели так, со страхом и надеждой, она встречает каждую машину?

У двери Рая все-таки вспомнила о нем и обернулась:

— Боря, мы тронемся не раньше чем через час! Обязательно приходи! Прямо ко мне, в приемное отделение! У меня к тебе дело есть!

— Хорошо! Приду! — крикнул ей вслед Борис.

2

И не пришел. Так уж сложились обстоятельства. Выходя из аптеки, Борис нос к носу столкнулся с капитаном Королевым, который был адъютантом комбрига до Юрки. С весны прошлого года Королев стал офицером связи корпуса, и они довольно часто встречались на фронтовых дорогах.

На этот раз Королев при виде Бориса почему-то удивился:

— Ты здесь?

— Да, а что? — насторожился Борис.

— А я думал, что ты тоже в окружении.

— В каком окружении?

— Ты что, с луны свалился, не знаешь, что ваша бригада попала в окружение?

— Как попала в окружение? Когда? Я только оттуда!

— Ты действительно ничего не слышал?

— Нет.

— Так вот, час назад немецкие панцеры вышли к Куммерсдорфу и перерезали дорогу на Лауцен!

Это было шоссе, которым Борис добирался сюда.

Значит, сейчас они все там, в окружении. И Юрка, и весь медсанвзвод, и добрый десяток его друзей! Они там, а он тут, в безопасности! Может быть, многих из них уже нет в живых…

Что же делать? Главное — как доставить туда перевязочные материалы? Когда он уезжал, бинтов и ваты в бригаде оставалось всего на полдня работы.

— Да, положение, — выслушав Бориса, согласился Королев. И вдруг оживился: — А ты попробуй сходить в штаб корпуса. Может быть, там что-нибудь придумают?..

— Попробую… Бывай!

— Бывай!..

Закинув за спину мешок с бинтами и ватой, Борис быстрым шагом двинулся к центру городка.

За какие-нибудь полчаса, пока он получал перевязочные материалы и разговаривал с Королевым, улицы неузнаваемо изменились. По ним потянулись колонны грузовиков и обозы, спасающие от возможного прорыва немцев различное военное имущество. Непрерывно сигналя клаксонами, в общий поток с немалым трудом втискивались штабные автобусы и легковушки второго эшелона, медсанбатовские «санитарки».

А на перекрестках уже стояли и следили за порядком суровые, не идущие ни на какие уступки регулировщики с автоматами — солдаты комендантского взвода. В отличие от девчат дорожного батальона, эти не остановятся, если потребуется, перед решительными действиями.

А в такой момент все может быть. Хотя командование корпуса и оповестило всех, что это никакое не отступление, а только передислокация тылов с танкоопасного направления, нервы у большинства взвинчены. Поэтому время от времени кто-нибудь да срывался. То пытался объехать — и неудачно, то поторопился — и врезался в идущую впереди машину. И тогда образовывалась пробка. Но даже матерная перебранка, вспыхивавшая при таких ситуациях, затихала, едва появлялись молчаливые и угрюмые регулировщики.

В общем, состояние людей понять нетрудно. Ведь все, что было до сих пор, походило на волшебный сон. И то, что ты уже на немецкой земле. И то, что до самого Берлина осталось всего двести километров. И то, что ты еще живой… А сон… а сон всегда может прерваться…

Борис шагал, не обращая внимания на машины, которые то и дело заезжали на тротуар, превращая его в густое и вязкое месиво Ясно одно: он должен во что бы то ни стало добраться до бригады! Где бы она ни находилась!

Не исключено, что в ближайшие часы она сама выйдет из окружения. Тогда придется искать ее где-нибудь поблизости. Борис убежден, что прорываться она будет к своим тылам, которые расположены отсюда в нескольких километрах. Так было, например, в конце прошлой операции, когда наступление в результате многодневных ожесточенных боев также выдохлось.

Борис потянулся за планшеткой, чтобы посмотреть все по карте, но тут вспомнил, что не взял ее с собой. Обычно он никогда не расставался с планшеткой, но сегодня, рассчитывая скоро вернуться, оставил ее в штабной «санитарке». Таким образом, ко всем его тревогам прибавилась еще одна. В планшетке находилось то, чем он особенно дорожил: Раины фотокарточки и фронтовые записи. Свои фотоснимки Рая подарила ему еще в училище. Откровенно говоря, он уже тогда был влюблен в нее по уши. Она, конечно, видела это и, чтобы не отставать от подруг, вовсю крутивших с ребятами из мужского фельдшерского батальона, тоже принимала его ухаживания. Впрочем, ей, как и ему, казалось, что она его любит. Но только после того, как они попали на фронт и попросили, чтобы их направили в одну часть, они поняли, что не надо было этого делать. Ровно через месяц Рая перебралась в блиндаж к комбригу — высокому и стройному седоватому полковнику, в которого нельзя было не влюбиться. Ходили слухи, что они расписались в Киеве. А потом в ее жизнь и в жизнь полковника вихрем ворвался юный и прекрасный как бог Юрка…

Но эти фотокарточки принадлежали ему, Борису, и никому больше. И он бы не хотел, чтобы их кто-нибудь увидел. Даже Юрка, хотя тот и так все знал от Раи.

Неожиданно Борис усмехнулся. Боже, какая ерунда лезет в голову. Если и суждено кому-нибудь заглянуть в планшетку, то фрицам! А им плевать на все фотокарточки мира!

Другое дело — тетрадка с фронтовыми записями. Разумеется, он ничего такого не писал. Но кое-что немцы могут почерпнуть: он день за днем описывал все, что видел и слышал. «Тоже мне летописец Нестор!» — мысленно выругал он себя.

А вообще обидно: два года таскал с собой планшетку, а один раз оставил ее — и на тебе, окружение!..

— Товарищ старший лейтенант! Товарищ старший лейтенант! — вдруг услыхал он позади.

Борис обернулся. К нему бежал, лавируя между машинами, солдат в новенькой офицерской шинели с подоткнутыми полами. Борис узнал его. Это был ординарец начальника обозно-вещевого снабжения капитана Осадчего, со странным именем Коронат.

В иное время эта встреча вряд ли вызвала бы какие-либо чувства. Теперь же, увидев знакомую физиономию, Борис обрадовался: кем бы тот ни был, а все-таки однополчанин.

Подбежав, Коронат взволнованно произнес:

— Товарищ старший лейтенант! Шагайте до ратуши!

— А что там?

— Зампотех собирает всех наших!

— А он разве здесь?

— Здесь!

— А зачем собирает, не знаешь?

Коронат быстро посмотрел направо, налево и, убедившись, что никто не подслушивает, тихо сообщил:

— Знамя спасать.

— Как, знамя спасать?

У Бориса перехватило дыхание. Неужели дела в бригаде настолько дрянь, что в самый раз подумать о спасении знамени? Несомненно. Иначе они не просили бы о помощи.

Но кто и как будет спасать его?

Он на мгновение увидел Юрку, комбрига, медсанвзводовцев, окруженных гитлеровцами. Горстку людей, оставшихся в живых. Последних защитников гвардейского знамени…

Затем очнулся. Спохватился — где Коронат? Только что был здесь и уже куда-то исчез.

А вон он где! Смешно, по-бабьи поддерживая подвернутые полы шинели, Коронат перебегал дорогу. Куда он? Наверно, увидел еще кого-то из их бригады…

3

Оно показалось издалека — самое высокое и самое старое здание городка. Около него стояло несколько машин, виднелись небольшие группки бойцов. Наконец Борис увидел и зампотеха бригады Рябкина. Маленький и кругленький, он носился вдоль колонны и отдавал какие-то распоряжения. Внешне подполковник меньше всего был похож на боевого офицера. Его комичная наружность многих вводила в заблуждение. Между тем о его отчаянной и озорной храбрости ходили по корпусу легенды. Рассказывали, например, что однажды в бою он в одной майке, смешно обтягивавшей животик, выкатил на своем «доджике» перед повернувшими было назад мотострелками, и те, одинаково ошарашенные его смелостью и видом, с гоготом и свистом снова двинулись на немцев и, неожиданно для себя, погнали их. При этом, по одной из версий, он играл на губной гармошке, а по другой — грозил фашистам кулаком и крыл их матом. Что правда, а что выдумка, знал, возможно, только он. Спросить же у него, как было на самом деле, новички стеснялись, а «старички» считали лишним. Им нравилось, что об их командирах ходили легенды. И чем неправдоподобнее, тем лучше.

— Мальцев! — долетал до Бориса хриплый голос зампотеха. — Сгоняйте на склад, привезите десять ящиков гранат! Семь противотанковых и три — лимонок!.. Суптеля! Да помогите же установить ДШК!.. Ромашко! Ну где же Горпинченко со своей командой? А ну-ка бегом за ними! Передайте им, что, если через десять минут здесь не будут, я сам приеду за ними… Кондратьев! Вы бы показали людям, как пользоваться фаустпатронами!

— Есть!.. Есть!.. Есть!..

Все, к кому он обращался, тотчас же бросались выполнять его приказания. Знали, что он все помнит и все видит. Вот и сейчас, распекая лейтенанта Фавицкого за опоздание, он вдруг обернулся и без передышки принялся пробирать артиллерийского техника Иванова, который в это время где-то за две-три машины от него допустил, по-видимому, оплошность. Порой он не выдерживал и сам показывал, что и как надо делать.

Борис поставил мешок на подножку ближайшей машины и направился к подполковнику. Но того уже несло в другой конец колонны. Многих Борис знал. Это были солдаты и офицеры различных тыловых служб: ремонтники, химики, кладовщики, музыканты, ездовые, короче говоря — вся тыловая братия, включая двух портных братьев Агафоновых и бригадного парикмахера Филиппа Ивановича. С неделю назад всех их, в связи с обострением обстановки на передовой, отвели в тыл корпуса. Сделано это было не потому, что так уж берегли их, — просто чтоб не путались под ногами. А они, выходит, снова понадобились…

Несколько обособленно от тыловиков держалась «черная пехота» — танкисты с подбитых и находящихся в ремонте «тридцатьчетверок».

Встречались Борису и раненые. Одни из них передвигались, опираясь на палку, и сильно прихрамывали. У других была забинтована голова или рука. Среди раненых попадались знакомые: в свое время большинство из них прошло через медсанвзвод. Видимо, зампотех обратился к выздоравливающим и легкораненым за помощью, и те откликнулись…

А подполковник опять исчез куда-то. Не во двор ли ратуши?

Ого! Старые знакомые! Все начальники служб!

— Привет гэсээмщикам! Ну как, горюче-смазочных материалов хватит только туда или на обратно тоже?

— Хватит! Горючих туда, а смазочных — обратно!

— Бог ты мой! И финансы с нами?

— А как же! Бить фрицев рублем!

— Салют трофейной команде! За новыми трофеями?

— Нет, за старыми! Что вы там побросали!

Это была их обычная манера разговора друг с другом, та легкая и беззлобная пикировка, которая не мешала им одновременно быть и серьезными. Конечно, никто так свободно не владел метким и острым словом, как Юрка. Но то был Юрка, дитя двух столиц — Киева и Москвы. В первой он родился, во второй — жил и учился…

Из-за ближайшей машины вынырнул подполковник. Чем-то озабоченный, он устремился к голове колонны. Но на полпути оглянулся и увидел следовавшего за ним Бориса.

— А… доктор!

Не останавливаясь, крепко пожал руку.

— И вы с нами? Очень хорошо! Садитесь в мою машину!

Борис закинул в «доджик» мешок и поднялся в кузов. Там уже сидели четыре офицера. Двоих Борис знал хорошо. Среднего роста, кряжистый, с ранними залысинами, начальник обозно-вещевого снабжения бригады капитан Осадчий был ему всегда несимпатичен. Может быть, тем, что казался сам себе значительной фигурой: как же, обувал и одевал целое соединение!

Со вторым офицером — капельмейстером бригады старшим лейтенантом Лелекой — Борис находился даже в приятельских отношениях. То есть при встречах они проявляли друг к другу чуть больше интереса, чем позволяли время и обстоятельства. Одно не нравилось в этом человеке — его улыбочки. Он и сейчас отметил появление Бориса одной из них — сладчайшей гримасой.

В кузове были еще два офицера. Оба в одинаково новых шинелях, в одинаково скрипящих ремнях, с одинаковыми брезентовыми полевыми сумками. И лицами — с одинаково легким пушком на щеках и верхней губе, с одинаково открытым и испуганным выражением — они были похожи. Борис взглянул на них с любопытством и жалостью:, таким же цыпленком два года назад начинал и он свою фронтовую жизнь. Он живо представил, каково им: прямо с корабля на бал!

Поздоровавшись за руку с офицерами и шофером зампотеха Хусаиновым, Борис сел рядом с капитаном Осадчим.

— Как дела там?

— Говорят, немцы Лауцен взяли! — хмуро ответил Осадчий.

— А наши как? — каким-то не своим, сдавленным голосом спросил Борис.

— До утра, сообщили, продержатся.

— Быстрее бы добраться туда!

— А что толку от этого? — насмешливо взглянул на Бориса капитан Осадчий. — Много с такими вояками, как мы, навоюешь…

Что ж, беспокойство его понятно. Действительно, трудно рассчитывать на боевые качества всей этой наспех вооруженной тыловой команды. Да и что могут сделать несколько десятков ремонтников, кладовщиков и музыкантов против целой вражеской группировки?

4

Похоже, что те же мысли одолевали большинство участников предстоящего рейда.

Бориса поразил капельмейстер Лелеко. Все началось с того, что он подсел к новичкам и, нервно поигрывая одной из своих улыбочек, стал пугать их предстоящими боями.

— Дай бог, чтоб из нас шестерых хотя бы один остался в живых, — заключил он.

Возможно, так и будет. И все-таки Борис с трудом удержался, чтобы не одернуть его. От этих бесконечных нервных ужимок и гримас даже простые слова приобретали какой-то зловещий оттенок. Кроме того, Лелеко с явным удовольствием и интересом наблюдал за растерянностью ребят. А это уже было совсем неблагородно. И главное — непохоже на него. «Тихий капельмейстер шумного оркестра», — как-то отозвался о нем Юрка, и Борису до сегодняшнего дня казалось, что этой оценкой исчерпывается характеристика Лелеки. И вдруг такая черточка. Во всяком случае недалекий и самодовольный Осадчий куда проще и понятнее.

— Эй! Принимайте! — раздалось за бортом машины, и старший сержант из трофейной команды перебросил к ним в кузов деревянный ящик.

— Что здесь? — спросил Борис.

— Ерши в масле! — подмигнул тот.

— Сейчас мы его распатроним, — сказал Осадчий.

Хусаинов достал из-под своего сиденья ломик. Осадчий поплевал на ладони и в один прием отодрал крышку.

— Лимонки? — радостно воскликнул один из новичков.

— Почти, — попробовал напустить туману Лелеко.

Паренек покраснел. Смущенно поднялся со скамейки, присел перед ящиком. Взял гранату и с обидой в голосе заметил:

— Обыкновенные лимонки. Мы их проходили в училище.

Капельмейстер послал одну из своих загадочных улыбочек Борису. Но тот ответил холодным взглядом и молча отвернулся.

В кузов перелез Хусаинов. Взял из ящика три гранаты и рассовал их по карманам. После этого сказал всем:

— Давай разбирай!

И с усмешкой добавил:

— Запалы не забудьте!

Естественно, для него, бывшего механика-водителя, горевшего в танке, они — жалкие тыловики, аники-воины. По-своему он прав: компания подобралась малогероическая.

Впрочем, и без него все это знали и видели. Все, кроме этих двух пареньков — младших лейтенантов, которые даже Лелеку считали бывалым фронтовиком. Хотя в данном случае ошибиться нетрудно. У него все как у строевого офицера — и погоны, и петлицы, и околыш фуражки. Никакой малости, говорящей о его причастности к военной музыке.

Борис хмыкнул. У него у самого медицинские эмблемы валялись где-то в чемодане. Но он хоть не строил из себя лихого фронтовика. Так же как не строил его из себя Осадчий. Только тот, в отличие от них с Лелекой, свои интендантские погоны носил с невозмутимым видом.

Вслед за лимонками в распоряжение Бориса и его товарищей по «доджику» поступил ящик с противотанковыми гранатами, шесть трофейных автоматов с запасными дисками, одно ПТР, а под конец — огромное количество патронов. Теперь они были вооружены до зубов. Оставалось немного — научиться всем этим пользоваться.

Но едва они принялись за противотанковое ружье, как послышались радостные голоса:

— Идут!.. Идут!..

Сквозь непрерывный шум автомашин прорвался гул танковых моторов и громкое лязганье гусениц.

Через несколько минут из-за поворота показались две «тридцатьчетверки», С передней машины соскочил офицер в черном комбинезоне. Твердой походкой он подошел к зампотеху и доложил о прибытии.

— Что это за танки? — спросил Борис Осадчего.

— Только что из ремонта, — ответил тот.

— По машинам! — раздалась команда.

Хусаинов обернулся. Его смуглое худощавое лицо с глазами-вишенками выражало нескрываемое презрение. Ну и солдаты! По меньшей мере десять минут ушло у всех этих кладовщиков, ремонтников, портных и так далее на то, чтобы занять свои места на машинах и танках. Сколько ненужной суетни!

Подошел подполковник Рябкин.

— Ну как, все на местах?

— Все, товарищ гвардии подполковник, — ответил Борис.

— Тогда поехали, — сказал тот, усаживаясь рядом с Хусаиновым.

«Доджик» рванулся вперед, объезжая встречные машины. А за ним двинулась и вся колонна.

5

Борис сидел на боковой скамейке спереди и неотрывно смотрел на дорогу, забитую отводимыми тылами. Чтобы ликвидировать пробку, часть машин направили в обход. По обочинам протянулись новые колеи. Но они быстро одна за другой затекали грязью и становились труднопроходимыми. В них, покрывая натужным ревом шум проходящих по дороге машин, буксовали «газики», ЗИСы и «форды». Доставалось даже «студебеккерам». Два из них на свой страх и риск свернули с колеи в чернеющую гладь пахоты и там безнадежно застряли. С шоссе было видно, как отчаянно метались затем их водители от машины к машине, упрашивая своих более осторожных товарищей помочь им выбраться на дорогу или хотя бы на ближайшую колею, но желающих искушать судьбу не находилось.

Был момент, когда Борису показалось, что нет такой силы, которая могла бы заставить отходящие тылы хоть чем-нибудь поступиться. И все же при виде маленькой колонны, спешившей к передовой, туда, откуда сами они еще недавно не чаяли и выбраться, те же шоферы молча и торопливо уступали дорогу. Потом провожали долгими взглядами.

И солдаты из тыловиков, уже мысленно прощавшиеся с жизнью, а потому притихшие и заскучавшие, под этими взглядами заметно приободрились и повеселели. Теперь они смотрели на себя как бы со стороны и видели героев и смельчаков, способных и готовых на подвиг. Хотя чувство обреченности по-прежнему не покидало их, меланхолия к ним уже больше не возвращалась.

Этих настроений, хотя и в меньшей степени, не избежали и остальные участники рейда. Но так как «черную пехоту» и выздоравливающих трудно было чем-либо удивить, а держать себя в руках они умели, то внешне у них это почти не проявлялось.

Не поддавался унынию и Борис. Просто голова у него была занята другим. Думая о себе, он в то же время не переставал думать о бригаде, о медсанвзводе, о том, хватит ли там до его возвращения перевязочных материалов и как они выйдут из положения, когда кончатся бинты и вата: займут ли у соседей или же пустят в ход простыни, реквизированные у местного населения. Второе более вероятно: соседей может не оказаться, а простыней… а простыней там сколько угодно. Надо будет только нарезать на ленты и продезинфицировать… И почему-то видел перед собой очень ясно Юрку — чистенького, аккуратненького, со сверкающими золотом погонами, с надраенными до блеска пуговицами. Не в меховой безрукавке, как обычно, а этаким пай-мальчиком, адъютантом с обложки журнала.

А машины все шли и шли…

Десятки машин — и ни одной из их бригады… Нет, прозевать, не заметить они не могли. Что-что, а отличительные знаки своего соединения — два раздельных полукруга и рядом единицу на дверце кабины и заднем борту — они бы увидели мигом.

У Лелеки в чемоданчике оказался театральный бинокль. Капельмейстер навел его на машины, застрявшие на пахоте.

— В театре военных действий. Акт первый, — усмехнулся Борис.

— Да в него ни хрена не видно, — сказал Осадчий. — Чего ты в него видишь?

— Все, милый.

— А эту дулю видишь? — показал кукиш Осадчий.

— Из всех дуль, которые мы видели от тебя как начальника снабжения, эта самая маленькая…

Ответ был не в бровь, а в глаз, и Борис рассмеялся.

Осадчий посмотрел на него и буркнул:

— Интеллигентки, мать вашу!..

Лелеко ответил улыбочкой. Вернее, тремя улыбочками в три адреса — Бориса, ребят и, наконец, самого Осадчего, который на этот раз демонстративно промолчал.

Рядом прошли две машины соседней бригады. Два раздельных полукруга и тройка.

Зампотех обернулся:

— Что, не видно?

— Пока нет, товарищ гвардии подполковник, — ответил, опустив бинокль, Лелеко.

— Странно, — негромко произнес Борис.

— Что странно? — быстро отозвался зампотех.

— Что нет машин…

— Они могут выходить из окружения и той дорогой! — кивнул подполковник головой куда-то в сторону. — Смотрите по карте.

Он вынул из кармана шинели сложенную в несколько раз двухверстку и развернул ее перед офицерами.

— Вот Лауцен. Вот наша дорога. А вот вторая. Сложнее, но короче! — Его толстый волосатый палец ничего не искал и был предельно точен. — Они вполне могут выходить здесь. А?

Он поднял на Бориса свои большие выпуклые глаза.

— Да, могут, — согласился Борис. — Если…

— Что если?

— Если осталось кому выходить.

С осуждением глядя на Бориса, подполковник заметил:

— Доктор, я бы не решился лечь на операцию к врачу, который всегда ожидает худшего. — И он медленно сложил карту.

Борис расстроился. Это был упрек и выговор одновременно. Обиднее всего — от командира, которого он уважал и чьим расположением к себе дорожил. И нисколько не становилось легче оттого, что сам пример вроде бы и не имел к нему прямого отношения: все-таки он был военфельдшером, а не врачом и, естественно, операций не делал. А с другой стороны, он никакой вины за собой не чувствовал, сказал лишь то, что тревожило его и о чем думали все, не исключая, возможно, и самого подполковника. Да и, честно говоря, он не видел серьезных причин сожалеть о сказанном и поэтому быстро успокоился. Но неприятный осадок все равно остался.

Вдруг зампотех воскликнул:

— Стой!

Хусаинов резко остановил «доджик». Подполковник спрыгнул на землю и бросился к встречной машине — шикарному «хорьху», густо заляпанному грязью.

— Наши? — спросил один из младших лейтенантов.

— Нет, чужие, — ответил Осадчий.

Оттуда тоже заметили Рябкина и остановили машину. В ней было несколько офицеров. Одному из них, сидевшему впереди, подполковник долго и крепко жал руку.

— Кто это? — поинтересовался Лелеко.

— Зампотех сто тридцать второй, — ответил Хусаинов, знавший всех зампотехов корпуса.

— Всего-то! — усмехнулся Лелеко.

— Герой Советского Союза! — ахнул один из младших лейтенантов.

— А ты откуда знаешь? — недоверчиво спросил у него товарищ.

— Он расстегнул шинель, и я увидел Золотую Звезду!

— Вам повезло, дорогой.

Опять Лелеко. Ему прямо не дают покоя эти два паренька. Тот, кто заговорил о Герое, покраснел — понял, что над ним подсмеиваются.

Но Лелеке все мало:

— Подумать только: встретить на фронте живого Героя!

Оба новичка готовы были провалиться сквозь землю. В самом деле — так опростоволоситься!

«Еще слово, и я его обрежу!» — решил Борис.

— Да их здесь не меньше…

Но фразу закончил уже Борис:

— …чем капельмейстеров, вы хотите сказать?

Быстрый удивленный взгляд в его сторону и неопределенная улыбка на тонких губах.

Лица у обоих пареньков вытянулись, и они молча переглянулись.

— Вы так думаете? — запоздало и кисло сыронизировал Лелеко.

— Разумеется, товарищ главный капельмейстер бригады, — сказал Борис, четко произнося каждое слово.

После этого разоблачения Лелеко моментально сник: снова стал «тихим капельмейстером шумного оркестра».

Вернулся подполковник. Стоя внизу, сказал:

— Последняя новость: час назад вышла из окружения сто тридцать вторая. И даже с расчехленным знаменем. — Помолчав, бросил Хусаинову: — Поехали…

И опять их маленькая колонна в пути…

6

Это было перед началом боевой операции… Рядом с ними стояли танки третьего батальона. Люки открыты. Перед машинами — их экипажи. Борис, находившийся на правом фланге медсанвзвода, при желании мог дотянуться рукой до левофлангового танкиста, круглолицего младшего сержанта с посиневшим от холода носом…

Наконец издалека донеслась команда:

— Под знамя, смирно!

Через некоторое время в безмолвной и морозной тишине раздались четкие и размеренные шаги знаменосца и его ассистентов. Перед строем бригады медленно проплывало знамя. Их прославленное гвардейское знамя. В уголке у древка сверкало золото и серебро орденов. Невольно все вглядывались в полотнище, во многих местах пробитое осколками…

Когда знамя поравнялось с Борисом, он почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Так было с ним всякий раз, когда выносили знамя. И это не поддавалось ни контролю рассудка, ни личным, не имеющим сейчас ровно никакого значения, настроениям.

Очевидно, то же испытывали и другие. Борис заметил, как подозрительно шмыгнул носом начсанбриг.

Но вот знаменный взвод приблизился к опушке, на которой застыли в положении «смирно» комбриг и старшие офицеры штаба. Среди них Борис увидел Юрку. Он стоял чуть в стороне, и его безукоризненное лицо казалось бледнее обычного.

Затем знаменосцы так же размеренно и четко прошагали мимо второго и первого батальонов к головной машине. Как они устанавливали на ней знамя, Борис, стоявший в конце колонны, разумеется, не видел.

Раздалась команда: «По машинам!», и экипажи в считанные секунды заняли свои места.

Вынос знамени продолжался недолго, всего несколько минут… Но и их вполне было достаточно, чтобы Борис ощутил свою слитность со всеми и каждым в отдельности…

И вот теперь над их знаменем — над прошлым, настоящим и будущим бригады — нависла смертельная опасность. Попади оно к немцам, и все пойдет насмарку: прошлое забудут, настоящее осудят, а будущее отнимут. Была прославленная гвардейская часть, и нет ее.

Можно понять зампотеха, в душе позавидовавшего соседней сто тридцать второй бригаде — самое страшное у нее позади. Пройдет неделя-другая, и она, пополненная новыми «тридцатьчетверками» и людьми, снова под своим знаменем пойдет в бой. Но не здесь, под каким-то плюгавым Лауценом, о котором они раньше и не слыхали, а там, где в скором времени начнется наступление на Берлин.

А у них… а у них все страшное еще впереди.

— Смотрите, как поредело, — заметил подполковник.

И верно, встречные машины уже не шли сплошным потоком, переливаясь, как прежде, через край на обочины. Между отдельными машинами появились разрывы. Шоферы прибавляли скорость. Начались обгоны. Были долгие минуты, когда на дороге никого не было.

Все чаще и чаще попадались на глаза следы недавних боев. Сгоревшие и подбитые немецкие танки, опрокинутые и покореженные орудия, брошенные и раздавленные автомашины, фургоны с пожитками, брички, покинутые беженцами, сельскохозяйственные машины, трупы лошадей и множество каких-то бумаг, разносимых ветром в разные стороны…

Может быть, и его записки где-нибудь так же втаптываются в грязь? Что ж, это не худший вариант. Во всяком случае, лучше, чем если они попадут к фрицам.

Чей-то радостный возглас:

— Наши!

Мимо проскочили два новых ЗИСа с каким-то грузом, накрытым брезентом. Их заметили поздно, потому что впереди шел огромный трофейный грузовик. Сомнений быть не может! Два раздельных полукруга и единица!

— Стой! — запоздало крикнул им вслед подполковник.

Но с других машин тоже увидели их и остановили. Оказалось, что они везли в бригаду хлеб, но с полдороги, узнав об окружении, повернули назад. Сопровождавший ЗИСы старшина Петряков из продснабжения не скрывал своей радости:

— Еще б немного, так бы к немцам и влетел!

— Значит, решили оставить бригаду без хлеба? — в упор спросил его подполковник.

— Так мы ж…

— Да там, мать вашу… — крикнул Рябкин, — десять дорог! Если даже девять перерезаны, то одна все равно осталась!

— Товарищ гвардии подполковник, да откуда нам…

— А мне плевать, откуда! Вы ведь не школьник младших классов, а старшина Красной Армии! Так вот, после рейда — пойдете в штрафную!

— Слушаюсь! Разрешите присоединиться?

— Присоединяйтесь.

Подполковник отходил медленно. Залезая в «доджик», он все еще вполголоса ругался:

— Вот гусь!.. Вот заячья душа!

Вскоре донесся непрекращающийся гул артиллерийской пальбы.

Теперь навстречу им двигались совсем редкие колонны автомашин.

Долго, минут двадцать, шли мужчины и женщины в гражданской одежде, незадолго перед этим освобожденные из фашистского плена. Сейчас они уходили вместе с тылами, чтобы снова не попасть в руки немцев.

Впереди показалась развилка трех дорог и в середине ее чья-то маленькая одинокая фигурка. Когда подъехали ближе, увидели девушку-регулировщицу. На ней была широкая, видно с чужого плеча, плащ-палатка и надвинутая на самые глаза, как у старого солдата, пилотка. За спиной у нее висел карабин.

— Стой! — закричала она, размахивая красным флажком.

— Что, дорогуша? — подъехав, спросил подполковник.

— Куда едете? — строго спросила она.

— Вот по этой дорожке, — ответил Рябкин, показывая на среднюю дорогу.

— Нельзя туда!

— Почему нельзя? — Подполковник вылез из машины.

— Бьет прямой наводкой.

— А откуда бьет?

— А отовсюду! Не разбери поймешь!

— Так уж отовсюду! — усмехнулся подполковник.

— Товарищ командир, проезжайте быстрее!

— Еще одну минутку, дорогуша. — Рябкин окинул взглядом местность и достал карту. Потом спросил регулировщицу: — Ты не сможешь показать на карте, откуда, по-твоему, бьет немец?

Девушка очень долго разглядывала квадрат, развернутый перед нею подполковником. Неуверенно ткнула пальцем, спросила:

— Я здесь стою?

— Чуточку левее возьми. Видишь развилку дорог?

Палец приблизился к развилке. Девушка вопросительно посмотрела на подполковника.

— Здесь, здесь, — подтвердил Рябкин и добавил: — Вон видишь маленькую точечку между дорогами? Это ты и есть.

— Вы скажете, — улыбнулась девушка.

— Так откуда он бьет?

— Оттуда, — уже уверенно показала она. — И отсюда.

— А может быть, нам удастся проскочить? — спросил зампотех.

— Не проскочите, товарищ подполковник. Они уже две колонны разнесли, — ответила она.

— Что ж, тогда придется… — но досказать фразу ему помешал чей-то громкий возглас:

— «Рама»!

Высоко в небе летела «рама» — немецкий разведывательный самолет, появление которого всегда предвещало какую-нибудь очередную каверзу гитлеровцев.

Все замерли, задрав головы.

— Ну гад! Ну зараза! — костила разведчика регулировщица. — Уезжайте быстрей, товарищ подполковник, — крикнула она, — а то засечет!

— Пусть лучше здесь засечет, чем после развилки, — ответил Рябкин. — Тем более уже поздно!

«Рама», ковыляя в небе, покружила над дорогой и полетела в сторону Лауцена.

— Куда?.. Стой! — вдруг встрепенулась девушка и бросилась за «санитаркой», мчавшейся к развилке.

Борис вздрогнул, ему показалось, что рядом с шофером Рая.

«Санитарка» проехала еще несколько метров и остановилась.

— Куда едете? — строго спросила регулировщица. Ответа слышно не было. — Туда нельзя!.. Туда нельзя, говорят!.. Вон они тоже хотели, — кивнула она на колонну, — да не отважились!

Из кабины «санитарки» выглянула Рая. Выходит, не ошибся! Неужели она едет в бригаду, к Юрке?

Борис поднялся, помахал ей рукой. Она увидела его и обрадовалась. Выскочила из кабины и направилась к ним.

Она шла, и ее серые-карие-зеленые-голубые глаза сияли при виде стольких знакомых лиц.

«С нами?» — взглядом спросил ее Борис.

Она поняла и на ходу закивала головой: «С вами!»

7

Колонна свернула на левую дорогу — пока еще свободную от обстрелов… Рая села рядом с Борисом. Прежде всего она упрекнула его: почему не зашел? Он был ей очень нужен. Она хотела, чтобы он сходил к начсанкору и сказал, что своими силами сто тридцать первая с эвакуацией раненых не справится. Она это точно знает, так как за весь день оттуда в медсанбат не поступило ни одного человека. Окружение окружением, однако другие части тоже отрезаны от своих тылов, а раненых все-таки вывозят. Между тем сто тридцать первая ведет ожесточенные бои. Раненых там, она уверена, больше, чем где бы то на было. Значит, все дело в том, что их не на чем вывозить. Конечно, если бы это сказал начсанкору Борис, никаких вопросов не возникло бы. А так… Но, слава богу, все обошлось. Майор приказал направить за ранеными медсанбатовскую машину и двух медиков — санинструктора и ее. Этого она, собственно говоря, и добивалась.

Борис не смотрел на Раю. Он-то понимал, что все это она затеяла ради Юрки. Знала бы она, что тот…

На душе у Бориса было муторно. Хорошо, что к ним подсел Лелеко. Несколько солдатских анекдотов, которые он рассказал без передышки, один за другим, на какое-то время отвлекли Бориса от грустных мыслей. И даже то, что капельмейстер, разговаривая с Раей, неотрывно смотрел на нее увлажненным взглядом, почему-то не задевало его. В конце концов, кто она ему? Да и какое ему дело, кто и как на нее смотрит?

К тому же и не до этого. Буквально с каждым метром все больше ощущалось приближение фронта. Слышна была артиллерийская перестрелка. Вдали над лесом стлался дым.

Тревожнее становилось и на дороге — начиналась неизвестность. Уже можно было проехать полкилометра, километр — и не встретить ни одной машины.

Но все-таки изредка они попадались. Зампотех останавливал их и расспрашивал водителей. Слухи о положении под Лауценом были самые противоречивые. Одни утверждали, что все уже вышли из окружения. Другие — что сопротивление продолжается. И каждый при этом клялся, что он сам только что оттуда и все, что там делается, видел своими глазами. О сто тридцать первой некоторые слышали, что она все там же, под Лауценом.

Борис заметил: если раньше при виде их маленькой колонны лица людей выражали любопытство и уважение, то в настоящее время одно удивление. Может быть, и в самом деле они похожи на сумасшедших — с такими силами против немцев?

Прошло еще несколько машин, и дорога впереди опустела. Сейчас они особенно остро чувствовали свое одиночество.

У поваленного столба с указателем «Нах Лауцен» подполковник Рябкин остановил колонну. Командиру танкового взвода Горпинченке он приказал выдвинуть «тридцатьчетверки» вперед. Всех, кто был в «доджике», попросил пересесть на другие машины, а туда посадил «черных пехотинцев». Они должны были следовать в голове колонны, на некотором расстоянии от переднего танка. Задача их — не допустить внезапного нападения, быть, как он сказал, ушами и глазами отряда.

Рая побежала к себе на «санитарку». Борис с остальными перебрался в «студебеккер».

Колонна тронулась. На броне переднего танка, среди солдат, стоял зампотех. Он показывал рукой вправо и что-то говорил выглядывавшему из башни Горпинченке.

Борис оглянулся. «Санитарка» шла последней, за машинами с хлебом. Видны были лишь край фургона и угол кабины. Борис приблизился к правому борту. На этот раз он увидел Раин локоть — один локоть. Если бы кто знал, как он устал от нее за эти два с половиной года! За полгода в училище и два года на фронте. Если бы кто знал! Кто-то навалился на него плечом. Лелеко?

Задышал в самое ухо:

— С кем она сейчас…

И произнес похабное слово.

Борис чуть не задохнулся от гнева. Он резко отодвинулся и увидел перед собой искаженное улыбкой лицо Лелеки.

— Эх ты, мразь!

И, вложив в ладонь всю силу, наотмашь, сверху, словно гася подачу мяча, ударил капельмейстера по лицу. Тот повалился назад, но его успели подхватить. Он вырвался и схватился за пистолет. Несколько человек набросились на него и отняли оружие. Затем он сидел на скамейке и, размазывая по лицу кровь из носа, осыпал Бориса угрозами.

Борис презрительно бросил:

— Шут!.. Капельдудкин!..

И повернулся спиной. Молчал, никому не отвечая на вопрос, почему они сцепились. Лелеко же бормотал что-то невнятное. Поэтому все, кроме Осадчего к младших лейтенантов, осудили Бориса.

— Подумаешь, сказал что-то!

— Если каждый будет давать рукам волю!..

— А еще офицеры!..

Но тут кто-то воскликнул:

— Воздух!..

Два «мессершмитта» вынырнули из-за леса и на бреющем полете, обстреливая колонну из пулеметов, пронеслись над дорогой. Это произошло так быстро, что все были застигнуты врасплох. Одни водители дали полный газ, другие затормозили. Многие бойцы не успели добежать до кювета и попадали где придется. Борис так и остался сидеть верхом на борту — одна нога здесь, другая там…

— Сейчас вернутся!..

Борис спрыгнул на землю и бросился к «санитарке». Небо над головой снова прорезал рев возвращающихся «мессершмиттов». Застучали пулеметы.

— Боря, сюда! — услыхал он голос Раи. Она лежала за небольшим бугорком и махала рукой. Жива, не ранена, больше ему ничего не надо. Он опустился в кювет. Где-то опять зацокали пули.

Наконец Борис поднял голову и увидел, что самолетов уже нет. Удивило одно, что «мессершмитты» скрылись, а пулеметы продолжали бить. До него не сразу дошло, что стреляют из крупнокалиберного пулемета с одной из автомашин.

Потом и он замолчал.

Поднимались и шли к машинам солдаты и офицеры, все перепачканные с ног до головы грязью.

— Где доктор? Вы не видели, где доктор? — взволнованно спрашивал кто-то.

— Я здесь! — крикнул Борис и быстро пошел на голос.

Из-за машины выбежал старший сержант Мальцев из трофейной команды.

— Доктор, там один ранен!.. И убит один!

— Раненый где?

— Там, у танка!..

У второй «тридцатьчетверки» прямо на дороге сидел солдат. Двое поддерживали его за спину. Раненый тяжело дышал и булькал во рту кровью. Борис расстегнул ему ворот: ранение в грудь! Срочно наложить тампон — и в госпиталь!

— Все равно придется снять шинель…

А, Рая! Он совсем не слышал, как она подошла.

— Дай я тебе помогу.

Вдвоем у них, действительно, дело пошло быстрее. За какие-нибудь пять минут они наложили на рану тугую повязку и ввели обезболивающее. Зампотех согласился с их предложением — оставить с раненым санинструктора. На первой же попутной машине тот отвезет его в госпиталь.

Затем они осмотрели убитого. Это был тот самый Коронат, который в городке собирал людей. Его так и похоронили — с подоткнутыми полами шинели.

— По машинам!..

8

Через километр их остановили. Молоденький майор-артиллерист, сопровождаемый автоматчиком, отозвал в сторону подполковника Рябкина и что-то долго говорил ему, показывая вперед на дорогу. И тут Борис заметил, что из-за кустов, обильно растущих в поле и на обочине, выглядывали тоненькие стволы противотанковых орудий. Около каждой пушки находились боевые расчеты. Иптаповцы! Да, это были они — истребители вражеских танков.

Вернувшись к колонне, зампотех собрал офицеров и проинформировал их о сложившейся обстановке. Дальше по дороге ехать нельзя. В четырех километрах отсюда, прямо за тем лесом, гитлеровцы сосредоточили большое количество танков и самоходок. Судя по всему, они попытаются прорвать позиции, занимаемые истребительным противотанковым полком, и выйти на главное шоссе. Если им это удастся, положение усложнится. Поэтому артиллеристы обратились с просьбой, если можно, поддержать их танками и людьми. Пришлось сказать о знамени. Они все поняли. Даже подсказали, как незаметней проскочить к Лауцену… Вон там начинается старая лесная дорога. Она ведет чуть ли не до Куммерсдорфа. А оттуда до Лауцена рукой подать… Только надо иметь в виду, что этой дорогой пользуются и немцы и наши. Вчера по ней просочились сюда вражеские мотоциклисты. Так что следует смотреть в оба.

В заключение подполковник Рябкин обратился к Горпинченке:

— Старший лейтенант, как рация?

— Радист как будто наладил.

— Очень хорошо. Постарайтесь связаться с бригадой, установить ее точное местонахождение!

— Слушаюсь!

Стоял серый пасмурный день. Поэтому, когда колонна свернула в темный лес, у Бориса появилось ощущение быстро надвигающегося вечера. Хотя было всего шесть часов, подполковник заранее распорядился, чтобы ни в коем случае не включали фары. Приказал он и приглушить моторы. Но последнее оказалось, трудновыполнимым. Рев от танковых двигателей был настолько силен, что порою не было слышно слов, сказанных рядом. Особенно на танке Горпинченки, куда Борис перебрался, чтобы не видеть Лелеку.

Дорога из-за подступавших к ней лесных сумерек казалась узкой, как туннель. Впрочем, она и была такой. Бойцам все время приходилось наклонять голову, пропуская над собой низко нависшие ветки. Танки шли под сплошной треск придорожных кустов, задевая и перемалывая гусеницами пни.

— Да, с немцами тут не разъехаться! — крикнул Борису стоявший рядом лейтенант Фавицкий, техник по ремонту танковых двигателей.

— Кому-то из двоих придется потесниться, — усмехнулся Борис.

— Регулировщиков бы сюда!

— Наших или немецких?

— Папуасских!

— Фавицкий, вам не надоело трепаться? — обернулся подполковник Рябкин.

— Треп скрашивает жизнь, товарищ гвардии подполковник.

— Уверяю вас, мою — ваш треп не скрашивает.

Фавицкий промолчал: то ли не нашелся что сказать, то ли счел неудобной дальнейшую пикировку со старшим по званию. Борис вспомнил: кто-то говорил ему, что зампотех недолюбливает Фавицкого. Похоже на правду. Но за что? Не за треп ведь, в конце концов…

Борису же Фавицкий симпатичен. Умный, красивый, подтянутый. Очень походит на Юрку. Странно, что он может кому-то не нравиться.

Впереди прыгал на ухабах «доджик». Он то появлялся, то исчезал за поворотом. Находившиеся на нем «черные пехотинцы» держали под прицелом автоматов дорогу и придорожное пространство. Если что, они первыми примут на себя удар. Правда, зампотех предупредил их — сразу же, по обстоятельствам, свернуть в сторону или повернуть назад, чтобы дать возможность действовать танкам.

Борис напрягал зрение: еще недавно можно было различить лица ребят с «доджика». Теперь они все покрылись сумеречной дымкой, смазавшей отдельные черты…

— Ни хрена не тянет мотор!

Это Горпинченко. Он высунулся из башни и доложил подполковнику о неполадках в двигателе. При первых же звуках его голоса Фавицкий оборвал фразу на полуслове и как-то моментально потускнел.

Подполковник посоветовал.

— Прибавьте обороты!

И обнадежил.

— Потерпите! На остановке посмотрит Фавицкий.

Еще раз чертыхнувшись, Горпинченко скрылся в танке…

Борис приблизился к зампотеху.

— Товарищ гвардии подполковник! А может быть, это хорошо, что от наших танков столько грохота? Подумают, что целый батальон, и побоятся напасть на нас…

— …ротой? — иронически продолжил зампотех. — И нападут батальоном? Нет, доктор, лучше нам не переоценивать мощь наших боевых сил.

Подполковник Рябкин прав. В первом же серьезном бою за какие-нибудь две-три минуты от их механизированного обоза останется мокрое место. Разумеется, это очень эффектно — на некоторое время обмануть противника, сбить его с толку. Но что пользы от этого? Так ни бригаде не поможешь, ни знамени не спасешь. В их положении главное — как можно меньше привлекать к себе внимание, постараться быстрее и незаметнее соединиться с бригадой. Все остальное лишено смысла.

Другое дело — если не повезет, что тоже может быть. Но это дело случая. А случай на войне…

— Товарищ гвардии подполковник!

Опять Горпинченко. Он чем-то сильно взволнован и обрадован.

— Что случилось?

— Кажется, поймали!..

Волнение командира танкового взвода передалось всем. Подполковник даже привстал на цыпочки.

— Где она? Что передает?

— Несколько слов не удалось разобрать… — Ну говорите же, что она передала?!

— Позывные… И три раза повторили: «Помните, мы здесь… Помните, мы здесь… Майнсфельд, Лауцен… Майнсфельд, Лауцен…»

— Майнсфельд — это же южная окраина Лауцена! Стало быть, они отошли туда и там дерутся… Больше ничего не разобрали?

— Сплошной треск…

— Тогда передайте им… Нет, ничего не передавайте. Пока работайте только на прием!

— Есть пока работать только на прием! — ответил Горпинченко и спустился в танк.

Подполковник сел на ящик, поставленный для него на броню, и вынул из кармана шинели свою помятую карту.

— Доктор, посветите, — сказал он, подавая Борису карманный фонарик. — И оба с Фавицким загородите свет.

После того как они прикрыли собой зажженный фонарик, зампотех принялся изучать карту. Потом провел ногтем линию и сказал:

— Вот здесь должны быть немцы.

9

Но первые немцы встретились им раньше. Их было двое. Два дезертира. Они шли по дороге и, увидев «доджик», сиганули в кусты. Чья колонна впереди, они не знали. Можно не сомневаться, что с не меньшей, если не с большей резвостью они спрятались бы, попадись им на пути немецкие машины. Но их заметили. Через несколько минут место, где они находились, было окружено «черными пехотинцами». Ни о каком сопротивлении немцы и не думали. Вышли с поднятыми руками и охотно дали себя разоружить. Вначале их приняли за разведчиков. Но с первых же ответов при допросе подполковнику стало ясно, что они обыкновенные дезертиры.

Высокий немец все время улыбался широкой, обнажавшей десны улыбкой и с готовностью отвечал на все вопросы. Второй — ростом пониже — поддакивал всему, что выкладывал его приятель, но сам говорил мало.

В результате они сообщили много интересного. Выяснилось, что кроме этой есть еще одна дорога на Куммерсдорф — значительно короче. Начинается она в километре отсюда и также идет лесом. Правда, кое-где есть участки, покрытые гатью. Но что один или два плохих участка дороги для таких замечательных танков! Высокий немец шагнул к «тридцатьчетверке» Горпинченки и даже похлопал ее, как коня.

Странное дело — и Борис это чувствовал, — ни тот ни другой дезертир не ожидал для себя от этой встречи с русскими каких-либо особо скверных последствий.

Между тем подполковник Рябкин не знал, что с ними делать. Он не мог ни отправить их в тыл, ни отпустить на свободу. В первом случае все упиралось в сопровождающих — не хватало, чтобы он разбрасывался людьми перед боем. Во втором случае он не имел права рисковать судьбой рейда. Если этих двоих схватит полевая жандармерия, то они, спасая свою шкуру, вымаливая прощение, не колеблясь сообщат о русской колонне.

Оставалось или взять их с собой, или… Подумав, зампотех решил, что первое все-таки лучше. В конце концов они могли пригодиться в качестве проводников. И тем, что не пришлось вот так просто, не в бою, пролить человеческую кровь, были довольны все. За исключением, может быть, Осадчего, горевшего желанием отомстить за своего ординарца. Борис сам слышал, как он, подойдя к зампотеху, сказал: «Ну чего с ними валандаться?» Но подполковник никак не среагировал на эту реплику.

Одного дезертира забрали к себе на «доджик» «черные пехотинцы». Второго, что улыбался, посадили на танк старшего лейтенанта Горпинченки.

Дорога, о которой говорили немцы, действительно была в километре от того места, где их схватили. Судя по всему, по ней давно не ездили — колея старая, едва различимая. Кругом бугорки и ямки. Встречались и лежащие поперек дороги сухостойные деревья. И все-таки, несмотря на такое запустение, кое-где проглядывали следы машин и повозок.

Наступил вечер.

Колонна двигалась медленно, пробираясь сквозь темноту незнакомой лесной дороги.

— Включить подсветку! — после долгого колебания приказал зампотех.

Загорелись подфарники. Но теперь подполковник Рябкин не находил себе места от беспокойства — как бы их из-за этой подсветки не обнаружил противник.

Улыбчивый немец, догадавшись о состоянии русского командира, сказал, успокаивая:

— Дорт зинд кайне дойче зольдатен. Зи зинд ин Куммерсдорф![1]

— Доктор, скажите ему, что нам все равно, где их бить, в Куммерсдорфе или раньше.

Борис перевел.

— Я, я![2] — поспешил согласиться немец.

Дорога шла ровно — и вдруг покато устремилась вниз. И в ту же минуту вверх по косогору побежали деревья, оставляя колонну наедине с широким и темным небом.

Откуда-то издалека, из низины, долетала дробь автоматной и ружейной перестрелки. С короткими перерывами протяжно повизгивал немецкий шестиствольный миномет. Продолжали ухать орудия.

Время от времени из-за дальней черноты леса уходили в небо ракеты… Кто знает, может быть, среди них был и призыв о помощи: «Помните, мы здесь… Помните, мы здесь… Майнсфельд, Лауцен… Майнсфельд, Лауцен…» Не там ли Майнсфельд?

Борис спросил об этом пленного. Тот энергично закачал головой:

— Найн, найн. Дорт ист Куммерсдорф![3]

— Майнсфельд — левее, — заметил подполковник.

Спуск кончился. Снова у дороги замелькали частые тени деревьев. Ударило в лицо сыростью и прохладой. Стыли близкие камыши какого-то большого озера.

Под колесами захлюпала грязь.

Впереди подскакивал на жердях гати «доджик». «Черные пехотинцы» сидели и стояли в напряженных позах, держась друг за друга.

Тонкие бревна и хворост, не выдержав тяжести «тридцатьчетверок», глубоко уходили в топь. Танки двигались, увязая по самое днище. Каждый метр давался с огромным трудом. Старший лейтенант Горпинченко уже устал материться. Сейчас он надеялся лишь на чудо, сводившееся к одному — только бы вконец не запороть двигатель!..

— А вдруг этот фриц решил стать немецким Иваном Сусаниным? — не удержался от очередного трепа Фавицкий.

— Что ж, тогда у нас есть шансы попасть в оперу, — ответил Борис.

— Но прежде чем угодить в оперу, надо основательно застрять.

— Ну, за этим дело не станет…

Но «тридцатьчетверки» все-таки прошли. Зато завязли автомашины. Все, кроме «доджика», который проскочил первым.

— Будем вытаскивать тросами, — сказал подполковник Рябкин.

К Борису подошел капитан Осадчий.

— А фрицы где? — Присутствие пленных, по-видимому, не давало ему покоя.

— Вон один!

Немец с танка Горпинченки сидел на корточках у дороги и что-то советовал шоферам застрявших машин.

— Эй! Ком хэр![4] — позвал его Осадчий.

Тот встал и подошел к офицерам.

— Нихт гут,[5] — многозначительно произнес Осадчий, кивая на буксовавшие машины.

— Их хабе дох гезагт! Их хабе дох гезагт! — стал оправдываться пленный.

— Что он тараторит? — спросил Осадчий Бориса.

— Он, мол, говорил.

— Говорил… сука! — выругался Осадчий и пошел к своему «студебеккеру», к которому в это время прикрепляли трос. У кормы танка нетерпеливо ходил взад-вперед Горпинченко.

— Ну как, зацепили?

— Давай! — крикнул кто-то из солдат.

— Поехали! — Горпинченко подал сигнал механику-водителю. Танк рванулся вперед, и «студебеккер» пробкой выскочил из топи.

Без особых затруднений были вытащены из грязи и остальные машины.

— Фавицкий, к зампотеху!

— Заставит этот гроб ремонтировать, черт пузатый! — бросил на ходу Борису Фавицкий.

Борис подошел к «санитарке». Рая сидела молча в уголке кабины, и нельзя было понять: то ли дремлет, то ли задумалась.

Он заглянул в кабину. Рая как-то отрешенно спросила:

— Боря, ты?

— Собственной персоной!

— Оттуда ничего нет?

— Ничего. Если что будет, мигом дам знать.

— Боря!

— А?

— Ты не обижайся на меня…

— А с чего я должен обижаться на тебя? — спросил Борис и отвел взгляд.

— Не надо обижаться, — тихо повторила она.

— Команда «по машинам»! — сказал Борис. — Я пошел!.. Не грусти, Рай!..

Танк Горпинченки уже тронулся. Борис догнал его. К нему протянулось несколько рук. Он ухватился и поднялся на корму.

10

Было около десяти вечера, когда колонна остановилась на окраине леса. От полей, залитых лунным светом, ее отделяло всего несколько рядов деревьев и мелкий кустарник.

Зампотех и начальники служб вышли на опушку. Перед ними как на ладони лежала вся местность. Отчетливо был виден Куммерсдорф. На окраине его догорало какое-то длинное здание, не то склад, не то казарма, и свет от пожарища тускнел прямо на глазах. Вдалеке, километрах в четырех от Куммерсдорфа, темнел Майнсфельд. Стояла тишина, прерываемая редкими пулеметными и автоматными очередями. Где-то двигались танки — был слышен рокот моторов и лязганье гусениц.

Подполковник поделился своими соображениями. Путь в Майнсфельд, это неплохо видно и отсюда, лежит через Куммерсдорф, захваченный немцами. Обойти последний невозможно: место открытое, хорошо просматриваемое лунной ночью. К тому же кругом грязь, передвигаться можно лишь со скоростью пешехода. Нет сомнения, что колонна будет расстреляна в упор, как мишень на полигоне. Еще хуже предложение старшего лейтенанта Агеева, командира второго танка, попытаться проскочить по дороге. Дальше центра Куммерсдорфа им не уйти.

— Запомните, — обратился он к офицерам, — от нас никто не ждет разгрома вражеской группировки. Задача, которая поставлена перед нами, имеет громадное значение только для нас, для нашей бригады. От того, захватят ли фрицы наше знамя или не захватят, ход войны не изменится… Наш долг, — многозначительно понизил он голос, — избегать встреч с противником. Но лишь до тех пор, пока мы не понадобимся.

Из-за деревьев вышел Горпинченко. Танкошлем был надвинут на брови. Таким мрачным Борис видел командира танкового взвода впервые.

— Ну что? — нетерпеливо спросил его зампотех. — Бригада не отвечает.

— Может быть, у вас опять что-нибудь с рацией?

— Я сам проверил: рация исправна.

— Передайте стрелку-радисту, чтобы продолжал работать на прием.

— Слушаюсь! — как-то вяло ответил Горпинченко и пошел к танку.

— Подождем еще полчаса, — сказал подполковник. — Не ответит — будем принимать решение сами…

Никому не хотелось говорить. Стояли и прохаживались молча. Смотрели в сторону уже скрытого под надвигающимися темными облаками Майнсфельда. С нарастающей тревогой думали: а что, если там уже все? Недаром город производил какое-то странное впечатление — ни признаков боя, ни признаков жизни. Стреляли же где-то рядом с Куммерсдорфом.

Молчание на опушке прервал хриплый голос зампотеха:

— Могут быть десятки причин, почему не отвечает бригада.

— И одна из них… — как будто стал возражать капитан Сапожнов, начальник службы ГСМ.

Но подполковник не дал ему договорить.

— Ее разгром, вы хотите сказать?

Борис покраснел: ему показалось, что подполковник покосился в его сторону.

— Капитан, вы давно на фронте?

— Уже год!

— А я четыре. И три из них в нашей бригаде. За это время ее пять раз окружали и два раза, по фашистским сводкам, полностью уничтожали. А она цела и, можете мне поверить, скоро будет в Берлине!..

Глухо и раскатисто прогремели орудийные выстрелы. И тотчас загрохотали ответные.

— Смотрите! — радостно воскликнул Борис. Он увидел, что темноту Майнсфельда прошили огненные трассы.

— Вот видите, — зампотех кольнул взглядом Сапожнова.

Некоторое время все молчали, ожидая возобновления перестрелки. Но больше выстрелов не было.

Снова подошел Горпинченко. Сказал:

— Глухо, как на том свете.

— Ну что ж, попробуем установить с бригадой связь другим путем… Где Срывков?

— Я здесь, товарищ гвардии подполковник! — Из-за широкой спины Осадчего выскользнул быстроглазый солдатик в шапке-ушанке, из-под которой выглядывала повязка. Это был Федя Срывков, один из лучших разведчиков бригады. Раненный еще в начале наступления, он почти два месяца провалялся в госпитале. Выписался он, как и все выздоравливающие, до срока, когда стало известно о нависшей над частью опасности.

— Срывков, у тебя нет желания прогуляться до бригады?

— Отчего ж, можно.

— Один пойдешь или с кем-нибудь?

— С кем-нибудь все ж лучше. А вдруг одного убьют или ранят?

— Кого возьмешь?

— Суптелю можно? — помедлив, нерешительно спросил он.

— Суптелю? Кого угодно, только не Суптелю…

Суптеля когда-то тоже был разведчиком. Потом его, как бывшего токаря-универсала, перебросили к ремонтникам, где поручали самые сложные работы. Естественно, зампотех им очень дорожил.

— Товарищ гвардии подполковник! — с решительностью, которой он и сам не ожидал от себя, сказал Борис. — Можно, со Срывковым я пойду?

Срывков даже присвистнул от удивления. Не меньше его удивился и зампотех:

— Вы?.. А зачем это нужно? У нас еще людей хватает!

— Разрешите, я объясню!

— Ну, объясните, — почти без интереса сказал Рябкин. Видно было, что для себя он решил: не отпускать, что бы Борис ни говорил.

И Борис, понимая это, а потому волнуясь и торопясь, выложил все, что мучило его. И то, что в бригаде скопилась уйма раненых, а перевязочных материалов уже утром, когда он уезжал оттуда, оставалось всего на несколько часов работы. И то, что если срочно не доставить туда бинты и вату, то раненые начнут умирать от заражения крови и гангрены. Подполковник заколебался. Чтобы окончательно убедить его, Борис заявил, что, если ему не разрешат пойти со Срывковым, он пойдет один, потому что это его прямой долг и обязанность.

Зампотех сдался:

— Ну, хорошо, доктор. Я вижу, что другого выхода у вас нет.

— Спасибо, товарищ гвардии подполковник.

— За что мне спасибо? Спасибо скажете немцам, если они вас не заметят…

Срывков фыркнул. Борис сердито взглянул на него.

— А теперь слушайте внимательно, — сказал зампотех. — Постарайтесь добраться до бригады к полуночи. После того как доложите комбригу о том, что мы здесь и ждем его приказаний, попросите его немедленно связаться с нами по радио. Если они почему-либо не считают нужным выходить в эфир, сразу возвращайтесь обратно. Я имею в виду одного Срывкова. Доктор может остаться там. О своем прибытии в бригаду известите нас тремя зелеными ракетами. У меня все. Вопросов нет?

— Все ясно! Разрешите идти, товарищ гвардии подполковник?

— Идите!

Срывков лихо козырнул и повернулся через… правое плечо. От неожиданности Борис даже рот разинул. Вот тебе и бывалый солдат! Но зампотех почему-то оставил это грубое нарушение строевого устава без внимания. Может быть, не заметил. Лишь напоследок предупредил:

— Десять минут на сборы!

— Есть десять минут на сборы! — весело ответил Срывков и позвал Бориса: — Пойдемте, доктор!

У колонны они разошлись. Срывков полез к себе, в кузов «газика». Борис зашагал к «санитарке». Заглянул в кабину. Раи там не было.

— Где старший лейтенант? — спросил он водителя.

— А внутри! — сладко зевнул тот.

Борис подошел к задней дверце, постучал. Никто не ответил. Он постучал сильнее.

— Кто там? — услышал он голос Раи.

— Это я!

— А, Боря, ты! — открыла дверцу Рая. — Я немного вздремнула… Заходи.

Борис поднялся в фургон, сел на табуретку у железной печурки. Рая опять залезла на носилки, которые служили ей постелью, села, поджав под себя ноги.

— Боря, хочешь есть?

— Знаешь, Рай, я сейчас иду туда.

— Куда? — не поняла она.

— В бригаду.

— В бригаду? Ты идешь в бригаду? — Она привстала на носилках.

— Ну да. Там, наверное, все простыни изрезали на бинты. Надо отнести им это. — Борис подтянул к себе мешок с перевязочными материалами.

— Боренька, возьми меня с собой! — Она вскочила на ноги и заглянула ему в лицо. — Ну, возьми, я тебя очень прошу!

— Как я могу тебя взять? Я ведь не командир отряда.

— Ну хорошо, я пойду к подполковнику! — Она стала сердито застегивать шинель.

— Все равно не разрешит!

— Почему не разрешит?

— Потому что он скажет, что тебе там нечего делать.

— А тебе есть что делать?

— Что тебе там нечего делать без машины, — поправился Борис. — А на машине туда не проехать…

Рая бросила застегивать шинель. Но ее, уже признавшую его правоту, неожиданно прорвало:

— Ты нарочно мне это говоришь, нарочно! Ты всегда не хотел, чтобы я была с ним! Ты всегда, всегда ему завидовал!

Борис побледнел. Да, она права, что он завидовал Юрке. Но разве он мешал им, стоял у них на пути, не желал им счастья?..

Он молча встал, поднял мешок на плечо и двинулся к выходу. У двери обернулся и спросил:

— Что передать Юрке?

Она ответила, помедлив:

— Чтоб поберег себя.

— Хорошо, — сказал Борис и спрыгнул на дорогу. Но он не сделал и десятка шагов, как его остановил взволнованный и как будто испуганный голос Раи:

— Боря! Подожди!

Что еще?

Она подбежала к нему.

— Ты тоже будь осторожен, — сказала она и взяла его руку.

— Постараюсь, — произнес он. У него мгновенно пропала обида.

Поправив мешок и автомат, висевший за спиной, он зашагал вдоль колонны к «газику».

— Ни пуха, ни пера тебе! — крикнула Рая.

— К черту!..

Откуда-то из темноты вынырнул Федя Срывков.

— Давайте поможем!

— Ничего, я сам.

— Самому-то зачем, коли подсобник есть?!

— Какой подсобник? — недоуменно спросил Борис.

— Эй, фриц! — крикнул куда-то назад разведчик.

Из той же темноты вышел и приблизился к ним высокий дезертир.

— А он куда?

— А с нами! Подполковник приказал. Говорит: раз дезертир, значит, все лазейки знает!

Улыбаясь открытыми деснами, немец взял у Бориса мешок и легко вскинул его на плечо.

— Так оно лучше, — подытожил Срывков.

11

Свет луны прямо-таки ослеплял. Их свободно могли увидеть издалека. Но до кустов, за которыми они рассчитывали укрыться, было не меньше трехсот — четырехсот метров. Первым ткнулся в грязь и пополз по-пластунски Федя. Его примеру последовал Борис. Немцу же мешал ползти мешок. Он то закидывал его за спину, то тянул волоком. Иногда он смешно вставал на четвереньки и так отдыхал.

Срывков покрикивал на него:

— Шнель!.. Шнель!..[6]

Что другое, а немецкие команды он знал назубок.

И немец изо всех сил толкал ногами и руками землю, пытаясь догнать их. Ему изрядно доставалось. Но оба — и Срывков, и Борис — не испытывали ни жалости, ни желания помочь ему.

До кустов они доползли благополучно. Дальше им предстояло, маскируясь кустами, пробежать большой кусок до оврага, который шел в обход Куммерсдорфа слева. Этой дорогой несколько часов назад дезертировали из-под Лауцена высокий немец и его приятель. Они без происшествий прошли почти все расстояние и только в лесу случайно попались. Но пока им везло. Угоди они в руки эсэсовцев или полевых жандармов, их бы вздернули на первом же суку…

Федя и Борис условились: делать короткие перебежки между кустами и подольше осматриваться.

После двадцати минут такого бега они оказались у широкого и довольно глубокого оврага. Кубарем скатились на самое дно. Конечно, в том, что они шли внизу, был немалый риск. Если бы их увидели сверху, то ничего не стоило бы забросать гранатами. Зато и обнаружить было труднее.

Срывков и Борис двигались гуськом, держа перед собой автоматы. Немца они пустили вперед — на всякий случай: овраг сильно петлял, и за каждым новым поворотом их подстерегала неизвестность. Да и немец все время был у них перед глазами.

Через каждые пять минут Срывков вскарабкивался по склону и, высунув голову, осматривал местность. Один раз поднялся и Борис…

Расстояние до Куммерсдорфа заметно сократилось. Сквозь деревья проглядывали дома, сараи, какие-то сооружения. Резко выделялась водонапорная башня. Где-то справа постреливали из пулеметов. Иногда в тишину вгрызался нутряной звук немецкого шестиствольного миномета. Какие-то очаги сопротивления? Но пленный по-прежнему утверждал, что в Куммерсдорфе немцы и русских там нет. Странно и непонятно.

Когда овраг вышел к первым домам, дезертир остановился и сделал знак: внимание!..

Замерли… Услышали голоса. Немцы!.. Звуки приближались к оврагу. Уже можно было разобрать отдельные слова, смешки…

Борис быстро огляделся и одновременно со Срывковым увидел растущее на правом склоне раскидистое дерево. Ярко освещенное луной, оно отбрасывало в овраг густую сеть теней. Мгновение, и все трое скрылись в ветвях — настоящих и отраженных.

Федя шепнул Борису:

— Скажите фрицу, ежели вздумает сбежать, первая пуля — ему.

Борис перевел.

— Найн, найн![7] — испуганно заверил немец.

— Тише!..

Смеясь и громко разговаривая, солдаты подошли к краю оврага. Из их реплик Борис понял, что им зачем-то нужно перебраться на другую сторону. Но ширина и глубина оврага несколько охладили их пыл. Правда, один из солдат все время порывался съехать на заднице под горку, но остальные его удерживали.

Сцена над оврагом закончилась тем, что солдаты поспорили, кто дальше пустит струю.

— Сейчас потопают назад, — с облегчением шепнул Федя.

Борис усмехнулся. В логике Феде не откажешь. Эти четыре фрица достаточно откровенно выразили свое отношение к оврагу. Да и вряд ли они полезут в собственные брызги.

Так оно и было. Вскоре они пошли прочь от оврага.

— Хорошо, что не над нами, — сказал Борис.

— Для них-то уж точно хорошо, — заметил Срывков.

Высказался и пленный. Презрительно бросил:

— Шайсдрек![8]

Кто знает, может быть, впервые ему стало стыдно за своих товарищей по оружию.

— Ну, потопали! — сказал Федя и обратился к замешкавшемуся немцу: — Форвертс!.. Форвертс!..[9]

Тот послушно занял свое место в голове цепочки.

На этот раз они прошли совсем мало — метров двести, не больше. Их остановили новые голоса. Опять немцы!.. Голоса звучали глуховато и приближались низом… Встреча была неизбежной! Что делать? Одно ясно: они не должны, не имеют права вступить в бой. Так же как возвращаться ни с чем.

— Быстро наверх! — приказал Срывков и первым бесшумно выбрался из оврага.

Мгновенно осмотрелся.

— Давай!

Подталкивая друг друга и мешок, Борис и пленный взобрались вверх по склону. Где-то на середине Борис весь внутренне замер — вот-вот, казалось, им в спину ударит автоматная очередь. Это было тогда, когда немцы шли, разговаривали и вдруг замолчали…

Наверху их ждал Срывков. В руке у него они увидели гранату. Значит, он готов был швырнуть ее, если бы гитлеровцы заметили их.

— Ложись!

Они легли.

Голоса приближались. Немцев было трое. Они тянули связь и ругали какого-то фельдфебеля, который сам завалился спать, а их погнал на линию. Вскоре голоса и шаги раздались прямо под ними, а затем стали отдаляться.

Обождали еще.

— Пошли! — сказал Срывков и спустился вниз. За ним съехали в овраг и Борис с пленным.

Метров через триста, как предупредил их дезертир, начинался самый трудный и опасный участок пути. Овраг подходил близко к домам, а так как правый склон постепенно сходил на нет, то их легко могли увидеть из окон. Кроме того, в одном месте над оврагом был перекинут мост, охраняемый пулеметчиками.

Срывков пошел рядом с пленным.

— Зовут-то тебя как? Фрицем?

— Ганс Клозе, — ответил тот и улыбнулся открытыми деснами.

— Ганс? Ганс так Ганс…

По тому, как Федя это сказал, Борис почувствовал, что он что-то задумал. И не ошибся.

— Товарищ старший лейтенант! — обернулся Срывков к Борису. — Переведите ему, что у меня к нему дело есть.

Борис перевел. Пленный рассыпался в любезностях: он, мол, всегда рад помочь господину унтер-офицеру.

— Ишь ты, рад! — усмехнулся разведчик. — Доктор, передайте ему, что ежели он жить хочет, а не гнить в земле сырой, то должен делать все, что я скажу.

Когда Борис перевел, немец в знак согласия бурно закивал головой:

— Я! Я![10]

— Стоп! — сказал Срывков, и они остановились. — Доктор, возьмите у него мешок и дайте мне свой автомат.

— Это еще зачем? — Борис даже отодвинулся.

— Да не бойтесь. Сейчас сами увидите!

— Ну, хорошо, — сказал Борис и подал автомат разведчику.

Тот вынул обойму и принялся ее разряжать. Патроны так и защелкали в его коротких пальцах. Разрядив обойму, он вставил ее в автомат и протянул его пленному:

— На! Цени доверие!

Дезертир растерянно улыбался одними деснами и не спешил брать оружие.

— На. Держи, говорят тебе!

Но тот все дальше отводил руки с мешком от автомата.

— Доктор, возьмите у него мешок!

Борис все понял. То, что придумал Срывков, было здорово, хотя и рискованно. Но это, пожалуй, единственная возможность добраться до своих.

Понял все и немец. Он отдал мешок и нерешительно взял автомат.

— Доктор, — сказал Срывков, — спрячьте пистолет и гранаты под шинель… А шинель расстегните…

С этой минуты им предстояло изображать из себя свежих русских пленных, а дезертиру — их конвоира. Договорились с Гансом: если спросят о них, сказать, что это захваченные в плен русские медики. Расчет был простой: вряд ли кого-нибудь особо заинтересуют санитар да фельдшер.

А если поинтересуются, что в мешке, говорить правду — бинты и вата. Часть пусть тоже назовет свою. За пять-шесть часов боевых действий не так легко установить, кто убит, кто ранен, кто в плен попал или пропал без вести, а кто дезертировал.

— А ежели не то вякнешь, — предупредил Срывков, многозначительно поводив под шинелью своим ППС, — быть тебе покойником!

На этот раз перевод не понадобился.

— Форвертс![11] — вдруг закричал на них Ганс, и закричал так натурально, что Борис даже вздрогнул.

И они зашагали…

12

Центральные улицы Куммерсдорфа были забиты боевой техникой. Отовсюду выглядывали танки, самоходки, бронетранспортеры, орудия, тягачи, грузовые и легковые машины. Вдоль оврага стояли, задрав в небо стволы, тяжелые минометы. Кругом сновали вооруженные солдаты и офицеры. Определенно что-то готовилось. И никому не было дела до двух русских пленных, бредущих в овраге в сопровождении служаки-конвоира.

А Ганс Клозе и впрямь старался вовсю:

— Шнель!.. Шнель!.. Ферфлюхте хунде!.. Шнель![12]

И это были далеко не самые крепкие ругательства, которыми он сыпал. Порой Борису казалось, что их «конвоир» вошел во вкус и забыл о своем положении. Как бы он еще не надумал поправить свои дела за их счет! Тогда бы ему простили и подозрительно затянувшуюся самоволку, и неожиданное исчезновение с поля боя. Кто бы в этом случае заподозрил его в дезертирстве и измене фюреру?

Неужели его останавливал лишь страх перед угрозой Срывкова, который, возможно, даже не успеет ее осуществить? Или неуверенность в том, что ему зачтут их «поимку»? Кто знает, когда придет к нему эта вполне естественная в его положении мысль. Во всяком случае Борис готов к любым неожиданностям…

И все-таки, несмотря на эти не очень приятные размышления, на душе у Бориса какая-то странная легкость. Если бы каких-нибудь два часа назад ему сказали, что он будет вот так спокойно, не испытывая особого страха, шагать под охраной липового конвоира перед вооруженными до зубов гитлеровцами, он бы ни за что не поверил. И не только шагать, но и с жестоким любопытством смотреть на них, радуясь тому, как они со Срывковым их обманули. Это было почти как во сне, в котором некого и нечего бояться, где никогда не поздно, при первой же серьезной опасности, проснуться.

Борис спохватился: пока он занимался самоанализом, Срывков не терял времени зря — подсчитывал, запоминал. Как разведчик он не мог упустить такую возможность. Досаде Бориса на себя не было границ, тем более что уже пошли улицы, где нечего было запоминать: с двумя-тремя машинами у домов. Чтобы как-то наверстать упущенное, Борис стал лихорадочно припоминать, где и что он видел три минуты назад.

— Федя, ты не помнишь, сколько было минометов, восемь или девять? — тихо спросил Борис.

— Двенадцать, — ответил Срывков.

— Швайгт ир, швайне! — продолжал орать на них Ганс. — Шнель!.. Линкс!.. Рехтс![13]

Впереди показался мост. Неужели тот самый, по которому он проезжал сегодня утром? Ну конечно же! Значит, здесь они должны повернуть на Лауцен.

Мост невысокий, деревянный. Но тем не менее он охранялся пулеметами. Посередине его прохаживался часовой с автоматом.

Срывков и Борис уже не сомневались в Гансе. Но полной уверенности все же не было. Мог же он там, в центре Куммерсдорфа, нарочно усыпить внимание своих «пленников», чтобы здесь, на окраине, неожиданно выдать их с головой?

Но как конвоир он по-прежнему был на высоте. Орал так, будто ему платили за каждое слово:

— Шнель!.. Шнель!.. Доннерветтер![14]

Услышав громкую брань, часовой шагнул к перилам. Когда они приблизились к мосту, он спросил Ганса, кого это он ведет и куда. Тот охотно ответил. И добавил, что из-за этих русских свиней должен не спать всю ночь. Но сочувствия в солдатах, охранявших мост, он этим не вызвал. Часовой сказал, что они сами третью ночь не смыкают глаз — по всей вероятности, русские вновь попытаются прорваться. Борису показалось, что немец смотрит на них со Срывковым с каким-то одобрением, словно радуясь, что из-за них еще кто-то не спит…

— Лос! Хинауф![15] — рявкнул Ганс.

Они полезли вверх по крутому левому склону, держа мешок за углы, но добрались только до середины и скатились снова в овраг. При этом у Феди широко распахнулась накинутая на плечи шинель и из-под руки блеснула сталь автомата. Борис с ужасом оглянулся на часового, облокотившегося на перила: разглядел или нет? Но разве проследишь за выражением лица с такого расстояния, да еще ночью, пусть даже лунной?

Между тем поза у солдата не менялась. Конечно, с какой стати ему тотчас же поднимать крик? Чтобы первому получить пулю? Можно не сомневаться, что он не подаст вида до тех пор, пока не будет уверен в своей безопасности.

А Ганс, похоже, ничего не видел. Он опять обрушился на них с руганью. Но сейчас она казалась Борису такой неестественной, такой наигранной, что он еще раз бросил тревожный взгляд на часового: надо быть слепым, чтобы ничего не заметить…

Все это длилось какую-то долю минуты. А дальше начиналось то, что могло быть уже следствием промаха. Часовой крикнул Гансу, чтобы он поднимался по другому, покатому, склону. Голос немца прозвучал как-то подозрительно спокойно. Возможно, это и была западня. Ведь теперь они должны будут пройти через весь мост под дулами пулеметов.

— Кажется, влипли, — быстро шепнул Борис Срывкову.

— Да подожди! — отмахнулся тот.

Они поднимались по склону, и на них в упор глядели, выжидая чего-то, семь… нет, девять вооруженных гитлеровцев. Ни реплик, ни шуточек. Одно настороженное молчание зверя, приготовившегося к прыжку.

— Русс, шнель!.. Шнель! — продолжал усердствовать Ганс. Но как неестественно и фальшиво звенел в тишине его голос.

Впрочем, ему еще не поздно сделать тот единственный шаг, который вернет его к своим. В нем всегда может пробудиться солдат вражеской армии. Да и что помешает ему, когда они окажутся под прицелом пулеметов, выдать их? Тем более что для него это не будет предательством.

Борис сунул свободную руку в карман шинели, сжал лимонку.

Нет, им нельзя, нельзя смотреть на немцев. Пока они со Срывковым не уверены, что их раскрыли, они обязаны продолжать свою смертельную игру. Они пленные. Они должны брести понуро, опустив взгляд. Надо, чтобы от каждого их движения веяло безысходностью. Они — пасынки войны, смирившиеся со своей страшной участью…

— Линкс!..

Они прошли мимо пулеметного поста, вступили на мост. Сейчас их в любое мгновенье могли прошить очередью. Сапоги скользили по грязи. Каждый шаг отдавался в сердце, ведь следующий мог стать последним.

Часовой, который оказался фельдфебелем и, судя по всему, командиром пулеметного взвода, шагнул к ним и сделал знак остановиться. Борис ощутил горячую бугристую поверхность лимонки. Но немец обошел их. Его интересовал Ганс. Он снова спросил, куда тот ведет пленных. Ганс ответил, как условились: в штаб, в Лауцен. «А там что, своих пленных нет?» — осведомился фельдфебель. И тут Ганс проявил самостоятельность. Начал хохотать. Смеялся он до того искренне, до того заразительно, что фельдфебель стал ему вторить — сперва сдержанно, а потом, все больше постигая смысл этого смеха, громко и открыто. Вскоре они хохотали оба. Уж они-то хорошо знали, какой ценой немцам удалось окружить в Майнсфельде русских гвардейцев и почему нет пленных.

Но этот неожиданный и дружный смех встревожил Срывкова: не над ними ли смеются фрицы? Встретив его вопросительный взгляд, Борис незаметно покачал головой: ничего опасного. Срывков опустил веки: мол, понял…

В этот момент фельдфебель резко оборвал смех: либо заметил, что они переглянулись, либо подумал, что дальнейший смех в присутствии пленных неуместен. А может быть, вспомнил о подозрительном блеске под Фединой шинелью?

Фельдфебель прошелся у них за спиной. Все! Борис почувствовал, как у него сдавило в груди. Краем глаза он увидел Срывкова. По его напряженной позе видно было, что он тоже весь как сжатая пружина. Первым он, бесспорно, срежет фельдфебеля. «А мне надо, — быстро соображал Борис, — одну гранату швырнуть в тот пулемет, а другую, если останется время, в этот…»

Где-то сзади застыл Ганс. В эти мгновенья решалась и его судьба. Отступать ему уже поздно.

Фельдфебель прошел вперед и остановился. И вдруг неожиданно заорал:

— Вег, руссише хунде!..[16]

Борис и Федя переглянулись. Хотя смысл этих слов был им понятен, они все-таки усомнились: неужели пронесло?

И они так же, как это сделали бы настоящие пленные, только чуточку торопливей, чем им хотелось, обошли фельдфебеля стороной и зашагали по мосту.

Вскоре они услышали:

— Марш!.. Марш![17]

Это их догонял Ганс, у которого опять прорезался голос.

13

Понемногу противники угомонились. Стихла и без того редкая стрельба в Куммерсдорфе, который остался уже далеко позади. Ничем не тревожимая тишина лежала и над Майнсфельдом. Но дорога на Лауцен еще жила. Здесь-то Ганс и встретил шофера из штаба своего полка. А было это так. На обочине дороги, на половине пути между Куммерсдорфом и Лауценом, стоял камуфлированный бронетранспортер. В его моторе возился человек в кожаной куртке. Когда они проходили рядом и Ганс, по обыкновению, начал кричать на них, тот поднял голову и удивленно произнес:

— Ганс Клозе?

— Хальт![18] — остановил их Ганс и вроде бы радостно воскликнул: — А! Руди!..

Шофер не скрывал своего удивления, увидев Ганса в качестве конвоира в таком отдалении от части. Но после встречи с фельдфебелем тот был подготовлен и к этому вопросу: дескать, это медики из танковой бригады, окруженной в Майнсфельде. Их захватили в Куммерсдорфе и сейчас по приказанию командира дивизии переправляют в Лауцен.

— О, ферштанден! — закивал шофер головой и, вытирая руки тряпкой, предложил: — На, воллен вир фарен?[19]

Хочет подвезти? Что же делать?

Ганс тоже растерялся. Кивнул головой приятелю, а сам, когда тот на секунду отвернулся, жалобно взглянул на своих «пленников».

— Вас штекст ду денн?[20] — нетерпеливо проговорил шофер. Он смотрел на Ганса уже с любопытством и ждал.

Продолжалось это ожидание, может быть, мгновение, но всем троим оно показалось невероятно долгим. Наконец поняв, в чем дело, Федя усиленно заморгал.

— Вирд эс нихт кналль гебен?[21] — быстро нашелся Ганс.

— А! Их пфайфе дарауф! — воскликнул шофер. — Штайгт айн![22]

Они втроем сели сзади — не мог же конвоир оставить пленных без присмотра?

Что задумал Срывков, Борис сообразил сразу. Но для того, чтобы все вышло, не провалилось, необходимы благоприятные условия. Хорошо, если до поворота на Майнсфельд они будут одни на дороге. Но стоит только появиться другим машинам, их со Срывковым как миленьких доставят в расположение немецких частей. Конечно, они постараются не допустить этого, но тогда придется вступить в бой и не выполнить задания. Кроме того, еще неизвестно, как поведет себя Ганс, который, похоже, обо всем догадывается. Вдвоем с шофером они могут оказать серьезное сопротивление. Так что Федина затея весьма рискованна.

Самое обидное, что они со Срывковым не имеют возможности ни посоветоваться, ни обговорить все. Остается следить за каждым жестом, каждым движением разведчика, быть готовым ко всему. И к тому, чтобы помочь Срывкову, который, по-видимому, возьмет на себя шофера. И к тому, чтобы нейтрализовать, если потребуется, Ганса. И к тому, чтобы отстреливаться…

Главное сейчас — неожиданность. Поэтому они ничем не должны выдавать своих намерений.

А пока Борис не пропускал ни одного слова из реплик, которыми перебрасывались Ганс и шофер. В целом разговор их был мало интересен. Вспоминали давние выпивки, драки. Были у них и какие-то общие любовные похождения, которые тоже заканчивались обильными возлияниями.

На Бориса и Срывкова шофер вообще не обращал внимания — как будто их и не было.

Вдалеке возвышались темные постройки Лауцена.

Скоро должен быть поворот на Майнсфельд. Борис хорошо помнил его — там стоял накренившийся столб с полуоторванным указателем.

Срывков сделал Борису знак. Все ясно! Его и Федины мысли работали в одном направлении. Что ж, он готов. Выхватить из расстегнутой кобуры пистолет и наставить его на Ганса — дело одной секунды.

Когда до поворота осталось каких-нибудь четыреста — пятьсот метров, на дороге из Куммерсдорфа показалась автоколонна.

Теперь их судьбу решали секунды…

Конечно, с машин не могли не видеть идущий впереди бронетранспортер. Но что в нем делается — с такого расстояния разглядеть невозможно. Только когда они свернут на Майнсфельд, там, может быть, заподозрят что-то неладное.

Но это еще в будущем, измеряемом метрами и секундами. Пока же они со Срывковым не могут ни прибавить скорости, ни убыстрить события. Единственное, что в их силах, — это терпеливо дожидаться поворота.

А шофер, как нарочно, не спешил. Дружески неторопливая и спокойная беседа с Гансом располагала его к такой же неторопливой и спокойной езде.

Расстояние же между ними и колонной сокращалось с каждой минутой. Борис сосчитал: восемь тяжелых машин, груженных, по-видимому, боеприпасами. Матово серебрились в лунном свете лобовые стекла…

Наконец впереди мелькнул наклоненный столб.

Все! Пора!

Они метнулись одновременно: Срывков к шоферу, Борис к Гансу, который даже не удивился. Очевидно, он давно ждал этого. Почувствовав у живота пистолет, он лишь сжался.

Срывков наставил на шофера автомат и приказал:

— Линкс!

Повторять не пришлось. Тот понял, что шутки с вооруженными пленными плохи…

Так по майнсфельдской дороге они проехали с полкилометра…

Но когда Срывков наклонился, чтобы взять лежащий на сиденье и все время мозоливший ему глаза автомат, шофер резко крутанул руль. Федя не устоял на ногах и отлетел к противоположному борту. Немец схватил одной рукой оружие и полоснул назад длинной очередью. На второй очереди у него заело автомат… Срывков покачнулся. Уже падая, он слабеющей рукой нажал на спусковой крючок. Пули прошли над немцем, не задев его. Борис вскинул пистолет. Но в этот момент шофер пригнул голову и стал бросать машину из стороны в сторону. Бориса начало швырять от борта к борту, и он никак не мог прицелиться в сидевшую за рулем фигуру. Когда же ему удалось немного подобраться ближе, шофер дал полный газ, и Бориса снова отбросило к заднему борту…

Там он опустился на одно колено и, держась рукой за прыгающее сиденье, выстрелил… Мимо!… Еще раз!.. Мимо!

На большой скорости бронетранспортер въехал на пахоту и стал разворачиваться…

Цепляясь за борта, Борис медленно продвигался вперед. Наткнулся на Ганса, державшегося обеими руками за скамейку. Странно, что он перестал думать об опасности, которая могла угрожать ему с этой стороны. Ведь Гансу ничего не стоило поднять автомат Срывкова и выстрелить в него сзади. Неужели тот и сейчас с ними?..

До шофера оставалось совсем мало, как вдруг сильный взрыв смешал все. Борис почувствовал, как что-то с огромной силой подняло его в воздух и оттуда швырнуло в глубокую черную яму…

Когда он очнулся, то мучительно пытался сообразить, где он и что с ним. Наконец понял: бронетранспортер наскочил на мину!.. Кругом было минное поле, преграждавшее путь к Майнсфельду с юга… Борис встал, и перед его глазами все поплыло. Тогда он опустился на колени и пополз. Первым, кого он увидел, был убитый Срывков. Уже мертвому ему взрывом оторвало обе ноги. Ганса он нашел в десяти метрах от бронетранспортера. Тот был ранен в живот и тяжело дышал. Борис спросил его: «Ганс, хёрен зи мих?»[23] Но их бывший «конвоир» ничего не ответил. Борис наложил ему тугую повязку и накрыл шинелью. Вскоре тот умер, так и не приходя в себя…

Шофера нигде не было. Уйти он никуда не мог. Вероятно, его разнесло в клочья.

Мешок с перевязочными материалами оказался цел. Но в одном месте он был забрызган чьей-то кровью.

Борис нашел автомат Срывкова, вскинул на плечо мешок и двинулся по дико петлявшей колее бронетранспортера к дороге — как ни трещала у него голова, он сообразил, что так меньше шансов напороться на мину.

Вскоре его увидели мотострелки из батальона капитана Чепарина, находившиеся поблизости в боевом охранении. Один из них провел его через минное поле и показал дорогу.

Через четверть часа Борис был на командном пункте бригады, разместившемся в подвале полуразрушенного здания казармы.

14

Докладывал Борис сидя: у него неожиданно закружилась голова, и комбриг, узнав, в чем дело, разрешил ему сесть. За большим столом, освещенным двумя тусклыми коптилками из гильз, расположилось все командование бригады. Кроме полковника здесь были начальник штаба майор Шалимов, его помощник капитан Морозов, начальник политотдела подполковник Бурженков. Юрки почему-то не было. Где он и что с ним — спросить об этом Борису хотелось с того момента, как вошел в штаб. Но прерывать доклад не относящимися к делу вопросами он считал неуместным.

Комбриг встал из-за стола и прошелся по подвалу. По-прежнему высокий, стройный, красивый. По его виду ни за что не скажешь, что он командует частью, находящейся в окружении. Разве только покрасневшие веки и слегка осунувшееся лицо говорили о напряжении и усталости.

При его приближении вытянулся автоматчик, стоявший на посту у зачехленного знамени — знамени, которое они должны во что бы то ни стало спасти.

— Скажите, старший лейтенант, — обратился комбриг к Борису, — вы хорошо помните место, где остановился Рябкин?

— Хорошо, товарищ гвардии полковник, — ответил Борис и показал на карте: — Вот здесь.

— Нам необходимо это знать сейчас с большой точностью.

— Колонна находится здесь, — повторил Борис. — У самой окраины леса.

— Благодарю вас, — сказал полковник и крикнул своему ординарцу: — Макаров! Сбегайте за пилотом!

— Слушаюсь! — козырнул тот и скрылся за дверью.

Борис даже зарделся от удовольствия. Ему всегда нравилась в комбриге его несколько штатская привычка благодарить подчиненных за какие-то мелочи и говорить всем «вы». И это не была поза. Просто иначе он не мог — интеллигент второго или третьего поколения, старый кадровый военный. Не потому ли они так спелись с Юркой? И сохранили нормальные отношения, несмотря ни на что…

— Старший лейтенант, как вы себя сейчас чувствуете? — спросил комбриг.

— Намного лучше, товарищ гвардии полковник.

— Очень хорошо… Как вы смотрите на то, что мы хотим вас снова послать к Рябкину?

Что ж, он этого ожидал. Кому же еще идти после гибели Срывкова, как не ему?

— Готов выполнить любое задание командования! — ответил Борис и покраснел: надо было сказать как-то проще, скромнее…

— Мы на это и рассчитываем, — улыбнулся одними глазами комбриг. — Вот смотрите!

Он подошел к столу, взял лежащий на карте карандаш и придвинул коптилку.

— Немцы обложили нас со всех сторон. С запада и севера — в самом Лауцене. На востоке они перерезали основную дорогу и захватили большую часть Куммерсдорфа. На юге дорога блокирована «фаустниками». Их немного. Зато восточнее, — карандаш уперся в подкову леса, — сосредоточено около двадцати танков и самоходок.

— Я знаю это место, — воспользовавшись короткой паузой, вставил Борис. — Иптаповцы предупредили нас, что там немцы, и мы свернули в лес…

— Правильное решение, — заметил комбриг.

— Молодчина медицина! — похлопал по плечу Бориса начальник политотдела подполковник Бурженков и засмеялся, довольный своей неожиданной рифмой.

— Смотрите и запоминайте, — предупредил Бориса полковник. — Сегодня с рассветом, а именно в шесть сорок пять, мы предпримем новую попытку прорыва. На этот раз здесь!..

Карандаш провел южнее Майнсфельда невидимую линию.

— К пяти ноль-ноль будут готовы проходы в минном поле. Небольшие заслоны и «фаустники», которые встретятся у нас на пути, мы надеемся, будут опрокинуты с ходу… А вот дальше нас ожидают неприятности. Мы сразу можем попасть под удар этих двадцати танков, а также тридцати танков, которые наверняка будут брошены на нас из Куммерсдорфа…

— Двадцать плюс тридцать… — начал почему-то вслух складывать Борис.

Где-то недалеко ухнуло орудие. Борис услыхал нарастающее сопение снаряда и близкий разрыв. С потолка посыпалась штукатурка.

— Да, пятьдесят, — сказал комбриг. — Против двенадцати… Задача Рябкина состоит в том, чтобы отвлечь на себя эти танки, тем более что он от них близко. В Куммерсдорфе аналогичная задача будет поставлена перед батальоном Яценко.

— Разве Яценко в Куммерсдорфе?

— Да. Сегодня днем он зацепился за северную окраину городка, и немцы ничего не могут с ним поделать.

— Так вот в чем дело, — протянул Борис. — А то мы никак не могли понять, что там за стрельба.

— И последнее, — продолжал комбриг. — Последнее по счету, но первое по важности. Передайте от меня подполковнику, что бой пусть начнет затемно — до начала прорыва. Мы дадим сигнал серией ракет.

— Есть передать!

— Товарищ капитан! — обратился командир бригады к помощнику начальника штаба. — Приготовьте пакеты для Рябкина и Яценко. И короткие радиограммы об отправке связных.

— Слушаюсь! — ответил тот и направился в дальний угол подвала, где стояли рация, телефоны и что-то стучал на машинке штабной писарь.

— Товарищ гвардии полковник, разрешите спросить? — Борис дал интонацией понять, что вопрос не имеет никакого отношения к предыдущему разговору.

— Я вас слушаю, — мягко насторожился комбриг.

— Где Коновалин?

— Выполняет мое задание.

И ни слова больше. Но Бориса это вполне устраивало. Лишь бы с Юркой ничего не случилось…

— Товарищ гвардии полковник! Прибыл по вашему приказанию!

Кто это? Летная куртка, унты, планшетка на длинном ремешке… Ах, да, пилот, за которым посылал комбриг. Неужели придали бригаде в связи с создавшимся положением?

— Придется опять лететь, лейтенант.

— Слушаюсь!

— Доставите вот его в отряд подполковника Рябкина. Обо всем остальном вы получите указания от начальника штаба.

— Слушаюсь! — и летчик отошел от стола.

— Товарищ гвардии полковник! — обратился к комбригу Борис. — Разрешите сбегать до медсанвзвода, отнести бинты?

— Хорошо. Только быстрее…

15

«Кукурузник» летел в кромешной тьме. Где-то над ним висела луна, прикрытая плотными и темными облаками. Хорошо, что ее уже нет, а то бы их запросто увидели с земли. Зато мотор слышно, наверно, за много километров. Шли они низко и, как сообщил пилот, выше пятисот метров не поднимались. Близость земли ощущалась буквально пятками. Но разглядеть ничего не удавалось: густо темнели какие-то неясные тени.

Несмотря на считанные минуты полета, Борис стал дремать: сказывались усталость и напряжение этого долгого и тяжелого фронтового дня, которому не видно ни конца, ни края.

А в полусне сегодняшний день дробился мелкими и неровными осколками. И только одна последняя стычка с начсанбригом всплывала целиком.

Началось же все с того, что Борис, радуясь предстоящей встрече со своими, спустился в длинный и низкий подвал, где размещался медсанвзвод, и увидел смутившуюся при его появлении врача Веру Ивановну.

— Вот привез бинты и вату! — сказал Борис, сбрасывая мешок на каменный пол.

— А у нас уже есть, — ответила она, поджав губы.

— Заняли?

— Боря, что случилось? — тихо спросила Вера Ивановна, покосившись на дверь в соседнюю комнату. — Почему вас так долго не было?

— Как почему? — Борис даже растерялся.

— Николай Михайлович вами недоволен, — шепнула она и опять оглянулась на дверь. Никого на свете, включая немцев, она не боялась так, как начсанбрига.

Борис вспыхнул:

— Только и всего?

— Боря! — упрекнула она его.

Борис с грохотом вошел в комнатку начсанбрига. Тот встретил его вопросом:

— Вы где шляетесь?

— Я вам могу дать адреса. Сходите.

— Люди воюют, а вы пользуетесь любым поводом, чтобы околачиваться в тылу! Мне не нужны такие военфельдшеры!

— В таком случае разрешите идти?

— Идите!..

Борис четко повернулся и направился к выходу. У двери обернулся, сказал с усмешкой:

— Позвоните комбригу. Он представит вам исчерпывающую информацию насчет моего времяпрепровождения…

Надо было посмотреть на Николая Михайловича. Этой фразе под занавес позавидовал бы даже Юрка.

Но когда Борис проходил подвальными отсеками, сплошь забитыми ранеными, и слышал, как те стонали, ругались, хрипели, звали санитаров и врачей, вся злость на Николая Михайловича у него пропала. Бесспорно, майор был груб и несправедлив. Но понять его можно. Он отвечал за жизнь и здоровье десятков людей, и вдаваться в какие-то частности у него просто не было времени.

А впереди его еще ожидала эвакуация раненых. И какая! Ведь мало погрузить всех этих покалеченных и страдающих людей на машины, которые в большинстве своем приспособлены для других целей. Самое сложное — надо будет выходить вместе со всеми из окружения. То есть делать, что и все: гнать на полной скорости, уходить из-под обстрелов, защищаться и защищать с оружием в руках. И кто знает, сколько уцелеет после этого раненых! Но не оставлять же их здесь!

В общем, Борис был так расстроен, что позабыл спросить о своей планшетке. В конце концов, ничего страшного не случится, если она и попадет в чужие руки. Мелочи жизни!..

Вдруг Борисом овладело смутное беспокойство. Оно явно не имело никакого отношения к видениям. Он сделал над собой усилие и окончательно проснулся…

Ах, вот в чем дело! Самолет шел с приглушенным мотором и, похоже, планировал…

Борис посмотрел вниз. Ни черта не видно! Тянулись лишь какие-то тени… А ведь совсем недавно все это пространство было залито ослепительным лунным светом и они втроем брели по нему, подвергаясь смертельной опасности. И вот двоих уже нет и никогда больше не будет…

Летчик сообщил:

— Сейчас будем садиться.

— Прилетели? — удивился Борис.

— Еще нет. Пакет просили доставить.

Самолет пошел на снижение. Но сел он не сразу, а некоторое время покружив в воздухе в ожидании сигнала с земли.

Наконец небо осветили две ракеты… Загорелись костры!.. Можно садиться!.. После короткого пробега самолет остановился.

Подошли двое.

Не выпуская из рук автомата, пилот потребовал:

— Пароль!

Ответил бас:

— Самара!

— Саратов, — сказал отзыв летчик. — Срочный пакет майору Яценко.

Чьи-то руки взяли пакет. Из темноты прогудел бас:

— Мигом доставим! — И добавил: — С вами адъютант полетит!

— Какой адъютант?

— Комбрига! — услышал Борис голос, который он узнал бы среди тысячи других.

— Юрка!

Коновалин подтянулся на руках и перевалился через борт Борису на колени.

— Борька, сукин сын!

Он и здесь, в немецком тылу, не забыл побриться и наодеколониться…

— Ну как, расселись? — спросил летчик.

— Полный порядок! — крикнул в переговорную трубку Юрка. — Выходи из облаков! Атакуй с тыла!

«Кукурузник» быстро поднялся в небо…

— Куда это он? — удивился Коновалин.

Борис рассказал о рейде тыловиков. Хотел сказать о Рае, но в последний момент передумал: «Потом скажу».

— Ловко придумано! — засмеялся Юрка. — Здесь Яценко нанесет отвлекающий удар, там Рябкин. Словом, прикройте нас, идем в атаку!..

В его веселых словах была горечь.

И тут Борису пришла в голову мысль: а почему бы, собственно говоря, не вывезти знамя на самолете? В этом случае немцам уж точно не видать его как своих ушей!

Он поделился ею с Юркой. Тот насмешливо произнес:

— Слушай, давай внесем предложение: хранить знамена в тылу, отдельно от частей. А?

Вот так всегда он — доводил не понравившуюся ему мысль до абсурда и еще ждал ответа.

— Иди к черту! — проговорил Борис.

— Спасибо!

Некоторое время они сидели молча.

— Юрка! — сказал Борис.

— Что?

— Не помню, говорил ли я тебе, что там Рая? — чуточку слукавил Борис.

— Где там? — всем корпусом повернулся тот.

— У Рябкина.

— Чего ей у него надо?

— Тебя.

Коновалин хмыкнул и отвернулся…

Скоро самолет стал снижаться. Неужели долетели? Так быстро? Пилот оповестил:

— Иду на посадку!

— Боря! Меня здесь нет, — торопливо проговорил Коновалин.

— Она будет убита, когда узнает.

— А она не должна знать…

— Что у вас произошло?

— Тебе непременно надо знать?

— Да.

— Она опять встречалась с Батей.

— Неправда!

— Ого! Как горячо ты заступаешься за нее!

— Что ты этим хочешь сказать?

— Ничего нового, милый Боря, — обнял Бориса за плечи Юрка.

— Интересно, что за сволочь накапала тебе на нее?

— Так я и скажу!

— Ну и держи эту гадость при себе!

— Значит, ни слова?

— Как хочешь.

Сигнальная ракета осветила кабину.

Через несколько минут самолет, подпрыгивая на ухабах, бежал по полю.

— Ну, ни пуха ни пера! — сказал Борис.

— К черту!..

Борис спрыгнул на землю и, положив пакет в карман, зашагал навстречу появившимся из темноты солдатам боевого охранения.

А самолет снова взял разбег и поднялся в воздух.

16

Около «доджика» выстроилось восемь бойцов. Шестеро из них — «черные пехотинцы». Двое — тыловики: проштрафившийся «хлебный» старшина Петряков и сержант Ромашко, ординарец начхима бригады Бондаренко. Этой группе дано задание незаметно подобраться к немецким танкам, находившимся отсюда в трех километрах, и забросать их противотанковыми гранатами. Все шестеро были добровольцами. О Петрякове же, которому так или иначе предстояло искупить свою вину, «позаботился» подполковник Рябкин. Один Ромашко попал в эту команду случайно. Кто-то сказал, что «хорошо бы еще человечка». И надо же чтобы именно в этот момент на глаза зампотеху попался начхим Бондаренко, который не стаи долго ломать голову и выделил своего ординарца.

Получив последнее напутствие командира отряда, группа двинулась в путь.

Затем зампотех и Борис, которого тот уже не отпускал от себя, подошли к соседнему строю. Там стояли так называемые «бронебойщики». Их было девять. Из них только двое имели опыт стрельбы по танкам. Остальные держали противотанковые ружья в руках впервые. Командиром «бронебойщиков» подполковник назначил капитана Осадчего: оружие тот знал слабо, зато его слушались и даже побаивались. Помощником себе Осадчий взял одного из младших лейтенантов, которого звали Миша Степанов. «Пусть учится», — сказал он зампотеху. Но у кого и чему тот будет учиться, так и осталось подполковнику Рябкину неясным.

«Бронебойщики» получили задание: в полутора километрах от того места, где сосредоточились немецкие танки и самоходки, скрытно занять на опушке леса огневую позицию. Кроме того, им было сказано: без приказа огонь не открывать. Помнить, что стрелять в лобовую броню бесполезно. Бить исключительно по гусеницам и бензобакам. Терпеливо ждать, когда танк или самоходка повернется боком.

Испросив у подполковника разрешения выполнять задание, Осадчий скомандовал своему отряду: «На-ле-во! Правое плечо вперед! Ша-гом марш!» — и повел его на огневую.

Наблюдая за явным несоответствием запоздалого строевого рвения всей обстановке, зампотех недовольно поморщился. Но отступать было поздно. Даже если назначение Осадчего — ошибка, ее уже так, за здорово живешь, не исправить.

Дальше шла самая многочисленная и, пожалуй, самая боеспособная группа — «мотострелки»: автоматом и гранатой умел пользоваться каждый. Для удобства ее разбили на три отделения. Командиром первого отделения стал начфин, второго — начальник службы ГСМ, третьего — начхим. Лелеко, которому не досталось отделения, стоял на левом фланге. На его лице стыла неясная ухмылка. К тому же всех его музыкантов без его ведома рассовали кого куда. Подполковник Рябкин обещал разобраться с этим, а пока приказал командирам отделений занять окопы и траншеи, вырытые в поле фольксштурмом.

Следующей была пятерка «фаустников» во главе со старшиной Кондратьевым, большим знатоком трофейного оружия. Рядом с ним стояли по стойке «смирно» и ели глазами начальство парикмахер Филипп Иванович, портные братья Агафоновы и старик ездовой, который появился в отряде неизвестно откуда. Но так как никому из них раньше не приходилось стрелять из фаустпатронов, то никакого особого задания зампотех им не дал. Просто сказал: бейте танки, когда подойдут очень близко. Впрочем, как пользоваться «хваустами», они знали — показал Кондратьев. А так все они были солдатами бывалыми и прежде чем стать тыловиками — вдоволь нанюхались пороху…

По-настоящему боевым подразделением считались пулеметчики — бывшие стрелки с подбитых танков. Они с полуслова поняли, что от них требуется и где им лучше занять позицию. Подняв ручные пулеметы, они двинулись следом за «фаустниками»…

Хмуро и молчаливо встретили подполковника экипажи «тридцатьчетверок». Они не сомневались: бой будет тяжелый.

Подполковник Рябкин хорошо понимал их. Поэтому и сказал то единственное, что еще имело смысл, — как избежать, оставаясь на поле боя, открытого и неравного столкновения с сильным противником. Во-первых, огонь вести из засад. Во-вторых, чаще менять огневую позицию. А в-третьих, заманивать вражеские танки и самоходки — пусть подставляют борта «бронебойщикам» и «фаустникам»…

Смотр своих боевых сил подполковник Рябкин закончил коротким напутствием медикам, выстроившимся в стороне у медсанбатовской «санитарки». В связи с тем что Борис фактически стал его адъютантом, обращался он в основном к Рае, которая к тому же была представителем медсанслужбы корпуса. Она принимала это как должное — видимо, и в самом деле считала себя главным медиком отряда. А ведь всего полчаса назад, казалось, ничто ее не интересовало — ни война, ни медицина, ни свое место в ней. Ничто, кроме Юрки… Узнав о возвращении Бориса, она сама разыскала его. И он вынужден был схитрить — сказать, что уже собрался идти к ней. А так, мол, у Юрки все в порядке, жив-здоров, тоскует. Хорошо, что она не видела в темноте его лица…

— Доктор, поехали! — окликнул Бориса подполковник.

Ничего не поделаешь, придется ехать, товарищ новоиспеченный адъютант!

«Доджик» рванулся и, объехав какого-то отставшего солдата, выскочил на опушку.

Вдоль окраины леса гуськом шли бойцы. Многие — согнувшись под тяжестью оружия. Временами они сливались с деревьями и пропадали во тьме. И только слышно было, как громко чавкала и хлюпала под ногами грязь…

Двигалась со своими «дегтяревыми» «черная пехота»…

Промелькнула пятерка с фаустпатронами под мышкой…

Довольно долго тянулись отделения «мотострелков»…

Остались позади «бронебойщики» с противотанковыми ружьями на плечах…

Не видно было одних «гранатометчиков». Их первых поглотили ночь да поле…

«Доджик» остановился. Дальше нельзя. Дальше — в километре отсюда — немцы…

17

Сразу же после взрыва небо над немецкой танковой частью исполосовали десятки ракет. Густо рассыпалась дробь автоматных и пулеметных очередей…

Но почему всего один взрыв? Неужели у остальных сорвалось?..

И вдруг снова вздрогнула земля. Из-за деревьев в небо плеснуло пламя…

Борис сжался, ожидая новых взрывов. Но время шло, а их не было. И уже, очевидно, не будет…

Кто же из восьми швырнул свои гранаты, а кто нет? Может быть, кто-то не успел и был схвачен, а кто-то просто струсил? И суждено ли им, взирающим на этот поединок со стороны, узнать больше?

Вверх пошла красная ракета. Это выстрелил стоявший в «доджике» подполковник Рябкин. Вслед за ним стали палить из ракетниц и остальные. Так договорились — чтобы привлечь к себе внимание противника.

Замешательство гитлеровцев продолжалось секунды. Вскоре на опушке, освещенной горевшей машиной, показались танки и самоходки.

Начало танковой атаки застало Бориса у «бронебойщиков». Он прибежал сюда с приказанием зампотеха немедленно поджечь сарай, стоявший неподалеку от них в поле: на фоне пожара лучше будут видны вражеские машины. Чтобы не выдать раньше времени бронебойки, поджечь решили бензином. Выбор Осадчего почему-то пал на младшего лейтенанта Степанова, который, повторив звонким юношеским голосом приказание, растворился в темноте. А через несколько минут началась атака. Танки и самоходки двигались осторожно, как бы на ощупь, и на ходу вели огонь по предполагаемой позиции противника — откуда поднялись ракеты…

Расстояние от «бронебойщиков» до танков сокращалось с каждой минутой, а сарай все еще не горел. Не случилось ли чего со Степановым?

— Слушай! Давай посылай второго человека! — крикнул Борис Осадчему, который переходил со своими занудными наставлениями от одного расчета к другому.

— Тебя, что ли? — буркнул тот.

— А меня не надо посылать, я сам пойду. У кого есть спички? — спросил Борис у солдат.

Ему подали коробок. Он молча взял его и побежал по пахоте…

Но тут вверх по стене сарая устремился огонек, за ним второй, третий…

Борис оглянулся — до танков было больше километра…

В стороне мелькнул «доджик». Борис кинулся к нему. Но его не заметили, и машина пронеслась мимо…

Где Рая? Зная ее, он уверен, что она будет там, где опаснее. Надо бы последить за ней, а то полезет в самое пекло или угодит к немцам. Но он связан по рукам и ногам своим неожиданным адъютантством! На кой черт оно ему? Он фельдшер и никто больше! Он непременно скажет об этом подполковнику…

— Товарищ старший лейтенант! — окликнули его.

К нему от горевшего сарая бежал Степанов. Что он так долго возился?

Низко над их головами пролетел снаряд. Оба одновременно упали на землю.

Лежа, младший лейтенант оправдывался:

— Спички отсырели… Товарищ старший лейтенант, мне не влетит за задержку?

— Пусть лучше влетит! — искренне пожелал пареньку Борис.

— Почему? — не понял тот.

— Потом поймете… Жмите во все лопатки к своим! Скоро у вас там начнется!..

Младший лейтенант, пригибаясь при каждом орудийном выстреле, побежал к «пэтээровцам».

Борис встал. Где же зампотех? Не у «мотострелков» ли?..

В это время справа началась беглая орудийная пальба. Оказалось, что «тридцатьчетверки» Горпинченки и Агеева неожиданно вышли во фланг немецких танков и первыми открыли огонь. Есть!.. Есть!.. Один за другим вспыхнули два фашистских танка!.. Ну и молодцы наши! Ну и молодцы!.. Стрелял, несомненно, Горпинченко. Немцы заметались… Что, съели?.. А это уже совсем здорово!.. Снаряд настиг еще одну машину! Три танка за три минуты — такое не часто бывает! Любо-дорого смотреть!

Ах, вот что! Немцы решили взять смельчаков в клещи… Ведя на полном ходу огонь из орудий, два фашистских танка двинулись в обход слева, а три справа…

Все! Немецкая болванка угодила в одну из «тридцатьчетверок». Машина рванулась, проехала немного и встала… Как же так?.. Чья она — Горпинченки или Агеева?.. Вторая «тридцатьчетверка» продолжала отстреливаться… И вдруг из нее вырвался сноп огня. Борис до крови закусил губу… Тотчас же немцы перенесли огонь на первый, уже подбитый ими танк. Его охватило пламя. Из люков выскочил экипаж, но его тут же скосили из пулеметов.

Немецкие танки разворачивались.

Борис побежал к темнеющим неподалеку траншеям и окопам. Рядом пронеслась и ушла веером в землю пулеметная очередь…

Свалился в первый попавшийся окоп.

Знакомый голос сказал:

— Теперь держись!

Филипп Иванович? Лучший брадобрей корпуса! Юрка называл его «сулинским цирюльником». Филипп Иванович был из Сулина, что возле Шахт. Он гордился тем, что первым из фронтовых парикмахеров стал вводить в своей части бакенбарды. Юрка и тот целых два дня ходил по бригаде этаким Васькой Денисовым!

Филипп Иванович держал в руках фаустпатрон и с отчаянной решимостью поджидал неприятельские танки и самоходки.

— Филипп Иванович, а где остальные ваши? — спросил Борис.

— Агафонычи, что ли? — так величал он портных, братьев Агафоновых. — А вон они!.. А чуток подальше сам Кондратьев!

— А пятый где?

— Ездовой-то?.. А кто его знает! Он не наш…

Борис замер. Танки и самоходки, которые первые минуты после боя двигались беспорядочно, снова выстроились и теперь приближались к позиции «бронебойщиков».

— Доктор, на цигарку не найдется? — спросил Филипп Иванович.

Борис не ответил… Три танка, вернее, два танка и одна самоходка, ворвались в полосу света, отраженного горящим сараем, и понеслись дальше, поливая из пулеметов темноту.

Неужели этот герой из каптерки пропустит их? Они же сами просятся, чтобы их подбили! Ну сколько можно выжидать? Господи, неужели проскочат?!

Но нет, одно за другим дробно защелкали противотанковые ружья… Самоходка, которая шла с краю, завертелась на месте и остановилась… Вот тебе и Осадчий! Если бы и дальше так пошло!.. Впереди идущий танк стал на ходу разворачиваться… Ну что же они медлят? Ну что же медлят?.. Но в это время опять ударили бронебойки. Подбитая самоходка задымила. Будешь знать, стерва!.. Второй танк задом попятился к горящему сараю и оттуда выстрелил из пушки. Вслед за ним открыли огонь и три новые вынырнувшие из темноты самоходки… Затем все пять машин, не прекращая стрельбы, устремились вперед на позиции «бронебойщиков»…

Но почему молчит Осадчий? Почему он молчит? Неужели все?

Едва разъяренные самоходки и танки ворвались на опушку леса, как ожило одно из противотанковых ружей. Оно сделало всего два торопливых и неметких выстрела и тут же замолкло, раздавленное танком.

— Доктор, уходите! — крикнул Филипп Иванович.

На окопы, занятые «фаустниками» и «мотострелками», двигалось шесть танков. К ним присоединилась пятерка, только что расправившаяся с «пэтээровцами».

Понемногу светало, и Борису отчетливо была видна каждая машина.

Когда танкам до «мотострелков» оставалось каких-нибудь семьсот метров, они прибавили ходу и открыли по окопам непрерывный огонь. Борис крикнул:

— Филипп Иванович, у вас нет противотанковых гранат?

— Нет. Вон у хлопцев полно!

Борис выбрался из окопа и, согнувшись в три погибели, метнулся к «мотострелкам». За спиной ударили две пулеметные очереди. Он спрыгнул в ближайший окоп. Там находился офицер с перевязанной головой.

— Иванов? — Борис узнал артиллерийского техника. — Ты не видел, где подполковник?

— Где-то там! — кивнул тот головой.

— Противотанковые есть?

Иванов достал откуда-то из-под ног гранату.

— Держи!

— А больше нет?

— Успей эту швырнуть!

— Ложись! — крикнул Борис.

Снаряд разорвался в нескольких метрах от окопа. Обоих окатило густой грязью.

— Санитар!.. Санитар! — услыхал Борис чей-то жалобный голос.

— Я пошел, — сказал он и, прижимая к груди гранату, вылез из окопа. Бросился к траншее, откуда доносились стоны.

И тут новый разрыв просыпал близко целую пригоршню осколков. Сгоряча Борис не обратил внимания на легкий удар в левое плечо. Когда же в этом месте стало горячо и мокро, он понял, что ранен. Но так как боли не было и рука двигалась, то он отнесся к этому довольно спокойно. Тем более что сейчас ему было не до себя: стоны раздавались еще в двух-трех местах.

Борис скатился вниз…

— Боря! — тихо позвал раненый.

— Кто это? — Борис подполз к нему. Зажег спичку. Узнать раненого было невозможно. Осколок снаряда срезал у него нос, губы, подбородок. Вместо лица одна сплошная рана.

— Это я, Фавицкий, — просипел горлом раненый. — Пристрели меня.

— Больше мне делать нечего!.. Сейчас наложу повязку. А в госпитале тебе сделают пластическую операцию. Физиономия не хуже прежней будет, можешь не сомневаться!

Сильный взрыв сдвинул стенки траншеи. На спину Борису скатился большой ком земли, но он не скинул его — продолжал перевязку.

Через несколько секунд раздался еще один сильный взрыв.

— Что там? — выдохнул Фавицкий.

— Дают фрицам прикурить! — ответил Борис, накладывая повязку.

Сквозь пальбу донесся слабый стон:

— Сестра!.. Сестра!..

— Ну, все! — Борис закончил перевязку. — Ты подожди меня здесь, а я пока сбегаю посмотрю. Там еще раненые!

Борис высунулся из траншеи… Вот так старики! Фаустпатронами подбили два танка! И не только подбили, но и заставили гитлеровцев отказаться от лобовой атаки! Сейчас немецкие танки и самоходки предпринимали какой-то сложный маневр — не для того ли, чтобы обойти отряд справа или с тыла?

Чем все это кончится?..

Борис вылез на бруствер и, согнувшись, побежал в направлении стонов.

Когда он спустился в большую воронку, сохранившуюся с давних времен, то увидел там Раю, которая перевязывала раненого солдата из музыкантской команды.

Она страшно обрадовалась Борису.

— Боренька, я сейчас!..

Закрепив повязку английскими булавками, она успокоила солдата:

— Ну все, милый. Через месяц снова будешь как новенький!.. Боря! Мне надо тебе что-то сказать.

— Там раненые…

— Я знаю… Если что со мной случится, — проговорила она, заглядывая ему в глаза, — мою полевую сумку передашь комбригу.

— Комбригу?

— Да, так надо.

— А Юрке что передать из шмуток?

— Господи, до чего же вы все, мужики, глупые…

— А яснее?

— Неужели тебе непонятно, что обо мне Батя будет помнить всю жизнь! А Юрка… Юрка быстро утешится!.. Ну как, передашь?

— Передам. Но при условии…

— Ты останешься жив, это я точно знаю!..

Борис услышал чье-то чертыхание, прерываемое стонами.

— Надо идти!

— Что это у тебя? — воскликнула Рая, заметив у него на рукаве шинели расплывшееся темное пятно.

— Так, пустяковина.

— Боря! Постой!.. Ты же ранен! Дай перевяжу!

— Потом, — сказал Борис, выбираясь из воронки…

В окопе, из которого доносились стоны, полулежал капитан Сапожнов, начальник службы ГСМ бригады. Одна нога у него была как-то странно отставлена. Преодолевая внезапно накатившую на него слабость, Борис боком съехал в окоп.

— Куда ранен? В ногу?

— Стыдно сказать — в пятку.

— Ого! В моей практике это первый случай.

— Вот именно. Будут теперь прохаживаться на мой счет.

— Это уж как пить дать, — согласился Борис, пытаясь снять с раненого сапог.

— Ой!

— Потерпеть придется.

— Давай!..

Борис вытер выступивший на лбу холодный пот. Собрав силы, он стянул с капитана сапог и приступил к перевязке. Раненый продолжал переживать:

— Скажут… показал немцам пятки… смазал пятки салом… только пятки сверкали…

— А все же как они тебя подстрелили? — полюбопытствовал, закончив перевязку, Борис.

— Вот видишь, — вздохнул Сапожнов. — Теперь всех это будет интересовать.

— Ну как, у тебя хватит терпения досидеть до конца боя? — спросил Борис.

— Хватит, — ответил тот. — Только придвинь ко мне поближе гранаты.

Борис переложил их.

— Ну, я пойду?

— Двигай.

Пока Борис занимался ранеными, обстановка изменилась. Фашистские танки, которые шли в обход, уже поворачивали — по-видимому, чтобы напасть с тыла.

Из оврага, находившегося сразу за рядами траншей и окопов, на короткое время показалась приземистая фигура зампотеха. Подполковника Рябкина поддерживали под руки два «черных пехотинца». Господи, неужели и он ранен?

Борис вылез из окопа и, зажав рукой уже сильно мозжившую рану, помчался к оврагу…

Это была скорее широкая и довольно глубокая канава, вырытая невесть для чего. По верхнему гребню обоих склонов тянулись траншеи и окопы. Бойцы могли переходить с одного склона на другой в зависимости от направления неприятельского удара. В настоящее время они держали оборону с тыла.

Здесь же, в овраге, укрылись от обстрела «санитарка» и «доджик». Около них прямо на земле лежали и сидели раненые. Борис увидел Лелеку. Тот пристроился на подножке. Левая рука у него была перевязана, и он бережно ее поддерживал. Встретившись взглядом с Борисом, капельмейстер как ни в чем не бывало состроил гримасу. Вот и пойми его!.. Раи у «санитарки» еще не было…

Борис подошел к группе офицеров, окружившей подполковника Рябкина, который, сидя на снарядном ящике, отдавал распоряжения. Он был очень бледен. На одной ноге у него топорщился разрезанный и перетянутый бинтом сапог.

— А, доктор! — сказал он, увидев Бориса. — Меня тут без вас и ранили, и перевязали… Ну что ж, товарищи, по местам.

Ему помогли встать на ноги, и он медленно, поддерживаемый не отходившими от него двумя «черными пехотинцами», начал подниматься по склону.

Борис добрался до свободного окопа. Там прижался раненым плечом к стенке и положил перед собой в нишу противотанковую гранату…

— Где он?

— Вон там!

Рая? Она съехала к нему в окоп, разгоряченная бегом и очень решительная.

— Борька, наконец-то я тебя нашла!.. Дай перевяжу!

— Ты что, не видишь? — кивнул он на приближающиеся танки и самоходки.

— А плевать! Давай руку!

Она заставила его снять шинель и принялась за перевязку.

Не удержалась от того, чтобы не отчитать его:

— А еще пятерку по хирургии имел!..

Она бинтовала, а рядом уже снова рвались снаряды.

— Рай, сойдет!..

— Еще немножко…

Они оба вздрогнули, услышав чей-то отчаянный выкрик:

— Фельдшера!.. Фельдшера сюда!

— Боря, я пойду! — сказала она и, воспользовавшись тем, что он никак не мог натянуть на раненую руку шинель, опередив его, выскочила из окопа.

Борис взял из ниши гранату. О боже, какая она тяжелая и неудобная. Ее докинуть можно, только когда танк всего в нескольких метрах…

18

А танки и не думали рисковать. Когда до оврага им осталось метров двести пятьдесят — триста, они неожиданно вытянулись в одну линию и, держась на расстоянии, начали в упор расстреливать окопы и траншеи.

Борис втянул голову в плечи и прижался горячей щекой к холодной и скользкой стенке окопа. В сплошном грохоте слились выстрелы и разрывы. Осколки с коротким свистом пролетали над затылком и вонзались где-то рядом. Как в ознобе, дрожала земля.

И вдруг какое-то неясное, но неодолимое побуждение заставило его приподняться и выглянуть наружу. Он не сразу разглядел в утренней дымке маленькую юркую фигурку, ползком пробирающуюся к танкам. Рядом поднимались разрывы, а боец все полз и полз. Кто это? На затылке белела повязка. Кто-то из выздоравливающих…

Из соседнего окопа выглянул начфин Зубрилин. На его огромной голове шишом торчала новенькая каска. Где он ее взял? Или предусмотрительно запасся перед рейдом?.. Зубрилин показал рукой вперед… И тут Борис увидел второго бойца, двинувшегося к танкам. Кто это — с такого расстояния разглядеть было трудно. Но что-то в этом человеке, в его узкой и подвижной спине, задевало и тревожило память.

Немцы тоже его заметили. Весь огонь они, казалось, перенесли на обоих смельчаков.

Когда первому бойцу до «мертвого пространства» оставался какой-нибудь десяток метров, он вдруг замер и уже больше не двигался. Было видно, как гитлеровцы послали в лежащего еще несколько длинных пулеметных очередей.

Но, может быть, он притворился мертвым, чтобы потом при первом же удобном случае швырнуть гранату? Такое тоже бывало.

Теперь все внимание было приковано ко второму бойцу. В отличие от первого он передвигался короткими перебежками. Правда, так больше риска, зато, если повезет, можно быстрее добраться до танков.

Немцы вели себя крайне нервозно — по-видимому, решили, что вслед за этими двумя двинутся и другие.

Затаив дыхание Борис следил за поединком человека с танками.

До поры до времени парню везло. Он преодолел добрую половину пути, когда его в первый раз слегка задела пуля или осколок. Во всяком случае он лишь споткнулся и чуть дольше обычного поднимался с земли. Но на этом кончилось его везение. Во время следующей перебежки он был снова ранен, упал на колени, а затем ткнулся лицом в землю.

О том, чтобы оказать медицинскую помощь первому бойцу, не могло быть и речи — он лежал рядом с танками. Да и, похоже, ему уже вряд ли что-нибудь поможет. Зато второй был жив. Борис видел, как он пытался незаметно подползти к ближайшей воронке. Вдруг раненый обернулся. Да это же Хусаинов, шофер зампотеха!..

Что же делать? Как добраться до него? В сущности, надо повторить его смертельный бросок.

В эту минуту Борис увидел в одной из траншей Раю. Наклонив голову, она торопливо закрепляла у ремня санитарную сумку — чтобы не болталась при беге.

На раздумье не оставалось времени. Значит, или он, или она… Боясь, что Рая снова опередит его, Борис быстро перевалился через бруствер…

Он пополз, превозмогая боль в плече, стараясь не думать о том, что его в любое мгновенье может разнести в клочья снаряд, прошить пулеметная очередь. Густой ядовитый дым тола стлался по земле, ел глаза, забивал горло. А кругом по-прежнему все громыхало, звенело, дрожало…

Борис оглянулся: видит ли его Рая? А то, не заметив его, поползет тоже… Кто-то отчаянно махал ему рукою: назад, назад!.. А вдруг он ошибся, неправильно понял Раин жест? Может быть, она всего лишь закрепляла санитарную сумку, чтобы удобнее было лазить по окопам?

Но даже если она не собиралась идти, назад он не повернет: все равно там, у воронки, раненый Хусаинов!

Борис решительно отвернулся и пополз дальше, загребая землю здоровой рукой.

— Доктор, назад! — долетел до него знакомый хриплый голос.

Но было уже поздно. Что-то огромное и тяжелое навалилось на голову, прижало к земле. И тотчас же наступила тишина. Борис пытался подняться, но не смог. Коротко обожгла мысль: «Неужели умираю?» Но пока в ярких и обрывочных видениях угасало сознание, тонкой нитью пульсировала надежда: «А может быть, я только ранен! И тишина эта не что иное, как конец боя?..»

А потом все исчезло…

Когда он пришел в себя, его еще окружала тишина. Затем в нее ворвались первые далекие голоса. Один был женский — как будто Раин…

— Осторожней!.. Осторожней!..

Кого-то они несут… Очевидно, кто-то еще ранен… И тут он ощутил легкое покачивание. Неужели речь шла о нем? Ну да, он же на носилках!.. Где он? Куда его несут?.. Перед ним вспыхнула узкая светлая полоска неба. Он не сразу понял, что лежит лицом вниз на щеке и видит только одним полузакрытым глазом… Когда и как кончился бой? И что с ним, куда ранен? Спросить бы у кого…

— Рая! — позвал он.

Но она почему-то не ответила, не подошла к нему.

Тогда он попробовал приподнять голову и тут же опустил ее — острая боль пронзила затылок, челюсти…

С земли повеяло сыростью и холодом. Расползался туман, зыбкий и прозрачный.

— Носилки поставьте здесь, — услыхал он снова далекий женский голос.

Санитары осторожно опустили носилки, и Борис увидел рядом с собой других раненых, сидящих и лежащих в тумане. Их было много, может быть, человек двадцать. Но среди тех, кто попал в его поле зрения, он заметил лишь две или три знакомые физиономии. Странно, где же остальные раненые — Рябкин, Фавицкий, Сапожнов, Лелеко?

— Комбриг! — донесся чей-то предупреждающий возглас.

Комбриг? Стало быть, бригада вышла из окружения и их отряд соединился с ней! Теперь понятно, отчего так много незнакомых лиц.

— Когда придут машины за ранеными?

— Если ничто их не задержит, то через полчаса, товарищ гвардии полковник! — ответил тот же женский голос.

— Не затягивайте эвакуацию. Постарайтесь отправить всех одним рейсом.

— Это невозможно.

— Постарайтесь, доктор.

— Хорошо, товарищ гвардии полковник.

Да это же Вера Ивановна! Как он ее не узнал! Одно неясно — почему эвакуацией раненых занимается она, а не начсанбриг, как обычно?..

Где Юрка? Где Рая? Не может быть, чтобы они не знали, что он тяжело ранен!

Обдирая нос и подбородок о жесткий брезент, Борис с большим трудом повернул голову. Там, у его изголовья, сидел немец с забинтованными обеими руками. Это был тот, второй дезертир, пониже ростом, молчальник, которого Борис потерял из виду. Он тоже ранен. К тому же — своими. Но сейчас он загораживал собой все на свете!.. Как сказать по-немецки, чтобы посторонился?.. Нет, начисто из головы вылетело! А, черт с ним, пускай себе обижается! И Борис произнес:

— Вег![24]

Немец посмотрел на него и отвел взгляд.

— Вег! — уже начал сердиться Борис.

Немец удивленно взглянул и наклонился к нему:

— Хабен зи етвас гезагт?[25]

Борис видел перед собой его круглое небритое лицо и чувствовал, как опять погружается в тишину…

А потом, спустя какое-то время, тишина вновь отступила, и он услышал вдалеке голос — торжественный и красивый, как у дикторов московского радио:

— Они пали, отдав свои молодые прекрасные жизни за нашу победу…

Хоронят погибших? Но кого? Кого?.. С невероятными усилиями Борис согнул здоровую руку и просунул кулак под голову, подняв ее еще на несколько сантиметров. Но и по эту сторону сидели и лежали раненые. Стоял, держа на весу раненую руку, Лелеко — словно готовился взмахнуть перед невидимым оркестром дирижерской палочкой…

— Слава героям, павшим за свободу и независимость нашей великой Родины!..

Значит, братская могила там, через дорогу… Борис узнал голос говорившего. Это был начальник политотдела подполковник Бурженков.

— Мы никогда не забудем ваши имена…

И стал называть погибших… Смертью храбрых пали подполковник Рябкин, младший лейтенант Степанов, капитан Осадчий, Фавицкий, Хусаинов, Филипп Иванович, экипажи обоих танков… Где-то в середине этого скорбного списка шел Юрка. И последней, как прикомандированную к части, упомянули Раю…

Борис лежал пластом на носилках и тихо, почти беззвучно плакал.

Вскоре его погрузили в «санитарку» и отправили в госпиталь. И он уже не слышал, как гудели танковыми двигателями и гремели гусеницами дороги западнее Лауцена.

Это выходило в тыл гитлеровским войскам соседнее механизированное соединение.

А воздух вокруг дрожал от рева десятков «ильюшиных», волнами заходивших на штурмовку танков и пехоты противника.

Наступление продолжалось.

БЫЛА У СОЛДАТА ТАЙНА

1

— Морев, танцуй! Тебе письмо!

— От кого?

— От какой-то Евгении!

Морев, даже не взглянув на письмо, которое держал в поднятой руке дежурный по заставе старший сержант Бирюков, направился к выходу.

— Ты что, не слышал? Тебе письмо!

— Потом! — Морев махнул рукой и вышел.

Старший сержант Бирюков озадаченно повертел в руках письмо, которое не хотели брать, пожал плечами. Морев есть Морев! Солдаты томятся в ожидании писем, подсчитывают дни, загадывают, когда будет ответ, а этот чудак нос воротит. Даже если он спешил к машине, все равно взять письмо — дело секунды. Видно, причина в чем-то другом.

Но особенно раздумывать о странном поведении рядового Морева Бирюкову было некогда: у дежурного и без того хлопот полон рот. Вот и сейчас, только присел, как из канцелярии раздался зычный голос начальника заставы старшего лейтенанта Ревякина:

— Дежурный!

— Посиди за меня! — сказал Бирюков младшему сержанту Дубовцову, проходившему по коридору.

— Передайте прапорщику, что он остается за меня, — приказал старший лейтенант. — Я поехал в госпиталь!

— Есть передать прапорщику, что он остается за вас, — четко повторил Бирюков. — Разрешите идти?

— Идите!

Старший лейтенант взглянул на часы. Полдесятого. И тут он вспомнил, что они с Андрюшкой еще не завтракали. Такого обилия обязанностей у него никогда не было. Один в трех лицах. Приходится работать не только за себя, но и за своих обоих замов. Первый из них, заместитель по политической части старший лейтенант Пекарский, уехал вчера в Красноярск хоронить отца. Заместителя же по боевой подготовке лейтенанта Хлызова три дня назад с почечной коликой отвезли в гарнизонный госпиталь. Так что успевай только поворачиваться: при любых обстоятельствах застава должна быть на уровне задач, поставленных командованием. Хорошо еще, что прапорщик Трофимов вернулся на днях из отпуска.

— Но сперва — позавтракать! — бросил старший лейтенант старшему сержанту Бирюкову, проходя мимо дежурки.


Неожиданно что-то стряслось с замком дверцы, и надо было срочно наладить: через двадцать минут выезжать. А тут еще под руку лез пятилетний Андрюшка, сын начальника заставы.

— Морев, дай отвертку!

— Погоди, самому нужна.

— А другую?

— Другую некогда искать!

— Все тебе некогда, некогда!

— Потерпи немножко, сейчас дам.

— А ты в ту сторону крутишь?

— В обратную.

— А в обратную винтик выпадет!

— Знаешь, а спрашиваешь.

— Эх, Морев, Морев, — вздохнул Андрюшка.

Точно так же вздыхал старший лейтенант Ревякин, когда Морев допускал какую-нибудь оплошность. И в остальном Андрюшка попугайничал, подражал отцу. Даже солдат звал исключительно по фамилиям. Кстати, все свое свободное от сна и еды время Андрюшка проводил в гараже, где около машин возились их водители — Морев и Бакуринский. Он уже знал многие инструменты, мог принести, подать, унести. На удивление родителям, помнил основные технические данные «уазика» и понемногу подбирался к другим маркам.

— Дай-ка лучше плоскогубцы! — обратился Морев к мальчику.

Тот быстро нашел их среди инструментов и подал шоферу.

В гараж зашел старший лейтенант Ревякин. Увидев сына, иронически спросил водителей:

— Смену себе готовите? Ну, ну, готовьте!

— Это все Морев! — кивнул на приятеля Бакуринский. — Домой торопится!

— Не больше твоего, — огрызнулся Морев.

— Да, бежит время, — сказал старший лейтенант.

— Смотря у кого, — многозначительно произнес Бакуринский.

— Что смотря у кого? — отозвался Ревякин.

— Время бежит. Вам-то еще трубить да трубить!

— Да, ловко поддел меня, — усмехнулся старший лейтенант. — Андрей, пошли! А то они тебя тут научат.

— Не научат, — решительно возразил мальчик. — Можно, я еще немножко?

— А завтракать кто за тебя будет? Артист Пуговкин?

— Угу! — включился в игру Андрюшка.

— Так он в кино снимается, ему некогда!

Хочешь не хочешь, а надо подчиняться.

— Морев, я быстро! — сказал Андрюшка.

— Ты больно не торопись, а то не поймешь, чего ешь, — напутствовал мальчика Морев.

— Ладно! — обещал тот.

Старший лейтенант с Андрюшкой ушли. Некоторое время водители работали молча. И вдруг Бакуринский спросил приятеля:

— Что, опять послание получил?

— Опять, — удрученно сказал Морев.

— Что пишет?

— Не знаю, не читал еще.

— Может, чего новое?

— Навряд.

— Думаешь, еще не дошло твое?

— До нас письма долго ходят.

— Постой! Ведь уже полтора месяца прошло! Даже до Камчатки письма идут не больше недели! — недоумевал Бакуринский. — А с другой стороны, пишет — значит, не получила. Непонятно!

— Поди затерялось где? — предположил Морев.

— Слушай, а вдруг это ее последнее письмо — ответ на то?

— Гадать-то чего? Вернусь, почитаю.

— Ну и терпение у тебя!

— Было бы куда торопиться…

— Тоже верно, — согласился Бакуринский. Потом глубокомысленно изрек: — Только помни: женщины любят, чтобы за ними последнее слово было.


Вернулся старший лейтенант один, без Андрюшки. В руке у него тяжело отвисал кожаный портфель с гостинцами для больного лейтенанта Хлызова.

— Наладил? — спросил у Морева.

— Так точно! — бодро ответил тот и в подтверждение хлопнул дверцей.

— Тогда поехали.

Через минуту маленький и верткий «уазик» уже накручивал на спидометр километры.

Сперва ехали молча. Но дорога дальняя — двадцать километров, — и старший лейтенант, чтобы не терять зря времени, принялся воспитывать Морева:

— Почистил бы бензином куртку.

— Да я чистил, товарищ старший лейтенант.

— Чем? Сапожной ваксой?

— Мыльной пеной.

— Что-то не видно.

— Въелось, — смущенно объяснил Морев. — Такая работа.

Что ж, отчасти он прав: попробуй выглядеть как огурчик, если целые дни в машине или под ней. Не переодеваться же каждый раз! И все же старший лейтенант не собирался идти на поводу у шофера, спросил:

— Не надоело выслушивать замечания?

— Даже не знаю, что вам ответить…

— А просто: пропускаю, мол, мимо ушей.

— Скажете такое…

Впереди показалась развилка. Синели обметанные хлопьями снега стрелки указателей.

— Заедем? — спросил Морев.

— Да! — резко ответил старший лейтенант.

«Уазик» с ходу свернул на дорогу, идущую влево. Там, в трех километрах отсюда, находился один из въездов в погранзону. У шлагбаума постоянно дежурил наряд. Участок считался ответственным, потому по обе стороны от дороги тянулась контрольно-следовая полоса и действовали сигнализационные устройства, предупреждавшие о появлении нарушителя границы.

Вскоре из-за поворота выскочили кирпичная будка и черно-белые полосы шлагбаума. Лавируя между сугробами, нанесенными за ночь, «уазик» подрулил к самому навесу. Старший наряда подбежал к машине.

— Ну как, порядок? — спросил, вылезая из кабины, старший лейтенант.

— Так точно! — вытянулся пограничник — ладный крепыш с насмешливыми живыми глазами. И доложил по форме: — На участке никаких происшествий не произошло. Докладывает старший наряда ефрейтор Игнатов.

— Вольно!

Младший наряда рядовой Синицын — высокий краснощекий парень — стоял чуть позади и украдкой что-то дожевывал.

Но от старшего лейтенанта невозможно было утаить даже эту малость.

— Эх, Синицын, Синицын, — добродушно проговорил он. — Когда ни посмотрю на тебя, все жуешь да жуешь!

Синицын поперхнулся и закашлялся.

— Вот видишь, — сказал старший лейтенант, — до чего доводит неурочный прием пищи!

— Это ржаные сухарики, — пришел на выручку товарищу Игнатов.

— Сухою бы я корочкой питался, — насмешливо произнес Ревякин. — Как там дальше, Игнатов?

— Водою ключевою запивал…

— Бедненький, бедненький, скоро совсем ноги с голоду протянет, — покосился на пышущего здоровьем Синицына старший лейтенант.

— Это я от нечего делать, товарищ старший лейтенант, — наконец проговорил тот.

— Ну-ну, на посту и нечего делать! — заметил Ревякин. И вдруг его взгляд остановился на снежных заносах у окон и крыльца будки. — Игнатов!

— Слушаю, товарищ старший лейтенант!

— Чтобы к концу смены было как летом!

— Есть чтобы было как летом!

Старший лейтенант и Игнатов зашли в будку. От железной печки несло теплом. Равномерно пощелкивали приборы сигнализации.

— Сколько прошло машин?

— Пятнадцать, товарищ старший лейтенант. Тринадцать грузовиков. Два автобуса с туристами.

— С документами у них порядок?

— Все в ажуре!

— Ну хорошо… Да, как со стенгазетой? — Перед отъездом замполит попросил Ревякина поторопить Игнатова, недавно выбранного редактором, с выпуском стенной газеты.

Ефрейтор смутился.

— Смотри, до праздников осталось всего пять дней!

— Успеем, товарищ старший лейтенант! — заверил Игнатов. — Уже заметки все собраны.

— Шестого чтоб висела!

— Есть чтоб шестого висела!

У порога старший лейтенант обернулся:

— Я сейчас к лейтенанту Хлызову. Что передать?

— Пусть быстрей поправляется.

— Хорошо, передам.

Старший лейтенант тихо вздохнул. Отношения между лейтенантом Хлызовым и Игнатовым были натянутыми. Как-то еще на первом месяце службы Игнатов совершил серьезный проступок. Помимо основной сигнализации — от нарушителей границы, им была разработана и освоена своя собственная система предупреждения — от начальства. Он натянул между деревьями проволоку и подвесил к ней пустые консервные банки. Стоило кому-либо задеть ее, как весь этот утиль начинал отчаянно греметь, предупреждая наряд о приближении проверяющих. Первым обнаружил эту хитрость лейтенант Хлызов. В тот же вечер была выстроена вся застава. Старший лейтенант Ревякин спросил, кто это сделал. Игнатов сразу вышел вперед и во всем признался. Начальник заставы даже не наказал его. Просто предупредил. С тех пор Игнатов нес службу честно и ничего такого больше себе не позволял. Один лейтенант Хлызов продолжал относиться к нему с недоверием, словно ожидал от него и впредь каких-нибудь каверз…

Когда Ревякин и Игнатов вышли из будки, оба одновременно зажмурили глаза: до того слепил свежий снег, белый-белый, без единой пылинки.

Высунувшись из кабины, Морев подшучивал над Синицыным:

— Сходил бы, посмотрел, а то опять несколько метров КСП украдут!

Это была извечная шутка над новичками. Только придут молодые ребята с гражданки, как им тут же начинают вкручивать.

Синицын, служивший на заставе чуть больше двух недель, конечно, уже знал, что такое контрольно-следовая полоса, и бойко отшучивался:

— А ее тут до конца службы хватит!

— Что, подсчитал уже? — но в этот момент Морев увидел старшего лейтенанта и передвинулся на свое место.

— А ты лучше гляди, чтобы у тебя колеса не отвалились! — крикнул шоферу Синицын.

Старший лейтенант втиснулся в кабину, и «уазик», ловко развернувшись у самого шлагбаума, запрыгал на неровной снежной колее…


— В госпиталь или на второй? — спросил Морев.

— На второй!

Оба КПП — и первый, и второй — в сущности, находились по пути в госпиталь. Каких-нибудь несколько километров в сторону для быстроходного «уазика» почти ничего не значат. К тому же задерживаться они там не собираются. Старшему лейтенанту достаточно одного взгляда, чтобы понять, как наряд несет службу.

— Ну что, Морев, как жить дальше будем? — неожиданно спросил Ревякин.

— Это в каком смысле, товарищ старший лейтенант? — Морев был явно озадачен.

— В самом прямом. После увольнения из рядов.

— Куда-нибудь определюсь, — облегченно вздохнув, ответил Морев.

— В шофера, что ли?

— Не знаю. Раньше в таксисты хотел податься, а теперь чего-то не тянет.

— Но все равно шоферить пойдешь?

— Не знаю. Все думаю, думаю…

— Значит, учиться?

— Навряд, — смутился Морев.

— Ты что, и учиться не хочешь?

— С памятью у меня, товарищ старший лейтенант, что-то делается. Прочту книгу, а через месяц уже не помню, что читал. А учиться, сами знаете, память нужна. В детстве я все время головой падал. Может быть, от этого?

— Так это не от головы, от книги зависит! — весело сказал старший лейтенант. — От книги!

А сам подумал: с парнем что-то неладное творится. Неужели растерялся перед будущим? Сомнительно. Обычно все ждут не дождутся демобилизации и не задумываются о трудностях. Радуются предстоящей встрече с родными, друзьями, любимыми. Здесь же явно что-то не то…

— А насчет книги, — продолжал старший лейтенант, — мы с Ларисой Емельяновной подберем тебе такую, что раз прочтешь — и никогда не забудешь.

— Какую? — оживился Морев.

— Хотя бы «Пряслины» Федора Абрамова.

— Я быстро прочитаю.

— Ну-ну…

За разговорами не заметили, как доехали до второго КПП. Здешний наряд, в отличие от игнатовского, не прохаживался взад-вперед вдоль шлагбаума. Ребята лихо орудовали лопатами, счищая снег с дорожек и подъездных путей. Но старший лейтенант Ревякин, вместо того чтобы порадоваться такому рвению, лишь рассердился. Он все понял. Впрочем, в подобной взаимовыручке ничего не было предосудительного. Только не очень приятно, когда тебя пусть даже в каких-то мелочах пытаются обвести вокруг пальца.

— Раньше надо было, умники! — сразу огорошил солдат Ревякин. — До звонка Игнатова.

Те смущенно переглянулись: что на это ответишь? Именно все так и было.

Старший наряда сержант Сухов, передав свою лопату товарищу, доложил начальнику заставы, что на участке происшествий не было.

— Если не считать… — неожиданно добавил он.

Старший лейтенант вздернул подбородок.

— …маленького инцидента…

Ох уж этот Сухов, или, как его называли солдаты, Незаконченное Высшее! Не может без эффектных концовок! Не от них ли все его беды? Сухов попал в армию после того, как был с треском отчислен со второго курса политехнического: запутался в многочисленных «хвостах». Но форс остался, потому и звали его так — Незаконченное Высшее.

— По просьбе пассажиров, — пояснил он, — высадили из маршрутного автобуса одного бухарика.

— Кого? — поморщился старший лейтенант.

— Бухарика. Приставал ко всем, матюгался.

— Документы у него в порядке?

— Так точно!

— Где он?

— В задержке. Я звонил в милицию, обещали забрать. Только не едут что-то, — по дороге в будку докладывал Сухов.

Комната для задержанных находилась как раз напротив входа, за окованной дверью. Это было узкое помещение с зарешеченным окном и тусклой лампочкой у самого потолка.

Задержанный сидел прямо на полу, рядом с опрокинутой табуреткой. Он поднял на старшего лейтенанта осоловелые глаза и заплетающимся языком произнес:

— З-д-дравия ж-ж-желаю, товарищ генерал!

— Пить меньше надо! — только и сказал старший лейтенант.

— Слушаюсь и повинуюсь!

Это был старый знакомец Ревякина — рабочий местной мебельной фабрики Огурцов, известный дебошир и пьяница. В сущности, его давно следовало лишить права проживания в погранзоне, тем более что он жил сейчас один: уже три года, как от него ушла и куда-то уехала с детьми жена. Но все упиралось в нехватку рабочих рук. Да и мастер он был, судя по отзывам, отменный.

Узнав Огурцова, старший лейтенант мгновенно потерял к нему интерес. Пограничникам всегда приходится быть начеку: нарушители нередко прибегают к самым неожиданным ухищрениям. И пьяными притворяются, и ненормальными, и кем угодно, лишь бы выкрутиться при задержании.

— Давно звонил в милицию? — спросил старший лейтенант Сухова.

— Да часа полтора будет.

Дверь в комнату для задержанных снова заперли на задвижку. Прошли к телефону. Старший лейтенант взял трубку, попросил соединить с милицией.

— Сазонов? Говорит Ревякин. Послушай, ты думаешь, у нас своей работы нет? Только и дела, что возиться с твоими подопечными? Вот именно, насчет Огурцова… Всегда у вас что-нибудь летит — то мост, то шатун, то еще что-то! — и хмыкнул, передразнивая: — «Выручай!» Могу предложить свой вариант. Пусть он тут полежит, очухается. А потом, протрезвевши, добирается до тебя своим ходом… Свернет в сторону, чтобы снова зарядиться? Ну, это уж твоя забота. Где праздники встречаю? На заставе, где же еще. Привет!

И спросил Сухова:

— Слышал?

— Так точно!

— К концу смены, когда окончательно протрезвеет, посадишь на какую-нибудь попутную машину!

— Есть посадить на попутную машину!

— Если сейчас отправить, еще замерзнет где-нибудь.

— Все же хомо сапиенс! — не удержался от демонстрации своих знаний Незаконченное Высшее.

— Ну-ну, — хмыкнул старший лейтенант…

Младший наряда рядовой Глазков продолжал воевать с сугробами возле будки. Его круглое деревенское лицо пылало ярким румянцем. Он, как и Синицын, прибыл на заставу недавно, после недолгого пребывания в учебном пункте. Вот кто не любил сачковать. Всегда чем-нибудь был занят. Одних дров на зиму переколол, наверно, кубометров двадцать. Посмотрел, как другие колют, молча взял топор и пошел с одного раза тюкать громадные поленья.

Сам родом из глухой тамбовской деревни, Ревякин любил вот таких безотказных деревенских парней. На них всегда можно было положиться.

Но внешне старший лейтенант не очень-то выказывал свое расположение к Глазкову. Знал: как только начнешь выделять любимчиков, добра не жди — коллектив изнутри разъест ржавчина. Поэтому и относился к Глазкову, как ко всем. Вот и сейчас, вместо того чтобы открыто похвалить за усердие, бросил насмешливо:

— Оставил бы хоть немного на развод!

— Еще около столбов пройтись надо, — ответил тот, вытирая со лба пот.

— Ну давай, пройдись! — сказал старший лейтенант. — Морев, поехали!

У того машина, как хороший конь, натянувший удила: не успел Ревякин опуститься на сиденье, как она уже понеслась…


Замелькали первые домики поселка. По тротуару шагали три статных молодцеватых солдата. Старший лейтенант невольно обернулся: сверкали надраенные пряжки, блестели лихо начищенные сапоги. Шли неторопливо, но все же по привычке — в ногу. С трудом оторвал взгляд — до того приятно смотреть на них.

Здесь в поселке была расположена воинская часть, «Советская Армия», как полушутя-полусерьезно называли пограничники пехотинцев, артиллеристов, танкистов и представителей других родов войск. Себя же они именовали чекистами. У них свое ведомство, свой хозяин, если можно так выразиться. И этим они немного форсили.

Но эту троицу словно перенесли с обложки иллюстрированного журнала. Ее хоть сейчас можно в почетный караул, встречающий на Внуковском аэродроме именитых гостей из-за рубежа. Не заводя в казарму. С помощью этакой волшебной палочки!

Впереди огромное объявление: «Новый художественный фильм «Мужчины в ее жизни». До и после танцы!» Стало быть, три солдата, получив увольнительные, топали на танцы. Наверно, интересовали их и «мужчины в ее жизни». Но еще больше — простые поселковые девчата. И в этом Ревякин не видел ничего плохого — ни для девчонок, ни для солдат.

Недавно он поспорил с начальником соседней заставы Луковым. Правда, тот был уже майор, и немолод, но должности у них были одинаковые, и поэтому разговор шел на равных. Так вот, майор считал, что солдат-пограничник должен выбросить из головы до конца службы всякие танцульки и свидания. Враг, мол, хитер и ищет всевозможные лазейки. По поводу вражеских козней Ревякин не стал спорить: чего только не бывает на границе! Но насчет танцулек и свиданий высказал свое мнение. Прежде всего не без подковырки напомнил майору, что тот, наверно, когда был моложе, вряд ли отказывался от встреч со своей Анной Ивановной только потому, что где-то не дремал враг. Да скинь им обоим с милейшей Анной Ивановной этак годков десять — пятнадцать, они с таким удовольствием покружились бы в вальсе или каком-нибудь другом тогдашнем танце, что их клещами бы не оторвать друг от друга. И ведь это нисколько не мешало честному несению службы! Наоборот, еще больше дорожил солдат увольнительной, знал: чуть что не так, и не видать ему ее в следующий раз как своих ушей. Конечно, два года срок небольшой, можно потерпеть и без танцулек. Но — зачем? Чтобы избегать контактов с местным населением? Так ведь требовалось совсем обратное: крепить связь с местными жителями, сколько нарушителей границы задержано с их помощью! А потом, если молодому человеку доверили службу в погранвойсках, то надо уж доверять ему до конца. Привел старший лейтенант еще один аргумент. Солдаты, которые встречались с девушками, всегда были подтянуты, аккуратны, у них уж не увидишь ни грязного подворотничка, ни кое-как почищенных сапог. А вот те, кто отсиживался в казарме, откладывал лирику на потом, и внешностью своей интересовались лишь постольку поскольку. Лишний раз ленились простирнуть носовой платок или портянки.

Взять хотя бы того же Морева. За полтора года он ни разу не ходил в увольнительную. Кроме «уазика», его ничего не интересовало. Теперь вот нового дружка завел — Андрюшку! А под ногтями чернозем развел, хоть репу сажай! А была бы у него девушка…

Но майора этими рассуждениями не прошибешь. У него своя позиция, тоже четкая, — как бы чего не вышло!

«Уазик» втиснулся между двумя «санитарками», стоявшими у входа в гарнизонный госпиталь. Ревякин взял с заднего сиденья свой тяжелый портфель, выбрался из тесной кабины на тротуар.

— Товарищ старший лейтенант, можно мне с вами? — спросил Морев.

— Нельзя!

— Я попрошу вахтера присмотреть!

— Разве в этом дело?

— А в чем, товарищ старший лейтенант?

— Я боюсь, что по внешнему виду отдельных лиц будут судить о заставе в целом!

Морев вспыхнул румянцем.

— А у лейтенанта Хлызова, — продолжал Ревякин, — усилятся колики!

— Мне-то что? — обиженно проговорил Морев. — Я только проведать хотел…

— Поэтому и должен был привести себя в надлежащий вид!

Морев покосился на запачканный рукав куртки.

— Вот-вот, — сказал старший лейтенант и шагнул к тяжелой резной двери госпиталя…

Морев думал, что придется ждать час или два, а оказалось, старший лейтенант уложился за двадцать пять минут. Да и Хлызов, наверно, не держал его, понимал, как тот замотался.

Опустевший портфель плюхнулся на заднее сиденье.

Тронув машину, Морев спросил:

— Товарищ старший лейтенант, ну как там товарищ лейтенант?

— Порядок! Пошел на поправку!

— А отчего такая болезнь бывает?

— Спроси что-нибудь полегче.

— Я подумал: может, от ушиба?

— Какого ушиба?

— Когда брали последнего нарушителя, ребята рассказывали, лейтенант спиной ударился о камни.

— Все может быть.

— Ну и здоровый же был, паразит! — вспомнил нарушителя Морев.

— А разве с тревожной группой был ты, а не Бакуринский?

— Я, — смущенно ответил водитель.

Ревякин в то время был в отпуске и поэтому не знал всех подробностей. Нарушитель около двух лет готовился к переходу границы: устроился на работу в геологическую партию, учился разбираться и ориентироваться на местности, где-то достал и вызубрил карту. Он рассчитывал перехитрить пограничников. Почти все время шел глухим лесом, держался подальше от населенных пунктов, старался не оставлять никаких следов. И все же его взяли. В годы войны, как это потом стало известно, он был фашистским прихвостнем, участвовал в массовых расстрелах советских людей. Два года назад состоялся суд над его дружками. Всех их приговорили к смертной казни. Он чувствовал, что не сегодня-завтра схватят и его, и поэтому торопился уйти за границу…


— Заедем?

— Как прикажете!

— Давай!

За полтора года они столько вместе поездили по этим дорогам, находящимся под контролем и наблюдением пограничных нарядов, что уже не придавали значения, кто первый спросит: «Заглянем?», «Свернем?» или «Заедем?». На этот раз сказал старший лейтенант.

«Уазик» покатил, подпрыгивая на колдобинах, под гору. Отсюда в четырех километрах находилась железнодорожная станция, на которой наряды, сопровождавшие поезда до границы и обратно, пересаживались из одного состава в другой. До отправления следующей электрички оставалось шесть минут.

— Прибавь газу!

— Успеем, товарищ старший лейтенант.

Ревякин промолчал: еще не было случая, чтобы по вине Морева они когда-нибудь опоздали. Его чувство времени порой казалось фантастическим. Не глядя на часы, на улицу, он мог с точностью до одной-двух минут сказать, сколько сейчас. Ему не надо было даже прикидывать в уме. Так что, если он говорил: «Успеем!» — можно было не сомневаться: «уазик» придет на станцию секунда в секунду. Во всяком случае, не позже…

Спидометр щелкал километры, как орехи. И вот из-за поворота выскочила станция. Вдалеке алым пятнышком мелькнула электричка. В запасе было добрых полминуты.

«Уазик» подскочил к путям и уперся в турникет у крохотного вокзала. С платформы, на которой стояли несколько пограничников и гражданских, сбежал большеротый, большеглазый солдатик.

Лихо козырнул, доложил:

— Товарищ старший лейтенант, на участке от Лихачей до Стукалова задержан неизвестный. Пытался соскочить с поезда. Документов не оказалось. Докладывает старший наряда сержант Ясеньков.

— Где задержанный?

— В милицейской комнате. С ним рядовой Спиваков.

— На заставу сообщили?

— Так точно! Обещали прислать машину.

— Можете отправляться с поездом. Спиваков поедет с нами.

— Есть отправляться с поездом! — опять лихо козырнул Ясеньков и побежал к платформе, к которой уже подходил состав.

— Ну что ж, пойдем поглядим на нарушителя, — сказал старший лейтенант…


Нарушитель сидел за дощатым барьером, за которым обычно сиживали пьяницы и дебоширы. У него была обычная, ничем не примечательная внешность. В первую минуту старший лейтенант подумал: встретишь этого парня через полчаса на улице, и уже начнешь сомневаться, он или не он.

По эту сторону барьера у окна с автоматом в руках стоял рядовой Спиваков — огненно-рыжий малый с небесно-голубыми глазами. Увидев начальника заставы, он вытянулся и шагнул навстречу:

— Товарищ старший лейтенант…

— Этот? — перебил Ревякин.

— Так точно!

Затем старший лейтенант подошел к столу и пожал руку младшему сержанту милиции Осипенко, бывшему пограничнику, женившемуся на местной девушке.

— Привет!

— Здравия желаю!

— Я позвоню?

— Пожалуйста! — Осипенко придвинул телефон.

— Заставу!.. Бирюков, Бакуринский выехал? Выезжает? Так пусть не выезжает. Я сам привезу нарушителя!

Положил трубку, весело сказал Осипенко:

— Занятно получается: ваши сидят у нас, а наши — у вас!

— Свои люди — сочтемся.

— Тоже верно, — и, вернувшись к барьеру, старший лейтенант обратился к задержанному: — Ну, так как же все было?

— А что? Ничего особенного! — вдруг оживился тот. — Забыл документы. Со всяким может быть!

— Со всяким-то со всяким, — усмехнулся старший лейтенант. — Только не всякий будет сигать с поезда при виде пограничного наряда.

— А я не сигал!

— Не успел?

— Испугался, честное слово, испугался! — парень смотрел старшему лейтенанту прямо в глаза. — Сел в поезд, вижу: нет документов. Не возвращаться же? Думал: пронесет. А тут они, — кивнул он на Спивакова. — Кому охота платить штраф?

— Разумеется, лучше попасть под поезд, — иронически заметил старший лейтенант.

— Так он только тронулся!..

— А почему решили, что штраф? — быстро спросил старший лейтенант.

— Люди говорят. А что? — забеспокоился нарушитель, который, по-видимому, почувствовал, что сказал что-то лишнее.

— Откуда и куда едете?

— Из Большеграда. — Это был крупный приморский город, находившийся в нескольких десятках километров от границы. — К приятелю. Он живет в Стукалове.

— Адрес?

— Чей? Мой?

— Приятеля!

— Советская, пять.

— Фамилия?

— Откуда мне знать? Мы с ним на рыбалке на заливе всего два раза виделись. Говорит: приезжай, порыбачим в наших озерах. Такие, говорит, щуки водятся! Или нет?

— Щук хватает, — и, помедлив, старший лейтенант насмешливо добавил: — Но и рыбаков тоже!

— Может быть, зря ехал? — обеспокоенно спросил задержанный.

— А это вы скоро узнаете! — сказал Ревякин и обратился к Спивакову: — Произвели обыск?

— Так точно!

— Что нашли?

— Ничего такого… Сигареты, спички, перочинный ножик, двенадцать рублей трешками, мелочь, билет на поезд в одну сторону, — и, кивнув головой на рыбацкий «баян» и коловорот, стоявшие в углу: — И вон снаряжение!

— Осмотрели?

— Так точно! Полный комплект! — и вдруг, как бы припомнив, сообщил: — А на ремешке часов у него компас.

Задержанный ожег солдата сердитым взглядом, и старший лейтенант отметил это про себя. Маленький ли компас, большой — какая разница, так же хорошо показывает запад. Только вот такими крохотными штучками фасонят многие, и вряд ли можно серьезно говорить о них как об улике.

Главное сейчас — установить, кто он, этот невзрачный парень, сидящий за дощатым барьером. Может быть, обыкновенный растяпа, по легкомыслию оказавшийся в пограничной зоне без документов. А может быть, и в самом деле собирался перейти границу? В зависимости от этого придется решать, что делать с ним: отправить ли домой, послав вдогонку протокол о нарушении правил пограничного режима, или передать дальше. Сосед, майор Луков, в подобных случаях не особенно ломает голову. Он считает: дело пограничников задержать, а разбираются пусть другие. Это понятно, когда речь идет о явных нарушителях границы. А если это один из тех наших дорогих соотечественников, которые во всем полагаются на авось: «Авось не задержат!», «Авось пронесет!», «Авось отболтаюсь!» Что, их тоже передавать дальше?

Но с другой стороны, ох как нелегко порой разгадать, кто настоящий нарушитель, а кто липовый. Конечно, помогают интуиция, опыт да и просто здравый смысл, основанные на знании пограничной службы. Однако и они иногда подводят.

Взять хотя бы этого парня. Многое против него: и то, что испугался и хотел спрыгнуть с поезда, и то, что сболтнул про штраф, — значит, хорошо знал, что полагается за нарушение правил пограничного режима, и то, что неплохо придумал (если придумал) историю с рыбалкой, и то, что билет взял в одну сторону. И даже компас при такой версии может стать вещественным доказательством!

Но, возможно, было и так, как он рассказал. И шапочное знакомство на рыбалке, и то, что впопыхах забыл документы, и то, что пытался улизнуть от пограничников… А билет в одну сторону?.. Не исключено, что он решил погостить здесь не день, не два, а больше.

Выход оставался один: ехать в Стукалово, благо оно недалеко, всего километров шесть.

— Ну что ж, поедем! — не спуская взгляда с задержанного, сказал старший лейтенант.

— Куда? — вздрогнул тот.

— А тут… В одно местечко! Спиваков! Выводите задержанного!


И опять «уазик» петлял по заснеженной колее проселочной дороги. Задержанному было невдомек, куда его везут, и он чувствовал себя не в своей тарелке. Вздыхал, вертелся. Наконец не выдержал и обратился к сидевшему рядом Спивакову:

— Служба! Вернул бы хоть сигареты: курить зверски охота!

— Нельзя!

— А что я ими взорву вас, что ли?

— Не положено!

— Да, порядочки! — с осуждением произнес задержанный. — Это только в кино, видно, арестованным предлагают закурить. Смотрел «Следствие ведут знатоки»?

— Были бы свои — дал, а те нельзя! — ответил Спиваков и смущенно пояснил: — Некурящий я.

— Чего там? — обернулся старший лейтенант.

— Просит закурить!

— Морев, дай ему папиросу!

Морев достал из кармана и подал помятую пачку «Беломора».

— Вот спасибо! — обрадовался задержанный. Дрожащими пальцами вытянул папиросу, закурил. — И еще на одну разорю?

Морев взял пачку и положил в ящичек.

— И верно говорят: повсюду хорошие люди есть, — сказал задержанный, с наслаждением втягивая в себя дым.

— Есть немножко, — ответил старший лейтенант. — Но и плохие тоже водятся.

— А я понимаю, почему не отдаете мои сигареты. А вдруг там шифр какой засунут или ампула с ядом. Разгрызу — и все! Минус в работе!

— Да, грамотные теперь пошли нарушители, — бросил назад Ревякин.

— Ребята, ей-богу, отпустили бы? — неожиданно проканючил задержанный. — Ну какой я шпион?

— А это мы проверим! — сказал старший лейтенант.

— Думаете, наверно, что подослали разведать чего или взорвать?

— Бывает и это.

— Зря вы на меня… — произнес задержанный и уже помалкивал до самого Стукалова. Лишь изредка вздыхал и бормотал себе под нос.


Советская, пять оказался большим пятиэтажным кирпичным домом, с продовольственным магазином и пунктом приема порожней посуды.

— Квартира какая? — еще в машине спросил парня старший лейтенант.

— А он не сказал. Говорит: Советская, пять, и все!

— Какой он хоть из себя?

— Здоровый такой. С вас ростом. Только поширше в плечах.

— Молодой, старый?

— Да лет сорок — сорок пять.

— Брюнет, блондин?

— Вроде бы светлый…

— В лице ничего такого не запомнили? Ну, родимые пятна, бородавки, форма бровей, глаз, какие-нибудь шрамы?

— Взглянуть разок — я бы его сразу узнал. А так разве упомнишь?

— Ну хоть с бородой или бритый?

— Вот это помню — бритый! Складки глубокие у рта!

— Пошли!.. Спиваков, сопровождайте задержанного!

Они вышли из машины и двинулись вдоль витрины, заставленной горками консервов. Дом был обычный, типовой, и все подъезды выходили во двор. То там, то здесь возвышались штабеля ящиков, присыпанные свежим снежком.

Из крайнего подъезда, служившего, по-видимому, черным ходом в магазин, вышла полная немолодая женщина в белом халате. Увидев пограничников и робко шагавшего между ними человека в не очень опрятной гражданской одежде, удивленно уставилась на них.

— Можно вас на минутку? — крикнул ей Ревякин.

Она терпеливо подождала, пока они подойдут.

— Вот товарищ с поезда, — старший лейтенант кивнул на задержанного, — ищет приятеля, договорились идти на рыбалку, а квартиру не помнит. Вы не подскажете самых заядлых рыболовов этого дома?

— Ой, миленькие, не знаю, — заквохтала она. — Я сама из Вахрушей. Я здесь только работаю. Вот тут, в приемном пункте находится мужчина — он, кажись, со второго подъезда!

Поблагодарив женщину, Ревякин первым спустился в подвал. Окошечко было закрыто. Старший лейтенант постучал косточками пальцев:

— Есть кто здесь живой?

Из-за перегородки отозвался хриплый голос:

— Не видите — обеденный перерыв?

— Откуда же нам видно, через перегородку? — сказал старший лейтенант и властным голосом приказал: — Откройте. Пограничный наряд!

По ту сторону на какое-то время воцарилась тишина. Затем послышались осторожные шаги.

— Сейчас!

Окошечко слегка приоткрылось, и приемщик, убедившись, что его не обманывают, пошел открывать дверь.

— Проходите!

Старший лейтенант шагнул в узенький проход, образованный ящиками с пустыми винными и молочными бутылками. В подвале стоял полумрак.

— Вот сюда! — Приемщик провел Ревякина в свою конторку, освещенную большой настольной лампой без абажура. — Здесь посветлее.

Приемщик был не один. За столом сидел высокий широкоплечий мужчина с гладко выбритым лицом. Бросились в глаза глубокие складки у рта. «Он!» — подумал Ревякин.

Приятели приканчивали уже третью бутылку пива, закусывая вяленой рыбешкой.

«Внимание!» — мысленно сказал себе Ревякин.

И вот из-за ящиков показался задержанный, сопровождаемый Спиваковым.

Лицо у бритого вытянулось:

— Ты как здесь?

— Да вот в гости приехал!

— Стоп! — приказал обоим старший лейтенант. — Теперь спрашивать буду я. Спиваков, выйди-ка со своим приятелем погулять!

Те послушно скрылись в ящичном лабиринте.

— А вы останьтесь! — бросил Ревякин замешкавшемуся приемщику: немаловажно, как тот будет реагировать на ответы бритого. Небольшая дополнительная проверка.

— Чего он натворил? — спросил бритый.

— Ничего страшного: забыл дома документы, — ответил старший лейтенант. — Но мы люди недоверчивые, необходимо кое-что проверить.

— Я его плохо знаю.

— И все же мне хотелось бы получить от вас некоторые сведения о нем.

— Пожалуйста, — пожал плечами бритый.

— Где и когда вы с ним познакомились? — Ревякин сел на перевернутый ящик.

— В прошлом году на зимней рыбалке. Наши лунки рядом были.

— Где?

— На заливе… Чего-то он все-таки натворил! — опять усомнился бритый.

— Я сказал: ничего он не натворил. И часто вы виделись с ним на заливе?

— Да раза два-три…

— А точнее?

— Можно и точнее: два раза.

— Вы пригласили его сюда, на озера?

— Кажется, был такой разговор…

— И адрес дали?

— Не помню, может и дал.

— Только номер дома, а квартиру почему утаили?

— Да я и не думал, что он приедет. Думал, так, одна болтовня!

— Вы сами где работаете?

— В совхозе. Механиком.

— Документы у вас при себе?

— Да, пожалуйста.

Бритый вытащил из бокового кармана новенький паспорт в целлофане, подал старшему лейтенанту.

И вдруг Ревякин вспомнил: вчера в местной газете было напечатано сообщение о бойце, которого спустя тридцать пять лет нашла боевая награда. Фамилия та же.

— Скажите, это вас наградили орденом Отечественной войны?

— Его-его, вот обмываем! — подтвердил приемщик.

— Меня, — смутился бритый.

— Что ж, примите мои поздравления тоже, — сказал старший лейтенант.

— Может, составите компанию? — вдруг пригласил приемщик.

— Не могу, на службе. — Ревякин встал.

— Товарищ старший лейтенант, так и не скажете, что он натворил? — все еще допытывался бритый.

— Не скажу! — Ревякин натянул перчатки. — Потому что нечего сказать. Потому что все ясно. Извините за беспокойство!

Козырнув, он направился к выходу…

Выйдя из подвала, приказал Спивакову посадить задержанного на первый же поезд в Большеград, предупредил, что в следующий раз тот так легко за нарушение правил пограничного режима не отделается.

— Спасибо вам! — выпалил на прощание парень.

— На здоровье! — как всегда насмешливо ответил старший лейтенант. И тут же бросил Мореву: — Ну, поехали!

— Куда?

— На заставу!..

2

В маленькой столовой было всего четыре столика. Но больше и не надо: ели все в разное время, по мере того как возвращались из нарядов.

Проголодавшись в поездке, Морев влетел, когда ребята наворачивали уже второе. Он подошел к окошку раздаточной, взял полную тарелку рассольника и сел рядом с Глазковым, доедавшим свои макароны по-флотски. Ел тот неторопливо, даже с ленцой — видимо, приканчивал добавку. Письмо, которое Морев только что взял в дежурке, лежало в кармане брюк. Но он не торопился его вскрывать: все равно знал, что там накорябано. Да и не принято было читать письма во время еды — не дома.

На пороге выросла высокая и стройная фигура начальника заставы.

— Ну что, трудимся? — сказал он.

— Приходится, — подал голос Незаконченное Высшее.

— Да, сразу видно: работа по душе, не то что снег разгребать!

— Так ложка же чище берет! — заметил Игнатов.

— С тобой, Игнатов, у меня еще будет разговор!

— О чем, товарищ старший лейтенант?

— О том. Сам знаешь!

Незаконченное Высшее обеспокоенно посмотрел на Игнатова, который, потупив взор, продолжал ковырять вилкой макароны.

— Вот-вот! — заметив эту молчаливую игру взглядов, сказал начальник заставы.

— Товарищ старший лейтенант, пообедайте с нами! — вдруг пригласил Сухов.

«Хитрит Незаконченное Высшее, выручает приятеля!» — подумал Ревякин. Но в душе он не осуждал ни Игнатова, предупредившего соседний наряд о появлении начальства, ни Сухова за его теперешний ход конем. Нельзя ожидать от солдат взаимовыручки в бою, если каждый из них будет думать только о своей выгоде. Но короткое внушение Игнатову не помешает, пусть не думает, что все вокруг дурачки.

Однако на приглашение пообедать Ревякин ответил вежливо и серьезно:

— Спасибо, я дома поем.

— Дома, конечно, вкуснее, — изрек Синицын.

— Не знаю, не знаю, — несколько загадочно произнес старший лейтенант и отступил в коридор.


Морев ел клюквенный кисель и думал о своем. И вдруг его внимание привлек разговор за соседними столиками.

— Просто ума не приложу, что делать с этим чертовым псом! — сокрушенно вздохнул Сухов.

— Опять, что ли, задел сигнализацию? — спросил Игнатов.

— Ну, если бы раз или два, а то уже четвертый день гоняю Глазкова на место сработки!

— И все в одно время?

— Тютелька в тютельку! Хоть часы проверяй!

— А что это за пес? — поинтересовался Синицын.

— Да обыкновенная дворняга, — ответил Сухов. — Двули!

— Чего?

— Двули. Дворняжка уличная.

— А чего ей там надо?

— Вот это ты у нее сам спроси!

— У нее или у него? — полюбопытствовал Игнатов.

— Не заметил, — ответил Сухов.

— За три дня можно бы и заметить!

— Вам все смех.

— Больше не будем, — пообещал Игнатов и уже серьезно спросил: — Все на том же втором участке?

— Все там! Облюбовал себе местечко у самой системы!

— А старший лейтенант что говорит?

— Хмыкает. «Сами решайте! Еще не хватало, чтобы я за вашими тузиками гонялся!»

— Развивает у нас смекалку! — догадался Игнатов.

— Пристрелить ее, да и весь разговор! — вдруг сказал Синицын.

— Как пристрелить? — недоуменно переспросил Сухов.

— Дать короткую очередь…

— Ты это серьезно?

— А чего такого? Собака же, не человек!

— И ты бы мог?

— Ну чего привязался? — Синицын вспыхнул и вышел из-за стола. — Мог, не мог! А если бы это враг был? Ты бы тоже рассусоливал?

— Тебе не кажется, Синицын, что это сравнение хромает на обе ноги? — с убийственной вежливостью осведомился Сухов.

— Думаешь, раз из Ленинграда, то умнее всех?

— Думаю, но другое.

Синицын обернулся:

— Что другое?

— А вот этого я не скажу.

Синицын, сердито придержав взгляд на тонком лице Сухова, вышел из столовой.

— Морев! — обратился после паузы Игнатов. — Ты бы завез ее куда подальше.

— Ладно! — подумав, ответил тот.

— Что толку? — сказал Глазков. — Все одно вернется!

— Почему вернется? — возразил Игнатов. — Обычно собаки возвращаются к хозяину, а этот наверняка бездомный.

— Завезти бы его километров за сто, за двести, — мечтательно произнес Сухов. — А пятнадцать — двадцать километров для него всего на два-три часа ходу!

— Не разрешат далеко, — сказал Морев.

— Может, отвадить как? — спросил Игнатов.

— Все пробовали: и палки кидали, и камни, — признался Сухов.

— А если табаком или какой-нибудь другой дрянью? — предложил Игнатов.

— Махоркой бы, — сказал Глазков.

— Вспомнил, — насмешливо произнес Сухов. — Да ее уже давно никто не курит!

— В нашей местности курят.

— Ну, может быть, только в вашей, — подковырнул приятеля Незаконченное Высшее.

— Нет, не пойдет! — отказался от своего же собственного предложения Игнатов. — А вдруг в этом месте потом нарушитель пройдет? И собаки не смогут взять след? Вроде бы сами под собой сук рубим.

— Что же делать? — продолжал ломать голову Сухов.

— Послушайте, ребята! — вдруг загорелся Игнатов, — А что, если отдать его Лехе Крылову? Он давно хочет завести собаку!

— А ведь идея! — обрадовался Сухов.

Леха был местный школьник, семиклассник, давний друг пограничников. Славился же он тем, что стоило ему только заметить в поселке или поблизости подозрительного человека, как он сразу сообщал на заставу. Так с его помощью недавно был задержан опасный уголовный преступник, намеревавшийся перейти границу. Леха был свой в доску, и, если его о чем-нибудь попросить, он разобьется в лепешку, а сделает…

— Давно бы так, — одобрил такое решение Морев.


Морев устроился за угловым столом с подшивками центральных газет. Перед ним лежали два письма. Одно из них, то самое, что терпеливо поджидало его в дежурке, он уже прочел. Как и чувствовал, в нем не было ничего нового. Только чуть больше беспокойства.

Второе письмо — в помятом, потрепанном, уже местами подклеенном конверте — оставалось нераспечатанным.

В Ленинскую комнату заглянул вернувшийся с обеда старший лейтенант Ревякин. Ткнулся взглядом в худую костлявую спину Морева, в лежавшие на столе письма, но ничего не сказал. Только подумал, что в них, возможно, находился ответ на вопрос: почему тот в последнее время ходил какой-то унылый, раздраженный. Конечно, можно было бы тут же подойти к солдату и, как это всегда делал замполит, заговорив о чем-нибудь постороннем, как бы между прочим спросить, что пишут из дому. И Морев волей-неволей вынужден будет сказать правду. Или же хоть немного, но приоткрыть душу.

Но сейчас Ревякину было некогда — только что позвонили из комендатуры и потребовали немедленно связаться с ними. И поэтому разговор с Моревым он решил отложить на вечер. В конце концов, несколько часов ничего не решают.

Старший лейтенант и не подозревал, насколько был близок к истине. Лишь в одном он ошибался, считая, что у Морева нет девушки. А она была. И еще души не чаяла в молодом солдате. На свою голову…

Познакомился Морев с Женей за три месяца до призыва. Ехал как-то он на своем самосвале за цементом и вдруг, километрах в трех от города, увидел: стоит девушка в голубом платьице и голосует. Видно, давно пыталась сесть, замерзла — платьице летнее, тоненькое, а тут еще ветер!

Остановил. Села. Не знала, как благодарить. Все сигаретку предлагала. С фильтром. А он их терпеть не мог. Привык к «Беломору». Но взял, чтобы не обидеть. А она развеселилась, довольна, что в кабине тепло и не дует. И ему не так было скучно: все же живой человек рядом, девушка. Но внешность ее с самого начала ему не приглянулась. Правда, на фигурку ничего, но лицо уж больно некрасивое. Не то чтобы страшное или неприятное, а просто какое-то неинтересное.

Оказалось, что продавщица в обувном. В мужской секции. Сразу предложила: если ему чего надо… Вот ее телефон. Служебный. Домашний тоже есть. На всякий случай.

Скорее всего, больше бы они и не встретились, если бы не одно случайное совпадение: как раз в это время двоюродный брат Морева Сашка до изнеможения рыскал по обувным в поисках мало-мальски модерновых полуботинок.

Через три дня Сашка стал счастливым обладателем стильных «корочек», а Морев с кислым видом тащился со своей новой знакомой на какой-то фильм, даже вспоминать неохота. Потом еще встретились, и еще. То ли оттого, что не нравилась, то ли оттого, что опыта не хватало у него, между ними ничего такого не было. Правда, целовались. Но тут инициатива исходила больше от нее. А он боялся обидеть.

Так продолжалось около месяца. А потом в его самосвал врезалась «санитарка»: ее водитель, по-видимому, не спал всю ночь — гонял по вызовам — и вот на мгновение расслабился. Самосвал, конечно, пострадал меньше. Того водителя — уже при смерти — увезла другая «санитарка». Морев же отделался легкими ушибами и царапинами. Но все равно его три недели продержали в больнице, пока не сняли многочисленные швы. Милиция его почти не беспокоила: как выяснилось, во всем виноват был погибший. Зато каждый день к Мореву наведывалась с гостинцами Женька. Чего только не носила: и апельсины, и бананы, и даже ананас где-то достала. Не говоря уж о конфетах, печенье и прочей ерунде.

А затем подошло время идти в армию. И обещали они, как это водится, переписываться. Раз в неделю. То была ее идея — чтоб писать раз в неделю, не реже. Он не возражал: раз так раз! Вначале и в самом деле шло по-задуманному: она писала, он отвечал. Только уже с третьего письма ему вдруг стало неинтересно читать. Ничего, кроме барахла да свадеб. И все с подробностями: какие сапожки себе купила, да на каких каблуках, да какую блузку достала. И замуж у нее подруги чуть ли не в каждом письме выходили. А для него все эти Ольги, Людки, Ленки — пустой звук, ни разу не видел их. Но тенденция чувствовалась — подтолкнуть его в должном направлении. И так тянули они эту бумажную волынку около года. А потом Морев понял: надо кончать, а не то увязнешь, как муха на липкой бумаге. И в один прекрасный день перестал ей отвечать. Подумал: может, сама поймет. А она, наоборот, еще чаще стала писать. Спрашивала, почему не пишет, не случилось ли чего с ним? И решил он тогда написать ей всю правду: мол, не люблю тебя больше («больше» — чтобы не так обидно было), так что давай не будем с тобой переписываться, для обоих лучше. Написать-то написал, а вот отправить духу не хватило. Каково ей будет читать? И с того времени носил он ответ в кармане, конверт уже черт знает на что похож стал, видно заново переписывать придется.

О его запутанных личных отношениях знал на заставе только один человек. Но и ему не было известно, что письмо-то не отправлено до сих пор…


И вот этот человек — водитель второго «уазика» Костя Бакуринский — стоял сейчас за спиной у Морева и спрашивал:

— Ну, что пишет?

— Свитер новый купила, — ответил Морев и незаметно прикрыл локтем свое неотправленное письмо.

— И ничего больше?

— Еще одна подруга замуж вышла. Тамарка какая-то…

— Так она получила от тебя письмо или нет?

— Затерялось, видно…

— Ну что будешь делать? — Бакуринский взял стул и сел рядом.

— Что? Новое напишу.

— Только не очень тяни. А то дождешься последнего гудка паровоза. Встретит она тебя там гвоздичками в целлофане, и уже не отвертишься!

— Завтра напишу.

— И отправляй авиа, заказным. Ты то простым послал?

— Ага!

— Странно, теперь письма редко теряются. Честно говоря, впервые слышу…

— Всякое в жизни бывает.

— Да, и на ровном месте голову ломают… Дай-ка «беломорку»!

Морев полез в карман за папиросами и в этот момент позабыл о своем письме. Спохватился, прикрыл локтем, когда уже было поздно.

— Постой! — загорелся Костя Бакуринский. — А это что за письмо?

— Какое? — Локоть пополз дальше, прикрывая светлую полоску конверта.

— Да под локтем!

— Да так — от одного…

— От одного — твоим почерком?

Обман был налицо. Морев смотрел на друга жалобным взглядом.

— Дай-ка! — Бакуринский вытащил из-под локтя злополучное письмо, прочел адрес. Вид у Морева был обреченный. — Так и не отправлял?

— Не…

— Почему? Ведь твердо решил?

— Угу! — кивнул Морев.

— Ну тогда ни черта не понимаю!

— Жалко ее…

— Ее жалко? А себя? Как потом жить будешь, не любя? А ей, думаешь, хорошо будет?

— После праздников отправлю.

— Это еще неделя! А там новые праздники!

— Ну чего тебе от меня надо? — простонал Морев.

— Мне от тебя? — выразил на лице удивление Бакуринский. — Это тебе от меня надо! Давай сюда письмо!

Морев отодвинулся:

— Зачем?

— Через десять минут я повезу прапорщика в Вахруши за новым кинескопом и сам отправлю это письмо! Ну? — протянул он руку.

Морев отдал письмо.

— Может, сменить конверт? — робко спросил он.

— Ничего, сойдет и этот! Помни: в бою и любви везет только решительным!

— Ладно! — нахмурил брови Морев. — Валяй, пока не отобрал!


После отъезда Бакуринского Моревым овладело странное двойственное чувство: с одной стороны, как бы гора с плеч свалилась, все оставалось позади, открывались новые прекрасные дали в любви, а с другой стороны, не давала покоя мысль: а каково ей будет читать это письмо? Правда, уговаривал он себя, она быстро утешится — к ней уже на другой день вернутся привычные заботы: тряпки, подруги, новые знакомые. Сколько их ежедневно вертится у ее прилавка — веселых и грустных, развязных и скромных, шумных и вкрадчивых, выбирай любого! Да и, честно говоря, не подвези он тогда ее на самосвале, она бы села в другую машину, и он почти уверен: полюбила бы не его, а кого-то другого. Так что он должен быть благодарен Косте Бакуринскому, решившему одним махом отрезать у него все пути к отступлению. Так-то оно лучше, вернее…

С этими мыслями Морев вышел из Ленинской комнаты и едва не угодил в таз с теплой мыльной водой. На него накинулся дежурный по заставе старший сержант Бирюков:

— Морев, ты чего спишь на ходу? А ну, бери тряпку, покажи первому году, как моют полы!

И хотя Морев заступал сегодня на пост — ему еще предстояло дежурить всю ночь у входа на территорию заставы, — он ничего не сказал Бирюкову. Молча взял тряпку и принялся намывать полы. Он даже был доволен — все это отвлекало от тяжких мыслей.

Рядом с Моревым пыхтели и другие ребята, в основном первого года службы. Где-то позади сопел Синицын.

А Бирюков, старавшийся во всем походить на старшего лейтенанта Ревякина, ходил следом за каждым и тыкал носом в малейшее упущение:

— В уголочке, в уголочке!.. Вот это убрать тоже!.. Воды, воды поменьше лейте, а то в подвале все мыши утонут!.. А ну-ка пройтись по плинтусам!.. Ребята, двери чище мойте!

Никто не возражал, не спорил. И только Синицыну вдруг показалось, что старший сержант к нему придирается.

— Уже чисто! — буркнул он.

— И это ты, голуба, называешь чисто? — сделал удивленное лицо Бирюков. — Еще три разика пройдешься мокрой тряпкой, тогда, может быть, и будет чисто!

— Придираешься, старший сержант!

— Что ты, голуба? Если я начну придираться, ты маму по ночам звать станешь! А ну давай еще разочек!

И пришлось Синицыну драить плинтусы до тех пор, пока они не заблестели как новые.

Досталось слегка и Мореву. Постоял над ним Бирюков и покачал головой:

— Ай, ай, Морев, уже второй год к концу подходит, а где полы мыть — не знаешь!

Что ж, прав был Бирюков: под столом, у барьера, отделявшего дежурку от коридора, всегда скапливался мусор — это знал каждый старый солдат.

И вот субботняя генеральная уборка подошла к концу.

Но старший сержант Бирюков еще по инерции продолжал распоряжаться:

— Давайте, давайте, мальчики! Еще немного! Наши давят, шведы гнутся!

И наконец облегченно произнес:

— Вот теперь вроде чисто!..


Дверь в канцелярию была открыта, и резкий голос начальника заставы разносился по коридору. Он разговаривал по телефону, как Морев сразу понял, с заместителем коменданта капитаном Грибовым — изрядным придирой и службистом. Судя по всему, речь шла о сегодняшнем нарушителе.

— Николай Иванович, я все сам проверил… То, что он рассказал о себе, подтвердили другие… Предварительно условились? Исключено. Пригласил его человек заслуженный, ветеран войны… Пытался спрыгнуть на ходу? Не совсем точно. Поезд, как я выяснил, только тронулся… Ну что делать, если я уверен, что он не собирался нарушать границу? Обыкновенный растяпа… Разумеется, я несу ответственность и не собираюсь от нее отказываться… Пожалуйста, проверяйте… Все данные записаны… Морев, закройте дверь!

Морев торопливо закрыл дверь в канцелярию. Но голос старшего лейтенанта легко пробивался сквозь дощатую преграду.

Морев сходил в умывальную комнату. Вымыл лицо, руки.

До боевого расчета оставалось сорок пять минут — можно было и отдохнуть. Морев прилег на койку. Только закрыл глаза, как сразу же задремал.

И вдруг его резко дернули за рукав. Он вздрогнул, открыл глаза. Рядом стоял Андрюшка.

— Морев, вставай!

— Чего тебе?

— Пошли в гараж!

— Завтра пойдем.

— А я хочу сегодня!

— Скоро боевой расчет, не успеем.

— А мы недолго!

— Ладно, только по-быстрому.

— Идет! — совсем по-взрослому ответил Андрюшка.

Они вышли во двор. Ранние сумерки уже притемнили заснеженные дорожки. Андрюшка старался идти в ногу с Моревым — как же, тоже мужчина!

В гараже было темно. Морев включил свет.

— Ну что будем делать? — спросил он мальчика.

Андрюшка обошел машину, постучал ногой по каждому скату. Потом спросил Морева:

— Можно я посижу в кабине?

— Можно.

Андрюшка мгновенно залез туда, дал несколько коротких сигналов.

— Не надо, — сказал ему Морев. — А то нам влетит от старшего лейтенанта. Скажет: делать вам больше нечего!

Тогда Андрюшка засигналил одним ртом.

— Так оно спокойнее, — заметил Морев.

Но Андрюшке было уже не до него. Ухватившись руками за баранку, он гнал свой «уазик» по крутой и узкой дороге, преследуя нарушителей. Время от времени он выхватывал пистолет и стрелял в убегавших врагов.

— Ну все! Убил наповал! — похвалил Морев.

— Нет еще!

— Как нет? Я сам видел!

— Не выдумываешь?

— Ну что ты! Можешь посмотреть: упал и не дышит!

Андрюшка выглянул из кабины. Лежавшее в углу гаража запасное колесо мгновенно в Андрюшкином воображении превратилось в поверженного врага. Но, может быть, тот притворился убитым? Как в кино?

Андрюшка выскочил из машины и, стреляя из пистолета, рванулся в угол, но его на бегу перехватил Морев.

— Будет на сегодня.

— А я хочу!

— Ну и оставайся один! — Морев отпустил мальчика.

Тот сразу же опомнился.

— А ты куда?

— На боевой расчет. И так уже опаздываю!

— Попадет?

— А ты думал как? Сам небось знаешь, какой старший лейтенант?

— Строгий?

— А то нет?

Морев и Андрюшка прибавили шагу: за ярко освещенными окнами заставы никого из ребят не было видно. Значит, все уже выстроились в коридоре. Опоздал-таки!

Морев взбежал на крыльцо и с силой толкнул массивную входную дверь. Молча выравнивая ряды, до самой сушилки тянулся строй.

К счастью, Морев опоздал на самую малость.

Но замечание старший лейтенант все-таки сделал:

— Те же и Морев!

Так как команды «Смирно!» еще не было, кто-то не без подковырки добавил: «Ну, Морев, известно, поспать любит!»

Каждый вечер в одно и то же время на заставе проводится боевой расчет. Это и полный глубокого смысла ритуал, и задание на следующие сутки. Голос старшего лейтенанта звучал, как всегда, резко и внятно:

— За истекшие сутки нарушений государственной границы на участке нашей заставы не было. Пограничные наряды службу несли бдительно и действовали по обстановке правильно. Наряд в составе сержанта Ясенькова, рядовых Спивакова и Мухаметшина, сопровождая поезд от Лихачей до Стукалова, задержал неизвестного, который вполне мог оказаться нарушителем границы. За проявленную бдительность этим товарищам объявляю благодарность. Сообщаю обстановку на завтра. В связи с приближением ноябрьских праздников…

Пограничники слушали с напряженным вниманием. Поступило сообщение, что на эти три дня студенческое спортивное общество запланировало массовые соревнования скалолазов. Находились же скалы всего в десяти километрах от границы, и это могло здорово облегчить задачу нарушителю. В прошлый раз, например, под видом скалолаза, заблудившегося в лесу, дошел почти до рубежа прикрытия и был задержан некто Носков. Он обокрал в Большеграде несколько квартир и предпринял отчаянную попытку уйти за рубеж. Не исключено, что и в этот раз кто-нибудь попытает судьбу. Кроме того, имеются сведения о том, что, возможно, попробует перейти границу опасный уголовный преступник, давно разыскиваемый милицией. Его приметы… пятьдесят пять лет… среднего роста… светлые волосы… серые, широко поставленные глаза… маленький подбородок…

Морев тоже запомнил. На всякий случай. Хотя знал, что у него мало шансов проявить себя на этом поприще. Его дело подвозить нарушителей на машине, уже готовеньких…

Впрочем, он уже привык, что слава обходила его стороной, но в душе продолжал мечтать об удаче, которая заставит притихнуть всех насмешников.

Боевой расчет сегодня несколько затянулся: сложная обстановка, праздники, из офицеров на месте один начальник заставы. Старший лейтенант Ревякин называл каждого, кто заступал на охрану государственной границы, определял время дежурства, участки, состав тревожных групп.

Морев вздохнул: его «уазик» должен быть готов к выезду по обстановке через две минуты после объявления тревоги…

Разговор снова зашел о праздниках. Бдительное несение службы, подчеркнул старший лейтенант, это их подарок любимой Родине. И тут Морев внутренне сжался. Он вдруг подумал о Женьке, которая получит письмо как раз пятого или шестого ноября. У всех будут радость, веселье, а у нее одной… Хороший подарочек, ничего не скажешь, ожидает ее в праздники. Зря поторопился он с отправкой письма. Можно было подождать еще с недельку. Даже три дня тут сыграли бы роль. Это все Костя Бакуринский, будь он неладен, благодетель чертов!

— Застава, равняйсь! — ударился о строй резкий голос старшего лейтенанта. — Смирно! Командирам отделений приступить к выполнению мероприятий согласно распорядку дня!


В Ленинской комнате яблоку упасть негде было. Незаконченное Высшее, который пришел чуть позже других, долго ходил со стулом в руках, искал, где бы приткнуться, но так и не нашел. Его пожалел, потеснился Игнатов. Некоторые стояли у дверей, тянули шеи. Только что по телевизору начался показ танцев на льду. Видимость была неважная, но этот недостаток возмещала хорошая музыка.

Как всегда, первыми вышли на лед самые юные и самые неопытные. Но и они танцевали прекрасно, потому что, прежде чем очутиться здесь, тоже где-то кого-то побеждали, считались лучшими из лучших, были отмечены и подавали большие надежды. Один танец сменялся другим, и с каждой новой парой росло мастерство.

Постепенно души солдат как бы раздвоились. С одной стороны, молодые парни просто любовались ярким и красивым зрелищем, а с другой стороны, чем прекраснее были танцы, чем сильнее действовала музыка, тем дальше уносило воображение. Как никогда хорошо мечталось и думалось им в эти удивительные минуты у экрана.

Думал о своем и Морев. Да, с Женькой он поступил нехорошо. Мало того, что испортил ей праздники, но и вообще, надо признаться, вел себя с ней неблагородно. Вспомнил он, как лежал в больнице и она иногда два, а иногда и три раза в день навещала его. Для нее не существовало никаких запретов: она прорывалась к нему даже в невпускные дни, даже когда отделение запиралось на ключ и попасть туда можно было только с разрешения главного врача. А ей удавалось. То черным ходом, то в чужом белом халате. Почти все свои короткие обеденные перерывы она проводила у него. А потом мчалась на работу, и он сейчас не уверен, успевала ли она поесть. Проторчать же целый день на ногах у прилавка — это не сидеть за рулем в теплой и уютной кабине. А сколько раз, бывало, его вдруг поднимало с постели какое-то чувство, он выглядывал в окно и видел внизу ее — улыбающуюся, некрасивую, энергично машущую ему рукой. И в записочках, которые она присылала, ни слова не было о тряпках и подругах. Все только о нем, о его здоровье…

Музыка оборвалась. Наступила тишина. Луч прожектора быстро проследовал за парочкой…

Он и она — оба в сверкающих нарядных костюмах, красивые и стройные — легко и изящно танцевали старинное танго, и огромный зал зимнего стадиона неистовствовал при каждой удачной фигуре. Парочке без конца аплодировали, и она снова и снова — послушная и счастливая — выкатывала на ледяное поле. На какое-то мгновение замирала в трепетном свете прожекторов. И когда сверху из динамиков проливались первые звуки музыки, юноша и девушка, прильнув друг к другу, делали вместе шаг и снова — в который раз — уносились в танце.

Лицо у Морева горело. Он вспомнил, как однажды они с Женькой поздно вечером гуляли в парке культуры и отдыха. Откуда-то издалека доносилась музыка. Возможно, даже эта самая. Сперва они бродили по центральной аллее, а потом свернули на боковую. Там была беседка, в которой днем посиживали старушки и старички, а вечером уединялись парочки. И вдруг Женьке взбрело в голову станцевать с ним под далекую музыку. Было так темно, хоть глаз выколи. Со всех сторон их окружали скамейки, а пол в беседке был покатый. Но они ни разу не споткнулись, не оступились. Темнота словно обволакивала их и защищала. Но больше всего его поразило то, что в этой непроглядной тьме он видел Женькины глаза. Они были огромны и прекрасны. Впрочем, это наваждение исчезло, как только оба очутились на свету. И подобные чудеса продолжались с ней все время, пока его не призвали в армию. То она казалась ему такой невидной, такой неинтересной, что он с трудом сдерживал себя, чтобы не отвернуться, а то вдруг глядел на нее и не верил своим глазам: откуда что бралось!

Тот вечер запомнился еще тем, что к ним привязались трое хулиганов. От них дико разило водкой. Вначале он пытался поговорить с ними по-хорошему. Но они вели себя нагло и все оттирали его плечами от Женьки. Тогда он набросился на них с кулаками. И трудно сказать, чем бы это кончилось, если бы не Женька. Она заорала так, что переполошила весь парк культуры и отдыха. А попутно хлестала своей модной кожаной сумочкой по жестоким и глумливым рожам.

Морев опустил голову. Больше он не мог смотреть на экран. «Ах, какой я подлюга!» — стучало в висках.

Он встал и, наступая кому-то на ноги, с трудом пробрался к двери.

— Морев, ты куда? — услышал вдогонку.

Торопясь, он даже оттолкнул кого-то.

— Ты чего? — удивился тот.

Морев подошел к барьеру, за которым устроился уже новый дежурный по заставе, младший сержант Петревич.

Сказал с едва сдерживаемым нетерпением:

— Соедини с почтовым отделением в Вахрушах!

— А зачем оно тебе? — полюбопытствовал Петревич.

— Надо! — отрезал Морев.

Больше вопросов дежурный не задавал. Быстро соединил с коммутатором погранотряда, попросил дать местное почтовое отделение.

— На! — протянул он трубку Мореву.

— Почтовое отделение слушает! — зазвенел по ту сторону девичий голосок.

— С вами говорят с Ивановской заставы, — взволнованно произнес Морев. — Скажите, заходил ли к вам наш шофер, чтобы отправить заказное письмо авиа?

— Подождите, сейчас спрошу!

Очевидно, она тоже заступила на дежурство недавно.

— С Ивановской никого не было!

— Честное слово?

— Хоть два! — весело ответила девушка.

— Нет, правда? — все еще не верил Морев.

— А зачем мне врать? За вранье нам не платят!

— Послушайте, у меня к вам большая просьба. Если появится шофер с Ивановской, фамилия его Бакуринский, зовут Костя, скажите ему, что звонил Морев и просил не отправлять письмо!

— Хорошо, передам!

— Пусть вернет письмо! Понятно?

— А чего тут понимать? Передам!

— Очень прошу!

— Ну хорошо, хорошо, — ответила девушка и дала отбой.

Морев же продолжал вертеть в руках трубку, словно разговор прервался на самом интересном месте.

— А что это за письмо? — не унимался Петревич.

— Да впопыхах не тот адрес написал, — ответил, покраснев, Морев и с огромным облегчением на душе пошел досматривать танцы…


Экран лихорадило. Пока Морева не было, совсем исчезло изображение. Помехи катили свои нескончаемые волны сперва по горизонтали, потом по вертикали и, наконец, по диагонали.

Встретили Морева шутливыми репликами:

— А куда Морев ходил?

— Известно куда — на крышу!

— А зачем?

— Метлой помехи разгонял.

— Сразу видно — схалтурил!

— Сами слазили бы, посмотрел бы я, — в тон приятелям ответил Морев.

— Наверно, дырку в крыше сделал: уж больно быстро напряжение падает!

— Дайте ему ведро!

— А зачем ведро-то?

— Пусть за напряжением сбегает! Тут недалеко… всего пять километров до подстанции.

— С