Отражения (fb2)


Настройки текста:



Вадим Панов Отражения

Посвящается моей жене Наталье,

Отражению моего сердца…

Тень птицы, бесшумно скользящая по земле. Прячущийся в зеркале двойник. Трепещущий на поверхности реки образ города и другой, почти невидимый, сотканный из капель неба… Каждую секунду, каждое мгновение мир смотрит на себя и порождает Отражения. Бесчисленное множество Отражений, перемешанных так густо, что Явь становится неотличимой от Таинства. Отражения железа и камня, желаний и надежд, веры и мечтаний, забытого прошлого и усталого будущего, тайных помыслов и жутких страхов… Отражения любви и ненависти. Они раздвигают горизонты реальности и вплетаются в ткань мира, делаясь его частью и порождая новые Отражения.

Ибо всё, что мыслимо, — осуществимо. Ибо всё, что мыслимо, — настоящее.

Макам I Проклятый старый дом

В заросшем парке стоит старинный дом,
Забиты окна, и мрак царит
Извечно в нём,
Сказать я пытался, чудовищ нет на земле,
Но тут же раздался ужасный голос во мгле,
Голос во мгле…[1]

Ingresso

Летний дождь не приносит холода — он освежает. Его прохладные капли падают на раскалённые камни, на асфальт, только что потевший липкой смолой, на горячие крыши и людей, радующихся брызгам неба. Капли рассказывают, что скоро, через месяц, или два, или три — не важно… Время не важно, ведь оно проходит, и скоро наступит осень. Капли потяжелеют и помрачнеют, наполнившись грустью жёлтых листьев и холодным смехом длинной ночи…

Но сейчас они веселы и в радость даже вечером, делая сумрачную прохладу ещё более свежей, а город — чистым.

И именно в дождь свернул на Охотный Ряд необычный автомобиль: чёрный, как засвеченная плёнка, и такой же блестящий, а главное — такой же старый «Horch 951 Pullman», железный аристократ, рождённый в давние времена фотографических отражений. «Horch» ехал быстро, но аккуратно, привлекая не внимание дорожной полиции, а только взгляды — и полицейских, и автомобилистов, и даже прохожих, оборачивающихся на воплощённое в металле изящество. Зрители понимали, что в таком лимузине перемещаются очень важные персоны, удивлялись отсутствию сопровождения из тяжёлых, прямоугольных внедорожников, и не догадывались, что единственным пассажиром блестящего «Horch» был его шофёр.

Посланный в город с поручением.

С Новой площади он повернул на Маросейку, с неё — на Большой Спасоглинищевский и стал неспешно спускаться к Солянке. Но, почти добравшись до неё, притормозил, взял налево, в тёмный двор старого двухэтажного дома, и остановился у ведущей в подвал двери. У двери не толкались, хотя заведение «Подпольный Шомпол» пользовалось в Отражении популярностью, и столики приходилось заказывать, а лишних гостей держать в уличной очереди.

Но не сегодня.

Сегодня водитель поставил «Horch» напротив двери, но охранники смолчали. Не струсили — они мало чего боялись, — а промолчали, признавая право гостя вести себя подобным образом. Охрана у неприметной двери неприметного подвального заведения тоже отличалась неприметностью: два заурядного сложения брюнета в чёрных футболках, кроссовках и брюках свободного кроя. Скромные крепыши с узкими чёрными глазами, которых не сразу заметишь, а если заметишь, то внимания не обратишь. Но то — несведущие. Водитель же отлично знал, что заведение стерегут яомо, а судя по тому, как они поворачивали головы — леопарды в своём втором облике.

Очень опасные противники, хоть и неприметные.

Но даже они не рискнут оскорблять владельца лимузина нападением на его шофёра. Знают, к чему приведёт подобная наглость.

Охранники смолчали.

Водитель же заглушил двигатель, распахнул дверцу и вышел. Он был одет в классическую тёмно-оливковую форму шофёра: фуражка, френч, галифе, чёрные сапоги и чёрные кожаные перчатки. Костюм был пошит идеально, сидел как влитой, полностью соответствовал блеску длинного «Horch», и вместе они наполняли московский двор ароматом почти забытого стиля тех времён, когда автомобили ещё соревновались в изяществе с каретами. А сам водитель оказался человеком выше среднего роста, плотным, чуть округлым в плечах, но даже с виду — необычайно крепким. У него было простоватое лицо, украшенное аккуратными усами, чёрные глаза и большая ямочка на мягком, невыразительном подбородке.

Что же касается манеры поведения, то она отличалась такой уверенностью, словно длинный «Horch» принадлежал ему: хозяева шофёра были настолько могущественны, а служил он так долго, что не мог не впитать часть их силы.

— Нас предупредили, — резким, чуть каркающим голосом произнёс один из яомо.

У этой породы оборотней говорить получалось плохо.

— Он здесь? — осведомился водитель.

— Проводить?

— Не надо.

Сразу за дверью начиналась длинная прямая лестница с одной маленькой площадкой, спустившись по которой шофёр оказался в первом зале «Подпольного Шомпола». Это заведение занимало весь подвал дома, весь старый подвал старого дома, и хозяева специально оставили напоказ древнюю кирпичную кладку, подчёркивая солидный возраст помещений. Залы получились не очень большими, но этот факт придавал «Подпольному Шомполу» очарования.

В первом из них гостей встречал небольшой бар и несколько столиков, за угловым дремал подвыпивший мо-ван, видимо, сегодня была не его смена, а за другим две престарелые ведьмы лапали только что сотворённого инкуба. В следующем зале была организована открытая кухня, где повара-китайцы предлагали желающим поучаствовать в приготовлении блюд. В третьем и четвертом вновь оказались столики, в пятом курили, причём не только кальян и сигары, а дальше начинались кабинеты, в одном из которых шофёра поджидал высокий мужчина, худой и ушастый, одетый в расстегнутый пыльник старого покроя, который почему-то не снял в помещении, недорогой костюм и видавшие виды ботинки. Рядом с ним, на диванчике, стоял видавший виды портфель и лежала неопределённого цвета шляпа, превосходно сочетающаяся с пыльником.

— Принёс? — коротко спросил шофёр, не став тратить время на приветствия.

Давая понять, что он не считает ушастого ровней.

— Принёс, — кашлянув, ответил тот.

В поведении длинного владельца пыльника чувствовалась некоторая робость.

— Покажи.

— Да, конечно, да…

Ушастый засуетился, схватил портфель, принялся неловко открывать замки, щелкая ими, но не справляясь, сообразил, что ведет себя недостойно, смутился, покраснел, замер на секунду, передохнул и после этого спокойно открыл портфель.

Шофёр взирал на кутерьму с усмешкой.

— Вот, — ушастый протянул завернутую в бархат книгу.

Водитель аккуратно развернул её, оглядел переплет, выполненный из похожей на человеческую кожу, с особенным тщанием изучил замысловатую печать, раскрыл, просмотрел титул, пролистал плотные страницы, задержавшись примерно посередине, — листал так небрежно, что вызвал у длинного едва слышный стон, затем закрыл, завернул в бархат и вынес вердикт:

— Да, это Книга Древних…

И пошатнулся.

Выпрямился. Пошатнулся вновь, но устоял, ухватился рукой за стол, выронил драгоценную книгу, изумленно посмотрел на ушастого, а в следующий миг догадался:

— Это ты! — Ведь тонкую бархатную ткань так легко наполнить легчайшим дурманом, проникающим сквозь поры кожи. — Ты…

Дальнейшие слова обратились в хрип.

А когда дурман повалил шофёра на пол, ушастый выбрался из угла, в который забился от страха, подошёл, потрогал носком ботинка руку водителя, не дождавшись реакции, осмелел — наступил на пальцы, проверяя, не притворяется ли поверженный гость, и, убедившись, что тончайший, похожий на пыльцу, порошок сделал своё дело, с облегчением выдохнул и присел рядом с шофёром на корточки. Достал из портфеля короткую металлическую тубу, медленно отвинтил плоскую крышку и осторожно извлек металлический штырь толщиной с палец и длиной примерно пятнадцать сантиметров. Штырь покрывала бахрома тончайших чёрных волосков различной длины, извивающихся, словно змейки. С одной стороны штырь заканчивался пластиковой коробочкой беспроводной гарнитуры, с другой виднелся хищный стреловидный наконечник.

Длинный несколько секунд подержал штырь в руках, внимательно глядя на извивающиеся волоски, затем вздохнул, повернул голову шофёра, поднёс штырь к его левому уху, ещё раз вздохнул, беззвучно извиняясь перед жертвой, и надавил, загоняя штырь в голову жертвы. Дело шло медленно, но не вызывало ни крови, ни конвульсий — штырь не убивал, а просто проникал в новое место. Через три минуты он полностью скрылся в шофёре — снаружи осталась лишь коробочка беспроводной гарнитуры, ушастый поднялся, закрутил и спрятал в портфель тубу, добавил к ней поднятую с пола книгу, надел шляпу и вышел вон.

А ещё через пятнадцать минут водитель открыл глаза, какое-то время не двигался, глядя в сводчатый потолок, затем встал, поднял фуражку, отряхнул и вернул на голову, одернул френч, поправил гарнитуру в левом ухе, достал из кармана телефон, набрал номер, вновь прикоснулся к гарнитуре, удивившись, что она заработала, убрал телефон и, услышав ответ, доложил:

— Как я и предполагал — пустышка, моя госпожа. Книга Древних оказалась подделкой. Необычайно хорошей подделкой, которая сумела обмануть даже Виссариона, но все равно подделкой. Печать, очевидно, фальшивая. — Он выдержал паузу, слушая ответ, кивнул: — Да, моя госпожа, я немедленно возвращаюсь в особняк.

Шагнул к двери, но задержался. Оглядел кабинет, как человек, мучимый мыслью, что позабыл нечто важное, едва заметно пожал плечами и ушёл.

Господин Му, владелец «Подпольного Шомпола», крайне щепетильно относился к просьбам гостей организовать приватную встречу, и посему ни одна тварь Отражения не узнала, что именно произошло в тот день в одном из кабинетов известного московского заведения.

Punto

«Белое… Разве небо может быть настолько белым? Удивительно белым… Пронзительно белым… Совершенно белым… Нет, это не облака. Облака не бывают такими ровными, как скатерть. Облака могут казаться нарисованными, но никогда не превращаются в разлитое ровным слоем молоко… Краска!»

И он вдруг понял, что напоминает удивительно белое небо — потолок!

«Это краска!»

А в следующий миг он осознал себя.

Нет. В следующий миг он только начал осознавать себя, шаг за шагом определяя ключевые характеристики.

«Я — мужчина».

Это понимание возникло первым.

«Я — мужчина!»

Воин. Как будто ничего важнее для самоидентификации не существовало. А может, и правда не существовало? Ведь сначала нужно понять, на что способен, и лишь потом заняться перебором фотографий из семейного альбома.

Он мужчина, он только что очнулся, он лежит на полу и смотрит в потолок.

«Опасность!»

Он резко подскочил, выпрямился, тут же слегка пригнулся в полуприседе, мысленно обругал себя — ведь шум движения могли услышать, и огляделся.

«Почему опасность? Потому что я был без сознания. Я очнулся, значит, был оглушён… А может, прихватило сердце? Нет».

Коротко и жёстко.

Нет. Никакой болезни. Он воин, а значит, потеря сознания определяется только враждебными действиями.

Опасность.

Но что произошло?

Этого мужчина пока не понимал.

Он очнулся… Не проснулся, нет, а именно очнулся в этой комнате. Как будто был без сознания. Или под действием веществ. Очнулся, лёжа на полу. В этом месте пол покрывал толстый ковёр с длинным ворсом, и мужчина лежал на нём. На полу, на ковре, на спине. Слева — диван и маленький столик, рядом со столиком — изящная шкатулка. Упала. Раскрылась. В ней, в уютных, проложенных бархатом ячейках, лежали изящные фарфоровые фигурки. Теперь они рассыпались. Одна переломилась пополам.

Открыв глаза, мужчина увидел белый потолок, а на нём — сейчас, не раньше, — большую старинную люстру. Позолоченная бронза и хрусталь. Лампочек двадцать, не меньше… Светят так ярко, что глазам стало больно, и мужчина громко выругался.

Хрипло. Но после того, как прокашлялся, выяснилось, что у него приятный баритон.

«Опасности нет».

«Опасности нет?»

Никого не слышно, никого не видно.

Мужчина прикрыл глаза ладонью, уселся, облокотившись спиной о диван, посидел, привыкая к свету, и вдруг понял, что он в комнате один.

Один!

Из одежды — набедренная повязка, из оружия — ничего…

Стоп!

«Из одежды — набедренная повязка? Это нормально?!»

Глаза привыкли к свету, мужчина посмотрел на себя, убеждаясь, что не ошибся и в самом деле облачён в весьма скудное одеяние, затем ещё раз выругался, поднялся, вскользь осматривая зал, и подумал, что нет — ненормально. В такой гостиной нужно появляться в соответствующем облачении, в костюме или смокинге, но уж никак не в набедренной повязке.

«Почему я в таком виде?»

И этот вопрос вызвал следующий, который должен был завершить процесс идентификации:

«Кто я?»

И тут мужчина оказался в тупике. Первое, что пришло в голову — «Кирилл», но это имя не вызвало никаких ассоциаций. Просто Кирилл. Имя не показалось родным, но ничего другого он так и не смог выдумать, пришлось смириться.

«Ладно, пока пусть будет Кирилл, после уточним».

Затягивать процесс идентификации мужчина не собирался.

Он поднялся, подошёл к высокой межкомнатной двери, больше похожей на створку ворот, надавил на золотую ручку и потянул. Бесполезно. Толкнул — ничего не изменилось. Дверь оказалась запертой.

Но при этом Кирилл наконец-то обратил внимание на то, что костяшки пальцев на обеих руках разбиты в кровь. Откуда взялись ссадины, сомнений не было никаких, и это обстоятельство заставило мужчину поморщиться — ещё одна странность в ряду прочих.

Бумажника нет. Документов нет. Набедренная повязка…

«Я напился и попал в исторический музей? А пальцы разбиты, потому что подрался с экскурсоводом? Вдруг мне не понравился его рассказ, я устроил дебош, полицейские пустили в комнату усыпляющий газ и сейчас хохочут за дверью, глядя на мои блуждания через следящие видеокамеры? Или у меня галлюцинации?»

— Где я? — спросил Кирилл громко, поскольку звук голоса приносил некое успокоение.

Спросил и сам себе ответил:

— Я не узнаю комнату.

— Как меня зовут?

— Меня зовут Кирилл.

— Это не моё имя.

— Лучшего нет.

— Что происходит?

— Я очнулся на полу в незнакомой запертой комнате. Один. Болит скула. — Мужчина пощупал лицо. — Бровь рассечена, костяшки пальцев разбиты, документов нет, одежды нет, и я ничего не помню. Как я здесь оказался? Была вечеринка? Может, мы с друзьями вчера здорово перебрали? — Кирилл помолчал. — Надеюсь, память вернётся. Наверное, из-за этого я так растерялся: ничего не ясно, вокруг никого… Я совсем один. И совершенно не помню эту чёртову комнату. Большую… не комната, а зал с высоченными, под пять метров, потолками. В дальнем углу стоит мраморный камин… Я что, в каком-нибудь дворце? Или в зáмке?

Звук голоса поначалу действительно успокоил мужчину, но теперь, по мере того как вопросы становились всё более неприятными, а ответы отсутствовали, Кирилл вновь стал нервничать.

— Где я? — а в следующий миг сообразил: — Надо выглянуть в окно! Во всяком случае, станет ясно, что я на Земле.

Шутка не показалась смешной.

Мужчина ни черта не помнил, но в глубине души отчего-то появилось ощущение, что он действительно мог проснуться не на Земле, и ощущение его тревожило.

Кирилл повернулся, отыскал взглядом высоченные окна, точнее, отыскал взглядом плотно задёрнутые портьеры, за которыми, возможно, прятались высоченные окна, вздохнул и медленно, словно ожидая нападения, подошёл к ним. Портьеры оказались очень плотными, из тяжёлой бархатной ткани и… старыми. Создавалось впечатление, что они провисели в этом дворце, зáмке или особняке несколько столетий и окаменели в той форме, которую им придал средневековый дизайнер. Или горничная. Или… В общем, тот, кто прикасался к портьерам последним. При этом на бархате совсем не оказалось пыли. Каменная твёрдость есть, а пыли нет.

Убедившись, что раздвинуть портьеры не удаётся, Кирилл с трудом протиснулся между ними и стеной, бочком добрался до окна, жадно заглянул в него и не удержался от короткого ругательства:

— Проклятье!

На улице очень темно, можно сказать — беспросветно темно: ни силуэтов деревьев, ни огней других домов, ни придорожных фонарей — ничего. Разглядеть удалось лишь потоки воды, омывающие стекло, и стало ясно, что на улице идёт сильный дождь. Однако его шум оставался по ту сторону стекла. Окна оказались старыми, скорее всего, ровесниками особняка, но звукоизоляцию обеспечивали идеальную.

— Есть в этом что-то неправильное, — пробормотал мужчина, но что именно, уловить не смог.

Кирилл огляделся, надеясь отыскать ручки или шпингалеты, ничего не обнаружил и решил разбить стекло: поскольку тяжёлая дверь заперта и сломать её не представляется возможным, окно оставалось единственным выходом из комнаты.

Выбить стекло, выйти на улицу, пусть даже и в набедренной повязке, пусть даже под дождь, отыскать дверь в особняк, постучаться и… Что будет дальше, Кирилл представить не мог, поскольку не помнил, с чего всё началось. Но знал, что окончание жуткой неизвестности само по себе станет превосходным достижением.

Решено! Надо бить стекло!

«Может, подождём? — поинтересовался голос разума. — Если тебя действительно заперли друзья, зачем портить вечеринку разбитым окном?»

Кирилл на мгновение замер, но затем качнул головой, прогоняя сомнения прочь:

— Я не могу больше ждать, не могу сидеть и ничего не делать. Если бы я помнил, как тут оказался, — это одно, но я не помню, и мне… Мне от этого неуютно.

Кирилл завуалированно признался себе в страхе, но только себе. Никто другой о его слабости не узнает.

Он вспомнил, что видел несколько старинных, изогнутых стульев, выбрался из-за портьер, подошёл к ним и вздрогнул: рядом со стульями в беспорядке валялась одежда.

«Моя?»

Поднял пиджак, прикинул к плечам, хмыкнул — узок, для очистки совести приложил к ноге туфлю, вновь хмыкнул и бросил её обратно. Подумал, поворошил груду одежды и убедился, что видит законченный комплект: серые брюки в полоску, чёрный пиджак, белая сорочка, галстук, белые перчатки, блестящие туфли, носки… Очень похоже на одежду слуги.

Здесь разделся дворецкий? А где он сам?

Причём одежду не сняли, а скинули, она пребывает в полном беспорядке, а на сорочке в спешке оторвали две пуговицы.

Похоже, по дому бегает голый слуга, сорвавший одежду в припадке ярости или страсти. Или ему за это заплатили…

«Может, это я сорвал с него одежду? А потом избил?»

Думать об этом не хотелось. Кирилл взял стул, вернулся к окну, напрягаясь и ругаясь, сдвинул правую портьеру, не намного, но достаточно, чтобы размахнуться для удара, размахнулся, в последний момент, конечно, чуть зажмурил глаза, опасаясь осколков, но… Но старые стёкла, вставленные в старые и хлипкие на вид рамы, спокойно выдержали мощный удар тяжёлым стулом. И вместо звона разбитого стекла в гостиной прозвучала громкая брань уронившего мебель Кирилла.

Стул сломался, рама не шелохнулась.

— Всё это очень странно…

Кирилл потёр ноющие руки, ещё раз, не поверив глазам, осмотрел окно, повторно убедился, что оно невредимо, повторно выругался, вернулся в зал и плюхнулся в ближайшее кресло.

Оставалось сидеть и ждать, когда кто-нибудь придёт и выпустит его. И не обвинит при этом в краже. Или ещё в чём-нибудь. В чём? В том, на что ненавязчиво намекают разбитые костяшки пальцев. В драке. Или в избиении. Нет, всё-таки в драке, поскольку рассечена бровь и ноет, словно от удара, скула.

«Возможно, я упал с лестницы, это объяснит бровь и скулу, но ободранные костяшки — слишком характерная травма…»

Однако больше всего Кирилла беспокоил тот факт, что он ничего не помнил. Ни о том, как вёл себя на вечеринке (была ли она?), а вообще — ничего. Ни точного имени, ни фамилии, ни места работы, никаких естественных сведений, кроме того, что он мужчина, в памяти не появилось. А значит, его проблемы куда серьёзнее, чем показалось на первый взгляд.

Он не выпил лишку, у него амнезия.

И от этой мысли внутри появлялся неприятный холодок. Как у любого нормального человека, которому объявили, что всю свою прошлую жизнь он теперь будет узнавать по чужим рассказам.

«Будем надеяться, что амнезия кратковременная и скоро пройдёт».

Кирилл попробовал заставить себя успокоиться, но не получилось — печальные мысли продолжали лезть в голову, и мужчина решил заняться чем-нибудь нужным. Например, обыскать гостиную.

И заодно подумал, что он, судя по всему, является весьма деятельной натурой.

— Посмотрим, что здесь можно найти, — пробормотал Кирилл, поднимаясь с кресла.

Комната, которую он определил гостиной, была большой, не комната, а самый настоящий зал, высотой под пять метров. По всему периметру потолка шла лепнина, а в углах зала она превращалась в скульптурные композиции, в которых выделялись главные фигуры — поддерживающие потолок здоровяки, позой напоминающие атлантов, а вокруг них — сонм второстепенных существ, спускавшихся до самого пола. Фигуры не повторялись, каждая композиция была уникальной, но рассматривать их Кирилл не стал — пожалел времени. Бросил ещё один взгляд на старинную люстру и медленно прошёл вдоль длинной стены гостиной. Отметил — повторно — старинную мебель, тяжёлую, крепкую, украшенную резьбой, и задержался у очень больших картин в золочёных рамах. На той, что слева, изображалась красивая молодая женщина в строгом чёрном платье, одновременно пленительная и холодная, обещающая или блаженство, или обезглавливание. А возможно — блаженство обезглавливания… Женщина сидела на троне, походящем на пасть дракона. Не в вычурном кресле — это Кирилл понял сразу, — а именно на троне. И несмотря на отсутствие каких-либо регалий, не оставалось сомнений в том, что на полотне изображена коронованная особа. Слишком уж отчётливо читалась привычка повелевать во взгляде красавицы.

А вот подписи к картине не было, и кого именно он видит, осталось для Кирилла загадкой.

Что касается второго холста, столь же огромного, как первый, то его мужчина поначалу принял за современную работу. Затем, приглядевшись, понял, что обе картины выполнены в одном стиле и, скорее всего, одной рукой. Затем признался себе, что не является экспертом-искусствоведом, не в состоянии сказать, когда было написано полотно, но думает, что оно старинное, потому что выставлять в такой гостиной новодел не имеет никакого смысла. Если же картина написана в Средние века, ею можно восхищаться, потому что неведомый Кириллу художник изобразил на полотне Землю, летящую вокруг Солнца. И ракурс был таким, словно писал художник, стоя на Луне.

— Но ведь это невозможно, да?

С одной стороны — да, невозможно. С другой же — очень хочется верить, что полотно и в самом деле старинное, что некий безумный художник сумел представить Солнечную систему и талантливо изобразил её на холсте. А после — взошёл на костёр. Например.

— Что за глупости лезут в голову?

Кирилл усмехнулся и направился в угол, где расположилась третья, и последняя картина. Рама отсутствовала, то был просто холст на треноге, выглядевший так, словно художник только его закончил.

На картине изображался карлик в старинном восточном наряде: тюрбан, шаровары, халат. Не клоун, не факир и не нищий: пальцы унизаны перстнями с крупными драгоценными камнями, а за пояс заткнуты пистолет и богато украшенный кинжал. Карлик явно занимал высокое положение в обществе, скорее всего, был видным военачальником эпохи расцвета Османской империи, но поскольку не обладал величественной внешностью, как женщина с огромного холста, художнику пришлось больше внимания уделить деталям. Он тщательно выписал сад за спиной карлика, фонтан и плещущихся в нём наложниц. По манере исполнения Кирилл понял, что картину писал не автор больших полотен, а в правом нижнем углу увидел подпись: Elle.

Кирилл обошёл треножник, намереваясь пройти к камину, но вновь остановился, увидев на обратной стороне холста надпись: «Шаб должен сдохнуть!»

Красной краской или… или кровью.

Написано недавно — Кирилл испачкался, прикоснувшись, — и очень коряво. Почерк неровный, неуклюжий и тонкий, как будто писали… Пером? Зубочисткой?

Или когтем.

Как будто кто-то макал острый коготь в кровь и осторожно, стараясь не повредить картину, выписывал буквы.

— Если это розыгрыш, то чертовски крутой, — пробормотал Кирилл.

«Шаб должен сдохнуть!»

Что это: пожелание, девиз или… Или приказ? Призыв? Мольба? Кто такой Шаб? И почему он должен не просто умереть, а сдохнуть? Что он натворил? Кому нагадил так сильно, что ему желают плохой смерти?

Возможно, когда-то Кирилл всё это знал, но теперь проклятое беспамятство выводило его из себя. И немного пугало. Нет, пожалуй, смущало.

«Вдруг я встречу Шаба? Как понять, что он — Шаб и его надо убить? — подумал и замер изумлённый: — Это моя мысль? Я готов убить совершенно незнакомого человека?»

Последовала ещё одна пауза, во время которой Кирилл слушал своё «глубинное», себя того, который не зависит от памяти. И примерно через минуту пришёл к неожиданному для «себя ничего не помнящего» выводу:

«Да, я могу убить».

И это не было рисовкой или самонадеянностью, нет, это кто-то хищный, дремлющий в том самом «глубинном», приоткрыл один глаз, кивнул: «Да», и снова уснул, оставив Кирилла в замешательстве.

Он понял, что преподнесёт себе ещё не один сюрприз, и продолжил осмотр.

А что ещё оставалось?

Два больших дивана, три столика, кресла и стулья у стен… Под одним из столиков валяется пустой коньячный бокал. Пол выложен мрамором, и в одном месте, там, где его не прикрывал ковёр, Кирилл увидел две глубокие царапины. И вновь остановился.

Пол выложен мраморными плитами. Поверхность выглядит очень твёрдой, и трудно представить того, чьи когти оставили на ней столь глубокие следы.

Может, неудачно мебель передвинули?

Нет. Царапины определённо оставлены когтями. Как будто кто-то большой бежал и поскользнулся… Да, именно так: он бежал, поскользнулся, поцарапал пол и ещё зацепил стену, оставив на ней глубокую царапину. Вот она, кстати. И на полу, и на стене виднелась каменная пыль, её не протёрли и не растащили, а значит, когтистая тварь бегала.

Что не может радовать…

На полу обрывки ткани, похоже, от дорогого костюма и две карточки. Визитная, с тиснением: «Говард Л. Небраскин», частный детектив, и кредитная, платиновая, на это же имя.

— Интересно, я и есть Говард Л. Небраскин? — спросил себя Кирилл. — Частный детектив? Но честно говоря, я совсем не чувствую себя Небраскиным. То есть я, конечно, могу оказаться частным детективом, но совершенно не вижу себя представляющимся: «Меня зовут Небраскин. Говард Небраскин…» С другой стороны, я ведь ни черта не помню.

Телефонный звонок!

Он прозвучал, будто удар грома.

Здесь есть телефон и он работает! Но где… На стене! Телефон старый, настоящий антиквариат: большая коробка с переговорным раструбом и слуховая трубка на проводе. Коробка деревянная, отделка медная, похож на продуманный элемент декора, но он звонит!

ЗВОНИТ!!

Кирилл подбежал к коробке и сорвал с её бока трубку:

— Да! Я здесь!

Он хотел сказать, что нуждается в помощи. Спросить, где находится. Что это за дом…

— Алло!

Но услышал тишину. И какие-то щелчки. Тишина и щелчки. В них умерли вопросы, которые он хотел задать.

Тишина и щелчки.

Кирилл повертел в руке трубку. А если позвонить? Но как? Здесь нет ни экрана, ни кнопок, ни диска, лишь здоровенная, отделанная медью коробка, на боку которой болтается слуховая трубка… а в следующий миг вспомнил: нужно снять трубку и несколько раз надавить на рычаг. Старые телефоны автоматически выходили на связь с оператором телефонной компании, потому что номеров тогда ещё не было. Кирилл глубоко вздохнул, поднёс трубку к уху, вновь наклонился к переговорному раструбу и дважды нажал на рычаг.

И окаменел.

Потому что она плакала.

Женщина. Или девушка. Щелчки и тишина сменились горьким, судорожным плачем. Не громким, но настолько пронзительным, что Кирилл позабыл о своих проблемах и сочувственно произнёс:

— Не плачьте! Пожалуйста, перестаньте плакать, я вам помогу.

Но плач не прекратился. То ли несчастная не услышала, то ли не поверила в то, что ей можно помочь. Она плакала, а Кирилл молча слушал. А примерно через полминуты медленно вернул трубку на телефонный бок, помолчал и тихо сказал себе:

— Мне было очень страшно.

Нужно выбраться отсюда. И чем скорее, тем лучше.

А чтобы выбраться, нужно продолжить осмотр.

Камин очень красивый, отделан мрамором, и такой большой, что в нём можно зажарить быка. Справа и слева сидят, словно охраняя зев, мраморные горгульи. Неприятные, вырезанные со всеми отвратительными подробностями, размером с крупную собаку. Злые. И ещё одна, на редкость уродливая, прилепилась точно посреди каминной полки. Эта горгулья походила на клыкастую обезьяну с рогами и опасными когтями на крепких лапах. Скульптору удалось создать удивительно отталкивающую тварь, и Кирилл подумал, кем нужно быть, чтобы выставить такую мерзость в столь изысканной гостиной. Впрочем…

«Атланты» в углах тоже оказались не мускулистыми красавцами, а инфернальными тварями, и окружают их чудовища.

Кирилл решил проверить догадку, повернулся к ближайшему углу и услышал за спиной шорох.

И почему-то сразу понял, что нужно делать. Понимание пришло мгновенно, шорох разбудил дремлющего зверя, и тот уверенно распорядился:

«Сделай маленький шаг, покажи, что не придал шороху значения. Покажи, что ты растяпа. Но шаг должен завершиться падением…»

Кирилл не думал эти слова и не слышал их — он так делал. Зверь не диктовал, а управлял.

Маленький шаг вперёд, падение на пол, одновременно поворот, правая рука хватает каминную кочергу, которую приметил глаз, поворот продолжается, кочерга ложится и во вторую руку, получается блок, в который врезается…

ГОРГУЛЬЯ!!

Но тогда это обстоятельство не имело значения: горгулья, собака, человек — есть враг, его нужно убить, а кто он, можно выяснить позже. И Кирилл выяснил позже, изумившись тому, что на него напала та самая тварь, которая только что сидела на каминной полке. Позже изумился. А тогда он встретил каменную обезьяну на стальной прут кочерги, и не ожидавшая этого горгулья с хриплым криком отлетела прочь. Тут же собралась и вновь изготовилась к атаке, а Кирилл вскочил на ноги, перехватил кочергу в правую руку и чуть согнул колени.

Горгулья зашипела.

Бросилась вперёд, но он был готов. Нет. Он сам, ничего не помнящий, не был готов ни к чему, но в тот момент работал зверь. Или инстинкты. Кто-то из них… Но главное — этот «кто-то» прекрасно знал, что нужно делать.

Кирилл стоял до последнего момента, а затем молниеносно ушёл в сторону, резко взмахнул кочергой и отсёк гаргулье одно из каменных крыльев. Монстр завизжал, рухнул на пол, и Кирилл принялся хладнокровно добивать его, взмахивая кочергой до тех пор, пока под ногами не осталась лишь каменная крошка.

И лишь после этого поинтересовался:

— Ну и что здесь происходит?

Выразив таким образом удивление тем фактом, что на него напала скульптура. Да, неприятная, да, отталкивающая, но всё-таки скульптура.

— Какого чёрта здесь оживают статуи?

Ответа не последовало, и тогда он поковырял кочергой обломки — никакой крови, только камень, пыль и мелкие кусочки. И надо сказать, что из всех сегодняшних сюрпризов — амнезия, брошенная одежда, страшная царапина на полу, небьющееся окно и пожелание кому-то смерти — ожившая горгулья прочно заняла первое место.

— Галлюцинации или реальность? Полагаю, точный ответ я получу только, когда выйду отсюда. А выйти… Выйти… — Кирилл посмотрел на дверь и хлопнул себя по лбу: — Карточка!

Пластиковая карточка Говарда Небраскина! Её можно вставить в щель и отжать язычок замка. Получится? Кирилл не чувствовал себя опытным домушником, но отказываться от затеи не стал.

— Извини, Говард, тебе придётся съездить в банк за новой карточкой.

Кирилл подошёл к двери вставил карточку в щель и мягко нажал на ручку замка. Очень мягко. Без толку. Но постепенно он понял, что нужно делать, и через три минуты справился с замком. Вздохнул. Осторожно приоткрыл дверь и увидел площадку.

Или лучше называть это помещение лестничным холлом? Наверное, во дворцах их называют именно так, потому что площадка оказалась большой. Однако выходили на неё всего две двери тёмно-коричневого дерева и лифт. И два лестничных пролёта: вверх и вниз.

Вторая дверь заперта, а открыть её с помощью карточки не получилось — щель оказалась слишком узкой.

Лифт старинный, в нём не раздвижные дверцы, а одна, распашная, открывающаяся вручную… и закрытая. Дверь, кстати, изящная: хоть и металлическая, но украшена медными узорами и замечательно смотрится на фоне тёмного камня стен. А вот свет здесь не такой яркий, как в гостиной: площадка освещалась единственным бра.

Кирилл трижды надавил на кнопку вызова, но никакой реакции не последовало: ни лифт не поехал, ни звонок не прозвучал. Оставалось идти по лестнице.

Вниз или наверх?

И в это мгновение дом окутал рёв. Чудовищный рык дикого зверя. Откуда он прозвучал? Отовсюду. Пришёл из каждого камня. Оттолкнулся от стен, пробежал сверху вниз и обратно, заставил похолодеть и задрожать.

Бешеный рёв получился неимоверно громким, но коротким. Леденящим, но… Но Кирилл только что сражался с каменной горгульей, и чудовищный рык хоть и напугал, но не остановил.

— Я уже знаю, что здесь творятся странные вещи, — сказал мужчина себе и неспешно отправился вверх по лестнице.

* * *

— Кажется, здесь, — произнёс Виталик, останавливая велосипед.

Он хотел достать телефон и проверить местонахождение с помощью навигатора, но Машка закричала:

— Точно здесь!

И помчалась дальше, просвистев мимо друга на бешеной скорости.

— Куда?

— Туда!

— Эх…

Девчонка Виталику досталась красивая: девятнадцать лет, бесподобная фигура, в которой девичьи округлости уже начали приобретать восхитительную женственность, длинные светлые волосы, маленький, чуть вздёрнутый носик, большие светло-серые глаза. Завершали образ стильные очки в чёрной пластиковой оправе и дерзкая спортивная одежда, скорее подчёркивающая прелесть юной красавицы, чем скрывающая её.

Ещё девушка была озорной, весёлой и лёгкой на подъём. Ей не сиделось на месте ни зимой, ни летом, ей хотелось всё увидеть своими глазами, понюхать и пощупать, и даже сегодня, в воскресенье, когда все нормальные люди спят до обеда, Машка потащила друга в очередные подмосковные развалины, о которых вычитала в интернете. «Виталик! Как же так? Мы не были в таком интересном месте!» А интересных мест, как понял парень, под Москвой бессчётное количество: дворцы, особняки, монастыри, церкви — Виталик давно сбился со счёта, а Машка наслаждалась и строила новые планы.

Ей всё было интересно, но иногда выбор цели ставил молодого мужчину в тупик.

Как сейчас, например. Разгромленная, разграбленная усадьба династии Филипповых, основатель которой открыл самую знаменитую московскую булочную. Что в ней может быть интересного? Выпадающие кирпичи? Переделки под нужды спортивного центра? Для чего они сюда отправились? Но Маша сказала: «Я хочу!» — и Виталику пришлось смириться. Они составили маршрут велосипедной прогулки почти на четыре часа и теперь подъезжали к промежуточному финишу, каковым и был особняк.

— Разве он не прекрасен?

Виталик, наконец-то увидевший здание, в ответ кивнул и согласился:

— Да.

И это было правдой.

Дом оказался интереснее, чем он предполагал, глядя на выложенные в сеть фотографии. Красивый, несмотря на возраст и отсутствие по-настоящему рачительного хозяина. Предназначенный для другой жизни, но с достоинством принявший судьбу. Он стоял на пригорке и казался грустным памятником самому себе. Готовый сражаться с самим Временем.

— Я ведь обещала, что будет здорово, — рассмеялась Машка.

— С тобой всегда здорово.

— Правда?

Девушка прильнула к Виталику и заглянула ему в глаза.

— Всегда, — подтвердил тот, обнимая подругу за талию.

— С тобой тоже.

Они поцеловались. Потом ещё раз, гораздо крепче, а потом девушка выскользнула из объятий и потащила молодого человека за собой:

— Пойдём внутрь.

— А что, можно внутрь?

— А для чего мы приехали?

— Подожди, я достану фотоаппарат, — Виталик остановился и снял со спины компактный рюкзак. — Минута.

— Догоняй!

— Машка!

Но девушка упорхнула, и в следующий раз молодой мужчина догнал её на ступенях крыльца. К этому моменту рюкзак вернулся на место, а фотоаппарат переместился на грудь.

— Ты действительно хочешь пойти внутрь?

Особняк выглядел необычайно интересно, однако лезть в него Виталику не особенно хотелось: кто знает, что там? Хорошо, если просто разрушенные интерьеры, а если логово бродяг? А если дом вообще стал частным владением? Неплохо было бы получить хоть какое-то разрешение, но…

Но остановить подругу Виталик не мог при всём желании: когда ей что-то взбредало в голову, требовалось нечто большее, чем здравый смысл.

— Я хочу осмотреть дом!

— Может, лучше к реке? — почти жалобно протянул Виталик. — Посидим на берегу, устроим пикник, как хотели, искупаемся…

— Потом!

— Искупаемся…

Молодому человеку очень хотелось искупаться после долгого путешествия по жаре, поваляться на берегу, съесть припасённые бутерброды, а то и подремать в теньке, расслабиться, так сказать, в законный выходной.

— Как называется река? — девушка нахмурилась, припоминая. — Мóча?

— Мочá!

— Пошляк.

— Просто хорошая шутка, — рассмеялся Виталик. — Поехали купаться в Мóче?

Было видно, что девушке очень хотелось согласиться, благо купальные принадлежности и полотенца лежали в рюкзаке, а солнце к полудню стало припекать и намекало: купаться! Купаться, пока лето! И лишь собрав в кулак всю волю, Маша заставила себя принять непростое решение:

— Сначала дом, потом всё остальное.

И Виталик сдался:

— Почему тебя сюда так тянет?

— Потому что у этого особняка есть тайна, — ответила девушка, поднимаясь по старым ступенькам.

— Здесь зарыты сокровища?

— Здесь бродит призрак цыганки.

— Спрыгнула со второго этажа от несчастной любви?

Машка остановилась, повернулась к другу и неожиданно серьёзно ответила:

— Её убили.

* * *

Рёв, который услышал Кирилл, стоя на площадке условно первого этажа — поскольку он не мог сказать точно, как высоко находится, — не напугал его, но заставил действовать осторожно, и два пролёта на условно второй этаж мужчина поднимался с черепашьей скоростью, останавливаясь на каждой ступеньке и внимательно вслушиваясь в тишину старинного особняка. К счастью, ужасный рык не повторялся — продолжение стало бы серьёзным испытанием для нервов Кирилла, — и он сумел подняться, но… недалеко: выход на площадку второго этажа преграждала решётка из толстых металлических прутьев. Чёрная решётка, очень подходящая по стилю старинному особняку. Судя по всему, она упала сверху, в момент…

— Тревоги?

Похоже, да.

Это было логичное предположение: в доме что-то случилось, и поднялась тревога, на время которой переходы между этажами заблокированы, словно отсеки в подводной лодке.

«Но почему мне в голову пришла эта мысль? — удивился Кирилл. — Я занимаюсь безопасностью? Любой нормальный человек при виде решётки подумал бы о чём угодно: о паранойе хозяев, о том, что оказался в зоопарке, о том, что наверху детская, чёрт возьми, и владельцы особняка боятся, что ребёнок скатится по лестнице… Я же предположил тревогу. Почему?»

Без ответа.

Решётка оказалась прочной, а её прутья — редкого, квадратного сечения и буквально испещрены символами. Не вырезанными, не нацарапанными, а выгравированными. Золотом. Сами же символы были то ли китайскими, то ли египетскими, то ли вообще рунами.

То ли сочетанием всего сразу в стиле магического постмодерна.

В любом случае решётка стала непреодолимым препятствием, но едва Кирилл решил уйти, как услышал шаги и мужские голоса. Решение пришло мгновенно и опять — инстинктивно: он спустился на несколько ступенек, присел на корточки и замер, прислушиваясь. А мужчины вышли на площадку, хором выругались при виде решётки, подергали её в тщетной попытке пройти, после чего один вновь выругался, а второй дрожащим голосом произнёс:

— Мы умрём.

— Успокойся.

— Ты знаешь, что я прав.

— Это всего лишь «Кокон», — попытался объяснить матерщинник. — Безопасность нарушена, но вскоре всё образуется. «Кокон» справится с любой проблемой.

— И с Шабом? — с надрывом осведомился паникёр.

— Что?

— Не притворяйся дураком! — взвился тот в ответ. — Шаб вырвался на волю! Поэтому включился «Кокон»!

Кирилл осторожно приподнялся, оперевшись на руки, и внимательно посмотрел на мужчин: чтобы при следующей встрече не принять кого-нибудь из них за Шаба. Ну и предположив заодно, что один из собеседников может оказаться голым дворецким. Не оказался. Судя по одежде, на площадке второго этажа беседовали лакей и садовник. Паниковал садовник, хотя выглядел гораздо крепче манерного товарища по несчастью.

— Ты видел её? — тихо спросил садовник.

— Да, — коротко ответил лакей.

— Она нас убьёт!

— Элизабет всё понимает.

— Правда?

— Это её Истинный Облик, он страшен, но и только, — объяснил лакей. — Хозяйка нас узнала.

— Я её боюсь, — помолчав, отозвался паникёр.

— Так и должно быть.

Оспаривать это утверждение собеседник не стал. Выдержал ещё одну паузу и протянул:

— Где Эндрю?

— Был в гостиной.

— Пойдём к нему?

— Забыл о решётке?

— Забыл, — вздохнул садовник. И вновь поник: — Мы умрём.

— Эндрю выберется, — уверенно произнёс лакей. — А наша задача — не попасться на глаза Шабу до тех пор, пока «Кокон» или Элизабет не порвут его или не вернут в клетку.

— Говори о Шабе с уважением, — попросил садовник.

— Почему?

— На всякий случай.

— Пожалуй, ты прав, — поразмыслив, согласился лакей. — Кто знает, как закончится их встреча с Элизабет.

Несколько секунд они молчали, и Кирилл уже хотел уходить, как вдруг садовник очень тихо и очень боязливо спросил:

— Как думаешь, «Кокон» не мог сделать из Эндрю… Ну, ты понимаешь… Защитника?

— Каждый из нас может стать защитником, — лакей постарался ответить твёрдо, но Кирилл услышал, что он изрядно волнуется.

— Я не хочу, — садовник почти рыдал.

— Нужно было думать, когда подписывал контракт. — Лакей цокнул языком. — Сейчас поздно.

— Я не хочу!

— Пойдём, посмотрим, можно ли подняться на третий этаж?

— Я не хочу, — ещё раз повторил садовник, а затем, почти без паузы, согласился: — Пойдём.

По всей видимости, ничего другого им не оставалось.

Кирилл же вернулся на площадку первого этажа и задумался.

Что такое «Кокон»? Что значит «стать защитником»? Кто такой Шаб? Почему он должен сдохнуть? Кто такая Элизабет? Впрочем, определение «хозяйка» объяснило почти всё. Интересно, это она изображена на картине?

«Не может быть, — сказал себе Кирилл. — Картина выглядит старинной, а об Элизабет говорят, как о живой».

Хотя после сражения с горгульей ни в чём нельзя быть уверенным…

А вопросы продолжили сыпаться:

«Что за когтистый оставил следы в гостиной? Почему плакала женщина? Куда делся дворецкий Эндрю? Он понял, что не должен никому попадаться на глаза? Но для чего разделся?»

— Дворецким здесь служит человек-невидимка? — горько пошутил Кирилл.

Затем ещё раз подёргал ручки второй двери и лифта — они по-прежнему оставались запертыми, вздохнул и направился вниз.

В условный подвал.

Шёл, как и наверх, медленно и осторожно, постоянно останавливаясь и прислушиваясь. В какой-то момент подумал, что неплохо было бы спрятаться, никому не попадаться на глаза, как советовал лакей, и дождаться, когда таинственный «Кокон» справится с проблемой, но зверь внутри, не открывая глаз, пробубнил: «Так не победим», и Кирилл ему поверил: до сих пор зверь ни разу не ошибся.

Дверь в подвал оказалась приоткрытой, как будто кто-то вышел и слишком слабо ею хлопнул. Или наоборот — слишком сильно. Как бы там ни было, дверь осталась приоткрытой, и в получившуюся щель пробивался электрический свет. Кирилл заглянул внутрь, готовый в любой момент её захлопнуть и броситься наверх, но не потребовалось.

В подвале царила тишина.

При этом здесь было светло, несмотря на то что фонари больше подошли бы для аварийного освещения на подводной лодке. Но фонарей оказалось много, вот и получилось ярко. Не так ярко, как в гостиной, но гораздо светлее, чем на лестнице и площадках.

Колбы фонарей защищены проволочной сеткой. Стены покрывает грубая жёлтая штукатурка, местами пошедшая трещинами. Повсюду ряды стеллажей, заставленных ящичками, сундучками, мешочками… Стеллажи делят большой подвал на зоны, перекрывают обзор, что же касается ближайшего угла — справа от входной двери, — то в нём свалены пыльные мешки, набитые чем-то сыпучим.

«Окна?»

Кирилл посмотрел на стены, но проёмов не увидел. То ли никогда и не было, то ли хозяева их заложили и заштукатурили.

— Будем надеяться, что рано или поздно мне повезёт… Ух, ты!

Разговаривая с собой, Кирилл медленно прошёл вдоль стеллажей, повернул и оказался… Эта часть подвала представляла собой гараж, в котором стоял один из самых прекрасных автомобилей в мире.

«Horch 951 Pullman», чёрный «Horch 951 Pullman»!

Идеальный! И, похоже, в идеальном состоянии. Во всяком случае, внешне автомобиль выглядел царственно.

«Интересно, откуда я знаю название марки? Машинка ведь редкая».

Восхищение изумительным авто заставило Кирилла на время позабыть об осторожности. Он обошёл машину вдоль правого борта, по-мальчишески ведя пальцем по блестящему металлу, задержался у бампера, любуясь видом спереди, заметил, что водительская дверца распахнута, нахмурился, сделал шаг вправо и в очередной раз выругался: рядом с автомобилем лежал здоровенный чёрный пистолет. Нет — револьвер. Только очень большой.

Чёрный, как Тьма, револьвер.

Он раскрыт, видимо, его собирались перезарядить, но не успели. Гильзы рассыпаны, но снаряженных патронов не видно, только гильзы…

А неподалёку от револьвера валялась форменная фуражка шофёра, закатилась за колесо, сразу не увидишь.

Ни крови, ни трупов.

И в идеально вычищенном салоне пусто, ни крови, ни трупов. А на полу с десяток гильз… всё правильно — десяток, потому что револьвер пятизарядный, а возить с собой больше одного полного запаса никто не станет — зачем? Шофёр, надо отдать ему должное, не струсил, стрелял до тех пор, пока оставались патроны, и лишь затем бросился бежать.

А в кого он стрелял, Кирилл догадался, когда увидел глубокие царапины на бетонном полу. И на стенах.

«Он прыгучий», — угрюмо заметил сидящий внутри зверь.

— Кто?! — выкрикнул Кирилл, но зверь пробурчал: «Не знаю», — и умолк. Видимо, база памяти у них была общая.

Но, чтобы представить случившееся в гараже, память не требовалась. Шофёр увидел когтистого и открыл огонь. Когтистый стал уклоняться, стремительно прыгая в стороны, на стену и даже на потолок, и постепенно приближался к шофёру. Тот расстрелял боезапас и попытался бежать.

Далеко?

Нет, не далеко.

Кирилл увидел опрокинутый стеллаж, подошёл к нему и поморщился: здесь крови было в достатке, потому что шофёру отрезали голову. Догнали, взмахнули чем-то острым, саблей, например… или длинным когтем… В общем, судя по линии среза, взмахнули чем-то длинным и предельно острым. Взмахнули один раз, и голова укатилась к стене. При этом локтем задели стеллаж.

Пол в этой части подвала шёл под уклон, а тело рухнуло так, что стекавшая кровь не испачкала одежду, и Кирилл, поколебавшись пару секунд, стянул с обезглавленного шофёра рубашку, френч, брюки и кобуру. Сапоги оказались малы.

Одевшись, Кирилл почувствовал себя гораздо увереннее. Вернулся к машине, подобрал револьвер, прочитал на одной стороне «РШ-12», на другой — выгравированную серебром надпись «MORTEM MONSTRUM», ничего не понял и убрал оружие в кобуру.

И странное дело: если в рукопашном бою с горгульей Кирилл чувствовал себя как рыба в воде и абсолютно точно знал, что делать, то появление револьвера подобных ощущений не вызвало. Оружие и оружие. Пока — чужое. К тому же — незаряженное.

И тем не менее, револьвер, который он окрестил просто «12», добавил уверенности.

Некоторое время Кирилл внимательно оглядывал стеллажи в надежде отыскать патроны, не нашёл, понял, что тщательный обыск займёт слишком много времени, вздохнул, положившись на удачу, и занялся воротами.

Они оказались очень мощными, будто хозяева готовились к осаде, и закрытыми необычайно плотно — без единой щёлочки, не позволяя взглянуть, что происходит снаружи. Справа от ворот висел блок управления с рубильником и двумя большими кнопками, но, несмотря на старания Кирилла, быстро проверившего все возможные комбинации, ворота не шелохнулись.

Может, протаранить их автомобилем? В кармане галифе Кирилл нашёл ключи, но, посмотрев на ворота, понял, что этого прекрасный автомобиль не переживёт. Да и жалко ему стало, если честно, крушить редкую машину.

— Оставим на крайний случай…

А следующее открытие подстерегало Кирилла в самом дальнем углу подвала — там обнаружилась клетка.

Не для собак.

Большая — в полтора человеческих роста, — кубическая клетка, крепко привинченная к полу и стенам. Её квадратного сечения прутья были сделаны из матового серебристого металла и мерцали, то расплываясь, становясь призрачными, ненастоящими, то вновь обретали резкость и чёткость. Проверяя неожиданно возникшую догадку, Кирилл взял с ближайшей полки какую-то банку, кажется, с бобами, бросил и не удержался от восклицания: банка пролетела сквозь ставшие призрачными прутья, как сквозь голограмму. Ударилась о стену, свалилась на пол и лопнула, когда её прошили ставшие твёрдыми прутья.

— Клетка не просто мерцает, она то теряет, то возвращает физические свойства!

Стены, пол и потолок вокруг были испещрены символами. И снова — разными, словно их собрали из различных культур: руны, иероглифы, пиктограммы, привычные буквы в непривычном написании, цифры… Символы сплетались, создавая сплошной узор, разобраться в котором мог лишь очень опытный человек.

На потолке же, прямо над клеткой, Кирилл заметил объёмный знак, напоминающий чёрную звезду. Пригляделся и понял, что число её лучей постоянно меняется: то их пять, то шесть, то восемь… Словно это не символ, а живое пятно тьмы, принявшее форму звезды.

А в следующий миг появилось ощущение, что сама Тьма заперта на потолке ради какой-то цели. Пытается вырваться, но не получается.

И она злится…

Потом почуяла присутствие живого, замерла, но через секунду потянула лучи в сторону Кирилла. Который машинально сделал шаг назад. И подумал, что эта тварь хуже, чем кажется. Ещё подумал, что нужно уйти подальше. И уничтожить Звезду! Освободить её! Дать ей то, что она хочет. Дать ей кровь! Принести жертвы, достойные её величия! Омыть её лучи их страданием! Наполнить Мрак их воплями!

— Я хочу, чтобы Тьма восторжествовала во Вселенной! — закричал Кирилл, разводя в стороны руки и обращаясь к Звезде. — Я хочу, чтобы Тьма навсегда поглотила свет, уничтожив даже память о нём! Я хочу, чтобы исполнилось пророчество и Проклятая Звезда утвердилась навечно! Смерть всем, кто не покорится Древним! Смерть трусам и воинам! Старикам и детям! Королевам и потаскухам! Смерть всем, кто наслаждался Светом и тем проклят. Только Тьма есть Царство! Только страдания есть жизнь! Всё, что существует, — есть жертва во славу Древних! Наш ужас — песнь во славу Древних! Наша кровь — сок во славу Древних! Наша смерть — подарок Древним! Я знаю, чего хочет Проклятая Звезда, и с восторгом убью себя! Я встану между прутьями мерцающей клетки и буду пронзён ими. Смерть моя будет прекрасной и мучительной, потому что так хочет Звезда. Древние должны подняться!

Убивать!

Кирилл сделал шаг к клетке, намереваясь исполнить безумное обещание, но в голове зашумело, перед глазами поплыло, и он без чувств повалился на пол.

* * *

— Сфотографируй меня здесь! — попросила Маша, замирая у очередных дверей. — И здесь! — Теперь её заинтересовала старая настенная панель. — У тебя вспышка работает? Правда, здесь классно?

— Очень…

— Мне тоже нравится. Особенно то, что дом не очень разрушен, — девушка провела рукой по стене, нащупала включатель, надавила на тумблер, не особенно надеясь на успех, и улыбнулась, увидев вспыхнувшую лампочку. — Кое-что работает.

Подумала и погасила свет.

— Сфотографируй интерьер.

— Если это можно назвать интерьером…

— И выложи в сеть. Покажем, где мы сейчас.

— Хорошо.

Дом действительно оказался интересным. Местами он пребывал в ужасающем состоянии, местами поражал казённым видом, но по сохранившимся следам старой отделки, по узорам и панелям, лепнине и расположению комнат легко читалось, насколько элегантен был в своё время этот особняк. Особенное впечатление на Виталика произвела парадная лестница, красивая и строгая одновременно. Она поднималась рядом с высоким окном, свет из которого падал на кованые перила, и заставляла представлять дам и кавалеров, кринолин и цилиндры и, конечно же, лакеев с подносами в руках.

Работы для фотографа дом давал вдоволь, а поскольку Виталик считал себя «профессиональным любителем», то он уже сделал множество кадров, и с Машей, и без неё, создав на карте памяти «цифровой образ особняка». Услышав предложение поделиться парой кадров с сетевыми друзьями, Виталик кивнул, залез в меню фотоаппарата, но через несколько секунд удивлённо сообщил:

— Связи нет.

— Никакой? — уточнила девушка.

— Никакой.

— Куда делась?

— Не знаю.

Исчезновение связи не напугало, конечно, но показалось странным, ведь до сих пор она работала отлично. Но кто знает, чем строители прокладывали стены дома? Может, свинцовыми панелями?

Виталик улыбнулся собственной шутке, но озвучить её не успел.

— Жа-аль… — протянула девушка. — Но делать нечего, пусть так.

— Да, пусть так, — поддержал подругу молодой мужчина, изучая на экране фотоаппарата случайно открытое изображение обшарпанной гостиной первого этажа.

В снимке не было ничего примечательного, обычная комната в череде остальных, но на стене Виталик неожиданно разглядел большую картину в резной золоченой раме. Большую картину, изображающую красивую молодую женщину в старинном платье. Молодой мужчина мог поклясться, что, когда он фотографировал, картины в гостиной не было.

— Мне кажется или тебе перестало здесь нравиться? — спросила Маша.

— Я… — Виталик покрутил головой, без особого восторга разглядывая старые стены, помялся, но ответил честно: — В какой-то момент у меня появилось чувство, будто мы здесь не одни.

— Призрак прóклятого старого дома коснулся тебя бесплотной рукой, — рассмеялась Маша.

— Я серьёзно, — отозвался молодой человек, поправляя рюкзак.

А вот теперь девушка насторожилась, поскольку никогда раньше не замечала за другом склонности к мистицизму или сомнительного малодушия.

— В смысле? — прищурилась Маша.

— Мне иногда кажется, что из стены может кто-то выйти, — тихо ответил парень.

Но ответил таким тоном, что у девушки мурашки побежали по спине.

— Ты специально меня пугаешь?

— Я с тобой делюсь.

— Ты кого-то видел?

Отвечать Виталику не хотелось, потому что он никого не видел, а говорить о странной фотографии не хотел, пока не проверит, но тогда, получается, он попросту струсил, а признаваться подруге в слабости молодой человек не желал ещё больше. Сказать, что пошутил? Поздно. Отмахнуться? Не получится.

— Мне здесь неуютно, — выдавил он из себя. — Уедем?

— Уедем обязательно, — пообещала девушка. — Но не сразу.

— А когда?

— Когда раскроем все тайны дома! — Маша сделала несколько шагов по коридору и присела на корточки у кучи мусора, в которой заприметила нечто интересное. — Ух, ты!

— Что там?

— Череп.

Виталик вздрогнул.

— Шутишь?

— Ещё не знаю… — Девушка протянула руку к мусору, но подошедший парень успел схватить её за плечо.

— Подожди!

— Чего ждать?

— Сейчас… — Он огляделся, отыскал длинную и тонкую щепку, скорее всего, отвалившуюся часть настенной панели и протянул подруге: — Не прикасайся руками.

— Спасибо. — Маша аккуратно разгребла кучу и кивнула: — Да, череп.

— Настоящий?

— Не знаю… — Девушка ответила бы так в любом случае, но сейчас, освободив находку от окружающего мусора, она немного растерялась, поскольку увидела совсем не то, что ожидала. — Это не человеческий череп.

— Собака? — предположил Виталик.

— У неё рога.

— Баран?

— Форма рогов другая.

— Просто они ещё не выросли.

С каждым новым ответом ему становилось тревожнее.

— Не глупи: череп большой, явно принадлежит взрослой особи.

— Разве бараны не сбрасывают рога?

Этого девушка не знала. Однако её скромных знаний биологии хватило, чтобы определить по форме:

— Это не баран. Скорее, обезьяна.

— Рогатая?

Да, именно так: рогатая обезьяна. И большая, горилла или орангутан. При этом клыки оказались гораздо крупнее, чем девушка ожидала увидеть у приматов, а рога и вовсе, как говорится, не лезли ни в какие ворота.

Откуда взялись рога?

Девушка почувствовала холодок, мягко проползший в грудь, вздохнула и прошептала:

— Я хочу его взять.

— Зачем? — в тон ей поинтересовался Виталик.

— Возможно, это пластиковая поделка.

— И что это значит?

— Что угодно: ребёнок потерял игрушку, или сатанисты развлекаются, или ты затащил меня на квест.

— На какой квест?

— Ну, обычный: запертая комната, загадки, ловушки и час времени, чтобы их пройти.

Парень подумал и решил, что не отказался бы от такого варианта — просто квест! Поскольку он с лёгкостью объясняет и ощущение слежки, и отсутствие сети, и странный череп.

Квест!

Жаль только, что…

— Даю слово, что это не квест, — вздохнул Виталик. — Во всяком случае, я ничего такого не делал.

— Я тебе и без слова верю, — прошептала Маша, не сводя глаз с черепа.

Парень сфотографировал его, блеснув в сумрачном коридоре вспышкой, затем убрал аппарат в рюкзак, собрался с духом и неожиданно для девушки взял череп в руки.

— Вот и всё.

Она отскочила.

— Зачем?

— Чтобы убедиться.

— В чём?

— В том, что это не пластик… — Виталик взвесил череп в руке, провёл по нему пальцем и с грустью уточнил: — Что угодно, только не пластик.

А в следующий миг дом окутал запредельно лютый вой.

* * *

Сознание вернулось вдруг.

Причём и сознание, и полное понимание всего случившегося, и то, почему он был не в себе. Кирилл вскочил на ноги и громко выругался:

— Сволочная звезда меня загипнотизировала! Снесла мне крышу! — он помнил, как, не отрываясь, смотрел на живое чёрное пятно, и изначальная неприязнь постепенно превращалась в преданность. В желание доказать верность любым способом. Он смотрел на Звезду и понимал, что должен кого-то убить ради неё. А поскольку рядом никого не оказалось, Кирилл принял решение убить себя.

— Проклятая Звезда!

Спасение же пришло весьма необычным способом: то ли он сам, инстинктивно, то ли сидящий внутри зверь заставил правую руку прикоснуться к шее и пережать сонную артерию, лишив его сознания.

— Ты кто? — угрюмо спросил Кирилл у зверя.

Тот столь же угрюмо сообщил, что у них общая база памяти.

— А ты кто? — спросил Кирилл у себя.

Ответа привычно не последовало.

Кирилл помолчал, после чего отошёл за ближайший стеллаж, встав так, чтобы не видеть Звезду, и продолжил разглядывать клетку. Он чувствовал, что она имеет важное значение и достойна изучения, невзирая на опасность вновь попасть под воздействие Звезды.

Итак, клетка…

Прутья и символы, как у решётки в коридоре. При этом их густой узор покрывает не только решётку, но все прилегающие стены сверху донизу, пол и потолок. Узор казался единым ковром, но Кирилл обратил внимание на изрядный пролом в стене и вывалившиеся из неё кирпичи, и прищурился, пытаясь представить, что здесь произошло. Кто-то разрушил стену? Взорвал, если конкретно. Кто-то сознательно заложил заряд, а поскольку дело происходит в подвале и за стеной земля, подрывник планировал не устроить пролом, а повредить узор символов. И ему удалось. Более того — в месте взрыва знаки начали отливать красным. Сначала Кирилл подумал, что это обман зрения или на стену падает какой-нибудь отблеск, но вскоре понял, что ошибся: сами символы вокруг повреждённого места меняли цвет от ярко-алого до глубокого бордо. А остальные, не затронутые взрывом, оставались мертвенно-чёрными.

Сделать следующий вывод не составляло труда: подрывник повредил символы, защита рухнула, прутья стали терять плотность, и на волю вырвался когтистый. Тот, который оставил следы на мраморных плитах гостиной и рыкнул на весь особняк. И оторвал голову шофёру.

«Шаб?»

По всему выходило — да. Во всяком случае, это объясняло приказ на уничтожение — что ещё делать со смертельно опасной тварью?

«Кто он? Тигр? Медведь? Но если он просто зверь, то к чему эти символы?»

Размышляя, Кирилл подошёл к двери лифта, оказавшейся точно такой же, как и на площадке первого этажа: старой, металлической, отделанной медью.

И запертой.

И только тут до Кирилла дошло: костюм дворецкого! Если у кого-то и могли быть ключи, то у него — у дворецкого!

— Я не обыскал костюм!

Всё верно — не обыскал, потому что в тот момент был слишком растерян и ещё не чувствовал сидящего внутри зверя.

Кирилл обругал себя, бросился на лестницу, быстро, но соблюдая осторожность, вернулся в гостиную, вошёл, предварительно убедившись, что в ней никого нет, ощупал карманы пиджака и завладел связкой из трёх ключей — больше в одежде ничего не нашлось. Выпрямился, собравшись уходить, но замер, устремив взор на «младшую» картину. Она по-прежнему стояла на треноге, только вместо карлика Кирилл увидел на холсте крепкого, нестарого мужчину в чёрной рясе с откинутым капюшоном. Мужчина явно позировал, небрежно облокотившись на могильный крест, а за его левым плечом поднималась башня с длиннющим шпилем, показавшаяся Кириллу отдалённо знакомой. Шпиль венчал золотой кораблик.

— Что за фокусы? — Кирилл обошёл картину, убедился, что надпись «Шаб должен сдохнуть!» с оборота не исчезла, равно как и подпись Elle, и вновь уставился на монаха. — Кто заменил картину?

Большие, слегка навыкате, глаза монаха смотрели весело, но ответа не давали. Да и не монах был изображён на полотне: присмотревшись, Кирилл понял, что лупоглазый позирует у осквернённой могилы.

И не удивился.

Вышел из гостиной, с первого раза угадал ключ от двери лифта, открыл её, заглянул в шахту и поморщился: кабина стояла в подвале и двигаться никуда не собиралась. Возможно, потому что кто-то отключил питание лифта, а возможно, потому что крыша кабины была буквально «взорвана», выломана изнутри, и все механические устройства сиротливо валялись на полу.

— Всё равно в подвале я уже был.

Кирилл посмотрел наверх.

Дом старый, с высокими потолками, до следующей двери не менее пяти метров, но их можно преодолеть по металлическому тросу. Кирилл схватился за него, но тут же отдёрнул руку — трос оказался колючим из-за множества острых металлических волосков. Пришлось вернуться в гостиную, порвать сорочку дворецкого и обмотать руки тканью. На «маленькую» картину Кирилл смотреть избегал, но, выходя из зала, не удержался, бросил взгляд и громко выругался: «монах» уступил место широкоплечему русоволосому мужчине с тёмными глазами и лицом воина: твёрдым, жёстким, уверенным. Но при этом — приятным. С лицом рыцаря, а не мародёра. Мужчина стоял на арене, скрестив на груди руки и небрежно наступив на отрубленную голову врага.

«Это Шаб?»

Всё может быть.

Но уточнять Кирилл не стал — вышел из гостиной и вернулся к лифту.

Подниматься по металлическому канату оказалось не так уж и трудно, и это упражнение с лазерной точностью показало, что Кирилл находится в превосходной физической форме. Он уверенно поднялся на уровень второго этажа, попутно отмечая на стенах шахты знакомые следы когтей, обнаружил лифтовую дверь второго этажа проломленной и опять не удивился. Но насторожился, услышав подозрительные звуки с площадки, зацепился поудобнее и осторожно заглянул в пролом.

И едва не вскрикнул, увидев лежащих на полу мужчин. Тех самых: лакея и садовника.

Только сейчас они не разговаривали.

«Они больны… Нет! Они ранены… Или умирают… Как же они кричат! Они не видят и не слышат ничего вокруг. Им больно!»

Мужчины катались по полу, рычали, стонали, рвали на себе одежду… Ругались… Проклинали мир и каких-то Древних… Бились о камень пола и стен, царапали себя ногтями, а на их губах пузырилась алая пена.

Мужчины терзали себя с таким неистовством, словно пытались выпустить кого-то, сидящего внутри. Терзали так яростно, что не могли не добиться успеха. В какой-то момент им удалось порвать кожу, и она лопнула, разошлась, сползла, словно змеиная, но не естественно, а с болью. С дикой болью, которая заставила мужчин ещё сильнее кричать, рыдать и ругаться. И сходить с ума.

А из-под кожи полезло нечто чёрное…

Нет! Не полезло, а стало поглощать их! Оно рвалось изнутри, но несчастные не выпускали нечто из себя — они превращались.

Кожа сползла — с кровью, болью и стонами. И тела мужчин преобразились, стали новыми: гибкими, чёрными… Телами зверей. И рычание постепенно перестало быть признаком боли — в нём появилась спокойная, животная злоба. На глазах Кирилла лакей и садовник обратились в чёрных шакалов.

«Стали защитниками?»

Вытянутые морды, острые уши и мускулистые, сильные лапы. Глаза запылали зловещим алым — горящей кровью. А другая кровь, неяркая, неброская, запачкала их клыки. Кровь лакея и садовника, пожравших себя, чтобы стать тем, кто они есть.

Шакалы огляделись, проскользнули сквозь прутья решётки и побежали вниз, к подвалу.

Кирилл же выбрался на площадку, потянулся, разминаясь, подошёл к ближайшей двери, мягко нажал на ручку и замер, почувствовав на себе пристальный взгляд. Медленно повернул голову, опасаясь увидеть вернувшихся шакалов, но то были не звери.

С другой стороны решётки стоял раздетый шофёр. Голову он держал под мышкой, и она недружелюбно смотрела на Кирилла мёртвыми глазами.

* * *

Жуткий вой заставил ребят запаниковать.

Обнаружив странный череп, они и так-то почувствовали себя весьма неуверенно, и оглушительный рык стал последней каплей. Виталий прокричал что-то нечленораздельное, бросил череп в кучу мусора и побежал по коридору, совершенно позабыв о девушке. Та, впрочем, не растерялась: опрометью бросилась следом, изредка спотыкаясь, но не отставая.

Однако, выскочив на лестничную площадку второго этажа, Маша опомнилась, остановилась и крикнула:

— Виталик!

Заставив молодого человека тоже остановиться.

— Что? — Тот уже успел спуститься на половину пролёта, но услышал подругу и поднял голову.

— Больше никто не выл, — сообщила девушка. — И никто на нас не набросился.

— Мне хватило одного раза, — не стал врать Виталик.

— Хватило на что?

— Чтобы захотеть убраться отсюда.

Он больше не собирался прикидываться храбрецом и не стыдился произносимых слов: такой удар по нервам пережить трудно, и бегущего мужчину проще назвать осмотрительным человеком, чем трусом.

Маша, в свою очередь, прекрасно понимала парня, но уже справилась со страхом и загорелась другим: до сих пор её многочисленные экскурсии и экспедиции никогда не заканчивались чем-то необычным. А здесь, в особняке, полный комплект: череп несуществующего животного, жуткий вой, постоянное ощущение слежки… Возможно, им действительно повезло прикоснуться к тайне — Маша хотела в это верить. Но скорее всего — тут в разговор вступал разум — происходящее имеет логическое объяснение, и в этом случае бегство превратится в позор.

Что, если их снимают на видео и вскоре выложат ролик в сеть, снабдив при этом издевательскими комментариями? Такое возможно? Возможно. Хочется ей стать посмешищем Рунета? Нет.

Но как убедить перепуганного Виталика остаться?

Маша глубоко вздохнула, показав другу, что устала от бега, и покрутила кистью, охватывая небрежным движением всё окружающее пространство.

— А вдруг мы стали жертвой розыгрыша?

— Какого? — не понял Виталик.

— Допустим, здесь готовится квест, — «на ходу» придумала девушка. — Ребята обустроили декорации и занялись отлаживанием оборудования. Тут появляемся мы…

— И они решили посмеяться? — сообразил Виталик.

— Верно.

Молодой человек помолчал, заодно прислушиваясь, не повторится ли вой, после чего нерешительно уточнил:

— Ты в это веришь?

— А ты веришь в привидения?

— Э-э… — Крыть Виталику было нечем, поскольку он, как, впрочем, и любой нормальный человек, в привидения не верил. В смысле, усердно делал вид, что не верит. — Что ты предлагаешь?

Так далеко Маша не заглядывала.

Минуту назад она вообще не верила, что сумеет убедить парня остаться, а теперь нужно придумывать дальнейшие шаги… Девушка посмотрела вверх:

— Куда ведёт лестница?

— В башню.

Точно! На крыше виднелась башенка, и, подъезжая, Маша пообещала себе, что обязательно её изучит.

— Пойдём?

— Пойдём, — убито согласился Виталик, вновь храбрясь. — Иначе зачем мы сюда явились?

Девушка бросилась вверх по ступеням.

— Не так быстро!

Но разве она послушает? Вой забылся, страх улетучился, и Машка вновь вернулась к привычно бесшабашной манере поведения. Или к привычно безбашенной.

— Догоняй!

— Сейчас, сейчас…

Виталик поднимался неспешно, прислушиваясь, не раздастся ли сверху какой-нибудь подозрительный шум, поэтому, когда он оказался наверху, девушка уже успела заглянуть во все окна.

— Смотри, какая красота.

Вокруг, насколько хватало глаз, расстилался густой зелёный ковёр. Кое-где его прорезали поля, кое-где виднелись крыши домов, но в целом зелёные кроны деревьев казались цельным озером, уходящим к самому горизонту.

— Как же здорово сделать здесь спальню или кабинет, — прошептала девушка. — Поселиться выше всех и наслаждаться чарующим видом. Отдыхать душой, разглядывая прекрасный мир.

— Сначала нужно открыть булочную на Тверской, — рассмеялся Виталик.

— Что верно, то верно, — согласилась Маша.

Она улыбнулась в ответ, прошла по скрипучему полу, остановилась, продолжая смотреть в одно из окон, хотела что-то сказать, но не успела: раздался громкий треск, одновременно с ним — короткий крик, и на глазах ошарашенного Виталика девушка провалилась сквозь пол.

* * *

К счастью, мертвец не смог преодолеть решётку, остался с той стороны, злобно глядя на Кирилла, но при этом не шевелясь и не протягивая руку со скрюченными пальцами сквозь прутья, как это сделали бы его коллеги из многочисленных блокбастеров. Нет. Шофёр хоть и держал голову под мышкой, но вёл себя спокойно и хладнокровно. Судя по неприязненному взгляду, он не имел ничего против того, чтобы добраться до Кирилла и, возможно, вцепиться зубами в его плоть, но понимая невозможность этого, не дергался.

— Хочу напомнить, что не я отрезал тебе голову, — сообщил Кирилл, глядя в мёртвые глаза. — А за одежду — извини, не знал, что она тебе ещё пригодится.

Шофёр промолчал. Кирилл понял, что разговора не получится, и вернулся к осмотру дома.

На площадку выходили две комнатные двери. Правая, ближайшая к лифту, была закрыта, и ни один ключ из связки к замку не подошёл. Дальняя оказалась более дружелюбной, и Кирилл, кивнув на прощание мертвецу, осторожно вошёл внутрь.

И очутился в спальне.

Наверное, в спальне, потому что главной деталью интерьера этой комнаты выступала интригующих размеров кровать с балдахином, застеленная алым шёлковым бельём. Кровать золотая, бельё — алое, всё остальное выдержано в том же сочетании: резьба, позолота и красная ткань. Всюду мягкие пуфики, кресла, немыслимое множество подушек… Матрац в меру жестковат. И Кирилл неожиданно подумал, как было бы хорошо улечься на этот в меру жёсткий матрац, закрыть глаза и уснуть, положив голову на прекрасные, прохладные подушки. А проснувшись, обнаружить себя в нормальной обстановке. Например, в этой же кровати, но облачённым в пижаму, или без пижамы — плевать. Одному или в обнимку с женщиной, можно даже с больной головой после вчерашней вечеринки — всё, что угодно, за то, чтобы проснуться и понять, что жуткий вой, мерцающая клетка, ожившая горгулья, обратившиеся в шакалов люди и мёртвый шофёр — ночной кошмар, не более. Проснуться, посмеяться и с удовольствием посмотреть, как верный дворецкий ставит на тумбочку поднос с апельсиновым соком, ароматным кофе и тёплыми, хрустящими круассанами…

«Да плевать на круассаны! Я готов проснуться в полицейском участке: избитым, отравленным алкоголем, в порванном костюме, в компании бродяг, воров и проституток, опозоренным, но… Но находящимся в реальном, в понятном мире, в котором известно, что нужно делать, и нет места магии. Я согласен очнуться в больнице! Под капельницей! В реанимации после передозировки! Еле живым! — Кирилл с ненавистью посмотрел на аккуратно заправленное бельё. — Я соглашусь на что угодно, лишь бы вырваться отсюда! Я устал! Я не понимаю происходящего и не помню себя!»

Кажется, он кричал… Прокричал последние фразы, пнул ногой спинку кровати, перевернул кресло, разбросал подушки, но добился лишь того, что слегка успокоился, сбросив напряжение на мебель.

Перевёл дыхание. Огляделся и улыбнулся, увидев окна, идущие вдоль всей дальней стены. Они были плотно зашторены, но снизу пробивался свет, показывающий, что, пока Кирилл путешествовал по подвалу, глухая ночь сменилась ясным утром.

«И я смогу узнать, где нахожусь!»

Портьеры оказались такими же окаменевшими, как в гостиной, не распахивались, но когда Кириллу удалось продраться сквозь них, он увидел город. Видимо, одну из его центральных улиц. Летнюю, только что умытую холодной водой, свежую, с широкими тротуарами и стоящими на светофоре машинами. Нет, не улицу — бульвар. Посреди него тянулся утопающий в зелени сквер, в начале которого виднелся памятник: мужчина с гитарой за спиной.

В сквере люди, по тротуару идут люди. Их немного, поскольку время раннее, но они есть. Одеты по-летнему, потому что на улице тепло, слушают музыку, или разговаривают со спутниками, или просто идут, сосредоточенно глядя перед собой или обдумывая предстоящий рабочий день. Они живут свой жизнью, и им нет никакого дела до человека, стоящего в окне второго этажа.

Они не видят человека, стоящего в окне второго этажа.

Изо всех сил пытающегося привлечь их внимание.

Кирилл кричал, размахивал руками и стучал по стеклу. Разгорячённый и раздосадованный, он ухитрился сорвать штору, едва увернувшись от рухнувшего следом карниза, схватил кресло, разбежался, ударил им в окно, но… С тем же результатом, что и в гостиной — только руки отбил.

А никто снаружи не увидел и не услышал несчастного пленника.

«"Кокон", — вспомнил Кирилл слова лакея. — Это "Кокон"».

Дом отрезан от мира, но надолго ли? Что нужно сделать, чтобы вернуться в реальность? И удастся ли вернуться в реальность? «Кокон» — это аварийная защита или вечное состояние? Не получится ли так, что с прошлой жизнью придётся распрощаться навсегда?

Кириллу стало страшно.

Не просто абстрактно страшно. А гораздо хуже. Кириллу стало обдуманно страшно от того, что он не понимал происходящего и не знал, что делать. Он стоял у окна, смотрел на беззаботных людей: читающих, болтающих, смеющихся… — смотрел на них и боялся.

Кириллу показалось, что он умер.

Кириллу показалось, что умерли они.

Кириллу показалось, что он знает всех, кого видит… Стал их знать, потому что покойникам нечего скрывать друг от друга. Они умерли, только он об этом знает, а они — нет. Они в аду. Или в раю. Они там, куда ему лишь предстоит добраться.

Они заняты собой, а он бессилен.

Кирилл медленно отошёл от окна, увидел телефонный аппарат на прикроватной тумбочке — старинный, отделанный золотом, очень красивый, — снял трубку, подергал за рычаг и услышал женский плач. В точности, как в гостиной.

Женский плач.

Тоскливый.

Режущий душу.

Осторожно вернул трубку на место и вздохнул.

Слева от телефона стояла фотография в золотой рамочке: прелестная девушка в элегантном костюме и шляпке. Нет, не девушка — молодая женщина, та же, что изображена на большой картине в гостиной. Подпись гласит: «Вевельсбург, 1936». Получается, девушка с портрета уже глубокая старуха, а картина всё-таки написана в XX веке. Что объясняет неожиданный вид Земли на втором полотне, но оставляет привкус недоумения: Кирилл всё равно сказал себе, что выглядят обе картины старинными.

Слева от кровати располагалась дверь в гардеробную, Кирилл прислушался, ничего подозрительного не уловил, осторожно приоткрыл её и оглядел царящий внутри беспорядок: вещи на полу, ящики выдвинуты… Здесь явно что-то искали, но узнать, что именно, не представлялось возможным.

Кирилл вернулся в спальню и замер у большого трюмо, только сейчас сообразив, что зеркало мертво, как будто амальгама сгнила или заплесневела. Гладкая поверхность оказалась серой, отражающей не мир, а его тень, и холодной, как лёд. На тумбочке расставлены флаконы: стеклянные, хрустальные, позолоченные… Перед трюмо притулился забавный пуфик, но зачем он, если зеркало мертво?

Почему оно мертво?

Кирилл наклонился и поднял с пола ещё одно фото: всё та же молодая женщина в обнимку с широкоплечим чернявым красавчиком. На обороте подпись: «Элизабет и Говард». Молодые, счастливые, влюблённые. Они обнимаются, присев на капот низкого автомобиля, а за их спинами алеет закат над тихим, словно уснувшим, океаном. Ничего необычного, за исключением одного: низкая машина — это современный «Бугатти». А девушка — та же самая, что и в 1936 году.

Та же самая.

Элизабет.

И Кирилл покачнулся от нахлынувших воспоминаний:

«Элизабет, кого ты выставишь сегодня?»

«Амона».

«Он твой любимчик».

«Ревнуешь?»

«А должен?»

«Ты такой милый…»

Слышен звук поцелуя. Потом что-то сдавливает грудную клетку. Не очень сильно, рёбра не сломаны, но ощутимо. Потерпеть можно, однако неприятно. В лицо бьёт поток воздуха, и Кирилл оказывается…

Воспоминания схлынули. Ушли так же стремительно, как ворвались. Кирилл удивлённо посмотрел на фото, на молодую женщину, после чего осторожно вернул его на тумбочку.

Покрутил на языке имя:

— Амон? — покачал головой. — Сколько же здесь тайн?

И продолжил осмотр.

В комнате оказался ещё один лифт, маленький, для подносов с едой. Судя по запаху из шахты, лифт вёл на кухню, в ту комнату на первом этаже, дверь в которую была закрыта.

«Нужно ли мне на кухню?»

Но ответить на этот вопрос Кирилл не успел: уловил подозрительный шум с лестничной площадки, подкрался к входной двери, замер, прислушался, затем наклонился к замочной скважине и увидел широкоплечего чернявого красавчика с фотографии. Без пиджака и галстука, в расстёгнутой белой сорочке с закатанными рукавами, в брюках и босиком. С настолько ярко горящими глазами, словно подсвеченными изнутри…

Самой Тьмой.

Потому что пылали глаза пламенем абсолютно тёмным.

А в левой руке красавчик сжимал хопеш. Чёрный, словно выточенный из антрацита ритуальный меч, покрытый вязью золотых символов.

Мужчина стоял посреди лестничной площадки, задумчиво разглядывая двери, а затем решительно шагнул к спальне. Кирилл же на цыпочках добежал до кухонного лифта и с трудом забрался в узкий лаз.

* * *

— Машка! Маша!

Сказать, что Виталик перепугался, — не сказать ничего. Когда девушка исчезла, внутри у него что-то оборвалось. Молодому человеку показалось, что это он падает в никуда, обдирая лицо и локти об острые края разлома, и вот-вот разобьётся, рухнув на каменный пол следующего этажа. Ему захотелось, чтобы так и было, чтобы провалился он, а не Маша.

А когда шок прошёл, Виталик, позабыв об осторожности, о том, что доски пола могут сломаться под его весом, подбежал и заглянул в пролом. Одновременно и надеясь, и боясь увидеть девушку, распластавшуюся на полу второго этажа.

И не увидел её.

Как ни странно, Машка ухитрилась пробить не одно перекрытие и провалиться дальше. Как далеко — неизвестно, поскольку в следующем проломе Виталик разглядел лишь черноту.

«Машка свалилась в подвал?»

В этом случае она наверняка разбилась и крепко разбилась, учитывая, сколько пришлось лететь.

«Господи, только бы жива! Только бы жива!!»

Виталик выскочил на лестницу и помчался вниз, громко повторяя мольбу и перепрыгивая через три-четыре ступеньки разом. Он так торопился, что не заметил попадающиеся на пути капли крови: на пыльных ступеньках, на площадке между этажами…

Капли появлялись равномерно, будто раненый человек поднимался по лестнице в башню, прошёл через неё и вышел на крышу через глухую стену.

* * *

Проклятый лаз оказался неимоверно узким, однако выхода у Кирилла не было: оставаться в спальне, в которую в любую секунду мог вломиться вооружённый Говард, было опасно. В смысле, Кирилл ощущал себя достаточно крепким, чтобы дать бой мускулистому брюнету, но зачем рисковать, если, во-первых, непонятно, нужно ли им драться, а во-вторых, кулаки и незаряженный револьвер не лучшее оружие против меча.

Стараясь не шуметь, Кирилл медленно спустился примерно до середины шахты и замер, неожиданно подумав, что находится едва ли не в самом безопасном месте этого проклятого старого дома, в узком пространстве подлинного спокойствия и безмятежности.

Его никто не видит.

Его никто не слышит.

«Никто не знает, где я нахожусь, и мир может катиться к чёрту. Я в безопасности…»

Кирилл понимал, что в нём вновь заговорила слабость, но ничего не мог с собой поделать: ведь иногда так хочется перестать стискивать зубы, остановиться, обхватить голову руками, сесть на землю и обо всём забыть.

Достало.

Тайны, загадки, мертвецы, когтистый, шакалы, амнезия — жуткий коктейль проклятого старого дома достал так, что перестал пугать. Страх ушёл, и у Кирилла осталось одно-единственное чувство:

«Надоело!»

Пришло время всё это закончить, но оставался вопрос: «Как?»

«Что мне известно? Я знаю, что я — не Говард. И ещё знаю, что я — не когтистый. Когтистый появился из подвала, из клетки. Именно его освобождение положило начало цепи событий… Нет! Начало положил взрыв. Кто-то намеренно повредил узор символов, в результате чего когтистый вырвался из клетки. Что получается? Элизабет и Говард мирно живут в доме, а вечерами пасут в подвале чудовищного зверя с длиннющими когтями, способными поцарапать камень. Возможно, это их сторожевая собачка… Появляется некто и разрушает идиллию: клетка сломана, тварь спущена с цепи. Если я не Говард, то я, получается, и есть тот таинственный подрывник? Сомнительно. Тот, кто устроил взрыв, наверняка знал, что за тварь вырвется из клетки, и должен был сбежать. А я здесь… И шофёра, судя по всему, застали врасплох. Когтистый напал на него, убил, затем вошёл в лифт… Кабина была открыта, но двигаться отказывалась — включился протокол "Кокон". Когтистый разозлился, выломал потолок кабины, затем проломил дверь лифта на втором этаже и… Куда он делся? И зачем он побывал в гостиной? Хотя с гостиной как раз всё ясно: он побежал туда, куда его вели открытые двери. В гостиной случилось нечто, заставившее когтистого вернуться в подвал. А что случилось? Получается, в гостиной когтистый подрался со мной?»

Кирилл задумчиво посмотрел на повреждённые костяшки пальцев.

«Или я — похититель домашних любимцев? Собирался поместить когтистого в переноску и увезти к другим хозяевам? Или я — ещё один обитатель этого дома? Повар, например? Или друг хозяев? Или их враг?»

Гадать можно было долго, поэтому Кирилл решил оставить это занятие, продолжил спускаться и вскоре действительно оказался на кухне, где сразу прилип к водопроводному крану и долго, с наслаждением, пил. Мысли о еде пока не возникали, но жажда, оказывается, мучила его всё это время, и Кирилл буквально затрясся, увидев водопроводный кран. Он жадно глотал холодную воду, а затем подставил под струю голову и стоял так почти минуту. Или больше.

И лишь потом огляделся, изучая очередное помещение.

Действительно кухня. Большая газовая плита, разделочные столы, холодильник, полки и всякие полезные устройства, о предназначении многих из них Кирилл мог только догадываться.

«Похоже, я не повар…»

На кухне царил относительный порядок: всего одна кастрюля валяется на полу, две или три тарелки разбиты, на одном из столов рассыпали муку, и теперь там всё белое.

И самое главное — не видно следов когтей!

В помещении три двери. Самая широкая ведёт на лестничную площадку, она слегка приоткрыта, но изучение лестницы Кирилл отложил. Самая маленькая находится в дальнем конце правой стены, прячется за мебелью так хорошо, что Кирилл не сразу её заметил. Третья расположена рядом с холодильником, из чего можно сделать вывод, что она ведёт в кладовку, и…

Дверь не закрыта — ей мешает провод.

Слева от двери на стене висит старинный телефон. Не такой, как в гостиной, а меньшего размера, гораздо скромнее и без медных украшений. Трубки на телефоне нет, а её провод тянется в кладовую. Вот почему дверь не захлопнули, а только прикрыли.

В кладовой кто-то прячется.

— Эй, вы меня слышите? — стараясь, чтобы голос прозвучал уверенно, произнёс Кирилл. — Я знаю, что вы в кладовой. Я вижу телефонный провод. Я не причиню вам вреда. Я тоже не могу выбраться из дома. Вы меня слышите? Я знаю, что вы в кладовой! Вы меня не обманете!

Кто бы там ни был, он не отзывается.

Значит, придётся идти проверять самому.

Кирилл огляделся и взял с разделочного стола кухонный топорик. И — странное дело — «почувствовал» это оружие. Простое, но грозное, оно «легло» в руку, и Кирилл вновь подумал, что неплохо подготовлен к рукопашному бою. А вот к огневому — не очень.

Он взял топорик на изготовку, подошёл к двери и осторожно потянул её на себя.

И увидел шакалов.

Два чёрных зверя стояли в кладовой, ожидая, когда откроется дверь, и теперь смотрели на Кирилла.

Не напали, потому что уверены.

Или боятся топорика.

Или знают, что Кириллу некуда деться.

— Проклятье!

Всё внимание Кирилла было приковано к зверям, но краем глаза он заметил, что в кладовой прятались женщины. Две женщины. На одной — остатки одежды горничной. Вторая… Вторая пострадала от клыков значительно сильнее, и от её одежды ничего не осталось. Скорее всего, она была кухаркой.

Наверное, это они плакали в телефон. До того, как явились шакалы.

Внутри кладовой всё в крови. Банки, бутылки, какие-то горшки… Валяются на полу в крови… Частично разбиты… В пасти одного из шакалов — трубка от старинного телефона.

Зачем он её грызет? Зубы точит? Или балуется?

«Кажется, я напрасно пошёл на кухню».

Кирилл сделал шаг назад.

Шакалы подались следом. Звери почуяли его неуверенность и заулыбались. Их морды в крови, пасти оскалены, и улыбки получаются жуткими.

Ещё одни шаг назад.

Ещё один шаг следом.

Ещё один шаг, и Кирилл упёрся спиной в стол посреди кухни.

Шакалы тоже остановились. Скалятся, но смотрят на топорик, будто знают, что Кирилл мастерски с ним обращается.

Все понимают, что схватки не избежать.

«Но когда она начнётся?»

А в следующий миг наступает то самое «когда»: один из шакалов резко уходит вправо, отвлекая на себя внимание, второй мгновенно прыгает с места, пулей взмывает в воздух и обязательно вцепился бы клыками в растерявшегося Кирилла, но в последний момент кто-то толкает зверя в бок, и шакал с визгом летит в сторону.

— Чёрт!

Кирилл запоздало взмахивает топориком.

— Туда!

Таинственный спаситель увлекает Кирилла к третьей двери, и тот понимает две вещи: первая — ему советуют укрыться в большом холодильнике, вторая — на помощь пришёл мёртвый шофёр. Кирилл ввалился в указанную дверь, придержал её для шофёра, но ему не повезло: один из шакалов вцепился мертвецу в ногу и повалил на землю.

— Лови! — крикнул тот в падении.

Кирилл ловко, как в гандболе, принял нечто круглое и захлопнул дверь перед оскаленной пастью чёрного зверя.

Снаружи послышалось злобное рычание.

— Вот уж не думал, что мы сумеем увернуться от защитников.

Прилетевшее круглое оказалось головой.

— Чёрт! — от неожиданности Кирилл выронил её из рук и отскочил к стене.

— Не поминай его так часто, — попросила голова. — И подними меня.

— Ты живой?

— Это ненадолго. Подними меня!

Кирилл исполнил приказ: осторожно, стараясь браться там, где нет крови, поднял закатившуюся в угол голову и водрузил на одну из полок холодильника, рядом с большим куском охлаждённой баранины. Голова была мертва, печальна, из её левого уха торчала гарнитура беспроводной связи, но говорила она отчётливо и держалась вполне уверенно.

— Ты кто?

— А ты кто? — не остался в долгу Кирилл.

— Меня заставили стать предателем, — ответила голова. — Я знаю, что должен на тебя напасть, я хочу на тебя напасть, но не могу: хоть «Кокон» и отрезал связь с внешним миром, автономная программа всё равно заставляет меня помогать тебе.

— Ты знаешь, кто я?

— Ты враг Древних. И точно враг Шаба.

— Шаб должен сдохнуть.

— Это общая задача, даже для некоторых твоих врагов, — уточнила голова. — Шаб выскочил из клетки и сейчас он в Говарде. Понял комизм ситуации?

— Нет.

— Ты дурак?

— А ты подыхаешь.

— Я уже подох, — уточнила голова, — но «Кокон» поднял меня, чтобы защитить дом, однако программа управляет даже мёртвым.

— Какая программа? — прищурился Кирилл.

— Та, что сделала меня предателем, — немного непонятно объяснила голова. Помолчала и продолжила: — Я скоро окончательно сдохну, а тебе придётся общаться с Элизабет в её Истинном Облике. Думаю, ты рехнёшься, когда её увидишь. Или Шаб тебя сожрёт. Ему нужны жертвы, чтобы накачать Истинный Облик. Шаб сейчас не очень силён, но Элизабет всё равно струсила и приняла Облик. А теперь из-за «Кокона» не может из него выйти… Меня убила, стерва…

— Я ничего не понял, — признался Кирилл. — Я очнулся в гостиной, почти голый и ничего не помню.

— Когда очнулся? — поинтересовалась голова, продолжая грустить от того, что Элизабет её убила.

— Какое-то время назад, — уклончиво ответил Кирилл.

— Так вот почему Шаб удрал из гостиной! Ты, наверное, Амон.

И снова — голос Элизабет в голове: «Амон, покажи ему, мой герой!» Кирилл стоит на покрытой песком арене, в набедренной повязке, с одним-единственным ножом в руке и молча наблюдает за приближающимся врагом — здоровенным, похожим на свинью варваром. В руке у вонючего полуживотного зажат золотистый трезубец…

— Что значит Амон?! — прорычал Кирилл. — Кто я? Объясни!

— Не могу, — ответила голова. — Я управляю этим существом, но из-за его смерти и последующего воскрешения многие участки мозга оказались повреждены. Я идентифицировал тебя как Амона, но понятия не имею, кто ты.

— Постарайся вспомнить, — с угрозой попросил Кирилл.

Но впечатления на собеседника не произвёл. И уж тем более — не запугал его.

— У меня не так много времени, — хладнокровно сообщила голова. — Поэтому в первую очередь поговорим о том, что важно.

— А что важно?

— Важно то, что у тебя хватило ума взять мой револьвер.

Кирилл хотел обидеться, но передумал и хмуро сообщил:

— В нём не осталось патронов.

— С позволения Элизабет я разместил тайники по всему дому. И здесь, разумеется, он тоже есть. Коробка с патронами лежит под дальней полкой. Револьвер я называю «12»… Умеешь пользоваться?

— Сейчас проверим.

— Проверяй.

Кирилл пошарил рукой в указанном месте, нащупал деревянную коробку, вытащил её, раскрыл и с улыбкой оглядел чёрные, как ночь, патроны, на каждом из которых было выгравировано: «MORTEM MONSTRUM». Серебром выгравировано.

— Это самые мощные из существующих зарядов, ими можно завалить даже Древнего, — сообщила голова. — Стрелял когда-нибудь?

— Не уверен, — честно ответил Кирилл.

— Длинная трубка с отверстием называется стволом. Направляешь его на врага и нажимаешь на спусковой крючок. Это кратко.

— Спасибо.

— Если повезёт — узнаешь детали.

— При чём тут везение? — спросил Кирилл, разламывая револьвер и вставляя патроны в каморы. — Разве от меня ничего не зависит?

— Не вижу других фактов, которые помогут тебе выскочить.

— Оптимистично.

— За дверью два шакала.

— Знаю.

— Их нужно убить. Справишься?

— Топориком сподручнее.

— Шаба ты топориком не завалишь.

— А револьвером?

— Да.

— Тогда буду тренироваться.

Револьвер лёг в руку на удивление удобно. Сначала, ещё в гараже, он показался тяжёлым, слишком длинным и несбалансированным, но теперь, чуть попривыкнув, Кирилл ощутил полное единение с этим замечательным оружием. Показалось даже, что они давно знают друг друга и вместе прошли не одну заварушку.

— «12» хорош, но он не скорострельный. Так что слушай внимательно, Амон: открывай дверь и сразу стреляй. Постарайся завалить зверя. Потом отступай…

— Отступать?

— Да, сделай два шага назад. Шакалы тупые, второй прыгнет, и два шага спасут тебе жизнь, потому что шакал прыгнет туда, где тебя уже не будет. Ты же выстрелишь второй раз и убьёшь его. Всё ясно?

— Да.

— Надеюсь.

Кирилл взвёл курок, пару секунд постоял напротив двери, мысленно повторяя всё, что должен сделать, затем резко распахнул её и выстрелил, успев увидеть, как брызнул из простреленной головы фонтан шакальей крови. Сделал два шага назад, увидел прыгнувшего второго, спокойно, словно в замедленной съёмке, направил на него револьвер и вновь нажал на спусковой крючок. И поразился тому, как далеко отбросила пуля крупного и тяжёлого зверя: шакала отшвырнуло к столу, он прокатился по нему, скуля от боли в разорванной груди, свалился с противоположной стороны и затих.

А вот отдача у револьвера оказалась вполне приемлемой.

— Спасибо за хороший совет! — Кирилл с удовольствием оглядел оружие, затем перевёл взгляд на своего странного собеседника, и только хотел задать ему следующий вопрос, как глаза мертвеца остекленели, рот перекосился, послышалось шипение, и голова вспыхнула, словно внутри у неё сработала термическая граната. Но пожар не случился. Выгорела только голова — до горстки пепла, и полка, на которой она лежала.

— Дела…

Кирилл дозарядил оружие, остальные патроны распихал по карманам, прошёл к дальней стене и открыл дверь, которую приметил, когда лазал за коробкой. Небольшая дверь — скорее, даже, люк, аккуратно врезанный в стенку холодильника, — привела Кирилла в шахту винтовой лестницы. Узкую, как мировоззрение фанатика, и такую же тёмную. Лестница выглядела настолько старой, что Кирилл не сразу решился на неё ступить, опасаясь, что она провалится или же скрип разнесётся по всему особняку, но ничего не случилось: ступеньки оказались крепкими и пребывали в отличном состоянии.

Лестница вела на второй этаж и закончилась таким же небольшим люком, как тот, что вёл в холодильник. Открыв его, Кирилл очутился в гардеробной комнате, пребывающей, как было и в спальне, в полнейшем беспорядке: ящики выдвинуты, многие вещи сброшены с плечиков и полок и валяются на полу, дверь в следующее помещение приоткрыта и оттуда слышится мужской голос:

«Ничего не бойся! Главное — ничего не бояться!»

Кирилл бесшумно подкрался к выходу из гардеробной и заглянул в комнату. И увидел черноволосого мужчину, того самого Говарда, который стоял перед зеркалом, не отрываясь смотрел на отражение и, судя по всему, старался себя подбодрить. Волосы всклокочены, глаза горят лихорадочным огнём, и полнейшая растерянность на лице. Казалось, Говард не узнавал себя. Или не понимал, кого перед собой видит. Или не понимал, что тот, кого он перед собой видит, делает там, где он его видит.

Никого больше в комнате не было.

Окно плотно зашторено, а свет дают лишь два бра, потому что большая люстра снята и брошена в угол. А с её крючка свисает заканчивающаяся петлёй верёвка, под которой стоит стул.

Нет, лежит стул. Как будто кто-то встал на него, намереваясь использовать петлю по назначению, но передумал и спрыгнул, резко толкнув стул ногой.

Стул упал.

«Пойди и сделай, — сказал себе Говард. — Она не сможет тебя убить в этом теле! Слишком много их связывает…»

«Не пойду!»

«Проклятый человечишка! Сдайся!»

«Это моё тело!»

Он не беседовал сам с собой, а словно раздвоился. Или растроился. Как будто два разных Говарда — трусливый и смелый, — пытались принять сложнейшее решение, а к ним подбирался третий, злой, тоже Говард, а может, и не он.

«Шаб тебя растерзает».

«Я тебя растерзаю!»

«Сам себя?»

«Ты — никто!»

«Я не хочу умирать!»

«У нас нет выхода!»

«Вы двое скоро окончательно исчезнете! Отродье обезьянье!»

«Я буду драться!»

«Ты ничего не сможешь!»

«Уже смог!»

«Проклятье!»

А дальше борьба слов перешла в борьбу тел. В борьбу силы. В отчаянную схватку за обладание Говардом.

Сидящие в мужчине души схлестнулись в жесточайшем сражении.

Он остался у зеркала, вцепившись в столешницу комода так, что побелели руки, а его красивое лицо исказила чудовищная гримаса. Ещё одна. Ещё! А глаза то и дело наполнялись безупречно-чёрной тьмой… Снова становились обычными… И снова исчезали в непроглядной черноте…

Говард напоминал натянутую струну…

Он сражался…

Кричал…

Ругался…

Из его рта шла пена, а из глаз — кровь. В какой-то момент Кириллу показалось, что Говард хочет разорвать себе горло… Потом он попытался удариться головой о стену… Потом вцепился в руку, в попытке перегрызть вену…

Говард сражался.

И замерший в гардеробной Кирилл знал, с кем идёт бой — «Шаб выскочил из клетки и сейчас он в Говарде. Понял комизм ситуации?», — и от всей души пожелал несчастному смерти. Тот, похоже, мечтал о том же, потому что несколько раз пытался добраться до петли, но не преуспел.

В конце концов раздался рык: «Ненавижу!»

И сражение прекратилось.

Плечи Говарда поникли, руки безвольно повисли вдоль тела. Он издал несколько вздохов, больше похожих на всхрипы, на некоторое время затих, затем поднял голову, повторил: «Ненавижу!» — и расхохотался.

Его глаза стали красными от крови, в которую обратилась Тьма.

А дух был полностью захвачен.

Продолжая хохотать, Говард взял в правую руку чёрный меч и быстрым шагом покинул комнату.

* * *

— Виталик, ты где? А где я? — Голос задрожал, сорвался, Маша сглотнула, выждала несколько секунд и повторила: — Виталик!

Но друг не отозвался.

Вокруг было тихо и темно. Неестественно темно, без единого просвета, без намёка на то, что свет существует. Девушка даже испугалась, что ослепла. Она нащупала телефон, достала его из кармана и надавила на кнопку, оживляя экран. Тот засветился, но так, словно в батарейке оставался минимальный заряд, а поверх экрана набросили чёрный шёлковый платок.

Тьма была настолько густой, что мощности телефона едва хватило дать понять, что с глазами всё в порядке.

«Хоть так…»

Маша выключила телефон, вернула его в карман и задумалась.

Она хорошо помнила, как провалилась сквозь пол, стоя в башне. Ждала приземления на этаж ниже, машинально готовилась к удару, но не случилось. Она пролетела перекрытия, даже не почувствовав их, и оказалась в этой тёмной, абсолютно тёмной комнате. Целая и невредимая. Не поцарапалась о края пролома и слышала только один треск — в начале пути. О чём это говорит? О постановке. Пролом в башне специально подготовлен, а во всех остальных перекрытиях проделаны закрытые люками отверстия, через которые участник игры безопасно попадает в следующую локацию.

То есть их догадка насчёт квеста — правильная.

— Здесь кто-нибудь есть? — громко спросила Маша.

Ответом вновь стала тишина.

— Если есть, пожалуйста, появитесь, я достаточно напугана и ваша шутка удалась. Я хочу выбраться отсюда.

Тишина.

Тьма и… Нет, уже не тишина. Точнее — не абсолютная тишина. Тьма осталась тьмой, полностью поглотившей всё вокруг, а вот тишину разрезал тончайший шорох, прозвучавший подобно грому.

Маша поняла, что не одна.

И что за ней наблюдают.

И, возможно, прикасаются, потому что тьма как будто колыхнулась под порывом ветра, как будто приласкала её… Или мягко ощупала, подобно слепцу… Или решила поиграть…

— Кто здесь?

Показалось или шорох на мгновение сменился смешком? Кто-то прячется во Тьме или это видения? Галлюцинации, вызванные полетом через три этажа и ударом головой о пол?

«Вдруг я умерла? И тьма вокруг — ад, а шорохи издают подбирающиеся черти? Вдруг ада нет и я обречена вечно жить во тьме, с ужасом прислушиваясь к её подозрительным звукам? Вдруг…»

А затем девушка вздрогнула, услышав металлический лязг, повернулась и увидела ярко освещённую кабину старинного лифта. Достигнув пола, кабина остановилась, лифтёр услужливо распахнул металлическую дверцу, и в темноту комнаты шагнул высокий черноволосый мужчина. Его правая рука висела плетью, белоснежная сорочка на правом плече промокла от крови, а в левой руке он держал меч.

* * *

Говард вёл себя так, словно разговаривал с отражением, но когда Кирилл встал на его место, он с удивлением обнаружил, что зеркало в комнате ничем не отличалось от трюмо в спальне: гладкая, но холодная и абсолютная мёртвая поверхность, не способная открыть зазеркалье.

Только чернота…

Получается, Говард стоял перед Тьмой?

Или Шаб?

Или они видели в мёртвом стекле больше, чем дано человеку? То есть та тварь, Шаб, которого называют Древним, способен смотреть сквозь мрак?

Кирилл до сих пор не мог осознать, что в тело взрослого, сильного мужчины вселился некто чужой. Или нечто чужое. В общем — паразит или демон, способный вытеснить душу владельца и завладеть телом. Ведь одно дело — сражаться с врагами, с чудовищами, с воинами — не важно. Важно, что поражение означает смерть. Ты проиграл и покинул сей мир. И совсем другое — потерять себя, уступив законное место инородной твари, — это ужасно. Отвратительно. Так же мерзко, как обратиться в шакала.

В защитника, как назвал зверей мертвец.

Впрочем, сам мертвец, по его собственному признанию, собой тоже не управлял. Что-то пряталось в его голове…

«И сгорело, чтобы не оставлять следов? Глупость! Зачем ему убивать себя? Получается, в шофёре жил не паразит, а… Кто?»

Ответа на этот вопрос не было, и Кирилл заставил себя отвлечься от мыслей о говорящей голове. В конце концов, у него достаточно своих проблем, чтобы тратить время на чужие. Тем более — на проблемы мертвеца.

Дважды мертвеца.

«Кто я такой? Почему голова назвала меня Амоном? Это моё имя? Кличка? Так называла меня Элизабет в видениях… И кто я был для Элизабет? Рабом? Слугой? И почему Амон? Что означает это имя? Почему я назвал себя Кириллом?»

Задавать вопросы легко, находить на них ответы не в пример сложнее. Особенно, когда ответы невозможно найти — их нужно знать. И мучиться от беспамятства, понимая, что те, кто знает, — твои смертельные враги. Кажется.

«Почему я думаю, что Шаб — враг? Потому что кто-то написал, что он должен сдохнуть? Потому что так сказала мёртвая голова? Неужели с ним нельзя договориться? Или с Элизабет?»

Задумавшись, Кирилл потерял всякую осторожность, рывком распахнул дверь на лестничную площадку и замер:

— Говард!

Говард стоял в пяти шагах, не больше. Он поднялся на несколько ступенек, к третьему этажу, но, услышав шаги и звук открывающейся двери, остановился и развернулся. В правой руке он по-прежнему держал чёрный хопеш, по которому змеилась золотая цепочка символов.

Несколько секунд мужчины молча смотрели друг на друга, а затем по губам Говарда скользнула усмешка:

— У тебя снова не получится, Амон!

И Кирилл понял, что слышит Шаба.

И промолчал, ибо не знал, что ответить. Кирилл видел, что враг его побаивается, и промолчал, боясь испортить ситуацию. До тех пор пока Шаб думает, что перед ним настоящий, помнящий всё Амон, его уверенность в победе не будет полной.

— У тебя снова не получится, Амон, — повторил Шаб. — В прошлый раз ты был в миллиметре от победы, но сам всё испортил. В этот раз мы не дадим тебе пощады, ни я, ни Элизабет. Ты уже понял, что происходит, и знаешь, что сегодня мы с женой обязательно расстанемся.

Шаб чуть отвёл в сторону меч. Жест едва заметный, но для опытного воина принципиальный. Жест, означающий, что Шаб готовится. В ответ Кирилл плавно извлёк из кобуры револьвер, направил его на врага и взвёл курок. Металлический щелчок прозвучал громом. А чёрные пули, те, что виднелись из других камор, обещали смерть.

Ноздри Шаба раздулись. В глазах — тьма. Но в ней Кирилл чувствует нерешительность. В клетке Шаб ослабел и видит в противнике серьёзную угрозу.

— Предлагаю мир, Амон, — твёрдо произнёс Шаб, не сводя глаз с Кирилла. — Встань на колени и прими мою власть, а я дам клятву, что не поступлю с тобой, как Элизабет. Ты возвысишься рядом со мной, обретёшь могущество и моё покровительство. Иначе я убью тебя прямо на этих ступенях, и твоя кровь…

Кирилл плавно нажал на спусковой крючок, и пуля…

Проклятье!

Их разделяло пять метров, не больше, промахнуться с такого расстояния сложнее, чем угодить в цель, но Кирилл промахнулся. Точнее, Шаб оказался невероятно быстр! Кирилл выстрелил — он увернулся! Ещё один выстрел — тот же результат. «12» великолепен, но скорострельностью не отличается, поэтому Кирилл отступил, вспомнив мудрый совет мёртвой головы.

Третий выстрел!

Мимо!

Шаб прыгнул на стену, оттолкнулся от неё, прыгнул на другую стену и всё — с молниеносной скоростью, не позволяя сосредоточиться, «зацепиться взглядом», прицелиться…

Четвёртый выстрел!

Мимо!

Шаб рядом. Точнее, прямо здесь. Поднял меч, намереваясь снести стрелку голову, но в последний момент Кирилл отшатнулся назад и клинок со свистом рассёк воздух в миллиметре от кончика носа.

И одновременно с этим Кирилл нажал на спусковой крючок.

Пять!

Последняя пуля влетела Шабу в правое плечо и отбросила на несколько метров назад. Он взвыл, врезавшись спиной в стену, выронил хопеш, тут же подхватил его левой, хотел броситься в атаку, но увидев, что Кирилл вставляет в револьвер патроны, передумал.

— Увидимся! — рявкнул Шаб и взлетел по лестнице на третий этаж.

— Увидимся, — проворчал Кирилл, складывая и одновременно вскидывая «12», в надежде зацепить убегающего врага.

Увы, не получилось. Кирилл выстрелил дважды, но обе пули врезались в ступеньки, и оставалось одно — продолжить преследование.

Кирилл вновь переломил «12», добавил в каморы патроны и с крайней осторожностью продолжил путь наверх.

Весь третий этаж — это один большой кабинет. Массивный письменный стол с золотым чернильным прибором. Кресло во главе. Удобнейшие стулья. Огромный глобус, расписанный прекрасным художником. Картины в тяжёлых рамах. Вдоль стен — книжные шкафы.

Всё разгромлено.

Стол сломан, будто в его центр прилетела баллистическая ракета. Части чернильного прибора валяются под ногами, а сами чернила залили стены и пол. И даже потолок. Кресло и картины разорваны когтями… И вообще — следы когтей повсюду: на полу, стенах и мебели. Шкафы перевёрнуты, стёкла дверец разбиты, бесценные книги разорваны…

Под ногами шуршат бумага, папирус, пергамент…

В кабинете хранилось богатейшее собрание уникальных книг, и в какой-то момент Кириллу показалось, что он бредёт по развалинам Александрийской библиотеки. Бредёт медленно, стараясь не наступать на разбросанные страницы, а некоторые из них Кирилл поднимал и клал на стол — он не знал, действительно ли они бесценные, но испытывал к ним уважение. Это книги.

Их нельзя рвать.

А Когтистый рвал, потому что был в ярости.

Или в ужасе.

Он разорил всё, до чего мог добраться, но что владело им в тот миг: гнев или отчаяние?

Ответа нет.

«Стоп! Когтистый — Шаб? — растерялся Кирилл. — Но я только что его видел. Его единственное оружие — хопеш! — А через секунду в голове прозвучал голос мёртвой головы: — "Шабу нужны жертвы, чтобы вернуть Истинный Облик!" Вот в чём дело: Шаб прячется в Говарде, а рехнуться я должен был при виде Элизабет…»

В Истинном Облике сейчас Элизабет. И она не выйдет из него, пока работает «Кокон», а «Кокон» работает, пока жив Шаб.

Цепочка замкнулась.

«Сегодня мы с женой обязательно расстанемся…» — сказал Шаб, и это не было фигурой речи.

В самой дальней стене кабинета Кирилл разглядел дверцу ещё одного лифта. Не большого, идущего от подвала на второй этаж, и не кухонного, маленького. Дверца третьего лифта. И, судя по следам крови на полу, именно им воспользовался Шаб, чтобы покинуть кабинет. Кирилл ускорил шаг, но почти сразу остановился, увидев справа ростовое зеркало в причудливой бронзовой раме. Первое живое зеркало на его пути.

Кирилл остановился, потому что увидел себя.

В чужой одежде. С чужим оружием. С подведёнными чёрным глазами, залитыми жутким лунным серебром. С чёрной татуировкой на левом плече. Широкоплечий. Русоволосый. С лицом воина.

«Амон! — и тут же: — Элизабет! Как нелепо всё получилось…»

Кирилл заглянул в зеркало и замер. Или потерял сознание. Застыл столбом, не видя и не ощущая ничего. Память не хлынула вдруг, заполняя «белые пятна», она лишь осторожно, нехотя, приоткрыла один из пологов, но этого хватило, чтобы удар получился крепким, наотмашь.

«Я должен был их убить!»

Элизабет и Шаба, Древних. Владельцев Земли.

Не королей, не герцогов, не покровителей — владельцев. Потому что много тысяч лет назад именно им досталась небольшая, но перспективная планета на окраине Галактики.

«Я должен был их убить!»

Амон, рождённый по предначертанию и выросший в пустыне. Скрытый меч тех, кто не желал Тьмы. Воспитанный ради одного удара. Точнее — ради двух ударов, которые мог нанести только он. Искренне верящий в своё предназначение. Но Элизабет… Прекрасная Элизабет… Древнее зло, жаждущее любви… Восхитительная Элизабет расплавила беспощадное сердце из лунного серебра.

«Я был первым! — с гордостью вспомнил Кирилл. — Я совратил чудовище!»

Но потерял осторожность и однажды превратился в игрушку на каминной полке. Вскоре рядом появилась вторая фигурка, потом третья, четвёртая… Шаб смотрел на развлечения жены сквозь пальцы, игры с рабами не задевали гордость Древнего, но страсть к Говарду затмила Элизабет разум, и законный муж отправился в клетку…

Из которой его выпустил тот, кто управлял шофёром.

Взрыв нарушил узор символов, заклинания вспыхнули вулканом, включился «Кокон», и среди бушующих магических призывов промелькнул тот всплеск, что сбросил древнее заклятие с Амона…

Кирилл улыбнулся себе:

— Теперь я знаю, как буду выглядеть на столе патологоанатома.

И уверенно направился к лифту.

Из дома ведёт ход в Комнату Ритуалов, расположенную так глубоко, что её опаляет жар Сердца Земли. Комната вырублена слепыми рабами и потому идеальна для церемоний Древних — её изначальная Тьма ни разу не мертвела под лучами живого света, и даже память о нём не оскверняла своды Комнаты.

Древние сейчас там.

Об этом говорили следы когтей Элизабет и крови Шаба.

— Меня ждёт интересная встреча…

Кирилл надавил на кнопку вызова, услышал звонок, затем звук неспешно поднимающейся кабины, вошёл в неё и, отвечая на вежливый вопрос лифтёра, сказал:

— В Комнату.

Лифтёр, молодой парень с зализанными чёрными волосами и тоненькими усиками, облачённый в бирюзовую униформу, кивнул:

— Прекрасный выбор.

Дверь лифта закрылась. Кабина пришла в движение.

Лифтёр молчал, старательно отводил взгляд, делая вид, что в пассажире нет ничего необычного, и лишь в конце пути, когда кабина почти остановилась, поинтересовался:

— Собираетесь возвращаться?

— Планирую, — кивнул Кирилл.

— Тогда я подожду на этаже.

— Буду признателен.

Кирилл вышел из кабины и огляделся. Хотя на первый взгляд движение головой могло показаться глупым, поскольку в Комнате царила абсолютная Тьма. Непроницаемая и жгучая Тьма Проклятой Звезды — пронзающая языками чёрного пламени, плавящая всё, кроме Древних.

Тьма смертоносная.

Удивлённая тем, что неспособна испепелить дерзкого гостя.

А Кирилл оглядывался, изучая сводчатые потолки, грубость которых определялась шершавым наростом страданий. Пять гладких камней, приготовленных для Пяти Книг, но занят из них лишь один. Раскалённый до священного Мрака пол, отделяющий Комнату от геенны Сердца. И широкий, уродливый алтарь, на котором Элизабет и Шаб раньше предавались мерзостям Древних.

Алтарь, посвящённый им самим.

Алтарь, на который сегодня прольётся кровь.

А ещё Кирилл видел отвратительную тварь, похожую на вывернутого наизнанку человека. Не физически вывернутого — духовно. Как будто всё отвратительное, всё зло и все чудовищные пороки нашего рода, всё, что не выставляют, пряча от чужих глаз, гниение морали и пафос лицемерия… Будто вся гадость мира обратилась в плоть когтистой твари. Кирилл увидел всё дурное, что возможно во Вселенной, и это дурное было существом.

Убивающие рога, окаменевшие от крови жертв. Длинный хвост с острейшими шипами. Раздвоенный язык, то и дело вырывающийся меж клыков, с которых капает яд… Изогнутые когти, твёрже которых только воля Творца. В пылающих глазах — ненависть Проклятой Звезды! Вонь из распахнутой пасти — смрад Проклятой Звезды! Шипение — её проклятия…

Это была Элизабет в Истинном Облике.

И она сражалась с Шабом, меч которого рассекал абсолют Древней Тьмы, подобно золотой молнии. Они сражались с такой яростью, что не замечали ничего вокруг и даже появление Кирилла. Сражались там, где Проклятая Звезда делала их всесильными и уязвимыми. Сражались насмерть.

Шаб нападал, и хопеш то и дело угрожал чудовищу, заставляя отступать и уклоняться. Золотая молния несколько раз коснулась чешуи, оставив на теле Элизабет уродливые ожоги, дважды просвистела рядом с её горлом, а в тот миг, когда в Комнате появился Кирилл, неудачная попытка Элизабет увернуться закончилась тем, что клинок снес её правый рог.

Вызвав дикий рёв, в котором слышались бешенство и обида.

Элизабет опасалась мужа, обрадовалась, увидев его раненым, уверилась в лёгкую победу, но, столкнувшись с яростным мастерством, смутилась и разъярилась. Она должна была побеждать, но зло туманило разум Древней, а Шаб добавлял ей растерянности непрерывными атаками. Хопеш оказывается то здесь, то там. Кажется, у Шаба работают обе руки и он перебрасывает меч из одной в другую, финтя вокруг жены в поисках подходящего момента для удара.

Выпад когтистой лапой — Шаб уклоняется.

В воздухе мелькает хвост — Шаб смеётся.

Ещё один выпад, и Элизабет попала в фехтовальную ловушку. Шаб ловко увернулся от удара, но не отступил, взмахнул мечом и отсёк жене левую лапу.

Комнату огласил жуткий вой.

На этот раз — болезненный.

Вой превратился в визг, перепуганная Элизабет отступает, Шаб рвётся следом, намереваясь закончить начатое. Но Шаб осторожен, уходит от удара хвостом, от беспорядочных выпадов правой лапы, уворачивается, ловко оказываясь сбоку от жены, и вновь режет её мечом. На этот раз глубже, болезненнее.

Невыносимые удары опрокидывают Элизабет на алтарь. Её смрадное дыхание наполняет комнату, а лютая кровь поливает раскалённый камень. Видно, что она почти сдалась. Но не просит пощады, ибо знает — пощады не будет. В этике Древних милость не предусмотрена. Довольный Шаб взмахивает мечом, и Кирилл стреляет. Чётко под вскинутую руку. Пуля разрывает плоть Говарда, пробивает сердце и отбрасывает Шаба от алтаря, к которому медленно приближается Кирилл.

— Амон, — улыбается Элизабет. Хочет улыбнуться, потому что в Истинном Облике она способна лишь щериться. — Мой первый человек…

— Тебе следовало полюбить меня, — хмуро произнёс Кирилл, совершенно не помня, почему должен произнести именно эти слова.

— Даже Древние ошибаются, — отвечает Элизабет.

Её кровь продолжает заливать алтарь.

— Да, — подтверждает Кирилл, поднимая револьвер. — Даже Древние ошибаются.

А в следующий миг Тьма обращается в воронку.

Всё вокруг приходит в движение. Неистовая буря возникает вдруг и подхватывает мёртвого Шаба, раненую Элизабет и стреляющего Кирилла. Светловолосую девушку в очках. Парня, в полёте врезавшегося Кириллу в спину. Всех. Буря подхватывает и вертит их волчком. Кирилл почти ничего не видит, стреляет, чувствует смрадное дыхание Элизабет, стреляет вновь, слышит полный боли крик и смеётся. И разводит в стороны руки, отдавая себя на волю Бури Тьмы.

Не на милость, потому что в этике Древних она не предусмотрена, а на волю.

И Буря уносит его прочь…

* * *

— Маша!

Дом задрожал в тот самый миг, когда Виталик спустился в подвал. Задрожал так, словно Подмосковье ходуном заходило в мощнейшем землетрясении. Задрожал так, словно готовился рассыпаться, обрушившись камнем и деревом на того, кто осмелился нарушить его покой. Задрожал буквально, передавая невозможный трепет перепуганному парню.

Но не заставив его убежать.

— Машка! Ты здесь?! — Виталик, разумеется, чувствовал тряску, идущие из глубины земли удары, слышал скрипящие балки и стон перекрытий, боялся до ужаса, но не уходил. Не мог. — Машка!

А в подвале, как назло, жуткая во всех смыслах темень, лампочки не включаются, где искать подругу, непонятно, и остаётся лишь пробираться на ощупь и кричать:

— Машка!

Виталик пробирался, кричал и пробирался дальше, поскольку знал, что без него подруге не вырваться, не уйти из жуткого подвала проклятого старого дома. И даже страшный вой, раздавшийся совсем рядом, ничего не изменил. Наверное, потому что за секунду до него Виталик почувствовал дыхание смрадного ветра, задохнулся гнилью, закашлялся, с трудом удержав внутри лёгкий завтрак, пошатнулся, опёрся рукой на камень… На камень?! В следующий миг нащупал на камне толстую книгу в кожаном переплёте, а затем вдруг увидел себя в огромной, вырубленной в скале комнате. Увидел лежащего мужчину, чья белая рубашка почернела от крови. Увидел изумлённую, испуганную Машу и ещё одного мужчину — с пистолетом в руке, в дурацкой одежде и с холодным, словно металлическим, взглядом.

И отвратительное чудовище, сотканное из всех мерзостей мира.

Даже не увидел — почувствовал, потому что тьма вокруг сгустилась до плотности желе и пришла в движение, превратившись в смертельно опасный водоворот. Подхватив и Виталика, и Машу, и мёртвого мужчину, и живого, стреляющего в чудовище, и само чудовище. А Виталик схватил книгу. Хотя и не верил, что может её схватить.

«Это мне снится! — Виталик сунул книгу в рюкзак, зажмурился и повторил: — Это мне снится!»

Последнее, что он увидел, было умирающее чудовище, с жалобным воем уходящее в окружающую Тьму, распадающееся на кусочки чёрного под безумный хохот мужчины с пистолетом.

А потом водоворот беспросветного мрака закрутил Виталика с такой силой, что он потерял всякую ориентацию. Мир заполнился Тьмой, сотрясся ею, не желающей отступать, был поглощён, низвергнут и вознесён на вершину. Мир сошёл с ума, желая сохранить рассудок, рассмеялся, скрипя зубами от злобы, и пожрал своих детей.

А потом мир выплюнул Виталика из подвала, и он, прокатившись по газону, замер неподвижно, удивляясь тому, что жив. Болело всё: кости, мышцы, голова и даже, кажется, волосы. Но раз болело, значит, жило, и это вызывало удивление.

Виталик пролежал минуты три, не меньше. Затем открыл глаза, увидел перед собой Машу и слабо улыбнулся:

— Хорошая получилась экскурсия, да?

— Отличная, — едва слышно подтвердила девушка.

— Ты как?

— Надо попробовать встать.

— Я боюсь, — не стал скрывать молодой человек.

— Почему?

— Не хочу знать, что именно сломал.

Ещё одна улыбка. И Виталик понял, что счастлив. Как мало, оказывается, нужно: просто знать, что твоя девушка жива и здорова, что с ней всё хорошо, что она рядом.

— Попробуем?

— Да.

Они, кряхтя, поднялись, посмотрели друг на друга, рассмеялись. Просто потому, что не знали, что ещё делать. Не плакать же, в самом деле.

— Чувствую себя так, будто меня пожевали и выплюнули, — вздохнул Виталик.

— Согласна. — Маша помолчала. — Что это было?

— Привидение? — предположил Виталик, поскольку ничего другого в голову не пришло. — Цыганка разозлилась на то, что мы натоптали на чистом полу, и напугала нас.

— Какая цыганка?

— О которой ты рассказывала, примерно… — Виталик посмотрел на остановившиеся часы, хмыкнул и закончил: — О которой ты рассказывала, когда мы приехали.

Как давно это было!

И они оба подумали, что та кошмарная тварь, очертания которой едва проглядывались в беспросветной Тьме, вряд ли походила на сгинувшую от несчастной любви цыганку.

— Поехали?

— Поехали.

Они сели на велосипеды.

— И пожалуйста, — улыбнулся Виталик, — давай в следующий раз поедем туда, где будет больше людей?

— Хорошо, — пообещала Маша. — Но я не уверена, что следующий раз будет скоро.

А по другую сторону дома Кирилл перевернулся на спину и, глядя в небо, глубоко вдохнул, с наслаждением глотая свежий воздух.

И упиваясь ощущением свободы.

Ощущением полной внутренней свободы.

Он не помнил своего имени, не знал, что означает выгравированная на револьвере надпись «MORTEM MONSTRUM», понятия не имел, как примет его изменившийся мир, и плевать на это хотел. Зато он помнил, что был должен, и знал, что только что расплатился, исполнил данное давным-давно обещание… хотя не помнил, кому его давал, почему и зачем.

Свобода!

Кирилл в голос рассмеялся бирюзовому небу и крикнул:

— Я вырвался!

И небо усмехнулось, с интересом ожидая, что будет дальше.

Макам II Лети, моя душа

Лети, моя любовь,
И крови не жалей,
Брызгами, струями,
Да в полнолунии я.
Брызгами, струями,
Да в полнолунии я[2].

Ingresso

Предательство.

Оглушительное. Жестокое. Беспощадно бьющее наотмашь…

Предательство.

Как можно его простить? Нужно ли прощать? Кому нужно? Тому, кто предан? Той, что предана? Зачем нужно? Что сотворит прощение с растерзанной душой? Склеит? Соберёт по кусочкам? Вернёт «всё как было»?

Что сотворит прощение с чувствами? С теми, которые стали чёрным отражением самих себя и наполняют почерствевшую душу терпким ядом тьмы. С теми, которые шипят змеями и требуют: «Убей!» С теми, которые заставляют видеть только мрак…

Что сотворит прощение с болью?

Приглушит?

Сможет ли прощение утолить ту жуткую, режущую муку, заставляющую жалеть о том, что родилась?

Сможет?

Ведь душа опустела, а затем наполнилась невыносимым: болью, страданием, обидой… Наполнилась тёмным и неприятным, мерзким, как прикосновение к бородавке на остывшем трупе. И эта жуткая тёмная жижа, забурлившая в пустоте преданной души, заставила Ксану броситься по вечерним улицам прочь. Куда? Прочь. От кого? Прочь. Зачем? Прочь. Не было ни цели, ни плана, ничего…

Ничего вокруг не было, даже мира.

Только желание спрятаться, убежать от людей и особенно от того, кто сжёг её чувства на костре своей подлости.

«Борис, как ты мог?!»

Присланное видео заставило позабыть обо всём на свете, наплевать на дела и обязательства, ударило топором палача, и оглушённая Ксана побежала, а потом побрела по безлюдной Смоленской набережной, роняя слёзы на равнодушные камни.

Горькие слёзы.

Пока — горькие.

Проклятое сообщение застало женщину в Пассаже, заставило покраснеть, потом побелеть и закусить губу, чтобы не закричать. Крепко закусить, до крови. Продавцы замерли, поражённые ужасной мимикой, и Ксане показалось, что все они — оба менеджера, помогавшие выбирать туфли, и кассир, — все они только что с удовольствием посмотрели проклятое видео и в глубине души потешаются над богатой, но обманутой женщиной. И встреченная на эскалаторе парочка — тоже посмотрела, поэтому они так улыбаются, глядя на неё… И охранник. И продавец кофе…

Все.

Все!

Все!!

Все посмотрели и все обсуждают: её, рогатую дуру, и его — умелого любовника.

Ксана выскочила из Пассажа, оттолкнув худощавого мужчину в дорогом костюме, побежала, куда-то повернула, потом ещё раз, оказалась в переулке, в каких-то дворах, перечёркнутых заборами и автомобилями, добралась до набережной, перешла дорогу — не видя ничего перед собой, заставила водителя проезжавшей машины резко затормозить и громко выругаться в окно, а затем свернула к Бородинскому. Не специально. Она просто снова «куда-то» пошла. Вновь оказалась на проезжей части, вызвав очередную порцию ругани от водителей, поднялась на мост и остановилась примерно на середине. Замерла, оперевшись на парапет, некоторое время плакала, не отрывая взгляд от чёрной воды, затем достала телефон и вновь посмотрела видео.

И негромко завыла, проклиная всё на свете: и себя, и похотливого Бориса, и чувства, которые она к нему испытывала.

Предательство.

Что может быть хуже?

Что может быть страшнее?

На видео — довольное лицо девки, с которой Борис сейчас кувыркается в Париже. Его новая секретарша, гадина, появившаяся в офисе два месяца назад. На видео отчётливо слышны слова, которыми Борис ласкает любовницу — такие же слова он дарил ей… На видео — их стоны, смех…

Предательство — это унижение.

И потеря веры: в себя, в людей, в любовь. Вера сгорает в тёмном пламени, и приходит пустота, обращая всё вокруг в чёрное.

Окутанный ядовитым облаком мир падает в пропасть… Да и что он такое — мир? За что в нём стоит цепляться? Что пройдёт испытание временем и не превратится в жуткую боль?

Неужели мир — это боль?

И последовательное разрушение всего, что было дорого…

Ксана судорожно всхлипнула.

А в следующий миг накатило чувство невыносимого одиночества. К кому пойти с бедой? Кто выслушает и не запустит грязную сплетню? Кто окажется искренним? Подруг у Ксаны хватало, но сейчас она не хотела видеть ни одну из них. Гордость не позволяла. Она привыкла считать себя умнее и удачливее, становилась звездой любого общества, а рядом с Борисом засверкала в разы ярче. Их называли идеальной парой…

Предательство…

И теперь, когда Ксане отчаянно требовалось утешение, ей не к кому было обратиться: чужая грусть будет фальшивой, а поддержка — злорадной.

И молодую женщину окутал подлый страх. Страх нашёптывал, что выхода нет. Страх умножал вечерние сумерки до непроглядной тьмы. Страх заползал в душу и красил пустоту в чёрный цвет.

Страх знает, когда приходить, умеет выбирать время. Один на один страх побеждает всегда.

А Ксана была одна.

Сейчас.

В самый ужасный момент жизни.

Падая в пропасть…

Женщина вновь запустила на смартфоне проклятый видеоролик. Не хотела его смотреть. Не могла его не смотреть. Горе кромсало душу Ксаны, но она не могла не смотреть.

На предательство.

На лёгкий дымок, вьющийся над костром, в котором сгорели надежды, мечты и планы…

На свою жизнь. Которая, как ей в тот миг показалось, закончилась.

Сейчас Ксана не представляла, что можно начать сначала, найти того, кто не обманет, и обрести с ним счастье — слишком уж её оглушило.

Смартфон скользнул из руки и полетел во тьму, сверкнув на прощанье безжизненным светом. Исчез тихо, без всплеска. Унёс проклятое видео, но оно осталось перед внутренним взором Ксаны.

Словно огненное клеймо.

Смартфон растворился в ночной воде, по которой ползли отражения московских окон, медленно тонущие во тьме. В холодной и злой тьме, которая туманом поднималась над рекой, подбираясь к женщине, обратившейся сгустком чёрного горя. Тьма зашептала нечто неразборчивое, но утешительное… обещающее… Тьма улыбалась мраком ночи и звала. Призывала… говорила, что нужно сильнее перегнуться через парапет, чтобы лучше слышать… чтобы разделить с ней вечное движение в ночи… чтобы…

Тьма не получила желаемого.

Потому что склонившаяся над рекой Ксана вдруг увидела не поверхность тёмной воды, а город в ней. Увидела Москву, меняющуюся с каждой рябью и каждой волной, свет фонарей, поднимающийся из глубины реки в дальнюю сферу неба. Увидела ночную тьму, стекающую со звёзд по лучам ворованного света Луны и обретающую силу нового мира. Увидела всё, что есть вокруг, но так, словно каждая капля реки отразила Вселенную, а Вселенная отразилась в ней и вернулась к себе. Увидела мир таким, какой он есть — сотканным из чаяний и горя, поступков и мечтаний, желаний и равнодушия, — увидела и поняла, что всё мыслимое — осуществимо. Увидела рассыпанные крошки бессчётных зеркал и поняла главное: всё, что можно представить — осуществимо. Увидела себя на мосту, робко тянущуюся к новому миру, и поняла, ЧТО может представить.

И осуществить.

И протянула руку к отражённой в реке Вселенной.

Ксану манила бушующая сила, связывающая миллиарды отражений в цельный мир. Сила необузданная, щедро смешивающая жизнь со смертью, а добро — со злом. Сила, отражающая себя саму, и от того несокрушимая.

Сила Вселенной, в которой есть и День, и Отражение. Но в тот момент, когда кончики её длинных пальцев коснулись тянущейся навстречу Тьмы и чёрное заструилось по жилам, подбежавший мужчина резко схватил Ксану за талию и рывком оттащил от парапета.

— Не надо!

— Не надо? — Молодая женщина невидяще посмотрела на спасителя и кулачком ударила его в грудь. — Что вы делаете? Зачем?

Очарование грандиозной силы не отпускало, притягивало так, что на мгновение Ксана люто разозлилась на незнакомца, посмевшего вырвать её из дивной сказки. Так разозлилась, что попыталась ударить, но мужчина перехватил тонкую руку и мягко, но крепко прижал Ксану к себе.

— Не надо этого делать.

— Что делать?

— Не надо.

Почувствовав чужое, но крепкое плечо, Ксана невольно успокоилась и прижалась к спасителю, помолчала, потёрлась щекой о чужой пиджак, вспомнив, что Борис терпеть не мог этого жеста, и глубоко вздохнула. Незнакомец почувствовал, что Ксана слегка расслабилась, и прошептал:

— Так лучше?

— Да, — не стала скрывать она.

— Что случилось?

— Ничего.

— Правда? — в его голосе скользнула едва-едва заметная ироническая нотка. Не удержался.

— Я уронила телефон.

Мужчина понял, что успел вовремя, понял, что Ксане стыдно за едва не случившееся, и решил помочь ей сохранить лицо.

— Вы уронили телефон и пытались его подхватить?

— Да.

— Вы поступили необдуманно.

— Это была случайность.

— Надеюсь.

Только сейчас Ксана разглядела машину, на которую, оказывается, она таращилась с тех пор, как незнакомец оттолкнул её от парапета. Чёрный «Ягуар» с включённой «аварийкой» стоял поперёк правого ряда: мужчина ехал по делам, увидел почти ушедшую за парапет Ксану, резко дал по тормозам и бросился на помощь.

И опоздал всего на пару секунд…

Потому что кончиками длинных пальцев Ксана успела собрать из воды всё то зло, что в неё уронила. И даже больше.

Намного больше.

Потому что зло отразилось в чёрной воде.

— Подвезти вас?

— Не знаю… — Ксана отстранилась и нежно провела рукой по плечу спасителя. Не заигрывая — это был жест благодарности, и мужчина прекрасно понял знак. — Мне нравится гулять по ночам.

— И всё-таки я вас подвезу, — настоял незнакомец.

— Подвезите, — легко рассмеялась Ксана и кивнула на вставший на мосту «Ягуар»: — Иначе вас эвакуируют.

— Пожалуй.

Он подвёл молодую женщину к машине, распахнул дверцу, помог устроиться на пассажирском сиденье. Сел за руль, выключил «аварийку» и медленно поехал по мосту.

— Куда?

— Вы ведь сами сказали — домой… — Ксана откинулась на спинку кресла, закрыла глаза и улыбнулась: — В Лялин переулок.

И Тьма, которая поднималась от тёмной ночной воды, улыбнулась в ответ. Тьма не получила желаемого, но забрала больше.

Намного больше.

Punto

«Это был сон?»

Такой стала первая мысль Ксаны после пробуждения. Женщина резко поднялась, села посреди кровати, растрёпанная, в лёгкой ночной рубашке, прозрачной, как море в октябре, огляделась, машинально погладила не-смятую подушку Бориса и улыбнулась:

«Это был сон? Ведь правда, всего лишь сон? Страшный, отвратительный и мерзкий! Пожалуйста, пусть мой кошмар останется сном. Липким, как горькое варенье, гадким сном. А в действительности Борис меня любит, я люблю его и жду из командировки…»

Ксана крепко-крепко, как в детстве, зажмурилась, досчитала до десяти, одновременно молясь, чтобы её просьбу услышали, осторожно открыла глаза и огляделась. Как будто что-то могло измениться. Как будто Борис должен был оторвать голову от подушки, улыбнуться, потянуться и ткнуться в её плечо сухими после сна губами. Тёплыми, любимыми губами. И тогда Ксану накрыло бы счастье. Простое. Человеческое. И очень-очень желанное счастье.

Но Борис не рядом…

Зато Ксана прекрасно выспалась и сейчас, убедив себя, что дурацкое видео и приключение на мосту оказались плодом разгулявшегося воображения, обрела замечательное настроение. Вспомнила, как перегибалась во сне через парапет, и следующую мысль, в общем-то, довольно мрачную, женщина высказала необычайно жизнерадостно:

— Меня посещают мысли о самоубийстве? Вот что бывает, если три дня ни с кем не спать! Пожалуй, в следующую командировку мы с Борисом отправимся вместе… — Она с наслаждением потянулась. — Он скоро вернётся, и мы вместе посмеёмся над моим кошмаром, потом он откроет подарок… Боже, я ведь должна придумать, что подарить ему… — А в следующий миг Ксана бросила взгляд на часы и с ужасом поняла, что время — одиннадцать, рабочий день в разгаре, и её ждут в офисе. — Я проспала! — вскочила с кровати и бросилась в ванную. — Боже, Боже…

«Почему не сработал будильник? Почему мне до сих пор никто не позвонил? Как получилось, что обо мне забыли?»

Но думать об этом некогда, потому что нет времени, нет, нет, нет совсем. Быстро умыться, почистить зубы и одновременно включить кофеварку, запустить приготовление кофе, принять душ, одеться, на завтрак времени не осталось, краситься придётся на светофорах, перелить кофе в кружку-термос, схватить сумочку и только затем задуматься: «Где телефон?»

Потому что в сумочке его не оказалось.

«На тумбочке?»

Однако проверить это предположение женщина не успела. Только она собралась скинуть туфли и добежать до спальни, как в дверь позвонили, и слегка удивлённая Ксана посмотрела в глазок. На лестничной клетке переминался молодой парень с пышным букетом белых роз в руках.

— Кто вы?

— Курьер.

— Я ничего не заказывала.

— Адрес ваш? — поинтересовался парень, назвав абсолютно верный адрес.

— Да… — протянула Ксана, а в следующий миг сообразила: «Борис! Милый, милый Борис! Ты решил устроить мне сюрприз!» И резким рывком распахнула дверь: — Входите.

— Ксения Викторовна? — уточнил тот, не переступая порог.

— Совершенно верно! — подтвердила женщина.

— Распишитесь, пожалуйста.

В нашем прагматичном мире даже романтика требует документального подтверждения. Ксана небрежно поставила автограф и только после этого стала счастливой обладательницей роскошного букета и небольшой коробочки, завёрнутой в подарочную бумагу.

— Борис, милый, что же ты придумал?

Ксана положила цветы на полку, вскрыла упаковку и застыла, уставившись на коробочку с модным смартфоном. К которой прилагалось короткое послание, написанное твёрдым, уверенным почерком:

«Не знал, какую модель Вы предпочитаете, взял наугад. Больше не доставайте телефон на мосту. Герман».

Ксана коротко вскрикнула и тяжело прислонилась к стене, не спуская испуганного взгляда с дорогого подарка.

* * *

Ксане всегда было интересно жить: любопытствовать, искать, узнавать новое, удивляться самой и удивлять окружающих. Она считалась заводилой уже в детском садике, а в школе и вовсе «тянула» за собой класс, уговаривая друзей не сидеть на месте, а их родителей — отказываться от компьютера и дивана и тратить выходные на походы в театры, галереи, парки, выставки и поездки за город. Выступала на всех праздниках, а в шестом классе поставила в школьном театре пьесу, сыграв, разумеется, главную роль. Затем последовали другие постановки, и во всех Ксана блистала, принимая похвалу как должное. Но становиться актрисой не мечтала — представления были для неё лишь одним из способов познания мира. Институт Ксана выбрала сама и привычно не ошиблась: профессия стала её увлечением, а не рутинным средством заработка. Ксана вкладывала в дело душу, и карьера стремительно пошла вверх, принося и профессиональное удовлетворение, и достаток. С личной жизнью тоже всё было в порядке: первая влюблённость в школе, первая любовь в выпускном классе, немного ветреных увлечений в институте… Ксана не отказывала себе в удовольствиях, но серьёзных отношений избегала, не находя в мужчинах нужной твёрдости, и так продолжалось до появления Бориса. Нельзя сказать, что она с первого взгляда поняла, что хочет за него замуж, но с Борисом было хорошо в постели, уютно по жизни, и за четыре года её влюблённость постепенно трансформировалась в другое чувство, которое Ксана опасалась назвать любовью.

А теперь и не назовёт.

Не сложилось…

На работу женщина не пошла. Позвонила с домашнего телефона и сказалась больной. Затем позвонила Герману — послание было написано на визитной карточке, и поблагодарила за подарок. Разговор, естественно, затянулся и закончился назначением ужина. Сегодня в девятнадцать ноль-ноль. «Я за вами заеду, и мы отправимся в…» Выбор заведения показал отменный вкус Германа, а значит, нужно соответствовать. Ксана поставила новенький телефон загружать резервную копию, а сама отправилась в фитнес-центр, но не в зал, а в бассейн, параллельно размышляя, как испортить жизнь Борису. Вчерашняя истерика не вернулась, и молодая женщина обдумывала ответные шаги без надрыва и ненужной ярости — с простой, как десятирублёвая монета, холодной злостью.

Ксана с наслаждением погрузилась в освежающую воду и поплыла, рассеянно улыбаясь и кивая знакомым.

«Итак, что можно сделать? Выместить обиду на машине?»

«Мерседес» Бориса стоял во дворе и выглядел прекрасной мишенью: можно проколоть шины, поцарапать кузов, разбить стекло… К сожалению, двор просматривается видеокамерами, записи попадут в полицию, и за удовольствие придётся заплатить. Хорошо, если только деньгами.

«Тогда что? Порезать на ленточки его итальянские и английские костюмы? Спустить в унитаз коллекцию коньяков? Это мысль! Коньяк он обожает… Сжечь их старые фотографии и его документы? Тоже неплохо: пусть побегает, восстанавливая паспорт, водительские права и прочую бюрократию…»

Однако всё, что приходило в голову, не казалось по-настоящему интересным. Какая месть способна заполнить возникшую внутри пустоту? Что нужно сделать, чтобы позабыть об унижении и успокоить уязвлённое самолюбие?

Что?

Странно получается: и прощать нельзя, и мстить глупо… Всё глупо…

После бассейна Ксана зашла в кафе, соблазнившись лёгким овощным салатом и бокалом белого, вернулась домой и принялась придирчиво выбирать платье. Не слишком откровенное, но не закрытое, не дерзкое, но намекающее, что она не против продолжения приключений, элегантное и привлекающее внимание. И таким же должен быть макияж: вечерний, неброский, зовущий, но не откровенный, зовущий одного мужчину, а не шеренгу самцов.

Макияж благородной дамы, которая не прочь пошалить.

На сборы ушло больше двух часов, и Ксана едва справилась к четверти восьмого. В прихожей задержалась, посмотрела на себя в зеркало, поправила жемчужное ожерелье, ласково обнявшее стройную шею, и улыбнулась. Ей понравилось увиденное: высокая брюнетка с длинными ногами и большой грудью. Нос чуть великоват, но Ксана давным-давно, ещё в школе, перестала переживать по этому поводу. Зато у неё полные, изящно очерченные губы и небольшие, но очень выразительные, притягательные, тёмные глаза. Правда, сейчас в них затаилась грусть, но Ксана сказала себе, что это ненадолго.

Нет, она не будет шумной или натужно радостной: учитывая обстоятельства, получится дичайший моветон. Она начнёт вечер несколько скованно, так что Герману придётся постараться увлечь её разговором, постепенно она заслушается и в какой-то момент одарит его своей знаменитой полуулыбкой, молотом сбивающей мужчин с ног. К концу ужина позволит себе рассмеяться. Один раз. Нужно будет правильно выбрать анекдот или весёлую историю…

«Только ни в коем случае не пошлый!» — неожиданно услышала Ксана, вздрогнула и отшатнулась. Не стала оглядываться, поскольку поняла, что голос идёт не из квартиры, а из зеркала. Которое внезапно стало окном в Отражение, в тот мир, что поднялся с тёмной глади реки. Мир, которому она выплакала своё горе и получила взамен силу.

И фразу произнесла она сама. Не отражённая, а она сама, стоящая перед окном в Отражение, спокойная и холодная. Сильная. Сказала с лёгкой усмешкой, прекрасно представляя встречу с Германом. Сказала, глядя на отражённую московскую ночь — таинственную, полную теней и страсти, глядя на тёмное небо, в котором начали проявляться необычные знаки…

Окно в Отражение получилось столь реальным, что Ксана не смогла сдержать изумлённого восклицания:

— Что происходит?

И в тот же миг видение исчезло. Зеркало стало прежним, и Ксана посмотрела на себя — на прекрасную молодую женщину в стильном шёлковом платье. Немного растерянную, но вспомнившую вчерашние приключения на мосту.

Все приключения.

Вспомнившая тьму, что поднялась с поверхности реки и прикоснулась к кончикам её пальцев… и проникшую внутрь… и зажёгшую в душе чёрный огонь…

— До чего интересно…

Ксана захлопнула дверь квартиры и легко сбежала по ступенькам на первый этаж. Как делала всегда, когда у неё было отличное настроение.

— До чего упоительно и странно!

Герман ждал у «Ягуара». Увидев Ксану, улыбнулся, протянул пышную, только распустившуюся розу, предварительно поцеловав бутон, произнёс обязательный комплимент, помог устроиться на сиденье, а когда автомобиль выехал на улицу, заметил:

— Вы словно светитесь изнутри.

— Я видела мир, в котором возможно счастье, — легко ответила Ксана.

— Ваше или вообще?

— Моё… — Она улыбнулась в ответ.

— Мир настоящий?

— Да… — Ксана не сбилась, просто задумалась на мгновение, припоминая свои чувства, и продолжила: — Может стать настоящим. — Перехватила быстрый взгляд спутника и покачала головой: — Нет, ни в коем случае — никаких наркотиков. А из алкоголя — бокал белого за обедом. Я просто… люблю помечтать.

— Настоящий мир не так плох, как порой кажется. Он сложен…

— Иногда жесток…

— Многогранен…

— Равнодушен…

— И никогда не знаешь, кто тебе встретится в следующий миг.

— Ангел или демон?

— Я — человек.

Ксана повернулась, внимательно посмотрела на Германа и кивнула:

— Хорошо, — помолчала, после чего продолжила: — Спасибо, что не стали расспрашивать о вчерашнем.

— Мне показалось, вы расскажете сами, — мягко отозвался мужчина. — Если захотите.

— Вчера мне сделали очень больно.

— Я рад, что оказался рядом.

— А я рада, что рядом оказались именно вы.

— Значит, у нас есть шанс.

«У нас?» Она вздрогнула.

— Шанс на что?

— Для начала — на хороший ужин.

Ксана вспомнила, как Герман поцеловал розу, и вновь улыбнулась. А когда он остановил машину у ресторана, неожиданно — и для себя, и для него, — потянулась и быстро, но нежно поцеловала его в щёку.

И прошептала:

— Это будет замечательный ужин.

В ответ Герман кивнул и на мгновение прикоснулся к её щеке кончиками пальцев. Он не хотел торопить события.

Но оба знали, что события будут.

События предопределены.

И поэтому ужин не затянулся. Они не хотели наедаться и уж тем более — напиваться, не хотели уезжать с тяжёлой сытостью, поскольку знали, что вечер не закончится у подъезда, что они обязательно поднимутся к Герману и там, в прихожей, он нежно поцелует Ксану в шею и легко-легко, словно пёрышком, проведёт пальцами по её обнажённой руке. Ксана чуть сожмёт плечи, повернёт голову и чарующей полуулыбкой проводит соскользнувший на пол шёлк. Его дыхание станет горячим. Они призраками отразятся в тумане тёмного зеркала, и Ксана сожмёт кулачки, погружаясь в накатывающее наслаждение.

Когда остаёшься с новым мужчиной, всегда появляется некая осторожность и одновременно — желание показать себя с лучшей стороны. Иногда эти чувства вырождаются в неловкость, иногда — в развязность, но сейчас, стоя перед Германом в тончайших трусиках, Ксана не испытывала ничего, кроме приятной раскованности и ощущения приближающейся радости. Она откуда-то знала, что Герман окажется прекрасным любовником, и предвкушала дивную ночь.

И не ошиблась.

Расстегнула на нём рубашку, провела ладонями по груди, шее, посмотрела в глаза:

— Так и будем стоять в прихожей?

Её соски сморщились, то ли от холода, то ли от желания, а потом — от влаги, когда Герман коснулся их языком.

Коснулся именно так, как ей хотелось.

— Сейчас… — прошептала Ксана, откидывая голову. Мужчина разорвал белоснежные трусики, и ночь накрыла их с головой.

Время потеряло ход, а многочисленные зеркала отражали кипящую страсть, удесятеряя силы любовников. Зеркала в прихожей и спальне, в ванной комнате и гостиной… Зеркала, в которых Ксана изредка видела не брошенную, униженную женщину слегка за тридцать, а дерзкую, желанную, ослепительную любовницу, способную и удивить, и доставить острое наслаждение опытному мужчине. Ксана видела себя новую, отражённую в зеркале горя, собравшую тьму с водной глади и прикоснувшуюся к миру, лежащему за пределами Дня…

Затем она понимала, что лежит в объятиях мужчины, готового ради неё на всё. Влюбившегося с первого взгляда и мечтающего быть рядом с нею всю жизнь. И тогда Ксана крепко-крепко прижималась к Герману, целовала, царапала, кусала и снова целовала…

Сходила с ума.

А потом, когда Герман отлучился в ванную, а Ксана достала из сумочки пачку тоненьких сигарет и раскурила одну, пуская дым к высокому потолку гостиной, она вдруг подумала, что именно сейчас, возможно, именно в эти минуты, где-то в Париже кудрявый ходок Борис занимается любовью со своей белобрысой дешёвкой. В отеле, который она помогла ему выбрать. Отужинав в ресторане, где им доводилось бывать. Днём они гуляли, возможно, прокатились по Сене или поднялись на Эйфелеву башню, потом вернулись в номер и очутились в постели. Возможно, в той самой, где когда-то и они с Борисом занимались любовью…

Ксана скривилась от отвращения, не понимая, почему размышляет о сожителе после упоительных часов с Германом, а в следующий миг неожиданно представила, как девку тошнит. В постели. В тот самый момент, когда пыхтящий Борис готовится заполучить своё удовольствие. Её тошнит замечательным ужином из дорогого ресторана. Тошнит прямо на Бориса.

Ксана представила это так явственно, что почувствовала кислый запах выделений, но не сморщилась, а рассмеялась. Громко и очень-очень весело.

* * *

— Всё хорошо? — спросил Борис, щёлкая зажигалкой. Потом вспомнил, что в отеле запрещено курить, тихонько выругался, затушил сигарету в бокале с вином и, поскольку не услышал ответа, повторил: — Всё хорошо?

— Да, — всхлипнула из ванной Виталина.

— Точно? Или опять мутит?

— Боря, честное слово: я пришла в себя. — Девушка вышла и остановилась в дверях. Растрёпанная, поникшая, с размазанной вокруг глаз тушью и очень-очень растерянная. Виталина тяжело переживала случившуюся неприятность и тряслась, не зная, что делать. — Прости…

— Не могла потерпеть? — мрачно осведомился мужчина.

— Всё так внезапно… я не хотела…

— Да уж…

Слово «внезапно» идеально описывало случившееся, но не могло передать пережитые Борисом ощущения.

Внезапно…

Они занимались любовью, очень неплохо, надо сказать, занимались, страстно, как всегда с Виталиной, но в тот момент, когда Борис уже готовился насладиться прекрасным финалом, а прыгающая на нём девушка резко задышала, показывая, что тоже близка к оргазму, Виталину… стошнило.

Стошнило!

Будто не могла сдержаться! Будто не могла вскочить и добежать до туалета! Даже это было бы лучшим выходом из положения, чем то, что она натворила: не сдержалась, не убежала, а честно извлекла из себя прекрасный ужин, включая бокал красного вина.

Бориса самого едва не вырвало. Он тоже отправился в ванную, первым привёл себя в порядок, вышел, брезгливо оглядел перепачканную постель, плеснул себе коньяка и плюхнулся в кресло. И теперь задал вопрос, который пришёл ему в голову сразу после случившегося:

— Ты беременна?

— У меня только-только закончились критические дни, — всхлипнула Виталина. И напомнила: — Мы ведь специально высчитывали даты поездки.

— Ах, да… — он потёр лоб, припоминая, что девушка говорила о чём-то подобном. — Одевайся.

— Зачем? — удивилась Виталина.

И даже испугалась, решив, что он прикажет ей идти вон.

Но даже будучи в ярости, Борис не собирался заходить настолько далеко.

— Позвоню горничной, чтобы поменяла белье и матрас. Или ты собираешься спать на этом?

Он небрежно махнул рукой на дверь в спальню.

— Нет, не собираюсь, — тихо ответила девушка.

— Тогда накинь халат.

Она хотела что-то сказать, но Борис поднялся, подошёл к бару, плеснул себе ещё коньяка и залпом выпил.

Ночь была безнадёжно испорчена.

* * *

Ночь получилась превосходной, и Герман уснул, улыбаясь.

Поцеловал Ксану в губы, мягко провёл рукой по её плечу, прошептал: «Ты не представляешь, как мне хорошо», откинулся на подушку, подложив под голову руки, пообещал дождаться, когда женщина выйдет из душа, но не сдержал обещания: глаза закрылись, и через пару секунд Ксана услышала негромкое сопение. Герман уснул, улыбаясь, и от его нежной, немного детской улыбки, женщине стало тепло.

Потому что улыбка предназначалась ей.

Страшный вчерашний вечер закончился поистине царским подарком — она познакомилась с мужчиной, рядом с которым хотелось быть. Рядом с которым хотелось жить. Которого хотелось целовать… прямо сейчас, спящего, нежно поцеловать, не разбудив и не потревожив, устроиться рядом и счастливо уснуть. Ей хотелось увидеть первый взгляд, который он бросит на неё утром и разглядеть в нём любовь.

Ни намёка на проклятое предательство.

Предательство…

— Он был достоин меня, — едва слышно прошептала Ксана, продолжая смотреть на спящего Германа.

Смотреть свысока, как на оправдавшего ожидания жеребца.

На самца…

Смотрела совсем не так, как минуту назад, потому что после слова «предательство» она как-будто стала другой — жёсткой и холодной.

Теперь Ксане не хотелось целовать Германа, ведь в конце концов они квиты — каждый получил то, что хотел, и не следует рассчитывать на большее. Нежность и ласки — это фантом, прикрывающий равнодушие и подлость. И как бы ни было хорошо сейчас, боль обязательно настигнет и порвёт душу, потому что мир соткан из боли. И зла.

И предательства…

Ксана бесшумно оделась, выскользнула из квартиры, не забыв прихватить связку ключей, и отправилась на Бородинский мост. На тот самый, где вчера рыдала от горя и даже хотела себя убить. Чтобы позволить Борису победить. Чтобы обрадовать его белобрысую шлюху, которую этот подлый самец сразу привёл бы в их квартиру…

Нет!

Убить себя из-за того, что мужик оказался похотливой свиньёй? Как глупо? Как пошло! Насколько нелепой выглядит эта мысль сейчас, благодаря…

Ксана хотела прошептать: «Герман, ты настоящий волшебник…»

Но сдержалась. Сейчас она твёрдо знала, что дело не в новом любовнике. Или не только в нём. Дело в ней — отражённой в собственном горе и пережившей его, прикоснувшейся к таинственному миру и пережившей прикосновение, изменившейся и познавшей силу.

— Я стала другой? — спросила себя Ксана, останавливаясь на середине моста.

И с холодной улыбкой ответила:

— Да.

Но как?

Всё началось с проклятого видео, свалившегося в мессенджер с незнакомого номера. Она никогда не открывала подобные сообщения, но небрежное послание: «Смотри, Ксана, какой Борис умелец», завершившееся похабным смайликом, заставило изменить принципам и открыть видео.

Затем пришло горе.

За ним — ярость.

Ксана думала, что время и встреча с Германом утешили её, но слово «предательство» всё изменило. Злость вернулась. Злость требовала выхода.

Женщина посмотрела вниз, на реку, и увидела на поверхности тёмной воды ресторанный зал. Борис улыбается, кажется, шутит. Белобрысая скалится в ответ. У них всё хорошо.

«А у меня?»

И в следующее мгновение гнев захлестнул Ксану с новой силой. Её тьма ударила в реку так, что ночная вода застонала, прогнулась едва не до дна и разбежалась долгими волнами, избивая набережный камень хлёсткими ударами. Её тьма заставила Москву-реку вздыбиться.

— А ты сильна, — с уважением произнёс подошедший со стороны Смоленской мужчина.

— Что вы имеете в виду? — не оборачиваясь, спросила Ксана.

Мужчина кивнул на реку:

— Вот это.

Несмотря на то что тёмная вода прогнулась под бешеным взглядом Ксаны и разбежалась, словно испуганно прячась, прямо под мостом продолжало дрожать изображение смеющихся за столиком любовников, и именно на него указывал мужчина.

— Ты это видишь? — удивилась женщина.

— Да, — коротко подтвердил незнакомец.

Он оказался высок, худ, но не тощ, с приметным, очень жёстким, по-птичьему жёстким лицом, чертами напоминающим ястреба — маленькие глаза, крючковатый нос, скошенный подбородок. И кисти рук напоминали птичьи лапы: пальцы узловатые, сухие, с длинными ногтями. Мужчина носил чёрный костюм и белоснежную сорочку. Туфли начищены до зеркального блеска. На левой руке — золотые часы. На правой — золотой перстень с крупным чёрным камнем, похожим на драгоценное надгробие.

— Если видишь, скажи, что это?

— Твой гнев.

— Я знаю.

— И твоё колдовство.

— Я стала ведьмой?

— Каждый из нас кем-то становится, — пожал плечами незнакомец. — Почему ты должна быть исключением?

— Не морочь мне голову.

— Хорошо, не буду.

Ксана не ожидала подобного ответа от человека с жёстким лицом и подняла брови:

— Почему ты такой покладистый?

— Потому что сейчас ты опасна, — спокойно объяснил тот. — Ты не понимаешь своей силы и своего зла, а значит, способна сокрушить всех. Даже меня.

— Ты не сделал мне ничего плохого.

— Хорошо, — мужчина улыбнулся. У него была приятная улыбка, разгоняющая ястребиную жёсткость лица. — У тебя редчайший дар, Ксана: ты можешь представлять новые Отражения, изменяя те, которые видишь или придумываешь. Интересно, сумеешь ли ты его развить?

— Развить во что? — тихо спросила женщина, проводя указательным пальцем по холодному парапету моста.

— Вот и мне интересно, — не стал скрывать незнакомец. — Сейчас ты зла, и зло пробудило в тебе дар. Но месть способна его погубить.

— Кого «его»?

— Твой дар.

— Я до сих пор не понимаю, о чём ты говоришь.

— О той весёлой шутке, которую ты сыграла с Борисом этой ночью.

— Он в Париже.

— Где на него стошнило белобрысую подружку.

Несколько секунд изумлённая Ксана молча смотрела на собеседника, а затем прищурилась:

— Так было?

— Да.

— Виталину стошнило во время оргазма?

— Её рвало, как вулкан Эйяфьядлайёкюдль.

— Вулкан извергается.

— Тогда ты понимаешь, что я имел в виду.

Ксана вновь помолчала, обдумывая странные ответы, после чего поинтересовалась:

— Откуда ты знаешь, что Виталину стошнило?

— Ты этого хотела? — спросил странный мужчина.

— Да.

— Значит, так было, — незнакомец повернулся и посмотрел на успокоившуюся реку. — Ты меняешь Отражения, Ксана, приводишь их к тому виду, который тебе любезен — без заклинаний, что удивительно, вопреки всем правилам. Ты не колдуешь, а изменяешь мир силой своего желания, своего горя, своего зла…

— Хорошо.

— Возможно.

Женщина тоже посмотрела на воду, на Бориса, впихивающего в рот белобрысой девки ложечку с десертом, и скривилась:

— Что я могу с ними сделать?

— Всё, что захочешь.

— Могу убить?

— Можешь.

— И мне за это ничего не будет?

— Полиция не верит в магию, — теперь мужчина негромко рассмеялся. — К тому же девица и Борис в другой стране.

— Тогда убью, — решила Ксана. — Не хочу его больше видеть.

— Так быстро? — удивился незнакомец.

— Предлагаешь поиздеваться над ними?

— Почему нет? Ты ведь этого хочешь.

Ксана помолчала, прислушиваясь к чувствам, а затем призналась, что мужчина прав: она хотела долгой мести, хотела, чтобы любовники переживали, тряслись от ужаса и непонимания, хотела насладиться их страхом. Согласилась и вновь посмотрела на увлечённого созерцанием реки собеседника.

— Я люблю ночную Москву, — размеренно произнёс он, словно поняв, что женщина готова слушать. — Моя Москва — тёмная бездна, порождающая отражения тёмной бездны во всех Отражениях одновременно и забегающая даже в грядущее. Моя Москва пропитана энергией Ша, и её вечный круговорот повторяет жизнь под лучами украденного у Солнца света. Моя Москва обволакивает туманом, и его холод делает меня поэтом. Иногда я брожу по Москве и читаю ей стихи. Я болею, когда уезжаю, и наслаждаюсь, переступая московский порог. Бездна моя, Москва — единственная слабость, которую я себе позволил. Иногда я ловлю себя на мысли, что хочу убить всех, чтобы никто не мешал мне наслаждаться Москвой…

— Вообще всех?

— Дворников придётся пощадить.

И Ксана вновь услышала смешок, полетевший в темноту реки. Но не сделавший её темнее.

— Ты знаешь моё имя, а я твоё — нет, — сглотнув, произнесла она.

— Называй меня баал Гаап, — ответил мужчина. — Называй с уважением.

— Баал — это имя?

— Титул. И ты должна говорить «вы».

— Почему?

— Потому что титул — это власть.

— Надо мной?

— И над тобой тоже.

— Я ничего не знаю о твоей власти.

— Ещё узнаешь, — пообещал Гаап.

— В чём моя сила?

— Внимание.

Он поднял указательный палец, и замолчавшая Ксана услышала рёв приближающегося со стороны Кутузовского авто. И сирены. Судя по звукам, владелец мощного автомобиля пытался уйти от полицейского преследования.

— У тебя мало времени, — деловито сообщил Гаап.

— Для чего?

— Ты слышишь звук, который издаёт спортивная машина, разогнанная до последнего предела. Она несётся со скоростью триста километров в час и ни в кого не врезалась лишь потому, что сейчас глубокая ночь.

— Какое отношение машина имеет ко мне? — чуточку нервно спросила Ксана. — Пусть летит дальше.

— Мой автомобиль окажется на её пути, — Гаап указал на чёрный «Бугатти», небрежно припаркованный поперёк полосы.

— Откуда он взялся? — не сдержалась Ксана. Она была уверена, что баал явился на мост пешком.

— Неважно, откуда он взялся, — рассмеялся Гаап. — Важно то, что сейчас лихач ещё больше увеличит скорость.

На Дорогомиловской заблестели фары.

— Но с Бережковской выскочат полицейские, лихач увидит их, попытается объехать по «встречке», не справится с управлением и врежется в мою машину.

— Надеюсь, она застрахована, — попыталась пошутить женщина.

— «Бугатти» подпрыгнет, перевернётся в воздухе и обрушится на нас, — закончил Гаап. — Ты застрахована?

— Нет.

— А следовало.

— Я не хочу погибать под твоей машиной.

Он согласно кивнул и очень спокойно сказал:

— Тогда вернёмся к началу, Ксана: у тебя очень мало времени.

Женщина резко повернулась и убедилась, что события развиваются в точном соответствии с предсказанием. Приземистый спортивный автомобиль стремительно приближался к мосту. Слева появились полицейские…

— Что я должна…

И замолчала, ибо поняла, что должна.

Должна представить.

Как приземистая «Ламборджини» отворачивает чуть раньше, чем предсказал Гаап. И чуть резче. Должна представить, как автомобиль заносит, крутит по мосту и как «Ламборджини» влетает в столб. Не в «Бугатти», а в столб.

И взрывается.

На противоположной от наблюдателей стороне моста. Не причинив вреда ни им, ни дорогой машине баала.

— Ой! — Ксана отшатнулась, «поймав» взрывную волну, но на ногах устояла и не сдержала восклицания: — Ух, ты!

Разглядывая падающие на асфальт обломки «Ламборджини».

А затем перевела взгляд на Гаапа:

— Это я его убила?

— Он бы всё равно не выжил, — равнодушно ответил тот. — Только перед смертью ещё и нас погубил бы.

— Врёшь, — убеждённо произнесла женщина.

— Вру, — не стал спорить баал. — Мы бы прыгнули в воду… Но мне стало жаль «Бугатти».

— Забыл застраховать?

— Не хотел огорчать друзей, у которых взял его покататься.

Ксана поняла, что слышит шутку, и улыбнулась.

— Мы стали свидетелями?

— Полицейские нас не увидят.

— Почему?

— Я так сделал. — Он посмотрел на часы. — Когда захочешь поговорить, приди сюда и отыщи мою метку, я оставил её для тебя. — Гаап надавил на парапет большим пальцем левой руки, резко оторвал его, показав Ксане вспыхнувшую и тут же растаявшую огненную печать, и в одно мгновение исчез. Вместе с машиной. Только что был, а стоило молодой женщине моргнуть глазом — исчез. Прошелестев напоследок:

— До встречи.

Ксана задумчиво посмотрела на горящий «Ламборджини», на подъехавших к месту катастрофы полицейских, пожала плечами и неспешно направилась к набережной Шевченко.

Ей хотелось поцеловать Германа, прижаться к нему и уснуть.

* * *

Ночь Виталина провела ужасно. Пока горничные приводили номер в порядок и меняли бельё, она мышкой сидела в углу, когда они закончили — не пошевелилась, позволила Борису уснуть — он не предложил девушке присоединиться, заперлась в ванной и разрыдалась. Но тихо, очень тихо, боясь потревожить любовника. Рыдала, выплёскивая страх — в какой-то момент Виталине показалось, что взбешённый Борис её выгонит, рыдала, жалея себя за то, что вынуждена спать с этим стареющим павианом, подкрашивающим кудрявые волосы, хвастающимся дружками из правительства и обожающим хихикать над «моей дурой», постоянной подругой, которая не догадывалась о его шашнях с секретаршами.

В завершение рыдала просто так, потому что настроение.

Остаток ночи провела на самом краешке кровати.

Однако утром Борис ни словом не обмолвился о неприятных событиях, и день они провели, как планировали: побродили по Лувру, потом по набережной, забрались в старые кварталы Парижа, где и пообедали, заглянули на остров Ситэ, несмотря на то что к собору Парижской Богоматери Виталина таскала Бориса ещё в первый день, снова гуляли, вернулись в отель, переоделись и отправились ужинать в ресторан на первом этаже — Борис сказал, что устал и не хочет никуда ехать.

И за ужином он окончательно подобрел и выбросил из памяти вчерашний инцидент. Борис много и остроумно шутил, смеялся, на вино не налегал и всем видом давал понять, что настроен получить этой ночью то, чего лишился вчера. Виталина подыгрывала, как могла, мечтая побыстрее покончить с едой и затащить любовника в постель, но тот отказался уходить без десерта и бокала сладкого вина.

Борис подозвал официанта, взял меню, изучил нужную страницу — к счастью, предусмотрительные владельцы заведения снабдили каждое предложение фотографией, и выбор не отнял много времени.

— Десерт, — сообщил Борис, переводя взгляд на официанта.

— Десерт? Прекрасно! — заученно улыбнулся тот. — Что именно на десерт?

— Мороженое. — Борис ткнул пальцем в нужную картинку. — Три шарика.

— Три порции?

— Одна порция! — Борис понял, о чём спросил официант, и поднял указательный палец. — Одна!

— Одна порция, — кивнул тот. — Для дамы?

Виталина решила, что пережитые страдания заслуживают тирамису, но заказать не успела. Едва девушка ткнула пальцем в изображение пирожного и произнесла:

— Я хочу…

Как официант страшно захрипел, побледнел, пошатнулся, вцепившись рукой в край стола, выронил блокнот, резко рванул воротник рубашки, снова захрипел и повалился на колени белокурой красавицы, глядя на Виталину выпученными, словно у рыбы, глазами.

Словно у засыпающей рыбы.

Зал ресторана огласил дикий вопль перепуганной девушки.

* * *

Громкий, протяжный крик.

Ксана не ожидала, что издаст его, хотела ограничиться стоном, но не сдержалась — Герман сегодня был чрезвычайно хорош. Ксана закричала, заколотила кулачками по его груди — в это мгновение она была сверху, — затем откинулась назад, несколько раз дёрнулась и лишь потом, обессиленная, упала рядом с мужчиной.

Несколько секунд любовники жадно дышали, а затем Герман, продолжая смотреть в потолок, произнёс:

— Ты великолепна.

— Мне хорошо с тобой, — прошептала в ответ Ксана.

Тоже не глядя на мужчину.

— Когда ты рядом, я забываю обо всём на свете.

— Когда ты рядом, мне не нужен свет.

Герман приподнялся на локте и посмотрел женщине в глаза.

— Ты ничего обо мне не знаешь.

— Ты ничего обо мне не знаешь, — в тон ему ответила Ксана, не отрывая щёку от подушки.

Он улыбнулся уголками губ.

— Любовь — это наши чувства, Ксана, твои и мои, а не наши биографии.

— Ты действительно так думаешь?

Герман нежно взял женщину за руку, поднёс к губам ладонь и поцеловал.

— Я был женат, Ксана, у меня было много подруг, но никогда раньше я не испытывал такого фонтана чувств, как с тобой. Иногда мне кажется, что я сплю, заснул за рулём, выехав на Бородинский мост, и то чудо, которое там произошло — чудо нашей встречи, и те чудеса, что случились потом, всего лишь видятся мне… Я этого боюсь, Ксана. Я хочу, чтобы всё было настоящим. Я счастлив от того, что задержался на работе и отправился домой на два часа позже обычного. Я счастлив от того, что встретил тебя…

— Я стояла на краю, — тихо, но очень твёрдо произнесла женщина, отвечая на взгляд Германа. — Ты это знал, но я должна сказать.

Он вновь поцеловал Ксане ладонь.

— У всех бывают трудные дни.

— Ты не испугался подойти.

— Я бы подошёл к кому угодно, потому что тому, кто стоит на краю, нельзя оставаться одному. Но увидев тебя, понял, что мне повезло.

Ксана слушала, улыбалась и с трудом верила, что не спит. С трудом верила, что не придумала встречу с этим бесконечно любящим её мужчиной, воспользовавшись своей новой силой.

«Вдруг я его приворожила? Затуманила разум? Или он просто плод моего воображения?»

Несколько раз Ксана набиралась смелости и пыталась прогнать видение, развеять колдовские чары, но… Герман не исчезал. И даже расставшись на день, она ощущала его присутствие.

В мире.

В городе.

В своей душе.

И когда Ксана думала о Германе, её новая, холодная сущность пряталась, несмотря на огромную силу. Пряталась, но не исчезала, терпеливо выжидая своего часа и зная, что он обязательно придёт.

Но Ксана думала, что победила…

Она была счастлива.

Сегодня Герман позвонил в полдень, сказал, что соскучился. Потом — в четыре пополудни, спросил, где она хочет ужинать. Ксана выбрала заведение, умчалась с работы пораньше, переоделась, привела себя в порядок, с радостным нетерпением дождалась появления Германа, а после ужина убедилась, что костёр их страсти только начал разгораться. Несколько часов блаженства пролетели, словно один миг, и сейчас утомлённые любовники наслаждались простыми прикосновениями друг к другу.

— Поедем в отпуск? — неожиданно предложил Герман.

— Сейчас? — улыбнулась Ксана.

— Если паспорт с собой — можем и сейчас, — молниеносно среагировал мужчина. — Чем меньше задумываешься, тем лучше.

— Ты романтик.

— Я становлюсь им рядом с тобой.

— А в обычное время?

— В обычное время я довольно жёсткий дядя, — не стал скрывать Герман.

— У тебя есть дети?

— К счастью, не обзавёлся.

— Почему, к счастью? — не поняла Ксана.

— Потому что я совсем недавно нашёл женщину, от которой хочу детей, — он рассмеялся. — Но алименты бывшей я всё равно плачу.

— Живёшь насыщенной жизнью?

— Обещаю в отпуске рассказать о себе всё.

— Сегодня не получится, — улыбнулась Ксана. — У меня нет с собой паспорта.

— Хорошо, не сегодня, — Герман провёл рукой по её волосам. — И ещё я подумал, что неправильно дарить женщине телефоны.

— Вернуть?

— Ни в коем случае. — Он взял её за руку и надел на палец кольцо, которое достал, кажется, из-под подушки. — Решил сделать правильный подарок.

Изящное украшение с небольшим бриллиантом.

— Я заметил, что тебе нравится белое золото.

— Красивое… — Ксана полюбовалась на подарок, отставив руку в сторону, и улыбнулась: — Надеешься, что окольцевал?

— Ещё нет, но я над этим работаю.

— У тебя получается.

Ксана поцеловала Германа в губы, вновь улеглась рядом и прижалась к его плечу.

— Я тебя окольцую, — пообещал мужчина.

Она счастливо улыбнулась, но промолчала.

Закрыла глаза и почти сразу уснула.

С улыбкой на губах.

* * *

Финал поездки получился отвратительным.

Два последних дня, а точнее — два последних вечера, перечеркнули всю прелесть «командировки» с молоденькой секретаршей. Сначала Виталину стошнило в постели, и ладно, если бы во сне, а то ведь во время занятия любовью! В самый разгар! А только Борис успокоился и собрался сделать их последнюю ночь в Париже незабываемой, как случилась смерть в ресторане. Проклятый официант не нашёл ничего лучше, чем умереть на руках Виталины, в прямом, будь он проклят, смысле слова, и девушка, естественно, впала в натуральную истерику. Да и кто бы не впал, на самом-то деле, когда прямо на тебе уходит в мир иной незнакомый мужчина? Или знакомый. Главное — уходит. Хрипит, дёргается, холодеет…

Самого Бориса зрелище смерти повергло в ступор, а завизжавшая Виталина и вовсе, как показалось, собралась последовать за официантом, во всяком случае, бледностью и выпученными глазами девушка от него не отличалась. Вернувшись в номер, она наглоталась таблеток и проснулась лишь за час до отъезда. Безжизненная, словно подхватившая чуму кукла, Виталина кое-как собралась и кое-как потащилась за недовольным любовником, промолчав всю дорогу из отеля до Москвы. Пограничники и с той, и с другой стороны дружно сочли, что девушка перебрала с определёнными веществами, багаж досмотрели тщательно, но ничего не обнаружили.

В Шереметьеве Борис с удовольствием избавился от спутницы, взяв Виталине другое такси, хотя изначально планировал ехать на одной машине по двум адресам, и помчался в Лялин переулок, рассудив, что нет худа без добра: накопленный во время двухдневного воздержания пыл не позволит Ксане заподозрить неладное.

— Дорогая, я дома! — крикнул Борис с порога, даже не захлопнув дверь.

— Наконец-то!

Ксана вышла в коридор, и у мужчины перехватило дыхание: королева. Конечно, возраст есть возраст, Ксана не могла похвастаться свежестью, но как же, чёрт возьми, она хороша в чёрном пеньюаре, подчёркивающем соблазнительные округлости!

— Мне кажется, или ты сделала мне подарок? — сглотнув, спросил Борис.

— Подарок? — удивилась Ксана.

Ему показалось — притворно.

— Твоя грудь, — он сделал шаг, но вновь остановился. — Она стала больше.

Борис едва сдерживался, чтобы не проверить догадку на ощупь, и лишь пожирал подругу глазами.

— Хм-м… — Ксана с удовольствием посмотрела на своё отражение и вдруг поняла, что любовник прав: больше. Не намного, но заметно. Вот почему бюстгальтеры стали казаться тесными! Грудь стала не только полнее, но и более упругой. А ноги избавились от щепотки накопившегося за последние годы жирка…

«Но почему Герман ничего не сказал? — спросила она себя и тут же ответила: — Потому что Герман не видел меня до моста».

В памяти появилась Тьма, поднимающаяся от ночной воды. А затем — ощущение горя, память о том неистовом горе, которое привело Ксану на мост и едва не сгубило. И снова — Тьма.

Беспросветная Тьма.

«Я меняюсь…»

Отражение незаметно подмигнуло в ответ.

Но пока следовало продолжить игру.

— Тебе нравится? — с улыбкой поинтересовалась Ксана, слегка отводя плечи назад.

Пеньюар приготовился лопнуть.

— Ты даже не представляешь, как, — с необычайной искренностью ответил Борис, с вожделением пялясь на её новую грудь. На соски, таранящие изнутри тончайшую ткань.

— Прекрасно… — Ксана подошла ближе. — Я соскучилась.

И Борис, наконец, вцепился в неё, демонстрируя ту самую страсть, которая некогда сводила Ксану с ума. Вцепился яростно, показывая, что тосковал на чужбине. Прижал женщину к стене, зацеловал, уделяя особое внимание новой груди, подхватил на руки и едва услышал негромкое предложение:

— Давай начнём в ванне?

Понял, что Ксана права — ведь он полдня был в дороге, — отнёс женщину в ванную, заметил свечи, фрукты, бутылку вина, поблагодарил Ксану особенно крепким поцелуем, сорвал с себя одежду и…

В их прекрасной ванне плавал официант с вытаращенными, будто у мёртвого мопса, глазами. Борис с трудом удержался от восклицания, потряс головой, прогоняя видение, понял, что призрак исчез и ванна выглядит так, как пару секунд назад, и… и ещё понял, что вожделение его оставило. Бесповоротно.

— Устал? — нежно спросила Ксана.

Но в её голосе мужчине почудились — или не почудились — злорадные нотки.

— Слишком долго был в пути, — вздохнул Борис. — Надо принять душ.

— Конечно, дорогой. Я пока наполню бокалы.

Ксана отвернулась, Борис открыл шкафчик, достал голубую пилюлю — ему уже несколько раз приходилось пользоваться ими, — и запил водой, которую Ксана принесла вместе с вином. Женщина стояла спиной, поэтому Борис не увидел появившуюся на её лице улыбку — Ксана знала, что таблетка не поможет.

— Ты не против, если я подожду тебя в ванне?

— Конечно… — Он кашлянул. — …не против… — Борис замер, жадно наблюдая за тем, как любовница сбрасывает пеньюар и наклоняется, осторожно опускаясь в воду.

«Грудь точно прибавила… Но когда успела? И задницу подтянула… Или я забыл, как выглядит её попочка?»

Новая фигура сводила с ума, однако пыл отказывался возвращаться. Борис скривился, пожелав таблетке подействовать быстрее, вошёл в душевую кабинку и включил воду. Но дверцы до конца не закрыл, любуясь улыбающейся из горы пены женщиной.

— Даже не знаю, что на меня нашло…

А в следующий миг почувствовал кислый запах полупереваренной пищи, которой стошнило Виталину, и настроение стало совсем паршивым.

«Что со мной происходит?!»

Борис был в шаге от паники. Он видел перед собой прекрасную, возбуждённую и возбуждающую женщину, но ничего не мог! Не чувствовал привычной силы! Отчаянно хотел, но ничего не шевелилось!

— Дорогой, я тебя жду… — Ксана улыбнулась, показала мужчине стройную ногу и тут же опустила её в пену. И вновь улыбнулась, чуть приподняв левую бровь. И покусав губу. — Дорогой?

— Я тоже соскучился, — рассеянно отозвался Борис, увеличивая напор воды.

— Тогда иди ко мне.

— Не хочу торопиться.

— Борис? Я тебя не узнаю.

«Я сам себя не узнаю!»

Ему хотелось крепко выругаться.

— Что ты делал в командировке? Работал на урановом руднике?

— Был тяжёлый перелёт.

— Настолько тяжёлый?

— Самолёт сильно трясло…

Борис сделал воду ледяной и стиснул зубы, омываясь резкой, освежающей струёй — обычно ему это помогало.

* * *

Остановиться посередине Бородинского моста в «час пик» оказалось не просто…

Не пешком — на машине. При этом Ксана честно попыталась минимизировать ущерб от своих действий: на мост выехала в крайнем правом ряду, постепенно сбрасывала скорость с низкой до «черепашьей», едва докатилась до нужного места, но стоило ей остановиться и включить «аварийку», как сзади послышалось возмущённое гудение клаксона, и Ксане заморгали фарами, требуя ехать дальше.

Но дальше она не собиралась.

Вышла из машины, открыла капот и внимательно посмотрела на двигатель. Ксана не представляла, что именно там пыхтело, поскрипывало и жужжало, но точно знала, что её действия успокоят недовольных. Так и получилось. Нетерпеливый водитель кое-как вклинился в поток второго ряда, проезжая мимо Ксаны, наградил её уничижительным взглядом, но и только: ни ругаться, ни предлагать помощь не стал. Как, впрочем, и остальные водители. Может, кто-нибудь из них и не отказался бы помочь красивой женщине разобраться с технической проблемой, но Ксана демонстративно поднесла к уху телефон и отошла к парапету.

Всё нормально: женщина не может ехать и звонит в сервис.

Но прежде чем набирать номер, Ксане пришлось отыскать точку, в которую Гаап ткнул пальцем — аккуратный круглый ожог на тёмном металле. Не пятно другого цвета, а именно ожог, словно в пальце таинственного «баала» прятался электрод. Нашла, на пару секунд замерла, удивлённая, не понимая, что делать, затем пробормотала: «Наверное, так», и приложила к «ожогу» указательный палец. И негромко вскрикнула, увидев, что на парапете высветились алые цифры телефонного номера.

«Мог бы просто оставить визитку!»

Тем не менее получилось эффектно, и, набирая номер, женщина чувствовала лёгкую робость — она впервые звонила настоящему колдуну. А тот, в свою очередь, ответил сразу, и голос его звучал дружелюбно:

— Я ведь говорил, что ты позвонишь.

— Вы меня узнали? — Ксана долго думала, следует ли говорить «вы», и решила это требование исполнить. Но титул «баал» добавлять отказалась.

— Конечно, узнал, у меня абсолютная память на голоса, — отозвался Гаап. — Доброе утро, Ксана.

— Не очень доброе, — вздохнула женщина.

— Проблемы?

— Сложности.

— Нужно поговорить?

Вопрос прозвучал легко, но Ксана понимала, что утвердительный ответ поставит её в зависимость от баала. Она признает свою слабость. Он окажет услугу и наверняка потребует плату.

Длинный человек с жёстким ястребиным лицом… Что он потребует?

Впрочем, для второй, «холодной» Ксаны, которая владела сегодня их телом, это было неважно.

— Да, мне нужно с вами поговорить.

Он выдержал паузу, и Ксана представила ястребиную улыбку. Которая слегка смягчает жёсткое лицо. Он доволен… Впрочем, если ей что-то не понравится, она всегда может отказаться от сделки. Ведь Тьма — дело добровольное.

— Я смогу приехать на обзорную площадку Воробьёвых гор через тридцать минут, — произнёс Гаап. — Четверти часа хватит?

— На что?

— На встречу. У меня масса дел.

В его устах это прозвучало не хвастовством, а констатацией факта.

— Хватит, — решила Ксана.

— Воробьёвы горы через полчаса. — Гаап бросил трубку.

Ксана посмотрела на парапет — и цифры, и «ожог» исчезли, — усмехнулась, внесла номер в список контактов, захлопнула капот и отправилась на Воробьёвы горы. Неожиданно вспомнив, что не была на них с выпускного вечера, а точнее — с выпускной ночи, с восхитительной летней ночи, когда они, полные сил, задора и надежд, смотрели на утренний город так, словно он принадлежал им.

Словно весь мир принадлежал им.

Небо улыбалось, а поднимающееся Солнце обещало только хорошее. Они стояли у парапета, молча наблюдая за жёлтой звездой, а когда она взошла — засмеялись, запрыгали, отпустили шары и снова засмеялись. Мальчишки в костюмах, которые ещё не научились носить, девчонки в платьях, в разных, но одинаково прекрасных. Прекрасные девчонки…

Те мгновения остались в памяти навсегда.

А сейчас раскинувшийся под ногами город казался отражением самого себя. Отражением не в небе или реке, а в глазах людей и домов, в витринах и окнах машин, надоевший себе и самого себя пугающий.

— Ты выглядишь расстроенной. — Гаап неслышно подошёл сзади, но Ксана не вздрогнула — знала, что баал повторит трюк.

— Я зла.

— Снова? — притворно удивился Гаап. — Это входит в привычку.

— У меня ничего не получилось! — неожиданно нервно, очень-очень нервно выкрикнула Ксана, поворачиваясь к собеседнику. Сдерживаемый гнев прорвался, и перед баалом оказалась не злая женщина, а разъярённая пантера. — Ни черта не вышло! Я выгляжу полной дурой! А чувствую себя идиоткой! Меня снова унизили! Я — дура!

— Что именно произошло? — поинтересовался Гаап, машинально делая шаг назад.

— Колдовство! — рявкнула Ксана. — Оно ушло!

Её глаза вспыхнули диким чёрным огнём. Яростным, но бесплодным — за ним больше не пряталась сила.

— Как это? — баал вновь сыграл удивление.

И сыграл удачно — женщина поверила. Впрочем, сейчас она плохо оценивала происходящее.

— Вчера… — Ксана сбилась, сказала себе, что собирается рассказать незнакомому, в сущности, человеку, о своём великом позоре, хотела промолчать, но решилась продолжить: — Вчера я собиралась унизить Бориса. Я приготовила декорации, надела сексуальное бельё, такое, как ему нравится, купила его любимое вино… Я знала, что после двух дней воздержания он возбудится от одной лишь моей тени, а когда он возбудился — заставила его ослабеть. Не эмоционально — физически. Он хотел, но не мог, — чётко очерченные губы изогнулись в злой усмешке. — Я хотела утешать его, а точнее — издеваться, хотела, чтобы он лёг спать опозоренным и полночи ворочался, проклиная свою слабость, но он… Он сожрал таблетку. Я знала, что так будет, и была уверена, что смогу противостоять химии… И не смогла! Я представила, что он остаётся слабым, отчётливо представила, но ничего не получилось! Таблетка подействовала, несмотря на мои усилия! И вместо того чтобы издеваться, я отдавалась ему до утра!

— Сочувствую.

— В принципе, было неплохо.

— Поздравляю.

— Вы издеваетесь? — возмутилась Ксана.

— Нет, — качнул головой Гаап. — Я приехал, чтобы разобраться. — Он выдержал короткую паузу. — Ответь, только честно: ты его захотела?

— Я его ненавижу, — прошипела женщина.

— Но захотела?

— Нет! — она помолчала, зло покусывая губы. — Под утро, когда Борис уснул, я попробовала заставить его девку проснуться. И тоже не смогла.

— А раньше всегда получалось? — уточнил баал.

— Всегда, — твёрдо ответила Ксана.

— Официанта ты убила?

— Официанта? — Она не сразу поняла, о чём идёт речь, а когда сообразила — вспыхнула от гнева: — Вы следите за мной?!

— Разумеется, — пожал плечами Гаап. — У тебя очень редкий дар, Ксана, поэтому я всё время буду рядом.

Несколько мгновений женщина, не моргая, смотрела на баала, после чего призналась:

— Да, убила.

— Зачем?

— Хотела, чтобы они надолго запомнили эту поездку.

— Они запомнили, — усмехнулся Гаап.

— А что происходит сейчас?

— У тебя кончился запал.

— Что это значит?

— Ты увидела Отражение, — объяснил Гаап. — Причём сделала это сама, без помощи, без проводника. Ты нырнула в настоящий, полный мир…

— Что значит «настоящий»?

Гаап сверкнул глазами — недовольный тем, что его перебили, — но ответил:

— Мир становится настоящим, когда к привычному тебе Дню добавляется Отражение. И теперь ты видишь всё вокруг таким, каким оно было задумано. Ты видишь реальным всё, что было мыслимо, и прикоснулась к силе, которая приходит со всеми отражениями разом. В ту ночь ты собрала столько силы, сколько смогла унести, но теперь эта сила закончилась.

— Она вокруг, — тихо сказала женщина. — Я чувствую.

— Верно, — улыбнулся Гаап и чуть подался вперёд. Как ястреб на курицу. — Но ты не можешь её взять.

— Почему?

— Потому, что я должен снять печать и полностью открыть тебя Отражению. А ты должна принести клятву Первородным.

— Кому?

— Мне.

Ксана посмотрела в его холодные ястребиные глаза и только сейчас поняла, что они мертвы. Нет, перед ней стоял не зомби, не оживший труп — в этом она была уверена, но внутри у Гаапа не осталось ничего, кроме Тьмы, костей и мяса. Ксана поняла, что впервые в жизни видит человека без души.

И это не фигуральный оборот.

— Ты заключил сделку с дьяволом? — едва слышно поинтересовалась женщина.

И увидела, как скривились бледные губы:

— Дьявол был одним из Первородных.

— Что за мир ты обещаешь?

— Мир станет твоей игрушкой.

— А я стану твоей игрушкой?

— Разве сейчас ты на вершине? — поднял брови Гаап. — Мы оба знаем, что нет. Сейчас ты не в состоянии отомстить любовнику и спишь с ним, презирая себя за это. Ты даёшь Борису то, что он хочет, и рычишь, вспоминая силу, которую потеряла. Ты помнишь, как хрипел официант, когда ты рвала ему сердце… Ты помнишь, как наслаждалась животным страхом Виталины и ступором Бориса… Ты всё помнишь. И если откажешься от моего предложения, то вскоре перережешь себе вены.

«Не перережу! У меня есть Герман! У меня есть Герман!! Моя любовь! Мой мир! Мой настоящий мир!!»

«Что он скажет, когда узнает, что ты всю ночь трахалась с Борисом?»

«Герман меня любит!»

«Что он скажет?!»

«Ничего!!»

Ксана посмотрела в мёртвые глаза Гаапа и слабо улыбнулась:

— Получается, у меня есть шанс остановиться?

— Еще никто не останавливался, — качнул головой баал. Поправил галстук, повернулся к дороге, где его ждала машина, и через плечо бросил: — Звони, когда соберёшься принести клятву.

* * *

— Как это ты мне позвонишь? Когда? — растерялась Виталина. — И почему мы не сможем видеться какое-то время? Мы ведь работаем вместе.

— Под словом «видеться» я имел в виду то, как мы виделись в последнее время, — несколько витиевато объяснил Борис.

Однако девушка категорически отказывалась понимать намёки:

— Не будем спать?

— Да.

— Почему?

— Потому, что наши отношения запутались, — вздохнул Борис.

— Ты говорил, что собираешься её бросить, — напомнила Виталина.

«Конечно, говорил, я ведь должен был затащить тебя в постель! И я действительно её брошу. Рано или поздно я брошу Ксану, но только не ради тебя, дура крашеная!»

Так Борис подумал. Ответить же, разумеется, хотел иначе — в этом у Бориса был большой опыт, — но не успел.

— Ты с ней переспал! — догадалась Виталина.

— Естественно, переспал, — пожал плечами Борис. — Я ведь вернулся домой после довольно долгого отсутствия, она ждала, и мы… В общем, мы пока не расстались.

— Но ты обещал! — на её глазах выступили слёзы.

— Я не мог из аэропорта отправиться в гостиницу ради того, чтобы сделать тебе приятно. В конце концов, у меня есть дом…

— Но ты обещал!

— Гм…

Вот и думай теперь: то ли девочка действительно настолько наивна, то ли поездка в Париж снесла ей крышу, заставив вообразить то, чего нет и никогда не будет. До сегодняшнего разговора Виталина беспрекословно принимала правила игры «начальник-секретарша» и довольствовалась обещаниями, которые никто никогда не выполняет. Но теперь в ней что-то изменилось…

«Придётся уволить, — подумал Борис, с нежной улыбкой глядя на подругу. — Но она способна устроить скандал… Видимо, надо будет заплатить…»

Но не сейчас, потом… А сейчас Борис не мог не отметить, что Виталина выглядит гораздо лучше, чем при расставании в аэропорту: глаза блестят, влажные губы чуть приоткрыты, и даже кожа, кажется, слегка светится. Девушка привела себя в порядок и продемонстрировала любовнику все те козыри, которые некогда привлекли его внимание. Даже надела под белую блузку чёрный бюстгальтер, знала, что Борису нравится это сочетание, а Ксана никогда так не одевается. И сейчас Борис нет-нет, да бросал взгляд под полупрозрачную ткань, подмечая небольшие полушария, уютно устроившиеся в чёрном кружеве.

И потирал после этого подбородок.

Это обстоятельство, а точнее — два обстоятельства, мешали Борису повести себя с Виталиной так, как следовало: использовать наработанный за годы опыт и закончить глупый разговор конкретным решением. Эти обстоятельства заставляли Бориса вспоминать о том, что с Ксаной у него получилось лишь благодаря голубой пилюле, а горячая Виталина не оставляет равнодушным даже за столиком кафе.

К тому же они встретились неподалёку от её дома, в том самом заведении, где начался их роман: шёл дождь, он подвёз Виталину с работы, они забежали выпить по чашке кофе, разговорились и оказались у неё.

В кровати.

Сегодня дождя не обещали, но времени у них было полно — ведь на работу только в понедельник…

— Подвезёшь меня до дома? — негромко спросила девушка, и Борис понял, что она тоже вспомнила тот день. — Подвезёшь?

В ответ он медленно накрыл её руку ладонью.

— Подвезу.

Виталина улыбнулась.

* * *

— Сегодня вечером? — переспросила Ксана, медленно идя по тротуару. — Нет, Герман, боюсь, сегодня не получится.

— Ты занята?

— Увы, да.

Она ожидала вопроса: «Чем?», но Герман тактично промолчал, не дав повода усомниться в своём воспитании. Выдержал паузу, показывая, что рассчитывал на иной ответ, и негромко продолжил:

— А если я скажу, что готов задать один очень важный вопрос?

И у Ксаны закружилась голова. Так сильно, что пришлось остановиться и перевести дыхание. Так сильно, что стало трудно стоять. Так сильно, что стало понятно — это счастье.

Всё будет хорошо.

Она знала, какой вопрос прозвучит, и не сомневалась, какой ответ даст.

Всё будет хорошо.

Мир, такой злой и чёрный три дня назад, улыбнулся и ободряюще кивнул…

Всё будет хорошо.

Лучший на свете мужчина встанет на одно колено и возьмёт её за руку. Ксана представила горящие глаза Германа, почувствовала тепло его ладони, и у неё предательски защипало в носу.

Завтра она станет счастливой.

Завтра, потому что сегодня нужно уладить кое-какие дела.

— Ксана? — осторожно спросил Герман, которому не понравилась затянувшаяся пауза.

— Договоримся так, — произнесла женщина, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Закажи столик на завтра в том ресторане, где мы были в первый раз. Встретимся в семь вечера, и ты задашь вопрос.

Герман догадался, что она планирует делать сегодня, поэтому спорить не стал.

— Я буду с нетерпением ждать завтрашнего вечера, Ксана, с огромным нетерпением.

— Я тоже.

— Ты сделаешь меня самым счастливым человеком на планете.

Женщина улыбнулась и отключила телефон.

Завтра Герман попросит её руки, она ответит согласием, и в её жизни начнётся новый и, возможно, счастливый этап. А возможно — самый счастливый.

«Ты знаешь Германа всего два дня», — негромко напомнила вторая, холодная Ксана.

«Тебя тоже».

«Я — это ты».

«Два дня», — с напором повторила Ксана.

«Зачем ты так говоришь?», помолчав, спросила Ксана. «А зачем ты так сказала о Германе?»

«Я ему не верю».

«А я — тебе».

«Я — это ты. Веришь ты в это или нет, принимаешь или нет, нравится тебе или нет, но я — это ты. Я — отражение тебя в тебе. Я — твоё горе и твоя боль. Я — тьма, которую ты собрала с поверхности реки — она была твоей… нашей. Ту тьму нам подарил Борис».

«Не напоминай о нём!»

«Как ты с ним поступишь?»

Ксана замедлила ход и задумалась.

Она хотела убить подлеца. Она хотела его унизить. Но сейчас она хотела просто выгнать Бориса из своей жизни. Просто выгнать, без обид и скандалов — навсегда.

«Мне кажется, сегодня удачное время, чтобы его бросить, — улыбнулась холодному отражению Ксана. — Ночь была восхитительной, он без ума от моих умений и новой фигуры, он снова влюбился, и ему будет больно слышать, что я ухожу к другому мужчине. Который сильнее его во всех смыслах».

«Неплохая идея», — негромко одобрила холодная.

Ответить Ксана не успела: в трёх шагах впереди распахнулась дверь небольшого кафе и одновременно послышался знакомый голос. До боли знакомый. Ещё через секунду женщина увидела знакомую мужскую фигуру в знакомой одежде и встала как вкопанная. Ошарашенная и вновь опустевшая. Безжизненно глядя на то, как Борис приобнимает белокурую девушку за талию, что-то шепчет ей на ухо и смеётся… Они смеются. Они вместе.

Они вместе…

К счастью, из кафе любовники свернули налево и не заметили застывшую Ксану.

А может — к несчастью…

Они прошли по улице и скрылись во дворе.

Пошедшая за ними Ксана остановилась, прислонилась к стене дома и покачала головой, пытаясь отогнать страшное видение. Её глаза застилали злые слёзы, а перед глазами… поверх слёз или за ними… сначала расплывчато, а затем всё более и более чётко, Ксана увидела происходящее в квартире. Как будто стояла в углу комнаты, невидимая и всевидящая. Постепенно наполняющаяся Тьмой страшной обиды.

Ксана смотрела, как Борис срывает с Виталины блузку, а она расстёгивает ему брюки. Слышала шёпот:

— Вита, ты не представляешь, как я по тебе соскучился.

И её ответ:

— Мы не виделись всего день.

— Целый день! Целый!!

Борис целовал подружку с такой страстью, что Ксана едва не взвыла от ярости и обиды. Едва сдержалась, чтобы не расцарапать себе лицо, чтобы не сломать о стену ногти. До крови… До солёной крови…

Борис не просто изменял — он был по уши влюблён в Виталину и только посмеётся, услышав, что Ксана уходит.

Она ощутила полнейшее бессилие.

Она ничего не могла сделать.

Только смотреть, страдать, чернеть и трястись от ненависти и злобы. От сдавливающей душу обиды. От унижения…

— Вижу, тебе не хватило подруги, — промурлыкала Виталина, лаская Бориса рукой.

— У неё нет того, что есть у тебя, — ответил мужчина. Ксана закусила губу.

— Чего же?

— Твоей красоты… твоего огня…

— Ты меня хочешь?

Дальше Ксана слушать не стала. Стряхнула видение, не сумев избавиться от принесённой им тьмы, набрала номер Гаапа и отрывисто, не здороваясь и не представляясь, бросила:

— Нужно встретиться.

* * *

Она ожидала, что окажется в старинном и мрачном особняке, возможно — в подвале, а сам особняк скорее всего будет с колоннами и скорее всего — за городом, но присланные Гаапом «сотрудники» отвезли Ксану в Оружейный переулок, к высокому, массивному дому, нависшему над Садовым угрожающей скалой стекла и бетона. И не ошиблась молодая женщина лишь в том, что встреча состоялась в подвале. Можно даже сказать — в подвале подвалов. Чёрный «Мерседес», в котором были тонированы даже фары, въехал в подземный паркинг, молчаливые «сотрудники» проводили Ксану к лифту, но тот отправился не вверх, а вниз, и опускался довольно долго. А когда дверцы раскрылись, разойдясь в разные стороны, женщина увидела гигантский подземный зал, выложенный крупным серым камнем, с высоким сводчатым потолком, галереей, идущей примерно в трёх метрах от пола, и алтарём у дальней стороны. Стены украшали барельефы, на которые Ксана поначалу не обратила внимания — она искала взглядом Гаапа, — и лишь потом сообразила, что в украшении зала использовались сцены казней, пыток и свального греха. Ничего более. Только они, в исключительно разных вариациях. Причём иногда пытки и соития присутствовали на барельефе одновременно, а иногда соитие и было пыткой… Например — с драконом…

Сам Гаап обнаружился у алтаря, облачённый в длинную коричневую рясу с очень широким воротом. Подойдя ближе, Ксана поняла, что ряса сделана из грубой ткани, а подпоясывался Гаап простой верёвкой. Он сидел у стены, на каменной скамье и держал в руке оловянный кубок с водой. На появление женщины не среагировал: не поднялся, не поздоровался.

— Я пришла принести клятву, — произнесла она, глядя на Гаапа в упор.

Тот улыбнулся, смягчив черты ястребиного лица, но не повернул головы.

— Клятву, — повторила женщина.

И опять никакой реакции.

Ксана немного подождала, недоумевая, а затем уточнила:

— Я хочу принести вам клятву, баал Гаап.

И вот тогда мужчина ответил — скрипучим голосом:

— Не только её.

— Вы хотите большего?

— Клятва — это всегда большее, — он поднялся и сделал несколько маленьких шагов вдоль стены, оставив кубок на скамье. — Клятва — это не только слова, Ксана, клятва — это покорность.

— Я понимаю, баал Гаап.

— Уверена?

До сих пор в ней говорили лютый гнев, яростная обида и жуткое унижение. До сих пор она не думала, а просто шла туда, где сможет отыскать не утешение, но месть. Ксана жаждала крови и лишь сейчас вспомнила, что всё на свете требует платы.

— Что означает покорность?

— Ты хочешь подумать ещё, или мы начинаем церемонию?

И женщина поняла, что ей предоставлен последний шанс остановиться. Самый последний. Клятва сделает её другой, отвратит от жизни, которую она вела, и подарит новый мир. Ещё не познанный, но уже пугающий. Однако сейчас это обстоятельство не имело значения, потому что Ксана знала — клятва сделает её сильной и позволит расплатиться за пережитое.

— Я принесу клятву, чего бы мне это ни стоило, — твёрдо сказала женщина. — Мне нужна сила.

— Она туманит голову, да? — прищурился Гаап.

— Скорее, делает ясной.

— Сила позволяет добиться многого, но действительно ли ты готова заплатить любую цену за обретение возможности достичь любой цели?

— Что значит — любую цену?

— Ту, которую я назову. Ту, которую потребует с тебя Ша за разрешение пить из нескончаемого источника…

— Я уже брала силу!

— Но отказывалась меняться…

— Эта сука сопротивляется! — неожиданно выкрикнула Ксана, и Гаап рассмеялся.

— Такой ты мне нравишься больше, моя прекрасная ведьма, гораздо больше.

«Надо остановиться! — простонала про себя Ксана. — Герман…»

Но обида туманила голову и удесятеряла силу холодной Ксаны. У которой раздувались ноздри от жажды крови, которая чуяла разлитую вокруг силу и стремилась к ней, для которой любая цена не значила ничего…

— Дай мне силу, Гаап, — прошептала она. — И прими мою покорность!

А силы здесь полно — сила тёмной и необыкновенно мощной энергии Ша. Сила клубилась в углах, скользила по стенам, обрамляя ужасающие барельефы резкими тенями, ласкала ноги Ксаны и поднималась чуть выше, вызывая сладкое предвкушение.

— Прими мою покорность…

Баал резко обернулся и приблизился так, что их глаза разделяло не более двадцати сантиметров. Приблизился и вцепился ей в плечо крепкими, жёсткими пальцами.

— Скажи, что ты хочешь!

— Я хочу…

— Скажи, что мечтаешь о могуществе Тьмы!

— Я мечтаю…

— Скажи, что жаждешь Зла…

«Остановись!»

Но другая, новая Ксана не среагировала на отчаянный возглас Ксаны прежней.

— Я жажду, баал, — прошептала она, преданно глядя в ястребиное лицо. Плечо пронзала боль. — Прими мою покорность, умоляю.

— Раздевайся.

Гаап не отвернулся, но Ксане было всё равно. Она чуть улыбнулась, выпрямилась, спокойно расстегнула и сбросила на пол платье, скинула туфли, поставила левую ногу на скамью и сняла чулок, затем обнажила правую ногу и лишь после этого избавилась от трусиков.

— Раньше ты носила лифчики, — заметил Гаап.

— С недавних пор я могу вновь обходиться без них, — усмехнулась в ответ Ксана и чуть качнула грудью. — Она поднялась.

— Хорошо быть ведьмой?

— Мне нравится.

— Тогда выпей.

Он указал на чашу, что оставил на скамье, но сейчас в ней была не вода.

— Это кровь?

— Ещё нет, — покачал головой Гаап. — Это Тьма и твоё Зло, женщина. Чернота Отражения и горе, которое стало ненавистью. Это твоё желание стать новой и обрести силу. Это прокисшее вино, выдавленное из отравленного винограда. Это яд, которым пропитается твоя жизнь…

Он поднёс чашу к её губам, и Ксану передёрнуло от резкого, отвратительного запаха гниения.

— Это смерть, которую ты принесёшь в мир…

Ксана сделала глоток. В голове зашумело.

— …жестокость, которая станет твоей сутью…

Второй глоток дался труднее, внутри начались болезненные спазмы, зато голос первой Ксаны окончательно затих.

— …твоя покорность принять из моих рук всё, что угодно!

Третий глоток получился самым кошмарным. В нём появился привкус всех смертных грехов, и, сделав его, Ксана решила, что умерла. Проклятая жидкость растеклась по телу раскалённой лавой, сжигая всё, что было Ксаной. Не убивала — в пылающем внутри огне Ксана чувствовала новую себя и дикую, необузданную силу. Чарующую силу, обещающую невозможное могущество. Свою силу.

— Что дальше? — пролепетала она, с трудом ворочая языком.

— Дальше золото с раскалённой бронзой.

— Я должна его съесть?

— Ты должна его стерпеть.

Из маленькой дверцы вышли и приблизились женщины в чёрных одеяниях, оставляющих открытыми лишь руки и глаза. Первая несла тигель, в котором пузырилась золотая масса, в руке второй Ксана увидела стилус, больше похожий на стилет.

— Ты готова?

— Да.

Стилус погрузился в тигель, женщина чуть помедлила, позволяя Ксане «насладиться» видом расплавленного металла, а затем прочертила на её плече первую линию.

Если бы не лава, которая жгла Ксану изнутри, она ни за что не вынесла бы пытки. Раскалённое золото резануло по коже. Потом ещё! И ещё! Невыносимая боль требовала выхода, хотелось кричать, но Ксана удержалась. Сжала пальцы в кулаки, заскрипела зубами, прокусила губу, но удержалась и дождалась окончания церемонии, больше похожей на экзекуцию. Получила печать на левое плечо.

А дальше…

— Выпей вина. — Гаап вновь поднёс к губам Ксаны чашу, но на сей раз в ней оказалось плотное, терпкое и очень вкусное красное. — Тебе нужны силы.

— Для чего? — едва слышно спросила женщина.

Она едва стояла на ногах.

— Остался заключительный этап церемонии.

— Какой?

— Кровь.

— Я должна скрепить наш договор кровью?

— Да.

— Хорошо.

— Но не своей.

«Сотрудники» ввели в зал обнажённого Германа.

А Ксана даже не вскрикнула. Не смогла. Окаменела, увидев мужчину, и лишь через минуту, не меньше, сумела прошептать:

— Это жестоко.

— А я тебя не в детский театр нанимаю, — спокойно ответил Гаап.

Герман изумлённо смотрел на женщину, но молчал. Хотел что-то сказать, Ксана видела артикуляцию, но молчал — баал отнял у него голос.

Оставил только взгляд…

— Я могу отказаться? — прошептала Ксана. Та, которую ещё не сожгла раскалённая лава.

— Можешь.

— И что будет?

— Ты уйдёшь, — неожиданно для женщины ответил Гаап.

— Просто уйду?

— И будешь до конца жизни носить мою Печать, — усмехнулся баал. — И будешь плакать по ночам, вспоминая прикосновение к силе. И перережешь себе вены, меньше чем через неделю.

— Ты не можешь так поступить со мной. — Ксана смотрела на Германа, и из её прекрасных глаз текли крупные слёзы. В которых отражалась её любовь.

— Я уже так поступил с тобой.

— Пожалуйста…

— Я сделал всё, что мог — он молчит, — Гаап кивнул на мужчину. — Но можно вернуть ему голос…

— Нет! Не надо, пожалуйста, только не это!

— Согласен… — Баал нежно провёл рукой по полной груди Ксаны, задержался, чуть сдавил сосок, а потом потянул его на себя. Герман смотрел на парочку с яростью. — Ты можешь уйти, Ксана, но он останется в любом случае. Он — твоя плата за возможность обрести силу или за возможность уйти. Ты сделаешь выбор, плата будет взята. — Гаап поцеловал женщину в плечо. И вложил ей в руку кинжал. — Не ошибись.

— Гаап…

— Баал Гаап, — поправил он Ксану. — И ты должна встать передо мной на колени, ведьма.

— Я…

— Или уйти.

— Ты…

— Баал Гаап! — рявкнул Первородный.

И Ксана, трясясь от сдерживаемых рыданий, опустилась на колени.

— Баал Гаап…

— Я приношу тебе клятву… — громко произнёс Первородный.

Она должна была повторять. Или уйти.

— Я приношу тебе клятву…

— …верности…

— …верности…

— …почитания…

— …почитания…

Тем временем «сотрудники» уложили Германа на алтарь и плотно затянули ремни на руках и ногах.

— Я мечтаю лишь о том, чтобы служить тебе…

— …тебе…

— И клянусь на крови!

Она знала, что делать.

Ксана резко поднялась, в три шага приблизилась к алтарному камню, двумя руками вскинула кинжал и резко, на выдохе, вонзила его в грудь Германа.

Кровь брызнула на её прекрасные, чётко очерченные губы и мёртвые, совершенно пустые глаза.

Глаза человека, лишённого души…

* * *

Борис открыл глаза и сразу понял, что не дома: в их с Ксаной спальне окно располагалось справа, было намного больше и закрывалось бордовыми, а не жёлтыми шторами. Борис понял, что не дома, и потому испытал короткий, но очень резкий панический приступ: «Как же так?! Как получилось, что я уснул здесь?» Но через несколько секунд успокоился и принял происходящее.

Он остался у Виталины, потому что ему было хорошо.

Просто — хорошо.

В её объятиях, в её постели, в её доме. Остался, потому что не мог уйти, потому что сделал выбор.

Приступ паники прошёл, и настроение молниеносно улучшилось. Даже не улучшилось — стало прекрасным. Борис припомнил совершенно восхитительный вечер, плавно перешедший в невообразимо восхитительную ночь, страстные чувства, испытанные едва ли не впервые в жизни, и понял, что решение остаться оказалось самым правильным за много последних лет.

Он сделал выбор.

Неожиданно для себя выбрал обыкновенную девчонку, не подходящую ему ни по статусу, ни по положению. Выбрал, потому что любит.

Борис повернулся к Виталине, улыбнулся и тихо произнёс:

— Доброе утро.

— Доброе утро, милый.

Она была такая сонная, мягкая, тёплая, нежная, что мужчина не удержался — крепко поцеловал Виталину. А потом ещё раз…

— Ты не опоздаешь на работу? — хихикнула девушка, почувствовав на себе его руки.

— Сегодня выходной.

— Борис?

Желание накатило так, что он не мог остановиться.

— Сегодня мы с Ксенией расстаёмся. Клянусь!

Виталина прекрасно понимала, к чему приведёт ночёвка в её квартире, и роль свою сыграла безупречно: не захихикала, ничего не сказала в адрес проигравшей соперницы, лишь тесно прижалась к мужчине и проворковала:

— Я тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю, — нежно ответил Борис.

Затем отстранился, чуть приподнявшись над девушкой, ласково улыбнулся и крепко сжал её шею руками. Сдавил, глядя на захрипевшую Виталину с лютой злобой, одновременно понимая и не понимая, что творит.

Он так и говорил на суде: «Я не понимал, что делал».

И был абсолютно честен.

Но ему никто не поверил.

* * *

— В эфире «Информационный марафон НСН» и я, его ведущий, Всеволод Нерознак. Главной новостью дня остаётся убийство известным бизнесменом Борисом Нельковым своей молодой любовницы Виталины Дадупленко. Как сообщила гражданская жена Нелькова, Ксения Болгарина, причиной убийства могло стать нежелание Нелькова разрывать их отношения. «Я не думала, что он так сильно меня любит», — сказала госпожа Болгарина в интервью нашему корреспонденту…

Ксана выключила радио, остановила машину в правом ряду, включила «аварийку» и вышла на Бородинский мост.

На середину.

Как тогда.

Облокотилась на парапет — как тогда, — но огляделась совсем другим взглядом: опытным, внимательным, знающим, как правильно смотреть сквозь окружающие отражения. Знающим, куда смотреть.

Ведь отражений много, они накладываются друг на друга, обновляются и отражаются вновь, умножая своё великое число. Одни отражения смеются, делая мир ярче, другие чернеют лютым злом. Одни наполняют мир, меняя его своей истиной, другие разлетаются в дым, оставляя за собой лишь сожаление об утраченном.

Как выяснить, какое отражение станет реальностью?

— Постойте! — услышала Ксана знакомый голос. — Постойте!

Резко повернулась и увидела себя. Мрачную, злую и полностью опустошённую, захлебнувшуюся в горе и не чувствующую ничего, кроме него. Увидела себя, в клочья разорванную проклятым видео, увидела себя, бредущую по мосту с телефоном у носа, рыдающую, жалкую…

И увидела Германа, резко остановившего машину в правом ряду.

— Постойте! — Он подбежал, взял за руку и заставил поднять голову. Он посмотрел в её заплаканные глаза: — Что случилось?

— Не ваше дело!

Она ответила резко, с болью.

— Уже моё.

— Уйдите!

— Не уйду!

— Пожалуйста… — Ксана не выдержала, разрыдалась, держа Германа за руку, разрыдалась в голос, в крик, проклиная судьбу и мир, а потом прижалась к его плечу и затихла. Стояла, дрожа плечами и душой, но больше не рыдала.

Стояла.

Не дошла до середины моста.

Не заглянула в реку.

Не стала другой.

— Одна минута, — прошептала Ксана, глядя на несбывшееся отражение. — Герман, любимый, почему ты так задержался?

Под её взглядом отражение задрожало, покачнулось, оторвалось от реальности и медленно поплыло над мостом, чтобы рухнуть вниз и обратиться в тёмную воду.

Одна минута…

И годы по часам,
И сердце-ястребок,
Я дышу радостью,
Нет большей сладости жить.
Я дышу радостью,
Нет большей сладости жить[3].

Макам III Ранний автобус

Всегда разные судьбы,
Незнакомые лица,
Кто-то смотрит в окно, кто-то спит,
Кто-то очень устал,
Хочет сесть и злится
На того, кто просто сидит[4].

Ingresso

Отсюда открывался потрясающий вид на лежащее внизу озеро, стиснутое слева и справа двумя массивными скалистыми горами. Та, что слева, называлась Мохнаткой — за то, что на её камнях росли редкие деревья, напоминающие зелёную шкуру, а та, что справа — Голой, потому что её склоны были пусты и безжизненны. Горы казались тянущимися друг к другу сёстрами, но озеро навечно разделило их, вальяжно развалившись к западу, в сторону долины, где сливалось с небом, совершая таинство магического перехода из мира здесь в мир там, нарушая все законы Дня и Отражения. Запад был наполнен неизведанным, экспериментировал с красками и силами, каждый день выдумывал новое, и каждый новый его закат становился прекраснее прежнего.

Солнце, медленно падающее в гладь неба, отражённую в глади воды…

Лучи, скользящие по ряби, путающиеся в едва заметных волнах и вспыхивающие миллионами ярчайших самоцветов.

Облака, глядя на которые, улыбался сам Господь.

Шорох травы, встревоженной едва заметным ветерком.

Умиротворение…

Счастье.

Его переживал мужчина, сидящий на низеньком пне, вытянув ноги и облокотившись на тёплый валун. Справа, на плоском камне, разложены овечий сыр, свежая зелень и пахучий серый хлеб, стоит бокал красного вина, аромат которого способен взволновать даже мёртвого, и мужчина изредка подносит бокал к губам, наслаждаясь не только запахом, но и насыщенным, терпким вкусом. Он смакует последние мгновения дня и хочет одного: чтобы они длились вечно.

Но вечного не существует.

Солнце утонуло в озере, озорно подмигнув напоследок пронзительным лучом, вечерние сумерки плотно окутали горы, обещая в скором времени непроглядную тьму, ветерок стал холодным, за спиной послышался скрип, блеснул свет керосиновой лампы, и мягкий женский голос произнёс:

— Милый, ты идёшь? Ужин готов.

Из раскрытой двери скромного домика аппетитно запахло жареным мясом, прекрасным стейком, приготовленным так, как мужчина любит — с кровью. Ещё его ждут терпкое красное вино, огонь в камине, на который так приятно смотреть, лёжа на мягких шкурах, а потом — чудесная ночь с молодой и горячей красавицей. Черноволосой, чернобровой, черноглазой. С пухлыми губами, узкими плечами и упругой грудью.

— Милый? — повторила она.

— Я посижу ещё, моя радость, и сразу приду, — не оборачиваясь, произнёс мужчина. — Ещё чуть-чуть.

— Хочешь, я посижу с тобой?

— Не сейчас, моя радость, я хочу побыть в одиночестве.

— Я тебя жду, милый.

— Я скоро.

Дверь снова скрипнула, на этот раз — закрываясь.

Именно так скрипела дверь в доме его деда, в деревне, куда его отправляли каждое лето. Скрип двери стал для него символом детства, тепла и беззаботности, но он не слышал его с тех пор, как дед умер, а родители продали «старую избу». Всю жизнь он прожил среди смазанных петель, но невозможное стало возможным, и звук вернулся. Звук из детства.

Звук, слыша который он улыбался.

А горы почти исчезли в ночной тьме. И Мохнатка, и Голая, и озеро — мир вокруг обратился в бессмысленный чёрный квадрат, и нужно идти домой. Или в дом, где у разожжённого камина его ждёт прекрасная черноглазка.

Нужно выбирать.

Мужчина поднялся, потянулся, сделал несколько шагов, обходя валун по хитрому кругу: четыре шага по часовой стрелке, затем три — против, затем шаг в сторону от камня и…

И оказался в просторной гостиной, больше походящей на танцевальный зал: высокие потолки, паркет, место для струнного квартета… И здесь действительно танцевали, правда, в основном вальсы и танго, поскольку владелец особняка любил их особо. Для других приёмов здесь накрывали столы. Или устраивали светский салон, с мягкой мебелью, коврами и приглушённым светом… Но сейчас в обширном зале не было гостей, мебель ждала своего часа на складе, и только стулья замерли шеренгой вдоль стены, да дремал в углу рояль.

Ни гостей, ни слуг.

В центре зала покоится на мощной треноге большая картина без рамы. А на картине — прекрасное озеро, лежащее меж двух высоких гор. Слева та, на которой растут деревья, справа — Голая. Озеро уходит на запад и, кажется, сливается с небом, нарушая все законы Дня и Отражения. Скоро закат. На невысоком пеньке полулежит, облокотившись на валун, черноволосая и черноглазая девушка в легчайшей блузе и тонкой юбке до пят. Одежда, вроде, целомудренная, но так облегает округлую фигуру деревенской принцессы, что желание возникает само собой.

Девушка смотрит на озеро.

Она ждёт…

— Её звали Мила, — негромко произнёс мужчина, пристально глядя на картину. — Она была старше меня лет на семь или восемь… Не помню точно. Помню лишь, что для того возраста это было непреодолимым препятствием. Мы относились к разным поколениям…

Справа от картины мялся художник — Бергер. Сейчас, когда работа была завершена, его не волновали эмоции и переживания клиента — их Бергер изучал во время написания полотна. Тогда они были важны и волновали художника, тогда он ловил каждое слово. А сейчас ему было плевать. Но Бергер понимал, что клиенту необходимо выговориться, и молчал, изображая предельное внимание.

— Когда я видел Милу, на улице становилось светлее и мне казалось, что я пою. Однажды я подглядел, как она купается в озере… Тот эпизод стал самым ярким воспоминанием в моей жизни. Всё стирается, тускнеет, я… Я ведь дважды стоял на краю гибели, перед лицом смерти — это не шутка… Я дважды был почти мёртв и не сомневался, что те острейшие чувства останутся со мной навсегда, но сейчас они выцвели и потухли. А образ купающейся Милы хранится здесь… — Мужчина приложил руку к сердцу. — Я помню идеально… Я помню так, словно родился для того, чтобы это увидеть…

И сентиментально улыбнулся, переживая прикосновение к детской мечте.

И не стал рассказывать, как возненавидел того, кто стал мужем черноглазки.

— Не знаю, как, Бергер, но вам удалось стопроцентное попадание. Девушка, которую вы создали, — это Мила, один в один: и внешность, и поведение, только при этом… — Мужчина сбился, но потом вспомнил, сколько всего уже рассказал художнику, и не стал ничего скрывать: — Только при этом она замечает меня.

— Она вас любит, — тихо отозвался Бергер.

— Да.

— Вы довольны работой?

— Пришло время поговорить о делах?

— Оно всегда приходит.

— Знаю. — Мужчина ещё раз оглядел картину, из которой только что вышел, покачал головой, провёл пальцами по холсту, в очередной раз убеждаясь, что на нём действительно слой масляной краски… И не один слой. После чего вновь посмотрел на Бергера: — Как вы это делаете?

Художник прекрасно понял вопрос, чуть поклонился и улыбнулся:

— У меня есть секрет.

— Виртуальная реальность?

— Да.

— Вы лжёте.

— Хорошо, что мы оба это понимаем, — улыбнулся Бергер. — Такие отношения называются честными.

Он намекал на их первый разговор, напоминал, что в основе их договора лежит правило — не задавать лишних вопросов. Тогда мужчина согласился. Наверное, потому, что в глубине души не верил словам Бергера. Сейчас же заказчик увидел результат и, несмотря на то что понял намёк, не смог промолчать:

— Вы колдун?

— Я — художник, — негромко, но твёрдо ответил Бергер. — Я пишу картины по индивидуальному заказу. Таков мой дар и мой секрет: я могу написать мечту. Красками. На холсте. Специально для вас.

— Вы колдун.

— А вдруг я гипнотизёр? — улыбнулся Бергер. — Вдруг всё это время вы просто стояли рядом с картиной, воображая то, что вам дорого?

— Я помню, как вы помогли мне войти внутрь.

— Гипноз…

— Нет, всё-таки колдовство.

Бергер чуть заметно вздохнул.

Ему очень хотелось повторить жест мужчины — провести пальцами по холсту, почувствовать неровность краски, её тепло, её силу… Хотелось так, что Бергер спрятал правую руку в карман, потому что давным-давно принял правило не прикасаться к чужой мечте и свято его соблюдал.

— Зачем препарировать тайну? — поинтересовался он после короткой паузы. — Зачем вам знать, как случилась эта картина? Зачем вам мой секрет, когда у вас своих огромное количество? Я обещал написать вашу мечту — я сдержал слово. А вы — сдержите своё. И наслаждайтесь индивидуальным раем.

— Я давно живу и много видел, — медленно произнёс мужчина. — Но вам удалось меня удивить, Бергер.

— Спасибо.

Художник снова поклонился.

Когда-то его имя было известно широкой публике, о нём говорили, называли сверхновой звездой современного искусства. Персональная выставка в Манеже, две — в Доме художника, громкие похвалы от итальянских и американских галеристов… А потом он исчез. И теперь его имя знали только очень богатые люди, способные заплатить сверхъестественную сумму за одно-единственное полотно. Рассказы об особых картинах Бергера передавали друг другу негромким голосом и только тем, кому доверяли. Ибо речь шла о том, что невозможно объяснить классической физикой.

Особые картины Бергера отражали мечту заказчика.

— Оговоренная сумма будет переведена вам в течение часа.

— Прекрасно. — Бергер помолчал. — Теперь, с вашего позволения, просьба: пожалуйста, не входите в картину при посторонних. У людей могут появиться ненужные вопросы, а это не в наших интересах.

— Вы уже говорили об этом, — кивнул мужчина. — А как быть с выходом? Вдруг свидетель появится, пока меня не будет?

— Сколько бы времени вы ни провели внутри картины, здесь, в реальности, пройдёт от двух до пяти секунд, не более, — ровным тоном ответил Бергер. — Об этом я тоже рассказывал, просто вы забыли.

— Да, забыл…

Точнее, тогда он просто не верил, вот и не обращал внимания на инструкции.

— То есть я могу оставаться внутри сколь угодно долго?

— Сколько вам заблагорассудится, — подтвердил Бергер. — Но предупреждаю: долгое пребывание в картине обязательно повлияет на ваше мировосприятие. Вы начнёте путаться в реальности и сойдёте с ума. Прецеденты были.

— Вы меня пугаете?

— Просто рассказываю. Я не заинтересован в проблемах, которые можно избежать обычным предупреждением.

— Разумно. — Мужчина помолчал, потом вновь прикоснулся к холсту — его неудержимо тянуло к нему — и поинтересовался: — Что станет после моей смерти?

В конце концов, он далеко не мальчик.

— Картина превратится в обычную картину, — ответил Бергер. — Её душа умрёт вместе с вами.

Punto

Если кто-то считает, что раннее утро — это романтичная пора, когда набежавший с речки туман тонкой вуалью прикрывает мир, воздух кажется вкусным, прозрачным, а день обещает только хорошее…

Тот ошибается.

Раннее утро — это прохлада, зевота, пустота на улицах, которая иногда радует, когда ни с кем не хочется встречаться, а иногда — тревожит. Например, когда ты идешь по небольшой дороге в Подмосковье, где слева от тебя лес и справа — лес. Деревья ещё не избавились от запутавшейся в ветвях тьмы, среди кустов струится подозрительная дымка, ничего не видно, но кажется, кажется, что рядом кто-то есть.

— Никого там нет, — прошептала Галя, но, если честно, не была так уверена, как пыталась себе показать.

Девушка приехала покорять Москву недавно — этим летом — и с первой частью плана справилась блестяще: поступила в хороший институт. Не из тех, где протирают штаны свою «учебную пятилетку» мажоры, терпеливо дожидаясь, когда родители пристроят их в теплые кресла у самых кормушек, а в одно из толковых учебных заведений, где готовят нужных людям специалистов. Первая часть у Гали получилась, но жизнь в Москве оказалась дороже, чем представлялось девушке, и её скромных доходов хватило лишь на съемную квартиру в Подмосковье. И даже не на квартиру: Галя сняла комнату у одинокой старушки Марии Александровны — Марь Санны, как стала называть её девушка, и, надо отметить, более бюджетный вариант невозможно было придумать, даже если учесть траты на дорогу. А с дорогой девушке повезло: сосед Марь Санны, Василий, служил в Москве, каждое утро отправлялся на работу на машине и за небольшую плату согласился подвозить Галю до конечной станции метро, находящейся рядом с Кольцевой дорогой. Жизнь наладилась, и почти месяц девушка прожила спокойно, но сегодня Василий взял отгул, Галя думала добраться до города на электричке, но перепутала время, опоздала, затем выяснила, что следующий поезд на их полустанке не останавливается, расстроилась и пошла к шоссе, надеясь поймать попутку. Идея, увы, себя не оправдала. Машин на шоссе оказалось мало, а те, что были, проносились мимо, и их водители не обращали на одинокую девушку никакого внимания. Сначала Галю это злило, но затем почти пустынная дорога и молчаливый, дышащий туманом лес, сделали её мысли тревожными.

Одинокая девушка на безлюдном шоссе?

Кого она может привлечь? Преступника! Вдруг в машине, которая остановится, якобы ей помочь, окажется убийца? Или насильник?

«Зачем я сюда пошла?!»

Туман стелился вокруг и, кажется, становился гуще. Местами он заползал на дорогу, и девушка старалась обходить его рваные, мглистые копны, укоряя себя за глупые страхи и не желая поступать иначе. Ей казалось, что в тумане кто-то есть. Кто-то сильный и опасный, способный схватить и обратить в туман её саму. И тогда уже она будет стелиться меж равнодушных деревьев, пугая тоскливым видом людей…

Гале захотелось вернуться домой, запереться в комнате, забраться под одеяло, согреться… уснуть… И проспать весь день, до завтра, когда у Василия закончится отгул и все пойдёт по прежнему, нормальному расписанию. Гале сильно захотелось вернуться, но она понимала, что не сможет — нужно ехать в институт, а потом на работу, она ещё не настолько закрепилась ни там, ни там, чтобы прогуливать без причины.

Позади послышался рокот двигателя, Галя остановилась, вновь подняла руку и вновь напрасно — «Форд» промчался мимо.

— Да что же ты так?! — в сердцах воскликнула девушка и даже топнула ногой. — Неужели трудно помочь?

Что за мужики в этом Подмосковье живут, в самом-то деле?! Носы позадирали и едут с таким видом, будто у каждого — «Роллс-Ройс», не меньше. Никто не остановится! А если у самого аккумулятор сдохнет? Или ещё чего случится? Будет потом бегать по обочине с «прикуривателем», или глупым видом, или и с тем, и с тем и ругаться на проносящихся мимо счастливчиков. Неужели трудно относиться к другим так же, как хочешь, чтобы относились к тебе?

— Идиоты.

Галя покачала головой и уныло побрела дальше. Пешком до Москвы? Судя по всему, именно это ей и предстоит. Или до городка, в котором останавливается больше электричек, чем на их Богом забытом полустанке. В любом случае она опоздает и хорошо, если только на первую пару, точнее, хотелось бы, чтобы только на первую пару. Не то чтобы в институте относились к пропускам запредельно строго, но девушке не хотелось прослыть прогульщицей уже на первом курсе: плохая репутация, она как машинное масло на одежде — испачкаться легко, а смыть трудно.

«Ну, не повезло, значит, не повезло…»

А в следующий миг Галя вновь услышала звук мотора, повернулась и радостно улыбнулась, увидев выезжающий из-за плавного изгиба дороги рейсовый автобус.

«А Марь Санна говорила, что они так рано не ходят!»

Видимо, ошиблась бабушка, с кем не бывает. Да и старая она, чтобы все помнить. Возможно, такая же старая, как этот автобус…

«Нет, — поправила себя девушка. — Автобус помладше будет… Наверное…»

Но, если и младше, то не намного.

Такие автобусы девушка видела только на фотографиях из родительского альбома: «ЛиАЗ 677», жёлтый, с белыми раздвижными дверьми, разделённым лобовым стеклом и приоткрытым «носом» впереди — для лучшего охлаждения. При этом выглядел автобус достаточно свежим, не развалюхой, ехал резво и весело поблескивал круглыми фарами. Выключенными по случаю наступления утра.

«С консервации, что ли, сняли?» — подумала девушка, припомнив отцовские рассказы о том, сколь много всякого нужного и полезного барахла прятал Советский Союз в «закромах Родины» и как потом, во время страшной разрухи девяностых, стали появляться на рынках тушенка и одежда с военных складов. Тогда-то Галя и услышала слово «консервация»…

Но, как бы там ни было, автобус приближался, и девушка решилась: сделала шаг на дорогу и подняла руку, всем своим видом демонстрируя, что не позволит проехать мимо, несмотря на то что остановки поблизости не наблюдалось. Водитель истолковал жест Гали правильно, сбросил скорость, плавно прижал машину к обочине и раскрыл переднюю дверь.

— Спасибо! — крикнула девушка, не веря своему счастью. Взлетела по ступенькам внутрь, поняла, что водитель, отделённый от салона стеклянной стеной, вряд ли её услышал, подошла, отодвинула створку узкого и длинного окошка и повторила: — Спасибо!

— Не за что, — отозвался водитель.

Автобус был настолько старым, что не предусматривал встроенную магнитолу, и развлекал водителя брошенный на кожух двигателя приемник. Здесь же лежали телефон дешевой модели, ветровка и кепка. Водитель, крепкий мужик за сорок, обращал на себя внимание пышными чёрными усами, спускающимися к подбородку, и огромной блестящей лысиной — короткие чёрные волосы робко прятались за ушами и на затылке. А когда он говорил, во рту поблескивала золотая фикса, заместившая водителю один из передних зубов.

— Вы в Москву? — спросила девушка.

— А куда ещё?

Автобус стал плавно набирать скорость. Судя по всему, до следующей остановки было далеко, и водитель решил разогнаться.

— А у вас какой номер? — не отставала Галя.

— Ранний.

— Какой?

— Ранний.

— Ранний?

— Утреннее шоу «Подъемники»! — сообщило радио и засмеялось. — Для тех, кто не спит до обеда!

— До метро доеду?

— Это конечная.

— Спасибо.

— Не за что.

— Где платить?

— У тебя проездной?

— «Единый».

— Тогда нигде.

— Спасибо.

Галя улыбнулась и прошла в глубь салона. Свободные места были и здесь, возле стеклянной стенки, но девушка впервые попала в старый автобус и решила осмотреться. А заодно разглядеть попутчиков, которых оказалось не очень много.

На одиночном сиденье справа расположился широкоплечий мужчина в строгом чёрном костюме, чёрных туфлях, чёрном галстуке и белой сорочке. На коленях он держал тонкий чёрный кейс. Лицо у мужчины было крупное, словно вырубленное из булыжника, он, не отрываясь, смотрел в окно и полностью проигнорировал новую пассажирку. Слева, на двухместном диванчике, сидела дородная тетка в плотной серой юбке до пят, синей кофте и двух цветастых платках: один на голове, второй — на поясе. Тетка дремала, привалившись плечом к стеклу, и цепко держала в руках клетчатую хозяйственную сумку. У её ног стоял пятилитровый молочный бидон. Сразу за обладателем костюма, на таком же одиночном сиденье ехал «человек-верблюд» — так назвала его про себя Галя. Это был довольно крупный мужчина унылого вида, лицо которого имело такое сходство с верблюжьей мордой, что девушка с огромным трудом сдержала неуместную улыбку. Мужчина увлеченно играл во что-то, держа планшет прямо перед глазами, а его указательные и средние пальцы были неестественно велики по сравнению с остальными.

Последним попутчиком, за которым, собственно, и уселась Галя, оказался приятный мужчина в элегантном светлом и легком костюме, возможно, льняном — Галя в таких вещах не разбиралась, — но выглядящем очень дорого и стильно. Мужчина — единственный из всех! — посмотрел на девушку, улыбнулся, как старой знакомой, но тут же вновь уткнулся в дорогой глянцевый журнал.

«Похоже, "БМВ" поломался, а ждать запасную машину ты поленился…»

Галя уселась у окна, убедилась, что автобус едет к Москве, и едет гораздо быстрее, чем можно было ожидать, посмотрела на часы и улыбнулась: если так пойдёт и дальше, то она точно не опоздает.

* * *

Виссарион Обуза никогда не приезжал вовремя.

Ухитрялся опаздывать даже на очень важные и крайне нужные встречи, из-за чего страдал, терял, вздыхал, давал себе слово измениться, но не менялся. Не потому что не хотел — не мог. Казалось, внутри Виссариона сломался хронометр, или чип, отвечающий за понимание времени, или его кто-то проклял, что тоже вполне вероятно для Отражения. Как бы там ни было, Обуза рассорился с массой девушек, потерял массу выгодных контрактов и твердо уверился в том, что опоздает даже на собственные похороны.

Впрочем, из-за этого он не расстраивался.

Виссарион страдал, но продолжал опаздывать. Однако был он при этом настолько добродушен, незлобив и участлив, что многие друзья, знакомые и даже мимолетные знакомцы Обузы принимали его таким, какой он есть: вместе с рассеянностью, непрактичностью, наивностью и, конечно же, опозданиями. И даже те из его друзей и знакомых, кто жил в вечном цейтноте, планируя расписание с точностью строителей Керченского моста, даже они не отказывали Виссариону во встречах, ломая свои графики и теряя драгоценное время.

Но не всегда, разумеется, исполняли услышанные просьбы.

— Виссарион, это глупо, — махнула рукой Настя, программный директор «НАШЕго радио». — Ну, и чересчур, конечно.

— Почему чересчур?

— Потому что ты просишь слишком много.

— Но это же для общего дела, — уточнил Виссарион. — В общих интересах.

— Не доказано.

— Вот я и пришёл, чтобы доказать.

Длинный, тощий и очень нескладный на вид Обуза был стопроцентным книжным червем то ли в одиннадцатом, то ли в пятнадцатом поколении, владел уютным магазином на Забелина, считался одним из известнейших в мире букинистов и ходячей энциклопедией чуть ли не по всем вопросам Отражения. При этом благодаря матери Виссарион был натурой живой, увлекающейся, периодически душа его требовала большого дела, и Обуза бросался с головой в ближайшую авантюру. Как в омут.

В настоящий момент Виссарион отчего-то счел себя способным продюсером и заявился к программному директору федерального радио, пытаясь выцыганить у неё «небольшую» поддержку своему новому проекту.

— Настя, ты же понимаешь, всё решает один-единственный эфир…

— Правда? — она подпёрла голову кулаком и с интересом попросила: — Давай, расскажи мне об этом.

— Ну… может решить.

— Ага, вот мы уже начинаем кое-что понимать в шоу-бизнесе.

— Способен решить…

— Один эфир?

— Почему нет?

— Потому что для этого песня должна быть реальной бомбой, понимаешь? — объяснила Настя, переходя на деловой тон. — В ней должны сойтись мелодия, слова, аранжировка, настроение людей, а главное — ещё одна неопределяемая мелочь, которая называется талантом. Только в этом случае люди начнут мурлыкать песню себе под нос и ждать, когда её снова поставят в эфир.

— У моих ребят есть такая песня, — подтвердил Виссарион. — Бомба.

— Не сомневаюсь, что у твоего джихад-оркестра есть бомба. Но мне нужна песня для эфира. Мощный трек.

— Настя, пожалуйста, дай шанс, — вздохнул Обуза. — Мой солист — очень мощный лайкер. Магических способностей у парня нет, зато эмоции он разгоняет невероятно и обязательно «выстрелит». Его будут слушать, даю голову на отсечение, и талант у него есть.

— Он не умеет петь.

— Умеет.

— Мы вместе слушали запись.

— И странно, что ты не разглядела его талант.

— Надо было смотреть? Извини, я надеялась услышать.

— Не придирайся к словам. — Виссарион поерзал в кресле и чуть подался вперёд. — Послушай, давай я тебе кое-что объясню…

— Обуза, осторожно! — Настя подняла вверх указательный палец. — Я понимаю, что ты увлечен своим проектом, но не смей делать то, что задумал. Даже думать об этом не смей. Иначе я действительно оторву тебе голову.

— Э-э… — Виссарион подался назад, на спинку кресла, так же явно, как секунду назад подался вперёд. В эти секунды он напоминал нерасторопный маятник. — Извини, я машинально… Зов крови и все такое…

— Знаю, — мило улыбнулась Настя, дружелюбно глядя на смутившегося букиниста. — Поэтому предупредила, и на этом все. Я не обиделась.

— Спасибо.

— Не за что.

Отец Виссариона был стопроцентным книжным червем то ли в десятом, то ли в четырнадцатом поколении, слабым колдуном, зато большим умником. Что именно нашла в нём сладкоголосая сирена, никто не знал, но она влюбилась в одинокого букиниста и подарила ему сына — длинного, лопоухого и непрактичного. Зато обладающего наследственной способностью туманить голову кому угодно.

— Хорошо, я поставлю песню… — Настя посмотрела Обузе в глаза. — Два раза.

— Спасибо!

— Один раз — в «прайм», второй — как получится. Потом сделаем выборку по отзывам, послушаем мнения профессионалов и решим, что дальше.

— Спасибо! Ты не прогадаешь!

— Посмотрим.

— Услышишь!

Повеселевший Виссарион поднялся, намереваясь покинуть кабинет, он ведь знал, что Настя весьма занята, но она жестом велела Обузе вернуться в кресло. Разговор ещё не закончился.

— Я давно хотела с тобой поговорить, но все не получалось… А сейчас это будет кстати.

— Да? — насторожился Виссарион.

— Знаешь, в чем твоя проблема? — Обуза открыл было рот, но сказать ничего не успел. — Не отвечай, это риторический вопрос. Твоя проблема в том, что тебе мало быть только букинистом. Вторая кровь заставляет тебя искать приключений на собственную задницу, требует хоть какого-то разнообразия, но ты никак не можешь отыскать хобби по душе, чтобы с девяти до шести торговать книгами, а с шести до девяти… ну… допустим, вышивать крестиком. Тебе бы пошло.

— Почему? — искренне удивился Виссарион.

— А что ты ещё умеешь делать? Собирать марки?

— Это мне неинтересно.

— Поэтому я и предложила вышивать, — рассмеялась Настя. — Это хобби достаточно опасное: иголки ведь острые — и в то же время требующее усидчивости и внимания, чего у тебя хоть отбавляй.

— Ты надо мной издеваешься? — догадался Виссарион.

— Чуть-чуть, — не стала скрывать Настя. — Я тебе помогу, Обуза, но пытаюсь сказать, что быть продюсером — не твоё.

— Но ведь у меня получается!

— Ещё нет.

— Я нашёл классных ребят.

— Между продюсером и грибником есть разница: грибнику достаточно найти, а продюсер должен сделать.

— Хочешь сказать, что у меня не получится?

— Скорее всего, нет.

— Но все равно спасибо за поддержку. — Обуза помолчал, после чего упрямо добавил: — Я научусь.

— Учиться нужно тому, к чему лежит душа.

— У меня лежит!

— Что у тебя в портфеле? — неожиданно спросила Настя.

— Книга, — машинально ответил Виссарион. — Три книги.

— Зачем ты таскаешь их с собой, если ты продюсер?

— Это интересные книги, — оживился Обуза. — Две я только вчера купил и везу к себе, а третью читаю в дороге. Она… — А в следующий миг Виссарион умолк. Понял, что хотела сказать Настя, и вздохнул, грустно глядя на мягко улыбающуюся женщину.

— Вот ты и понял, что к чему.

Обуза опустил взгляд, помолчал, нервно теребя длинными пальцами ручку потертого кожаного портфеля, после чего попросил:

— Дай машину на пару дней.

— А твоя где?

— Граппе отдал.

— Какой ещё Граппе?

— Так солиста зовут.

— А-а… — Настя вздохнула. — Зачем отдал?

— Его сломалась.

— Ну, сломалась, тебе-то что?

— Ему нужна машина, — объяснил Виссарион.

В ответ Настя промолчала, подумав про себя, что вот за такие глупости они Обузу и любят. Все они.

— Дашь машину? — повторил Виссарион.

— Зачем она тебе?

— Я сейчас живу за городом. Потому что лето.

— Отдал квартиру солисту?

Обуза хмыкнул, показав, что оценил шутку, и ответил:

— Мне нравится теплый сентябрь в Подмосковье. Я снял домик на берегу реки…

— Всё, дальше можешь не продолжать, пейзанин. — Настя посмотрела на часы, поняла, что сегодняшнее расписание уже не вытянуть, и перешла на деловой тон: — Я пообещала прокрутить твою песню?

— Да.

— Выбирай: песня или машина?

— Песня.

— Молодец, — похвалила она Обузу. — Хотя я на твоём месте взяла бы машину. Как будешь добираться домой?

— Вечером — на электричке. А утром — на Раннем Автобусе.

— На том самом?

— Да.

— Он ещё ходит? — удивилась Настя.

— А куда он денется?

* * *

День, начавшийся столь суетливо и по-дурацки, получился на удивление ровным и не без хороших новостей.

На занятия Галя не опоздала, что оказалось кстати, поскольку именно на сегодня деканат назначил внезапную проверку посещаемости лекций, и напротив Галиной фамилии не появилось жирного «минуса». Затем девушка удачно сдала лабораторную, неплохо позанималась на семинаре, пообедала и отправилась в небольшой магазин одежды в крупном торговом центре, где работала вторую половину дня. Там узнала, что хозяин ждёт успешного месяца, а значит, будет премия, окончательно приободрилась и вечером, окрыленная, отправилась домой. Доехала на электричке. Идя от полустанка, заглянула к Василию, узнала, что «пошли грибы» и он продлил отгул ещё на пару дней, но восприняла известие буднично, поскольку знала, как будет добираться до Москвы без его помощи.

Дома наспех поужинала, разобралась с текущими учебными делами и засела за курсовую работу, рассудив, что чем раньше за неё возьмешься — тем лучше. И именно от этого увлекательного занятия Галю отвлекла Марь Санна. Старушка открыла дверь, не постучавшись, к чему девушка до сих пор не могла привыкнуть, но дальше порога не пошла, остановилась и сообщила:

— Я к Олегу ходила, он завтра в город не едет.

Олег жил на соседней улице, тоже работал в Москве, но связываться с ним изначально старушка запретила, потому что «шебутной и на тебя глаз положит».

— Зачем вы ходили к Олегу? — не сразу поняла погрузившаяся в курсовую Галя.

— Так ведь у Васьки машина сломалась, — объяснила хозяйка.

— А-а… Да, сломалась. — Девушка оценила проявленную заботу и вежливо кивнула: — Спасибо, Марь Санна.

— Ложись раньше, а то завтра опять на электричку топать.

Старушка повернулась, чтобы уйти, но задержалась, услышав:

— Я сегодня, кстати, на неё опоздала, — зачем-то сообщила Галя.

— А как добралась? — забеспокоилась Мария Александровна. — Попутку на шоссе поймала?

— У вас, оказывается, автобус ходит.

— Ходит, — кивнула старушка. — Но он только в восемь идёт. Тебе поздно.

— Почему в восемь? — удивилась девушка. — Раньше намного. Я даже на первую пару успела.

— Раньше нету.

— Я сегодня ехала.

— Да? Может, новый пустили? — Старушка поджала губы. — Номер у него какой был?

— Ранний.

— Что значит ранний?

— Не знаю, — улыбнулась Галя. — Таблички с номером не было, я спросила: какой? А водитель говорит: ранний. Ранний Автобус и все, никакого номера.

Девушка уже пожалела, что завела разговор о своём опоздании — ей очень хотелось вернуться к курсовой, но испуг, прозвучавший в следующем вопросе хозяйки, заставил Галю вздрогнуть. Услышав о Раннем Автобусе, Мария Александровна побледнела и прислонилась к дверному косяку:

— Как выглядит водитель?

— Это важно?

— Как выглядит водитель? — упавшим голосом повторила старушка.

— Ну… — несмотря на нехорошее предчувствие, Галя ответила довольно подробно: — На вид — лет сорок. Плотный такой, с небольшим пузом, в клетчатой рубашке… Улыбчивый, волос почти нет — лысина на всю голову, и усы пышные…

— Зуб золотой есть? — перебила девушку Мария Александровна.

— Да, — кивнула Галя, припомнив блеснувшую фиксу. — Вы его знаете?

— Знала… — Старушка мелко перекрестилась. — Знала я его… Валерку этого… Знала.

Её голос дрожал.

— В смысле «знала»? — едва слышно поинтересовалась девушка.

— Когда линию запустили, первый утренний автобус как раз «Ранним» называли, — ответила Мария Александровна, продолжая цепко держаться рукой за косяк. Судя по всему, без поддержки она могла упасть. — Он в темноте, считай, выезжал… А водитель — Валерка, шутник… Его тут все знали. Валерку… — Старушка вздохнула. — Он лихачом не был, но разогнаться любил. На «шестерке» своей гонял и на автобусе, если получалось, тоже, и однажды…

Она замолчала.

— Разбился? — догадалась Галя.

— Насмерть, — подтвердила Мария Александровна.

— Как?

— Вот так. Тридцать лет как. У его сына внуки скоро будут.

— Подождите, подождите… — Галя до сих пор не могла осознать услышанное. — Как насмерть? Почему?

— Разогнался сильно, не удержал машину на повороте, слетел — и прямо в дерево, — ответила старушка. Было видно, что ей хочется ещё раз перекреститься, но она отчего-то не решается. — Пассажиры уцелели тогда, у кого перелом, у кого ушиб. А Валерка — насмерть.

— С золотой фиксой? — шепотом повторила девушка.

— С ней.

Несколько секунд Галя не сводила с Марии Александровны глаз, ожидая продолжения и надеясь, искренне, отчаянно надеясь, что старушка засмеется и скажет: «Здорово я тебя разыграла?» — но не дождалась.

— Комиссия приезжала, изучала, — продолжила та, не отводя взгляда. — Решили, что первый рейс назначили на плохое время: темно, туман, дорога скользкая, в общем, для автобусов неподходящее. Рейс отменили, а месяца через два примерно люди стали замечать на шоссе автобус. В то же самое время проходящий. Однажды он к остановке подъехал, где Лариска из Авдеевки попутку ждала. Остановился, двери раскрыл… Лариска шаг сделала машинально, а потом смотрит: Валерка за рулём. Как живой… И ей говорит: «Чего встала? Садись!» Лариска в обморок. А когда очнулась — автобуса нет. Рассказала — её на смех подняли. Но потом все поняли, что не лгала Лариска, не придумывала… — Ещё одна пауза. — С тех пор люди Ранний Автобус на нашей дороге замечают, за год раз пять-шесть видят… И это только те, кто историю знает и потом другим рассказывает.

— Ранний Автобус… — пробормотала девушка.

— Да, Ранний… — Мария Александровна грустно улыбнулась. — Валерка, видать, не накатался.

И наконец-то перекрестилась.

Честно говоря, Галя не знала, как реагировать на услышанное. История о том, что она доехала до метро на призрачном автобусе под управлением зомби, не вызывала особенного доверия по многим причинам. Во-первых, автобус был вполне реальным. Во-вторых, водитель не демонстрировал ни одного признака живого мертвеца, известного по книгам и кинофильмам: он был аккуратно одет, не разлагался, а главное — не пытался сожрать одинокую путницу или кого-нибудь из других пассажиров. Он аккуратно довез всех до станции метро, а прежде, чем открыть дверцы, повернулся и попросил показать проездные документы. И пассажиры безропотно подтвердили факт оплаты за проезд: кто-то показал «Тройку», кто-то — «Единый», а мужик в элегантном костюме — билетик, видимо, купленный у водителя за наличные.

Потом все разбрелись по своим делам.

Обычный, в общем, автобус, только ранний и следующий без остановок. Экспресс.

Но девушка видела, что Мария Александровна не шутит, не подначивает жиличку, рассказывает реальную историю из прошлого, а главное — искренне в неё верит.

Много лет назад здесь действительно произошла катастрофа.

— От автобуса есть вред? — тихо спросила Галя.

— Ну… — растерялась Мария Александровна, похоже, подобный вопрос ей в голову не приходил. — Не знаю.

— Кто-нибудь уехал на Раннем Автобусе навсегда? Уехал и не вернулся.

— Нет… Не слышала.

— То есть вреда нет?

Несколько секунд старушка пристально смотрела на жиличку, после чего недоверчиво спросила:

— Ты собираешься снова на нём ехать?

— Это удобнее, чем на электричке, — пожала плечами Галя.

Она, конечно, немного храбрилась, но сегодняшний опыт укреплял её уверенность.

— Не боишься?

— Пока не знаю.

Мария Александровна пронзительно посмотрела на жиличку, резко повернулась и ушла, холодно бросив:

— Я предупредила.

Но что толку от предупреждений, если у Гали были два железных аргумента. Первый: она без всяких приключений добралась на Раннем Автобусе до метро. Второй: помимо неё в салоне ехали люди. Тоже мертвецы, как водитель? Или призраки? Вряд ли. А если и так, то никто из них не проявил к новой попутчице никакой агрессии.

И на следующее утро девушка сразу отправилась на шоссе. Автобус, надо отдать должное, пришёл точно по расписанию — по своему расписанию, водитель остановил машину рядом с мнущейся на обочине девушкой, открыл дверь, но не закрыл её, впустив Галю в салон, и не поехал, а повернулся к ней и улыбнулся:

— Доброе утро.

Блеснула золотая фикса.

— Д-доброе, — запнувшись, ответила девушка.

Почему-то именно он — блеск золотого зуба — нанес мощный удар по её уверенности. То ли слишком яркая, то ли слишком отчетливая деталь. Фикса блеснула, и Галя машинально бросила взгляд на ещё раскрытые дверцы.

— Рассказали? — весело спросил Валерка.

— Да.

— И что?

— Не затягивай, — велела тетка с молочным бидоном. — Тут все люди рабочие, и все торопятся.

И демонстративно посмотрела на часы, которые носила на правой руке.

— Вы ведь довезете меня до метро? — выдавила Галя, посмотрев на водителя. — Снова.

— Без пробок, — пообещал Валера. — Как вчера и как в любой другой день. У нас теперь выделенная полоса есть.

Девушка улыбнулась и громко произнесла:

— «Единый»!

В конце концов, что с ней может случиться?

Валерка кивнул. Дверцы закрылись, и Ранний Автобус направился к Москве.

* * *

А вот в чем Настя оказалась права на сто сорок шесть процентов, так это в том, что не следовало отдавать машину Граппе. Но таким уж был Виссарион: его попросили — он не смог отказать. И теперь добирался до Москвы на общественном транспорте. Впрочем… Не совсем так. На общественный транспорт, на метро, Обузе предстояло пересесть в городе, а до Москвы он добрался относительно комфортно — на старом, привычном Раннем Автобусе, в который давно не заглядывал. Увидев его тощую длинную фигуру, Валерка заулыбался, засверкал золотым зубом и сказал, что соскучился. Виссариону стало так стыдно, что он пообещал заглядывать почаще, подарил кстати оказавшийся в портфеле автомобильный журнал — их Валерка очень уважал — и уселся позади всех читать мемуары Коттона Матера. Увлекся, но через некоторое время невольно прислушался к разговору, что шёл на сиденье перед ним. Без всякой задней мысли прислушался — случайно. Проходя через салон, Обуза увидел болтающего с молоденькой девчонкой Бергера, но сначала не придал этому значения, поскольку на его памяти Бергера всегда окружали девчонки разной степени смазливости — такая уж у него была профессия.

Однако нынешняя спутница художника — не яркая, но необычайно милая, «домашняя» — не походила на его привычный эскорт, плохо знала Отражение и при этом вызывала у Бергера неподдельный интерес — это хорошо чувствовалось по голосу.

— В первый раз я был так же растерян, как ты, — мягко прошелестел художник, изобразив на лице философскую грусть. — Услышал историю Валерки, понял, что ехал до города с призраком, и два дня не выходил из дома.

— Правда?

— Мне не стыдно в этом признаваться, — продолжил Бергер. — Саму историю я не знал, мне её домработница рассказала, а тогда получилось точно так же, как у тебя: опаздывал на важную встречу, шёл по шоссе, надеясь поймать попутку, увидел автобус, сел в него и доехал до метро. Вечером поведал об этом домработнице и услышал в ответ историю Раннего Автобуса. Поверь, Галя, я был предельно растерян…

«Ты?! — рассмеялся про себя Обуза. — Давай, скажи ещё, что никогда не верил в призраков, зомби и прочих ведьм…»

— Мне трудно было осознать происходящее, потому что я никогда не верил в призраков, зомби и прочих ведьм, — сообщил художник, словно подслушав мысли Виссариона.

— Я тоже ни во что такое не верю, — ответила девушка. И тут же поправилась: — Не верила.

— Рад, что мы говорим на одном языке.

Он был опытный ловец и знал, что девчонка уже практически в его руках.

«А как она вообще оказалась в Автобусе? — задумался Виссарион. — Случайно? Случайности, конечно, случаются, но очень редко…»

На его памяти посторонние в Автобус не попадали, к Валерке приходили только жители Отражения и те, кто готовился к нему прикоснуться.

«Что тебя ожидает, девочка?»

Мемуары старого американца окончательно перестали волновать Обузу, но он продолжал держать книгу раскрытой и пялиться на страницы, чтобы не выдать своего интереса к разговору.

— Наши попутчики знают, кто их везет? — спросила Галя.

— Конечно.

— Я видела их вчера. Почти всех.

— У нас слаженный коллектив.

— Расскажете?

— С удовольствием. — Бергер чуть повернулся и небрежным жестом положил левую руку на спинку сиденья, почти приобняв спутницу. — Тетка с бидоном — ведьма.

— Сам ты тетка, — проворчала та, не оборачиваясь. — Ещё раз нахамишь, сделаю так, что даже «Виагра» не поможет.

— Простите, Антонина Антоновна.

— То-то же.

— Ведьма? — прошептала девушка, изумленно глядя на художника.

— Да, — подтвердил тот. — По ночам Антонина Антоновна доит чужих коров и возит клиентам ворованное молоко. Очень уважаемый и прибыльный бизнес.

— Вы шутите?

— Шучу, конечно: не очень прибыльный, — поправился Бергер. — На «Бентли» молоком не заработаешь, но золота оно приносит достаточно. Ведьмино молоко высоко ценится во многих обрядах, а делать его умеют лишь потомственные колдуньи. Так что конкуренции почти нет…

— О себе лучше расскажи, — посоветовала тетка.

— Я делаю тебе рекламу, — хохотнул художник.

— Я плюну на твою могилу.

— Не уверен, что доживу до этого славного дня.

— А что будет, если ведьма плюнет на могилу? — спросила Галя.

Ответить художник не успел: тетка услышала вопрос, повернулась и бросила на неопытную пассажирку столь резкий и жесткий взгляд, что та вздрогнула. Эффект тетке понравился. Она улыбнулась и сообщила:

— Подниму его и превращу в раба.

— Сексуального? — выдавил художник, надеясь перевести разговор в шутку.

— Не льсти себе.

Виссарион закусил губу, чтобы не рассмеяться. Галя вопросительно подняла брови, но Бергер широко улыбнулся, сказал:

— Не стану же я скандалить с женщиной? — и перешёл к следующему пассажиру: — Теперь тот крепкий и с виду не старый мужчина в чёрном костюме…

— Не уверена, что хочу слушать. — Девушка вспомнила злой взгляд ведьмы и непроизвольно поежилась.

Бергер прекрасно понял причину её сомнений и поспешил успокоить девушку:

— На самом деле все наши спутники — милые и доброжелательные люди, которые не сделают тебе ничего плохого.

— Ей — нет, — уточнила вредная Антонина, но художник оставил замечание без внимания.

— Так вот, мужчину в похоронном костюме зовут Барадьер, и он потомственный палач.

— Моя родословная восходит к Раннему Средневековью, — сообщил обладатель тяжёлого, словно вырезанного из булыжника, лица, не отрывая взгляда от проносящегося за окном пейзажа.

— Его предков проклял сам Жак де Моле, — продолжил Бергер. — Все знают, что великий магистр тамплиеров пожелал плохого Филиппу IV, папе Клименту V и Гийому де Ногарэ. Но мало кто слышал, что был проклят и палач.

— Наша семья всегда водила тесное знакомство с коронованными особами, — добавил Барадьер. — Ну и с простолюдинами тоже. Мы в этом смысле стали толерантны задолго до того, как тема вошла в тренд.

— Какая тема? — не поняла девушка.

— Толерантность, — объяснил тот. — Нам, знаешь ли, всегда было плевать, кто станет клиентом: белый или чёрный, богатый или бедный, дворянин или разбойник.

— Так, может, это вы и придумали толерантность? — улыбнулась Галя.

Шутка Барадьеру понравилась. Он повернулся, посмотрел на девушку и улыбнулся:

— Возможно. Надо будет вызвать дух какого-нибудь предка и уточнить.

— На том свете уточнишь, — вставила вредная Антонина.

— Это пожелание или обещание?

— Это тебе подмигивание. — Ведьма показала спутнику смартфон с открытым приложением соцсети и язвительно закончила: — Почти как здесь, только офлайн.

— Меньше чем через год после казни Жака де Моле его палач был четвертован, — вернул себе слово художник. — Благодаря чему у семьи Барадьер появилась удивительная магическая способность…

— Мои предки не только рубили головы, но и отрезали языки, — многозначительно произнёс Барадьер.

Намек был услышан и правильно понят.

— Давно тебя не видел и забыл, что ты не любишь эту историю, — тут же произнёс Бергер. — Какими судьбами?

— Появилась работа в Москве, — коротко ответил Барадьер. — Надо завершить одно старое дело. — Он перевел взгляд на девушку и сообщил: — Ты красивая.

Как будто приговорил.

— Спасибо, — кивнула Галя.

— Бергеру нравятся красивые девчонки.

— Дальше я сам, — улыбнулся художник. — Спасибо. — И повернулся к спутнице: — Как видишь, я не обманул: милые и предельно доброжелательные люди.

Девушка рассмеялась. Судя по всему, она полностью попала под обаяние Бергера и тот готовился взять её голыми руками.

«Вот ведь молодец!»

Обуза, как ни старался, так и не научился правильно вести себя с женщинами. Считал себя смешным и неловким и оттого вёл себя смешно и неловко, влипал в дурацкие ситуации, а если добавить к перечисленному привычку опаздывать, то получался совершенно трагический образ, напрочь лишенный нормальной личной жизни. Ну, то есть какая-то личная жизнь у Виссариона имелась, но, учитывая размеры и качество, правильнее было называть её личным резюме: кратким и не особо эмоциональным.

— Третий курс? — спросил тем временем Бергер.

— Первый, — вздохнула Галя.

— Что ты говоришь? — Художник блестяще сыграл удивление. — Ты кажешься взрослее. Работаешь?

— Ничего серьёзного. К сожалению.

— Потому что сейчас везде нужны сотрудники с опытом. Студентам достаются самые низкие должности.

— Знаю на собственной шкуре. И… — Галя вдруг подумала, что красавец в дорогом костюме, на которого она обратила внимание ещё вчера, взял слишком резвый старт. А ведь маньяк может оказаться не только в машине, едущей по пустынному утреннему шоссе, но и в автобусе. То есть в автобусе он пассажир, а без автобуса — маньяк. А значит, нужно срочно вернуть дистанцию. — Я не очень доверяю знакомствам в транспорте.

— Мы едем в автобусе, который давно разбился и переплавлен, а управляет им призрак, — улыбнулся Бергер. — Ты сейчас серьёзно сказала об отсутствии доверия к попутчикам?

— В вашем описании происходящее выглядит безумно, — тихонько рассмеялась девушка.

— То есть как есть?

— Да.

— Тогда давай продолжим безумие, — легко предложил Бергер. — Знаешь, кто я?

— Вы сказали, вас зовут Генрих, — припомнила девушка.

— Генрих Бергер.

— По тону я поняла, что должна вскрикнуть «О Боже, это вы!», но я не хочу лгать: ваше имя ни о чем мне не сказало.

— Я художник.

Девушка подняла брови: она действительно не ожидала, что лощеный франт окажется художником. Скорее он походил на успешного продюсера, в то время как художник, в представлении людей, должен быть безумным не только на словах и выделяться из толпы не чувством стиля, а необычностью.

— Как интересно!

— Полагаю, ты могла видеть мои работы, — Бергер извлек из внутреннего кармана пиджака смартфон и вызвал на экран картинку. — Вот эту, например.

— Я её видела! — воскликнула Галя. — Честно!

— Верю, — улыбнулся Генрих. — В своё время эта картина наделала много шума.

— Я должна была вас узнать.

— Я художник, а не актер, — мягко ответил Бергер. — Мы, как и писатели, не светим лицами. За нас говорит искусство. А в тебе, Галя, я вижу потенциал…

«Как и в любом другом смазливом личике…» — вздохнул про себя Виссарион.

Разговор перестал быть интересен: Обуза догадывался, что старый бабник предложит девчонке стать натурщицей, переспит с ней во время «работы над эскизами», а после перестанет подходить к телефону.

Не в первый и не в последний раз.

Однако странные нотки в голосе художника заставили Виссариона подумать, что девчонка, возможно, не является для Генриха простым развлечением. Но мысль эта испарилась в тот момент, когда Ранний Автобус остановился у станции метро.

* * *

Картина, которую Генрих Бергер показал Гале, так и осталась его главной удачей.

Нет, у него было множество замечательных работ, которые хвалили и критики, и специалисты, пара из них попала в музеи, остальные украшали частные коллекции, но «Спящие подснежники»…

«Спящие подснежники» стали вершиной.

С тех пор — недосягаемой.

Откровенно говоря, Бергер и сам не знал, как ему удалось её написать. Какие струны играли тогда в его душе, кто управлял кистью… «Спящие подснежники» снились ему по ночам, и случались дни, когда он мог думать только о них, ни о чем более. Картина поглотила его жизнь.

Разбогатев, Генрих через посредников выкупил свой главный шедевр у тогдашнего владельца, запер в мастерской и часто разглядывал, в надежде понять, чего ему не хватает сейчас. Пытаясь отыскать в душе того гения, который написал эту работу. Иногда завидуя себе молодому. Иногда шепча, что «Подснежники» — распиаренное дерьмо. Иногда напиваясь и рыдая, не веря, что когда-нибудь сможет достичь невероятного мастерства автора «Подснежников».

И даже уникальный магический дар не мог утешить Генриха.

Богатые клиенты из числа сильных мира сего, миллионы, которые они платили за «особые картины», беззаботная жизнь — Бергер убеждал себя, что добился всего, чего хотел. Но «Подснежники» рвали душу. С каждым днём — сильнее, до крови, до ненависти к себе. И может быть, поэтому возникли проблемы с очередной «особой картиной» — Генрих никак не мог создать главную героиню.

А заказчик подгонял.

И злить этого заказчика было крайне опасно.

Среди клиентов Бергера простые люди отсутствовали, «особые картины» были им не по карману. Преобладали крупные бизнесмены, известные спортсмены и политики, но нынешнюю картину заказал совершенно исключительный человек: дьяк-меченосец Лаврич из Первой Свиты самого Авдея III, принципала Московского, один из высших иерархов Отражения. Этот заказ Бергер хотел выполнить идеально, но пока не получалось, и художник испытывал неловкость. Не страх, а именно неловкость, поскольку лично обещал Лавричу закончить как можно скорее.

— Я опять услышу о задержке?

— Увы, — вздохнул Генрих. — Увы мне, увы, увы, увы…

— Что мне с твоих вздохов? — поднял брови дьяк. — Где картина?

— Будет, Ваше высокопревосходительство, обязательно будет… Но нужно потерпеть.

Воинский титул не мешал Павлу Аркадьевичу Лавричу прославиться любовью к жизни и роскоши, видимо, так он компенсировал лишения суровой молодости. Войдя в элиту, Павел Аркадьевич обустроил офис в особняке в Чистом переулке, а поселился неподалеку, на Пречистенке, стал завсегдатаем светских мероприятий и покровителем театральных стартапов, раскрашивая холостую жизнь прелестью юных актрис. Выглядел он, несмотря на возраст, атлетом, причём всем довольным атлетом, и потому его обращение за «особой картиной» стало для Бергера неожиданностью.

Как оказалось, мечта нужна всем.

— Ты обещал представить картину две недели назад.

— Я помню.

— Меня не интересует твоя память. Мне нужна картина.

Как и все клиенты, Лаврич жаждал индивидуального кусочка счастья, и в целом для этого почти все было готово: пообщавшись с дьяком, Бергер с легкостью построил мир его мечты, но для завершения работы не хватало важнейшей детали, главного образа, который заставит сердце меченосца сжаться так, как никогда в жизни, потому что до сих пор дьяк Лаврич ничего подобного не переживал.

Он не любил, а без любви мечта мертва.

И даже гениальный Бергер не мог вдохнуть в неё жизнь.

— Я предупреждал, что создание полотна может затянуться, — протянул Генрих, разглядывая висящие на стенах кабинета картины в пышных золотых рамах — батальные полотна из бурного прошлого Павла Аркадьевича.

— А я предупреждал, что у меня лютый нрав, — ответил дьяк. — Да ты и сам об этом знаешь.

— Угроза заставит меня ускориться, но не поможет создать полотно.

— Ты сам назвал срок, — бросил Лаврич.

Он жаждал попасть в мечту.

— Я не предполагал, что вы окажетесь настолько сложным человеком, — честно ответил Бергер. — А вы даже представить не можете, как непросто мне было почувствовать вашу мечту.

Генрих не любил работать с обитателями Отражения — они относились к нему уважительно, но без пиетета, которым проникались обычные люди. Талантом художника восхищались, но он не вызывал трепета — просто уникальная магическая способность, ничего особенного. А уж солдафон Лаврич и вовсе считал творца говорящим приложением к кисточке, чем раздражал. Немного.

— Ты сказал: непросто БЫЛО почувствовать, — молниеносно среагировал дьяк. — Значит ли это, что кризис преодолен?

— Да, Ваше высокопревосходительство, я нашёл то, что нужно, — подтвердил Генрих. — Вы останетесь довольны.

— Докажи.

— Поверьте на слово, Ваше высокопревосходительство, ведь я — специалист. Я долго мучился и задерживал исполнение заказа, но теперь готов поставить на кон…

— Докажи.

Бергер знал, что главный меченосец редко повторяет требования дважды и никогда — трижды, поэтому молча достал телефон и вывел на экран сделанную тайком фотографию.

— Я не хотел, чтобы она заметила, поэтому качество снимка оставляет желать лучшего, изображение размыто, но образ…

— Заткнись.

Генрих послушно заткнулся, с изумлением отметив про себя, что у беспощадного дьяка, по праву считающегося самым грозным членом свиты принципала Московского, подрагивают руки.

«Я не ошибся!»

— Познакомь нас, — хрипло произнёс Лаврич. — Сегодня.

Требование было лишним и неоригинальным — такое уже случалось. Генрих знал, чем закончится встреча объекта с предметом обожания, и знал, как ответить.

— Не путайте мечту с реальностью, Ваше высокопревосходительство, — мягко произнёс он. — Вы возьмете девочку, поселите у себя, превратите в куклу, завалите дорогими подарками и, возможно, даже женитесь на ней. Она родит вам ребенка или детей, но вскоре вы станете замечать морщины и лишние килограммы. Её голос станет резким, надтреснутым и злым, тело потеряет упругость, а нрав — доброту. Она заведет интрижку с вашим адъютантом, а вы снова будете спать с девками…

— Заткнись!!!

Дьяк рявкнул так, что испугал бы кого угодно, возможно, даже самого принципала, окажись он сейчас в кабинете, но Бергер был готов к вспышке и даже не запнулся.

— Не путайте мечту с реальностью, Ваше высокопревосходительство, — повторил он. — Я подарю вам мир, где вы познаете любовь, мир, в котором вы будете абсолютно счастливы. Навсегда.

— Что ты знаешь о счастье? — глухо спросил дьяк.

— Я умею его создавать, Ваше высокопревосходительство, — спокойно ответил художник. — Мне за это платят.

И вынул из руки Лаврича свой смартфон.

— Убирайся, — едва слышно произнёс дьяк. — И не возвращайся, пока не закончишь.

* * *

Книжный магазин «Потертые страницы» прятался на Забелина, в старом центре Москвы. Не на пафосном Арбате или открыточной Красной площади, а в тиши, которую так любит купеческая столица, на улице спокойной и немного дремотной, несмотря на шум и суету мегаполиса. Там, где по доброй московской традиции вьется по воскресеньям изящный узор колокольного перезвона: от храма Святого Равноапостольного Князя Владимира к собору Иоанно-Предтеченского монастыря, к Косме и Дамиану на Маросейке, и дальше по всем звонницам, что остались «порфироносной вдове» от знаменитых сорока сороков церквей…

Арендная плата на Забелина отличалась поистине революционной беспощадностью, и трудно было понять, как получилось, что среди блестящих офисов, представительств, организаций и заведений сумел затесаться скромный букинистический магазин. И не просто затесаться: менялись собственники и арендаторы, вывески и власть, а магазин работал, предлагая клиентам редкие, порой — уникальные издания, и уверенно чувствовал себя даже в наступивший цифровой век, потому что умные книги нужно читать с бумаги. В кресле. Медленно переворачивать страницы. Или же листать их в поисках нужной цитаты. Или, закрывая книгу и заложив нужное место пальцем, глядеть ни на что на свете и на весь мир сразу. И думать.

Думать…

Потому что только ради этого следует читать — чтобы думать.

Открыв магазин, Обуза потоптался за прилавком, проверяя качество наведенного вечером порядка, убедился, что все книги находятся на своих местах, расставлены, разложены или спрятаны, в зависимости от того, к какой категории относятся. Сварил кофе, вспомнил, что не дочитал мемуары Коттона Матера, достал том из портфеля, но заняться чтением, как предвкушал: расположившись в кресле, с чашечкой горячего чёрного кофе, не успел — зазвонил телефон, и, ответив, Виссарион услышал голос Граппы — лидера «его» группы.

— Обуза, бро, привет! — с напором произнёс тот в своей привычной, нахраписто расслабленной манере, почерпнутой им то ли из плохих фильмов, то ли «на раёне». — Это будет сегодня? Сегодня, да? Бро, мы в натуре услышим песню по федеральному радио?

— Надеюсь… — признаться, Виссариона несколько сбивала манера общения подопечного, и он до сих пор к ней не привык.

— Ништяк, бро! Это круто. Во сколько?

— Не знаю точно…

— Фигня — не пропустим. Ждем вестей! До встречи, бро!

— Увидимся.

Виссарион улыбнулся, сделал глоток кофе, шагнул к креслу, но приступить к чтению опять не получилось — раздался очередной телефонный звонок.

— Висси, милый, приветики-приветики!

На этот раз Обузу потревожила очаровательная Жанна, редактор «mystiPlex» — крупной компании, раскручивающей бесчисленное множество якобы инди-каналов. Несколько лет назад Авадонна рассчитал, что в Сети обязательно возникнет бум на блогеров и независимых авторов, которые «честно делают своё дело», инвестировал в создание контента по всем основным направлениям, и теперь большинство «независимых» топовых блогеров сидели у него на зарплате.

— Висси, милый, ты задолжал мне сценарий, — прощебетала Жанна в своём обычном стиле, выдавая желаемое за действительное.

— Дорогая, если я обещал подумать над сценарием, это не значит, что я подписал контракт, — улыбнулся в ответ Обуза. — А вот ты мне задолжала за прошлую работу.

— Тебе не перечислили деньги? — удивилась Жанна.

— Только не делай вид, что ты этого не знаешь.

— Висси, милый, наша бухгалтерия — это филиал ада, где валькирии обращают в тлен все, к чему прикасаются. Но я обещаю, что обязательно напомню им о долге перед тобой.

— Тогда и обсудим новую работу.

— Но зачем ждать? У меня сроки…

— Папа всегда говорил, что в наш суетливый XXI век возможны лишь короткие кредитные линии.

— Твой папа, если не ошибаюсь, умер в XX веке.

— Он был великим предсказателем.

— Висси!

— Дорогая, не отвлекай меня, а то прокляну.

— Я каждый день работаю с авторами, — хихикнула Жанна. — У меня стоит защита от проклятий класса «ультра». Даже Молох неспособен пожелать мне ничего, кроме доброго утра.

— Предусмотрительно, — оценил Виссарион. — Звони, когда обратишь в тлен бухгалтерию.

— Подкинь идейку для блога «Призрачная Москва».

— Идеи стоят гораздо дороже сценария.

— У тебя их миллион.

— И я надеюсь когда-нибудь на них разбогатеть, — отрезал Обуза, которому нетерпелось вернуться к мемуарам Матера. — Чтобы было на что жить на старости лет.

— Ты и на старости лет будешь пить мою кровь, — проворковала девушка.

— Спасибо на добром слове.

— Я пну бухгалтерию.

— Какая же ты милая, когда злишься.

— Не уезжай из города. — Жанна отключилась.

Обуза улыбнулся ей, с сожалением посмотрел на остывший кофе, вздохнул, прошёл в заднюю комнату, вылил остатки в раковину, заварил новую порцию, но в тот самый миг, когда Виссарион вновь отправился к креслу, звякнул дверной колокольчик, сообщая о появлении клиента.

— Да что же это такое, — вздохнул несчастный, сделал торопливый глоток, обжег небо, топнул ногой, выругался, понял, что выпить кофе сегодня не получится, поставил чашку в раковину и вышел в зал.

И с трудом сдержался, чтобы не скривиться, поскольку у прилавка мялся не клиент, а Неизвестность. Именно так — Неизвестность. Её, странную, Обуза видел за версту.

Сегодня в роли Неизвестности выступил молодой, едва за двадцать, мужчина, неуверенно чувствующий себя в непривычной ситуации. Об Отражении мужчина не знал, но явно столкнулся с чем-то необычным, что и привело его в «Потертые страницы». С чем именно необычным, тоже было понятно: в руке мужчина держал пакет, внутри которого прятался увесистый, явно старинный том.

— Добрый день, — поприветствовал Неизвестность Обуза.

— Доброе утро, — отозвалась Неизвестность приятным баритоном. — Я…

— Интересуетесь старыми книгами?

— Отчасти.

— Художественная литература? Мемуары? Атласы? — Виссарион прекрасно знал, что клиент прибыл не покупать, а продавать, но специально давил, лишая его последних граммов уверенности. — У меня есть превосходная коллекция атласов XIX века. Знатоки в восторге.

— Нет, атласами я не интересуюсь. Мне… — Мужчина заранее продумал разговор, сбился под напором Обузы, но сумел вернуться к выбранной линии поведения. — Моя бабушка умерла.

— Сочувствую.

— Она была старой.

— Восхищаюсь вашим терпением.

— Что?

— Выразил соболезнования.

— Спасибо.

— И что вы нашли на чердаке? — полюбопытствовал букинист.

— На даче.

— Но все равно на чердаке?

— Не угадали: в сундуке.

— Что-то интересное?

— Вы мне скажите. — Мужчина достал из пакета старую книгу, выложил её на прилавок и зачем-то добавил: — Я нашёл ваш сайт в интернете.

Господин Неизвестность был слишком молод, неопытен и недостаточно спокоен из-за необычных обстоятельств, да к тому же изрядно смущён напором букиниста. Всё это и помешало ему понять, что при виде книги Обуза впал в ступор. Господин Неизвестность продолжил что-то врать о бабушке и дедушке, известном библиофиле, но Обуза не слышал. Да и плевать ему было на невнятную ложь клиента, потому что он видел перед собой то, чего не должен был. И не мог поверить своему счастью.

Или несчастью.

Потому что на прилавке лежала одна из Пяти. И не список, а оригинал, что подтверждал причудливый оттиск на обложке человеческой кожи. Оттиск, который не смогли повторить ни принципалы, ни Древние, не поддающаяся копированию печать таинственного автора. На прилавке лежала книга, за которую убивали в прошлом и будут убивать впредь. Одна из Пяти.

Книга Жизни.

— Что это? — осведомился он, не прикасаясь к раритету.

— Я не смог понять, — честно ответил господин Неизвестность.

— Почему?

— Не знаю этого языка.

«Неудивительно, дружок, ведь тот язык давно мёртв, а изучают его специально для чтения Пяти Книг. Изучают только те, у кого есть доступ к этим драгоценностям…»

— Раскройте, — попросил Обуза.

— Раскройте, — предложил мужчина, разворачивая книгу к букинисту.

— Мы ещё не настолько доверяем друг другу, чтобы я оставлял на вашем товаре отпечатки пальцев, — улыбнулся Виссарион. И повторил: — Раскройте.

Мужчина прищурился, понял, что букинист будет стоять на своём, и молча исполнил просьбу.

Всё правильно — она! Язык флектратиш, каллиграфия в стиле «зурот» и великолепные иллюстрации Лео Гильмаргена — художника, рехнувшегося ещё в утробе матери. Именно он принёс из пустыни Пять Книг и умер тем же днём, так и не назвав имя автора.

Умер, потому что рисунки были выполнены кровью. Его кровью.

— Откуда вы взяли книгу? — тихо спросил Виссарион.

— Я слышал, такие книги называют инкунабулами, — вместо ответа сообщил мужчина.

На самом деле не «слышал», а вычитал в сети и плохо понял прочитанное.

— Ваша книга не напечатана, — мягко произнёс Обуза. — Это рукописная книга, а значит, по определению не инкунабула. Откуда вы её взяли?

— Это важно?

— Я тоже не могу понять, что это за книга, — попытался солгать Виссарион, но мужчина оказался внимательнее, чем он ожидал.

— Вы её узнали, — твёрдо произнёс он, глядя букинисту в глаза. — Я, может, и не самый умный человек на свете, но, открывая книгу, я смотрел на вас и всё понял. Вы её узнали.

— Какая разница?

— Что это за язык?

— Не важно, что это за язык, — буркнул Обуза. — Важно то, что вы напрасно взяли её там, где нашли. А раз уж взяли, то самым умным для вас было бы выкинуть её и обо всём забыть.

— Я хотел, — кивнул господин Неизвестность.

— Что помешало?

— Мне стало интересно, — мужчина выдержал паузу. — Тот дом казался заброшенным, нежилым, но в подвале я нашёл книгу, а снаружи видел автомобильные следы, ведущие прямо в фундамент. Моя подруга стала странно себя вести, а иногда мне снится Тьма, пугающая сильнее, чем все ужасы и вся мерзость на свете. Я пришёл не из жадности, а потому, что эта книга не может быть выброшена. Я… — Он резко вздохнул, желая прервать себя, но продолжил: — Я никогда не думал, что скажу такое о неживом предмете, но я скажу, и можете надо мной смеяться: эта книга требует уважения.

Господин Неизвестность замолчал, пронзительно глядя Виссариону в глаза, и тот ответил очень серьёзно:

— Я не стану смеяться.

Давая понять, что больше ничего не скажет.

Господину Неизвестность повезло прикоснуться к тайне, но он узнает только то, что увидит.

— Я нашёл в интернете нескольких букинистов, но отправился сюда, в самый неудобный для меня магазин, — горько проговорил мужчина. — Книга захотела оказаться у вас.

«Может быть. А может — нет. Но обсуждать это с тобой я не стану».

— Вы ничего не скажете?

— Я дам двести тысяч с условием, что больше никогда вас не увижу, — ровно произнёс Обуза.

— Она столько стоит? — равнодушно спросил господин Неизвестность.

— Книга стоит много дороже, — не стал врать букинист. — Но я покупаю для коллекции, продать её я не смогу.

— Почему?

— Потому что меня сразу спросят, что случилось с Элизабет.

— С кем?

— С вашей бабушкой, — с иронией ответил Виссарион. — Странно, что вы забыли её имя.

— Я его не знал.

— Не сомневаюсь.

Мужчина помолчал.

Потом нежно, прощаясь, прикоснулся к обложке человеческой кожи, повернулся и вышел из магазина.

Деньги он не взял.

Потому что отнёсся к Книге с уважением.

* * *

Предложение известного художника позировать для новой работы польстило Гале и резко подняло её самооценку. Девушка знала, что симпатична и даже хороша, но не считала себя моделью, находя изъяны даже там, где их и искать-то не требовалось. Но тот факт, что знаменитый Бергер разглядел в ней красоту, достойную картины, перевернул Галино представление о себе. Она почувствовала необыкновенный прилив уверенности, впитала её каждой клеточкой, обрела внутреннюю силу, и эти изменения не остались незамеченными. Марси — институтская подруга — сообщила, что Галя «улыбалась всю пару», и предположила, что та влюбилась. Старый и вредный препод, гроза всего потока, хотел поставить «хорошо», но пробормотал: «Жаль портить такое прекрасное настроение» — и вывел «отл». Ну а во второй половине дня порадовали клиенты, сделавшие девушке неплохую кассу.

Всё вокруг подсказывало: удача! Галя и сама понимала, что такое предложение может не повториться, но тем не менее испытывала определённые сомнения. Во-первых, сам Бергер. По дороге в институт девушка почитала, что пишут о нём в сети, и призадумалась: многочисленные публикации выставили Генриха диким скандалистом с запредельно тяжёлым характером. Бывшие жены и подруги говорили о нём исключительно гадости, а в богемных кругах он имел устойчивую репутацию алкоголика, что в сем продвинутом обществе расценивалось плебейством — по сравнению с привычной наркоманией. Если судить только по этим публикациям, Бергер получался настоящим демоном, от которого следует держаться как можно дальше, и лишь в одной неприметной статье скромно упоминалось, что последние восемь лет Генрих живет затворником в подмосковном доме, практически не появляясь на публике. И именно эта заметка в какой-то мере утешила девушку: ведь получалось, вся грязь лилась на него в память о прошлом, благодаря заработанной в молодости репутации. И мало кто представлял, каким художник стал теперь.

Тем не менее, к концу дня запал у Гали почти исчез, и мысль воспользоваться предложением Бергера стала казаться все более и более неправильной.

Тревога не уходила, однако деньги…

Деньги стали для девушки отличной приманкой. Ни богатых родителей, ни состоятельного покровителя у Гали не было, а запросы присутствовали, и внушительная сумма, которую прошептал на прощание Генрих, манила магнитом.

Сумма за то, чтобы стать моделью для картины знаменитого художника.

Сумма за то, чтобы окончательно увериться в своей красоте…

И просто — сумма.

Большая…

Так что сомнения сомнениями, но воспротивиться соблазну не удалось, и ноги сами принесли девушку по указанному Бергером адресу. К счастью, дом художника стоял неподалеку от полустанка, и Галя добралась до него, не запыхавшись. Охранники маленького коттеджного поселка пропустили её, кивнув: «Нас предупредили», и девушка с грустью констатировала, что Генрих разобрался в ней лучше, чем она — в себе.

Он не сомневался, что она придёт!

Но сдаться сейчас, в шаге от студии, Галя уже не могла. Да и не хотела, потому что Генрих встретил её у калитки, улыбнулся, как старой знакомой, и пригласил в дом.

— Поужинаешь?

— Я…

Разумеется, девушка была голодна, но в первый момент ей показалось неловким в этом признаваться. В следующий миг Галя вспомнила, что люди по вечерам вообще-то едят, однако согласиться не успела.

— Уверен, у тебя был трудный день, — мягко прожурчал Генрих.

— Обычный.

— Обычно трудный?

— Да.

— В таком случае нужно отдохнуть и насладиться легким ужином.

Его накрыли за столом, который показался Гале длиннее, чем её комната. Но прислуга отсутствовала: усадив гостью, Генрих сам достал из духовки рыбу и открыл бутылку белого вина. Девушка приготовилась сказать: «Спасибо, хватит», но не пришлось: Бергер наполнил бокалы на четверть, показывая, что напиваться не собирается и подпаивать гостью — тоже.

Произнёс короткий тост, сделал маленький глоток, предложил «отведать».

Порядок, которому следовал художник, поначалу сковал Галю, она оказалась неготовой к подобным церемониям в быстром и простом XXI веке, но постепенно успокоилась и расслабилась, мысленно убедив себя, что Генрих знал, кого зовет, и вряд ли ждёт от неё знания всех правил этикета.

Что было правдой.

За столом говорил в основном он и говорил ни о чем: рассказывал забавные истории из жизни, связанные с моделями, заказчиками и их реакцией на его картины, небрежно упоминал имена известных персон, знакомых девушке по газетным статьям, и всякое такое упоминание звучало органично. Бергер не хвастался, он действительно общался с этими людьми, подтверждением чему служили выставленные в гостиной фотографии. Причём фотографии не официальные, скучно-деловые, а сделанные в раскованной, иногда домашней обстановке. Бергер не просто знал этих людей, он с ними дружил.

После ужина Генрих предложил подняться, «посмотреть на реку», и там Галю ожидало настоящее потрясение. На втором этаже оказалось всего два помещения: хозяйская спальня и студия. Нет — Студия! Просторная, высокая зала с панорамным остеклением, позволяющим любоваться рекой и лесом. Но в первую очередь это была студия: запах краски, растворителя, карандаши, уголь, кисточки, мольберты, тряпки, краска на стенах и полу, на мебели — везде. И повсюду картины и эскизы и большое полотно, метра три на четыре, не меньше, стоящее посреди студии и накрытое тканью.

— Моя нынешняя работа, — коротко бросил художник, проходя мимо.

— Секретная? — шутливо поинтересовалась девушка и услышала в ответ серьёзное:

— Они все секретные, пока не закончены.

А по всему полу валялись наброски женских лиц. Было видно, что Генрих принимался за них, бросал, но не убирал, вновь брался за работу, вновь оказывался недоволен и постепенно приходил в неистовство: если одни рисунки просто лежали на полу, иногда смятые, то другие были изорваны в клочья, растоптаны, гневно замазаны краской или карандашом.

— Не получалось?

— Ты не представляешь, каково это — когда не получается, — медленно ответил Генрих, задумчиво разглядывая один из набросков. На взгляд Гали, на нём было изображено очень красивое лицо и изображено отлично, однако Бергер смотрел на рисунок так, словно видел фотографию медведки. — Иногда такое случается: я понимаю, что делаю неправильно, но не могу нащупать нужный образ. Я рисую, вижу, что не то, злюсь, рисую снова и так — день за днём.

— Наверное, это ужасно.

— Ещё хуже. — Он пнул ногой один из набросков. Наступил на второй. Повернулся к девушке: — Ты мне нужна.

Фраза прозвучала так, что сердце Гали едва не выпрыгнуло из груди, а ноги ослабели.

— У меня совсем нет опыта.

— Опытные натурщицы нужны студентам, — лихорадочно заговорил Бергер. Заговорил так быстро, что слова прыгали одно на другое. — Я ищу красоту. Ищу образ любви. Я ищу бриллиант, который оживит мою картину. Я ищу… Я искал тебя. Веришь ты или нет, но я искал тебя. Я понял это, когда ты вошла в автобус. Я увидел тебя и едва не подпрыгнул. Я не дышал всю дорогу, сглупил, постеснялся подойти и молился, чтобы на следующий день ты снова села к Валерке. Чтобы ты не испугалась… Боже, как я молился… Вчера я почти сошёл с ума. Я прибежал на остановку в пять утра, трясся от холода, стоял, дожидаясь автобуса, потом не отрывал взгляд от окна и… Если бы ты знала, как я боялся тебя не встретить! Но мои мольбы были услышаны.

Глаза горели так, что никаких сомнений в искренности Бергера не оставалось: он действительно боялся, и он действительно молил.

— Я здесь, — прошептала девушка.

— И я счастлив, — отозвался он.

Ничего более приятного Гале слышать не доводилось. Знаменитый художник видит её на своём новом полотне! Умоляет стать его музой, его моделью! С неё будет написана картина!

Девушка знала, что не сможет отказать Генриху, но из последних сил пролепетала:

— Мне придётся позировать… голой?

— Ещё не знаю. В любом случае — не сегодня. Присядь! — Бергер знал, как правильно подсекать рыбу, и резко сменил темп, перейдя от разговора к энергичным действиям. Он усадил растерявшуюся Галю в полукресло, взял со стола мощную фотокамеру и сделал несколько снимков. — Поверни голову. Нет! Не меняй выражение лица! Задумайся. Черт, задумайся! Чудесно! Поправь локон!

— Зачем все это? — растерялась она.

— Ракурсы! Ты уйдёшь, а я буду смотреть на тебя всю ночь. Я буду искать движение или покой. Буду прикидывать, какой хочу увидеть тебя на холсте. Буду любоваться.

Ещё снимки, ещё много-много снимков. Затем Генрих отложил фотоаппарат, схватил чистый лист, угольный карандаш и быстро набросал эскиз.

— Не шевелись, не шевелись… — Карандаш стремительно летал по бумаге. — Божественно. Смотри.

Бергер повернул к ней лист, и девушка вздрогнула. А затем прошептала:

— Невероятно.

Потому что так оно и было.

Возможно, Генрих и в самом деле был злобным скандалистом и алкоголиком, но талантом Господь наградил его великим. Несколько торопливых линий, грубый штрих, минута работы, и потрясенная девушка увидела на листе себя. И не просто себя, а увидела все мысли, что владели ею во время зарисовки, увидела своё настроение.

Бергер вскрыл её, как бутылку вина за ужином.

Идеально.

— Не хочу льстить, но вы прекрасно пишете, Генрих.

— Я знаю, что это не лесть. — Он грустно улыбнулся, протянул Гале набросок, затем отошёл и замер у скрытой под тканью картины. — Я слишком быстро достиг вершины. С детства мечтал рисовать, писать картины, учился с таким рвением, что походил на сумасшедшего… И был счастлив. Я сам натягивал холсты, тер краски — мне нравилась каждая деталь моего дела. Учеба давалась легко, но я не останавливался и нагружал себя гораздо больше, чем остальные. И моя первая выставка потрясла мир… Ну, может быть, не ваш, но мир искусства — точно. Я продал все работы, стал знаменит, а потом… Потом я научился делать больше, чем просто картины. Талант поднял меня так высоко, что до меня не долетало даже завистливое рычание. Я научился творить… Но разучился писать. — Генрих резко замолчал, повернулся к девушке и вновь улыбнулся: — Ты ведь не понимаешь, что я говорю, да?

— Но хочу понять, — прошептала Галя.

Это был странный, изумительно невозможный момент: он исповедовался, а она действительно ничего не понимала. И могла поддержать выговаривающегося художника лишь своим теплом.

— Мои нынешние картины глубоко личные, — произнёс художник грустно. — В этом мой талант: творить уникальные миры. Смотри!

Он сорвал покрывало, и девушка приоткрыла рот, восхищенно разглядывая новую работу мастера: прекрасный замок, изящный и в то же время неприступный, красивый, но надежный, замок, принадлежащий опытному воину, знающему вкус роскоши. Он возвышался над морем, то ли надзирая, то ли отдыхая, и волны ласкали его подножие.

— Очень красиво, — оценила Галя. — Честно — очень.

— Хочешь туда? — тихо спросил Бергер и с ненавистью посмотрел на скромную картину на дальней стене. На простенькое полотно, изображающее первые весенние цветы.

* * *

Это было удивительно и неожиданно.

Это было так странно, что не могло произойти.

Но это произошло: уникальная книга не стала для Виссариона Событием. Не заполнила его мысли, не овладела чувствами. Когда первое изумление прошло, Обуза повел себя так, словно речь шла о заурядном раритете, вроде первого издания «Евгения Онегина»: радостно, конечно, однако на пышный праздник не тянет. И это — об уникальном рукописном фолианте, ради обладания которым погибли сотни и даже тысячи людей!

Куда делись эмоции?

Виссарион спрятал книгу в хранилище, вернулся в зал, сел в любимое кресло и попытался разобраться в происходящем. Попытался понять, что именно в нём — в потомственном книжном черве! — сломалось, и через несколько минут с удивлением нашёл ответ: Галя. Молоденькая, совсем неопытная девочка. Наивная красавица.

Обуза чувствовал нависшую над ней угрозу, и это не давало ему покоя, смазав даже грандиозное событие…

Галя.

Для чего она Бергеру? Ещё одна натурщица? Нет, видно, что художник взволнован — девчонка для него важна, и Генрих боится её потерять. Почему? Что в ней особенного? Что она способна дать такого, чего недостает в других женщинах?

В чем секрет?

Поняв, что не может остаться равнодушным к судьбе девушки, Обуза засел за компьютер и принялся искать материалы на Генриха, как общедоступные, так и на закрытых ресурсах Отражения, поговорил с одним из друзей — владельцем «особенной картины», снова подумал, сопоставляя факты, сделал вывод, который ему не понравился, закрыл магазин сразу после обеда и отправился домой.

Вечер провел нервно, без конца спрашивая себя, стоит ли влезать в чужое дело, спал плохо, а на следующий день явился к Раннему Автобусу первым, потому что боялся опоздать. Сел по обыкновению на последний диванчик, сразу за Бергером, раскрыл книгу, однако читать не смог — слова путались, строчки налезали одна на другую, смысл не улавливался, но Обуза все равно листал страницы, не желая вызывать у попутчиков подозрения.

Девушка села в автобус там же, где всегда, поздоровалась с Валерой, потом — со всеми попутчиками и направилась к Генриху, который приветствовал её поцелуем в щеку и уступил место у окна.

«Они виделись! — понял Обуза. — Они виделись вчера вечером!»

Но не переспали, поведение на это не указывало.

«Она уже твоя, но ты не торопишься. Зачем спешить, если всё предопределено?»

От этой мысли Виссариону стало грустно, в какой-то момент он едва не отказался от задуманного, поскольку знал, как трудно «снять с крючка» затуманенную Отражением жертву, но заставил себя собраться и прислушаться к разговору.

— Генрих, я ещё вчера хотела спросить: почему вы едете на автобусе?

— Потому что мне нужно в Москву.

— Но вы ведь богаты. У вас есть машина? Господи, о чем я спрашиваю? Конечно, есть. «Мерседес», на котором я ехала домой…

— Это моя машина и мой шофёр, — улыбнулся художник.

— Но почему вы здесь?

— Это… Старая привычка. С прошлых времен.

— С каких?

— С тех…

Он не собирался лгать, а задержался с ответом, потому что подбирал слова.

— С тех времен, когда вы были молодым и никому не известным? — помогла Бергеру девушка.

— Да. А Валера был жив. — Генрих грустно улыбнулся. — Я ездил на этом автобусе до катастрофы, когда был таким же нищим студентом, как ты сейчас, снимал комнату за городом и безумно обрадовался запуску новой автобусной линии. Каждое утро я ездил на Раннем Автобусе, который уже тогда так называли, правда, не вкладывая в слова какой-то смысл, кроме времени… Я знал всех пассажиров, знал Валерку… Дядю Валеру, ведь тогда он был старше меня… Я ездил каждое утро, а однажды проспал, представляешь? Элементарно проспал. — Короткая пауза. — В тот день он разбился.

— Вам повезло, — тихо протянула Галя.

Не услышала ответ, бросила взгляд на попутчика и удивилась: лицо Бергера застыло, обратилось в маску, глаза невидяще смотрели вперёд, дыхание, кажется, остановилось и только губы… нет, не дрожали — шептали что-то беззвучно. Казалось, художник вспомнил нечто важное, или страшное, или настолько неожиданное, что изумление его парализовало.

— Генрих!

— Что? — Он вздрогнул и посмотрел на Галю. — Извини, задумался.

— Вам повезло, — повторила девушка, понимая, что о причине своего ступора Бергер ничего не скажет.

— Совершенно верно: повезло. — Он потер висок, словно пришедшая мысль вызвала головную боль. — Потом первый рейс отменили, но где-то через месяц я по привычке вышел на шоссе в «наше» время и увидел автобус. Испугался… Да, испугался, конечно, но двери открылись, дядя Валера посмотрел на меня, а я… Я сначала решил, что он за мной. Знаешь, эти приметы, когда мёртвые приходят, чтобы забрать тебя в свой мир? Я решил, что время пришло, испугался ещё больше, а потом страх ушёл, и я сказал себе: «Ну и ладно!» Зашёл в салон, а дядя Валера говорит: «Билет не забудь». В общем, поехали в город… Затем, когда пришёл в себя, снова стал ездить, потом разбогател, перестал, но теперь снова буду. — Бергер провел рукой по спинке переднего диванчика. — У Валеры ведь ничего не осталось, только этот маршрут. Одна ходка в день — самая ранняя. А без пассажиров скучно и одиноко.

Вот так.

Они приходят и составляют призраку компанию. Едут до метро и платят за проезд. Интересно, они кому-нибудь рассказывают о происходящем? Делятся впечатлениями?

«Мама, ты сегодня на электричке?»

«Нет, милый, поеду с покойным Валерой…»

— А ваша машина? — спросила Галя, потому что пауза затянулась и нужно было что-то спросить.

— Едет следом, — он небрежно махнул рукой. — В Москве меня подхватит. — И улыбнулся: — Потому что Раннего Метро нет.

— Я приеду сегодня, — вдруг сказала девушка.

— Вечером? — Он не удивился, но Галя разглядела вспыхнувшие в глазах огоньки.

— Вы говорили, что нужен свет.

— Верно.

— Я отпрошусь и приеду.

— Я пришлю машину.

Девушка повернулась, и Виссарион понял, что со вчерашнего дня что-то в ней неуловимо поменялось. Как будто красота стала отточенной, выделенной. Как будто опытный мастер подчеркнул природную прелесть невидимой косметикой.

Тонкая сеть гениального художника начала творить из юной красавицы произведение искусства.

А тем временем Ранний Автобус прибыл к станции метро. Первым из него вышел Барадьер, за ним — Антонина, грубовато отпихнувшая похожего на верблюда мужика, затем Бергер с Галей — они отошли в сторону и продолжили разговор, видимо, договаривались о встрече, и последним к выходу направился Виссарион, но водитель неожиданно повернулся и его окликнул:

— Обуза!

Букинист подошёл к отодвинутой створке и услышал неожиданное:

— Это Бергер попросил её подвезти, — сообщил Валера, глядя Виссариону в глаза.

— Что? — не понял Обуза.

— Я сначала решил, что он пожалел девчонку, а теперь вижу, что ему от неё что-то нужно. — Водитель вздохнул. — Никогда не любил Бергера.

— Я тоже, — отозвался Обуза, переводя взгляд на прощающуюся парочку.

— Знаешь, что он с ней сделает? — продолжил Валера.

— Теперь — да, — кивнул букинист. — Вчера полдня потратил, чтобы выяснить… Мне это не нравится.

— Мне тоже.

— А что делать?

— Скажи ей, — предложил водитель.

— А ты?

— Я не могу выйти из автобуса.

— Ах, да… Извини.

— Я привык.

— Скажу, — Обуза направился к дверям. — Прямо сейчас скажу.

— И журнал купи! — крикнул ему вслед Валера. — Ты обещал.

Они расстались. Бергер ушёл к парковке, где его ждал «Мерседес» с шофёром, девочка направилась к метро, и Виссариону пришлось ускориться, чтобы её догнать. При этом букинист пребывал в полнейшем расстройстве, совершенно не представляя, как обратиться к Гале. Что сказать? Как сказать? Рубануть правду-матку, но поверит ли? Вдруг примет за идиота? Что ей рассказал Бергер? Говорил ли он об Отражении?

Обуза решился затеять разговор, потому что подозревал самое худшее, но совершенно не знал, как вести диалог, растерялся и, догнав девушку, не нашёл ничего лучшего, чем схватить её за руку:

— Галя!

Она резко повернулась, одновременно вырываясь из захвата, и подняла брови:

— Мы знакомы?

К счастью, ей хватило выдержки не вскрикнуть, и они не привлекли внимания окружающих. Хотя полицейские, стоящие у входа на станцию, прищурились на них: взрослый мужчина, хватающий за руку молоденькую девушку, вызвал у стражей порядка понятное подозрение. Но разглядев несуразного Обузу, они отвернулись, решив, что на их глазах разворачивается очередное действие вечного спектакля «Отцы и дети».

— Извините, что так неловко, — пробормотал Виссарион, убирая руку и пряча её в карман. — Мы не знакомы, но уже несколько дней добираемся до Москвы на одном автобусе. На Раннем Автобусе, если вы понимаете, о чем я…

— Вы сидите позади всех, — припомнила Галя.

— Вы меня заметили? Спасибо, — Обуза по-детски улыбнулся. — Это не всегда случается. Обычно на меня не обращают внимания… Особенно красивые девушки…

— Что вам нужно? — Галя демонстративно посмотрела на часы. — Я тороплюсь.

— Да, да… — Виссарион засмущался. — Мне… Мне — ничего, я хотел попросить вас… — И резко выдохнул: — Не верьте Бергеру.

— Что?

— Бергер вас убьет.

Сказал и понял, что сглупил: она слишком доверяет Генриху, чтобы бросать обвинения без предварительно подготовки. Не поверит… Но что сделано, то сделано.

— Не трогайте меня, — прошипела Галя.

— Послушайте…

— Что слушать? Генрих — известный художник, что он мне сделает? Зачем ему меня убивать? А вы… Вы ко мне больше не подходите!

Девушка повернулась и, едва сдерживая слезы, бросилась прочь. Подальше от этого странного, лопоухого верзилы, чьи нелепые слова оживили её потаенные страхи и сомнения. Зачем он подошёл? Для чего? Она ведь только-только приняла окончательное решение. Она обязательно поедет сегодня к Генриху…

Хотела поехать…

Мечтала…

Она…

Проклятый верзила все испортил!

Галя резко остановилась, вытерла слезы, достала телефон и набрала номер Бергера. А когда художник ответил, торопливо заговорила:

— Генрих, вы помните ушастого, который все время садится позади нас?

* * *

Впервые за долгое время Бергером овладело отличное настроение.

Хотя… В какой-то момент набежало облачко: когда художник неожиданно сообразил, что именно в тот день, когда разбился Валера, он сделал первые эскизы «Спящих подснежников». Открытие настолько поразило Генриха, что он едва не испортил разговор, но, к счастью, сумел взять себя в руки.

И с тех пор им владело отличное настроение.

Улучшаться оно стало ещё вчера, когда Галя согласилась на фотосессию, а пика достигло сегодня, после прозвучавшего: «Я приеду». Разумеется, обрадовался Генрих не тому, что юная пигалица наконец-то поддалась на уговоры, нет! Её согласие означало завершение долгой работы, выход из творческого тупика и самое главное — благосклонность грозного дьяка-меченосца.

Вот почему Бергер добрался до машины, бурча под нос весёлую песенку, а расположившись на диванчике, с наслаждением раскурил сигару. Всё шло как надо, как ему хотелось, и неожиданный телефонный звонок Генрих поначалу воспринял с радостью, решив, что девушка уже отпросилась и готова ехать в студию, но все оказалось не так радужно.

— Генрих, вы помните того ушастого, который все время садится позади нас?

Срывающийся голос отчетливо показывал, что девушка расстроена и, возможно, боится.

— Какого ушастого? — растерялся Бергер.

— Нашего утреннего попутчика… Одного из них… Длинного.

— Обуза? — уточнил художник. И облегченно рассмеялся: — Он безвреден.

— В смысле?

— Не бойся его, Обуза сам всех боится. Он совершенно мирный и нелепый парень. Много читает, поэтому производит впечатление идиота.

У Гали стало легче на сердце. Она услышала определение «безвреден», успокоилась и даже подумала, что не следует продолжать рассказ, но потом вспомнила, что именно говорил ушастый, и вновь помрачнела. Ведь Обуза не угрожал ей, а предупреждал об угрозе.

— Он ко мне подошёл.

— И что сказал?

— Что вы… — И всё-таки девушка не рискнула сказать правду. Не смогла повторить слова ушастого об убийстве и промямлила: — Он сказал, что вы опасный человек.

Бергер, в свою очередь, догадался, что услышал мягкую версию, пыхнул сигарой и спокойно произнёс:

— Как я только что сказал, Обуза немного сумасшедший.

— Я так и подумала.

— Надеюсь, наши планы не изменились?

Девушка поняла, что судьба дает ей последний шанс на расставание с художником, на мгновение замолчала, закусила губу, но потом решительно покачала головой:

— Я схожу на одну пару, потом отпрошусь, возьму на работе отгул и — если всё пройдёт хорошо — позвоню вам.

— Договорились.

Бергер отключил телефон, пыхнул ещё несколько раз, уронил пепел на пол и выругался.

«Обуза! Какого черта ты лезешь не в своё дело? Что тебе надо? Пожалел девчонку? А кто тебе разрешал её жалеть?»

Кулаки непроизвольно сжались. Бергер скрипнул зубами, представляя, как в кровь избивает длинного книжного червя, как топчет его ногами, с наслаждением слыша болезненные вопли и мольбы о пощаде, как…

Тряхнул головой, избавляясь от жестокого видения, пыхнул сигарой ещё несколько раз, продумывая план действий, а затем вновь взялся за телефон.

— Ваше высокопревосходительство? Прошу прощения за беспокойство… Нет, картина не закончена. Она может быть закончена завтра… Да, вы верно услышали: может быть закончена. Дело в том, что мне мешают… Вы слышали такое имя: Виссарион Обуза?

* * *

— Ты никогда не задумывался над тем, откуда все пошло? Как начиналась Вселенная? Когда День разошёлся с Отражением? Почему зло считается Первородным?

— Любопытно, что вы об этом говорите, — пробормотал Обуза.

— Ты хотел использовать слово «забавно», — заметил его собеседник.

— Не решился.

— И правильно сделал, — одобрил тот.

Сегодня в «Потертые страницы» заглянул важный клиент. Не в том смысле, что он покупал много книг, хотя он был большим библиофилом и не пропускал интересные новинки, а в смысле положения в Отражении. Авадонна, результат противоестественного союза высшего Первородного и ненавидящей его богини. Помесь одинаково могущественных сил, но с разными знаками. То ли грязный полукровка, то ли блестящий результат уникального эксперимента.

А ещё Авадонна — в мире Дня он значился как А.В. Донный — являлся владельцем знаменитой сетевой компании «mystiPlex». Ходили слухи, что именно Авадонна упрямо финансировал развитие математики и разработку компьютеров, чтобы в конце концов создать сеть в её нынешнем виде. Благодаря сети возродились лайкеры, почти позабытые после грандиозной Битвы Богов, и Отражение вновь изменилось.

Авадонна обладал большим могуществом, и было странно, что для себя он скромно предпочел невзрачный образ карлика — стильного, элегантного, но все равно весьма низкого…

— Первородные присвоили себе право говорить, что именно они явились после Древних. Древние заявляют, что жизнь возникла благодаря хаосу и мерзостям Проклятой Звезды, поскольку нет во Вселенной объекта старше. Но возникает вопрос: кто написал Пять Книг?

— Э-э… — Неожиданное упоминание знаменитых фолиантов заставило Обузу вздрогнуть, но Авадонна, к счастью, не заметил охватившего букиниста смущения.

— Книги мог написать только тот, кто знает всю подноготную созданий, называемых Древними, Первородными, органиками и лайкерами, то есть — Творец. Древние яростно отрицают его существование, но в этом случае получается, что сами они зародились из грязи и мерзости Проклятой Звезды. Согласись, так себе происхождение? Но они готовы считаться нечистыми ради титула первых обитателей Вселенной… Ради утверждения, что Творца не существует.

— Ради утверждения того, что Зло лежало в основе.

— Именно! — вскинул палец Авадонна. — Согласись, это интересно: действительно ли Зло было первым, как уверяют Древние, или мы не знаем правды? Как ты думаешь?

— Я опасаюсь скатиться в ересь отрицания Зла, — вежливо ответил Виссарион. — Что за неё полагается? Четвертование?

— Нет, Средние века с их зверствами давно прошли, — рассмеялся карлик. — Тебе зальют в горло расплавленный свинец.

— Тоже неприятно.

— А главное — с теми же последствиями, — добавил Авадонна. Но тему развивать не стал, вернувшись к тому, что его действительно волновало: — Поиск Творца есть настоящий поиск Грааля, выражаясь образно. И в этом я вижу смысл.

— Достучаться до Творца?

— Понять, что было вначале.

— Зачем?

— Разве есть цель величественнее? — глаза карлика блеснули. — Всё остальное я уже пережил или попробовал.

— С чего же вы хотите начать? — поинтересовался Обуза.

— У нас есть след — Пять Книг, — тут же ответил Авадонна. — Легенда гласит, что тот, кто соберет их все, познает Путь.

— Жаль, что никто не знает, где они, — пробормотал букинист.

— Все знают, что Книга Жизни хранилась у Элизабет, — медленно произнёс карлик, глядя Виссариону в глаза. — Но в её доме книгу не нашли.

Сказать, что Обузе стало страшно, значит, не сказать ничего. Противиться напору Авадонны было неимоверно сложно, врать ему — неимоверно опасно, но букинист ухитрился справиться и с давлением, и с ужасом и вполне твердым голосом предположить:

— Возможно, нападение было связано с Книгой?

Несколько секунд карлик обдумывал услышанное, после чего недоверчиво протянул:

— Кто-то осмелился атаковать Древнюю ради Книги Жизни? Кто?

— Например, тот, кто одержим желанием найти Творца, — замирая от страха, ответил Виссарион.

— Э-э…

Обескураженный Авадонна запнулся, не в силах подобрать ответ на дерзкое замечание букиниста, получившаяся пауза имела все шансы разрешиться приступом первородной ярости, но ситуацию спас телефон, зазвонивший в кармане Виссариона.

— Можно я отвечу? — пролепетал букинист.

— Конечно, — кивнул карлик. — Уверен, это что-то важное.

Развернулся и направился в глубь стеллажей. Скорее всего, для того, чтобы справиться с желанием порвать нахального собеседника на куски.

— Я тоже… Надеюсь. — Виссарион проводил клиента взглядом и нажал на кнопку «Ответ»: — Алло.

— Обуза, ты молодец, — весело сообщила Настя, программный директор «НАШЕго радио». — Не знаю, как у тебя получилось, но ты угадал!

— Что? — Виссарион все ещё пребывал под впечатлением от разговора с Авадонной и соображал небыстро.

— У песни твоего джихад-оркестра шикарный рейтинг! Она понравилась! Обуза, считай, что ты круто поднял своих пацанов. Сегодня мы уже два раза её запускали…

«Понравилась? Рейтинг? Два раза?»

Увлекшись проблемами Гали, к которым добавилась проблема Книги, Обуза совершенно позабыл о «своей» группе, о том, что вчера состоялась их премьера на федеральном радиоканале, и теперь немного потерялся.

«Но если премьера прошла успешно, почему мне никто не позвонил?»

— Возможно, Обуза, ты действительно отыскал своё призвание: находить алмазы в ровном слое музыкальных фекалий, — продолжила Настя. — В любом случае, ты молодец.

— Послушай, Настя, а эти ребята…

— Уверена, у них и у тебя все будет хорошо! Нужно все тщательно обсудить. Звони!

Настя отключилась. Виссарион повертел телефон, вздохнул и внимательно просмотрел список пропущенных: звонка от Граппы среди них не значилось. Впрочем, учитывая, как «часто» ему звонили, пропущенных у Обузы вообще не бывало.

«Может, он ещё не знает об успехе?»

Однако позвонить и обрадовать подопечного Виссарион не успел: звякнул дверной колокольчик, и в магазин уверенно вошёл высокий, плечистый мужчина, выправка которого не намекала, а прямо-таки кричала о принадлежности здоровяка к касте военных.

— Виссарион Обуза…

— Да, это я, — подтвердил букинист, занимая место за прилавком.

— Я не спрашивал, я к тебе обратился, — грубо оборвал его военный. — Виссарион Обуза, я пришёл сказать, что впредь ты не должен мешать талантливому художнику в его работе. Понятно?

— Честно говоря, не очень, — буркнул букинист.

На самом деле он догадывался, что Бергер не оставит его выходку без последствий, но решил специально вывести посланника на разговор, чтобы определить, кто за ним стоит.

— Уверен?

— В чем?

— В том, что не очень.

— Я никому не мешал, — развел руками Обуза. — Я просто сказал девочке, что у неё могут быть неприятности. А это — правда.

— Теперь я тебе скажу другую правду, — веско пробасил военный. — Слушай меня внимательно, потому что в третий раз повторять не стану: ты не должен мешать талантливому художнику в его работе. Если помешаешь, мне придётся тебе что-нибудь сломать, возможно, шею. Теперь понятно?

— Теперь, наверное, да.

— Наверное? — начал закипать здоровяк. — Обуза, не зли меня и не дерзи. У тебя здесь много книг, а от них, говорят, умнеют.

— Проверь, — неожиданно предложил букинист. — Могу посоветовать хорошую книгу.

— Что?! — опешил военный. — Не надо со мной острить.

— Не надо здесь задерживаться! — срывающимся голосом прокричал Виссарион, почувствовавший, что все сегодняшние события натянули его нервы сильнее фортепианных струн. — Передал весточку от хозяина и пошёл вон!

— Ты с кем разговариваешь?! — взревел здоровяк, вытягивая в сторону Обузы правую руку.

Ответить букинист не успел, испугаться — тоже.

— Он разговаривает с хорошей собакой, которая честно исполнила приказ хозяина и теперь должна убраться, — размеренно произнёс вышедший из-за стеллажа Авадонна. В руке карлик держал раскрытую книгу, кажется, «Влияние простых чисел на построение смертельных проклятий по шумерскому принципу», но смотрел не на страницы, а на здоровяка. И смотрел жестко.

— Он меня оскорбил, — пробасил военный.

— Утрешься.

— А если не утрусь?

— Я люблю сюда приходить и копаться в книгах, — с прежней размеренностью ответил Авадонна. И взгляд его оставался таким же жестким. — Мне нравится общаться с Виссарионом, спорить с ним и слушать его рассказы. У него приятный, бурчащий голос, и я иногда начинаю под него дремать… Виссарион — без обид. — А в следующий миг взгляд Авадонны из жесткого превратился в бешеный. На секунду, но военному этого хватило. Военный хорошо знал, что обычно следует за таким взглядом. — Наша дружба с твоим хозяином выдержит гораздо больше, чем труп одного глупца, — закончил карлик. — Это понятно?

— Да.

— Пошёл вон!

Здоровяк кивнул, перевел мрачный взгляд на букиниста и твердо произнёс:

— Ссора с Авадонной к посланию отношения не имеет. Ты все услышал, Виссарион Обуза, и советую не злить моего господина.

После чего пошёл вон.

— Это Ковригин, адъютант дьяка-меченосца Лаврича, — мягко произнёс карлик после того, как военный с силой захлопнул дверь. — Скажи… мне просто интересно: когда ты успел перейти дорогу этому чокнутому вояке, а главное — зачем ты это сделал?

— До появления этого юноши я понятия не имел, что наступил на мозоль самому Лавричу, — честно ответил Обуза, переводя дух.

— Вот и чудно. И держись от него подальше, — посоветовал Авадонна. — Ты ведь понимаешь, что моя дружба с дьяком-меченосцем выдержит гораздо больше, чем труп одного глупца?

— Понимаю, — горько вздохнул Виссарион. — Понимаю…

* * *

Дальнейший день — все, что последовало за явлением ушастого, — получился у Гали великолепным. И очень удачным.

Отсидев первую пару — эту лекцию ей требовалось обязательно посетить, поскольку обладавший фотографической памятью профессор целенаправленно валил на экзаменах прогульщиков, Галя позвонила в магазин, сказалась больной, договорилась, что отработает в выходные, после чего сообщила Бергеру, что готова ехать. Тот прислал машину, и из метро девушка пересела в «Мерседес». Такого восторга, как вчера, когда она возвращалась на этом автомобиле домой, не испытала, но очередной знак внимания Гале понравился.

Впервые в жизни она была нужна не только родителям или себе самой.

Выходя из машины, девушка обратила внимание на припаркованный у забора фургон, чёрный, слишком мрачный и для её настроения, и для этого поселка, но не придала его появлению особого значения. Все её мысли были связаны с предстоящей встречей. Галя немного тревожилась и даже смущалась, но старательно давила эти чувства, убеждая себя, что в современном мире нет места стыдливости, о которой рассказывала мать. Да и нельзя говорить о стыде или смущении, когда речь идёт об искусстве. Не о глупостях современных недоучек, желающих прославиться эпатажем и проводящих пошлые перфомансы на потеху пресыщенной публике, а о настоящем, высоком искусстве, которое творит знаменитый художник.

— Я рад, что ты приехала.

— Я тоже.

Генрих вновь поцеловал её, но снова, как при расставании у метро, — в щеку, нежно, без страсти.

— Кофе?

— Нет.

Он понял, что девушка ведет борьбу с сомнениями, улыбнулся, взял её за руку и повел в студию. Сумка, куртка и кроссовки остались внизу, наверх Галя поднялась лишь в джинсах и футболке и замерла, с восхищением разглядывая картину. Сейчас, в свете солнца, она показалась ещё прекраснее, чем поздним вечером. Проникающие сквозь стекла лучи наполняли полотно жизнью, и казалось, что перед девушкой не картина, а окно на побережье, на старинный замок, роскошный и неприступный.

— Вы гений, — прошептала Галя.

— Говори мне «ты».

— Можно?

— Да. — Бергер по-прежнему держал её за руку, то ли поддерживая, то ли наполняя уверенностью, то ли обещая…

— Где… — Галя вновь посмотрела на картину. — Где я должна… находиться? Где на картине буду я?

— Увидишь, — пообещал художник.

— Не скажешь?

— Это будет сюрприз. — Он подвел девушку к тумбе. — Но я точно знаю, что в студии ты будешь находиться здесь.

На невысокой, с метр, тумбе, слева от полотна и примерно в трех метрах за ним, на простом кубе с тонким матрасиком сверху. И вид этой… подстилки почему-то царапнул девушку и заставил стыд вернулся.

— Я… Я должна…

— Раздеться, — с улыбкой закончил за неё Бергер.

— Сейчас?

— Если мы начинаем, то да, сейчас.

Прямо сейчас… Галя знала, что это мгновение наступит, но оно, как всегда бывает, случилось вдруг. Ей приходилось раздеваться в присутствии мужчины, но не так часто, чтобы привыкнуть. Да и не мужчина то был, а ровесник, прыщавый одноклассник…

— Если скажешь, я отвернусь, — нежно произнёс Бергер.

— Нет, не надо.

Девушка подняла голову и, глядя Генриху в глаза, медленно сняла футболку, джинсы, оставшись лишь в нижнем белье, помедлила, затем избавилась от лифчика и только после этого — от трусиков. Ей очень хотелось прикрыться, хоть одеждой, хоть руками, но она сдержалась. И с радостью заметила, что в глазах Бергера не появилось ничего пошлого или скабрезного. Он разглядывал её чудесную фигуру с восхищением, но не испытывая или же искусно пряча желание. Наслаждался красотой, а не возбуждался…

— Ты прекрасна.

— Спасибо.

Художник помог девушке устроиться на тумбе, мягко, но уверенно показал позу, в которой она должна оставаться во время сеанса, и поинтересовался:

— Глоток вина?

— Нет.

— Тогда держись.

— То есть?

— Будет трудно.

Он отошёл к картине и взялся за кисть.

— Не шевелись.

— Я помню.

Но кто бы мог подумать, что будет так тяжело!

Галя не ожидала, что неподвижность потребует такого напряжения, окажется чудовищной мукой, на фоне которой изнуряющий кросс или выматывающая работа выглядят невинным развлечением. Ей приходилось прилагать все силы, чтобы сидеть, не шевелясь, а сил с каждой минутой становилось все меньше. К счастью, опытный Бергер поддерживал Галю разговором, который сначала развлекал девушку, потом не давал уснуть или сосредоточиться на ноющих мышцах, но в какой-то момент Галя стала отвечать механически, не думая, и Генрих понял, что натурщицу «повело». Он отложил кисти, подошёл и мягко провел пальцами по щеке девушки:

— Устала?

Скрывать не имело смысла.

— Очень, — призналась Галя.

— Вина?

— Если можно.

— Не можно, а нужно.

Бергер наклонился, легко подхватил обнаженную девушку на руки, отнес к дивану, улыбнулся: «Отдыхай», и через минуту вернулся с двумя бокалами.

— Красное.

— Люблю красное, — прошептала Галя, глядя на художника поверх бокала.

— Почему?

— Оно пьянит.

— Это верно.

Он сделал маленький глоток. Она — тоже. Почувствовала, что силы возвращаются, повторила, после чего отставила бокал и откинулась на подушки. Бергер взял её тонкую руку и нежно поцеловал в ладонь.

— Хорошее начало, — прошептала Галя.

Мужчина приблизился и поцеловал девушку по-настоящему, в губы, а затем шепотом приказал:

— Раздень меня.

И улыбнулся, почувствовав на груди мягкие руки. А потом — на плечах, на шее, в волосах… А потом — её губы, её дыхание, её сладость. А потом он вновь подхватил Галю на руки, положил спиной на тумбу и стал брать по-настоящему: жестко, нахраписто, энергично, вызывая громкие крики и оставляя в памяти лишь сладость происходящего.

* * *

Первой Свитой называли самых приближенных, самых верных, самых сильных и отчаянных слуг принципалов. Их число было ограниченно, но сила — чудовищна, а ярость не поддавалась описанию. Они были стары, однако в могуществе своём уступали лишь самим принципалам.

А дьяк-меченосец Лаврич, по слухам, даже превосходил Авдея III в бою.

И при этом — сибарит, не отказывающий себе ни в роскоши, ни в развлечениях, ценитель кухни и вина, любимец женщин и — одинокий солдат, так и не нашедший любви.

Услышав о необычном искусстве Бергера, Лаврич захотел создать себе уголок полного счастья, оговорил детали, посмотрел наброски, одобрил замок, море, с нетерпением ждал, кого Генрих выберет в его спутницы, а когда дождался — получил удар в сердце. Найденный Бергером образ растревожил старого воина. А сегодняшний звонок с просьбой надавить на Обузу отчего-то разозлил. Отправив адъютанта Ковригина к букинисту, дьяк распорядился не беспокоить его до вечера и заперся в кабинете, деля время между текущими делами и бутылкой коньяка. И когда вернувшийся Ковригин появился в кабинете, Лаврич не поднял головы от вороха бумаг — зачем? Кто осмелился явиться без доклада, дьяк-меченосец знал, а отсутствием реакции давал понять, что не желает никого видеть. Но молодой адъютант был достаточно упрям и намеренно пошёл против правил и приказа.

Он сделал два шага, замер, по уставному вытянувшись, и бодро прокричал:

— Разрешите доложить, Ваше высокопревосходительство?!

— Передал Обузе моё пожелание? — осведомился Лаврич, по-прежнему не поднимая головы.

— Так точно.

— Свободен.

— Во время разговора в магазине присутствовал Авадонна.

— Вот как? — Дьяк заинтересовался. Он не просто посмотрел на подчиненного, а отложил бумаги, откинулся на спинку кресла и холодно улыбнулся, показывая, что Ковригину удалось его удивить. — Продолжай.

— Я не знал о его присутствии.

— Это понятно: Авадонна намного сильнее тебя и мог оставаться невидимым сколь угодно долго. Почему он показался?

— В какой-то момент я разозлился, Ваше высокопревосходительство, — честно доложил Ковригин. — Я был готов убить Обузу, но Авадонна охладил мой пыл и… прогнал меня. — Голос молодого здоровяка окреп: — Авадонна поступил правильно, не позволил случиться схватке, которой вы не желали, Ваше высокопревосходительство. Я же допустил оплошность и готов понести наказание.

— Это предложение обсудим позже, — усмехнулся Лаврич, жестко глядя на адъютанта. — А теперь говори, зачем ты ко мне вломился? Рассказать о встрече с Авадонной можно было потом, не нарушая мой приказ не беспокоить до вечера. Что ещё случилось?

— Я прошу дозволения изложить своё личное мнение, Ваше высокопревосходительство, — твердо произнёс Ковригин.

— Ты нарушил мой приказ, чтобы поделиться своими соображениями? — дьяк удивленно поднял брови.

— Они мне кажутся важными, Ваше высокопревосходительство.

— Докладывай.

— Обуза убежден в своей правоте.

— И?

— Это все, что я хотел сказать, Ваше высокопревосходительство, — доложил Ковригин, по-прежнему стоя «смирно». — Обуза до колик вас боится, но убежден в своей правоте, и я думаю, он не остановится.

— Речь идёт о девчонке? — быстро спросил Лаврич.

— Насколько я понял — да.

«Видимо, Обуза каким-то образом узнал, что собирается сделать Бергер… Пожалел Галю… Пожалел… Пожалел совершенно незнакомую девчонку… Так пожалел, что собирается пойти даже против дьяка-меченосца… Обуза хочет помешать Бергеру воплотить мою мечту… А я…»

Впервые Лаврич не знал, как поступить. Он всегда шёл напролом, сражался, принимал решения и не отказывался от них, но теперь… Он вспомнил, как сжалось сердце при взгляде на плохую, размытую фотографию улыбающейся девушки. Он едва разглядел её лицо, а его душа запела от восторга. Лаврич помнил.

Тогда он поддался на уговоры художника, но судьба дала ещё один шанс: Ковригин, хладнокровный, отстраненный, исполнительный Ковригин рискнул вмешаться не в своё дело. На Ковригина произвело впечатление упорство книжного червя, а удивить адъютанта упорством ой как трудно.

«Это знак или случайность?»

Ответа Лаврич не знал. Понял, что молчание затянулось, и приказал:

— Следи за Обузой.

— Только следить?

— Что бы он ни делал — не мешай. Но докладывай о каждом шаге.

— Слушаюсь, Ваше высокопревосходительство. — Ковригин резко повернулся, но замер, услышав неохотное:

— Ты молодец.

И улыбнулся двери.

* * *

Два следующих часа Виссарион провел в полнейшем расстройстве. Он прекрасно понял, труп какого именно глупца имел в виду Авадонна во втором случае, согласился с тем, что не хочет им оказаться, убедил себя, что нужно серьёзно отнестись к посланию от самого дьяка-меченосца и не лезть в чужие дела, но…

Но образ милой, улыбчивой девочки не шёл из головы.

Она будет обманута.

Она…

Рассудительная часть Обузы, та, что досталась от отца, веско говорила: «Забудь». Дерзкая материнская требовала порвать к чертям планы гнилого художника и спасти нимфетку. Ярость Лаврича дерзкая часть оставляла за скобками, уверяя: «Само как-нибудь рассосется», что полностью соответствовало лихому материнскому характеру.

И надо же такому случиться, что именно в разгар метаний Виссариону позвонил Граппа.

— Да?

— Бро, привет! Как бизнес? Всё пучком? Доходы растут?

«Пучком»? «Бро»?

В эту секунду Обуза окончательно понял, что ему до тошноты не нравится манера общения будущей рок-звезды. И никогда не нравилась.

— Я тебе звонил, — сухо сообщил Виссарион, так и не справившись с неприязнью. Но собеседник её не почувствовал — он был слишком увлечен собой.

— Бро, все так завертелось после вчерашнего, голова идёт кругом, — расслабленно поведал Граппа. — Прикинь: песенка понравилась! Мне реально оборвали трубу, и сегодня у нас, в натуре, концерт в крутом клубняке! Прикинь! Сет на целый час!

— Кто о нём договорился?

— Э-э… — Граппа сбился, видимо, даже он почувствовал неловкость, но через секунду продолжил прежним тоном: — Бро, серьёзно, я говорю: голова кругом. Улет в натуре. Постоянно кто-то звонит и что-то предлагает. Мы только соглашаемся… А тут такая удача, клуб центровой, это реально бомба, бро.

— Я понимаю.

«У меня ведь не было с ними контракта. Они ничем мне не обязаны… Грустно? Грустно. Но быть продюсером — это не только упрашивать друзей дать подопечным шанс. Это много больше. Намного больше. Это то, к чему, как правильно сказала Настя, у меня нет никакого таланта. Дело даже не в том, что я не умею: мне просто скучно».

— Где моя машина? — поинтересовался Обуза, справившись с желанием наорать на бесчестного подопечного.

— Что?

— Машина где?

— А. — Граппа вновь замялся. — Бро, ты не против, если я отдам её завтра? Мою никак не починят…

Будничная наглость выглядела так жалко на фоне происходящих событий, что букинист даже скривился в презрительной гримасе:

— Хорошо, катайся пока. Я перезвоню.

И положил трубку.

И подумал о том, что ему все равно: группа, предательство, появление нового хита, шоу-бизнес — ничего из этого не занимает его так, как судьба незнакомой девочки. Только она действительно имеет значение, потому что все остальное — мишура на дереве жизни. У кого-то она яркая, у кого-то — тусклая, но рано или поздно все понимают, что какой бы она ни была, она — малозначимая.

Виссарион надел свой тонкий плащ, шляпу, взял портфель и вышел из магазина, не забыв повесить на дверь табличку: «Закрыто».


— Дорогая, солнце скоро зайдёт, — произнёс Бергер, с удовольствием разглядывая плещущуюся в ванне девушку. — А я хочу увидеть тебя в студии.

— Только увидеть? — игриво рассмеялась Галя.

— Не буди во мне зверя.

— Почему? Я бы не отказалась от новой встречи с ним. — Она потянулась и томно прикрыла глаза. — Твой зверь великолепен.

Её слова прозвучали так, что Генриху стало по-настоящему приятно, как когда-то давно, когда чувства ещё не умерли, а эмоции были искренними. Прозвучали так, что ему захотелось прыгнуть в ванну прямо в одежде и позабыть обо всем. Как это случилось два часа назад на тумбе, потом на диване, потом на полу, где они перемазались краской, потом где-то ещё, потом снова на диване, а потом изумленный Бергер понял, что прошло целых два часа, а он не хочет отпускать из объятий девушку.

Не хочет, и все.

Но отпустил…

— Мы ведь никуда не торопимся? — Галя изогнула правую бровь.

— Поймаем последние солнечные лучи, поработаем, а потом вся ночь в нашем распоряжении, — пообещал Генрих, после короткой паузы.

— Вся-вся?

— На завтра тебе тоже придётся сказаться больной.

— С удовольствием.

Он поцеловал девушку ещё раз, потом ещё, крепче, почувствовал её руки на шее и с трудом отказался от вновь накатившего желания прыгнуть в ванну. Сказал:

— Жду в студии.

И вышел.

И признался себе, что следующие два часа станут самыми сложными в жизни. Следующие два часа ему придётся ломать себя, неожиданно вспомнившего давние времена, когда чувства ещё не умерли, а эмоции были искренними. Он станет себе противен. Он будет себя презирать.

Но контракт подписан, суровый дьяк-меченосец ждёт исполнения мечты.

Сегодня.

Генрих остановился напротив прекрасного замка, который сейчас вызывал у него глухую ненависть, с трудом удержался, чтобы не плюнуть в «индивидуальный рай Лаврича», взял телефон и набрал номер Девяткина, командира нанятых на сегодняшний день головорезов.

Бергер не верил, что после сделанного внушения Обуза рискнет мешать, но решил подстраховаться.

— Скучаете?

— Отдыхаем, — ухмыльнулся наёмник. — Мы не часто получаем деньги за то, чтобы просто сидеть в машине.

Но художник не поддержал шутку, настроение не то.

— Окружайте дом и не пропускайте никого, — приказал он, отворачиваясь от полотна. — Мне нужно два часа.

— Они у тебя есть, — спокойно ответил Девяткин и отключился.

Бергер подошёл к окну, посмотрел на вышедших из фургона головорезов, их было пятеро, включая командира, и угрюмо протянул:

— Решение принято.

Затем достал из шкафа тубу с особыми кисточками и ящик с особыми красками.

Через два часа картина для дьяка-меченосца Лаврича будет закончена.


Сначала Виссарион думал поймать такси, но потом вспомнил, что из себя представляют будничные московские пробки, учитывая, что половину центральных улиц как перекопали в июне, так до сих пор и не вернули в нормальное состояние, вздохнул и направился к станции метро «Китай-город», решив добраться до окраины под землей и уже там пересесть в такси.

Но, закрывая магазин, Обуза неожиданно для себя понял, что совершенно не представляет свои дальнейшие действия. Вот доберется он до особняка Бергера, дальше что? Позвонить в дверь и попросить прекратить безобразие? Попытаться проникнуть тайно? Но как? Через забор? А удобно ли? Кстати, его пропустят на территорию? Поселок наверняка охраняется… Или тоже через забор? А вдруг дьяк-меченосец приставил к Бергеру охрану, которая надерет настырному букинисту его большие уши и вышвырнет прочь?

В книгах про героев, которые Обуза изредка почитывал, подобные проблемы решались просто — героями. Но букинист себя таковым не чувствовал. Ему требовалась поддержка. Как модно говорить: силовое сопровождение. Но кто рискнет связаться с Лавричем?

Растерявшись, Виссарион замер у закрытой двери магазина и не сразу услышал оклик:

— Привет!

Повернулся, среагировав не на слово, а на звук, сосредоточился, услышал повторное:

— Привет!

Сфокусировал рассеянный взгляд на плотном мужчине в чёрном костюме и улыбнулся:

— Барадьер?

— Привет, ушастый, — в третий раз поздоровался тот. — Как дела на литературном поприще?

— Перестань называть меня ушастым!

— А какой ты?

Обуза открыл было рот, собираясь насмерть разругаться с нахалом, но неожиданно понял, что рядом с ним стоит один из лучших бойцов Отражения, и грустно сообщил:

— Мне нужна помощь.

Этим он профессионального наёмника не удивил.

— Серьёзная? — деловито осведомился Барадьер.

— Серьёзнее некуда.

— Кто в игре?

— Дьяк-меченосец.

— Ого! Что же ты не поделил с Лавричем?

— Всё сложно, — Обуза с сомнением потрогал свою шляпу, подумал, снял её и принялся мять в руке. — Как-то всё запуталось неожиданно.

— Обычно в делах с этой говорящей танкеткой всё предельно ясно, — рассмеялся Барадьер. — Ответь на такой вопрос: ты с ним воюешь или щемишь его интересы?

— Щемлю интересы, — после паузы определил Виссарион.

— Тогда можем договориться.

— Правда? — Разрешение чудовищной проблемы произошло так быстро, что Обуза вновь растерялся. На этот раз — от радости. — Тебе не страшно связываться с дьяком?

— Первородные только порадуются, если я щёлкну по носу органика, — успокоил букиниста наёмник. — Вопрос в другом: что мне с тебя, с идиота, за это потребовать?

— Я не идиот.

— А кем нужно быть, чтобы связаться с Лавричем? — осведомился Барадьер.

— Идиотом, — уныло признал Виссарион.

— Что и требовалось подтвердить, — рассмеялся наёмник. — Так чем заплатишь?

— А что тебе нужно?

— Книга Жизни.

Обуза хрюкнул от неожиданности. Барадьер улыбнулся, пока — почти дружески. И мужчины с минуту смотрели друг на друга.

— С чего ты взял, что она у меня? — пролепетал Виссарион, нервно теребя шляпу.

— С того, что ты безнадежный романтик и дурак, — ответил наёмник. — После смерти Элизабет Авадонна приказал мне обыскать дом, но я не нашёл Книгу Жизни. Я сделал вывод, что меня опередили, и объявил книжникам Отражения, что жду продавца. Мне ответили все, кроме тебя. Трудно было электронное письмо набросать?

— Забыл, — убито признался Обуза.

— Вот и я о том, — хмыкнул Барадьер. — Ты идиот.

— Знаю. — Букинист надел шляпу, но тут же вновь её снял. — Ты поэтому стал за мной ходить?

— Да.

— И поможешь мне спасти девчонку?

— Да, — повторил наёмник. — Я ведь пообещал.

— Мог бы просто отнять, — буркнул Виссарион.

— Пять Книг требуют уважения, — серьёзно ответил Барадьер. — Их отнимают в крайних случаях, только если нет возможности договориться.

А у него возможность была, и наёмник предложил честную сделку: величайшая драгоценность против жизни девчонки. Выбирай, книжный червь, не ошибись.

— Это будет опасное предприятие, — пробормотал Обуза.

— Можно подумать, меня на детские утренники зовут, — хмыкнул Барадьер. И взял букиниста за рукав. — Пошли, ушастый, машина за углом. По дороге расскажешь, что и как.

— А книга?

— Отдашь, когда все закончится.


Этого звонка дьяк-меченосец ждал со смешанными чувствами.

С одной стороны, он помнил каждое слово Бергера и соглашался с тем, что мечта не имеет отношения к реальности и лучше получить идеал, чем оригинал, медленно тускнеющий в повседневности. С другой… С другой стороны, Лаврич хорошо помнил свои чувства. Томление сердца. Боль от того, что они ещё не вместе.

Эта девушка…

«Бергер сказал, что я превращу её в куклу… А кем сделает её он? Мечтой?»

Отпустив Ковригина, Лаврич принялся в беспокойстве бродить по кабинету, бормоча себе под нос «pro» и «contra» происходящего, и телефонный звонок стал для него рубежом. Несколько долгих секунд дьяк смотрел на подавшую голос трубку, затем нажал кнопку ответа и приказал:

— Докладывай.

— Обуза отправился к Бергеру, — сообщил Ковригин.

— Один?

— С ним Барадьер.

— Кхм… — ощерился Лаврич. — Интересно, Обуза не сказал ему правды или первородный каратель решил меня умыть?

Адъютант дипломатично промолчал.

— Продолжай следить, — распорядился дьяк. — И… — Он помолчал, после чего твердо закончил: — До моего появления ничего не предпринимай. Я выезжаю.

Лаврич понял, что не сможет ничего решить, сидя в кабинете.

Он должен её увидеть…


Сейчас, после занятия любовью и долгой ванной, с влажной кожей и невысушенными волосами, с горящими глазами — она была ещё прекраснее и желаннее, чем прежде. Восхитительный цветок на светлом образе Дня. Невинное чудо, которому предстоит обратиться в Отражении.

Дьяк-меченосец ждёт.

— Потерпи ещё час, — попросил Генрих, устраивая девушку на тумбе.

— Как скажешь.

— А чтобы не было скучно, выпей, — он протянул Гале бокал с вином.

— Натурщицам нельзя пьянеть.

— Оно тебя взбодрит.

Девушка поднесла бокал ко рту и сделала маленький глоток.

— Какое ароматное…

— Знаю. — Бергер поцеловал Галю в губы, забрал бокал и вернулся к холсту, отметив про себя, что от вина её глаза подёрнулись едва заметной дымкой.

Всё идёт как надо. Дьяк-меченосец будет доволен. А он в очередной раз назовёт себя мразью… Бергер ненавидяще взглянул на «Подснежники».

Мразью…

Особые краски ждали на металлической палитре, под которой пылали три свечи: «особые» краски должны были быть горячими. Так требовал ритуал. К счастью, Галя то ли не заметила странную конструкцию, то ли не обратила на неё внимания, и не пришлось объясняться. Впрочем, он знал, что говорить в таких случаях. Не в первый раз.

«Какой же я подлец!»

— Ты сказал час? — спросила девушка.

— Да, — он взял особую кисть и сделал первый мазок. — Если нам никто не помешает.


Виссарион правильно полагал, что одному ему не справиться, но лишь у ворот поселка окончательно понял, как сильно ему повезло в том, что Барадьер согласился поддержать его в затеянной авантюре. И потребованная наёмником плата перестала казаться чрезмерной.

Ворота, разумеется, оказались закрытыми, но Барадьер дерзко посигналил, требуя охранника к себе, а когда тот подошёл к водительской дверце массивного внедорожника, продемонстрировал удостоверение офицера ФСБ и веско произнёс:

— При исполнении.

— Вам нужно проехать? — сглупил охранник.

— Нет… я приехал показать тебе удостоверение! — грубо рявкнул Барадьер. — У художника гости были?

— У Бергера? — окончательно запутался несчастный.

— У Рембрандта! — наёмник вёл себя несдержанно, как человек, вынужденный, в основном, общаться с глупыми подчинёнными и сильно от этого уставший. — У тебя здесь сколько художников числится?

— Один.

— Вот о нём и рассказывай.

— Фургон в полдень приехал, чёрный, в кабине двое, есть ли люди внутри — не проверял.

— Ага… Ну, давай посмотрим, что у тебя за фургоны разъезжают по территории, — Барадьер убрал удостоверение и распорядился: — Открывай.

— А что предвидится? — робко поинтересовался охранник.

— В обозримом будущем предвидится наступление октября.

Наёмник подмигнул растерянному собеседнику, проехал внутрь и остановил внедорожник в трёх домах от участка художника.

— Фургон, действительно, есть.

— Может, сантехники? — предположил Виссарион.

— Может, и сантехники, — не стал спорить Барадьер. — К счастью, не из бригады Лаврича.

— Откуда ты знаешь?

— Ребята дьяка-меченосца не стали бы прятаться, — объяснил наемник. — У калитки обязательно торчал бы боец из охранки «МечП» с официальным дробовиком под мышкой.

— Пожалуй…

— А эти в засаду сели, ждут нас и стрелять начнут без предупреждения.

— По нам? — зачем-то уточнил Обуза.

— По нам.

— И что?

— Ничего. Ты же не просто так меня позвал. — Барадьер вышел из машины, огляделся, вычисляя видеокамеры, встал так, чтобы не попасть ни под одну из них, и ухмыльнулся: — Готов к колдовству, ушастый?

— Я не ушастый!

— Тогда смотри.

Обуза знал, в чём заключается главное умение спутника, но никогда не видел, как Барадьер клонирует себя. Или дублирует. Или делится. В общем… Страшная смерть прóклятого палача наделила его потомков умением создавать четыре копии, абсолютно идентичных оригиналу во всём, включая одежду и оружие. Наёмник оперся рукой о машину, прочитал заклинание, закрыл глаза и шумно выдохнул:

— Первый!

В следующий миг его фигура расплылась, словно была соткана из плотного тумана, затрепетала на легчайшем ветру, затем вновь сконденсировалась, но уже не в одного, а в двух Барадьеров — рядом с первым встал двойник.

— Нравится? — поинтересовался оригинал, вытирая со лба пот.

— Трудно? — спросил букинист.

— Неприятно, — с усмешкой ответил наёмник. — Ощущение такое, будто четвертуют.

— Извини.

— Расслабься, ушастый, я делаю это за деньги.

— Я не ушастый!

— Второй!

И вновь — дрожащая на ветру фигура, хриплый вздох, болезненный стон, а затем — ещё одна копия, хладнокровно взирающая на тяжело дышащего наёмника. Второй дубль дался Барадьеру заметно тяжелее, и Виссарион от души пожалел беднягу, которому предстояло пережить ещё две болезненные процедуры.

— Третий!

Обуза отвернулся.

— Четвёртый!

И в тот миг, когда последний двойник обрёл плоть, по внедорожнику резанула автоматная очередь. Выстрелы получились почти бесшумными — головорезы Девяткина использовали мощные глушители, — но стекла у внедорожника вылетели, а один из двойников молча прижал руку к отстреленному уху. Само ухо упало на асфальт и развеялось лёгким дымком.

— Ложись! — крикнул Барадьер и повалил нерасторопного Обузу на землю, спасая от следующей очереди.

— Они стреляют! — взвизгнул букинист.

— Странно, да? — округлил глаза наёмник. — Кстати, будешь должен за ремонт машины.

Следующая очередь пробила оба колеса по левому борту, и внедорожник стал медленно прижиматься к земле. Двойники стремительно перемахнули через ближайший забор и растворились. Но Виссарион, говоря откровенно, этого не заметил.

— Времени мало, — прошипел Барадьер, тряся Обузу за шиворот. — У этих придурков глушители на автоматах, но рано или поздно соседи увидят трупы…

— Какие трупы? — удивился Виссарион. — Копии же исчезают.

— Вот эти трупы!

Барадьер выхватил пистолеты — их у него оказалось два, — выскочил из-за машины и принялся стрелять с двух рук, совершенно игнорируя или же попросту наплевав на вооружённых врагов. А те… Головорезы Девяткина не ожидали такой дерзости от запертого за внедорожником противника и не успели укрыться. Или же Барадьер стрелял настолько хорошо, что у них не было шансов — не важно. Важно то, что наёмник завалил двух врагов, одного с правой руки, другого — с левой, и бросился вперёд, призывая Виссариона последовать его примеру.

— За мной!

Обуза побежал и уже на ходу мысленно согласился с наёмником: два валяющихся на улице мужика в чёрных комбинезонах наверняка привлекут внимание соседей.

— Задаёшься вопросом: что я тут делаю? — на бегу поинтересовался Барадьер.

— Да, — не стал отрицать Виссарион, одной рукой придерживая шляпу, а другой сжимая портфель.

— Ответ есть?

— Нет.

— Так всегда бывает, — сообщил наёмник, прижимаясь к забору Бергера слева от калитки. — Побеждаешь ты в драке или проигрываешь, рано или поздно появляется вопрос: какого чёрта я рискую?

Он резко распахнул калитку и тут же вновь укрылся за бетонным забором. По асфальту защёлкали пули.

— Нервы у них шалят.

— Нам бы внутрь, — напомнил Обуза.

— Успеем.

— Мы чего-то ждём?

— Моих двойников, идиот, — рассмеялся наёмник.

И в подтверждение его слов внутри дома началась стрельба.

— Пора! — решил Барадьер, но шагнуть не успел: Девяткин бросил гранату.

Что было дальше, Виссарион помнил плохо.

Запаниковавший из-за прорыва двойников Девяткин бросил гранату, она завертелась на асфальте, обещая скорую смерть, но быстрый Барадьер наподдал ей ногой хорошим футбольным ударом, и граната взорвалась за оградой дома напротив, обрушив оконные стёкла и разнеся какие-то хвойники. Удивиться, огорчиться или растеряться Обуза не успел — наёмник помчался внутрь, и Виссарион последовал за ним, механически фиксируя обрывочные эпизоды происходящего.

Барадьер стоит в холле и стреляет.

Другой Барадьер выскакивает из кухни, там есть чёрный ход. Другой Барадьер в крови, но не обращает на раны внимания, потому что другой Барадьер — копия. Он потерял оружие и взял на кухне нож.

Кто-то кричит.

Со второго этажа падает человек в чёрном. Кричал он.

Барадьер продолжает стрелять вверх, целясь в того, кто засел на лестничной площадке.

Копия дерётся с человеком в чёрном комбинезоне. На ножах. У них нет другого оружия. Человек в чёрном комбинезоне режет копии горло. Копия исчезает.

Барадьер резко поворачивается и стреляет.

У человека в чёрном комбинезоне на лбу распускается красный цветок.

Сверху прилетает автоматная очередь, и Барадьер теряет пистолет из левой руки.

— Остались только мы! — кричит сверху невидимый мужчина.

Выстрелов больше нет, и Барадьер бежит наверх. Виссарион поднимается следом и видит катающихся по площадке второго этажа мужчин. Они рычат. Они сражаются, потому что им заплатили. Они увлечены друг другом и не обращают внимания на букиниста. Виссарион открывает одну дверь и видит спальню, открывает вторую и оказывается в студии.

Галя почти умерла.

Она позирует, сидя на кубе, но бледна настолько, что её прозрачности позавидовала бы даже медуза. От Гали остались одни глаза — яркие, огромные, испуганные… Виссарион смотрит в её глаза и понимает, что остались считаные секунды.

Галя почти умерла.

А Бергер лихорадочно дописывает картину. Воняет горячими красками. Кисть летает по холсту, стремительно заканчивая образ прелестной девушки, хозяйки роскошного и неприступного замка, застывшего на берегу тёплого моря.

Замок заливают солнечные лучи.

— Остановись! — кричит Обуза.

Бергер не отвечает.

Галя почти умерла.

— Остановись!

Рядом с Обузой появляется Барадьер, оценивает ситуацию и молча поднимает пистолет.

Снизу слышен топот тяжёлых ботинок.

Барадьер стреляет. Виссарион подбегает к девушке, хватает её за руку и тянет, отчаянно тянет в День, не отрываясь, глядя в её огромные, прекрасные глаза. Тянет, потому что искренне считает, что так будет лучше.


— Знаете, что это было? — спросил дьяк-меченосец, глядя на недописанную картину.

— Ваша мечта?

— Моя мечта, — подтверждает дьяк ровным до безжизненности голосом.

Виссарион всегда думал, что Лаврич старый, но сейчас, увидев его вблизи, понял, что ошибался. Дьяк прожил много лет, но стареть ещё не начал: он был атлетически сложен, быстр движениями, хоть и сед, но полон жизненных сил, и проживёт таким здоровяком ещё долгие, долгие годы.

Если, конечно, не убьют.

— Это был уголок моего личного счастья…

— Игровая комната.

— Что? — Лаврич не ожидал, что Обуза посмеет подать голос, и растерялся. — Кто разрешил тебе говорить?

— А кто мне может запретить?! — неожиданно для самого себя выкрикнул букинист. — Ты явился сюда не для того, чтобы убить меня, а чтобы разобраться в себе. Ты почти купил виртуальную конуру с девочкой, которая будет угождать и ублажать, но засомневался.

— Нет…

— Засомневался.

— Нет!

— Иначе твой парень пристрелил бы меня на выходе из магазина. — Виссарион бешено посмотрел на меченосца. — Он следил, я знаю. Барадьер сказал.

Несколько секунд дьяк молчал, борясь с желанием оторвать Обузе голову, а затем нервно дёрнул плечом, показав этим нелепым, неконтролируемым жестом, как сильно переживает.

— Она постареет, — глухо сказал он. — Огонь, который вспыхнет между нами, рано или поздно погаснет.

— Но она будет живой и настоящей.

— Да, она будет настоящей. — Лаврич повернулся к дивану, на котором лежала завёрнутая в махровую простыню Галя. Девушка была в забытьи, изредка вздрагивала и стонала, словно от боли. Она сумела вырваться из картины, но потеряла много сил.

— Галя излечится, — пообещал меченосец. — За этим проследят лучшие врачи.

И его нежный, полный заботы и любви голос, показал Виссариону, что Лаврич доволен развязкой. Очень доволен, только не хочет признаваться.

— Сколько ты обещал Барадьеру?

— Мы с ним рассчитаемся, — твердо ответил букинист. — Это моё дело.

— Хорошо… — Дьяк-меченосец помолчал, но всё-таки нашёл в себе силы признать: — Ты был прав, Обуза, когда полез не в своё дело и помешал мне совершить ошибку. Я благодарен.

Виссарион застыл в изумлении.

А Лаврич подошёл к дивану, бережно поднял девушку на руки, сделал шаг к двери, но остановился, усмехнулся и кивнул на стену:

— Забери «Подснежники», Обуза, это единственная картина, которую он написал. Пусть она будет у тебя.

— Э-э…

— Насчёт документов не волнуйся: я распоряжусь, чтобы всё оформили, и ты будешь считаться добросовестным покупателем. — Дьяк выдержал паузу: — Считай это моим подарком.

— Спасибо.

Лаврич ушёл.

* * *

А на следующий день Виссарион явился к Раннему Автобусу первым. Самым первым. И встретил его не на шоссе, вдоль которого Валера собирал пассажиров, а на «конечной», в укромном месте позади автостанции, между глухой стеной большого магазина и забором депо. В нужный час тупичок заволокло густым серым туманом, а когда он рассеялся, Виссарион увидел жёлтый автобус без номера. И лысого водителя с золотым зубом, который охотно распахнул двери первому пассажиру.

— Доброе утро.

— Привет. — Обуза подошёл к стеклянной стенке и остановился, положив руки на высокий поручень.

— Ты сегодня не на своём месте, — заметил водитель.

— Хочу поговорить.

— Я так и понял. — Валера медленно вывел автобус на пустынную улицу районного центра. — Слышал, ты прикончил Бергера?

— Не я, а Барадьер.

— Все знают, что ты. Барадьер — наёмник.

— Значит, я, — согласился Обуза. — И ни о чём не жалею.

— Вот и хорошо.

Мужчины помолчали.

Старый автобус поскрипывал, позвякивал, иногда даже покашливал, но довольно резво бежал по дороге и вскоре должен был добраться до первой остановки, а Виссарион всё мялся, не решаясь задать вопрос, ради которого приехал в дальний тупичок и полчаса дожидался появления Раннего Автобуса.

И Валера пришёл букинисту на помощь.

— Бергер не просил остановиться, — произнёс он, бросив на Обузу взгляд через зеркало заднего вида. — Я подобрал девчонку по своему желанию.

— Я так и думал! — с облегчением выдохнул Виссарион.

— Почему?

— Ты слишком быстро ездишь, — объяснил букинист. — Бергер не успел бы среагировать и попросить тебя остановиться.

— Ты обдумал это и решил спросить, почему я так поступил?

— Да.

— Потому что в тот день они должны были встретиться вечером, — рассказал Валера, намеренно сбрасывая скорость, чтобы приехать на остановку с небольшим опозданием. — Получилось бы так: Галя возвращается из Москвы на электричке, идёт пешком, останавливается у фонаря, чтобы перейти дорогу, проезжающий мимо Бергер замечает её… Там поворот, и водитель сбросил бы скорость… Бергер приходит в восторг и буквально выпрыгивает из машины, пускает в ход всё своё обаяние и добивается результата. Ты бы никогда не узнал об этой встрече, и завтра… Не сегодня, а завтра, Бергер отдал бы Лавричу законченную картину.

— Я её видел, — неожиданно сказал Обуза. — Замок восхитителен, солнце сияет, совсем как настоящее, а Галя на холсте — идеальна. — Он прищурился, припоминая детали картины, и закончил: — Бергер был гением.

— Но его следовало остановить, — глухо произнёс водитель.

И Виссарион согласился:

— Да.

Они снова помолчали, глядя на приближающуюся остановку — там нетерпеливо переминалась вредная Антонина Антоновна, и Валера спросил:

— «Подснежники» у тебя?

— Ага, — подтвердил Обуза.

— Принеси как-нибудь. Хочу посмотреть.

— Завтра. — Виссарион повернулся и пошёл в конец салона, он не хотел встречаться с ведьмой.

— И журналы не забудь! — крикнул ему вслед Валера.

Обуза уселся у окна и достал из портфеля книгу.

Он был доволен тем, что сделал.

Макам IV Белый карлик чёрной дыры

Нет мира на Земле, я задыхаюсь.
Я вижу время, отданное гневу.
Оно бежит песчинками и тает,
В моих ладонях измождённо белых.
Я — истукан, мечтающий о звёздах,
Я — знак беды, потерянной надежды.
Я крыльями ломаю горизонты,
В попытке вырваться за дальние пределы…[5]

Ingresso

Вселенная…

Бесконечность.

Это слово приходит в голову первым — ты пытаешься представить то, что представить невозможно, пытаешься справиться с помощью одного слова, справляешься, определяя неопределимое, но в глубине души понимаешь, что неспособен проникнуть в суть. Вселенная — это пустота, мрак, звёзды, галактики, но в первую очередь — бесконечность. Колоссальные расстояния, которые невозможно оценить. Расстояния, измеряемые веками. Невероятный простор, заполненный бесчисленными планетами: полными жизни и мёртвыми, созданными из камня и газа, из огня и льда, огромные, соперничающие со звёздами, и малюсенькие, как детские игрушки.

Миллионы и миллионы планет… Песчинки, рассыпанные по пространству, столь огромному, что считается Абсолютом.

Ведь там, где нет Вселенной — нет ничего.

Песчинки, незаметные на полотне бесконечности, и настолько далёкие, что добраться до них можно только с помощью мечты.

Но всё, что мыслимо, — осуществимо.

Ещё Вселенная украшена ярчайшими кометами, вечными путешественницами по тёмной пустоте безжизненных пространств. Чёрными дырами, пожирающими и материю, и свет, и время. И звёздами. Прекрасными, завораживающими звёздами: жёлтыми и голубыми, белыми и красными, гигантскими и совсем крохами… Удивительными самоцветами, переливающимися на завораживающем чёрном платье.

Звёзды, дарующие тепло и свет, жизнь и надежду, наполняющие мечтой и желанием совершить невозможное.

Звёзды, на которые можно смотреть бесконечно.

И среди миллиардов восхитительных самоцветов, каждому из которых навечно определено собственное место, пряталась уникальная звезда-бродяга, чёрная и снаружи, и изнутри, пылающая, но не сжигающая, дарующая жизнь тем, кто жизнь ненавидит.

Чёрный бриллиант среди рассыпанных по бесконечности драгоценностей, ровесник Вселенной, не ставший Абсолютом. Обитель тех, кто появился в столь ужасном грехе, что вся последующая мерзость стала жалким его подобием. Звезда, пылающая первородным злом, испускающая потоки тёмной энергии Ша, проникающие в самые дальние уголки бесконечности. Звезда, подобная котлу, в котором бурлят, мешаясь в омерзительных союзах, чудовищные существа.

Проклятая Звезда.

Обитель Древних.

Punto

Хотел ли Николай переезжать из «почти центра» Москвы за МКАД? Пусть даже и в новый дом небольшой этажности, стоящий на краю леса, неподалёку от озера с действительно чистой водой? И при этом — в считаных километрах от Кольцевой. Сложный вопрос. Николай Таврин родился и вырос в Москве, «почти в центре», с детства свыкся с городским шумом, с огромным количеством автомобилей, с постоянной суетой, и с тем, что «прогуляться» — это пройтись по асфальту, а не по земле, но при этом — за двадцать минут пешком добраться до Кремлёвской набережной. Разорвать привычный уклад казалось невозможным, но жизнь есть жизнь, изменения неизбежны, и часто бывает так, что, хоть с сомнением, с опаской, но выбираешь неожиданное новое, словно бросаясь в омут, и ждёшь — чем всё закончится.

К двадцати восьми годам Таврин стал единоличным владельцем доставшейся от родителей квартиры «почти в центре», за которую ему предложили настолько хорошие деньги, что отказываться было глупо. Продав родительское гнездо, Николай купил трёхкомнатную квартиру и гараж, правда, за МКАД, стал обладателем новой машины и счёта в банке, позволяющего молодому человеку с оптимизмом смотреть в будущее.

Микрорайон, в который переехал Таврин, вплотную примыкал к старому, одному из первых, что когда-то вылез за пределы московского овала, а естественной границей между ними служили гаражи. И не просто гаражи, а дворцы гаражей, кооперативное чудо советских времён, выстроенное с весомой солидностью ядерных бункеров. Капитальные, кирпичные, надёжно охраняемые гаражи, не чета многоэтажному паркингу, который подрядчик воткнул для жителей новых домов. На гаражи Николай сразу положил глаз, отправился «на разведку» до того, как были оформлены документы на квартиру, и через пару дней стал счастливым обладателем просторного бокса, сухого, довольно чистого, отделанного изнутри деревом, да ещё с ямой, которую бывший владелец использовал в качестве погреба.

Нюта отнеслась к покупке недвижимости положительно и похвалила Таврина за предприимчивость, сказав, что «место в паркинге — это всего лишь линия на полу, а гараж — это гараж». Нюта, кстати, была ещё одной причиной, почему Николай отправился за МКАД. Его девушка терпеть не могла старые дома, не выносила атмосферу «почти центра», с его шумом, суетой и огромным количеством автомобилей, наполняющих мир вокруг выхлопными газами и вечными пробками. Нюта мечтала о большой, просторной и современной квартире там, где тихо, а гулять можно не только по асфальту, но и по траве. К тому же неподалёку, пятнадцать минут на машине, жили родители Нюты, и как говорила девушка: «Рано или поздно им придётся нянчиться с внуками». Сам Николай так далеко не заглядывал, но не мог не отметить практичность подруги.

Переезд завершился, жизнь стала потихоньку налаживаться.

В конце апреля, когда лесные тропинки достаточно подсохли, молодые люди купили велосипеды и принялись изучать окрестности своего нового дома. Объездили со всех сторон озеро, отметив пляжи и тихие, укромные заводи, в которых так хорошо отдыхается вдвоём, побывали в деревне, где стояла старинная, то ли XVIII, то ли вообще XVII века церковь, облазили заброшенную воинскую часть и развалины старого, ещё дореволюционного поместья.

И вот в одну из таких весенних, «разведывательных» поездок Таврин и познакомился с Ермолаем. Ну, то есть не совсем познакомился — встретился, познакомились они позже.

Однако встречу ту Николай запомнил крепко.

В воскресенье они с Нютой проехали вдоль границы «старого» района, исследовали примыкающий с запада лес, не найдя в нём ничего интересного, а когда возвращались, наткнулись на приметное дерево. То был старый, раскидистый дуб, нижние ветви которого давно высохли, и зеленела лишь макушка, напоминая вязаную шапочку, натянутую на бородатого брюнета. Дуб привлекал внимание, но стоял в стороне от тропинки, и Таврин заметил его из-за мальчонки лет шести, который с плачем бросился наперерез велосипедистам. Николай затормозил так резко, что едва не свалился, Нюта врезалась ему в заднее колесо, но подходящая ситуации фраза ни у кого с языка не сорвалась.

Вслед за мальчонкой показались его родители.

— Мама, мама! Там дядя! — закричал ребёнок, и в его голосе слышался такой ужас, что все взрослые разом повернули головы в указанном направлении.

Посмотрели на старое дерево.

— Где? — тревожно спросила женщина.

— Он к тебе приставал? — взвился отец мальчишки. И его следующий взгляд, весьма недружелюбный, был направлен на Николая.

— Я никого не вижу, — громко произнёс Таврин.

— Я тоже, — добавила Нюта.

— Милый, кто тебя напугал? — Мать прижала сына к груди. — Скажи, кто?

— Дядя висит на дереве, — сквозь слёзы ответил мальчик.

— Висит?

Все вновь повернулись к дубу, но ни на нём, ни на соседних деревьях повешенных или качающихся не обнаружилось.

— Мне страшно, — ребёнок никак не мог успокоиться.

— Дима, там никого нет.

— Висит!

— Посмотри сам, — предложила женщина, но малыш крепко прижался к матери и едва слышно ответил:

— Нет. Я боюсь. Он страшный. Он мёртвый.

Такого оборота никто не ожидал. Отец мальчика вздохнул, потёр ладонью шею, ещё раз огляделся, затем посмотрел на сына, понял, в каком он состоянии, и предложил:

— Пойдём домой?

— Так будет лучше, — согласилась женщина.

Они быстро собрались и направились к «старым» домам, а Николай и Нюта продолжили стоять на полянке, не зная, что делать дальше. То есть разум подсказывал — уехать и выкинуть из головы дурацкий эпизод, но страх ребёнка был столь искренним, что смущённые ребята задержались и огляделись, как будто и в самом деле ожидали увидеть повешенного.

— Что это было? — негромко спросил Николай.

— Истерика? — предположила Нюта.

— На пустом месте?

— Ну, может, ему что-то показалось…

— Что должно показаться ребёнку, чтобы он это принял за повешенного человека?

— Знаешь, какие мультики сейчас показывают? — не согласилась девушка. — Поверь: повешенный человек — далеко на самое страшное, что в них можно увидеть.

— Ему лет шесть, не больше.

— А может, семь?

— Есть разница?

Ребята рассмеялись.

Чуточку натянуто.

Потому что они знали — мальчик что-то видел. Однако произнести это вслух стеснялись, ведь слишком уж это не по-современному звучало. Потому что одно дело подумать: «Я стал свидетелем необыкновенного!» И совсем другое — сказать кому-то, даже близкому человеку, что веришь в необыкновенное. Разве взрослые люди верят во всякую ерунду? Наверное, нет. А ребята верили, только не могли решиться начать разговор. И потому задержались.

А дерево…

Дерево, действительно, казалось мрачным. И его неживая корявость выглядела настолько странно, что Николай и Нюта одновременно подумали о том, что дерево здесь чужое. Именно чужое. Будто рисовавший лес художник неожиданно разозлился и добавил к его ярким, полным сил краскам угрюмого чёрного. И к краскам, и к чувствам. Стоило приглядеться, как начинало казаться, что старый дуб смотрит в ответ, что его сухие ветви шевелятся, словно бесчисленные конечности чудовищного паука-многоножки, и пытаются дотянуться, прикоснуться, убить…

— Жутко, — не сдержалась Нюта.

— Это просто дерево, — попытался успокоить подругу Николай.

— Не совсем, — неожиданно произнёс кто-то, и этим «кем-то» оказался Ермолай.

Таврин с Нютой резко обернулись и увидели толстенького мужчину, лет сорока на вид, в потёртом рабочем комбинезоне когда-то синего, а теперь неопределённого цвета. Под комбинезоном мужчина носил клетчатую рубашку с закатанными рукавами и расстёгнутой верхней пуговицей, а на ногах — кеды, чёрные, а сейчас ещё и грязные. В левом ухе виднелась беспроводная гарнитура.

Мужчина оказался ярко-рыжим: кудрявые волосы горели огнём, а полное лицо покрывали весёлые веснушки. Нос у него был большой и круглый, «картошкой», щёки круглые, лицо круглое, рот широкий, подвижный, видно было, что мужчина умеет улыбаться от уха до уха. Что же касается глаз, то они Ермолаю достались кошачьими: жёлтыми и хитрыми.

Рыжий сидел на старом пне за густыми кустами, до сих пор оставался невидим, что и вызвало естественную реакцию Николая:

— Это вы напугали ребёнка?

— А что, похоже? — лениво ответил Ермолай, не удивившись подозрению, но и не обидевшись на него.

— Вы?

— Нет.

Ответ получился коротким, но сомнения Николая развеяла следующая фраза.

— Мальчик показывал на дерево, — напомнила Нюта. — Не на кусты.

— Мальчик показывал на повешенных, — негромко уточнил рыжий.

Уточнил так, что Таврин вздрогнул. Не удержался и бросил взгляд на старый дуб.

— Там никого нет, — тихо произнесла девушка.

— Да, никого, — протянул Ермолай, потирая правой рукой шею.

Странное дело: рыжий толстяк выглядел очень мягким, добродушным, говорил ровным, спокойным тоном, не использовал резких или грубых слов, но молодые люди не могли избавиться от чувства тревоги, которое родилось в крике мальчишки и усилилось при виде незнакомца.

— Вы из новых домов?

— Да.

— Я так и думал.

— Из-за велосипедов?

— Из-за того, что раньше вас не видел.

— Давно здесь живёте? — включилась в разговор Нюта.

— Двадцать лет.

— И всех знаете?

Толстяк её смущал, а его небрежное замечание насчёт «раньше не видел» — возмутило, вот девушка и ответила резко. Но рыжий вновь не обиделся. Посмотрел с улыбкой, признавая право Нюты на возмущение, и неожиданно спросил:

— Хотите знать, что увидел мальчик?

— А он, действительно, что-то видел? — вырвалось у девушки.

— Да, — теперь мужик был очень серьёзен. — Думаю, да. Только так можно объяснить его поведение.

И чувство необыкновенного, пришедшее при виде старого дуба, заставило Таврина спросить:

— Тут случилось преступление?

— Да.

— Страшная история? — уточнила Нюта.

— Для тех времён — обыденная.

— Старая страшная история?

— Недавняя местная быль.

— Насколько недавняя?

— Конца прошлого века. — И прежде, чем прозвучал следующий вопрос, рыжий громко заявил: — Здесь двух парней убили. — Сразу сообщил главное, будто боялся, что ребята откажутся слушать. — Тут сейчас не лес, а лесопарк получился, народ гуляет, тропинки протоптаны, убирают… А тогда здесь место глухое было, вот бандиты и приехали… «развлечься»… Звери отмороженные…

Завладев вниманием слушателей, рыжий стал рассказывать неспешно, с паузами, чувствовалось, что старая история до сих пор его «задевает», и считает он её не просто «недавней местной былью», а чем-то бóльшим, чем-то личным.

— Бандиты двух девчонок привезли. А в те времена «развлечения» частенько заканчивались ямой в лесу… Или так бросали…

— Что вы такое рассказываете? — громко спросила Нюта.

— Рассказываю, как было.

— Здесь людей убивали?

— И здесь, и в других лесах, — подтвердил толстяк.

Девушка посмотрела на Николая, но тот, в силу возраста, историю знал лучше и коротко кивнул в ответ.

— В общем, бандиты собирались развлечься, но неподалёку оказались милиционеры. Были бы опытными — отвернулись, в те времена милиционеры часто отворачивались, но эти двое то ли возмутились наглости — бандиты ещё засветло явились, то ли девчонок пожалели… Не знаю. Знаю, что они вступились, и началась перестрелка. Не как в кино, не красивая. Короткая. Милиционеры ранили одного бандита, но попали в лапы остальных. Их зверски избили, а потом повесили на той ветке, что слева.

Николай и Нюта машинально посмотрели на дерево, на толстую ветку метрах в трёх от земли, и поняли, что именно на неё указывал мальчуган.

— Утром только сняли, — закончил рыжий.

— Почему утром? — сглотнув, спросила Нюта. — Разве о перестрелке не сообщили?

— Сообщили почти сразу, но в те годы находилось мало дураков ездить по ночам в такие места.

— А куда смотрела полиция?

— Полиция тогда называлась милицией, — шепнул подруге Таврин.

— А-а… — до Нюты только сейчас дошло, что толстяк рассказал им о гибели стражей порядка.

— От этой ветки дуб начал сохнуть, — продолжил рыжий. — Думали, погибнет, но вершина уцелела… Так и стоит теперь. Только иногда пугает…

Николай не сразу понял, что имеет в виду толстяк, а когда понял, хлопнул глазами и недоверчиво спросил:

— Хотите сказать, что мальчик увидел повешенных?

— Дети и кошки видят, — развёл руками толстяк. — Дети иногда, кошки — всегда.

— Кого видят? — прошептала Нюта.

Которая боялась признать то, во что уже поверила.

— Призраков, — ответил Николай. И посмотрел на рыжего: — Так?

— Да, — подтвердил тот. — Те ребята, милиционеры, похоронены, но души их неспокойны. Потому что не отомщены. — Он резко поднялся, оказавшись весьма подвижным, несмотря на полное сложение, посмотрел на дуб и закончил: — Есть случаи, когда без мести не обойтись. Никак не обойтись.

* * *

Встреча с городским сумасшедшим — а именно психом Таврин счёл рыжего — произвела на молодых людей сильное впечатление, и вернувшись домой, они продолжили обсуждать случайный разговор. Нюта долго не могла поверить, что когда-то в Москве власть принадлежала уголовникам и в любом дворе можно было наткнуться на труп в песочнице детской площадки. Не верила в бессилие полицейских, тогда — милиционеров, и в равнодушие людей. В то, что некоторые члены правительства руководили преступными группировками, а крупные бизнесмены не конкурировали с коллегами, а убивали их. Потом, когда первый шок прошёл, ребята задумались над другими словами рыжего — о призраках. И удивительное дело: в рассказ о неупокоенных душах молодых парней Нюта поверила сразу. Нет, не потому что была религиозна или увлекалась мистическими практиками, просто цепочка событий плавно подводила к мысли, что призраки существуют: перепуганный ребёнок, пугающий облик старого дерева, история, в правдивости которой не было сомнений… И призраки.

Которых видят дети и кошки.

Известие о том, что неподалёку от их дома бродят настоящие привидения, стало у Нюты и Николая темой вечера. Сначала они подначивали друг друга, делая вид, что не особенно поверили в услышанное, потом заговорили серьёзно, припоминая все подобные истории, когда-либо слышанные или прочитанные, а закончилось тем, что Нюта долго не могла уснуть, ворочалась до двух ночи, потом затихла, но часто вздрагивала, стонала во сне, поднялась за час до будильника, в половине шестого и больше не ложилась. Таврин, разумеется, встал вместе с подругой, и начало трудовой недели оказалось безнадёжно испорченным.

Весь день Николай был заторможенным, напутал с отчётом за прошлую неделю, получил нагоняй от начальника отдела, едва не забыл кредитку в кафе, а в довершение всего опрокинул на себя стакан газировки. Учитывая перечисленное, домой Таврин возвращался в дурном настроении, поминая недобрым словом всех городских сумасшедших, особенно рыжих, особенно — в рабочих комбинезонах, а подъезжая к гаражам, заметил возле будки сторожа полицейскую машину и сказал себе, что иначе и быть не могло: этот день не мог закончиться просто так.

Таврин остановил свою «Субару» у ворот, подошёл к толпящимся мужикам, поздоровался и поинтересовался случившимся. Не то чтобы ему это было интересно, но Николай понимал, что нужно «становиться своим» в новом окружении, показать, что ему небезразлично происходящее, то есть дышать проблемами коллектива.

И коллектив принял новичка вполне дружелюбно.

— У Ваньки зимнюю резину утащили, — сообщил Костян, владелец пятидесятого бокса, вследствие чего носил кличку «Полтинник».

— Днём? — удивился Таврин.

— Ночью ворота закрыты и по территории кобели бегают, — напомнил Костян. — Днём, конечно, подгадали момент ворюги.

— У Ванькá бокс угловой, — степенно произнёс «Михал Петрович из заводского дома»: так его тут звали, а почему — Николай забывал спросить. — Они замок сорвали, резину вынули и через забор покидали. Ищи теперь концы — всё одно не найдёшь.

— Найдут, — уверенно возразил Костян. — Сейчас им Ермолай кино покажет, и найдут.

— Кино? — заинтересовался Николай.

— Ага. — Полтинник махнул рукой на угол будки: — Мы же всё на видео пишем, даже ночью.

Таврин, разумеется, видел развешенные повсюду видеокамеры, кроме того, о них с гордостью поведал Председатель при продаже бокса, но Николай был далёк от мысли считать их серьёзным подспорьем при расследовании кражи. По опыту знал, что качество съёмки таких устройств вызывает даже не критику — слёзы, да и какую запись способен снять с аппаратуры неведомый «Ермолай»? Выросший «почти в центре» Таврин был снобом и искренне верил, что грамотного человека таким именем не назовут.

В общем, Николай не сомневался, что зимняя резина Ванькá улетела навсегда, но поделиться с коллективом своими мыслями не успел: вышедший из будки полицейский оглядел мужиков и, отвечая на вопросительные взгляды, сообщил:

— Серёга-Тракторист учудил.

Мужики загомонили, а Костян повернулся к «новенькому» Таврину и объяснил:

— Тракторист — наркоман здешний. Видать, совсем скрутило дурака, что к своим полез.

Раз парень местный, хорошо знакомый большинству жителей «старого» района, то вопрос можно считать закрытым: его, действительно, могли опознать на записи любого качества. Но ведь могли и просто «увидеть» его на записи любого качества. Посмотрели на неясную фигуру, прикинули, на кого похож подозреваемый, выбрали наркомана и «назначили» виноватым. Возможно? Возможно. Полицейским лишний висяк не нужен, а то, что резину не найдут, так объяснение готово: наркоман ведь! Продал.

Все эти соображения заставили Таврина, который считал себя приверженцем либеральных взглядов и воспитывался с привкусом недоверия к органам правопорядка, зайти в сторожку и попросить посмотреть запись.

Неожиданная просьба вызвала у Председателя ожидаемое недоумение:

— Зачем?

Но Николай понимал, что ему обязательно зададут этот вопрос, и заранее придумал ответ:

— Вы говорили, что видеонаблюдение у нас отличное, хочу убедиться.

— Ну, убедись, пока не выключили, — хмыкнул Председатель и кивнул на мониторы: — Подходи, убеждайся.

Таврин воспользовался приглашением, прильнул к экранам и… и пережил короткий, но весьма сильный шок — он увидел «кино» высочайшего качества. Картинка оказалась настолько чёткой, что лицо вора читалось без всякого труда.

— Ого.

— У нас, как в этом долби сараунде, — хмыкнул Председатель, перепутав аудио с видео.

— Так что за свою машинку не боись, — раздался знакомый голос, и Николай снова вздрогнул. Повернулся и понял, что не ошибся: в углу будки сидел рыжий.

— Ермолай. — Рыжий резко, как в лесу, поднялся и протянул руку. Таврин, помедлив всего секунду, её пожал.

Толстенький коротышка оказался обладателем крепкого, абсолютно мужского рукопожатия, твёрдого, как слесарные тиски. И кисть у него была не розовой, как у большинства знакомых Николая, а тёмной от въевшейся смазки. Рабочая кисть.

— Чтобы получить такую картинку, нужна хорошая аппаратура, — заметил Таврин, кивая на мониторы.

— Необязательно.

— Как это?

— Всё дело в грамотном использовании имеющихся ресурсов, — объяснил Ермолай. — Камеры у нас не позор, но и не идеальные. Так что пришлось придумать для видео толковую математику. А до звука всё никак не доберусь, то одно, то другое… Поэтому видно Тракториста хорошо, а слышно — никак. — Он помолчал. — Не сложнее релятивистской механики.

— Обработали изображение? — прищурился Николай.

— Ага.

— Нужен мощный компьютер.

А в сторожке ничего похожего не наблюдалось. Разве что какой-то ободранный, из самых первых.

— Необязательно, — махнул рукой рыжий. — Нужна нормальная программа.

— Какой вы пользуетесь?

Ответить толстяк не успел. Председателю наскучило слушать малопонятный разговор, и он громко напомнил:

— Машина, ты обещал движок посмотреть.

Рыжий улыбнулся:

— Помню. — Махнул рукой Таврину, мол, увидимся, и они покинули сторожку.

Николай на несколько секунд замер — не ожидал, что разговор оборвётся на полуслове, — затем тоже вышел и остановился рядом с покуривающим на солнышке Костяном.

— Полюбовался? — хмыкнул тот.

Судя по всему, Полтинник догадался, зачем Таврин заходил в сторожку.

— Не ожидал, — признался Николай. — Качество записи шикарное.

— Лет десять назад сюда днём стали лазить, когда собаки в вольере, боксы вскрывали и крали всё, что плохо лежит, — рассказал Костян. — Народ скинулся на камеры, а Ермолай их настроил…

— Десять лет назад?

— Да, — кивнул Полтинник. — Машина, правда, сказал, что камеры мы купили дрянные, поэтому картинка получится так себе, но нам хватило: воров тогда переловили и о каждом сняли кино для полиции.

— Камеры с тех пор поменяли?

— Нет, те же стоят.

— А кино…

— А кино ты видел. Машина, как систему настроил, так больше ничего не переделывал. Сказал, что лень ему тратить время на нас, жадных баранов, и смотреть будем то, что получилось, хотя могло быть лучше.

«Могло быть лучше…»

Таврин почесал затылок, и веря, и не веря услышанному. Получается, десять лет назад, если не больше, рыжий толстяк в замызганном комбинезоне сумел оптимизировать изображение с дешёвых камер до профессионального уровня. Написав для этого программу, которую «потянул» замызганный компьютер из сторожки, чуть ли не ровесник Нюты.

— Кто он?

— Ермолай Покрышкин.

— Покрышкин?

— Однофамилец героя-лётчика, — подтвердил Костян. — Правда, поговаривают, будто Ермолай его двоюродный внук, но точно никто не знает.

— Кто он? — повторил Таврин, и теперь Полтинник понял вопрос.

— Никто.

— Как это?

— Сменный сторож. — Костян, который владел двумя небольшими магазинами в торговом центре, то есть «чего-то добился», ответил, тем не менее, без презрения к неудачнику. С лёгкой грустью ответил, говоря о том, у кого не получилось. — Мужикам с машинами помогает, когда проблема какая… В сезон колёса переставляет. Тем и живёт.

— Он же талант.

— Ещё какой!

— И что?

Полтинник бросил окурок в ведро с водой, помолчал и тихо ответил:

— Хрень у него какая-то в жизни случилась. Опять же — никто не знает, какая, но говорят, жена погибла. А может, родители… В общем, он молчит, а мы не лезем. — Костян выразительно посмотрел на Таврина и продолжил: — Но мы, парень, не глупее тебя и тоже видим, что руки у него золотые, а голова — бриллиантовая, но он сидит в зачуханном гараже, ходит в одних и тех же шмотках зимой и летом и жрёт всякую дрянь из пакетиков.

— И вы к нему не лезете…

— Да, не лезем. И ты не лезь.

— Не буду. — Таврин вздохнул и протянул: — Я думал, он местный.

Костян закурил следующую сигарету, выпустил облако дыма и ответил:

— Я всего шесть лет как здесь квартиру купил, а Ермолай при гаражах лет двадцать. Мужики говорили, он сюда уже чокнутым переехал.

— А откуда переехал?

— Он молчит, мы не лезем.

На том разговор окончился.

Нет, не совсем. Вернувшись домой, Николай не мог не поделиться неожиданным открытием с Нютой, и завёл разговор, едва переступил порог квартиры.

— Помнишь рыжего, которого мы в лесу встретили?

— У дерева?

— Да. Он ещё тебя напугал.

— Он меня не пугал. — Нюта включила конфорку под сковородой и задумчиво произнесла: — Рассказ был страшным — да, но я рада, что его услышала.

— Почему? — удивился Николай.

— Потому что это тоже часть нашей жизни. Ведь так?

— Призраки?

— Убийства. — Нюта открыла холодильник и вынула подготовленную к ужину еду. — Почему ты заговорил о рыжем?

— Он сторож в наших гаражах, — ответил Таврин, глядя, как подруга выкладывает на сковороду макароны и котлеты. — Оказывается.

— И ты его раньше не встречал?

— Может, и встречал, только не обращал внимания.

— Может, и так, — Нюта закрыла сковороду крышкой.

— Его зовут Ермолай, прикинь, — рассмеялся Таврин, но тут же понял, что смех получился глупым. Ну, Ермолай, и что? Мало ли кого как родители назвали? Взрослые люди такие шуточки оставляют в детском саду и школе… Николай окончательно сбился и поспешил закончить: — А фамилия — Покрышкин. Помнишь героя-лётчика?

— Трижды героя Советского Союза, — задумчиво произнесла Нюта. — Мне отец рассказывал.

— Да.

Николай чувствовал себя очень глупо. Вроде, всё как бывает обычно, он привычно делится с подругой тем интересным, что накопилось за день, но как-то не так это происходит. Не задался разговор.

— Так вот… Этот Ермолай, оказывается, мастер на все руки, — продолжил Таврин, глядя на холодильник. — Очень головастый мужик.

— Мне он показался несчастным.

— Ты же его почти не видела.

— Показался.

И Таврин понял, что Нюта предельно точно охарактеризовала Покрышкина, несмотря на то что не знала его историю, — несчастный. Именно это чувство рыжий Машина прятал под бронёй ленцы, насмешливого превосходства и молчания. Несчастный. Не зря говорят, что женщины гораздо лучше улавливают чувства и эмоции окружающих, чем мужчины.

— Ты не знаешь, что с ним случилось? — спросила Нюта, перекладывая разогретую еду в тарелку.

— Нет, — ответил Таврин, стараясь, чтобы голос прозвучал спокойно. — Не спрашивал.

— Наверное, что-то страшное. — Девушка отошла к мойке и тихо, только для себя, повторила: — Наверное, что-то очень страшное…

* * *

Прошло больше недели, и за это время, так уж получилось, Николай ни разу не встретил рыжего Покрышкина. Нет, Таврин не прятался, но постарался свести посещения гаража к необходимому минимуму, нигде не задерживался, ни с кем не общался, а мимо сторожки проходил, не глядя в окошко, всем своим видом показывая, что торопится. Впрочем, так вели себя многие, поэтому Николай не выделялся.

Зимнюю резину, кстати, нашли: полицейские «приняли» Тракториста у придорожного шиномонтажа, в трёх километрах от гаражей, хозяину которого наркоман как раз и пытался сбыть украденное. Об этом Николаю поведали на следующий день.

Утром во вторник Таврин, как бывало обычно, забежал в гараж, завёл машину, но, уже выезжая из бокса, почувствовал, что мощность двигателя упала. Решил, «бензин не очень чистый, сейчас поддам газу, и пройдёт», надавил на акселератор, заставив «Субару» кое-как проковылять с полсотни метров, но всё равно заглох. Вновь завёл двигатель, но тот совершенно не держал холостые обороты, а на очередное «поддам газу!» отреагировал дымком из-под капота и вонью тлеющей изоляции внутри салона. Перепуганный Таврин тут же заглушил мотор, выскочил из машины, открыл капот, заметил дым, но, к счастью, без открытого огня, яростно выругался, но история не знает случая починки двигателя исключительно бранью. «Субару» плотно встала на прикол.

Таврин позвонил на работу, объяснил ситуацию, отпросился, вызвал эвакуатор и закурил, облокотившись на капот «виновницы торжества». И мысленно проклиная «Субару» за то, что заглохла именно в гараже. Ведь одно дело, когда ты стоишь на обочине, проносящимся мимо незнакомцам нет до тебя никакого дела, и ты можешь сделать вид, что не растяпа последний, неспособный грамотно ухаживать за авто, а просто ждёшь кого-то, изредка поглядывая на часы. И совсем другое дело сейчас, когда лично знаешь большинство проезжающих мимо мужиков, многие из которых останавливаются и спрашивают, нужна ли помощь. А ты глупо разводишь руками и говоришь, что скоро приедет эвакуатор.

Жалкое зрелище.

А в довершение позора к Таврину подошёл Ермолай. Рыжий тащился от «старых» домов, с кем-то оживлённо беседуя через гарнитуру, и Николай надеялся, что толстяк пройдёт мимо. Но, увидев «загорающего» Таврина, Машина свернул разговор, сочувственно улыбнулся — «Шёл бы ты со своим сочувствием!» — и осведомился:

— Поломался?

— Нет, просто так стою, — не удержался от сарказма Таврин.

И его яростный всплеск объяснил Покрышкину происходящее.

— Достали глупыми вопросами?

— Да.

— Извини.

Наверное, именно это — очень серьёзно прозвучавшее «Извини» — изменило отношение Николая. А может, не только оно, но и «авоська» — да, да, та самая «авоська», а не пластиковый пакет, — в которой рыжий тащил кефир, батон хлеба и ещё какую-то снедь. Сетчатая сумочка родом из далёкого детства заставила Таврина перестать огрызаться и на следующий вопрос Покрышкина: «Что случилось?», Николай ответил обстоятельно и подробно.

— Скорее всего, катушка зажигания полетела, — подумав, произнёс Ермолай, даже не попросив Таврина открыть капот.

— Я ведь сказал, что машина заводится, — напомнил Николай. — Только глохнет.

— А я сказал: катушка зажигания, а не замок, — в тон ему ответил рыжий. — Катушку на твою тачку купить можно недорого, а я поставлю. Ну и свечи, кстати, надо будет поменять… А из-за чего пробой случился — надо разбираться. Но вряд ли это сложнее релятивистской механики.

— Какой пробой?

— Что-то же спалило катушку, — ответил Покрышкин и дружелюбно улыбнулся: — Ремонтироваться будем?

Но поскольку речь шла о новенькой, ещё на гарантии, и очень любимой машине, предложение было отвергнуто.

— Я лучше к дилеру съезжу, — помотал головой Таврин. — Туда, где покупал.

— Ну, съезди.

Ермолай ушёл, минут через десять приехал долгожданный эвакуатор, и Таврин отправился лечить свою ласточку.

Но получилось, говоря откровенно, плохо: по времени и по деньгам. Сначала пришлось заплатить за эвакуацию, потом — за «полную компьютерную диагностику», и заплатить, и подождать два с лишним часа, а итогом стал диагноз, поставленный Ермолаем даже без открывания капота. Затем последовала замена всего, что перечислял Покрышкин, тоже вставшая и в деньги, и во время, и на работе Николай в тот день так и не появился. Из сервиса поехал в гараж, по дороге купил бутылку хорошей водки, загнал «Субару» в бокс и отправился извиняться.

И тут его поджидал новый сюрприз.

Вспоминая слова Полтинника о скромном образе жизни Машины, Таврин ожидал увидеть грязный бокс, ржавые ворота, сгнивший деревянный пол, валяющиеся повсюду инструменты, промасленные телогрейки, бутылки и древнюю «классику» цвета «баклажан» в центре всего этого бедлама. Ожидал. А оказался в настоящем дворце, в котором не постыдился бы разместиться даже лимузин. Как выяснилось, Покрышкину принадлежали два бокса, стену между которыми он аккуратно разобрал, укрепив проёмы швеллерами. В боксе №13 располагалась мастерская: висели полки под инструмент, стояли рабочие шкафы, пара верстаков и даже письменный стол с компьютером. В углу примостился холодильник, а рядом — странная конструкция с небольшим баком из нержавеющей стали, плитка, кресло и диван, на котором, как догадался Таврин, Ермолай периодически ночевал. В боксе №14 пребывал полуразобранный, а точнее — несобранный колёсный вездеход уникальной конструкции, с кабиной от «ЗИЛ-131», дизелем от «Мерседеса», а кузовом от «Вольво».

— Пацаны придумали собрать, я помогаю, — объяснил Покрышкин, перехватив удивлённый взгляд Николая.

— Какие пацаны?

— Школьники местные, — уточнил Машина. — Пусть лучше у меня болты крутят, чем ерундой всякой занимаются. Верно?

— Верно.

— Хорошо, что мы с тобой нашли общий язык, — рассмеялся Ермолай и поправил гарнитуру в левом ухе. — Ты чего пришёл? Опять поломался?

— Наоборот: починился.

— И что было?

— Катушка зажигания полетела.

Если бы Покрышкин ляпнул что-нибудь вроде: «Неужели?» или «Я ведь предупреждал», они наверняка поругались бы и больше никогда в жизни не общались: Таврин понимал, что сглупил, но терпеть подначки не собирался. Однако Ермолай лишь рукой махнул:

— Бывает.

И даже без многозначительной ухмылки обошёлся, за что Николай был ему весьма признателен. И в знак благодарности полез в пакет.

— Я, вот, принёс… Это… — А достав «подарок», Таврин замер, сообразив, насколько глупо выглядит в ухоженной, с любовью обставленной мастерской со своей бутылкой. — Извиниться пришёл.

И вновь рыжий проявил хорошее воспитание.

— Что это? — спокойно поинтересовался он, бросив на бутылку мимолётный взгляд.

— Водка. Я не знал, что вы пьёте…

— Оставь, пригодится. И… мы, вроде, на «ты».

— Да, — кивнул Таврин. — Верно.

— Я пью нечасто и только своё, — продолжил Ермолай. — Тут неподалёку деревня стояла, её потом в микрорайон переделали, а яблоневый сад остался. До сих пор плодоносит… Я его урожаем пользуюсь. А если там яблок нет — мужики привозят…

Покрышкин щёлкнул пальцем по баку, и Таврин понял, что видит самогонный аппарат. А рыжий уже налил в металлическую кружку грамм сто остро пахнущего напитка и предложил:

— Попробуй.

Отказываться было неуместно.

— Что это? — спросил Николай, с подозрением принюхиваясь к идущему от кружки аромату. — Кальвадос?

— Самогон.

Таврин сделал большой глоток, поперхнулся и закашлялся. На глазах выступили слёзы.

— Сколько здесь?

Вопрос был понят правильно.

— Шестьдесят, — ответил Покрышкин. — Нормально.

— Для кого?

— Для тех, кто понимает.

— Вкус же не чувствуется!

— Неужели?

А в следующий миг пришёл вкус. Или послевкусие. По телу побежало тепло, а во рту появился удивительный привкус яблок. Не перебродивших, а ставших алкоголем. Удивительно плотный, насыщенный и безумно приятный вкус.

— Хорошо… — протянул Николай.

— Запей. — Покрышкин сунул Таврину кружку с водой.

— Я не запиваю.

— Так надо.

И снова рыжий оказался прав: холодная вода мягко легла на самогон, оттенила вкус и дополнила полученное удовольствие.

— Спасибо.

— На здоровье.

— Можно я присяду?

— Конечно.

Николай мотался целый день, съел всего лишь сэндвич с курицей, и поэтому один глоток крепкого алкоголя поверг его в блаженную истому. Он опустился в кресло, с наслаждением потянулся и спросил:

— Как ты узнал, что полетела именно катушка?

— Послушал твой рассказ и сделал вывод.

— Так просто?

— А зачем усложнять? — искренне удивился Ермолай.

— Современные машины сложные.

— Кто тебе сказал?

— Ну…

— Не сложнее релятивистской механики. Ещё выпьешь?

— Чуть позже.

— Молодец, алкоголем увлекаться не следует. — Однако сам Покрышкин собственному совету не внял и сделал большой глоток. Впрочем, на него «кальвадос» действовал гораздо слабее. — Так кто тебе сказал, что современные машины — сложные?

— Разве это не очевидно?

— Тебе очевидно только то, что в них полным-полно загадочных трубочек, идущих из одного блока в другой, и кожухов, которые скрывают от тебя части мотора, — рассмеялся Ермолай. — В этом фокус: в кожухах, которые мешают смотреть и видеть. Люди перестают понимать, как это работает, а главное — не стремятся узнать. А когда чего-то не знаешь — становишься зависимым от того, кто знает. Знание — это сила и власть. Всё остальное — мишура, призванная замаскировать единственно истинную цель — знания.

— Трудно разобраться в этих трубочках, — пробормотал сбитый с толку Таврин. — Да и зачем? Ведь с каждым днём техника становится сложнее.

— Сложнее чего?

— В машинах стоят компьютеры…

— В твоих часах стоит компьютер, — Ермолай кивнул на модный «смарт», который Николай купил месяц назад и которым безумно гордился. — Ты умеешь с ним обращаться?

— Да.

— Тогда ты должен понимать, что достаточно написать одно приложение, связать его с компьютером автомобиля, и каждое утро он будет слать на твои часы итоги самодиагностики, а если поломается — рассказывать, что именно произошло.

В устах Покрышкина предложение прозвучало настолько естественно, что Таврин не нашёлся с возражениями. Да и не хотел возражать, если честно, поскольку ему понравилась идея получать по утрам отчёт о состоянии автомобиля, а не платить за двухчасовую диагностику в сервисном центре.

— Над этим наверняка работают, — заметил Николай, искренне верящий, что рынок придуман для блага клиента.

— Такие приложения давно реализованы и вовсю используются, — рассмеялся Ермолай. — Но тебе его не дадут.

— Потому что иначе рухнет система сервисной поддержки, — сообразил Таврин.

— Верно, — кивнул рыжий Машина. — Теперь выпьешь?

— Теперь, да.

— Что изменилось?

— Горло перестало гореть.

— Болеть?

— Гореть.

— Извини, я немного глуховат.

Рыжий добавил в обе кружки самогона, они выпили, и Николай поймал себя на мысли, что ему хорошо и приятно. Как-то особенно уютно. По-мужски. Он сидел в грязном кресле, в пропахшем бензином и маслом гараже, смотрел на инструменты, с половиной из которых не умел обращаться, и чувствовал себя на своём месте. Здесь, а не в офисе, с его бессмысленными бумажками и отчётами.

«Интересно, Ермолай разрешит мне присоединиться к созданию вездехода?»

Сделать что-то своими руками. Придумать, построить, а потом увидеть, как это поедет…

Николай посмотрел в кружку, но пить не стал, произнёс:

— Ты хорошо разбираешься в машинах.

И услышал спокойное:

— Не только в них.

— Кстати, какое приложение ты использовал для оптимизации изображения? — Таврин всё ещё надеялся услышать, что Покрышкин применил известный редактор, но ничего не сказал недалёким обитателям гаража, дабы не растерять авторитет.

Но толстяк твёрдо стоял на своём:

— Сам написал.

— Честно?

— Да.

— Ты понимаешь, что это прорыв? Ты сделал то, что возможно лишь в голливудских фильмах.

— Какой прорыв? — не понял рыжий. — Просто приложение. Программа. Математика… Набор команд.

— Но ведь её надо было написать! А это! — Таврин выпил и кивнул на вездеход. — Ты строишь машину!

— Мы строим машину, — уточнил Покрышкин. — С ребятами. Причём основную работу делают они, я только помогаю. Консультирую.

— Зачем тебе это?

— Я же говорил: пацанам надо делом заняться, оно из любой передряги вытащит. — Машина прищурился. — Когда есть, чем заниматься, на ерунду времени не остаётся.

— А что такое ерунда? — тут же поинтересовался Николай. — Вот мы сейчас пьём, это ерунда?

— Хочешь ещё?

— Наливай.

Металлические кружки вновь звякнули друг о дружку.

— Мы не пьём, мы отдыхаем, — объяснил рыжий, вытирая губы тыльной стороной ладони. Его «кошачьи» глаза стали сонными, мягкими. — Потому что иногда надо расслабиться.

— А иногда — напиться, — поддержал собеседника Таврин.

— Иногда, — подтвердил Ермолай. — Тебе сейчас это надо?

— Нет.

— Значит, больше не будем.

— Потому что мы уже пьяные.

— Слегка.

Покрышкин попробовал дотянуться до бутылки с водой, но промахнулся и засмеялся. Таврин его поддержал. А потом вдруг вспомнил, что так и не получил ответ на свой вопрос, и повторил:

— Ермолай, где ты всему этому научился?

— Ронять бутылки?

— Вообще: всему этому. — Николай помахал перед собой рукой, почувствовал, что его мутит, и перестал. — Ты собираешь вездеход. Ты разбираешься в машинах. В компьютерах. Ты написал прогр… прогр… В общем, вот то написал.

— Да, — подтвердил рыжий, пытаясь поймать катающуюся по полу бутылку.

— Где ты этому научился?

— Сначала… ик… была школа.

— У меня тоже, — хихикнул Николай. Порылся в памяти и уточнил: — С углубленным изучением английского языка.

— Помогло?

— Работаю в представительстве американской фирмы.

— Крупной?

— Достаточно.

— На хорошем счету?

— Да.

— Нравится?

А вот на этот вопрос быстрого ответа у Николая не было. Он помолчал, резким движением поднёс ко рту кружку, допивая остатки самогона, после чего вернулся к тому, с чего начинал:

— Где ты учился?

— Базовый у меня МАИ, — ответил Ермолай, прижимая непослушную бутылку двумя руками. — Потом стажировался в «Бауманке» и МИФИ.

— Зачем?

— Затем, что узкие специалисты нужны лишь при рытье канав конвейерным способом, — пробормотал Покрышкин, пытаясь поднять бутылку двумя руками, но не справляясь. — Никому не нужен только энергетик или только штурман. Каждый должен владеть двумя-тремя дополнительными специальностями, чтобы при необходимости капитан смог собрать бригаду, резко увеличив производительность на конкретном направлении, или заменить выбывшего из строя специалиста.

Бутылка не поддавалась. А ответ получился непонятным.

— И сколько у тебя профессий? — спросил Таврин.

— Пять, — ответил рыжий и с гордостью добавил: — Больше всех в команде.

— В какой команде?

— Ты что, не слышал о проекте «Нейтрино»?

— Что-то из физики?

— Что-то из космонавтики. — Машина попытался прижать бутылку к стене, но та уворачивалась. — Совместный советско-американский проект семидесятых годов.

— «Союз-Аполлон», — с важным видом кивнул Николай. — Отец такие сигареты курил.

— «Союз-Аполлон» — второй этап проекта, — ответил Покрышкин. — Во время первого этапа на Луну доставили изделие и подготовили к запуску. Во время второго этапа определялись точные координаты и рассчитывался оптимальный маршрут до цели.

— К какой цели? Марс? Венера?

На этот раз Ермолай ответил совсем непонятно:

— Целью была Проклятая Звезда. Принципалы определили, что в своих странствиях она пройдёт неподалёку, и впервые за семь с половиной тысяч лет у нас появилась возможность для атаки.

— Для какой атаки? — в голове Таврина шумел кальвадос, но он понимал, что слышит что-то совершенно невозможное. — Разве можно атаковать звезду? Чем?

— Я входил в команду третьего этапа проекта, в команду «Нейтрино». Мы должны были стартовать с Луны, догнать Проклятую Звезду и убить всех, кого встретим.

— Ты — боевой пилот? — растерялся Таврин.

Машина наконец справился с бутылкой: поднял её, вернул на стол, а сам плюхнулся на диван, вздохнул, помолчал и покачал головой:

— Коля, ну какой из меня военный? Пилотами были другие ребята, профессионалы… Прирождённые убийцы. Я — техник. Обслуживающий персонал. Нас собирали по всему миру и учили по опережающему графику, поэтому то, что вы сейчас изобретаете, для меня — далёкое прошлое.

— Подожди… — Таврин припомнил, сколько времени прошло, и попытался поймать собеседника на противоречии. — «Союз-Аполлон» был частью вашего проекта?

— Вторым этапом, — подтвердил Ермолай.

— Но ты выглядишь так, будто только родился в те годы.

— Мы собирались лететь к Проклятой Звезде, и каждый из нас пережил комплексное улучшение организма. Я выгляжу на сорок, но родился до Великой Отечественной, а жить буду ещё лет сто, не меньше.

— В этих гаражах? — вдруг брякнул Таврин.

— Зато я буду жить, — медленно ответил Машина, закрывая глаза. — Все остальные участники проекта уже мертвы.

— Почему?

— Потому что мы не улетели.

* * *

Домой Николай явился изрядно пьяным. Не в первый раз, конечно, но Таврин никогда раньше не напивался без Нюты. И подруга, надо отдать ей должное, повела себя с истинно женской мудростью. Спросила: «Где был?», а услышав, что в гараже, с Ермолаем, кивнула, словно ожидала именно такого ответа, и велела идти спать. Утром спокойно выслушала извинения, и мир в семье был восстановлен.

Что же касается Таврина, то он со страхом ожидал утреннего «яблочного» похмелья и сильно удивился отсутствию головной боли и прочих последствий обильного возлияния. Самогон у Покрышкина оказался высококлассным, и Николай отделался лишь недосыпом и ощущением некоторой неуверенности в себе, которая заставила его отправиться на работу на общественном транспорте да ограничиться на завтрак чашкой кофе. Основной «отчёт» о посиделках случился вечером, и в ходе его Таврин рассказал подруге всё, что помнил, умолчав лишь о проекте «Нейтрино», поскольку не знал, как нужно относиться к этой части разговора.

— То есть Ермолай не алкаш, — подытожила услышанное Нюта. — Я так и думала. Он не рассказал, что у него случилось?

— Не рассказал, — медленно ответил Николай, вспомнив вселенскую грусть, появившуюся в глазах Покрышкина на фразе: «Все остальные участники проекта уже мертвы». — Я сначала думал, он спился, самогонный аппарат опять же, но сейчас скажу, что Ермолай не пьёт. Так, балуется.

— Видела я тебя избалованного, — усмехнулась Нюта.

Таврин понял, что подруга шутит, но ответил серьёзно:

— Ты же знаешь: я крепкое не пью, вот и развезло. Да и устал я вчера: мотался целый день, не ел ничего… А Ермолай… Видела бы ты, как он скривился, когда я бутылку из пакета достал. Он отвернулся, чтобы я его лица не увидел, но скривился. И знаешь, мне показалось, что он в тот момент немного во мне разочаровался.

— Ты поэтому с ним напился?

И Николай в очередной раз подумал, что подруга обладает удивительным даром делать поразительно правильные и точные выводы. Подумал и признал:

— Да.

— Всё у вас, мужиков, не как у людей.

— А по-моему, как раз нормально.

После ужина Нюта отправилась в душ, а Николай плюхнулся на диван с планшетом в руках, запустил поиск по сочетанию «Проект "Нейтрино"», но ничего, хотя бы отдалённо напоминающего вчерашний рассказ Покрышкина, не нашёл. Почитал материалы по лунной программе НАСА и проекту «Союз-Аполлон», но даже самые смелые конспирологи не заходили в своих фантазиях так далеко, как рыжий.

Потом Нюта попросила принести полотенце, Таврин отложил планшет, примерно час относил полотенце, а потом они улеглись спать.

С Покрышкиным Николай столкнулся на следующий день: он выезжал с территории гаражей, а Машина курил у поднятого шлагбаума, бездумно разглядывая «новые» дома. Выглядел он так, словно только что проснулся после попойки с Тавриным, причём ночевал не на диване, а на крыше гаража.

Увидев Покрышкина, Николай остановился, опустил стекло машины и улыбнулся:

— Привет!

— Утро доброе, — отозвался Ермолай, продолжая изучать дома.

— Я хотел сказать, что о проекте «Нейтрино» в сети нет никакой информации, — сообщил Таврин, выразительно глядя на толстяка. — Получается, ты меня обманул.

Несколько секунд рыжий бессмысленно таращился на Николая, вспоминая, к чему тот заговорил о каком-то проекте, после чего пожал плечами:

— Поищи информацию по академику Жданову.

И отвернулся, показывая, что результат поиска ему безразличен.

* * *

Что же касается Николая, то он «завёлся», расценив поведение Машины как вызов.

И в самом деле! Сначала — удивительная, плохо вяжущаяся с реальностью история космического проекта, следов которого не обнаружено даже в сети, где можно отыскать всё на свете, включая возбудителей психических расстройств. Всё, кроме каких-либо сведений о проекте «Нейтрино». И Покрышкин наверняка об этом знал! Дождался признания в неудаче и подкинул новый след… Который поначалу показался таким же «холодным», как предыдущий.

Поиск по запросу «академик Жданов» не дал результата, как, впрочем, и все остальные сочетания, вроде: «академик Жданов проект "Нейтрино"», «Жданов нейтрино» и так далее. Результата не было, но на этот раз Николай решил не сдаваться и обратился к старому приятелю, которого знал ещё со школьных времён. Женька занимался космосом, причём не бюрократией в комитете, а настоящим делом, «железом», тем, что летает и работает, и должен был, по мнению Таврина, знать или слышать об академике Жданове. Николай закинул Женьке вопрос, тот невнятно пообещал посодействовать, но ответил, к изумлению Таврина, меньше чем через час, и ответил неожиданным образом: предложил встретиться и пообедать. Николай, почувствовав, что наконец-то нащупал что-то интересное, с радостью согласился, и в три часа дня мужчины очутились за столиком небольшого кафе в тихом московском переулке. После обязательных приветствий и необязательных вопросов: «Как сам?» «Как семья?», они заказали кофе, и Таврин перешёл к делу, решив не скрывать своего удивления:

— Вот уж не ожидал, что ты предложишь встретиться.

— Почему?

— Так ведь вопрос элементарный, думал, ты ссылку пришлёшь на какой-нибудь ресурс.

— Вопрос не самый элементарный… — протянул Женька с таким видом, что Николаю стало тревожно. — И прежде чем я продолжу, скажи, где ты эту фамилию услышал?

— В кроссворде попалась, — брякнул Таврин.

— Я не шучу.

— Если не шутишь, то расскажи, как есть.

— Ты имя и отчество своего академика знаешь?

— Нет.

— Владимир Андреевич?

— Я не знаю! — тревога Николая усилилась. — А что такое?

Женька понял, что приятель ничего не скажет, пока не услышит хоть что-нибудь взамен, вздохнул, пробормотав чуть слышно: «Ты сам этого хотел», и сообщил:

— Официально у кандидата физических наук В.А. Жданова есть только одна работа: небольшая статья под названием «Некоторые особенности поведения нейтрино в теоретических средах», опубликованная в одна тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году. На этом его карьера закончилась. Официально.

— А неофициально? — глухо спросил Таврин.

— А неофициально за произнесение словосочетания «академик Жданов» тебя могли приговорить к смертной казни. Владимир Андреевич входил в когорту секретных физиков Советского Союза и занимался фундаментальной наукой, причём на таком уровне, что об этих исследованиях до сих пор знает не более сотни человек.

— И ты входишь в эту сотню? — недоверчиво прищурился Николай.

— Нет, — не стал врать Женька. — Я даже о Жданове узнал из-за тебя: сдуру запустил поиск в нашей внутренней сети, и ко мне сразу пришли.

— Кто? — похолодел Таврин, мысленно проклиная рыжего алкаша, по пьянке рассказавшего о сверхсекретном проекте.

— Почему ты интересуешься Владимиром Андреевичем Ждановым? — вопросом на вопрос ответил Женька.

— Я услышал о проекте «Нейтрино»…

— Что?!

— «Нейтрино»…

— Тихо!

— Почему?

Несколько секунд Женька смотрел Таврину в глаза, после чего негромко ответил:

— Ты не услышал, что я сказал? После того как я запустил поиск по сочетанию «академик Жданов», ко мне пришли. Наша встреча нужна для того, чтобы определить масштаб утечки, и ты, как я вижу, знаешь слишком много. Моего допуска не хватит для продолжения разговора. — Женька помолчал. — Мне жаль.

— Ты меня предал, — догадался Николай.

— А ты меня подставил.

— Я не знал!

— А у меня не было выбора.

— Женька!

Старый друг поднялся, но задержался у столика, чуть склонился и сказал:

— Они адекватные ребята, которые просто делают свою работу. Сотрудничай с ними, и всё будет хорошо.

После чего ушёл.

Ничего больше не сказал, но Николай догадался, что должен оставаться на месте и ждать, потому что «адекватные ребята» хотят поговорить об утечке. И ещё Николай надеялся, что разговор не затянется, поскольку он не собирался рисковать из-за человека, втянувшего его в такие неприятности.

«Получается, что это не фантазии алкаша из гаражного кооператива… Получается, Ермолай действительно принимал участие в сверхсекретном проекте!»

А в следующий миг Таврин вспомнил, что из всех участников проекта Покрышкин единственный оставшийся в живых, расстроился окончательно и посмотрел на подошедшего к столику мужчину с нескрываемым страхом.

— Николай? — вежливо спросил тот.

— Да.

— Вы позволите?

— Судя… — голос предательски дрогнул, Николай кашлянул и повторил сначала: — Судя по всему, у меня нет выбора.

— Выбор, безусловно, есть, но я настойчив.

Мужчина присел за столик и улыбнулся. У него было очень крупное и грубое лицо: нос, надбровные дуги, уши, губы — всё показалось Таврину неестественно большим и громоздким, словно вырубленным из булыжника. Всё, кроме глаз: неожиданно маленьких, чёрных и очень внимательных. Мужчина был одет в чёрный костюм, исключительно белую сорочку и туфли. И галстук, разумеется. Тоже чёрный.

— Меня зовут Барадьер. — Но по-русски мужчина говорил чисто, да ещё со словами-паразитами, и Николай решил, что в большой России встречается масса самых разных фамилий и Барадьер среди них далеко не самая замысловатая. — Ваш друг рассказал то, что можно. Я расскажу немножко того, что нельзя.

У него была своеобразная манера строить фразы, но это была именно манера: мужчина не производил впечатление неуча или иностранца.

— Сразу хочу сказать, что вы не будете ликвидированы, поскольку информация время от времени просачивается, и мы относимся к подобным инцидентам с пониманием. Иначе нам пришлось бы убивать день и ночь, не покладая рук. — Барадьер улыбнулся, помолчал, давая Таврину возможность проникнуться услышанным, после чего стал серьёзным: — Но я хочу знать, кто вам рассказал об академике Жданове? Не о кандидате физических наук, а об академике Владимире Андреевиче Жданове.

— Я не знал имени.

— Это не важно.

— А что важно?

— Важно то, что вы от кого-то услышали это имя, и я хочу знать от кого. Вы искали информацию в сети…

— Просматриваете мой компьютер? — изумился Таврин.

Но увидел на грубых губах усмешку и устыдился своей самонадеянности.

— Не воображайте о себе слишком много, Николай, — с трудом скрывая издёвку, ответил Барадьер. — Сочетания «академик Жданов» и «проект "Нейтрино"» значатся в фильтрах. Мы обратили на вас внимание после первого запроса.

— Следили за мной?

— Нет. Первый запрос был «проект "Нейтрино"», он считается возможным для случайного поиска, и ваш компьютер просто оказался в списке. После запроса об академике мы должны были установить слежку, но я решил поступить иначе. Я изучил информацию и понял, что вы — совершенно посторонний человек, случайно прикоснувшийся к тайне. Я хочу знать, кто вам помог, и рассчитываю на понимание.

— Вы не представились, — буркнул Таврин.

— Вижу, вы окончательно успокоились, — рассмеялся Барадьер и продемонстрировал Николаю удостоверение ФСБ. После чего продолжил: — Человек, которого я ищу, — очень хитрый. Он прячется давно и хорошо умеет это делать — прятаться. Поэтому я отказался от слежки за вами: если мы покажемся, человек немедленно сбежит, и неизвестно, когда мы сможем отыскать его потом.

— Он преступник?

— Да, и очень большой.

Собственно, продолжать не имело смысла: всё сказано. Николай понимал, что без ответов его не выпустят, и не видел смысла страдать из-за Покрышкина.

«Не знаю, какую кашу ты заварил, но разбирайся с ней сам».

Однако, прежде чем Таврин открыл рот, в его кармане зазвонил телефон. Получилось очень глупо, учитывая обстоятельства, но звонок прозвенел, и нужно было хотя бы выключить звук.

— Я могу ответить?

— Попросите перезвонить, — поморщился Барадьер.

Николай достал трубку, вздохнул, увидев, что «номер не определён», нажал на кнопку отбоя, но та почти мгновенно зазвонила вновь. И снова — с неопределённого номера.

— Уберите звук, — велел Барадьер.

— Одну секунду… — Таврин нажал на «Ответ» и поднёс телефон к уху: — Да?

И услышал именно тот голос, который ожидал.

— Он тебя нашёл? — лениво осведомился Ермолай.

— Кто он?

— Не глупи, Коля, а главное, ничего не бойся — у тебя всё в полном порядке. — Машина, похоже, зевнул. — Поставь телефон на громкую связь и положи на стол.

— Не тяните время, — недовольно произнёс Барадьер. — Сверните разговор и отключите звук.

— Это вас, — ответил Таврин и положил трубку на стакан.

— Чёрт! — Офицер ФСБ понял, что происходит, и нервно потёр подбородок.

— Судя по голосу, на встречу прибыл сам товарищ Барадьер, — весело проговорил Ермолай.

— Хорошая память на голоса?

— Просто: хорошая память. Почему опять прислали тебя?

— Потому что это мой проект, — объяснил офицер.

— Проект был у нас, а у тебя — задание, — с неожиданной резкостью ответил Покрышкин.

— Не задание, а приказ, — не менее резко поправил его Барадьер. И предложил: — Давай оставим филологию… Как поживаешь, Гена?

— Теперь у меня другое имя, и оно мне нравится.

— Рад, что смог помочь.

Судя по всему, это была злая шутка: Ермолай весьма грязно выругался в ответ, помолчал — Таврин даже решил, что он вот-вот отключится, — но всё-таки продолжил разговор:

— Я слышал, Шаб сдох.

— Поэтому решил объявиться? — прищурился Барадьер.

— Решил проверить, остались ли у меня недруги.

— Недругов не осталось. Зато есть возможность заключить сделку.

— Верится с трудом.

— Проект закрылся сорок лет назад, дело закончено и сдано в архив, — очень серьёзно произнёс Барадьер. — Шаб сдох, Элизабет исчезла, но, скорее всего, тоже мертва. Тебе предлагают сделку.

— Я готов к переговорам, — выдержав паузу, сообщил Покрышкин. — Отправь Николая ко мне, будем поддерживать связь через его телефон.

— Зачем впутывать гражданского?

— Чтобы вы его не убили.

— Мы не станем этого делать. Я ведь сказал: время вражды прошло.

— А время лжецов?

Барадьер улыбнулся. И Таврину вновь стало тревожно.

— Отпусти Николая, он приедет ко мне, и мы продолжим переговоры, — закончил Покрышкин.

— Договорились, — кивнул Барадьер, несмотря на то что собеседник его не видел.

— Никто из твоих не должен приближаться ближе чем на двести метров.

— К чему мы не должны приближаться ближе чем на двести метров?

— Узнаешь. И вот что… — Ермолай помолчал. — Тебе ведь рассказывали, как нас готовили?

— Да, — сразу ответил офицер.

— Ты понимаешь, что я могу сделать?

— Понимаю.

— Хорошо.

Связь прервалась.

Барадьер побарабанил пальцами по столу, обдумывая услышанное, а затем перевёл взгляд на Таврина.

— Скажите, к чему мы не должны приближаться.

— Если я правильно понял… — Николай снова откашлялся. — Если я правильно понял, Ермолай ждёт меня… и вас в гаражах.

— Спасибо за сотрудничество.

— У меня ведь нет выбора?

— Теперь нет. — Барадьер упруго поднялся. — Я вас подвезу.

Согласия не требовалось, ответа не требовалось, ближайшее будущее Николая было, с одной стороны, предельно ясным — до прибытия в гаражи, с другой — абсолютно туманным, поскольку Таврин понятия не имел, что произойдёт потом. Он знал, что не в силах ничего изменить, но тем не менее набрался храбрости спросить:

— Вы позволите задать один вопрос?

— Всего один? — удивился Барадьер.

— Мне он кажется предельно важным.

— Задавайте.

— Что Ермолай имел в виду, когда говорил насчёт подготовки? — выдохнул Таврин. — Что он может сделать?

Офицер на мгновение задумался, пристально глядя Николаю в глаза, и спросил:

— Что вы о нём знаете?

— Ничего, — покачал головой Таврин. — Честно — ничего.

Барадьер поджал губы, поморщился, явно собираясь отмахнуться, но затем, словно вспомнив, что в начале разговора обещал рассказать «чуть больше Евгения», ответил:

— Проект «Нейтрино» должен был завершиться успехом при любом развитии событий. Либо цель уничтожается оружием, либо корабль подходит к Проклятой Звезде и взрывается, уничтожая врага ценой жизни экипажа. Вашего друга готовили как смертника, и поверьте: готовили хорошо. Он ничего не боится и, если потребуется, устроит в ваших гаражах грандиозный взрыв.

* * *

Смертник?

Толстенький, рыжий самогонщик? Сторож из гаражей за МКАД, подрабатывающий шиномонтажом? Ночующий на продавленном диване? Смертник?! Специалист, прошедший «опережающее обучение», умеющий собрать вездеход из найденных на свалке деталей, написать удивительную программу и определяющий неисправность машины по симптомам?

А ещё этот парень верил в призраков и горько сожалел, что два юных милиционера ушли неотомщёнными.

Смертник?

Но Барадьер не выглядел шутником.

Он сказал: смертник — и поджал губы, показывая, что сомневаться в его словах не надо. И молчал всю дорогу, не спрашивая ни о чём. Судя по всему, Барадьер понял, что знает о Покрышкине гораздо больше, чем «случайный» Таврин, и перекрыл поток секретной информации. И Николай с сожалением признал правоту этого мужика с крупным, словно вырубленным из булыжника лицом. О чём им говорить? Барадьер знает, что такое «Проклятая Звезда» и почему её следовало уничтожить. Наверняка прошёл «опережающее обучение» или «комплексное улучшение организма». Барадьер знает правду о том, о чём Таврин даже не слышал, о том, что лежало на виду, но имело второе дно.

Они с Барадьером живут на одной Земле, но в разных мирах.

И тот мир, который изредка отражается в пьяных рассказах и недостаточно подчищенных деталях, тот мир не хочет, чтобы о нём знали.

Тем не менее, Таврин спросил:

— Скажите, неужели мы уже в семидесятых могли летать в дальний космос?

— Да, — равнодушно ответил Барадьер. — Могли.

Настолько равнодушно, что сомнений в его искренности не осталось: мы умели летать в дальний космос. Поправка: они умели, они — Ермолай, Барадьер, академик Жданов и другие люди. А мы думали, что «Союз-Аполлон» — это встреча на орбите, а многочисленные, один за другим, караваны на Луну требовались лишь для того, чтобы привезти с неё двести граммов грунта. Они посвящали себя изучению Вселенной, мы выпиливаем из их наследства смартфоны.

Как муравьи, обдирающие облицовку величественных Пирамид.

— И… — Таврин чувствовал себя полным идиотом. И в то же самое время — первооткрывателем. Он понимал, что ему повезло прикоснуться к тайне, и пытался как мог распорядиться уникальным случаем. — Мы летаем?

— Куда?

— В дальний космос.

— Зачем? — поднял брови Барадьер.

— Э-э… — Такого вопроса Николай не ожидал. — Колонизация?

— Кем?

— Людьми.

— Зачем?

— В смысле?

— Вам здесь плохо?

— В смысле?

— В прямом, — жёстко произнёс Барадьер. — Вам здесь плохо?

Николай понял, что имеет в виду офицер, быстро, но довольно тщательно обдумал своё положение и ответил честно:

— Нормально.

— Тогда зачем вам другие планеты? — спросил Барадьер.

А правда, зачем?

Есть квартира, машина, счёт в банке, работа, любимая девушка, которая скоро станет женой. Зачем ему другие планеты? Зачем мечтать о полётах к звёздам? Тянет? Что-то романтическое свербит? Ну, раз свербит — загрузи компьютерную игру. На высококачественном мониторе планшета последнего поколения далёкие звёзды выглядят на удивление реалистично. Да к тому же ты можешь представить себя капитаном космического корабля — и для этого не потребуется учиться по «опережающему графику» и познавать кучу специальностей, ты можешь стать капитаном, не слезая с дивана. Или космическим пиратом. Или — космическим императором.

Разве не чудесен мир, где у тебя всё есть и ты можешь представить себя кем угодно?

Уютный, комфортабельный мир…

А проект «Нейтрино» нужен тем, кому мало. Кто хочет учиться по опережающему графику, стажироваться в нескольких учебных центрах и жить… В гараже? Скрываясь от всех?

— Мы приехали, — сообщил Барадьер, и задумавшийся Таврин увидел знакомые дома. И отметил про себя, что дорогу у него никто не спрашивал.

Как это ни странно, к гаражам они прибыли в том же самом составе, каким отъезжали от кафе: один автомобиль, массивный чёрный внедорожник, шофёр, Барадьер и он, Таврин. Больше никого, хотя воображение Николая рисовало многочисленных крепких парней в чёрных очках и чёрных, как у Барадьера, костюмах. И с автоматами, конечно, куда без них?

— Он сказал, что из технического персонала? — спросил Барадьер, когда они вышли из машины.

— Да. — Таврин почувствовал тревогу. — Это не так?

— Так. — Офицер улыбнулся. — Он, действительно, инженер, командир Боевой Части. Оружейник. И только поэтому ему удалось уйти. — Барадьер прищурился на гаражи, словно пытаясь разглядеть в них Ермолая, после чего продолжил. Отрывисто, с короткими паузами. — Ликвидация проходила одновременно, всё было рассчитано по минутам: академик и все теоретики… Институт располагался изолированно, в Швейцарских Альпах, так что яйцеголовых убрали без проблем. Производство было разделено по двум точкам: в Штатах монтировали систему управления, уже закончили, ведь корабль стоял на Луне, но служащих не отпустили… А в специально выстроенном объекте, неподалёку от Байконура, проходила финальная сборка боевых модулей. В обеих точках всё прошло гладко. — Ещё одна пауза. — Я руководил зачисткой учебного центра: пилоты, в том числе истребителей, и участники экспедиции. Всё шло по плану, но этот чёртов парень… Все инженеры проекта «Нейтрино» были гениями, но этот… Настоящее чудовище, а точнее — машина. Его так звали — Машина, потому что он мог починить всё, что угодно, и превратить в оружие всё, что угодно, — и превратил. Из всей группы ликвидаторов выжил только я. Думаю, случайно.

— А из всего проекта «Нейтрино» только он, — вдруг вырвалось у Таврина.

— Знаю.

— Приехали закончить старое дело?

Вместо ответа Барадьер кивнул на гаражи:

— Идите, Николай, мы и так потеряли много времени.

— Вы меня убьёте? — спросил Таврин.

Он почти не сомневался в ответе.

— Период, когда я убивал ради развлечения, давно прошёл, — ровно ответил офицер. — Вы не представляете угрозы ни для меня, ни для моего руководителя. А поскольку я не питаюсь человеческим мясом, мне незачем вас убивать.

— Это слова.

— Больше у вас ничего нет, Николай, только мои слова, — усмехнулся Барадьер. — Так что идите. Давайте всё это закончим.

— А если я испугаюсь и побегу домой?

— Почему вы думаете, что найдёте там Нюту?

— Не найду?

— Мои ребята бегают быстрее вас. — Барадьер вздохнул. — Отправляйтесь в гаражи, обеспечьте проведение переговоров, и вы свободны. И живы. Вместе с Нютой.

— А если я расскажу о проекте «Нейтрино»?

— Во вчерашней программе «Тайны века» говорилось о том, что человечество — потомки разумных осьминогов с планеты Нибиру. Доказательства приводились весьма убедительные. Не сомневаюсь, редактору программы понравится ваша история, и вы сможете выступить на телевидении, — офицер демонстративно посмотрел на часы.

— Вы сами говорили, что «Нейтрино» — сверхсекретный проект!

— Он был в фильтрах, потому что мы искали Машину. Если мы с ним договоримся, то уже через час сочетания «проект "Нейтрино"» и «академик Жданов» перестанут быть «горячими». Рассказывайте кому угодно о чём угодно. Нам плевать.

Уютный и комфортабельный мир обладает удивительной гибкостью и без труда расщепляет правду на ложь. Или прячет настоящую сенсацию в лавине глупостей и фейка, заставляя публику думать о том, кто станет следующей женой известного бородатого трансвестита. И даже если случится чудо, если правду о проекте «Нейтрино» заметят — скандал продлится не более пяти часов.

Но, скорее всего, меньше.

— Я вас понял, — грустно усмехнулся Николай.

— Прекрасно, — одобрил Барадьер. — А теперь — идите.

И Таврин пошёл.

Сначала медленно, подавленно озираясь, ожидая то ли окрика, то ли тычка в спину, потом всё быстрее и быстрее и в гаражи вошёл энергично, не бегом, конечно, но скорым шагом. Добрался до тринадцатого бокса, распахнул дверь и остановился у порога, со злостью разглядывая сидящего в кресле Ермолая.

— Ты меня подставил!

Рыжий хлебнул «кальвадоса» и кивнул на вторую кружку:

— Угощайся.

— Ты втянул меня в свои разборки!

— Ты вошёл сам, — Покрышкин издал ехидный смешок. — Тебе было интересно.

— Ты знал, что они придут ко мне!

— Шаб сдох, а Элизабет исчезла, — перечислил Машина. — Я должен был понять, что происходит, ищут меня или нет, а если ищут, то зачем.

— И ты выяснил?

— Да.

— Что же ты выяснил?

— Они хотят договориться.

Николай покачал головой, вздохнул, подошёл к верстаку, взял стакан, залпом выпил самогон и хрипло спросил:

— Кто они?

Хотя понимал, что ответа не получит. Время, когда ему дозированно скармливали информацию, используя в качестве наживки, прошло. Теперь обитатели другого мира установили связь и готовятся к встрече, а гражданский потерял для них всякую ценность.

— Тебе ничего не грозит, — примирительным тоном произнёс Ермолай. — Что бы между нами ни произошло, гражданского они не тронут: ты не представляешь угрозы.

И на мгновение Таврину стало горько от того, что полный сорокалетний мужик назвал его, молодого, мускулистого и спортивного — «гражданским», а главное — «не представляющим угрозы». Было в этом что-то унизительное. С другой стороны, «представляющий угрозу» рыжий живёт в гаражах и боится высунуться за их пределы.

Вот и думай, что лучше…

— Они придут? — тихо спросил Николай, поглядывая на самогонный аппарат: тянуло выпить, даже напиться, но он понимал, что делать этого не стоит.

— Обязательно, — подтвердил Машина.

— Договариваться?

— Это потом, если не получится.

То есть сражение обязательно произойдёт.

Выпить захотелось пуще прежнего.

— Почему не ворвались сразу?

— Действуют по стандартной инструкции: окружают гаражи, чтобы быть готовыми к любому развитию переговоров. Не сложнее релятивистской механики…

— Мы приехали втроём на одной машине, — сообщил Николай.

— Спецы Барадьера подключились к твоему телефону, он знал, откуда я звонил, и выслал агентов ещё до окончания разговора, — поведал Покрышкин, поигрывая железной кружкой с самогоном. — Сейчас вокруг нас болтается пятнадцать наёмников разной степени подготовленности. Но хуже всех, конечно, сам Барадьер. — Машина поморщился. — Он умеет делиться на четыре.

— Делить на четыре? — переспросил Таврин.

— Делиться, — повторил Ермолай.

Опять непонятно. Впрочем, времени на расспросы не было.

— Барадьер сказал, что в прошлый раз ты убил всех, — припомнил Николай.

— Ему кажется, что с тех пор он поумнел, — проворчал Машина, избежав однозначного ответа.

— Скажешь, что им от тебя нужно? — спросил Таврин.

— Наверное, космический корабль, — Покрышкин почесал затылок. — Но я не уверен.

— У тебя есть космический корабль? — изумился Николай.

— Да, — скромно ответил Машина.

— Правда?

— Спроси ещё раз.

И уютный, комфортабельный мир треснул, потому что у сидящего в продавленном кресле самогонщика был космический корабль. Настоящий — в этом Таврин уже не сомневался — космический корабль, а не красивая картинка на высококачественном дисплее дорогого планшета.

Вот так.

Таврин сглотнул и спросил:

— Ты его угнал?

— Перехватил управление.

— Где он сейчас?

— На обратной стороне Луны, — ответил Ермолай таким тоном, будто говорил о соседнем боксе. — «Нейтрино» не обычный корабль… Я имею в виду, не один из тех кораблей, которые ты привык видеть в кино. Старт «Нейтрино» — это взрыв огромной мощности, который лучше всего производить в вакууме. Выбрали Луну, на которую американцы, в ходе нескольких экспедиций, доставили компоненты «Нейтрино» и провели сборку. Согласно расчётам Жданова, после взрыва и корабль, и экипаж перейдут в особое физическое состояние и обретут возможность двигаться со скоростью, многократно превышающей скорость света. Однако доставить на борт экипаж мы не успели: Шаб узнал об экспедиции и принял меры.

Николай не стал спрашивать, кто такой Шаб. Получается — враг. А вот на другой вопрос он надеялся получить ответ:

— А как же теория относительности?

— Перед Эйнштейном стояла задача доказать публике, что адекватные космические полёты невозможны. Он блестяще с ней справился.

— Кто поставил задачу?

— Его руководитель, — ответил Покрышкин, посмотрев на Николая, как на идиота. Действительно, как ещё можно ответить на столь простой вопрос?

— Зачем доказывать?

— Затем, что в настоящий момент космические полёты признаны нецелесообразными.

— Почему?

— Разве мы это не обсудили?

Таврин умолк.

Это было нелепо: сидеть в гараже, рассуждать о НАСТОЯЩИХ космических полётах к далёким звёздам и ждать убийц. Несколько раз Николай хотел ущипнуть себя и проснуться, но сдерживался. Во-первых, не хотел увидеть кривую усмешку Ермолая. Во-вторых, не хотел просыпаться. Таврин понимал, что переживает самое яркое и неординарное событие в жизни… Точнее, пытается пережить. И в какой-то миг понял, что хочет дойти до конца.

Что бы это ни значило.

Мальчик, выросший «почти в центре города», неожиданно почувствовал в себе упрямство всех поколений предков, которые воевали, строили, проламывались сквозь тайгу и болота, выходили к далёким океанам, снова воевали и снова строили. Почувствовал их дерзкую бесшабашность и презрение к трусости.

— Может, ещё по одной?

— Не надо, — улыбнулся Ермолай. — И так хорошо.

А в следующий миг зазвонил телефон. Покрышкин спокойно взял у Таврина трубку, нажал на кнопку ответа, а затем — на громкую связь и положил телефон на стол.

— Да?

— Здравствуйте, Машина, — услышал Николай приятный мужской голос.

— Баал Авадонна, — с искренним почтением отозвался рыжий. — Я понимал, что меня ищет высокий Первородный, но не думал, что вы.

— Оставим любезности, — продолжил тот, кого Покрышкин назвал Авадонной. — Вам известно, что я не имею отношения к прекращению проекта «Нейтрино»?

— Да, баал, известно.

И Таврин неожиданно подумал, что, несмотря на почтение, которое рыжий выказывал собеседнику, Авадонна воспринял его ответ с облегчением.

— Решение принимал Шаб, и он же определял исполнителей.

— Да, баал.

— Пожалуйста, не называйте меня баалом, — попросил мужчина. — Вы ведь знаете, что я это не люблю.

— Извините.

Авадонна помолчал, после чего продолжил:

— Шаб умер.

— Сдох, — поправил собеседника Ермолай.

И Николай понял, что уточнение Машина сделал с превеликим удовольствием.

— Не будем спорить о терминах, — предложил Авадонна. — Важно то, что Шаб нас оставил. Ваш главный враг умер, и я готов предложить сделку.

— Почему? — быстро спросил Покрышкин. — Что изменилось, кроме того, что Шаб сдох?

— Вы зрите в корень, Машина, — похвалил собеседника баал.

— Меня так учили.

— Изучив материалы проекта, Шаб сказал, что «Нейтрино» не смог бы уничтожить саму Звезду. Древних — да. Проклятую Звезду — нет. А именно она источник интересующей меня энергии Ша. Что же касается Древних, то мне на них, в отличие от Шаба, плевать. Даже больше: без них станет спокойнее… — Авадонна выдержал короткую паузу. — Мы с вами ситуационные союзники, Машина, поэтому скажите: что вам нужно?

— Стартовый ключ, — тут же ответил Ермолай.

И по его тону Таврин понял, что Покрышкин жадно ждал этого вопроса и теперь с ещё большей жадностью ждёт ответа.

— Он у меня, — после короткой паузы подтвердил Авадонна.

— Могу я узнать, каким образом ключ оказался у вас? — с почтительностью, которую Николай никак не ожидал услышать, спросил Машина.

— Скажем так: я стал наследником Шаба и заполучил почти все его сокровища. Пришлось, конечно, поделиться с баалами, но Стартовый ключ я оставил себе.

— Вы убили Шаба?

— Ключ у меня.

— Ваша цена?

— Прототип.

Теперь паузу взял Ермолай. Откинулся на спинку кресла и задумался, невидяще глядя на Таврина. Похоже, он ожидал другого ответа.

— Что скажете? — поторопил Машину собеседник примерно через полминуты.

— Вы дадите слово, что это будет честная сделка? — медленно спросил Покрышкин.

— Нам нечего делить, Машина. И я не буду плакать, если Древние исчезнут, — Авадонна хмыкнул. — Вы ведь этого хотите?

— Нам много говорили о важности миссии, — серьёзно ответил рыжий толстяк. — Я — последний офицер «Нейтрино», я принял на себя обязанности капитана и должен сделать всё, чтобы исполнить приказ. А приказ был получен: после того как Барадьер сбежал, я вскрыл сейф капитана и прочитал содержимое пакета.

— Вы не имели права так поступать, — грустно произнёс Авадонна.

— Я обязан был так поступить, — с твёрдой убеждённостью ответил Машина и повторил: — Я — последний офицер «Нейтрино». Оказавшись в тех обстоятельствах, я был обязан вскрыть пакет и действовать согласно полученному приказу.

И Николай вдруг представил Ермолая. Моложе, чем сейчас. Возможно, в крови. Возможно, в военной форме. Вот он перешагивает через трупы друзей и врагов, вскрывает сейф и читает сухие строчки приказа. Последний смертник с корабля «Нейтрино»… О чём он думал в тот миг? Почему не сбежал?

И Таврин вспомнил, с какой грустью Покрышкин сказал, что два милиционера остались неотомщёнными…

На этот раз долго молчал Авадонна — почти минуту, после чего с уважением произнёс:

— Старые принципалы умели мотивировать сотрудников.

Но с уважением не к неведомым Николаю принципалам, а к сидящему в кресле толстяку.

— Я благодарен за то, что вы прислали Барадьера, — с достоинством проговорил Ермолай.

— Я знал, что вы оцените, — с прежним уважением отозвался Авадонна. — Теперь к делу: где и когда?

— Вы должны сказать Барадьеру то, что собирались сказать, — ответил Покрышкин. — Если ему удастся довести до конца старое дело, он обязательно отыщет Прототип, даю слово. Если же его постигнет неудача…

— Приедет курьер, и вы совершите обмен.

— Да, Авадонна.

— Увидимся, Машина.

Связь прервалась.

— Что всё это значит? — выдохнул Таврин.

— Ты всё слышал, — отрывисто бросил Покрышкин.

— Но ничего не понял.

Действия Ермолая стали энергичными, но не суетливыми. Он включил монитор компьютера, и Таврин увидел на нём картинки с видеокамер и какие-то числовые показания. Затем Покрышкин поправил гарнитуру в левом ухе, взял в руки пульт, похожий на систему управления умным домом, и произнёс:

— У нас мало времени, так что спрашивай важное.

— Что такое Проклятая Звезда?

— Ад. Всё плохое, что есть во Вселенной, идёт оттуда — злая энергия Ша. И Древние тоже… Проклятая Звезда — обитель Древних. Мы надеялись уничтожить ад, но, как ты только что слышал, могли прикончить лишь его обитателей.

— Зачем?

— Что значит «зачем»?

И Таврин понял, какую глупость сморозил.

Но извиниться или спросить о чём-то ещё не успел: в следующий миг компьютер подал первый звуковой сигнал, и Николай увидел движущихся к гаражам боевиков, одетых в одинаковые чёрные комбинезоны и похожих на персонажей приключенческого фильма. Как Машина и предполагал, их было пятнадцать.

— В шкафу есть дробовик! Умеешь пользоваться?

— Примерно…

— Он заряжен. Передёргиваешь и стреляешь. Не сложнее релятивистской механики.

Таврин взял оружие и, действительно, почувствовал себя спокойнее. Но потом подумал, что противостоять ему будут хорошо подготовленные наёмники, и уныло спросил:

— Зачем дробовик? Ты не уверен, что справишься?

— На всякий случай.

Потому что пока Машина справлялся.

С крыши соседнего дома взлетели дроны. Один, наблюдатель, принялся кружить высоко над гаражами, транслируя общую картину происходящего, остальные оказались боевыми и отправились на охоту. Как Ермолаю удавалось управляться с ними всеми, для Таврина оставалось загадкой, но Ермолаю удавалось, и он молниеносно переключался с одной машины на другую, ни разу не ошибившись и не отдав неверный приказ. Боевых дронов было четыре, каждый нёс десятизарядное оружие калибра 12.7, и в принципе их должно было хватить для уничтожения противника: определив цель, дроны самостоятельно наводили оружие и стреляли, укладывая на землю одного чёрного за другим, а Таврин наблюдал за происходящим, как за компьютерной игрой, напрочь отрешившись от понимания, что видит на экране людей.

Или не людей?

Насколько человек тот, кто пришёл убивать?

Философский вопрос бился в голове, но ответа на него Николай не искал.

К сожалению, наёмники быстро поняли, откуда исходит угроза, и стали охотиться за дронами.

Первым погиб наблюдатель, получивший бронебойную пулю в двигатель — оказывается, в багажнике внедорожника хранилась снайперская винтовка, и Барадьер лично подбил кружившую над гаражами «птичку». Подвижные истребители представляли собой сложную мишень, но им приходилось зависать для наведения оружия, и наёмники воспользовались этим обстоятельством: теперь они продвигались тройками, причём «землю» держал один, а двое контролировали «воздух» и при появлении дронов открывали ураганный огонь из автоматического оружия. И ситуация поменялась: потеряв три истребителя, Ермолай отправил оставшуюся машину барражировать над лесом и открыл ворота четырнадцатого бокса. Таврин подумал, что Покрышкин собирается прорываться из гаражей на вездеходе, но ошибся: Покрышкин вывел вездеход и нажал на компьютере приказ: «Оружие к бою».

— Ты же его делал для детей!

— Если победим — сниму всё лишнее, — отрывисто пообещал Машина.

— А если не победим?

— Откуда такой негатив?

Откуда? Возможно, он появился из-за того, что наёмников осталось восемь, а вездеход один? И хотя первая же атака получилась изумительно результативной: выскочивший из-за угла вездеход расстрелял тройку наёмников, перспективы не казались Таврину радужными.

И Ермолаю, похоже, тоже.

Он поставил вездеход в режим «Автоматический поиск целей», повернулся к Николаю и усмехнулся:

— Ты ведь сможешь выстрелить во врага?

— Смеёшься?

— Что, заметно?

— Не смогу.

— Придётся постараться.

У Николая задрожали руки.

— Что я должен делать?

— Сиди здесь и жди, чем всё закончится. Если придут наёмники — сдавайся или стреляй. На своё усмотрение.

— А ты?

— У меня есть дело!

Машина выскочил на улицу.

«Стрелять?! — перепуганный Таврин машинально передёрнул дробовик. — Но ведь Барадьер сказал, что меня не тронут. Или наёмники убьют всех, кого увидят?»

Николай запутался и знал одно: ему страшно. Его подмывало бросить всё и бежать, но он не побежал. И в тот момент сам себе не смог сказать, почему. Не смог.

Наверное, потому, что трусу Ермолай-Машина больше никогда не расскажет о звёздах и полётах к ним, о чём ещё, кроме компьютерных программ и космических двигателей, он узнал во время опережающего обучения, о том, куда бы ещё отправился «Нейтрино», доведись ему добиться поставленной цели оружием, а не ценой своей жизни… Обо всём этом Покрышкин мог поведать за кружкой самогона уважаемому приятелю, но никак не трусливому менеджеру, сбежавшему на уютный диван от пуль дешёвых наёмников.

— Я не сбегу, — пообещал себе Николай, направляя дробовик на дверь.

А потом увидел на мониторе Ермолая, ловко управляющего местным трактором. Который, конечно же, он тоже переделал в боевую машину. Трактор ехал к внедорожнику Барадьера. И одновременно Таврин услышал громкие голоса и выстрелы: за воротами гаража шёл бой, наёмники атаковали защищающий его вездеход.

«Как долго он продержится?!»

А Машина мчится на старого врага. Трансляцию ведёт вернувшийся к гаражам дрон, поэтому Николай видит сражение во всех подробностях.

Машина мчится на старого врага. Впереди у маленького трактора есть нож, и сейчас он задран, прикрывает Покрышкина от выстрелов. А выстрелов много, потому что Барадьер… Или Барадьеры? Таврину очень захотелось протереть глаза, но он понял, что это не поможет, нужно воспринимать происходящее как есть, не задумываясь над тем, почему так есть.

Так вот, Барадьеров стало пять. Одинаковы с лица, одинаково одеты и одинаково вооружены — у каждого по два пистолета. Барадьеры посылали в приближающийся трактор град пуль, но Ермолай пока держался: поднятый нож и стёкла, оказавшиеся пуленепробиваемыми, укрывали его от огня. Барадьерам же защищаться было нечем, и редкие выстрелы из трактора достигали цели: упал и растворился в воздухе один «офицер», затем второй, схватился за плечо третий…

Снаружи раздался взрыв такой силы, что ворота четырнадцатого бокса вогнулись внутрь. Судя по всему, вездеход приказал долго жить.

Николай закричал — от неожиданности и грохота, а когда распахнулась дверь — машинально надавил на спусковой крючок. Дробовик бахнул, добивая остатки барабанных перепонок, дёрнулся так, будто хотел оторвать Таврину руки, зато появившийся в дверях наёмник вылетел прочь и врезался спиной в противоположный гараж.

Теперь пути назад точно не было.

Николай перезарядил дробовик и бросил взгляд на монитор.

Там тоже взорвалось.

В багажнике внедорожника пряталась не только снайперская винтовка, но и гранатомёт, и один из Барадьеров врезал из него по трактору. Но за секунду до этого Ермолай выпрыгнул из кабины, и машина взорвалась в одиночестве.

«А где мои враги?!»

Опомнившийся Таврин похолодел и бросил взгляд на открытую дверь.

Тишина.

То ли перед гибелью вездеход успел справиться со всеми наёмниками, кроме последнего, то ли они отступили, увидев бой Машины с Барадьером, то ли чего-то ждут…

Нет, последнее — вряд ли.

И Николай решился: глубоко вздохнул, взял дробовик на изготовку, медленно приблизился к дверям и, набравшись храбрости, выглянул наружу. Увидел мерно полыхающий вездеход, чадящий в небо чёрным дымом. Трупы вокруг. Труп того парня, которого пристрелил он. И всё.

Можно было вздохнуть с облегчением и вернуться в безопасность бокса, но вместо этого Таврин помчался к воротам, в надежде успеть на помощь Ермолаю.

А тот как раз выпрямился, сел на землю и потряс головой, пытаясь избавиться от гудения — результата лёгкой контузии. Не справился и перевёл взгляд на приближающегося Барадьера.

— Ты один остался?

— Да, — подтвердил тот. — Но это не важно. Главное, что сейчас ты умрёшь.

— Хочешь довести до конца старое дело? — спросил Ермолай, неуверенно проводя рукой по лбу.

— Да.

— Я тоже.

И прежде, чем Барадьер сообразил, что прячется за этими словами, на него коршуном упал последний дрон. Спикировал, подчиняясь полученному от Покрышкина приказу, стреляя и не выходя из пике, массой раздавил Барадьера и взорвался, добавляя к страшному удару страшный огонь.

Ермолая вновь швырнуло на землю, несколько раз крутануло, а потом он замер, распластавшись на земле, раскинул в стороны руки и засмеялся, громко засмеялся смехом абсолютно счастливого человека — впервые за много-много лет.

Он отомстил.

* * *

Курьером оказался спокойный, аккуратно подстриженный юноша в строгом костюме.

Он прибыл через шесть минут после окончания битвы, но до появления полиции. Вышел из машины, держа в руке плоский чёрный чемоданчик несовременного дизайна, брезгливо обогнул то, что осталось от Барадьера, подошёл к сидящим на земле Ермолаю и Таврину, наклонился и поставил чемоданчик к ногам Покрышкина.

— Стартовый ключ.

Машина раскрыл чемоданчик, внимательно оглядел предельно простую панель управления с двумя крупными чёрными клавишами и замком посередине, в который был вставлен толстый металлический ключ цилиндрической формы и тумблером включения. Включил. Послушал идущее из недр чемоданчика гудение и улыбнулся:

— Всё в порядке.

Но выключать не стал.

— Прототип? — поинтересовался курьер.

— Контейнер есть?

— Баал догадался, где вы храните Прототип, и подготовил контейнер, — юноша достал из внутреннего кармана пиджака металлический цилиндр, отвернул крышку и протянул контейнер Машине.

— Баал умён, — кивнул рыжий, и стал осторожно вытаскивать из левого уха гарнитуру. Не снимать, а именно вытаскивать.

И ошарашенный Таврин увидел, что маленькое пластиковое устройство, подмигивающее синим огоньком, было насажено на толстый, с палец, металлический штырь, входящий глубоко в голову Покрышкина. К штырю крепилось множество тончайших чёрных «усиков», длинной от сантиметра до двадцати, и показалось, что Ермолай вынул из головы странную насадку для пылесоса.

К счастью, без крови, иначе Николая точно стошнило бы.

Покрышкин осторожно вложил штырь в контейнер, завернул крышку и передал курьеру.

— Прототип.

— Всего хорошего, Машина, — поклонился тот.

— Бывай.

— Баал сказал, что если вы когда-нибудь измените своим принципам, он с радостью примет вас на службу.

— Передай Авадонне, что я польщён.

— И ещё баал сказал, что полиция правильно интерпретирует то, что здесь произошло. Баал помогает не из благотворительности, а в знак уважения к вашим принципам.

— Передай Авадонне мою искреннюю благодарность, — ответил Машина. — Эта помощь очень важна для меня.

Николай тоже хотел выразить искреннюю признательность, но постеснялся. Потом курьер уехал, и вместо того, чтобы рассыпаться в благодарностях, Таврин поинтересовался:

— Что такое Прототип?

— Искусственный Интеллект, разработанный для проекта «Нейтрино», — рассеянно ответил Ермолай, вытаскивая из кармана заглушку и вставляя её в левое ухо. — На корабле действует базовая модель.

— Искусственный Интеллект?! — не сдержался Николай.

— Да.

— Ты носил его в голове?

— Всё это время, — подтвердил Покрышкин.

— И отдал его за… — Таврин сбился. — За что ты его отдал?

— За Стартовый ключ, — объяснил Машина, поглаживая бок раскрытого чемоданчика. — Я — последний офицер «Нейтрино». Я принял на себя обязанности капитана и сорок лет удалённо работал с кораблём, сначала ремонтируя его после попыток уничтожения, потом разрабатывая новую стратегию выполнения поставленной задачи, а потом — пытаясь обойти защиту запуска. Первое получилось, второе получилось, третье — нет. Я не смог запустить корабль без Стартового ключа, но теперь проблема устранена. И хотя Проклятая Звезда прошла мимо Земли и удаляется к центру Млечного Пути, я верю, что «Нейтрино» её догонит.

— Ты серьёзно? — прошептал Таврин. — Ты отправишь наш космический корабль неизвестно куда?

— Приказ не отменён, и последние сорок лет я делал всё, чтобы его исполнить, — Машина улыбнулся и неожиданно спросил: — Хочешь прикоснуться к истории?

Николай не сразу понял, что ему предложено сделать.

А когда сообразил — у него перехватило дух от грандиозности того, что им предстоит, голос пропал, и ответом стал нервный кивок.

Что же касается Покрышкина, то его голос, напротив, окреп и наполнился силой. Ермолай повернул ключ, после чего провёл рукой по шее и громко произнёс:

— Для бортового журнала «Нейтрино», регистрационный номер 1523166. Официально. Время и дату проставить автоматически. Запись сделана капитан-лейтенантом Петровским, командиром Боевой Части, исполняющим обязанности капитана ТККСН «Нейтрино». Текст. Приказываю начать поход в автоматическом режиме. Боевая задача остаётся прежней. Запись окончена. — Машина перевёл взгляд на Таврина и негромко велел: — Одновременно.

Мужчины надавили на клавиши, каждый на свою, и на обратной стороне Луны произошёл взрыв чудовищной силы.

Тяжёлый Космический Крейсер Стратегического Назначения «Нейтрино» отправился в свой первый и последний поход.

Макам V Танго «Чёрная каракатица»

Снова Солнце к закату катится,
Ещё миг, и взорвётся джаз.
Танго «Чёрная каракатица»,
Вот, что сблизит сегодня нас…[6]

Ingresso

Ты заплачешь, за голову схватишься,
Рухну я на горячий песок.
Танго «Чёрная каракатица»,
— Нашей жизни кровавый сок…[7]

Негромко подпел мужчина и с ухмылкой поинтересовался: — Нравится?

Если отвлечься от обстоятельств, то любительское исполнение знаменитого хита не могло не понравиться: мужчина обладал необычайно приятным, чуть рокочущим баритоном и отличным слухом. Песня в его устах получилась своеобразно красивой, профессионалы заинтересовались бы, но обстоятельства…

Как можно отвлечься от таких обстоятельств?

Мужчина и его единственная слушательница расположились на низком берегу Кузьминского пруда, под звёздами, которые изредка проглядывали сквозь набежавшие к ночи облака. Танго же звучало из портативного радиоприёмника, небрежно брошенного под треногой с работающей видеокамерой, объектив которой целился в привязанную к столбу молодую женщину. Рот несчастной затыкал кляп, одежда была частично порвана, частично сорвана, и в прорехах виднелось обнажённое тело: бедро, живот, правое плечо и правая грудь. Волосы растрёпаны, на левой скуле ссадина, в глазах — ужас. И руки… Запястья молодой женщины украшали свежие синяки, появившиеся, когда она пыталась вырваться.

Безуспешно пыталась.

— Не могу поверить, что тебе не нравится, — произнёс палач, медленно подходя к жертве. В его правой руке откуда-то появился нож с тонким блестящим лезвием. Не нож, а хирургический инструмент. Опасный.

Острый, как желание жить.

Женщина замычала.

— Кстати, сегодня ты станешь звездой, — прежним, неспешным тоном пообещал палач. Без издёвки и без шутки, очень, очень серьёзно. — О тебе заговорят… Правда, ненадолго. Мы ведь живём в быстрый век, милая, время торопится так, словно его двигатель форсировали для «Формулы 1», информация меняется с калейдоскопической скоростью, и послезавтра ты станешь даже не «вчерашней новостью», а просто килобайтами, интересными исключительно полицейским. Тебя заменит жертва страшной автокатастрофы или уличной перестрелки… А ещё через полгода полицейские сдадут файл в архив, сделав пометку: «Преступление не раскрыто». Представляешь: ты родилась, ходила в школу, в колледж, строила планы на будущее, мечтала чего-то добиться, а на твоём цифровом надгробии напишут: «Преступление не раскрыто». И это всё, что ты оставишь Вселенной. Ну и принесёшь немного пользы мне…

Клинок впервые прикоснулся к пронзительно белой коже.

Мычание усилилось.

Мужчина нарочно встал так, чтобы равнодушная видеокамера фиксировала каждый его жест, каждое движение. И каждую эмоцию на лице несчастной. Мужчине требовалось показать её эмоции, потому что человеческие отбросы, жадно следящие за онлайн трансляцией, ждали в первую очередь их — эмоции: страх, ужас и боль, отражающиеся на лицах умирающих. Отбросы наслаждались ими, в чате хором умоляли палача растянуть экзекуцию.

Инди-канал «Испанский Сапожник», льготная подписка до конца месяца, ознакомительные ролики каждого события, оповещения, участникам программы лояльности — скидка.

Сегодня убийца работал ножом, но подписчики знали, что Сапожник умело управляется с разными инструментами, в том числе — пыточными. Число подписчиков давно перевалило за сто пятьдесят тысяч, и сегодня убийца планировал взять рубеж в двести.

Но для этого нужно постараться. Дать публике то, чего она хочет. Зафиксировать на камеру каждую деталь казни. И затянуть процесс, чтобы больные ублюдки у мониторов получили каждую каплю наслаждения.

Когда Сапожник отошёл от жертвы, несчастная ещё дышала, и подписчики смаковали её последние секунды. Впитывали её жизнь. Щедро отдавали каналу деньги и лайки.

Сам же палач вышел из зоны обзора камеры, присел на корточки и внимательно прислушался к доносящемуся из приёмника голосу ведущего:

— Итак, полуночники, с подачи уважаемого брата Кузьмы, мы говорим о мести. О сладкой мести и жёсткой мести. О том, что закрывает счета и приносит удовлетворение. Или опустошение. Напомню, что брат Кузьма раздавил самосвалом мотоцикл любовника жены и теперь спрашивает, не слишком ли мягко он обошёлся с человеком, которому обязан роскошными ветвистыми рогами? С другой стороны, рога никуда не делись. Мотоцикл превратился в тыкву, любовник подаёт в суд, а рога никуда не делись. Жена поехала к маме, плачет в телефон и просится обратно. Но рога никуда не делись. Что дальше? Был ли смысл в приключении? Как вы поступаете в подобных случаях? Уверен, братья-полуночники, многие из вас мечтают рассказать по-настоящему правдивую историю мести, но помните: мы в эфире, и каждое слово может быть записано деликатными ребятами с высшим юридическим образованием…

Сапожник коротко рассмеялся, достал из кармана мобильный телефон и набрал номер студии.

— Кирилл?

— Добрый вечер, брат, как тебя зовут?

— Брат Сапожник.

— Доброй ночи, брат Сапожник! Хочешь поговорить о мести?

— Хочу сказать, что говорить о мести бессмысленно — нужно мстить, — убеждённо произнёс палач. — Разговоры — для слабаков. А я презираю слабаков.

— Так ведь брат Кузьма не слабак, он сотворил мелкое хулиганство с нанесением ущерба.

— Думаю, брат Кузьма врёт, — ответил Сапожник. — Он мечтает раздавить мотоцикл любовника жены, но не может. То ли любовник слишком крепок, и брат Кузьма боится получить по шее, то ли не хочет потом идти в суд. Брат Кузьма — слабак, поэтому позвонил и излил желчь, покачивая роскошными ветвистыми рогами.

— Гм…

— Месть — это сила, брат Кирилл. Прежде, чем говорить о ней, нужно стать сильным. А уж потом ты решаешь, холодным будет блюдо или горячим, острым или пресным. Ты решаешь. Потому что ты — сильный. А сильные не болтливы, брат Кирилл, я это знаю.

— Твёрдые слова, брат Сапожник, но это…

— Всего лишь слова, брат Кирилл, да? Ты это хотел сказать?

— Да, брат Сапожник, именно это.

— Но больше я ничего не скажу.

— Жена наставила рога?

Палач вновь рассмеялся.

— У моей жены рога росли с самого начала.

— То есть ты не терял времени даром ни до свадьбы, ни после?

— Долгая история, брат Кирилл. Я не люблю трепаться, но мне нравится и говорить с тобой, и слушать тебя.

— У тебя отличный вкус, брат Сапожник.

— А если совсем честно, я позвонил, чтобы сказать спасибо за то, что ты поставил по моей просьбе «Танго "Чёрная каракатица"». Это прекрасная песня.

— Спасибо нужно говорить музыкантам, брат Сапожник.

— Безусловно. Но тебе — тоже. Я очень люблю эту песню.

— В таком случае, уверен, мы с тобой ещё не раз её послушаем, брат Сапожник.

— Договорились, брат Кирилл!

Punto

— Ну, что, братья-полуночники, сегодня мы с вами говорили о мести. О том, на что вы готовы пойти, чтобы поквитаться с обидчиками. И что вам довелось пережить, когда обидчиками оказывались вы. И мы с удивлением узнали, что когда мстите вы, как правило — исподтишка, получается смешно и весело. Когда мстят вам — грустно и печально. Не значит ли это, что о кинжал мести легко порезаться? Всегда найдётся тот, кто придёт за вами и заставит заплатить. А может, заплатить гораздо больше первой ставки. Маленькая спичка часто становится причиной большого пожара, подумайте об этом, когда соберётесь её зажечь. А пока — мира вам, братья-полуночники. Мира и добра.

Кирилл выключил микрофон, снял наушники и оттолкнулся ногами, отъехав на пару шагов от стола. Остановился и потёр пальцами виски.

Сегодня получился странный эфир, и завершился он странной болью в голове — неприятной, идущей изнутри, словно кто-то впрыснул между полушариями пару кубиков серной кислоты. Откуда взялась боль? Непонятно. Обычно Кирилл заканчивал шоу на мощном подъёме, чувствуя невиданный прилив сил, но сегодня появилась боль, как раз в тот момент, когда брат Сапожник позвонил второй раз, и немного смазала удовольствие от разговора. Не от работы, а от разговора — так Кирилл воспринимал свои эфиры.

Боль приклеилась крепко, уходить не собиралась…

«Выпить?»

Честно говоря, не хотелось, но с каждым мгновением идея становилась более и более привлекательной. Кирилл почти поверил, что крепкий алкоголь нейтрализует застрявшую в голове кислоту, и решил предложить Иоле заехать в ближайший бар.

«Так, наверное, и становятся алкоголиками…»

— Было здорово, — подал голос звукооператор.

— Спасибо.

— Как всегда.

— Я стараюсь, — рассмеялся Кирилл.

— Тебе сказали, что рейтинг «Первого Полночного» почти сравнялся с дневным шоу?

— Это хорошо?

Звукооператор на несколько секунд замолчал, изумлённо таращась на Кирилла, а затем покачал головой:

— Ты как маленький.

— Иногда задаю детские вопросы, — не стал скрывать Кирилл.

— Да, я помню… — Оператор улыбнулся: — Твой рейтинг не просто хорош — он великолепен. Люди специально не спят, чтобы послушать тебя и поговорить с тобой. Ты как чёртов проповедник.

— Может, просто проповедник? Чёртов проповедник звучит не очень.

— Можно и так. Твоё шоу гребёт лайки, как пылесос.

— Отлично.

— Можешь даже утренних подвинуть.

— Зачем?

Рейтинг — бог медиа. И некоторые менеджеры уже намекали, что Кирилл занимает не соответствующее своей популярности место в сетке вещания. А он лишь улыбался и отвечал, что является типичным «ночником» и комфортно себя чувствует только в небольшой аудитории.

— «Утренние» работают, как стахановцы, что бы ни случилось, они в эфире. А я не всегда в настроении шутить, поэтому иногда эфиры получаются грустными, — привычно ответил Кирилл. — Я нечасто ставлю рекламу и кручу только те песни, которые задевают меня или ложатся в тему разговора. Мне нечего делать в утреннем шоу.

— Другое шоу — другие деньги.

— Мне хватает.

— Нашёл себя?

— Не знаю, — протянул Кирилл. — Но сейчас моя душа спокойна, и я чувствую себя отлично.

Он не лгал, он, действительно, обрел редкую гармонию души и тела. Живое общение с людьми наполняло Кирилла энергией, прибавляло сил и дарило хорошее настроение. Он больше не напоминал того растерянного бедолагу, который забрёл в огромный город полгода назад: израненного, одинокого, ничего не помнящего. Не знающего, что делать.

С изумлением разглядывающего незнакомую жизнь.

Полгода назад всё его богатство составляли документы, найденные в чужой одежде. Желая войти в мир, Кирилл назвался именем из тех документов, и поскольку фотография в паспорте была повреждена, а отыскать другие изображения полицейские не сумели, его скромное мошенничество увенчалось успехом. Теперь его звали Владимир Олегович Тоцкий. По документам. А по сути — Кириллом, так он сам себя назвал, очнувшись в особняке Элизабет, и Амоном, так обращались к нему Древние.

Кирилл Амон — хороший псевдоним для радиоведущего…

Но радио было потом, через несколько дней после того, как его отпустили из полиции с новеньким паспортом в кармане и растерянностью в голове. Куда идти человеку, который ничего не помнит? Чем заняться? Как зарабатывать? Было немного денег, но жизнь в столице дорога, и скоро от них ничего не осталось. Он попытался устроиться на работу, но вскоре понял, что может рассчитывать лишь на самую низкооплачиваемую. Он отставил гордость и готов был взяться и за такую — нужно же с чего-то начинать, но, проходя мимо книжного магазина, заметил в витрине старинный том, озаглавленный «Кодекс "MORTEM MONSTRUM"», зашёл, увидел ушастого продавца, пьющего кофе, сидя в кресле, задал вопрос и заметил изумление в его глазах. Продавец не ожидал, что человек с улицы проявит интерес к книге, и попросил уточнить, чем он вызван. Кирилл ответил, что слышал это название, но не помнит, где. Ушастый побарабанил пальцами по прилавку и попросил назвать себя. Кирилл сообщил, что потерял память. Продавец покивал головой, словно услышал то, что ожидал, и поинтересовался: «Ты готов задолжать мне услугу?» Учитывая, что Кирилл не ел два дня, ответ был однозначным: «Да». Ушастый закрыл магазин и отвёз его в двухэтажный особняк, спрятавшийся в тихом московском дворе, где Кирилла завели в комнату, посадили перед микрофоном и предложили:

«Поговори о чём-нибудь».

«О чём?»

«Что тебя сейчас тревожит?»

«Я хочу есть».

«Поговори о голоде».

Изумлённый Кирилл некоторое время молчал, потом решил, что стал жертвой розыгрыша, едва не послал всё к чёрту, но неожиданно взялся рукой за микрофон и произнёс:

— Многие из вас слышали слово: «голод», но его мало услышать…

Он говорил и говорил, рассказывал, что испытал, что чувствовал, что наболело. Говорил, совершенно позабыв о времени, говорил так, словно молчал тысячу лет. Говорил до тех пор, пока к нему не пришли и не предложили контракт.

Полгода назад…

Теперь у Кирилла была работа, доход, жильё и стала расти известность. Поправка: он уже обрёл известность, и сейчас все спорили, сможет ли ночной ведущий со странным псевдонимом Амон стать звездой. Профессионалы делали ставки.

И всё — благодаря одному-единственному ушастому парню, которому он задолжал услугу… И которого с тех пор видел всего один раз, когда заехал в книжный магазин поблагодарить.

«Да я просто счастливчик!»

Боль слегка утихла, видимо, кислота смешалась с серым веществом в ядовитый коктейль, и Кирилл решительно поднялся с кресла:

— Пока!

— До завтра, — махнул рукой оператор.

— Завтра у меня выходной.

— Всё равно заходи.

— Не уверен, что моя девушка оценит это предложение.

— Бери её с собой.

— Размечтался.

Кирилл постоял у крыльца, втягивая ноздрями прохладный воздух, хоть и городской, но некондиционированный, почти настоящий, пересёк маленький внутренний дворик и вышел через проходную. Скучавший на посту охранник, как обычно, вышел вместе с ним — поболтать.

— Хорошее шоу, Кирилл.

— Спасибо, Гена.

— Появилось ощущение, что тема мести тебе близка. Ты очень эмоционально говорил.

— Месть — это велосипед: начав крутить педали, ты продолжаешь это делать, чтобы не упасть. И выход один: остановиться.

— Если позволят остановиться, — добавил охранник.

— Верно, — подтвердил Кирилл, подумав, что Гена весьма точно определил одну из главных проблем любого мстителя.

«Начав убивать — не останавливайся, пока не будут убиты все, готовые выставить тебе счёт».

Это я подумал?! Я?

И ведь без бахвальства подумал, а со спокойной уверенностью в своей правоте. Подумал, словно уже приходилось так действовать.

— Кого ждёшь сегодня? — задал следующий вопрос охранник.

— Иолу.

— Вчера, вроде, была она же?

— И позавчера, — подтвердил Кирилл.

— Влюбился?

— Зачем искать новое, если всё хорошо?

— Решил остепениться?

— Попробую, каково это.

— Удачи.

Это был ещё один результат известности — женщины. После первого же эфира, когда Кирилл только-только объявил о себе, ещё не получил отзывов от профессионалов, а лишь «лайки» в сети, на выходе его поджидала Анжелика, во всяком случае, так она представилась. Симпатичная блондинка увезла Кирилла к себе и заняла до следующего эфира. На другой день приехала Марина, потом Света, потом его ждали и Света, и Анжелика, но Кирилл уехал с Катей. Бурная жизнь продолжалась довольно долго, но месяц назад появилась Иола, и другие девушки перестали с ним встречаться. Почему — Кирилл не задумывался. К тому же Иола как подруга его вполне устраивала.

— Что-то она опаздывает.

— Приедет.

— Не сомневаюсь, — Гена вздохнул.

Кирилл знал, что вызывает зависть у всех мужиков станции, и промолчал, надеясь замять тему. Но не получилось: справа, как назло, раздался приятный голос:

— Извините, вы ведь Кирилл?

И мужчины одновременно повернули головы к подошедшей девушке.

— Тот самый, который ведёт «Первый Полночный»?

— Да.

— Вы — классный.

Охранник картинно закатил глаза и махнул рукой, показывая, что не ожидал ничего другого. А Кирилл внимательно присмотрелся к гостье.

Молоденькая, лет девятнадцати-двадцати, но уже сложившаяся, обладающая великолепной фигурой, подтянутой где надо и выпуклой в нужных местах. Волосы русые, пышные, слегка вьющиеся, небрежно стянуты в роскошный хвост. Личико симпатичное, глаза большие, светло-серые, кажущиеся ещё больше из-за очков в чёрной оправе, носик чуть вздёрнут. Одета свободно: светлая кофта с широким воротом, голубые джинсы в обтяжку и белые кроссовки.

— Мне очень нравится то, что вы рассказываете и как это делаете, — продолжила девушка без всякого смущения. И без прилипчивости фанатки.

Её манера разительно отличалась от поведения поклонниц и тем вызвала интерес Кирилла.

— Я стараюсь.

— Будет здорово, если вы таким останетесь. На радио не так много ведущих, которых хочется слушать. Тем более — ночью.

Кирилл хотел что-то сказать, но к воротам неспешно подъехал низенький двухместный «Мерседес», серебристый, с ярко-красным салоном, и сидящая за рулём женщина приветственно помахала рукой:

— Милый!

— Иду. — Кирилл дежурно улыбнулся девушке: — Пока.

— Пока.

— Увидимся, — махнул рукой Гена.

Иола холодно улыбнулась оставшимся, аккуратно вывела машину на улицу и лишь после этого сообщила:

— Прекрасное шоу.

Поставив оценку и показав, что слушала.

— Спасибо.

— А что за девица тебя клеила?

— Это не девица, это слава, — Кирилл, не стесняясь, зевнул. Но рот ладонью прикрыл.

— Слава? — удивлённо переспросила Иола. — Её так зовут?

У неё было прекрасное чувство юмора, но иногда оно отказывало.

— Моя слава, — объяснил Кирилл. — Девушка пришла сказать спасибо за то, что я классный.

— Среди ночи?

— У меня ночное шоу.

— Ах, да.

— Не ревнуй, — Кирилл потянулся и поцеловал подругу в обнажённое плечо. — С тобой никто не сравнится.

— Никто и никогда, — подчеркнула Иола. — А если кто посмеет, убью.

И губы женщины сошлись в узкую полоску.

Кирилл никогда не задумывался над тем, сколько подруге лет. Понимал, что не девочка, но не спрашивал и даже не прикидывал. Не видел смысла. Яркая брюнетка с потрясающими чёрными глазами — огромными, пронзительными, но не томными, а живыми, весёлыми, всезнающими глазами. Красивая, умная, темпераментная — какая разница, сколько? Не важно. И сейчас не важно, поэтому Кирилл поцеловал подругу ещё раз и улыбнулся.

Двигатель заурчал громче, и «Мерседес» помчался по ночным московским улицам, мимо желтоглазых светофоров, пустых тротуаров, спящих витрин с равнодушными манекенами, тёмных окон и пушистых скверов. Иола не лихачила, но ехала быстро, наслаждаясь возможностью покататься.

А когда надоело — остановилась на Большом Каменном, включила «аварийку», они с Кириллом подошли к парапету, обнялись и долго стояли, глядя на башни Кремля.

— Ты сегодня молчалив, — заметила Иола, прижимаясь к мужчине плечом.

— Странное настроение, — негромко ответил он.

— Что-то должно случиться?

Как точно! Фраза объединила и неожиданную головную боль, и непонятное настроение, овладевшее им после эфира, и послевкусие от встречи с поклонницей, которая вела себя совсем не так, как поклонница.

«Что-то должно случиться!»

— Почему ты это сказала? — негромко спросил Амон.

— Не знаю. — Она прижалась ещё крепче. — Просто сказала.

И попала в самую точку.

— Да, что-то должно случиться, — подтвердил Кирилл, прищурившись на поднимающуюся над Москва-рекой высотку. — Но я не знаю, что.

— Ты справишься. — Иола улыбнулась. — Ты сильный.

* * *

«Ты справишься, ты умный», — сказал капитану Львову непосредственный начальник, отправляя на убийство.

Ну, если честно, полностью последнее напутствие прозвучало так: «Дикий случай, Сергей, скорее всего, маньяк у нас завёлся, и затягивать с поимкой нельзя. Как ловить — пока неясно, но ты справишься, ты умный».

Львов запомнил последнее, потому что больше ему из высказывания руководителя ничего не понравилось. То есть — абсолютно ничего. Маньяк — это плохо, хитрый маньяк — ещё хуже. Нарвёшься на такого хищника, как Чикатило, не к ночи будь помянут, или Битцевский — самому потом тошно. От того, что долго взять не мог. От того, что пока ты голову ломал, как преступника в ловушку заманить, он кровь лил…

Маньяк — это больной человек, но лютый зверь, умеет и укусить, и затаиться, но нынешний, похоже, предпочитал выставлять свои «художества» напоказ.

Изрезанную ножом жертву нашли на берегу Кузьминского пруда. Женщина двадцати семи лет была привязана к столбу и жестоко замучена. Не убита, а именно замучена — по мнению экспертов, экзекуция длилась минут двадцать и отличалась неимоверной жестокостью.

— Орудие убийства лежало рядом, — сообщил эксперт. — Нож своеобразный, но нельзя сказать, что редкий. Такой можно купить в сотне мест.

«И остаться незамеченным…»

Но вслух капитан спросил другое:

— Как нанесены порезы? Хаотично?

— Очень аккуратно.

— Медик?

— Нет, палач, — качнул головой эксперт и уточнил: — Опытный палач должен быть неплохим медиком. Он мучил жертву, но внимательно следил за тем, чтобы она не умерла раньше времени. Каждая рана тщательно продумана.

— Не псих?

— Возможно, и псих, учитывая обстоятельства, но экзекуцию он продумал хорошо.

— Не убийство? — поднял брови Львов, обратив внимание на то, как эксперт классифицировал преступление.

— Я считаю, здесь произошла казнь.

— Казни предшествуют суд и приговор, — задумчиво протянул Львов.

— Как скажете, — не стал спорить эксперт. — Вам это расследовать.

«Ну, да, я же умный, я справлюсь…»

Капитан вздохнул и поинтересовался:

— Мы говорим: «он». Это мужчина?

— Есть свежие следы. Ботинки сорок пятого размера.

— Хорошо, пусть пока будет «он»…

Эксперт помялся, но не удержался, спросил:

— Случай похож на Строгинский?

— К сожалению, да, — угрюмо ответил Львов. — К сожалению…

Два дня назад на берегу Строгинской поймы обнаружили тело молодой женщины. Раны были иными, ту несчастную замучили огнём, но эксперт сказал: «Палач», и это всё меняло. Опытный палач не только медик, он умеет убивать разными способами.

— Снова берег водоёма.

— Пока случаи похожи только этим, — пробормотал эксперт, поняв, что коснулся больной для капитана темы.

Львов кивнул, показав, что принимает замечание, но ответил с грустью:

— Это уже много.

Спорить эксперт не стал: это, действительно, много.

— Так что я, пожалуй, возьму и то дело, — уныло продолжил капитан. — Сто к одному, что они связаны.

— Ты хороший полицейский.

— Но меня смущает, что он изменил почерк.

— Потому что он не убийца, а палач.

— Да, я помню. — Львов ещё раз огляделся и задумчиво протянул: — Надо посмотреть, какие тут были телефоны ночью, и запросить их биллинг у операторов. Будем надеяться, что Палач ошибётся…

* * *

— Хэй! — резко выдохнули музыканты, и задорная сальса оборвалась, погрузив танцпол в ненужную и неестественную тишину.

— Дорогие гости! С вашего позволения, оркестр отправляется на пятнадцатиминутный перерыв, — мягко пророкотал солист. — Уверен, вы проведёте это время с пользой.

Танцоры поаплодировали музыкантам и потянулись к столикам.

— Как тебе? — поинтересовалась Иола и, не дожидаясь ответа, припала губами к забытому на столе коктейлю.

— Весело.

— У тебя потрясающий прогресс.

— Спасибо, — улыбнулся Кирилл.

— Думаю, всё дело во владении телом, — Иола бросила на спутника игривый взгляд. — Ты в великолепной форме и молниеносно схватываешь новые движения.

— Я стараюсь.

— Одним старанием тут не обойтись.

Кирилл знал, что подруга права — он и в самом деле оказался хорошо скоординирован, и если во время первого визита в клуб больше топтался, растерянно оглядываясь на опытных танцоров, то всего после двух тренировок они с Иолой перестали привлекать внимание нелепостью движений, а теперь и вовсе подбирались к лучшим.

— Всё время забываю спросить: тебе нравится танцевать? — шутливо осведомилась женщина, возвращая опустевший бокал на стол.

— Дорогая, поверь, если бы мне не нравилось, мы наслаждались бы обществом друг друга в твоей постели.

— Даже не знаю, что лучше, — хихикнула Иола.

— Всё хорошо по-своему.

Ночи на воскресенье и понедельник были единственными выходными днями Кирилла. Но он не отсыпался, а проводил их в клубах, чтобы «не потерять форму и не привыкнуть спать по ночам». Потом ехали к Иоле, спали до обеда, после чего женщина отправлялась на работу — преимущества главы компании заключаются в том числе и в свободном графике, — а Кирилл оставался предоставлен самому себе.

Он поцеловал Иолу в щёку — просто так, потому что захотелось, и поинтересовался:

— Ещё по коктейлю?

— Пожалуй, — согласилась женщина.

А в следующий миг в их разговор плавно вклинился обладатель приятного баритона:

— Если не ошибаюсь, я вижу самого знаменитого радиоведущего ночной Москвы?

Кирилл резко обернулся, никого не увидел, зато услышал негромкий смешок, опустил глаза и уставился на карлика, облачённого в элегантный, идеально скроенный чёрный костюм, блестящие туфли и ослепительно-белую сорочку. Рядом с карликом застыла девица в платье, главным достоинством которого являлось то, что достоинства из него не вываливались. Хотя стремились.

— Авадонна, дорогой, привет! Давно не виделись, — Иола явно не обрадовалась гостю, но расцеловалась с ним. — Не знала, что ты увлёкся танцами.

— Иногда, знаешь, хочется разнообразия. — Карлик оставил очевидную колкость без внимания, без спроса уселся за стол и так откровенно уставился на Кирилла, что Иоле не оставалось ничего другого, как представить их друг другу:

— Познакомься, это Авадонна.

— Очень приятно.

— Лада!

Спутница коротышки задержала руку в руке Кирилла чуть дольше, чем требовали приличия.

— Очень приятно.

Если сравнивать эту девицу с его Иолой, глаза у неё были столь же большими, фигура — женственней, а наряд — откровеннее. Скорее всего, она путала гипотенузу с гипотезой, зато могла поднять мертвеца без всякой некромантии.

— Кирилл, ваш голос завораживает.

Прелестница устроилась справа от Амона и тут же прижалась к нему бедром. Карлик тонко улыбнулся. Иола нахмурилась, но не из-за Лады — действия фигуристой скрывал стол, поэтому Кирилл не понял причины недовольства подруги. Иола частенько знакомила его с «нужными» людьми, предлагавшими проекты, призванные поэксплуатировать его популярность. Авадонна же отличался от них только ростом и, пожалуй, воспитанием: в его поведении не было ничего от липкой манеры «нужных» людей. Тоже делец, но классом выше.

— Как думаешь, о чём я хочу поговорить? — спросил он, пристально глядя Кириллу в глаза. И взгляд карлика абсолютно не соответствовал его сложению, оказался очень мощным, накрывающим, как лавина.

— О деньгах, — улыбнулся в ответ Кирилл.

— Не совсем о них, но близко.

— Ава, может, не будем о делах? — с нажимом спросила Иола. — Мы собирались потанцевать.

— Оркестр перекуривает, — небрежно напомнил карлик, и Иола проглотила замечание так же, как сам Авадонна пару минут назад проглотил колкость от неё.

«Кто же ты такой?»

Знакомя Кирилла с «нужными» людьми, Иола всегда предварительно рассказывала, чем они занимаются, а о карлике — ни слова. И держалась в его присутствии скованно, колкости отпускала, но прогнать не могла.

«Интересно…»

— Ты слышал такое название: «mystiPlex»? — осведомился Авадонна.

Лада небрежно положила левую ладонь на бедро Кирилла и мягко провела почти до колена. А потом обратно. При этом девушка смотрела прямо на карлика, изображая предельное внимание.

— А должен был слышать?

— Почему нет? — удивился Авадонна. — О теореме Пифагора ты ведь слышал?

Рука девушки скользнула на внутреннюю поверхность бедра.

— Её проходят в школе.

— Можешь её доказать?

— Кого?

— Теорему.

— Зачем? — спросил окончательно запутавшийся Кирилл, смущённый поведением Лады, но не знающий, как теперь выкручиваться. Следовало пресечь заигрывания в самом начале.

— Теперь ты понял, что пользы от школьных знаний совсем чуть-чуть?

— О чём мы говорим?

Иола хмыкнула, похоже, такое развитие разговора её вполне устраивало. Однако ещё через секунду стало ясно, что карлик дурачился.

— Компания «mystiPlex» — один из мировых лидеров по производству сетевого контента, — негромко, но очень уверенно сообщил он, продолжая смотреть Кириллу в глаза.

— Игры?

— Инди-каналы и независимые блогеры.

— Я думал, они свободные ребята, а не сидят на зарплате у корпорации, — произнёс Кирилл.

— Все так думают, — махнул рукой Авадонна. — В действительности индивидуалы и блогеры давно стали рынком, полностью соответствующим современным экономическим законам. Я работаю во всех крупнейших зонах сети и, не хвастаясь, имею на них от четырёх до восьми процентов. Аналитика, развлечения, сплетни…

— Ты владелец?

— Да.

— Поздравляю.

— Я привык.

— При чём тут я?

— Хочешь обзавестись собственным каналом? Твоя тема идеально вписывается в проект.

Лада осмелела, и её рука действовала совсем по-хозяйски. В общем, получалось у девушки неплохо, но Кирилла смущало присутствие Иолы. И, чтобы скрыть неловкость, он переспросил:

— Моя тема? О чём ты говоришь?

— Ты будешь блогером, — уверенно ответил карлик. — Что же касается темы, то это ты. Ты сам — тема. Гарантирую сто тысяч подписчиков через две недели. И это только начало.

— Кирилл неплохо себя чувствует на своём месте, — громко заметила Иола.

— Нельзя останавливаться на достигнутом.

— В любом случае, я должен подумать, — промямлил Кирилл, почти сдавшийся под напором Лады.

— Ну и ладно, — легко согласился Авадонна. — Тогда поговорим о твоём нынешнем шоу. Я знаю людей, которые ставят будильник, чтобы проснуться и послушать тебя.

— Могли бы просто записать.

— Они звонят в студию.

— Да, это приятно…

— Создаётся впечатление, что ты их гипнотизируешь.

— Я не нарочно, — рассмеялся Кирилл.

— Знаю, — не принял шутки карлик. — Скажи, ты испытываешь прилив сил после эфира?

— Всегда.

Лада чуть сжала ладонь, Кирилл тихонько передохнул, а Иола, которая то ли увидела, то ли догадалась, чем занята спутница Авадонны, решительно поднялась из-за столика:

— Мужчины заговорили о делах, а это скучно. Пойдём, дорогая, припудрим носики.

И буквально выдернула Ладу из-за стола.

Было видно, что нахальное поведение молодой девицы привело Иолу в неистовство.

— Девчонки умные, знают, когда нужно исчезнуть, — усмехнулся карлик.

Кирилл догадался, что он специально приказал Ладе разозлить Иолу, отметил это обстоятельство, но спросил о другом:

— Почему ты заговорил о моём самочувствии?

— Потому что в нём тоже кроется причина успеха.

— Какая?

— Ты искренний, — неожиданно сменил тему карлик. Точнее, сначала Кирилл решил, что Авадонна её сменил. — Люди наелись телевизионной пластмассой и ищут в сети «настоящее». Реальную жизнь, реальные эмоции, чувства, общение, которого не хватает в дурацкой современной жизни, и верят, что блогеры их дадут. А ещё люди ищут разного: кому-то нужен собеседник, кому-то — проповедник, кому-то — весельчак-балагур, кому-то — тоскливый зануда. И всё это можно отыскать в сети. Блогеры — якобы самостоятельные — удовлетворяют запрос на искренность, а их обилие обеспечивает разнообразие. Вот и весь секрет. Я понял это в числе первых и успел откусить кусок пирога.

— Создаёшь топовых блогеров?

— И стригу их.

Циничный ответ не сильно покоробил, Кирилл догадывался, что услышит нечто подобное, потому что сеть давно переросла и время авантюристов-романтиков, и период «большой помойки». Теперь это рыночная площадь, выделиться на которой может лишь тот, кто громче кричит.

Но всё равно стало немного грустно.

— А настоящее в сети осталось? — хмуро спросил Кирилл.

— Давно не встречал, — хихикнул карлик. Но тут же стал серьёзен: — Если честно, конечно, осталось, и его много, но наверху сидят проекты, в которые вложены большие средства.

— Хочешь сделать из меня проект?

— Ты уже проект, только на радио, — жёстко ответил Авадонна. — Я же предлагаю расширить сферу деятельности. Вот визитка, зайди как-нибудь на мой сайт, а главное — обязательно посмотри пару каналов, хотя бы бесплатные материалы.

— Хочешь подсадить на свою продукцию? — с усмешкой осведомился Кирилл.

— Ты не подсядешь, — убеждённо ответил карлик. — Есть потребители контента, а есть производители. Эти жидкости не смешиваются.

— То есть я — производитель?

— Один из лучших.


А в женском туалете кипели шекспировские страсти. Иола грубо втолкнула Ладу внутрь, захлопнула дверь и, ничуть не смущаясь присутствием свидетелей, рявкнула:

— Я видела, как ты к нему лезла!

— Не понимаю, — попыталась отмахнуться Лада, но попытка не удалась.

— Потаскуха!

— Старая вафельница!

— Как ты меня назвала? — опешила Иола.

— Как заслужила.

— Твоя рука не вылезала из его штанов.

— Ему понравилось.

— Не лезь к нему.

— Он не твой.

— Мой, — твёрдо ответила Иола, и в её чёрных глазах вспыхнул по-настоящему злой огонёк. К сожалению, Лада его не разглядела.

— Кирилл сам сделает выбор.

— Я предпочитаю не полагаться на решения мужиков, — холодно произнесла Иола. — Они частенько думают не той головой.

— Да я красивее!

За развитием скандала внимательно наблюдали две девчонки. Они, конечно, делали вид, что прихорашиваются у зеркала, но в действительности не пропускали ни одного слова, жадно впитывая взрывные эмоции. Обе, не сговариваясь, «болели» за более молодую Ладу, искренне желая неудачи опытной Иоле. И обе, не сговариваясь, вскрикнули, когда разъярённая брюнетка нанесла первый удар. Жёсткий и невероятно мощный, нокаутирующий. Лада «поплыла», но ухитрилась вцепиться противнице в волосы.

— Сука!

— Ай! — взвыла Иола.

— Тварь!

Ладу шатало, но, несмотря на шум в голове и разноцветные круги перед глазами, девушка не разжимала рук, и растерявшуюся Иолу шатало вместе с ней.

— Отпусти!

Дикая боль мешала брюнетке добить молодую соперницу, и ей оставалось лишь нелепо лягаться. Девчонки же справились с первым шоком и, не сговариваясь, достали мобильные телефоны.

Такого унижения Иола давно не переживала. Сначала она едва не запаниковала, но через секунду мысль, что она, раскрасневшаяся, согнувшаяся, с перекошенным лицом, окажется выставленной на всеобщее обозрение, привела в бешенство и тем придала сил. Иола сцепила зубы и резко дёрнула головой, освобождаясь и от захвата, и от пряди волос. Выдохнула и с наслаждением врезала Ладе — по-настоящему крепко. Оглушённая девушка рухнула на пол, после чего Иола нанесла сопернице несколько ударов ногами и, тяжело дыша, повернулась к растерянным свидетельницам.

— Записи стереть.

Перепуганные девушки непонимающе уставились на брюнетку.

— Записи стереть, сучки, — зло повторила Иола. — Пока я не разбила телефоны о ваши морды.

Перепуганные красотки подчинились. Иола проверила, точно ли исполнен приказ, выпустила девиц из туалета и вышла сама, прошипев напоследок поверженной Ладе:

— Ещё раз увижу рядом с Кириллом — убью.

Вышла и сразу столкнулась с Авадонной.

— Куда бежишь, Иолочка?

— Перепутал двери?

— Где Лада?

— Ой, Лада… — Брюнетка уже пришла в себя и ехидно улыбнулась. — Авадонна, твоя подруга плохо себя почувствовала… ну, как это бывает у нас, у девочек: пошла в уборную припудрить носик, поскользнулась, разбила смазливую морду, потеряла пару зубов…

Карлик мрачно оглядел улыбающуюся брюнетку и сухо спросил:

— Жива?

— Да, — кивнула Иола. — Но рожу будет прятать недели две.

— Ты понимаешь, что оскорбила меня?

— Тебя — нет, — спокойно ответила женщина. Но сразу уточнила: — Пока — нет. Я просто намекнула, что Кирилл — мой. Не лезь к нему.

— Он ничей, — буркнул Авадонна.

— Я его нашла, и он будет моим. Точка. — Иола ощерилась. — Я сделаю из него звезду, а ты не должен мешать. Иначе — война.

— Кирилл — ничей, — повторил карлик. — Ты ведь умная женщина, Иола, неужели до сих пор не поняла, с кем имеешь дело?

Она хотела отмахнуться, послать его к чёрту, но необычно серьёзный тон показал, что Авадонна готов поделиться важным наблюдением, и женщина якобы неохотно ответила:

— Кирилл — лайкер.

— Это понятно.

— Думаю, второе поколение. — А в следующий миг профессионал внутри Иолы взял верх, и она продолжила с неожиданной горячностью: — Ты не представляешь, как он заводится от пары лайков. Какая сила в нём появляется! Кирилл ловит эмоции чуть ли не со всей страны…

— Иола.

— А как завораживает поклонников! Его слушают не дыша!

— Иола, — повторил карлик.

— Что? — она ответила грубо, недовольная тем, что перебили.

— Иола, — медленно произнёс Авадонна. — Разве ты не видишь, что Кирилл не простой лайкер? Он из элиты, «нулевик».

— Да ладно, — выдохнула ошарашенная женщина.

— Это же очевидно… — Авадонна внимательно посмотрел на Иолу и усмехнулся: — Ты знала об этом.

Отрицать не имело смысла.

— Я догадывалась, что подцепила бога, — кивнула брюнетка. — Возможно, бога беспамятства.

— Почему не рассказала Кириллу об Отражении?

— А почему ему никто не рассказал об Отражении? — парировала Иола. — Его все боятся, и все ждут, кем он себя проявит.

— Ты не ждёшь, — заметил карлик. — Ты пытаешься вклеить Кирилла в своё шоу.

— Я его вклею в своё шоу, — поправила Авадонну женщина.

— Вот тебе мой совет: не играй с Кириллом. Боги мстительны, и когда Кирилл узнает, что ты хотела его использовать, он вывернет тебя наизнанку.

— Давай обойдёмся без запугиваний.

— Я предупреждаю.

— Займись лучше подругой.

— Да… — Карлик приоткрыл дверь, посмотрел на забившуюся в угол Ладу, окровавленную, едва слышно плачущую, и, не поворачиваясь к Иоле, произнёс: — Ты несдержанна и обязательно ошибёшься. Ты не сможешь сделать из Амона свою игрушку.

— Посмотрим.

— Он сможет быть только тем, кто он есть!

Иола мило улыбнулась карлику, потрепала его по макушке и направилась к столику, за которым её ожидал Кирилл.

* * *

Они едут…

Спешат, торопятся…

Впихивают свои тела в металлические коробки и мчатся от улицы к улице, от дома к дому, от одной встречи к другой, как будто в этом заключается смысл бытия… Живут в ритме неистового ралли и торопятся даже на похоронах. И постоянно «на связи», особенно — в больших городах. Мессенджеры, социальные сети, новостные каналы, рассылки — информация льётся потоком, даже когда они смотрят кино или пытаются читать. Каждая новость рассекает время на «до» и «после», заставляет потратить секунду или минуту, «переварить» сообщение, которое устареет через четверть часа, навсегда забудется завтра или вовсе окажется ложью.

Если хочешь спрятать — положи на видное место. Хочешь утаить — наполни информационное поле обилием лжи, перемешанной с правдой, и важнейшая новость останется незамеченной, на её осмысление потратят стандартные секунды, а значит, не поймут. Махнут рукой и вернутся в привычную ленту, где скандалы, интриги и секс сменяются котиками, гэгами и выдуманными цитатами, за которыми следуют порнография, кровь и смерть.

Не отличая добро от зла.

Мир перестал думать — только узнаёт.

Мир потребляет, не интересуясь внутренними связями и законами, которые определяют его существование.

Мир стал таким, как сотни лет назад.

Именно это больше всего изумляло крупного, плечистого мужчину по имени Даген, известного в сети как Испанский Сапожник: мир стал таким, как сотни лет назад. Вернулся в состояние, от которого долго отползал, изобретая машины и механизмы, разгадывая тайны бытия с помощью науки, веруя в человека и в то, что ему всё по плечу. Мир потерял цельность, время стало дискретным, а общество распалось на разумные атомы, занятые только собой и потреблением. Винтики большой машины — образ, над которым потешались индивидуалисты, превратились в «винтики», рассыпанные по земле, и бессмысленность стала их флагом. Сотни деталей в отдельных коробочках не равны собранному устройству, даже если эти коробочки проложены мягкой ватой и уникально оформлены. Тем более — сотни одинаковых деталей, «индивидуальность» которых подчёркивается модой на бороды, самокаты и крафтовое пиво.

А завтра — модой на лысину, электромобили и здоровое питание.

Модой.

Привычка думать заменена привычкой воспринимать.

Есть разница между «быть не таким, как все» и «считать себя не таким, как все».

Атомы послушны, нужно лишь установить правильную систему управления.

Атомы подсознательно ощущают свою слабость и тянутся к силе. И видят её в жестокости, в возможности доминировать, вымещая на ком-нибудь собственные комплексы и страхи.

И тогда на их мониторах появляется Сапожник…

— Я даю то, что нужно вам, получая взамен то, что нужно мне, — усмехнулся Даген, презрительно разглядывая снующих вокруг людей. — Я — ваши потаённые желания. Я — ваша мечта о победителе. Я — ваш бог.


— Семь вторых?[8] — Кирилл выпрямился в кресле и демонстративно покачал головой. — Коля, тебе не на чем играть семерную.

— Шесть взяток на руках — две в прикупе, — рассмеялся в ответ звукорежиссёр. — Я ещё и восьмерную запилю.

— На «красных» сидишь?

— Отдай игру — увидишь.

Охранник Гена тихонько рассмеялся, он давно спасовал, и теперь борьба за игру шла между Кириллом и Николаем.

До появления Амона ночной охранник и ночной инженер убивали время за компьютерными играми, молча водя пальцами по экранам планшета и смартфона. После открытия «Первого Полночного» ничего не изменилось, но однажды Кирилл явился в студию за два часа до эфира, помыкался по кабинетам и коридорам, поглазел на мужиков и неожиданно предложил сыграть в карты. При этом никаких игр не помнил, но правила преферанса схватил на лету и с тех пор частенько приезжал пораньше, проводя вечер за столом. Инженеры и охранники из других смен идею подхватили, показав, как сильно их достали цифровые развлечения, а несколько раз к игрокам даже присоединялись менеджеры и другие ведущие — специально задерживались после работы, чтобы сыграть в компании.

— Семь третьих[9], — решился Кирилл.

— Четвёртых[10], — азартно ответил звукорежиссёр.

— Восемь первых[11]!

— Третьих!

— Точно говорю: на «красных», — пробубнил охранник.

— Ну и пусть играет восьмерную. — Кирилл посмотрел на звукорежиссёра и кивнул на прикуп: — Бери.

Тот перевернул карты и поморщился: на столе появились две «чёрные» семёрки. Охранник обидно захохотал:

— Две в прикупе?

— Заткнись. — Николай тоскливо оглядел свою «руку», вздохнул, скинул карты и буркнул: — Восемь третьих. Говорите.

— Вист[12], — тут же отозвался Кирилл.

— Пас, — не стал жадничать Гена.

Выход был от него, Кирилл быстро оглядел открывшиеся карты, оценил расклад и определил:

— Без одной.

— Согласен, — кивнул Николай.

Охранник взялся за авторучку, Кирилл — за чашку с остывшим чаем, а тасующий колоду звукорежиссёр неожиданно поинтересовался:

— Слушай, а каково это: ничего не помнить?

— Не знаю, — пожал плечами Кирилл. — Не помню.

Гена вновь рассмеялся.

— А если серьёзно? — не унимался Николай. — Что ты чувствуешь? Как себя ощущаешь?

Кирилл улыбнулся, внешне — дружелюбно, тщательно скрывая подступившее, словно ком к горлу, раздражение, и ответил вопросом:

— Если серьёзно, то почему спрашиваешь?

— Из-за твоих монологов, — честно ответил Николай. — Чтобы их произносить, нужно обладать изрядным опытом.

— И знаниями, — добавил охранник. — Твои монологи выдают опытного мужика. Может, ты ничего не помнишь, но ты сам никуда не делся.

— Я думал об этом, — медленно произнёс Кирилл, вертя на столе кружку. — Я не помню, кем был, что делал, но когда начинаю говорить, то обращаюсь к тому себе, которого забыл. А когда увлекаюсь, он говорит вместо меня… Бывает, я слушаю себя в записи и удивляюсь сказанному.

— Ни фига себе! — не сдержался охранник.

А звукорежиссёр помолчал и негромко произнёс:

— Возможно, монологи помогут тебе вернуть память.

Кирилл кивнул, показав, что услышал и согласен, а затем неожиданно продолжил:

— Спасибо.

— За что? — удивился Николай.

— За то, что вам не всё равно.

И поймал себя на мысли, что говорит абсолютно искренне: он, действительно, благодарен за то, что при всех своих заботах и проблемах парни помнят о его беде и желают ему выздоровления. Без фальшивого сочувствия, спокойно и строго, как и должно быть.

— Да пошёл ты! — засмеялся Николай и посмотрел на часы: — Успеем ещё одну сдачу сыграть.

И подвинул колоду Кириллу.


Проведённое голосование показало, что подписчики желают видеть мучения мужчины, причём, по возможности, крупного. Ну, мужчины, так мужчины… Размер жертвы Дагена не волновал, он мог справиться с любым, даже прекрасно тренированным человеком, поскольку, как у любого другого Божественного, сила Дагена росла с каждым признанием. С каждым восторженным отзывом. С каждым лайком. И накапливалась, подобно заряду в идеальном конденсаторе.

Сила сходила в Дагена через сеть, но превращалась в наркотик: чем больше он получал, тем больше хотелось. Даген знал, что способен впитать бесчисленное количество лайков, и делал всё, чтобы их поток постоянно возрастал.

А значит, нужно исполнять прихоти адептов.

Бросать то мясо, которое им по вкусу.

— Я — ваш бог, больные ублюдки. Но не могу плевать на ваши пожелания.

— Вы что-то сказали? — пролепетал толстяк, которого Даген нёс на левом плече. Задумавшись, убийца совершенно позабыл о заготовленном «мясе» и едва не уронил его.

— Что?

— Мне показалось, вы что-то сказали.

И Даген понял, что произнёс последнюю фразу вслух.

— Я говорил сам с собой.

— Вы сказали, что вы — бог, — дрожащим голосом заметил толстяк.

— И что?

— Я думал, боги не таскают грузы.

Какое хамство! Сначала замечание возмутило убийцу, но уже через секунду он восхитился: толстяк наверняка догадался, что его ждёт впереди, но нашёл в себе силу поддеть своего похитителя.

— Ты совсем ничего не боишься? — угрюмо осведомился Даген у будущей жертвы.

— Мне страшно, — не стал врать пленник. — Для чего вы меня похитили? Ради выкупа?

— Ты принесёшь пользу, — неопределённо пообещал Даген.

— Какую?

Он ещё интересуется!

— Парень, — с уважением произнёс убийца, — ты знаешь, что под слоем жира у тебя стальные яйца?

— До сих пор не знал.

— Можешь ими гордиться.

— Меня зовут Борис.

— А меня — Сапожник.

— Это псевдоним?

— Ты ходишь в чёрную сеть?

— Нет.

— Да, это псевдоним.

Болтливого Бориса Даген заприметил в баре, куда зашёл поужинать. Просто поужинать, потому что жертву он собирался искать в каком-нибудь укромном уголке, вроде парка. Но толстяк так громко рассказывал приятелям, что утром отправил жену с детьми к морю, с таким восторгом предвкушал «две недели идеальной жизни», что лучшей кандидатуры Даген решил не искать. Он последовал за Борисом на улицу, оглушил, связал, погрузил в багажник, а теперь тащил к месту казни.

— Мы в парке?

— На берегу пруда.

— Зачем?

— Увидишь.

Даген снял толстяка с плеча и принялся привязывать к столбу — металлической опоре на волейбольной площадке.

— Для чего всё это? — Судя по запаху, мочевой пузырь Бориса не выдержал стресса.

— Вся проблема в том, что вы перестали ходить в храмы, — непонятно ответил Даген.

— Я хожу.

— Ты — молодец, но таких, как ты, мало. И ты ходишь в свой храм, к своему богу, к одному богу… А богов много, и многие из них забыты… И что делать? Что нам делать?!

— Я не понимаю, — клацая зубами, произнёс Борис. — Вы — бог?

Но Даген не удостоил его ответом.

— К счастью, вы придумали сеть. Все эти сайты, паблики, сервисы… И теперь каждый сайт может оказаться храмом. В одном поклоняются жратве, в другом — котам, в третьем — вину, а в четвёртом — смерти. Каждый лайк — выражение почитания. Каждый даёт силу.

— Но при чём тут я?!

— Лайки нужно заработать, — деловито объяснил Даген. — Одни люди верят в добро, другие — в справедливость, третьи — в жестокость. К несчастью для тебя, я довольно жестокий бог.

Затем он заткнул Борису рот кляпом, установил треногу, закрепил видеокамеру, наладил свет — всё оборудование Даген принёс на пляж заранее, и включил приёмник.

— Как обычно, в час ночи приходит «Первый Полночный» — экспресс ваших мыслей и чувств, главный паровоз братьев-полуночников и я, его машинист — Кирилл Амон. Как обычно, мы будем говорить, слушать музыку, прерываться на рекламу и снова говорить, потому что ночью слов мало и каждое из них ценится дороже, чем днём. Ночные слова особенные — в них больше искренности, ведь ночью проще промолчать и спрятаться, чем встать и заявить. Проклятия, произнесённые ночью, набирают силу Луны, а днём — сгорают на Солнце, потому что свет убивает тьму, а проклятия — это тьма. А что слово для вас, братья-полуночники? Вы знаете слова, которые можно произносить только ночью? Вы верите, что слово сильнее, чем кажется? Вам доводилось слушать наговоры, от которых по спине бежал противный холодок?.. У нас есть первый звонок.

— Доброй ночи, Кирилл.

— Доброй.

— Я позвонил, чтобы сказать спасибо. Вы замечательный.

— Спасибо, брат-полуночник, я просто говорю то, что думаю.

— В наше время это большая редкость.

— Говорить то, что вздумается, опасно в любое время, брат-полуночник. За честное слово можно попасть в тюрьму, лишиться жизни, а можно вылететь с работы и сдохнуть от голода. Что лучше: репрессии или закрытые двери? В обоих случаях ты проиграл. Правда колет глаза всем, и, коллекционируя правду о врагах, люди тщательно прячут правду о себе. И жестоко мстят тем, кто считает честность абсолютом.

— Получается, люди всегда будут страдать за честность и принципиальность?

— Во все времена и при любой власти, брат-полуночник. Так уж устроен человек.

— Грустно.

— Тогда давай послушаем весёлую, а главное — короткую рекламу. Ты не против, брат-полуночник?

Кирилл запустил рекламный блок и потёр пальцами виски — приближалась головная боль. Та самая, странная, словно от пролитой внутрь кислоты. Боль ещё не наступила, но Амон знал, что она придёт, поэтому и скомкал разговор. Но главное заключалось в другом: Кирилл вдруг понял, что боль приходит не просто так, что есть какая-то причина, и мучился, не понимая её.

— Итак, братья-полуночники, мы снова вместе и слушаем следующий звонок. Ты в эфире.

— Доброй ночи, Кирилл.

— Доброй.

— Я теперь слушаю только вас.

— У тебя великолепный вкус, брат-полуночник.

— Но сегодняшней темы я не понимаю. Слова одинаковы и днём, и ночью.

— Попробуй сказать «Я тебя люблю» днём или под звёздами. А ещё лучше: под звёздами на берегу моря.

— Вы сказали, что ночные слова наполняются силой Луны.

— Злые слова, — уточнил Амон. — А добрые становятся искренними.

— Это слишком сложно для меня.

— Но я рад, что ты позвонил, брат-полуночник. Я люблю радио, потому что оно — концентрированное слово. Нет видео, нет картинок — только слово. От меня — к вам. Вы слушаете и думаете. Концентрированное слово заставляет думать — ведь вас ничего не отвлекает, и этим радио похоже на книгу. Ты читаешь книги, брат-полуночник?

— Не часто.

— Книга — это слово, а слово — то, что было в начале. Когда не было картинок, не было видео, только слово, которое стало фундаментом Вселенной. Мир покоится на слове, брат-полуночник, и война начинается со слова. Тот, кто владеет словом, — владеет всем.

— То есть радио лучше, чем кино?

— Ты можешь поговорить с героем фильма?

— Нет. Но это и не требуется.

— И сравнивать несравнимое тоже не требуется.

Слушатель осёкся, помолчал и пообещал:

— Я буду думать над вашими словами.

— Мне приятно это слышать.

Кирилл хотел поставить какой-нибудь трек и получить несколько минут отдыха, но пришёл следующий звонок, и он машинально ответил:

— Доброй ночи, брат-полуночник, ты в эфире.

— Доброй ночи, Кирилл, это я, Сапожник.

— Доброй ночи, брат Сапожник, рад снова слышать.

— Взаимно, брат Кирилл. Я хочу сказать, что мне нравится сегодняшняя тема. Слово ночи… Это звучит. И ты хорошо рассказал о Луне… Помнишь её?

— Луну?

— Да.

— Я как раз смотрю на неё, — медленно ответил Амон, бросив взгляд в окно.

— А когда-то я пинал её камни.

— В мечтах?

— Да… Да, брат Кирилл, в мечтах… — Показалось, что Сапожник загадочно улыбается. Как человек, довольный тем, что его не поняли. — Будь добр, поставь «Танго "Чёрная каракатица"».

— Будем слушать его каждую ночь?

— Да… Оно сблизит сегодня нас. — Даген помолчал. — Поставишь?

— Безусловно.

— Спасибо, брат Кирилл.


Даген повернулся к мычащему от ужаса Борису и негромко сказал:

— Ты уйдёшь под очень хорошую музыку, толстяк со стальными яйцами. Но твой уход будет страшным.

И бросил взгляд на планшет: трансляцию смотрело почти восемьдесят тысяч человек, и их количество постоянно росло. Лайков пока немного, тысяч десять, но Даген понимал, что его больные поклонники ждут начала казни, и взялся за кнут.

В этот момент его уважение к смелому Борису исчезло, осталось лишь жгучее желание убивать.

— Посмотрим, жирный, выдержишь ли ты сотню ударов?


Эфир закончился, Кирилл традиционно пожелал слушателям мира, отключил микрофон, несколько секунд молчал, невидяще глядя перед собой, после чего рывком поднялся, выскочил из студии, добежал до туалета и склонился над раковиной. Думал, вырвет, но всё ограничилось неприятными спазмами.

А когда они прошли, рот неожиданно наполнился кровью.

Что происходит?

Эфир принёс обычный прилив сил, наполнил энергией, словно он не у микрофона просидел это время, а накачивался стимуляторами. Кирилл чувствовал себя готовым к марафону, к боксёрскому поединку за чемпионский пояс, к полёту в космос… Но всё закончилось головной болью, тошнотой и кровавой слюной.

И ощущением надвигающейся беды.

Беспощадным ощущением.

Из туалета Кирилл сразу вышел на улицу, хотя обычно прощался со звукорежиссёром, и остановился за проходной.

— Подруга опаздывает? — улыбнулся охранник.

— Иола не приедет.

— Решила отоспаться?

— На работе завал.

— Зато новенькая опять здесь.

Охранник кивнул направо, и удивлённый Кирилл разглядел под соседним фонарём давешнюю девчонку в очках. На этот раз она была одета в те же джинсы и кроссовки, но кофту сменила на блузку.

— Ого.

— Не ожидал?

— Честно говоря, нет. — Кирилл улыбнулся и подошёл к настойчивой поклоннице: — Привет.

— Привет.

Он сам не понимал, почему затеял разговор. Красивая? Да, красивая, но не первая и не последняя красавица на его пути. Лёгкая добыча? Он давно миновал этап, когда его интересовали исключительно податливые женщины. И лишь подойдя совсем близко, Кирилл понял, в чём дело: из головы ушла боль, а из рта — привкус крови. Случайно или нет, но рядом с девчонкой он почувствовал себя гораздо лучше.

— Теперь скажешь, как тебя зовут?

— В прошлый раз ты не спрашивал.

— То есть не скажешь?

— Марси.

— Очень приятно.

— Мне тоже.

— Не спится?

— Уже неделю.

— Что так?

— Не знаю, — девушка вздохнула, и Кирилл понял, что она отвечает ему предельно искренне. — Накатила непонятная тоска, и я стала плохо спать. Чего-то боюсь, а чего — не знаю. Ищу… но что — неизвестно. Иногда кажется, что я потеряла себя и незнакома с той, кого встречаю в зеркале. Я путаюсь… — Марси грустно улыбнулась: — Зато из-за бессонницы стала слушать тебя.

— Я не всегда говорю умные вещи.

— Но ты интересен. И когда ты говоришь, тоска становится слабее.

«Получается, мы лечим друг друга?»

— Иногда то, что ты слышишь, говорю не я, — неожиданно признался Кирилл.

Он ждал удивления, расспросов, хоть какого-то уточнения, но прозвучало спокойное:

— Значит, мы похожи больше, чем тебе кажется.

А в следующее мгновение подъехало такси.

— Где же красивая женщина в роскошном купе? — хихикнула Марси.

— Работает.

— Ночная смена?

— Вроде того.

— Неужели она медсестра?

— Навалилась куча дел.

— Бывает. — Девушка помолчала. — Мой друг уехал в командировку. — Пауза. — И думает, что сейчас я дома.

— А ты?

— Брожу по городу и пытаюсь понять, что со мной происходит.

— И не спишь?

— Не могу уснуть, — поправила собеседника Марси.

— Поедешь ко мне?

— Зачем?

— Чтобы не оставаться на улице.

— Мир полон добрых людей, — легко рассмеялась девушка.

— Неужели?

— А разве нет?

— Садись. — Он распахнул дверцу. — Садись, пока не передумал.

Ведь кислота из головы, действительно, ушла, и Кириллу захотелось сделать девушке что-то приятное.

— Ну, раз ты настаиваешь…

Она села рядом с водителем и демонстративно отвернулась, глядя в окно и показывая, что развлекать благодетеля разговором не намерена, а Кириллу и не требовалось — он достаточно наговорился во время эфира и теперь с удовольствием разглядывал привычную ночную Москву — безлюдную и чистую, красивую, словно выстроенную заново.

Они промолчали всю дорогу, и лишь во дворе, после того, как такси уехало, Марси попыталась замаскировать охватившую её неловкость болтовнёй, но Кирилл поднял руку и сказал:

— Ни о чём не беспокойся.

— Я и не беспокоюсь. — Марси передёрнула плечами, но было видно, что фраза прозвучала вовремя.

Они поднялись на третий этаж, Кирилл поскрежетал ключами, открыл старую дверь и включил в коридоре свет:

— Проходи.

Ему показалось, что уверенность всё-таки оставит девушку, но Марси справилась и перешагнула порог.

— У тебя уютно.

— Ага. — Он прошёл дальше. — Комната одна, поэтому спать тебе придётся на диване.

— А тебе?

— Я поеду к красивой женщине.

Как Кирилл и ожидал, Марси обрадовалась, но виду не подала.

— Оставишь меня? — с некоторым вызовом спросила девушка. — А вдруг я окажусь воровкой и…

— Если найдёшь что-нибудь ценное, позвони, — охладил дерзкую Кирилл.

— Диван вынесу!

— Флаг в руки.

— Одежду!

— Она вся у красивой женщины.

— Как её зовут?

— Иола.

— Дурацкое имя.

— Не глупее, чем Марси.

Он сам не знал, зачем сказал, зачем бросил эту ненужную, детскую фразу. Бросил и задел.

— На самом деле меня зовут Маша. — Девушка посмотрела Кириллу в глаза. — Мария. А Марси я стала называть себя… После одного случая.

— Очень приятно. — Он вновь протянул ей руку. Она её приняла, видимо, слегка отошла. Но тут же спросила:

— А тебя? Как тебя зовут по-настоящему?

— Кирилл… другого имени нет.

— Врёшь! — девушка явно обиделась на то, что он не оценил её порыв и не ответил с той же искренностью.

— Не вру, — вздохнул Амон. — Если верить паспорту, меня зовут Владимир Олегович Тоцкий, но я нашёл паспорт в чужой одежде и совсем не чувствую этого имени. А Кириллом назвал себя, едва открыв глаза. Поэтому — Кирилл.

— Ты живёшь по фальшивым документам?

— Весь этот мир фальшивый. — И прежде, чем она вновь приступила к расспросам, продолжил: — Бельё, одеяло и подушка в комоде, всё чистое, я тут давно не ночевал. На кухне должен быть кофе.

— Я разберусь.

— Вот номер моего телефона. — Он бросил на стол визитку. — Проснёшься — позвони, не захочешь звонить — просто захлопни дверь, когда будешь уходить.

Кирилл повернулся, но замер, услышав:

— У меня такое чувство, будто я знаю тебя много лет.

Улыбнулся и, не оборачиваясь, ответил:

— Только мы не успели надоесть друг другу.

Вышел, во дворе достал телефон, собираясь вызвать такси, но увидел подъезжающий «Мерседес». Серебристый, низенький, двухместный, и вернул трубку в карман.

— Охранник сказал, что ты поехал домой. — Иола прищурилась, давая понять, что готова к приключениям. — Поднимемся?

— Ты плохо спишь на моём диване, — спокойно ответил Кирилл, усаживаясь рядом с подругой.

— Это верно… — Иола не сказала, что знает, кто сейчас спит на его диване. И не сказала, как это её бесит. — Лучше ко мне.

А когда Амон захлопнул дверцу, потянулась и крепко поцеловала его в губы.

* * *

— Итак, «mystiPlex»… — пробормотал Кирилл, после чего ввёл название в поисковик, оценил количество ссылок и прошёл на официальный сайт, выстроенный в стиле конструктивного минимализма. — Компания по производству… Первая в России, открывшая… Подкасты… Производство сетевых сериалов… реклама… вопросы сотрудничества…

Владельцем и генеральным директором фирмы числился А.В. Донный, названный, без лишней скромности, «одним из первопроходцев мировой сети». Впрочем, возможно, так оно и было, учитывая, что представительства компании располагались в Лондоне, Нью-Йорке, Шанхае, демонстрируя нацеленность А.В. Донного на самые крупные рынки.

Покончив с официальной частью, Кирилл отправился на страницу ссылок, намереваясь изучить продукцию фирмы, но не успел: в гостиной появилась растрёпанная Иола, кутающаяся в тончайший халат, и улыбнулась, глядя на прильнувшего к ноутбуку Кирилла.

— Привет.

— Доброе утро, — Кирилл поцеловал подошедшую женщину в щёку. — Сделать тебе кофе?

— Если несложно. — Она сменила Кирилла на диване и посмотрела на монитор. — Что ищешь?

— Изучаю фирму коротышки, с которым ты меня познакомила, — отозвался из кухни Кирилл.

— «mystiPlex»? — на красивом лице женщины появилось злое выражение. Ненадолго. Но появилось. Ей явно не понравился интерес Кирилла. Однако продолжила она очень спокойно: — Разумно.

— Почему?

— Авадонна сейчас на коне. Он одним из первых разобрался, какие возможности открывает сеть, и создал настоящую империю.

Кирилл как раз вернулся в гостиную, и женщина, поблагодарив его за кофе, открыла страницу ссылок:

— Вот, к примеру, что он устроил год назад. Почитай заголовки.

«"mystiPlex" атакует производителей инди-каналов…»

«Сеть сотрясает крупнейшая война в истории!»

«Будет ли интернет свободным?»

«Превратятся ли независимые блогеры в "инструменты рынка"?»

«Юристы "mystiPlex" объявили о начале судебного преследования…»

«Крупнейшие инди-каналы объявили о победе над "mystiPlex"»…

«Притязания корпорации отвергнуты».

— Инди отбились?

Иола рассмеялась.

— Все эти инди с потрохами принадлежат «mystiPlex», а то, что ты видишь, — раскрутка пачки новых топов. Авадонна выбрал самых перспективных из своих служащих и прогнал их по всему трафику. Вроде бы, они судятся. Количество упоминаний по всему миру зашкаливало, а у самих блогеров образовался твёрдый имидж независимых, что привлекает публику… Хорошая стратегия.

— Слишком цинично для меня.

— Правда? — притворно удивилась Иола.

— Не знаю. Наверное.

— Хочешь посмотреть, о чём идёт речь? Открыть какой-нибудь инди-канал?

— Настоящий?

— Начать можно и с корпоративных — они гораздо качественней. — Иола задумчиво погоняла «мышку» по экрану, не торопясь вбивать в поисковую строку команду. — О чём ты хочешь посмотреть?

— А что есть? — Кирилл не был готов к вопросу и слегка растерялся.

— Всё, что угодно: секс и фитнес, кухня и книги, биржа и мошенничества…

— Разве это не одно и то же?

— Это близкие понятия, — улыбнулась шутке Иола и отхлебнула кофе. — А ещё у Авадонны огромная база магических каналов, и откровенно корпоративных, и якобы независимых.

— Что значит «магических»? — не понял Кирилл.

— Каналы, которые ведут ведьмы, маги, предсказатели и прочие экстрасенсы, — спокойно ответила женщина.

— Мошенники?

— Включи и посмотри.

Тон Иолы вызвал у Кирилла лёгкую растерянность: он достаточно изучил подругу, чтобы понять, что сейчас она совершенно серьёзна. Подобное отношение к «колдунам» не вязалось с образом прагматичной бизнес-леди, но Кирилл вспомнил некоторые обстоятельства из своего недавнего прошлого, и желание острить пропало. В любом случае, сначала нужно посмотреть, о чём речь, а потом высказываться.

— Я подписана на один из каналов Авадонны, — продолжила Иола. — Его ведёт ворожея Верея, которая специализируется на любовной магии.

— Привороты и гадания на суженого? — изумился Кирилл. — Зачем тебе?

— А вдруг я жду принца на белом коне? — рассмеялась Иола.

— Разве принцы не толпятся под твоими окнами?

— Ты всех распугал.

Иола помолчала, позволяя Кириллу полюбоваться на фотографию ворожеи — крепенькой тётки с обещающим скорое замужество взглядом, и объяснила:

— На самом деле это замечательный мелодраматический канал, один из лучших в сети. На Верею работают великолепные сценаристы, которым удалось увлечь даже меня. И это, несмотря на то что истории построены по одному принципу: кто-то приходит, просит о помощи, Верея изучает клиента и объект воздействия, готовит зелье…

— Разве зелье не универсальное?

— База универсальна, а конкретные ингредиенты разные в каждом случае, — быстро и со знанием дела ответила женщина. — Составить зелье — очень сложная работа.

— Но она делается в прямом эфире?

— Да.

— Значит, постановка.

— Посмотри.

— Я как раз хотел.

Кирилл выбрал наугад одну из записей и запустил её, перемотав до первой встречи с клиенткой, на которой женщина лет тридцати просила Верею приворожить мужа подруги. Женщина фигуристая, но не очень приятная, черты лица грубоваты. Она в упор смотрела на ворожею и повторяла: «Я его хочу. Я захотела его в тот миг, когда Валька нас познакомила, и с тех пор только о нём думаю. Я почти переспала с ним прошлым летом, но Валька словно почуяла и вернулась с дачи на два дня раньше…» Разговор затягивался, ворожея напомнила, что в той семье недавно родился ребёнок, но разлучница закусила удила и настояла на своём. Верея приняла заказ. Приготовила зелье, рассказала, как правильно его использовать, и в конце концов желание заказчицы осуществилось.

Кирилл поставил видео с голыми любовниками на паузу и с улыбкой посмотрел на подругу:

— Домашнее порно с элементами суеверий.

— На главной странице канала указан телефон, можешь позвонить и воспользоваться услугами Вереи.

— То есть ты веришь, что всё это — правда?

— Я знаю, что всё это — правда, — уверенно ответила женщина.

— Откуда?

— Разве тебе не доводилось сталкиваться со сверхъестественным?

— Нет! — Кирилл ухитрился произнести реплику твёрдо, потому что давно принял решение никому не рассказывать о приключениях в заброшенном особняке Филиппова. Никому.

— А мне доводилось, — спокойно сказала Иола. — Я знаю, что Отражение существует.

Но Амон пропустил вторую фразу подруги мимо ушей и недоверчиво прищурился:

— Хочешь сказать, что сваренный в прямом эфире компот способен изменить чувства взрослого человека?

— «Компот» — лишь часть заклинания. Верея — сильный лайкер и наполняет смесь большим количеством энергии.

— Кто такие лайкеры?

— Те, кому требуется признание или почитание, — объяснила Иола, глядя Кириллу в глаза. — Лайкер — это сленг, а вообще таких людей называют Божественными, подчёркивая, что в их жилах течёт кровь богов.

— Ты серьёзно?

— Похоже, что я шучу?

— Нет, и это пугает.

— Ава не просто так спрашивал, как ты себя чувствуешь после эфира. Прилив сил — первый признак лайкера.

Некоторое время они молчали, внимательно глядя друг на друга, но вопрос, на который надеялась Иола, не прозвучал. Кирилл всё запомнил, но сменил тему:

— Часто на Верею подают в суд?

— Из-за суеверий?

Мужчина хмыкнул, показывая, что согласен с ироничным замечанием подруги, и уточнил:

— Что помешает жене этого бедолаги обратиться к другой ведьме?

— Ничего, — пожала плечами Иола. — Более того, Авадонна приветствует взаимное опыление каналов, и иногда у них получаются интересные сериалы.

Чистенький и очень опрятный бизнес: разлучница приходит к одной ведьме карлика, жена обращается за помощью к другой ведьме карлика, а вместе они поднимают каналам рейтинг и приносят карлику деньги.

Расплачиваясь собственными судьбами.

— Бывают ведьмы, которые убивают? — негромко продолжил Кирилл.

— Да, — кивнула женщина. — Но не в этой сети.

— И что там можно найти?

— Всё, — коротко ответила Иола. — Абсолютно всё.

— Авадонна там работает?

— Да, но очень осторожно. Никто не знает, какие чёрные каналы ему принадлежат, потому что основной бизнес Авадонны белый и законопослушный.

— А…

Но задать следующий вопрос мужчина не успел: раздался звонок в дверь, и Иола удивлённо повернула голову к коридору:

— Кто это может быть?

— Полиция, — сообщил Кирилл, с неохотой закрывая сайт «mystiPlex».

— Полиция? У меня дома?

— Извини, забыл рассказать. — Он нежно прикоснулся к плечу подруги. — Пока ты спала, мне позвонил вежливый офицер и попросил о срочной встрече. Мне было лень выходить из дому, и я назвал твой адрес. Надеюсь, ничего страшного?

Звонок повторился.

— Ничего, конечно, — махнула рукой Иола, поднимаясь с дивана. — О чём он хотел поговорить?

— О каком-то убийстве.

Иола приподняла брови:

— Милый, о чём ещё ты забыл рассказать?

— Не заходи до обеда в ванную и не обращай внимания на звук бензопилы.

Она рассмеялась и направилась в холл.

Полицейский оказался довольно молодым, лет тридцати, мужчиной, с внимательными серыми глазами и очень короткой, «военной» стрижкой. Одет он был в недорогой серый костюм, и носил портфель из чёрной кожи. Представился капитаном Львовым, Сергеем Михайловичем, и весь разговор держался предельно вежливо. Но начал с вопроса:

— Извините, Иола, вы нас не оставите на время?

Колебалась женщина недолго:

— Нет.

— А если я очень попрошу? — с нажимом продолжил капитан.

Однако давить на Иолу ему было рановато.

— Скажите, Серёжа, вы пришли допросить моего друга? — мягко поинтересовалась женщина и услышала ожидаемый ответ:

— Нет.

— В таком случае, ничего не мешает нам пообщаться втроём, — закончила Иола, тоном показывая, что вопрос исчерпан.

— Если нужно, мы подпишем соглашение о неразглашении, — попытался сгладить ситуацию Кирилл.

— Судя по всему, я могу на вас положиться, — после паузы ответил полицейский, кисло посмотрев на женщину.

Та ответила милой улыбкой.

— Но вы должны понимать — всё, что я расскажу — тайна, я буду делиться оперативной информацией, не предназначенной для распространения.

Повторно заверять полицейского в своём согласии держать язык за зубами Кирилл не стал. Он вопросительно поднял брови, показывая, что готов слушать, и Львов продолжил:

— В Москве действует серийный убийца, на счету которого не менее трёх жертв. Я — руководитель группы по его поимке. И мне нужна ваша помощь.

— Моя? — изумился Амон.

А кто бы не изумился на его месте?

— Какое отношение Кирилл имеет к серийному убийце?! — взвилась Иола. — Зачем вы явились? Не волнуйся, дорогой, я сейчас же звоню адвокату!

— Пожалуйста, выслушайте до конца, а потом переходите к обвинениям, оскорблениям и звонкам, — попросил капитан. Судя по скучному голосу, Львову часто приходилось произносить эту фразу. И продолжил он до того, как возмущённая женщина вернулась на диван. — Дело вот в чём. Изучая место преступления, мы в том числе проверяем мобильный трафик в интересующий нас период времени и таким образом узнали, что преступник звонил вам в эфир…

— Чёрт, — выдохнул Кирилл.

Иола вздрогнула.

— Кажется, вы поняли о ком идёт речь. — Львов намертво вцепился в собеседника. — О ком вы подумали?

— «Танго "Чёрная каракатица"»?

— Вам виднее.

— Расскажи, — потребовала Иола.

А в голове — эхо странной боли. Словно кто-то вновь капнул кислотой… Чуть-чуть… Просто напомнить…

— Мне повадился звонить один парень, — медленно произнёс Кирилл, глядя капитану в глаза. — В эфире он называет себя Сапожником, неплохо поддерживает разговор на любую тему и в заключение всегда просит поставить «Танго». Это песня группы «Пикник». Очень хорошая, кстати.

— Я слышал, — кивнул полицейский.

— Боже… — прошептала Иола. — Как в кино…

— К сожалению, нет, — сухо ответил Львов и снова повернулся к Кириллу. — Почему вы подумали на Сапожника?

Тот замялся, покосился на Иолу, но увидев в её глазах искреннюю тревогу, ответил честно:

— Может показаться странным, но… в общем… В общем, когда Сапожник звонит, у меня начинает болеть голова.

— Начинает болеть голова? — переспросил Львов.

— Да, — подтвердил Кирилл, понимая, что выглядит, мягко говоря, необычно. — При том, что я — очень здоровый человек.

— Как странно… — пробормотала женщина, отворачиваясь.

— Пожалуй, я не стану отмечать эту деталь, — поразмыслив, произнёс капитан.

— Тогда давайте поговорим о том, что вам нужно от меня, — предложил Кирилл. — Какую помощь я могу оказать?

— Подержите его на линии, — немедленно ответил полицейский. — Потяните время, когда он позвонит в следующий раз. Мы установим аппаратуру и проследим, откуда он звонит. Возможно, ваша помощь поможет спасти жизнь человека.

— Конечно, — кивнул Кирилл. — Я всё сделаю.

— А владельцы радиостанции дадут согласие на установку аппаратуры? — неожиданно спросила Иола.

— У этого дела полный приоритет, — ответил капитан. — Я получаю необходимые судебные решения в течение часа и легко договорился о сотрудничестве со всеми операторами связи. Уверен, владельцы радиостанции не останутся равнодушными к поиску такого зверя. — Львов внимательно посмотрел на Кирилла. — Техническую сторону я обеспечу, но главная роль в поимке убийцы отводится вам.

* * *

Кто-то называет сеть большой помойкой, кто-то — книгой, кто-то — рынком. Кто-то ищет в ней развлечения, кто-то — информацию, а кто-то — запретное, ведь в цифровом отражении мира можно отыскать всё, что угодно извращённым душам, любую дрянь на выбор, а для хранения запредельной мерзости служит тёмное отражение цифрового отражения. Гнилая изнанка ненастоящего, в которую не долетает даже эхо запретов, законов и норм приличия. Где в свободном доступе лежат книги, которые лучше не читать, и видео, которое лучше не смотреть.

Где можно поговорить с тем, с кем лучше не общаться.

И заключить сделку на крови.

Именно там прятался канал «Испанский Сапожник», число подписчиков которого хоть и увеличилось после ночной казни, но не настолько, чтобы обрадовать Дагена. Жестокие видео больше не приводили к взрывному росту, а значит, требовалось событие, способное взбудоражить его психованых почитателей.

Требовалось событие, о котором заговорят все вокруг. И долго не забудут.

И такое событие готовилось.

Даген вышел на Большую Ордынку, повернул к дому Амона, на ходу достал зазвонивший телефон, посмотрел на экран, поморщился, но нажал «Ответ»: этому абоненту он не мог отказать в разговоре.

— Даген?

— Привет, Авадонна. Как дела?

— Ты сильно задержался в Москве, — очень холодно произнёс карлик.

— У меня дела.

— Слишком много трупов, Даген, слишком много громких трупов. После Джека-потрошителя это никому не нравится.

— Ты ещё Зодиака вспомни.

— Я не хочу никого вспоминать, Даген. Я хочу тишины.

Ожидаемое требование.

Даген был в Москве чужим, приехал «на гастроли», что не возбранялось официально, но, разумеется, не нравилось местным. И карлику велели донести до зарвавшегося лайкера назревающее неудовольствие.

— Ты достаточно порезвился в нашем городе.

— Мне нужен рывок, — угрюмо ответил Даген, не желая ссориться с Авадонной. Но и не желая отступать, чтобы не испортить тщательно разработанный план.

— То есть ещё один труп? — уточнил карлик.

— Почему спрашиваешь?

— Мне звонил принципал, он недоволен.

Даген поморщился: ссориться с лидером местных органиков ему совсем не хотелось. Пришлось согласиться и пообещать:

— Да, Авадонна, ещё один труп, и я уезжаю из Москвы.

— Ты сказал, — сухо подытожил карлик. — И за это слово ты ответишь.

И отключился, прежде чем Даген продолжил.

Убийца же выругался, убрал телефон в карман, достал вторую трубку, но, прежде чем набрать номер, запустил онлайн-вещание радио и прислушался к весёлым голосам ведущих шоу. «Тариф Дневной» в разгаре, аудитория большая, так что эффект от звонка в эфир получится отличным.

Главное — затуманить головы сотрудников магией, чтобы они не помешали выступлению. И на это ушла изрядная часть накопленной Дагеном силы.

— Напомню, что наша слушательница Полина дала четыре правильных ответа и придётся сильно постараться, чтобы её победить, — произнёс Ленский.

— Если не будешь подыгрывать, — немедленно уточнила Зейналова.

— Я никогда не подыгрываю. Особенно красивым девушкам.

— Не помню, чтобы ты мне когда-нибудь подыграл.

— Девичья память коротка, как её юбка…

Перед включением следующего слушателя Ленский собирался запустить короткий рекламный блок, но Зейналова его перебила:

— У нас есть звонок.

— Звонок? — удивился Дмитрий.

— Телефонный, — подтвердила Зейналова.

— Что ты творишь? — прошептал Ленский, но остановить Светлану не смог.

— На связи Владимир! И это не город!

— Владимир! Добрый день! — «включился» в разговор Дмитрий.

— Добрый день.

— Сумеете победить Полину?

— Я постараюсь, — пообещал Сапожник. — Но прежде позвольте задать вам один вопрос?

— Конечно! — не стал отказывать Ленский.

Пришла пора удивляться Зейналовой.

— Что ты творишь? — прошипела она. — Откуда он вообще взялся в эфире?!

Происходящее походило на временное помутнение: Светлана понимала, что творится нечто неправильное, но ей и в голову не пришло остановить шоу или свернуть разговор.

— Эфир ваш, Владимир! — провозгласил Дмитрий. — О чём вы хотели спросить?

— Вы знаете, что во время ночного шоу в Москве убивают людей? Под песню «Танго "Чёрная каракатица"». Уже троих убили.

— Что вы говорите…

— Не может быть…

Помутнение продолжалось. Ленский и Зейналова понимали, что нужно прервать эфир, но не шевелились, зачарованные голосом незнакомца. Так же, как инженеры и редакторы — все, кто мог прервать трансляцию, впали в кратковременный, неизвестно чем вызванный ступор.

— Сегодня будет четвёртый труп, — громко продолжил Даген. — Я обещаю. Я знаю, меня слышат миллионы, а вы все знаете, что это не постановка — я обещаю четвёртый труп. Кто сдохнет? Вы замираете от ужаса, поскольку боитесь, что я выберу вас, — и правильно боитесь! Вы дрожите от любопытства и поэтому хотите увидеть чужую смерть. Хотите увидеть кровь… Вы хотите увидеть эту кровь? Ищите мой инди-канал «Испанский Сапожник»! Сегодня ночью в прямом эфире сдохнет подруга Кирилла Амона, ведущего «Первого Полночного». Этот слабак поставит песню, а я убью его подругу. Хотите увидеть, как? Видео будет бесплатным, и вы насладитесь чужой смертью, просто поставив лайк…

Зейналова наконец-то преодолела наведённый на радиостанцию гипноз и нажала нужную кнопку.

В эфире зазвучала песня:

Ветер рвёт твоё мокрое платьице,
Дождь печали смывает с нас.
Танго «Чёрная каракатица»,
Пусть закружит ещё один раз…[13]
* * *

Этот кошмарный диалог Кирилл прослушал позже, в записи. А в тот момент он валялся на диване и болтал с Марси по телефону. Иола уехала по делам, и Кирилл мог себе позволить говорить и громко, и свободно.

— Проснулась?

— Только что, — призналась девушка, без стеснения зевая. Причём так сладко, что Кирилл это услышал.

— Неплохая у тебя бессонница.

— Ты не поверишь, но я отдохнула впервые за неделю.

Он бросил взгляд на часы и улыбнулся: девчонка проспала почти четырнадцать часов.

— Мне очень спокойно у тебя, — продолжила Марси. — Не знаю, почему, но в твоём доме я почувствовала себя в полной безопасности. Тоска ушла, навалилась усталость, я не помню, как добралась до кровати и как её постелила. Ночью встала, выпила воды из-под крана и снова уснула. — Пауза. — Спасибо.

— За что? — удивился Кирилл.

— За то, что пригласил, — ответила девушка. — И позволил остаться одной.

На самом деле Кирилл знал, за что его благодарят, но почувствовал неловкость: он ведь предложил Марси помощь от чистого сердца, не надеясь ни на какую благодарность.

— Не за что… — И тут же перевёл разговор на другую тему: — На кухне есть кофе, чай и сахар. А вот еду ты вряд ли найдёшь.

— Ничего страшного, — Марси улыбнулась. — Кстати, у тебя грязно.

— Я редко там бываю.

— Хорошо, что у тебя нет кошки.

— Теперь, кажется, завелась.

— У меня есть друг, — напомнила девушка.

— У кошек много друзей. — Кирилл помолчал. — Что собираешься делать?

— Сейчас думаю, как почистить зубы, — не стала скрывать девушка.

— В шкафчике есть новые щётки.

— Специально держишь?

— Да.

— Предусмотрительно.

А затем он услышал в трубке длинный и резкий звонок, но спросить, что происходит, не успел, Марси опередила:

— Кого-нибудь ждёшь?

— Нет, — насторожился Амон.

— И это не ты стоишь за дверью?

— Нет.

— Значит, придётся открывать. — Девушка вздохнула. — А так хотелось поваляться.

— Если это соседи, то запомни: хозяйку квартиры зовут Роза Павловна, меня — Кирилл Амон, ты — моя подруга. Скажешь, что я уехал по делам.

— Да, да… — рассеянно отозвалась Марси, натягивая одежду. — Может, это пришли проверять счётчики?

— Может быть.

— Хорошо, что у тебя нечего красть, так что воровкой меня не сочтут.

— А пятьдесят тысяч в тумбочке? — пошутил Кирилл.

— Я их не видела.

Послышался звук шагов — Марси вышла в коридор, открыла дверь, а затем… затем Кирилл услышал короткий вскрик и звук удара.

— Марси?

Ответом стала тишина.

— Марси?!

Девушка выронила телефон, но упав, он не отключился, и Кирилл услышал невнятный шум, словно кто-то поднял с пола не очень тяжёлый груз, затем — звук захлопнувшейся двери и вновь позвал:

— Марси!

Понимая, что никто не ответит.

Девушку похитили.

«Но кто? Что случилось? Что произошло? Звонить в полицию?»

Мысли путались, и ни одна не казалась верной. То хотелось бежать куда-то, непонятно куда, потому что главное — бежать, спасать, драться с врагом, то вдруг накатывала апатия и горечь утраты. Беда требовала действий, и она же заставляла потеть от нерешительности. Оглушающая растерянность выбила из колеи. Кирилл хотел разобраться в происходящем самостоятельно, но не знал, с чего начать, и звонок полицейского стал для него спасением.

— Это Львов.

— Я как раз хотел…

— Где ваша подруга? — перебил его Сергей.

— Марси? — изумился Кирилл. — Откуда вы знаете?

— Какая Марси? — изумился Львов. — Иола. Вы нас вчера знакомили.

— Иола? — Много позже Кирилл понял, как подозрительно выглядел в этот момент, путаясь в именах и не понимая того, что, по мнению полицейского, должен был знать. — Иола? Зачем вам Иола? Что случилось?

— Вы не слышали? Только что в прямом эфире «НАШЕго радио» маньяк пообещал убить вашу подругу.

— Мою? — совершенно потерялся Амон.

— Да!

— Кто пустил маньяка в эфир?

— Где Иола?! — рявкнул капитан.

— Из моей квартиры только что похитили девушку по имени Марси, — вместо ответа сообщил Кирилл. — Я как раз собирался звонить в полицию.

— Откуда вы знаете, что её похитили?

— Мы говорили по телефону, она пошла открывать дверь, я услышал вскрик, удар, и разговор прервался. — Кирилл помолчал. — А потом захлопнулась дверь.

Львов выругался.

Кириллу очень хотелось присоединиться, но он сдержался.

— Назовите адрес вашей квартиры, — попросил полицейский через несколько секунд. — Потом найдите Иолу и убедитесь, что с ней всё в порядке… Вы что, расстались?

— Почему расстались? — не понял Кирилл. — Я сейчас у неё. И ночью был у неё.

— Э-э… — Чувствовалось, что капитан — не мальчик и не ханжа, видеть ему доводилось разное, в том числе — и подобные отношения, но обстоятельства и неожиданные ответы Кирилла сбили его с толку. — Если вы не расставались с Иолой, кто та девушка? Из вашей квартиры.

— Марси? — подсказал Кирилл.

— Марси, — согласился полицейский.

— Просто знакомая, ночевала у меня, — объяснил Кирилл. — Но её, действительно, могли принять за мою…

— Сколько всего у вас знакомых девушек? — в очередной раз перебил Амона Львов.

— Товарищ капитан! Марси похитили!

— Извините, — опомнился полицейский. — Диктуйте адрес.

Закончив, Кирилл отыскал запись разговора в эфире «Тарифа Дневного» — событие «взорвало» сеть, и дерзкое выступление убийцы обсуждали на всех площадках, — прослушал его, одновременно одеваясь, набрал номер Иолы — безрезультатно, повторил, а затем снова ответил на вызов Львова.

— Вы где?

— Всё ещё там, где был, — съязвил Кирилл. — Прошло всего пять минут.

Он думал, капитан окрысится в ответ, но тот не среагировал на подначку, из чего Кирилл сделал вывод, что ситуация плохая.

— Иолу нашли?

— Пытаюсь дозвониться, но она не берёт трубку.

— Где она работает?

— У неё своя фирма…

— Детали не важны! — рявкнул полицейский. — Где сейчас должна быть Иола?

И Кирилл понял, что его настоящая подруга, о которой он совершенно забыл, услышав о похищении Марси, тоже оказалась в беде.

— У неё офис в центре! — Амон забежал в кабинет, рывком выдвинул ящик письменного стола и схватил визитку. — На Красных Воротах. Буду там через пятнадцать минут!

— Значит, увидимся, — угрюмо закончил капитан.

И они, действительно, увиделись.

До офиса добрались одновременно, посмотрели на припаркованный во внутреннем дворике «Мерседес», мрачно поглазели друг на друга и внимательно выслушали короткий рассказ охранника о том, что «госпожа директор появилась, как всегда, в девять, затем ушла пешком и больше не возвращалась». Сотрудники офиса ничего ценного не добавили. Да, Иола приходила, да, была совершенно спокойна. Потом ей кто-то позвонил, Иола сказала, что у неё важная встреча, и ушла. Сотрудники во все глаза смотрели на Кирилла, и не было сомнений в том, что после его ухода соцсети наполнятся рассказами о появлении «того самого радиоведущего».

Дело принимало совсем скверный оборот.

Покончив с расспросами, Львов и Кирилл вышли на улицу, и полицейский поинтересовался:

— У вас есть враги?

Вопрос был настолько очевиден, что Кирилл приготовил ответ ещё по дороге в офис.

— Вы не знаете мою историю?

— Извините, был занят, — без сарказма ответил капитан. — Нет времени следить за светской хроникой.

— Моя история началась примерно полгода назад, когда я обнаружил себя в небольшом посёлке под Москвой, — просто сообщил Кирилл, оставив ответ Львова без комментариев. — Отпечатков пальцев нет ни в одной базе. Фото тоже. У меня в кармане лежал паспорт, владелец которого числился пропавшим без вести уже восемь лет, а фотография отдалённо походила на меня. Родственников у него не было. Что же касается меня, то я ничего не помню.

— Полная амнезия?

— Да.

Кирилл думал, что услышит обязательное в таких случаях выражение сочувствия, но Львов решил не тратить времени на вежливость.

— То есть враги возможны… — протянул он, покачиваясь с мысков на пятки. — Как же получилось, что страдающий потерей памяти человек стал звездой федеральной радиостанции?

— Нужно было где-то работать.

— Вы счастливчик.

— Вот вы всё и увязали.

Полицейский покачал головой, глядя сквозь Кирилла, а затем размеренно произнёс:

— Убийца завидует вам и хочет отнять то, чего вы добились. Возможно, он считает, что вы не имеете права на такой успех.

— Почему?

— Потому что он псих.

— Ответ достойный.