КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно  

Несостоявшийся стриптиз (сборник) (fb2)


Настройки текста:



Генри Клемент  Диллинджер

 Это правдивая история времен депрессии. История из далеких тридцатых годов. Ее герой — Джон Диллинджер, объявленный тогда врагом Америки номер один. И еще, конечно, это история агента ФБР Мелвина Первиса, который охотился за этим знаменитым грабителем банков. 

1

 То, что произошло 4 сентября 1933 года, было типично для американского Среднего Запада тех лет. Место действия — банк небольшого городка в штате Индиана.

 У окошка кассира стояла пожилая женщина с тонкими поджатыми губами и волосами, собранными в тугой пучок. Она нетерпеливо барабанила по мрамору скрюченными пальцами. Женщина ждала денег с таким видом, словно в банковских сейфах она хранила несметные сокровища.

 Молодая кассирша за окошечком пересчитывала купюры, раскладывая их в кучки по достоинству. Она явно работала в банке недавно, и, хотя старалась изо всех сил, дело продвигалось медленно. Время от времени пожилая дама бросала на нее злобные взгляды.

 — Двести пятьдесят, — нервно шептала кассирша. — Двести шестьдесят… Двести семьдесят…

 Фермер в застиранном комбинезоне, проходя мимо, покосился на окошко кассы. Он давно не видел такого количества «зеленых». Что делать. Страна переживала тяжелые времена.

 Кассирша взяла пачку десятидолларовых купюр и стала быстро считать их.

 — Не надо так спешить, — проворчала пожилая дама. — Не хватало, чтобы вы все напутали. Тогда я обращусь к услугам других работников, а это ведь не в ваших интересах, милочка.

 — Да, мэм, — пролепетала кассирша.

 Наконец пожилая дама получила свои деньги и повернулась, держа в руке купюры, словно желая продемонстрировать всему миру, какие они новенькие и хрустящие.

 Перед ней стоял молодой человек приятной наружности, лет тридцати с небольшим. Он весело улыбался.

 — В чем дело? — прошипела женщина, делая шаг назад. — Разве мы знакомы?

 — Нет, мэм, — учтиво отозвался молодой человек. — Просто я всегда радуюсь, когда вижу деньги.

 Пожилая дама гордо подняла подбородок и двинулась к выходу, а молодой человек оказался у окошечка. Улыбка его сделалась еще шире.

 — У вас прелестное личико, — сообщил он кассирше. — Я серьезно.

 Он замолчал. Девушка ждала, что он скажет еще. Ожидание оказалось недолгим.

 — Значит так, — весело проговорил симпатичный молодой человек. — Я хочу снять со счета все, что там имеется.

 — Все, что там имеется? — повторила девушка.

 — Так точно. Все до единого цента.

 — Ваша фамилия?

 — Диллинджер… Джон Диллинджер…

 Он снова улыбнулся и вынул кольт сорок пятого калибра. Девушка открыла рот и так и застыла, боясь пошевелиться.

 — Внимание! — крикнул Диллинджер так, чтобы его слышали все вокруг. — Это ограбление! Не двигаться!

 Клиенты и служащие окаменели.

 В банк вошли трое в надвинутых на глаза шляпах и с автоматами Томпсона в руках. Это были члены банды Диллинджера. Первым появился Гарри Пирпонт, красивый блондин, словно сошедший с обложки иллюстрированного журнала. За ним ветеран уголовного мира Чарли Макли. Последним появился долговязый Гомер Ван Метер.

 Все они недавно бежали из тюрьмы штата Висконсин. Это были профессиональные бандиты.

 — Чарли, — распорядился Диллинджер, — займись флангами. Гарри — по центру.

 Гомер Ван Метер вогнал в автомат обойму в пятьдесят патронов. В сумке у него также имелся обрез.

 Среди них не было дилетантов. Эти люди отлично знали, чего они хотят.

 Какая-то женщина упала в обморок. Сначала она опустилась на колени, затем повалилась на бок. Никто не осмелился тронуться с места и подойти к ней.

 — Так, теперь всем лечь на живот! — крикнул Джон Диллинджер. — Живо! — И он выстрелил в потолок. — «Живо» означает живо, — продолжал он. — Эй, ты там!.. То-то же… Я сказал «на живот», а не на спину… Это не заседание совета директоров… И без паники. Нечего бояться. Потому как вас грабит банда Джона Диллинджера. Это лучшая банда в Америке. За те доллары, которые вы сегодня потеряете, вы приобретете право рассказывать истории вашим детям и внукам.

 Молчание окутало помещение банка словно гигантское одеяло. В мертвой тишине раздались слова Диллинджера:

 — Это будет величайший момент в вашей жизни. Не сваляйте дурака и не сделайте его последним.

 Быстро отобрав у дрожавших от страха мужчин и женщин их деньги, бандиты проворно удалились. 

2

 Упоминая имя Джона Диллинджера, никак нельзя обойти молчанием Мелвина Первиса.

 Историки, увы, искажают реальность. Праведников путают с грешниками, только потому, что последним удалось стать знаменитостями, и потом уже нелегко бывает понять, кто кем был. Особенно лет тридцать или сорок спустя. Негодяев постоянно возвеличивают за счет тех, кто страдал от их подвигов.

 * * *

 Мелвин Первис сидел в кабинете, на стеклянной двери которого значилось: «МЕЛВИН ПЕРВИС. Главное управление ФБР по Среднему Западу».

 Первис был крупным мужчиной — большая голова, большие руки, широкие плечи. Его рубашки и костюмы были сшиты на заказ, равно как и обувь. Первис носил шелковые носки со стрелками, словно голливудский киноактер. Но в этом человеке не было ничего мягкого или изнеженного. Мелвин Первис был крепок, как сталь, и не выносил сантиментов.

 Рядом с Первисом стоял инспектор ФБР и его правая рука Сэм Каули. Он был одет добротно и чуть старомодно.

 Первис и Каули молча разглядывали фотографии изувеченных автомобилей. Машин было две — выбитые стекла, искореженные дверцы, радиаторы изрешечены пулями. Из машин стекали струйки крови, образуя лужи на асфальте.

 — Кто бы мог подумать, что все так обернется, — мрачно пробормотал Первис. Ему вдруг показалось, что жители американских городов то и дело ступают в лужи крови, вроде тех, что чернели на снимках.

 Это случилось 17 июня 1933 года в городе Канзас-Сити. Пять лучших агентов Первиса должны были доставить грабителя и убийцу Френка Нэша в тюрьму штата Миссури, где тому предстояло отбывать срок.

 Первис положил на стол одну фотографию, взялся за другую. Он смотрел на Френка Нэша. Когда агенты ФБР со своим подопечным вышли из вокзала и сели в машины, бандиты, устроившие им засаду, открыли шквальный огонь.

 Первис взял новую фотографию. Теперь он смотрел на своих агентов, вернее, на пять трупов на мостовой. Вокруг толпились зеваки. Кто-то успел стащить с ноги одного из убитых ботинок. Скорее всего, в качестве сувенира. Автоматической очередью с головы Нэша сбило шляпу, да и голове не поздоровилось, но Первису было плевать на Нэша — тот получил по заслугам. А вот потеря сотрудников волновала его не на шутку. Каждый из пятерых был женат и имел детей.

 — Это были честные и мужественные представители закона, — сказал Первис Сэму Каули. — И в то же время обычные люди. Как ты да я. — Он грустно покачал головой. — Каффри, Рид, Грумс, Хермансон… Убиты средь бела дня. При всем честном народе. Мне нанесено личное оскорбление.

 После той самой резни Первис объявил преступному миру беспощадную войну и поклялся вырвать с корнем бандитскую заразу. Он решил дать им бой в Миссури, Индиане, Оклахоме и Канзасе, которые по количеству преступлений превзошли все прочие штаты вместе взятые. Когда-то там покрыли себя зловещей славой Куонтрилл, Янгерсы, Далтоны. Теперь возник новый криминальный гнойник, причем куда более опасный, чем прежний. Теперь местных жителей терроризировали Уилбур Андерхилл, известный как Гроза Трех Штатов, Пулемет Келли, Красавчик Флойд, Джон Клутас, Мамаша Баркер с сыновьями, и, наконец, Джон Диллинджер. На его фото теперь и смотрел Первис.

 — С ним работает Гомер Ван Метер, — произнес Первис, встал, подошел к доске федерального розыска и прикрепил кнопками оба снимка. — А также Гарри Пирпонт и старик Макли… — Прищурившись, он вглядывался в застывшие лица бандитов. — Есть и другие, но это — костяк…

 — Пока мы не можем тронуть Диллинджера, — возразил Каули. — Он не в федеральном розыске. Значит, на этой доске ему делать нечего. — Глаза его сузились, и он продолжил: — Я хочу, чтобы тут висели только те, кого я имею право пристрелить.

 — Пристрели Диллинджера, — отозвался Первис, — а мы подумаем, как это обставить с точки зрения закона.

 Он вынул перочинный нож, открыл лезвие и сделал надрез на сигаре.

 — Не хочешь сигару? — обратился он к Каули.

 — Нет, спасибо, — ответил тот. — И тебе от них нет пользы.

 — Эти в большом порядке, — возразил Первис. — Гаванские. «Монте-Кристо» номер первый. Лучшие в мире. Мне нравятся «Монте-Кристо».

 Он аккуратно опалил края, затянулся. Сигару он держал как истинный знаток.

 — Такие я курю не каждый день, — пояснил он своему помощнику. — К твоему сведению, они стоят полтинник штука.

 — Удовольствие не на каждый день, — кивнул Каули.

 Первис посмотрел на Каули в упор и спросил:

 — Знаешь, кто их мне подарил?

 Каули отрицательно покачал головой.

 — Рей Каффри. Незадолго до гибели в Канзас-Сити… Это его подарок на мой день рождения.

 — Бережешь для особых случаев?

 — Да, буду выкуривать по сигаре над трупом каждого из этих молодчиков.

 — Хм, а чего же ты тогда куришь сейчас?

 — В знак начала работы, — сказал Первис и выпустил кольцо дыма.

 — Может, в таком случае и мне выкурить одну? — задумчиво произнес Каули.

 Первис молча пододвинул ему коробку. Каули вытащил одну и с интересом оглядел. Он впервые держал в руках сигару по полдоллара штука.

 — Мне нравятся «Монте-Кристо», — повторил Первис и вдруг неуловимым движением метнул нож, который вонзился в доску за спиной Каули. Вонзился прямо в лицо Диллинджера.

 Каули только присвистнул.

 — Где тебя такому научили? — спросил он.

 — В юридической школе, — ответил Первис, глядя в пространство. 

3

 12 сентября 1933 года. Канзас-Сити.

 Вечер выдался дождливый. Загорались и гасли неоновые огни бара, отражаясь в черных лужах. К газетному киоску на перекрестке подкатил грузовичок, шофер вылез из кабины, вытащил из кузова несколько пачек вечерних газет. Тотчас же к киоску стали подходить люди — укрыться под козырьком от дождя и узнать новости. Это были в основном рядовые гигантской армии американских безработных. Кто-то закутался в одеяло, кто-то набросил на голову потрепанную куртку. У этих людей были отсутствующие взгляды, они испытывали растерянность и страх перед обстоятельствами, которые оказались гораздо сильнее их.

 Мальчишка-негритенок развязал первую пачку, начал расставлять газеты на стенде. Бродяги подошли поближе.

 — Банда Диллинджера бесчинствует в Индиане, — прочитал заголовок один из них.

 — Новая банда, — заметил один оборванец. — Все они сбежали из тюряги. У Диллинджера это, между прочим, второй побег.

 — Третий, — послышался голос из толпы.

 — Диллинджер говорит, что нет такой тюрьмы, из которой он не мог бы удрать, — раздался новый голос.

 — Брехня все это, — махнула рукой женщина. — Этот ваш Диллинджер просто шпана. Он и в подметки не годится Чаку Флойду.

 Первый бродяга стал читать вслух:

 — Ограбил Центральный Национальный банк Гринсвилла, штат Индиана. Взял семьдесят тысяч наличными. — Он замолчал, усваивая информацию, а потом добавил: — И кое-что еще.

 — Семьдесят тысяч долларов! — эхом откликнулась женщина.

 — Да, это вам не кошелек отобрать, — заметил кто-то из толпы.

 Собравшиеся на все лады выражали удивление и недоверие. Кто-то поинтересовался, каков был рекордный улов Красавчика Флойда. Женщина напомнила, что Френку Нэшу однажды удалась взять около ста тысяч.

 — Но Френк Нэш теперь на том свете, — усмехнулся один мужчина.

 — А что Баркеры? — поинтересовался другой.

 — Баркеры не грабят банки, а похищают людей, — сообщил ему человек, выговор которого свидетельствовал о том, что в лучшие времена он был фермером.

 — Все преступники одинаковы, — изрекла женщина.

 — Ничего подобного, — возразил фермер. — Похищать людей, отрывать их от семей — жестоко и позорно.

 Первый бродяга выслушал это со скептической улыбкой.

 — Лично я похищал бы людей за милую душу. Или грабил бы банки, если бы кишка не была тонка. Лишь бы были денежки. Нет, я уже нахлебался всякого…

 — А как у тебя с честью и совестью? — поинтересовалась женщина.

 — Ни того, ни другого, — сообщил мужчина. — И долларов тоже нет. Ладно, читай дальше.

 Первый снова стал читать вслух.

 Между тем в дверях бара появились двое. Они были немного удачливей тех, кто толпился у киоска, потому как могли позволить себе купить бутылку пива или вина, да еще газету, чтобы было чем прикрыться от дождя.

 Один из них наблюдал за собравшимися. Первый бродяга читал заметку про Диллинджера. Остальные обратились в слух, боясь упустить хоть слово.

 — Живут, как скоты, — изрек тот, что наблюдал за бродягами с порога бара. Он кивнул головой в их сторону и смачно сплюнул.

 Вскоре оба они пошли своей дорогой. Толпа безработных у газетного киоска внушала им не только презрение. Депрессия еще давала о себе знать, и каждый мог оказаться на улице, без крыши над головой и куска хлеба.

 Впрочем, куда интереснее то, что творилось в самом баре этим дождливым сентябрьским вечером. 

4

 На табурете у стойки восседал Джон Диллинджер собственной персоной. Он был одет как щеголь: хороший двубортный костюм, шелковый галстук, умопомрачительные двухцветные туфли. Он отпустил усики, как у Дугласа Фербенкса. Рядом с ним сидела темноволосая девица… Несмотря на усталый и даже измученный вид, в ней чувствовалось обаяние.

 — На кого я похож? — с усмешкой спросил ее Диллинджер.

 — Не знаю, — равнодушно пожала она плечами. — А на кого тебе хочется быть похожим?

 — Это вопрос, а не ответ, — хмыкнул Диллинджер, забирая у нее стакан.

 — Ну, ладно, ты похож на Дугласа Фербенкса, — сказала девушка. — А теперь отдай мой стакан.

 — На Дугласа Фербенкса? Это все усы, — сказал Диллинджер, проводя пальцем над верхней губой. — Верно я говорю?

 — Усы, глаза, нос, что угодно, — устало произнесла девушка. — Пожалуйста, отдай мой стакан.

 — Между прочим, индейцев тут не обслуживают, — сообщил Диллинджер. — А ты, говорила, что в тебе есть индейская кровь. Ты ведь, кажется, индианка?

 — Наполовину, — сказала она. — И еще наполовину француженка. А у французов с выпивкой полный порядок.

 Она протянула руку за стаканом, но Диллинджер снова отодвинул его так, чтобы она не могла до него дотянуться.

 — Стакан убежал, — ухмыльнулся он.

 — Слушай, кто ты собственно такой? — начала она.

 — Дуглас Фербенкс, — отозвался он. — Можешь в этом не сомневаться.

 — Хорошо, Фербенкс так Фербенкс…

 Он толкнул стакан по стойке в ее сторону, она взяла его и сердито сделала глоток.

 Он наклонился к ней и сказал:

 — Ты, между прочим, понятия не имеешь, кто я такой.

 Она смотрела в стакан, затем заговорила:

 — Слушай, приятель, мне совершенно все равно, кто ты такой. Будем считать, что ты и есть Дуглас Фербенкс.

 — Кто?

 — Дуглас Фербенкс.

 — Нет, ошибаешься! — крикнул он. То, что она увидела, заставило ее отпрянуть от него подальше. Она поперхнулась своей выпивкой и стала отплевываться.

 Ее спутник резко выбросил руку на стойку, в ней был кольт сорок пятого калибра.

 — Хочешь знать, кто я такой? — снова закричал он. — Я Джон Диллинджер.

 — Отлично, — кивнула она. — Пусть Диллинджер.

 — Заткнись, — рявкнул он.

 Резким движением он повернулся к залу. Теперь все обратили внимание на него и его кольт. Кто-то вскинул руки вверх, кто-то удивленно таращился, не понимая, что происходит. Бармен стал потихоньку двигаться к кассе.

 — Нет, приятель, так дело не пойдет, — холодно заметил Диллинджер, и в левой руке у него оказался еще один пистолет.

 Бармен превратился в статую.

 — А ну, на пол, лицом вниз, — скомандовал ему Диллинджер.

 Бармен не заставил себя долго упрашивать. Кто-то из клиентов стал пробираться к двери. Диллинджер заметил это и выстрелил. Из стола, мимо которого проходил хитрец, полетели щепки. Бедняга застыл на месте.

 В баре воцарилась мертвая тишина. Диллинджер погрозил неудачливому беглецу пистолетом, из дула которого струился сизый дымок, потом перевел взгляд на ошалевшую публику. Глаза его засветились холодным огнем.

 — Всем достать бумажники! — распорядился он.

 — А что ты, собственно?.. — растерянно начала было девушка, но испуганно замолчала, потому что Диллинджер рявкнул:

 — А ну, заткнись! — Затем он постучал стволом пистолета по стойке и приказал: — Кладите бумажники вот сюда и ложитесь на пол.

 Собравшиеся испуганно переглядывались, плохо понимая, что делать. Тогда с ледяной улыбкой Диллинджер выстрелил четыре раза — и у четверых мужчин в руках разлетелись вдребезги стаканы и бутылки.

 — Я не люблю долго ждать, — сообщил он, и тогда народ потянулся к стойке. Мужчины выкладывали бумажники. Женщины снимали дешевые украшения и часики.

 Вскоре все либо лежали на полу, либо стояли на четвереньках.

 — Учти, дружище, — повернулся Диллинджер к бармену. — Если попробуешь вытащить пушку, то проснешься уже в аду.

 — Мне тоже лечь? — осведомилась темноволосая девушка.

 — Стой себе на здоровье, если охота! — усмехнулся Диллинджер, а затем ехидно поинтересовался: — Ты всегда только говоришь или иногда кого-нибудь слушаешь?

 — Бывает и слушаю.

 Бандит прошел вдоль стойки, сгребая бумажники. Когда они образовали гору, он взял несколько штук, поднял высоко над головой, холодно улыбаясь, и выстрелил в большое зеркало.

 — Эй, вы, смотрите на меня и запоминайте! — выкрикнул он. — Я — Джон Диллинджер! Утром вы откроете газеты и увидите мою фотографию. Вы надолго меня запомните. — И начал пятиться к выходу, повторяя: — Я Диллинджер! Джон Диллинджер! Усекли?

 Затем, вынув из взятых бумажников доллары, он плюнул на них, и смятым комком швырнул вверх, схватил девушку за руку и стал пробираться к двери мимо поверженных тел, на которые падали купюры.

 — Как тебя зовут? — на ходу спросил он девушку.

 — Билли… Билли Фрешетт.

 — Поедешь со мной.

 — Как скажешь.

 Оказавшись у выхода, Диллинджер развернул Билли лицом к двери и, прикрываясь ею, как щитом, вышел на улицу, пятясь, как это делают бандиты, покидающие ограбленный банк.

 Некоторое время в баре висела тишина. Потом все разом загомонили, начали подниматься и ловить доллары, выброшенные Диллинджером.

 * * *

 Бедняки толпились у бара, прислушиваясь к странному шуму.

 — Что там? — спросил у них подошедший полицейский.

 — Один парень устроил налет, — пояснили из толпы. — Захватил девку, назвался Диллинджером…

 — Теперь каждый мелкий уголовник объявляет себя Диллинджером, — усмехнулся полицейский.

 — Безумец, безумец, — говорил бывший фермер, качая головой.

 Люди стояли и недоуменно переглядывались. 

5

 В тихом респектабельном квартале Канзас-Сити стоял тихий респектабельный дом. Туда-то и ворвался Диллинджер, таща за руку Билли. В квартире его сообщники резались в карты.

 Услышав, как отпирается дверь, они выхватили свои пушки, но увидев Диллинджера, успокоились и, выложив стволы на стол, продолжили игру.

 Там собрались все ближайшие соратники Диллинджера. Лихой профессионал Гарри Пирпонт, долговязый весельчак Гомер Ван Метер, ветеран уголовного мира Чарли Макли. Когда-то о его дерзких ограблениях ходили легенды, но теперь он отошел на вторые роли. Был еще коренастый коротыш Эдди Мартин. Когда-то он водил гоночные автомобили, а теперь стал шофером банды. У него были ужимки примадонны и манеры хулигана.

 Диллинджер остановился и посмотрел на Билли. Он по-прежнему держал ее за руку, и она была не на шутку испугана.

 — Вот мои друзья-приятели, — сказал ей Диллинджер и начал тыкать пальцем в сидевших за столом. — Это Гарри Пирпонт, это Гомер Ван Метер, это Эдди Мартин, а это Чарли Макли. Наверное, ты слышала о них? Все они воры и бандиты, каких свет не видел.

 Билли попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой.

 — Все ясно, — выдавила она из себя сиплым, срывающимся голосом.

 — А это Билли Фрешетт, — представил Диллинджер свою спутницу тем, кто был в комнате. — Она индианка. Не давайте ей огневой воды, ребята. — И с этими словами он потащил ее за собой к спальне.

 — А девочка ничего, — игриво промурлыкал Ван Метер, когда Билли проходила мимо него.

 — Дай две, — сказал ему старик Макли.

 И Гомер Ван Метер протянул ему две карты.

 * * *

 Диллинджер втащил Билли в спальню, захлопнул дверь и толкнул ее на кровать. Потом снял пиджак. У него были две наплечные кобуры, а на рукавах розовые резинки.

 — Значит, говоришь, я Дуглас Фербенкс? — усмехнулся он, глядя на нее сверху вниз, но Билли перепугалась настолько, что не могла ничего сказать. Она лишь затравленно смотрела на него.

 — Сиди здесь и не рыпайся, ясно? — произнес Диллинджер, но страх и на сей раз помешал ей ответить.

 — Ясно, спрашиваю? — прикрикнул Диллинджер.

 — Д-да, ясно, — пробормотала Билли, выбивая зубами дробь.

 Диллинджер распахнул ногой дверь ванной, вошел. Билли услышала звук воды из крана, но не видела, что он там делает. Она подумала, что, похоже, ей отсюда не выбраться, но постаралась взять себя в руки. В гостиной играло радио, переговаривались картежники. Билли покосилась на окно. Слишком высоко… Тут из ванной появился Диллинджер. В руках он держал бритву.

 Билли только охнула.

 — Что такое? — рявкнул он, глядя на нее исподлобья. Вид у него был свирепый.

 Только теперь Билли поняла, что произошло. Лицо Диллинджера было в остатках крема для бритья, из порезов сочилась кровь. Он только что сбрил усы.

 — Значит, все дело в усах? — спросил он.

 Но Билли по-прежнему находилось в тисках страха и не знала, чего ожидать от этого человека.

 — Т-теперь т-ты не п-похож на Д-Дугласа Фербенкса, — заикаясь, проговорила она. — Т-ты это имел в виду?

 — Чего перепугалась-то? — удивленно спросил он, глядя на девушку. — Ишь ты, вся трясется! Не бойся, я в жизни не ударил женщину.

 Он сделал шаг в ее сторону. Билли посмотрела на бритву в его руке. Диллинджер тоже посмотрел на бритву, сложил ее и бросил на пол.

 — Я граблю банки, — сообщил он. — Этим и зарабатываю на жизнь. А ты чем занимаешься?

 * * *

 В соседней комнате игра была в самом разгаре. Банк сдал Ван Метер. За это время в квартире появилась Мери Киндер, подруга Гарри Пирпонта. Гомер Ван Метер все думал о Билли Фрешетт.

 — Ножки — прелесть, — бормотал он скорее сам себе, чем окружающим.

 — И мне понравились, — ухмыльнулся Эдди Мартин.

 — А я бабам не доверяю, — отрезал Пирпонт. — Не нравится мне его затея…

 — Тебе легко рассуждать, — буркнул Ван Метер. — У тебя вон есть Мери. А мужчине без этого никак нельзя, — в его голосе послышались жалобные, даже плаксивые нотки.

 — Диллинджер с бабами размякает, — усмехнулся Пирпонт. — Обращается с ними, как с кинозвездами… Нет, лично я этого не одобряю. С бабами нужно построже…

 — Две карты, — произнес Чарли Макли.

 — Джонни у нас влюбчивый, — заметил Гомер Ван Метер. — А мне, пожалуй, три.

 * * *

 Билли сидела на кровати, уставясь в пол. Глаза ее блестели от слез.

 — Кончай спектакль, — буркнул Диллинджер. — Распустила нюни. Ты шлюха!

 — Не надо так говорить, — тихо попросила Билли.

 — Разве я не прав? — гнул свое Диллинджер. — Это древнейшая профессия. Точно тебе говорю… Шлюхи были еще тогда, когда никто не грабил банков. Когда и банков-то не было.

 Билли размахнулась и залепила ему пощечину.

 — Не смей называть меня шлюхой! — взвизгнула она.

 Но Диллинджер только ухмыльнулся.

 — Правда глаза колет? Но ты ведь сама мне рассказывала. Тут нечего стыдиться. Главное, не продешевить, верно?

 Билли залепила ему вторую пощечину — причем с каким-то странным удовольствием.

 — А ну, прекрати, — рявкнул он. — А то пожалеешь.

 — А ты не обзывайся! Не смей называть меня этим словом!

 — Каким? Шлюхой что ли?

 Билли ударила его в третий раз, но тут же получила сдачи.

 * * *

 В гостиной продолжался покер.

 — Двадцать так двадцать, Гарри, — говорил Ван Метер.

 — Я пас, — сказал Чарли Макли, качая головой.

 — Джонни дает бабам много воли, — твердил свое Гарри Пирпонт. Он ткнул пальцем себе за спину, в сторону спальни и продолжил: — Молится на них, как на богинь. — Он выложил карты на стол и сказал: — Фул.

 * * *

 В спальне обстановка продолжала накаляться.

 Когда Билли ударила Диллинджера и кольцом разбила ему губу, это вывело его из себя.

 — Стерва, — шипел он. — Сука поганая.

 Потом он ударил ее. Сильно, по лицу. Затем схватил за ворот платья, резко потянул. Материя затрещала. Билли ударила его коленом в пах, махнула рукой, пытаясь поцарапать лицо, затем залепила пощечину.

 * * *

 Услышав грохот в спальне, Гарри Пирпонт покачал головой.

 — Никакой дисциплины, — сокрушенно заметил он. — Джонни увлекается. Нет, добром это не кончится. В один прекрасный день баба доведет его до могилы. Чего еще от них ожидать?

 * * *

 После обмена любезностями и тумаками, наступило то, к чему, собственно, оба и стремились. Джонни и Билли оказались в постели. Они показали себя во всем блеске.

 Потом они лежали рядом и тяжело дышали. Билли тихо постанывала, вспоминая, как прекрасно и замечательно все это было.

 Диллинджер оперся на локоть и посмотрел на нее. Он был в полном изнеможении.

 — Надо будет повторить, — сказал он.

 — Как скажешь, — отозвалась Билли. Она тоже была в изнеможении.

 Он задумчиво провел пальцем по ее бедру.

 — Останешься со мной? — сказал он наконец. — Будем теперь вместе. Станешь моей навечной марухой.

 — Ладно, останусь, — кивнула Билли. — Но только…

 — Ну?

 Она посмотрела на него в упор и потом докончила:

 — Я не хочу быть с тобой, когда они до тебя доберутся. Не хочу видеть этого…

 Глаза Диллинджера сузились. Он пробормотал, глядя в пространство.

 — Им меня не взять никогда… Я, конечно, не буду жить вечно, хотя чем черт не шутит! Может, попробовать?

 И Диллинджер посмотрел не Билли с широкой довольной улыбкой. 

6

 26 сентября 1933 года. Мемфис, штат Теннесси.

 Мелвин Первис стоял у подножия лестницы дешевого пансиона и смотрел наверх, на второй этаж.

 За его спиной толпилась маленькая армия: двое полицейских в форме, шестеро агентов ФБР. У четверых были автоматы Томпсона, у остальных дробовики.

 Пока все выглядело тихо-мирно. Но только пока. Первис махнул рукой, и полицейские заняли боевую позицию у лестницы. Первис начал медленно подниматься. Ступеньки лестницы слегка поскрипывали. За Первисом двинулись агенты ФБР. Скрип усилился. Первис остановился, выразительно посмотрел на подчиненных. Те виновато потупились, уставясь на свои ноги в тяжелых ботинках.

 Первис продолжил восхождение один.

 Он тихо прокрался по коридору и остановился у нужной двери. Присев на колено у замочной скважины, стал вслушиваться в голоса изнутри.

 — Тебя обуяла жадность, — говорил мужчина. — У тебя это на роже написано. Я зарабатывал по пятьдесят штук в год. Вскрывал сейфы, как консервные банки.

 — Заткнись, грязный желтый пьяница, — кричала женщина. — Это я сделала из тебя человека. И если бы не ты, моя мать не загремела бы за решетку до конца своих дней.

 Первис улыбнулся. То была улыбка охотника, который наконец-то отыскал добычу.

 За фанерной крашеной дверью находился враг американского народа Джордж Келли, более известный как Пулемет Келли. Он был в постели с женщиной.

 Первис вставил в рот длинную тонкую сигару «Монте-Кристо». Один из подоспевших сотрудников ФБР чиркнул спичкой, помогая ему закурить. Первис молча протянул руку, и ему вложили в нее автомат. Он с удовольствием затянулся сигарой и отошел от двери на несколько шагов. Потом резким ударом ноги выбил дверь.

 Он оказался в убогой комнате. На грязной кровати в ночных рубашках сидели мужчина и женщина. На стуле у кровати лежал автомат. Больше в комнате ничего не было.

 Очередь из автомата Первиса прошила пол у кровати. Вторую очередь Первис пустил над головами бандита и его подруги. Электрическая лампочка, свисавшая с потолка на шнуре, разбилась со звоном.

 Женщина была молода и смазлива. Она испуганно дернулась и закрылась простыней. Келли вскинул руки вверх. Он сильно струхнул. Сполз с кровати и на коленях пополз к Первису.

 — Не надо, — выл он, продвигаясь к Первису. — Не стреляйте, ребята. Пощадите! — Губы его дрожали, зубы клацали, он неистово закатывал глаза, отчего белки сверкали. — Вы же Джи-Эмы, пощадите…

 Это и был знаменитый Пулемет Келли.

 — Ты Джордж Келли? — глядя на бандита сверху вниз, осведомился Первис.

 — Я… Пожалуйста, не стреляйте. Не убивайте… Прошу вас…

 Первис ударил Келли прикладом по лицу, и тот упал на пол. Первис не спеша затянулся, вынул сигару изо рта и пустил струйку дыма, который показался ему слаще ладана.

 Затем он коротко отдал распоряжения своим подчиненным. Вскоре Пулемета Келли и его подругу сковали наручниками и увезли. Первис стоял посреди комнаты и держал автомат в вытянутой руке, словно запачкал его обо что-то неимоверно гадкое и теперь не хотел осквернить себя. Подошел один из агентов и забрал у шефа оружие.

 Первис молча оглядывал комнату, потом обернулся к своим агентам и, усмехнувшись, произнес:

 — Джи-Эмы…

 — Что это значит? — удивленно спросил его кто-то.

 — Правительственные агенты. Неплохо. Лично мне нравится. Надеюсь, Джон Эдгар Гувер тоже оценит это.

 Он затянулся сигарой и повторил:

 — Джи-Эмы… 

7

 Через бескрайние прерии Среднего Запада тянулась дорога. По ней, подпрыгивая на ухабах, ехала машина, в которой находились члены банды Диллинджера. Если не считать башен элеваторов на горизонте, все в этих местах было, как во времена знаменитого бандита Куонтрила — безлюдно и пустынно.

 Автомобиль остановился у пропыленной, истерзанной ветрами-суховеями бензоколонки. У стены, в тени сидели на корточках двое чернокожих. Работник заправки расположился на веранде в кресле-качалке. Никто не обратил на машину никакого внимания.

 Диллинджер и его приятели выбрались из машины и стали разминать руки-ноги. В мягких шляпах, плащах, лакированных туфлях, они выглядели здесь совершенными чужаками. Они немножко походили вокруг машины, потом заговорил Чарли Макли:

 — Тут-то все и случилось. Узнаю эту бензоколонку. Рядом еще была фабрика…

 — Ну и глухомань, — презрительно фыркнул Гарри Пирпонт, озираясь.

 — А дальше по дороге начинаются элеваторы, — продолжал объяснять Чарли. — Отсюда их не видно. Но туда привозили зерно из шестнадцати штатов.

 — А как насчет банков? — нетерпеливо перебил его Гарри Пирпонт. — Говоришь, их тут было двенадцать штук?

 Эдди Мартин всем своим видом выражал глубокое неудовольствие.

 — Говорил вам, не слушайте его, парни, — произнес он. — Угораздило же меня забраться в такую дыру!

 — Не нравится, Эдди, так помалкивай, — ровным голосом произнес Диллинджер.

 — Лично я не для того бежал из тюряги, чтобы этот псих кормил меня байками, — презрительно изрек Гарри Пирпонт.

 — Я не псих, Джонни, — обратился Макли к Диллинджеру. — В двадцать пятом тут имелся маленький, но жирненький банк. В этих краях жили люди с деньгами.

 — Были деньги, да сплыли, — усмехнулся Эдди Мартин. — Развеяло ветром прерий. Понял, старый алкаш?

 — Не смей называть меня алкашом, — прохрипел Макли.

 — Ну-ка дай поглядеть на твой хваленый список, — буркнул Эдди Мартин и выхватил из руки Макли листок.

 Он даже не подумал спросить разрешения. Пробежал его глазами и забормотал:

 — Мерисвилл, штат Канзас. Рокфорд, Иллинойс… Бренджерс… Это все жуткие дыры, приятель. Причем, в половине из них вообще уже никто не живет.

 — Отдай мой список! — потребовал Чарли Макли.

 — Сию секунду, — издевательски произнес Эдди, плюнул на листок, сложил его и протянул Чарли. Когда тот подошел, чтобы забрать его. Эдди ловко ударил старика локтем в живот. Чарли согнулся пополам и затем осел на землю, а Мартин злобно захохотал.

 — Грязная шваль, — процедил он. — Тоже мне великий грабитель.

 Он повернулся и понял, что Диллинджер смотрит на него в упор.

 — Помоги ему встать! — распорядился Диллинджер.

 — Сейчас разбегусь, — хмыкнул Эдди, но Диллинджер тут же ударил его ногой в пах, а когда Мартин согнулся от резкой боли, двинул ему коленом в лицо.

 Мартин рухнул на землю. Он корчился и стонал. Но Диллинджер не обратил на его стоны никакого внимания. Он подошел к Чарли Макли и помог ему подняться.

 Вокруг стали собираться любопытные. Лица их были непроницаемыми, одежда — старой и рваной. До этого они копошились у старых машин, что-то там отвинчивали. Диллинджер не удостоил их и взглядом.

 — Садись в машину! — коротко велел он Мартину.

 Потом он обернулся к Гарри Пирпонту и сказал:

 — А насчет старика, Гарри, имей в виду: нам с тобой не заработать того, что он потратил, даже если мы будем грабить банки пять лет подряд и доживем до пятидесяти. Чарли — большой мастак в своем деле и тебе не заткнуть его за пояс, дружище.

 — Мне плевать на его прошлые подвиги, — буркнул Гарри, угрюмо глядя на своего босса. — Просто он уже старик, а значит, лишняя обуза. По крайней мере, для меня. А куда делся Гомер? — вдруг спросил он, озираясь по сторонам.

 Гомер Ван Метер, в двубортном костюме, в галстуке в тон и с платком в нагрудном кармане, шел, стараясь не запачкать щегольские двуцветные туфли. За ним следовали двое ребятишек и собака. Гомер подошел к веранде, на которой сидел человек в качалке и задумчиво глядел вдаль.

 — Эй! — крикнул Гомер.

 — Ну, — отозвался тот.

 Гомер подошел ближе и осклабился. Возникла немая сцена, пацаны наблюдали посмеиваясь.

 — Я, кажется, сказал «эй!», — напомнил Гомер.

 — Слышал, — равнодушно отозвался человек в качалке.

 — А ты тут работаешь?

 — Да уж не развлекаюсь.

 — Занятный тип, — сказал Гомер, обращаясь сам к себе.

 Ответа не последовало. Только мерно поскрипывала качалка.

 — Когда закрылся банк? — спросил Гомер.

 — Как деньги кончились, так и закрылся.

 — Значит, банк закрылся и все разбежались, так? — спросил Гомер.

 Что-то в его голосе заставило человека в качалке повернуть голову в его сторону.

 — А зачем тебе банк? — спросил он.

 — Видишь ли, мы с друзьями, — Гомер показал рукой на машину и тех, кто рядом с ней стоял, — решили прокатиться по трем штатам — вдруг что-то нам обломится.

 — Вот как, — отозвался его собеседник, сплевывая табачную жижу.

 — А все банки как сквозь землю провалились, — пожаловался Гомер.

 — Просто сердце кровью обливается, — хмыкнул работник бензоколонки.

 — Более того, — сказал Гомер. — От этих разъездов у нас бензин кончился.

 — Бывает, — кивнул человек в качалке.

 — И провалиться мне на этом месте, — продолжал Гомер, — если я заплачу хотя бы за галлон. — И он вытащил кольт.

 Работник понимающе кивнул.

 — Наполнишь бак доверху, слышишь? — рявкнул Гомер. — Я не шучу.

 Он выразительно помахал перед человеком в качалке пистолетом, но тот равнодушно покосился на старый кольт и снова выпустил на землю заряд табачной жижи.

 Гомер разъярился, как шершень, гнездо которого окатили из ведра.

 — Значит, не желаешь? — завопил он. — Ну, ладно… Эй, ребята, гоните сюда машину!

 Машина подъехала к Гомеру, а тот отступил на несколько шагов от веранды и злобно посмотрел на работника. Тот смотрел вдаль. Гомер покосился на свой кольт, открыл дверцу машины. Его друзья не понимали, что он задумал. Они вообще плохо разбирались в ситуации.

 Красный от ярости и смущения, Гомер еще раз уставился на человека с бензоколонки, потом вытащил из кармана несколько купюр, запустил ими в сторону веранды и крикнул:

 — На, жри! Не нужен мне твой вонючий бензин.

 Он вскочил в машину и крикнул Гарри Пирпонту, который сменил за рулем Эдди Мартина, еще не оправившегося от уроков Диллинджера:

 — Газуй, черт тебя побери.

 Гарри так и сделал.

 Гомер выстрелил несколько раз по бензоколонке и разбил пару стекол.

 Машина с ревом умчалась, поднимая облака пыли. 

8

 Гарри Пирпонт и Эдди Мартин слонялись по квартире, где теперь жила банда Диллинджера.

 Эдди Мартин курил сигару. Это был мелкий уголовник, который попал к Диллинджеру только потому, что умел водить машину. Время от времени он прикладывался к бутылке пива. Он скучал. Делать было совершенно нечего.

 Гарри Пирпонт сидел и смотрел на стену.

 Открылась дверь и вошла Билли Фрешетт с двумя бумажными пакетами с едой. Оба уставились на нее.

 Билли выглядела просто великолепно. Вечер выдался жарким, и ее платье плотно облегало тело. Под платьем у нее почти ничего не было, и это тоже было хорошо заметно.

 Билли остановилась в смущении, потому что заметила эти пристальные взгляды. Она не знала, что сказать.

 — Я думал, ты уехала с Джонни, — обратился Пирпонт.

 Билли покачала головой.

 — Нет, с ним поехал Гомер. Они решили поглядеть на один чикагский банк.

 — Значит, он не взял тебя в Чикаго, — заговорил Мартин, с интересом разглядывая ее. — Ему нравилась Билли в этом платье. Но он не сомневался, что без платья она понравится ему еще сильнее. — На твоем месте, Билли, я забеспокоился бы.

 — А я вот ни чуточки не беспокоюсь, — ответила Билли, выкладывая покупки на стол. — Мери решила, что тебе захочется подкрепиться, — обратилась она к Пирпонту.

 — Первый раз слышу, что мы собираемся брать банк в Чикаго, — сказал Мартин и, прикрыв глаза, протянул: — Интересно, как же все-таки ее зовут.

 — Не обращай на него внимания, Билли, — сказал Пирпонт. — Он просто валяет дурака.

 — Я и не обращаю, — отозвалась Билли.

 — Скажи-ка, Билли, — продолжал Мартин, и на лице его заиграла улыбка, — твой приятель по-прежнему прячет от тебя бутылку?

 — А что такого? Ерунда…

 — Не скажи…

 — Ерунда, — повторила она, пожимая плечами.

 — Ерунда? — Мартин рассмеялся. — Это самая настоящая дискриминация. Он запрещает тебе пить, потому как ты индианка. Но лично я считаю, что это совершенно неправильно. — Всем своим видом он излучал праведное негодование. — Индейцы жили тут всегда, когда еще никаких американцев не было и в помине.

 — Разве ты не гордишься своим народом? — поддержал Мартина Гарри Пирпонт.

 — Очень даже горжусь, — отозвалась Билли. — Но спиртное на меня очень действует.

 — На меня оно тоже очень действует, — ухмыльнулся Мартин. — Женщины делаются для меня неотразимыми. Билли, будь так добра, достань-ка мне кое-что с вон того шкафа.

 Билли подошла к шкафу, потянулась и встала на цыпочки. Платье рельефно очертило ягодицы.

 Мартин и Пирпонт следили за ней, затаив дыхание. На лбу у Мартина показались бусинки пота. Он судорожно сглотнул и подошел к Билли.

 — Дай-ка я тебе помогу, — сказал он хриплым голосом.

 Он обхватил ее за бедра и приподнял. Платье задралось еще выше.

 — Видишь бутылку? — спросил он.

 — Уже взяла, — последовал ответ.

 Мартин опустил Билли на пол. На какое-то мгновение их взгляды встретились. Пирпонт встал.

 — Посмотрю, чем там занимается Мери, — сказал он и подмигнул Мартину, собираясь выйти из комнаты.

 Мартин по-прежнему не спускал глаз с Билли.

 — Как ты считаешь, Джонни будет очень недоволен, если ты немножко со мной выпьешь? — спросил он.

 — Ну, конечно, — отвечала Билли, слегка нахмурив лоб. Впрочем, хмурилась она не очень сильно.

 — А мы чуть-чуть, — сказал Мартин и открыл бутылку.

 Внезапно дверь отворилась.

 Эдди Мартин резко обернулся.

 На него смотрел Джон Диллинджер.

 Эдди попытался что-то сказать, но челюсть у него отвисла, и он застыл с открытым ртом.

 Глаза Диллинджера превратились в две щелочки. Он переводил взгляд с Мартина на Билли, а также и на Пир-понта, который не успел покинуть комнату и теперь стоял у дверь в спальню.

 Не торопясь, Диллинджер двинулся к Эдди, который стал испуганно пятиться.

 Протянув руку, Диллинджер взял бутылку с виски и выразительно посмотрел на Билли.

 — Я не пила, Джонни, — сказала Билли.

 — Погоди, Джонни, — забормотал Мартин. — Я понимаю, что ты подумал, но ничего такого не было… — Голос его задрожал. Он сделал еще один шаг назад и натолкнулся на стену. — Это же глупость… Зачем придумывать? Разве я враг себе?.. Я еще пожить хочу… Клянусь, Джонни. Ничего такого не было…

 Диллинджер сделал глоток из бутылки и тотчас же выплюнул. Эдди попытался обратить все в шутку, натянуто рассмеялся и сделал шаг к двери. Не спуская с него глаз, Диллинджер перевернул бутылку вверх дном, и спиртное полилось на пол, на стол и стулья…

 Мартин снова неестественно рассмеялся и выскользнул из комнаты.

 Затем Диллинджер посмотрел на Билли, молча поднял бутылку над головой и разбил ее об стол. 

9

 По шоссе, окаймленном деревьями, мчалась полицейская машина. За ней следовали еще две.

 На переднем сиденье первой машины расположился Мелвин Первис.

 Он был спокоен и собран, несмотря на завывание сирены.

 Вскоре машины свернули на проселок и, подпрыгивая на ухабах, поехали мимо старых фермерских построек. Затем они преодолели небольшой подъем. На вершине холма стоял дом. За деревьями и кустами виднелись люди. Подъехав ближе, Первис и его спутники увидели, что это полицейские в форме и национальные гвардейцы, — за машинами, за деревьями, повсюду. Они налаживали винтовки с оптическим прицелом.

 Вот-вот должны были развернуться грозные, мрачные события, но вокруг собиралась толпа из фермеров и бедняков. Люди присаживались на корточки, прикладывали ладони ко лбам, защищая глаза от солнца. Все взгляды были обращены на фермерский дом.

 Машина Первиса остановилась возле кучки репортеров и полицейских.

 — Это Первис! — громким шепотом произнес один из газетчиков. — Он брал Пулемета Келли.

 — Нет, — помотал головой другой газетчик. — Это не он.

 Первый репортер подошел к Мелвину Первису с блокнотом в руке.

 — Скажите, мистер Первис, как федеральные службы узнали об этом доме?

 Не обращая на него внимания, Мелвин Первис двинулся дальше. Он по-прежнему не спускал глаз с дома.

 Полицейский наклонился к обескураженному репортеру и шепнул:

 — Андерхилл вчера женился.

 — Женился?

 — Да, на какой-то своей подружке-танцовщице. Она там, в доме. Отправились к мировому, и он их поженил. — Полицейский ткнул пистолетом в бок репортеру. — Сказал: «Жени, а то плохо будет». И знаешь, что самое интересное? — полицейский перешел на шепот: — Когда надо было расписаться, то Андерхилл вывел: «Уилбур Андерхилл, Гроза Трех Штатов». Вот наглец! Это кому рассказать!..

 Тем временем Мелвин Первис подошел к дереву и встал за ним. Ближе к дому подойти было нельзя. Его помощники, в том числе и Сэм Каули, согнувшись, подбежали к боссу.

 — Когда он заявил о себе в последний раз? — спросил Первис.

 Каули стал докладывать обстановку:

 — Полчаса назад он пристрелил двух полицейских. Мы ответили настоящей канонадой. Стреляли минут пятнадцать без перерыва. Выпустили, наверное, пару тысяч патронов.

 — А что девка? — спросил Первис.

 — Наверное, тоже погибла. Вряд ли кто уцелел при таком обстреле.

 — Жилет, — сказал Первис.

 — Что? — переспросил Каули.

 — Жилет, — нетерпеливо повторил Первис. — Дайте мне жилет.

 Первис снял пиджак и расставил руки в стороны. Его помощники стали надевать на него пуленепробиваемый жилет. Потом они затянули завязки на спине. Первый щелкнул пальцами. Ему подали пиджак, который он надел поверх жилета. Конечно, пиджак сидел не так свободно, как раньше, но вид у Первиса сделался весьма внушительный.

 Затем он протянул руку, и ему вложили в нее автомат Томпсона. Он недовольно посмотрел на помощников.

 — Пистолеты, — буркнул он.

 Один пистолет он взял в правую, а второй в левую руку. Он попытался достать что-то из кармана пиджака, но ему мешали пуленепробиваемый жилет и два пистолета.

 — Не могу вынуть сигары, — буркнул он.

 Его помощники знали, что делать. Кто-то извлек из его кармана коробку «Монте-Кристо», вынул сигару, вставил ему в рот и почтительно зажег спичку. Первис затянулся, наслаждаясь изысканным ароматом.

 Потом он снова заговорил:

 — Шляпу! — потребовал он.

 Ему надели на голову шляпу и поправили, придавая нужный угол. Только после этого Мелвин Первис двинулся к дому. Он шел, прищурясь, а полицейские, газетчики, фермеры и все прочие следили за ним, затаив дыхание. Еще мгновение, и он скрылся в доме.

 Из дома не доносилось ни звука. Потом вдруг раздался женский вопль. Затем грохнул взрыв. Часть крыши рухнула на землю. Грянул выстрел. Женщина продолжала истошно вопить. Затрещал автомат, потом захлопали пистолетные выстрелы.

 — Во дает! — воскликнул один из зрителей.

 Тишина. Потом пять одиночных выстрелов. И снова тишина.

 Полицейские приникли к окулярам оптических прицелов, их пальцы застыли на спусковых крючках.

 Из дверей, шатаясь, вышел человек. Его качало из стороны в сторону и он стонал.

 По толпе прокатился тревожный гул.

 Уилбур Андерхилл — Гроза Трех Штатов — обвел толпу невидящим взглядом, не соображая, что происходит. Он уже был покойником. Андерхилл упал на колени, потом уперся в землю руками и на какое-то мгновение застыл на четвереньках. Потом повалился на бок, подергиваясь в последних конвульсиях.

 В дверях появился Первис с мертвой девушкой на руках.

 По толпе прокатился новый гул.

 Первым к Первису направился Сэм Каули и забрал его жуткую ношу. Первис отдал пистолеты и расставил руки в стороны, призывая снять с него пиджак и пуленепробиваемый жилет.

 Один из газетчиков произнес тихо, но отчетливо:

 — Это самый лихой поступок, какой я только видел.

 — Да, отваги ему не занимать, — кивнул его коллега.

 Каули посмотрел на своего босса с нескрываемым восхищением.

 — А как погибла девица? — спросил он.

 — От руки Андерхилла. Гроза Трех Штатов решил покинуть этот мир вместе с молодой женой.

 Репортеры взяли Первиса в плотное кольцо.

 — Значит, вы разобрались еще с одним бандитом, мистер Первис, — сказал какой-то газетчик. — Это лишний плюс мистеру Гуверу.

 — Еще один скальп! — весело воскликнул другой газетчик.

 — Зажгите мне сигару, — попросил Мелвин Первис.

 Газетчики стали толкаться и отпихивать друг друга, чтобы поскорее оказать эту честь герою. 

10

 26 октября 1933. Восточный Чикаго.

 Только что вышли вечерние газеты. Толстяк на углу во все горло выкрикивал заголовки и добавлял леденящие кровь подробности.

 — Экстренный выпуск, — кричал он. — Волна преступности не идет на убыль. Штат Индиана в осаде. Диллинджер ограбил три банка.

 — Сколько убитых? — крикнул какой-то бродяга, проходя мимо продавца газет.

 — Я газеты не читаю, — отозвался тот. — Я только их продаю. — И он продолжил выкрикивать заголовки: — Банда Барроу вырывается из окружения в Джоплине. Трое полицейских убито.

 — А что там пишут про Диллинджера? — поинтересовался бродяга. — Я хочу послушать про подвиги Джона Диллинджера.

 — Выкладывай никель, приятель, — сказал ему продавец. — Газета стоит никель. Мы тут не занимаемся благотворительностью. — И он продолжил свою работу: — Банда Баркеров… Клутас и похищения. Красавчик Флойд в списке Гувера значится под номером один.

 — Но Гувер больше не президент, — сказал оборванец. — Он-то тут при чем?

 — Конечно, не президент, — огрызнулся продавец. — Только почему бы тебе не потратить никель? Глядишь, немножко расширил бы свой кругозор.

 Расталкивая собравшихся слушателей-зевак, вперед протиснулся Гарри Пирпонт. Он сунул никель продавцу, который продолжал декламировать свой текст:

 — Американский легион приведен в состояние боевой готовности в Индиане. Губернатор штата опасается, что…

 Продавец посмотрел на Пирпонта и под его холодным взором внезапно осекся.

 Оборванец сделал шаг вперед.

 — Эй, приятель, — окликнул он Пирпонта, — не могу ли я разорить тебя на никель?

 Гарри Пирпонт облил его холодным презрением.

 — Я тебе не приятель, — сообщил он.

 Пирпонт купил газету и вернулся туда, где у тротуара стояли три машины. Он оперся о первую. За рулем сидела Мери Киндер. Рядом с ней была Билли Фрешетт. Билли сидела, опустив голову и закрыв глаза руками.

 — Значит так, девочки, — сообщил им Пирпонт. — Если все пойдет нормально, через два дня мы встретимся в Таксоне. Главное, чтобы номера были в одном отеле, но на разных этажах. Билли въедет через пару часов после нас, а остальные на другой день. Если все заявятся скопом, это может вызвать подозрения… — Он повел подбородком в сторону Билли. — Что с ней случилось? — спросил он Мери.

 — Она с нами не едет, — сказала Мери. — Она хочет вернуться к матери в индейскую резервацию.

 — Это еще что за фокусы? — закипятился Гарри. — Только этого мне не хватало.

 Он протянул руку и отвел ладони от лица Билли.

 Под глазами у Билли виднелись синяки.

 — Значит, вы немножко повоевали, — презрительно фыркнул Пирпонт. — Послушай меня, детка. У нас с Мери всякое бывало, но все же…

 Билли снова прикрыла глаза руками.

 — Она не едет, — сказала Мери.

 — Джонни об этом знает?

 — Нет.

 — Ну, я ему докладывать не собираюсь, — сказал Гарри. — А теперь брысь отсюда. Мне надо грабить банк.

 Билли вылезла, Мери наклонилась к Гарри и обняла. Потом крепко поцеловала его в губы.

 — Береги себя, Гарри, — сказала она. — Слышишь?

 Он тоже поцеловал ее.

 — А теперь и ты вылезай. Забирай Билли, и убирайтесь обе. 

11

 Первый Национальный банк Чикаго.

 Гарри Пирпонт уже был внутри и устанавливал в витрине большой щит Красного Креста, чтобы загородить обозрение тем, кто находился на улице.

 Диллинджер и Ван Метер стояли на тротуаре и смотрели, как Эдди Мартин и Чарли Макли ставят машины на противоположной стороне улицы. Мартин остался в машине, Чарли Макли вылез из своей и оперся о нее.

 К Диллинджеру подошел новый член банды Эд Фултон. Ему было двадцать пять лет, и приятного в нем ничего не было. Он был в большом плаще и в руке держал чемоданчик, который и передал Диллинджеру. Затем все трое — Фултон, Ван Метер и Диллинджер — вошли в банк. Там текла привычная деловая жизнь, и клиенты медленно продвигались к окошечкам касс. В помещении слышался мерный гул голосов. Все шло нормально.

 Эдди Мартин явно нервничал. Он грыз ноготь и косился на банк, а потом переводил взгляд на улицу.

 Макли, напротив, держался уверенно и собранно. Его холодный взгляд перемещался с банка на машину Мартина и обратно.

 Из банка донесся истерический женский вопль. Потом грохнул выстрел, и эхо от него повисло в свежем октябрьском воздухе.

 Мартин тяжело задышал. Он услышал, как завыла сирина, и завел мотор. Затем послышался еще один выстрел, и зазвенело вдребезги разнесенное стекло.

 Бандиты, пятясь, отступали из банка на улицу.

 Макли знал, что делать. Он вытащил пистолет браунинг и стал прикрывать их. Мартин тем временем подал свою машину так, что она стукнулась об автомобиль Макли, и запустил двигатель на полную мощность.

 Диллинджер вышел последним. Он был нагружен мешками федерального резерва США и автоматом Томпсона. Фултон, Ван Метер и Гарри Пирпонт тоже были вооружены «томпсонами».

 Когда они высыпали на улицу, в банке поднялись крики.

 Пирпонт и Фултон прыгнули в машину Мартина. Не успели они захлопнуть дверцы, как Мартин бросил машину вперед. Посреди улицы стояла перепуганная женщина, не зная что делать. Мартин сбил ее и помчался дальше, даже не оглянувшись.

 Диллинджер упал на переднее сиденье машины Макли, Ван Метер — на заднее. Когда Макли садился за руль, из банка выскочил охранник в форме и выстрелил по его машине из дробовика. Разлетелось вдребезги ветровое стекло, дробь вонзилась в радиатор. Чарли Макли упал на руль. Он истекал кровью.

 Браунинг выпал из его руки и стукнулся о мостовую. Ван Метер выпустил из автомата ответную очередь. Новые крики, звон разбитой витрины. Диллинджер кое-как запихал Макли на заднее сиденье, сел за руль и погнал машину.

 — Чертов Мартин задал стрекача, — злобно шептал он.

 Мартин уже заворачивал за угол. Но тут его ждал сюрприз — полицейский кордон. Перегородив улицу машинами, стражи порядка укрылись за ними с пистолетами, автоматами и дробовиками.

 Мартин попытался, не сбавляя хода, развернуться и врезался в фонарный столб. Под бешеным огнем Мартин и Пирпонт кое-как выскочили из разбитого автомобиля и побежали, отстреливаясь на ходу.

 Фултону тоже кое-как удалось выбраться через заклинившую дверь. В каждой руке у него было по пистолету сорок пятого калибра. Но он успел выстрелить только один раз. Очередь из автомата загнала его обратно в машину. Он захлопнул за собой дверцу, но пули пробивали ее. Фултон привалился к двери и затих, а через отверстия на мостовую закапала кровь.

 На этом и оборвался жизненный путь бандита Фултона, который прожил всего-навсего двадцать пять лет.

 Диллинджер тоже свернул за угол, но увидел полицейский кордон. Он резко затормозил. Мартин и Пирпонт были совсем рядом, хотя полицейские вели по ним ураганный огонь.

 Не теряя времени даром, Диллинджер лихо развернул машину на заднем ходу на двух колесах. Пирпонт изловчился и вскочил на подножку. В зеркальце Диллинджер увидел Эдди Мартина. Тот бежал изо всех сил за уходившей машиной, отчаянно протягивая руки. Это была его последняя надежда. В глазах его были ужас и тоска. Сделав над собой невероятное усилие, он почти поравнялся с машиной.

 Диллинджер повернул голову в его сторону. В его глазах было холодное презрение. Он вытащил кольт сорок пятого калибра и трижды выстрелил.

 Глаза Эдди Мартина остекленели, зрачки расширились. В щеке появилась дырка, изо рта хлынула кровь.

 Диллинджер резко затормозил, отчего машину занесло, но он справился с управлением и свернул в проулок. Эдди Мартин брел по улице, судорожно хватая руками воздух. Прогремела новая очередь из полицейских автоматов. Свинцовый кулак врезался Мартину в спину, он упал ничком, потом пополз. Какое-то время он еще продвигался вперед, пока не затих возле стоявшей у тротуара машины.

 Так скончался мелкий уголовник Эдди Мартин, который умел хорошо водить машину. Покойся с миром, Эдди… 

12

 Ветер завывал, словно стая голодных волков. В воздухе кружились листья. В индейской резервации Ред-Лейк, близ Клируотера, штат Миннесота, был вечер.

 Дверь небольшой хижины распахнулась. На пороге возникли две фигуры: Билли Фрешетт и Диллинджер.

 Диллинджер приехал сюда за ней. Он тащил Билли за руку, ее крики заглушал ветер. За ними выбежала грузная женщина и стала хватать их за руки. Диллинджер толкнул ее, она упала, и, лежа, продолжала стенать. Диллинджер подхватил Билли на руки и понес к машине, стоявшей за деревьями.

 * * *

 Машина неслась сквозь ночь.

 Впереди сидели Диллинджер и Билли, сзади лежал без сознания Чарли Макли. Диллинджер только что кончил рассказывать о том, что случилось после того налета на банк в Чикаго. Билли слушала и плакала.

 — Ты убил Эдди? — спросила она сквозь слезы.

 — Да, — сказал Диллинджер и взгляд его сделался ледяным. — Я выстрелил ему в рожу.

 — За что? За что, ты его, Джонни?

 — За тебя.

 Билли тихо ахнула. Она была сражена наповал этими двумя словами.

 — За меня? — переспросила она.

 — Я люблю тебя, Билли, — говорил Диллинджер. — Потому-то я и убил его. Я люблю тебя. Я не могу без тебя… Я убил его из-за тебя. — Он повернул голову и посмотрел на побледневшую спутницу. — Что еще может сделать мужчина ради любимой женщины? — спросил он.

 Машина мчалась по пустынной и темной прерии.

 Вокруг не было ни домов, ни огней, никаких признаков жизни.

 * * *

 Они мчались сквозь ночь и ветер.

 Билли заснула, положив голову на плечо Диллинджера, который время от времени поглядывал назад, следя за Макли.

 Тот поменял положение на сиденье и пришел в сознание, но по-прежнему чувствовал себя очень плохо.

 — Все пули прошли навылет, — сказал Диллинджер, желая успокоить партнера. — А могли бы задеть кость. Тогда твои дела действительно были бы хреновые.

 — Когда похоронишь меня, Джонни, поставь табличку с именем, — слабо отозвался Макли. — Не хочу лежать, как какой-то бродячий пес, без имени.

 — Ты еще поживешь, — отозвался Диллинджер. — Я видел ранения посерьезнее.

 — Я был известен в Америке, Джонни, — говорил Макли. — И не хочу сгинуть безымянным… Нет, я Чарли Макли, Потрошитель Банков. Ты слышишь меня, Джонни?

 — Слышу.

 — Я не был подзаборной швалью…

 — Не был, не был, — отозвался Диллинджер. — Еще мальчишкой я читал о тебе. О тебе и о Генри Старре. О Френке Нэше, Рее Таррелле. Ты пользовался авторитетом.

 — И с мафией я никогда не якшался, — продолжал слабым голосом Макли. — Когда я удрал из тюряги, они подослали ко мне в Чикаго человека. От Капоне. Синдикат предлагал мне стать у них автоматчиком…

 — Ну, а ты?

 — А я велел им засунуть автомат себе в задницу. Я не стрелял в людей по чьему-то там приказу. Я не убийца, а грабитель. Так я зарабатывал себе на хлеб.

 — Понятно, — сказал Диллинджер. — Все понятно, Чарли…

 Чарли Макли задумчиво посмотрел в окно на черную прерию.

 — Когда-то это была великая страна, Джонни, — снова заговорил он. — Тут были самые богатые банки в мире. Господи! Люди выстраивались в очередь на два квартала, чтобы положить деньги в банк, который я потом брал. Они съезжались в Чикаго из десяти штатов. Привозили с собой сыновей и дочерей. Ехали на грузовиках и легковушках через поля пшеницы, которые тянулись от океана до океана. На фермах были свиньи величиной с бизонов… И столько кур, что небо почернело бы, если бы все они разом взлетели, а земля побелела бы на много миль, если бы они снесли по яйцу. — Чарли замолчал, чтобы набрать побольше воздуха в легкие, потом снова заговорил: — Это были крутые люди. Сам черт им не брат! И гордые… Когда я забирал их деньги, они только качали головами, говорили: «У парня крепкие нервы». И все! Никаких жалоб, никаких слез… Они принимались зарабатывать еще. Куда все это исчезло? Видит Бог, я любил этих людей…

 Чарли Макли вдруг замолчал и повалился на бок, прижавшись щекой к холодному стеклу. Он лежал с закрытыми глазами.

 Так скончался Чарли Макли. Банк, который он ограбил с Диллинджером в Восточном Чикаго, стал для него последним.

 * * *

 Прерия тянулась от горизонта до горизонта. У обочины шоссе притулилась машина. За холмами алел восход.

 Среди утреннего безмолвия одиноко маячили две фигуры. В десяти шагах от шоссе стояли Билли и Диллинджер. Они смотрели на груду камней, увенчанную небольшим деревянным крестом.

 Билли устало прислонилась к Диллинджеру. По-прежнему неистовствовал ветер, безжалостно трепал ее длинные темные волосы.

 Диллинджер бросил последний взгляд на грубо сколоченный крест, к которому была пришпилена бумажка в двадцать долларов, потом заговорил:

 — Я не поставил таблички с именем на этой могиле, потому что Чарли Макли слишком прославился в этой стране. По известности он не уступает Батчу Кассиди, Сэму Бассу, Колу Янгеру, Джесси Джеймсу. Если станет известно, что тут лежит Чарли Макли, найдется затейник, который выкопает его, чтобы потом продавать кости как сувениры. Потому-то я решил оставить могилу безымянной. Тут покоится старик, время которого истекло. Аминь.

 Он снял шляпу и на несколько минут застыл в молчании. Потом сказал:

 — Пора, Билли.

 Он взял ее за руку, и они пошли к машине. 

13

 Мелвин Первис расположился в плюшевом кресле-качалке в убогой гостиной. Он был один. Первис обжег сигару «Монте-Кристо», ловко обрезал кончик, вставил в рот и затянулся, проверяя, хорошо ли проходит воздух.

 К дому подъехала машина. Из нее вышел крупный грузный мужчина, который посмотрел сначала направо, потом налево. Убедившись, что все вокруг спокойно, он достал из машины тяжелую сумку.

 Мелвин Первис ждал именно его. Джон Клутас, известный под прозвищем Симпатяга Джек, был киллером и киднеппером. Он убивал и похищал людей. Его имя значилось в списке наиболее опасных преступников Америки.

 Увидев, что Клутас вот-вот появится, Мелвин Первис надел серые бархатные перчатки.

 Не ожидая подвоха, Симпатяга Джек вошел в дом.

 Он посмотрел вверх, на высокую лестницу, и начал медленно подниматься по ступенькам со своей тяжелой ношей.

 Мелвин Первис курил сигару. Теперь он сидел в прихожей с автоматом Томпсона на коленях.

 Симпатяга Джек поднялся наверх, тяжело дыша и отдуваясь. Он поставил сумку и стал нашаривать ключ. Отперев дверь, он увидел, что в прихожей сидит незнакомый человек и смотрит на него.

 Их взгляды встретились.

 — ФБР — коротко сказал Первис.

 Симпатяга Джек сунул руку в карман, но было поздно. У Первиса на коленях лежал автомат. Он нажал на спусковой крючок, и загрохотала очередь.

 Симпатяга Джек отлетел назад в открытую дверь и покатился вниз по лестнице. Пистолет выстрелил сам собой.

 Затем Джек врезался в стену у подножья лестницы.

 Мелвин Первис выпустил еще одну очередь в обмякшее тело бандита. Затем улыбнулся и затянулся сигарой. Аромат «Монте-Кристо» доставлял ему истинное наслаждение. 

14

 Похоронив Чарли Макли, Диллинджер и Билли двинулись в Таксон, штат Аризона.

 Они ехали в новеньком «бьюике» с откидным верхом.

 Они мчались по пустыне, тянувшейся до самых гор на горизонте. Диллинджер свернул с шоссе на обочину и выключил мотор. Сейчас они были на горном склоне, откуда окрестности просматривались на много миль.

 — Погляди вон туда, — сказал Диллинджер, показывая рукой вдаль, на юг.

 — По-моему, тут одна сплошная пустыня, — сказала Билли.

 — Посмотри хорошенько, там у горизонта город.

 — А, теперь вижу…

 — Это Мексика, — сообщил он.

 — Мексика, — повторила Билли, словно пробуя на слух это слово.

 Они сидели и смотрели туда, где начиналась другая страна. На Диллинджере были щегольский новый костюм и серебристо-серая стетсоновская шляпа, [Широкополая фетровая шляпа с высокой тульей.] какие носят на американском Западе. Билли тоже приоделась.

 — Всю свою жизнь я хотел грабить банки, — задумчиво говорил Диллинджер, глядя на Билли. — Носить маску, махать пушкой… Но теперь я добился своего. Обо мне пишут газеты, говорят на всех углах, а радости нет как нет… Есть усталость…

 — Неужели это твоя детская мечта? — удивилась Билли. Как ни странно, она до сих пор ничего не знала об этом загадочном человеке, с которым ее свела судьба. Она надеялась, что теперь кое-что ей станет ясно.

 — Да, — кивнул он. — Ребята собирались стать пожарниками, машинистами, некоторые — полицейскими. А мне хотелось отбирать у людей их денежки!

 — И еще тебе, наверное, хотелось, чтобы твои портреты висели во всех почтовых отделениях Америки… Разыскивается опасный преступник, да?

 — Да… А теперь вот гоню машину по этой пустыне. А в багажнике семьдесят тысяч долларов. Куда податься?

 — Тебе решать, Джонни…

 — Я мог бы запросто рвануть в Гвадалахару и жить там до конца дней своих, как египетский фараон. — Какое-то время Диллинджер смотрел на дорогу, потом грустно покачал головой. — Нет, это не по мне…

 — Я так и подумала, — сказала Билли. — И вообще, разве можно так разочаровывать твоих клиентов? А что скажут полицейские?

 И они рассмеялись.

 Диллинджер снова сел за руль, и «бьюик» покатил по аризонской пустыне в алом зареве заката.

 На окраине Таксона, на большой поляне полным ходом шла фиеста. В одном углу танцевали кадриль, в другом громко играл оркестр в стиле кантри.

 В тени под деревьями стояли машины гулявших. В одном автомобиле сидел шериф Таксона Большой Джим Уоллард. Он приглядывал за порядком.

 Он посмотрел направо и увидел, что возле «бьюика» собралась небольшая группка. Большой Джим не знал, что это за люди, но они показались ему подозрительными. И мужчины, и женщины были в новеньких десятигалонных шляпах, а водитель «бьюика», бывший у них за главного, прицепил себе на пиджак звезду шерифа.

 Банда Диллинджера снова собралась вместе.

 Гарри Пирпонт был с Мери, а Гомер Ван Метер держал под руку высокую соблазнительную блондинку.

 — Джентльмены, — сказал Гомер Ван Метер, обращаясь к Пирпонту и Диллинджеру. — Разрешите представить вам Перл. Она поет в «Желтом сомбреро».

 — Значит, вы в шоу-бизнесе, — вежливо откликнулся Диллинджер. — Живете блестящей жизнью?

 — Это Арт Лонг, Перл, — представил Ван Метер блондинке Диллинджера. — А это еще один мой старый приятель, Сэм Филлипс. А это их супруги.

 — Вы очень похожи на Диллинджера, мистер Лонг, — весело заметила Перл.

 — Боже, надеюсь, это кажется только вам, — также весело отозвался Диллинджер. — А вот мои друзья говорят, что я похож на Дугласа Фербенкса.

 — Диллинджер мне нравится больше, — сказала Перл.

 * * *

 Между тем двое помощников шерифа притащили к машине Большого Джима перепуганного мексиканца.

 — Значит, так, приятель, — говорил Большой Джим, с прищуром глядя на мексиканца. — Если я все правильно понял, эти джентльмены дали тебе сотню, чтобы ты отнес в отель их чемоданы.

 Мексиканец кивнул.

 — А чемоданы были тяжелые, так?

 Мексиканец был так перепуган, что смог только еще раз кивнуть.

 Тогда Большой Джим ткнул своим толстым пальцем туда, где небольшая группа новоприбывших стояла у «бьюика» и обменивалась репликами насчет происходившего.

 — Это они? Точно?

 Мексиканец снова кивнул.

 — Я не собираюсь отбирать у тебя деньги, — сказал шериф мексиканцу. — Я просто хочу их одолжить, понял?

 Тот снова кивнул.

 — Ты ведь мне доверяешь, парень?

 Мексиканец снова сделал движение головой, но на сей раз оно скорее означало «нет».

 Тогда Большой Джим обернулся к своим помощникам.

 — Гоните его отсюда, — приказал он.

 Когда мексиканца вытурили, Большой Джим сосредоточился на стодолларовой бумажке.

 — Джентльмены, — наконец возвестил он. — Купюра краденая.

 — Почему ты так решил? — поинтересовался один из его помощников.

 Большой Джим значительно прищурился.

 — Сочетание этой вот бумажки и тех парней с новой машиной и девицами означает, что все они уголовники.

 — Почему собственно? — поинтересовался большеглазый помощник помоложе.

 — Потому что честные люди не живут так роскошно, — ответил Большой Джим с легким раздражением. — Ладно, пойдите понаблюдайте за гостями. 

15

 Гомер Ван Метер и Перл присоединились к танцующим кадриль. Ван Метер получал большое удовольствие от танца и изумлял местных необычными коленцами.

 Диллинджер, Пирпонт, Мери и Билли стояли, смотрели на них и хлопали в такт.

 — Ты знаешь, Джонни, — задумчиво сказал Пирпонт, глядя на танцующих. — У нас уже нет Чарли, Мартина и Фултона. Нам не помешало бы пополнение.

 — Я еще не видел такого банка, который мы не могли бы взять втроем, — весело отозвался Диллинджер. — У тебя на этот счет особое мнение?

 — Ты начинаешь верить тому, что о тебе пишут газеты, — усмехнулся Пирпонт.

 — А ты разве не веришь? — отозвался Диллинджер.

 Лицо Гарри Пирпонта расплылось в улыбке.

 — Очень даже: верю, — сказал он.

 Большеглазый помощник шерифа снова подошел к машине Большого Джима и наклонился к окошку.

 Большой Джим листал полицейский журнал «Крайм уэйв».

 — Ну, посмотрел на него вблизи? — осведомился шериф.

 — Видел его, как вас.

 Большой Джим открыл журнал на странице с фотографией Клайда Барроу.

 — Этот? — спросил он.

 Помощник быстро глянул на фотографию и покачал головой.

 — Нет.

 Большой Джим перелистал еще несколько страниц и показал своему помощнику фотографию Красавчика Флойда.

 — Нет, не этот, — снова покачал головой молодой полицейский.

 Шериф перевернул еще одну страницу. На этот раз перед помощником возникли лица Чарли Макли и Гомера Ван Метера.

 — Вот один из них, — возбужденно заговорил помощник, ткнув в фото Гомера. — Готов поклясться, что это он.

 Шериф перевернул еще одну страницу.

 «Джон Диллинджер, — гласил заголовок. — Преступник номер один».

 — Боже! — воскликнул помощник. — И он тоже!.. Клянусь головой.

 * * *

 Билли Фрешетт взяла под руку Диллинджера, и они направились туда, где танцевали так, как это было принято на Старом Западе. Оркестр состоял из аккордеона, скрипки и пары банджо. Сейчас они играли «Ред-ривер-вэлли».

 — Мне нравится эта песня, — сказал Диллинджер, напевая себе под нос мелодию.

 — Не смотри так на меня, — сказала Билли.

 — Хочешь потанцевать? — спросил он.

 — А ты умеешь?

 — Наверное…

 Он снял свою десятигаллоновую шляпу и отбросил в сторону. Потом, чуть поклонившись, предложил руку Билли. Она посмотрела на него с улыбкой.

 И тут вдруг Диллинджер напрягся.

 За спиной Билли он увидел фигуру шерифа. Большой Джим Уоллард шел в их сторону. Диллинджер окинул взглядом собравшихся. Глаза его тревожно забегали.

 Он заметил, что на помощь шерифу спешило двое или трое его ребят.

 Затем шериф заговорил. Громко и четко:

 — У меня в руке пушка, мистер Диллинджер. Я Большой Джим Уоллард. Я убил уже тридцать пять бандитов и ничего не имею против того, чтобы убить и тридцать шестого. Так что пошли по-хорошему.

 * * *

 Шериф и его помощники повели Билли и Диллинджера туда, где стояли их машины.

 Вскоре из толпы появились Гомер Ван Метер и Перл.

 Гомер увидел Диллинджера и здоровяка-шерифа с дробовиком.

 Он сделал попытку незаметно раствориться в толпе. Но было поздно. Помощники шерифа заметили его.

 — Куда ты, солнышко? — спросила Перл. — Что случилось?

 Она повернулась, увидела, как к ней приближаются вооруженные люди, и закричала.

 * * *

 Гарри Пирпонт удивленно озирался по сторонам. Мери тоже.

 — Полиция, — лихорадочно заговорила Мери. — Они взяли Джонни. Тебе надо сматывать удочки и побыстрее.

 Гарри Пирпонт быстро посмотрел на нее и произнес:

 — Сент-Пол, детка… Сент-Пол… Встретимся там.

 Затем он повернулся, побежал и скрылся за деревьями. 

16

 Поимка Диллинджера стала праздником для газетчиков.

 По всей стране газеты выходили с огромными шапками:

 ДИЛЛИНДЖЕР ВЗЯТ ЖИВЫМ В ТАКСОНЕ.

 ПОЛИЦИЯ ПОЙМАЛА ПРЕСТУПНИКА НОМЕР ОДИН… ЧЛЕНЫ БАНДЫ ЕЩЕ НА СВОБОДЕ. БАНДИТЫ СО СРЕДНЕГО ЗАПАДА ИДУТ НА ВЫРУЧКУ ДИЛЛИНДЖЕРУ. ГАРРИ ПИРПОНТ ПОКЛЯЛСЯ ОТОМСТИТЬ… ПОДРУГА ДИЛЛИНДЖЕРА ЗАЯВЛЯЕТ: «ОН КАК КИНОЗВЕЗДА». ШЕРИФ УОЛЛАРД РАД ВОЗМОЖНОСТИ ВЗЯТЬ ВСЮ БАНДУ.

 Были и другие заголовки, но они повторяли примерно то же самое.

 * * *

 Жителям Таксона было позволено посмотреть на Диллинджера в тюремной камере. Самые разные люди поспешили воспользоваться этой возможностью.

 Ковбой с жестким неулыбчивым лицом посмотрел на него сквозь прутья камеры и сказал:

 — Ты не такой уж и крутой, приятель.

 — Дай мне выйти отсюда, и мы увидим, кто из нас крутой, — буркнул Диллинджер.

 Посетители охали, ахали и выражали свое большое удовольствие. Это было занятнее, чем кино.

 — Давайте, пошевеливайтесь, — покрикивал охранник. — Все хотят посмотреть на нашего гостя.

 Жители Таксона таращились на знаменитого бандита и отпускали шуточки.

 — Мой папа сделал бы из тебя котлету, — сообщил ему курносый мальчуган.

 — Кто вам больше нравится — блондинки или рыжие? — кокетливо осведомилась костлявая девица, возбужденно оглядывая Диллинджера.

 — Цвет волос не имеет для меня значения, — ухмыльнулся Диллинджер. — А вот задница — совсем другое дело.

 Она хихикнула, покраснела и поспешила к своим подругам, чтобы поделиться с ними услышанным.

 Затем к камере подошел человек в темном костюме и белом крахмальном воротничке. Он посмотрел на Диллинджера в упор и заявил:

 — Ты пятно на человечестве и оскорбление Творцу. Но Джон Эдгар Гувер постарается воздать тебе по заслугам. Сначала он поджарит тебя на электрическом стуле, а потом уж ты попадешь к чертям на сковороду.

 На это Диллинджер не нашел, что ответить. 

17

 ЧЕТЫРЕ ШТАТА ХОТЯТ ПОЛУЧИТЬ ДИЛЛИНДЖЕРА.

 ДИЛЛИНДЖЕРУ ПРЕДЪЯВЛЕНО ОБВИНЕНИЕ В УБИЙСТВЕ В ШТАТЕ ИНДИАНА. ДИЛЛИНДЖЕРА ПЕРЕВОДЯТ В ТЮРЬМУ КРАУН-ПОЙНТА, ИНДИАНА. БАНДИТЫ МОГУТ ОТОМСТИТЬ!

 * * *

 Краун-Пойнт, Индиана. Тюрьма округа Лейк.

 Вокруг тюрьмы спешно выкопали рвы и положили мешки с песком. Были установлены пулеметы Льюиса. Национальные гвардейцы несли охрану, вооруженные винтовками Браунинга и «спрингфилдами». Полицейские были готовы в любой момент открыть огонь из автоматов Томпсона и дробовиков. Возле тюремного гаража стоял легкий танк. Члены Американского легиона, старики в повидавших виды фуражках военного образца и с медалями за давным-давно отгремевшие войны, несли дозор вместе с молодыми гвардейцами.

 Были приняты все меры предосторожности. Тюрьма округа Лейк, где теперь находился Диллинджер, превратилась в самый охраняемый объект на территории Соединенных Штатов.

 То и дело к тюрьме подъезжали машины, и из них выбирались различные чиновники, которых затем препровождали внутрь. За кордоном из полицейских толпились любопытные. Газетчики роились, словно пчелы над полем клевера.

 Диллинджер находился в кабинете шерифа.

 Репортеры толкались локтями, чтобы поближе пробраться к главному преступнику Америки, который стоял под охраной двух вооруженных полицейских, расположившихся по бокам и чуть сзади. Рядом с Диллинджером стоял невысокий, модно одетый человек. Это был прокурор Джеймс Роберт Эстилл. Чуть сзади маячил шериф округа Лейк. То и дело помещение озарялось вспышками фотокамер. Прибывали все новые и новые репортеры. Казалось, идет карнавал или какой-то другой праздник.

 — Почему на тебе нет шляпы, Джонни? — поинтересовался один газетчик.

 — У меня ее, видать, украли, — крикнул Диллинджер, и его слова утонули в общем хохоте.

 — Что ты думаешь о президенте, Джонни? — последовал новый вопрос, и в помещении наступила относительная тишина. Всем хотелось услышать ответ.

 — Лично я за Рузвельта, — сообщил Диллинджер после короткой паузы. — Я за новый курс. Я одобряю поддержку банков.

 Снова раздался взрыв хохота.

 — Это вы убили патрульного О’Мэлли? — полюбопытствовал репортер-коротыш.

 — Я никогда никого не убивал, — возразил Диллинджер. — Я ворую деньги.

 — Но известно, что у вас есть оружие и вы порой пускаете его в ход, — не унимался репортер.

 — Грабить банки — опасное занятие, а оружие — средство самозащиты, — улыбнулся Диллинджер.

 — Как вам эта тюрьма? — крикнул очередной газетчик.

 — Неплохое местечко, — сказал Диллинджер, немного подумав. — И люди симпатичные. Но все их старания напрасны. Нет такой тюрьмы, из которой не убежал бы Джон Диллинджер.

 — Еще раз, пожалуйста, — попросил репортер, записывая.

 — С удовольствием. Нет такой тюрьмы, из которой не убежал бы Джон Диллинджер.

 — Ваше мнение об окружном прокуроре?

 Диллинджер покосился на Эстилл а, а тот ему улыбнулся.

 — Мне он нравится, — крикнул Диллинджер. — Мне нравится шериф, мне нравится мистер Эстилл. Думаю, мы сработаемся.

 — Обнимитесь с ним, мистер Эстилл, а мы вас щелкнем. Шериф? Не возражаете? — крикнул один фотограф.

 Представители закона не выказали никакой готовности обниматься с преступником, но Диллинджер проворно положил руки на плечи и тому и другому. Фоторепортеры взвыли от восторга и наперебой защелкали камерами, боясь упустить отличный кадр. 

18

 Первис читал газету. Сэм Каули стоял у него за спиной и смотрел на страницу. Они купили газету на углу, рядом с офисом. На первой полосе был огромный снимок: улыбающийся Диллинджер обнимает за плечи прокурора и шерифа округа Лейк. Заголовок гласил: «ТЮРЬМА ЕМУ НЕ ПОМЕХА».

 — А мы опять только во второй колонке, — буркнул Первис и стал читать вслух: — «Мелвин Первис, шеф западного отделения Федерального бюро расследований, утверждает, что не пройдет и месяца, как он положит конец подвигам Красавчика Флойда. Он приветствует техасских рейнджеров, расстрелявших Бонни и Клайда». — Первис оторвался от газеты и сказал: — Напомни мне, Сэм, чтобы я не забыл послать тому парню коробку сигар.

 — Ты уже послал.

 — Правда? Нет, это мне не нравится… Очень не нравится.

 — Что тебе не нравится? — удивился Каули.

 — То, что этот подонок Диллинджер опять получает верх первой полосы, а нас упоминают где-то внизу. Ты должен чаще появляться на публике, Сэм. Давай интервью направо и налево. Пусть вся страна знает, какой ты орел. Дело не в том, чтобы переловить этих крыс…

 — Для меня как раз это самое главное. Поскорее переловить этих крыс. И наш шеф, по-моему, хочет того же.

 — Я не собираюсь критиковать Джона Эдгара, — отозвался Первис, — но он всегда не прочь напомнить общественности, кто главный.

 Появился мальчишка, который стрелял в сверстника из воображаемого пистолета.

 — Эй, малыш, подойди-ка сюда, — окликнул его Первис.

 Мальчик пугливо приблизился.

 — Во что играешь? — осведомился Первис.

 — В полицейских и воров, — смущенно признался он, глядя в землю.

 — Ну и кто же ты?

 — Вор, конечно…

 — Вот как? Имей в виду, дружок, преступления не окупаются. Отец, наверное, говорил тебе об этом.

 — У меня нет отца, — буркнул мальчишка.

 Первис помрачнел.

 — Это плохо, — сказал он. — У мальчишек должны быть отцы. — Помолчав, он спросил: — А кто я, знаешь?

 — Нет.

 — Я Мелвин Первис. Из ФБР.

 — Так я и поверил.

 — Хочешь взглянуть на мой значок?

 — Хочу.

 Первис вынул значок, показал мальчишке. Тот густо покраснел и снова уставился в землю.

 — А хочешь, я покажу тебе мой пистолет? — продолжал Первис.

 — Хочу! — оживился мальчишка.

 Первис вытащил свой никелированный «суперавтоматик» тридцать восьмого калибра, вынул из него обойму.

 — Так надо! — пояснил он. — И не потому, что я тебе не доверяю. Просто если с тобой что-то случится, то мне всегда будет не по себе при виде таких, как ты.

 — А у вас есть сын? — спросил мальчишка.

 — Нет, — грустно ответил Первис. — Я — как ты. У меня нет никого. Ну, бери, — он протянул пистолет.

 Мальчишка взял оружие. Рука его дрожала.

 — А отец у вас есть? — снова спросил он.

 — Нет, — покачал головой Первис. — Ну, как пушка?

 — Тяжелая, — сказал мальчик после некоторого раздумья.

 Первис взял у него пистолет, снова загнал в него обойму и спрятал в кобуру.

 — Когда подрастешь, он не покажется тебе таким уж тяжелым. Если пожелаешь, можешь заиметь такой же. И значок, — добавил он.

 Но мальчишка покачал головой.

 — Я не пойду работать в ФБР.

 — Почему?

 — Для этого надо учиться.

 — А тебе все равно надо ходить в школу.

 Мальчишка вдруг широко ухмыльнулся.

 — А Диллинджер не ходил в школу, — сообщил он. И с этими словами убежал.

 Первис и Каули посмотрели ему вслед.

 Мальчишка вдруг остановился и посмотрел на Первиса.

 — К твоему сведению, Диллинджер сидит в тюрьме! — крикнул Первис.

 Мальчишка печально посмотрел на Первиса, потом помахал рукой на прощанье и исчез за углом.

 Первис тоже помахал ему, потом обернулся к Каули.

 — Ну, что скажешь?

 — Не все мальчишки, как этот, — произнес Каули. 

19

 Диллинджер сидел в камере и что-то вырезал перочинным ножом из картофелины. Вокруг толпились надзиратели и полицейские. Один из них подошел к нему и сказал:

 — В четыре с тобой хотели бы встретиться газетчики.

 — Нет, никаких пресс-конференций, — помотал головой Диллинджер.

 — Почему?

 — Некогда. — Помолчав, он сказал: — Мне бы деревяшку…

 — Ничего деревянного! — покачал головой полицейский. — Не положено. А мыло на здоровье! Можешь даже им помыться.

 — Завтра, на слушании мне бы хотелось выглядеть по-человечески, — сказал Диллинджер. — Может, кто-нибудь почистит мне туфли?

 — Мне это нравится! — хмыкнул полицейский.

 — Редкое нахальство, — согласился его напарник.

 — Послушай, приятель, — заговорил третий. — Мы тут не для того, чтобы обслуживать тебя. Наша задача — проследить, чтобы ты предстал перед правосудием, а потом, глядишь, и перед Всевышним.

 — Мы всегда готовы подать тебе электрический стул, — сострил один надзиратель.

 — Это наш долг перед обществом, — кивнул другой. — Хочешь быть в сверкающих ботиночках, сам их и почисти.

 Они удалились, оставив его одного. Вскоре ему прислали банку гуталина и кусок мыла.

 Диллинджер не стал терять времени даром. Он вынул нож и принялся обрабатывать кусок мыла. На полу выросла горка мыльной стружки.

 Вскоре из куска мыла возникло точное подобие пистолета. Диллинджер снял крышку с банки гуталина, огляделся и, удостоверившись, что за ним никто не подглядывает, стал красить пистолет.

 Двое надзирателей появились в проходе с тележкой. Они снимали с нее подносы с едой и проталкивали в щели между полом и дверьми камер. Диллинджер сидел, закрыв лицо руками, словно о чем-то размышлял. Когда тележка оказалась у его камеры и надзиратель нагнулся, чтобы просунуть поднос и ему, он коротко свистнул.

 Надзиратель поднял голову. Он увидел нацеленный на себя пистолет.

 — Отпирай дверь, — процедил Диллинджер сквозь зубы. — Быстро.

 — Это у тебя игрушка, — усмехнулся надзиратель.

 — Хочешь дырку в башке? — рявкнул Диллинджер. — Открывай, кому говорят!

 Второй надзиратель навел на него винтовку.

 — Положи ее на поднос, — велел ему Диллинджер. — А то стреляю.

 Второй надзиратель послушно положил винтовку, а первый отомкнул дверь камеры.

 — Теперь отойдите! — рявкнул Диллинджер.

 Они снова безропотно подчинились. Диллинджер вышел из камеры. Он подобрал винтовку, но продолжал держать надзирателей под прицелом своего псевдопистолета.

 — Откуда у тебя пушка? — поинтересовался первый надзиратель.

 — Адвокат принес, — охотно отозвался Диллинджер. — А ну-ка, марш в камеру! Для чего, по-вашему, существуют адвокаты? — добавил он с ухмылкой.

 Когда надзиратели заходили в камеру, Диллинджер быстро отобрал у них револьверы.

 — Кто из вас женат? — спросил он.

 — Я! — выпалил первый.

 — Тогда ты остаешься. А ты, — показал он пальцем на второго, — пойдешь со мной.

 Неженатый надзиратель двинулся вперед. Диллинджер щелкнул затвором винтовки и навел ее на беднягу. Соседние камеры пустовали, но в конце прохода кое-кто из заключенных с улыбкой следил за происходящим.

 — Добрый вечер, мистер Диллинджер, — окликнул его один арестант, высокий худой негр со впалыми щеками.

 — Как тебя зовут? — коротко осведомился Диллинджер.

 — Рид Янгблад, сэр.

 — За что сидишь?

 — За убийство.

 — Кого убил?

 — Жену и торговца Библиями. Застал их в постели.

 Диллинджер окликнул надзирателя, не отводя от него винтовки.

 — Выпусти парня, — велел он. 

20

 Начальник тюрьмы Диксон шел по проходу между камерами в сопровождении трех автоматчиков. Вид у него был мрачный.

 — Ну, если это его очередная шутка… — ворчал он. — Как мне надоели эти фокусы…

 Один из охранников отомкнул стальную дверь, и они оказались в блоке особого режима. Затем вдруг начальник куда-то исчез, а его сопровождавшие стояли с глупыми лицами, подняв руки вверх.

 Вскоре и начальник, и его свита уже шагали по проходу, положив руки на головы, а за ними шествовали Диллинджер и Янгблад с автоматами.

 Весь блок особого режима пробудился. Тюремные охранники заняли позиции, взяв под прицел маленькую процессию, но больше им нечем было помочь попавшим в беду. Заключенные приникли к прутьям решеток.

 — Вот это да! — воскликнул один из них. — Молодчина!

 — Ловко ты их, Джонни, — крикнул второй вдогонку удалявшемуся по проходу Диллинджеру.

 — Забери с собой этих псов, — попросил третий.

 В камерах дружно и радостно голосили.

 Диллинджер шел с холодной улыбкой. Янгблад не спускал глаз с тех, кого держал на мушке.

 Они шли по узкому коридору.

 — Теперь к гаражу, начальник, — процедил сквозь зубы Диллинджер. — И смотри, не ошибись.

 — Здесь они не станут стрелять, чтобы не попасть в меня, Джонни, — сказал Диксон. — Но я не ручаюсь за национальных гвардейцев.

 — Главное, не волноваться, начальник, — усмехнулся Диллинджер. — В глубине души им всем хочется, чтобы я опять вышел сухим из воды.

 И они двинулись к гаражу.

 * * *

 Тюремный гараж пустовал, если не считать двух побитых старых автомобилей. В гараже никого не было видно, но зоркий глаз Диллинджера заприметил ноги, торчавшие из-под машины, стоявшей на домкрате.

 — А ну-ка вылезай, приятель, — крикнул он.

 — Неужели не видно, что человек, занят, — послышался недовольный голос механика. — Это просто свинство.

 — Лучше делайте, что вам сказано, — подал голос Диксон, стараясь говорить спокойно.

 Механик выбрался из-под машины. Казалось, он сейчас полезет в драку. Но сообразив, кто пожаловал в гараж, он мигом утратил воинственность.

 — Вот это да! — воскликнул он. — Я видел твое фото в газетах!

 — Какая тут самая быстрая машина? — осведомился Диллинджер.

 — Вот это да! — снова повторил механик, пропустив вопрос мимо ушей. Но под зловещим взглядом Диллинджера он опомнился. — Самый быстрый тут «форд» шерифа, но «понтиак» покрепче, так что если надо преодолевать подъемы…

 — Беру машину шерифа, — принял решение Диллинджер. — Он вряд ли рассердится.

 — Рассердится да еще как, — возразил механик.

 — Шериф — мой лучший друг. Хватит трепаться. Садись за руль, пока я тебя не пристрелил.

 — Есть, — отчеканил механик и юркнул на переднее сиденье.

 — Кто там снаружи? — обернулся Диллинджер к охранникам.

 — Национальная гвардия. И Американский легион. У них есть танк, — сказал один из охранников.

 — Плевал я на танк! Слушайте меня внимательно: вы трое выходите, открываете ворота. Через две минуты мы выезжаем. И чтоб без фокусов! И пусть они там хорошенько пораскинут мозгами — чуть что пристрелю и начальника Диксона, и этого вот типа. Ясно?

 — Так точно, — кивнул охранник.

 — Когда я поеду, то буду оглядываться! — продолжал Диллинджер. — Если увижу, что за мной гонятся, опять-таки начальнику несдобровать. Мне нужна маленькая фора. Так оно выйдет интереснее.

 — Ясно, сэр, — кивнул охранник, и Диллинджер жестом велел ему действовать.

 * * *

 Тем временем национальные гвардейцы срочно занимали боевые позиции вокруг тюрьмы.

 — Значит так, — говорил их командир. — Никакой стрельбы. Мы его возьмем живым. Тепленьким. Я вам это обещаю. Мы сэкономим штату деньги на судебный процесс и сами отлично позабавимся.

 Он договорил, и танкисты надели свои футбольные шлемы. Мотор танка заурчал. Национальная гвардия была настроена решительно.

 * * *

 Диллинджер сидел на заднем сиденье «форда» рядом с Диксоном. Машина катила мимо боевых порядков, словно совершая инспекцию. Диллинджер помахал тюрьме шляпой. «Форд» под прицелом винтовок, автоматов, пистолетов доехал до первого перекрестка и свернул за угол. На мгновение возникла пауза, затем над тюрьмой грянул боевой клич южан-мятежников, и все ринулись к машинам. Охота началась. 

21

 Диллинджер, прищурясь, смотрел в заднее стекло. Они уже были на окраине города. Внезапно он оживился. Потом просиял. На одном из зданий он приметил вывеску: «ПЕРВЫЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ БАНК КРАУ-ПОЙНТА, ИНДИАНА».

 Диллинджер громко расхохотался.

 — А ну-ка рули вон туда, — велел он механику. — Отлично. А теперь давай-ка подъедем к этому банку сзади.

 Выполняя команду Диллинджера, механик только покачал головой.

 — Первый раз вижу такого храбреца, — изрек он.

 * * *

 Диллинджер вошел в банк с автоматом под мышкой.

 — Всем стоять на месте! — громко крикнул он. — Минутку внимания, леди и джентльмены! Я тот самый Джон Диллинджер, которого выставляли на всеобщее обозрение в гостеприимной тюрьме вашего города. Не надо нервничать и делать то, о чем потом вы пожалели бы. — Он широко улыбнулся и добавил: — Сегодня величайший день в вашей жизни. Не сделайте его последним.

 * * *

 Мотор «форда» урчал. Механик сидел, вцепившись в руль. За его спиной сопели Янгблад и начальник тюрьмы Диксон. Последний страшно нервничал. В прогале между домами им было видно, как по улице движется караван легковых и грузовых машин, набитых полицейскими, национальными гвардейцами и членами Американского легиона.

 — Ну и ну, — дивился Янгблад. — Во дает!

 — Ты понимаешь, что тебе за это полагается, Янгблад? — проговорил уголками губ Диксон, и, заглушая его слова, мимо прогромыхал танк.

 — А, семь бед — один ответ, — махнул рукой негр. — Я и так безжалостный убийца. Почему бы, раз уж так сложилась судьба, немножко не позабавиться?

 Несколько минут спустя из банка выбежал Диллинджер. В одной руке у него был автомат Томпсона, в другой мешок с купюрами Федерального резерва США. Он остановился, чтобы поправить шляпу, потом он быстро подбежал к «форду», сел в него, и механик тут же нажал на педаль. Машина рванулась вперед.

 Механик знал, куда ехать без указаний Диллинджера. Он не собирался состязаться в скорости с автоколонной полицейских и прочих вооруженных любителей справедливости. Он двинул машину назад. Когда они снова проехали мимо тюрьмы, Диллинджер еще раз помахал ей шляпой.

 «Форд» выскочил на шоссе. Краун-Пойнт стремительно убегал назад, уменьшаясь в заднем стекле. Машину страшно трясло и подбрасывало.

 — А ну, потише! — крикнул Диллинджер шоферу. — Ты нас всех угробишь. Тридцать — сорок миль в час — то, что нам сейчас надо.

 Механик сбросил скорость.

 — Время у меня есть, — сказал Диллинджер. — С этим как раз полный порядок. 

22

 Смеркалось. Они остановились посредине огромного поля сжатой пшеницы южнее Краун-Пойнта. Впрочем, им казалось, что они попали в затерянный мир.

 Все вышли из машины. Рид Янгблад, механик и начальник тюрьмы стояли и смотрели, как Диллинджер высыпает на землю из мешка доллары. Потом он отшвырнул пустой мешок в сторону. По его предварительному подсчету, улов составлял несколько тысяч долларов. Ветерок подхватил пару купюр, словно вознамерившись похитить их у знаменитого грабителя. Тот потянулся за ними, но потом махнул рукой.

 — А еще говорят, что в стране депрессия, — бормотал Диллинджер. — Нет, лично я этого не заметил.

 Он присел у денежной горы и быстро стал раскладывать деньги по кучкам.

 — Что вы делаете? — осведомился Диксон.

 — Надо поделить добычу, — ответил Диллинджер. — Теперь наши пути-дорожки расходятся.

 — Поделить? — удивился начальник тюрьмы.

 — Ну да. Мне причитается самая большая сумма, — сообщил Диллинджер. — Потому что я профессионал. Потом идет доля Рида — как-никак он тоже арестант. Но и вам двоим обломилось по триста с лишним долларов…

 — Вы совсем с ума сошли! — воскликнул начальник тюрьмы.

 — Вот молодчина! — покачал головой механик.

 Диллинджер поднялся и молча вручил Янгбладу его долю. Потом протянул деньги остальным.

 — Вы действительно думаете, что я возьму краденое? — удивленно спросил начальник тюрьмы.

 — Если бы я так не думал, то поделил бы иначе, — ответил Диллинджер.

 Механик жадно схватил доллары.

 — Я не дурак, чтобы отказываться, — проворчал он.

 — Разве можно брать эти деньги? — гневно осведомился начальник.

 — А машину я за здорово живешь гонял? — обиженно проворчал механик.

 Диллинджер все еще протягивал начальнику тюрьмы его долю.

 Тот пугливо оглянулся. Вокруг не было ни души. Тогда он быстро взял деньги и сунул в карман.

 — Депрессия — не шутка, — пробормотал он. — Люди еле сводят концы с концами.

 — У всех случаются черные полосы, — без тени иронии заметил Диллинджер. Остальные молча кивнули — словно выслушали тост или проповедь. Диллинджер сел в машину.

 — Я не могу взять тебя с собой, Рид, — сказал он Янгбладу. — Но я тебя не забуду. К Рождеству подкину еще деньжат.

 Он дал газ, и машина покатила, подпрыгивая по неровностям поля и оставляя за собой хвост пыли. Оставшиеся смотрели ей вслед, пока она не исчезла из вида.

 — Не доживет он до Рождества, — сказал механик, качая головой.

 — Надеюсь, что доживет, — отозвался начальник тюрьмы. — Ну, а что с тобой делать? — спросил он Янгблада.

 Тот уставился себе под ноги, ковыряя землю носком ботинка.

 — Если вернешься по-хорошему, — предупредил Диксон, — то могут пересмотреть твой смертный приговор.

 Янгблад пожал плечами и отдал Диксону автомат.

 — Только денежки не отбирайте, — попросил он.

 Все трое двинулись по темному полю.

 * * *

 Рид Янгблад решил тоже грабить банки. Но карьеры он не сделал. Первое же ограбление оказалось для него последним — он был убит. 

23

 На следующий день у одного невзрачного дома остановилась машина, из которой вышел человек в низко надвинутой на лоб шляпе. Его явно ждали, потому что дверь дома отворилась и из нее выглянула темноволосая женщина. Это была Билли Фрешетт.

 Она пристально смотрела на фигуру, которая двинулась в ее сторону. Она не хотела ошибиться.

 Человек остановился и поправил шляпу.

 Это был Диллинджер. Он сумел ее разыскать!

 Билли выбежала из дома и побежала к воротам. Оказавшись на улице, она подбежала к Диллинджеру и бросилась на шею. Они закружились в объятьях, потом быстро сели в машину и стремительно умчались.

 * * *

 Они остановились в маленьком городке, где на Мейн-стрит были лишь пара продуктовых магазинов, аптека и кафе с бильярдной под одной крышей. Напротив безлюдного вокзала Диллинджер увидел телефонную будку. Он вошел в нее и набрал номер.

 — Да, да. Офис мистера Первиса, пожалуйста. Мистер Первис у себя? — И после паузы. — Это Джон Диллинджер. Я подожду… Хелло, Первис. Да, не надо заикаться, это Джон Диллинджер. Я прочитал в газетах, что я пересек в украденной машине линию штата и, стало быть, совершил преступление на федеральном уровне. Да, я понимаю, что это смешно… Конечно, нам следовало бы встретиться раньше. Нам не помешало бы изредка обмениваться впечатлениями. Вам понравилось, как я сбежал из тюрьмы? Мне тоже. Скажите, а сколько ваших парней охотится за мной? Только вы один? И еще Джон Эдгар Гувер? Вам не кажется, что я заслуживаю большего? Да… Да, правильно… Я люблю настоящих мужчин. Было приятно перемолвиться с вами словечком, Мелвин. Пока…

 Он повесил трубку.

 Билли заметила, что он не в себе.

 — Ну, что он тебе сказал, Джонни? — спросила она.

 — Кто? — огрызнулся он.

 — Мелвин Первис.

 Внезапно он заорал на нее как бешеный:

 — Чтобы я больше не слышал от тебя этого имени, понятно? 

24

 Неподалеку от Мурсвилла, Индиана, стоял двухэтажный фермерский дом. Его недавно покрасили, амбар и конюшня были крепкими. Этот типичный фермерский дом в Индиане олицетворял собой благополучие и основательность. В нем было что-то идиллическое.

 Мартовским днем 1934 года возле этого дома стояли пожилой мужчина и женщина года на два моложе Диллинджера. Они пристально смотрели на дорогу, которая спускалась к ферме с холма.

 В сторону фермы двигалась машина.

 Из дома вышли еще с десяток мужчин и женщин. Преобладали там люди пожилые, хотя и молодежь тоже присутствовала, — фермеры с небольшим добавлением мурсвиллских лавочников. Они молча смотрели на приближавшуюся машину.

 Новенький седан подъехал к дому и остановился. Из него вышел Джон Диллинджер, обошел машину спереди и открыл дверцу Билли.

 Даже издалека было видно, что на нем сшитый на заказ дорогой костюм, а также шелковая рубашка и галстук-бабочка. На голове была новенькая шляпа, на ногах модные черно-белые туфли. Ногти рук были тщательно ухожены.

 Билли Фрешетт щеголяла в лакированных туфлях на высоком каблуке, в шелковых чулках и в шубке из чернобурки. На одном из пальцев сверкало кольцо с настоящим бриллиантом.

 Это была шикарная парочка.

 Диллинджер направился к пожилому фермеру, но стоявшая рядом с ним молодая женщина не выдержала и бросилась Диллинджеру на шею.

 — Джонни! — приговаривала она. — Джонни приехал!

 Пожилой смотрел на Диллинджера холодно-вопросительно, и Диллинджер выдержал этот взгляд.

 — Добрый день, папа, — сказал он. — Здоров?

 Тот кивнул. Он попытался что-то сказать, но у него ничего не вышло. Он несколько раз прокашлялся и наконец заговорил:

 — Я никогда не одобрял твоих занятий, Джонни. — Тут голос его задрожал. — Я и сейчас скажу тебе: нехорошо нарушать закон. Но нынче другие времена, и раз все так высоко о тебе отзываются, то я говорю… — Тут он осекся, и по его щеке покатилась слеза. — Добро пожаловать, сынок…

 Отец и сын обменялись рукопожатиями и обнялись. Диллинджер положил одну руку на плечо отцу, другой обнял молодую женщину. Затем, тяжело дыша от нахлынувших чувств, они разошлись на несколько шагов, разглядывая друг друга.

 — А это, папа, Билли, — сказал Диллинджер. — Моя подруга.

 — Очень рад, мисс Билли, — отозвался отец.

 — А это моя сестра Мери, — обернулся Диллинджер к Билли.

 Мери посмотрела на Билли и зарумянилась.

 — Не надо ревновать, Мери, — сказал Диллинджер. — Кстати, я кое-что тебе привез.

 Вокруг образовалась небольшая толпа любопытных.

 Диллинджер вынул из кармана что-то завернутое в носовой платок. Когда он развернул платок, то оказалось, что это знаменитый пистолет из куска мыла. Он вручил его Мери, и та взяла с таким видом, словно это был алмаз.

 — Только не отдавай и не продавай это, ладно, — сказал он сестре.

 — Ни за что! — горячо воскликнула она.

 Затем Диллинджер обернулся к остальным, и начался обмен рукопожатиями.

 Вечером устроили барбекью. Кто-то из молодых людей играл на гитаре и пел «Ред-ривер-вэлли», а его подруга сидела, прислонясь к нему.

 Диллинджер танцевал с Билли, его отец — с Мери.

 Потом, вспоминая об этом вечере, Мери говорила:

 — Я зажарила ему цыпленка, сделала кокосовый пирог и все такое прочее… Потом мы пошли погулять в лес. Он взял меня за руку, и мы так прошли мили две. Он сказал, что никогда никого не убивал, и я ему поверила. Еще он сказал: «Возьми то, что пишут в газетах, раздели пополам и умножь на два — получится примерно то, что было».

 Молодой человек, игравший тогда на гитаре, потом вспоминал:

 «Мы не виделись с Джонни с тех пор, как подростками играли в бейсбол. Я познакомил его со своей невестой, а он показал нам автомат, который отобрал у охранника в тюрьме округа Лейк. Он спросил, как у меня дела и чем я занимаюсь. Я ответил, что служу в полиции. Диллинджер пообещал не стрелять в меня — если я не стану стрелять в него».

 Отец Джона Диллинджера вспоминал:

 «Джон так и не научился уважать старших, и прежде всего родителей. Он всегда все делал на свой лад, и я не мог его переубедить».

 Когда гости собирались уезжать, старик подошел к сыну, который сидел за рулем «бьюика». Билли, сидевшая рядом, махала рукой.

 Диллинджер и его отец обменялись рукопожатием, затем Диллинджер дал газ, машина выехала на дорогу и вскоре исчезла из вида. Больше в родной дом Диллинджер не возвращался.

 Потом отец вспоминал:

 «Я спросил его, не собирается ли он жениться на этой девушке. Это было бы только честно. Но он ответил, что пока не знает. Он так и не образумился. Я знал, что он плохо кончит…» 

25

 Несколько заголовков из газет того времени:

 ФБР ОБЪЯВЛЯЕТ ВОЙНУ. ГУВЕР ПРИКАЗАЛ АГЕНТАМ СТРЕЛЯТЬ ПЕРВЫМИ. ДИЛЛИНДЖЕР УХОДИТ ОТ ДВАДЦАТИТЫСЯЧНОЙ АРМИИ ПРЕСЛЕДОВАТЕЛЕЙ. ГУВЕР СУЛИТ СМЕРТЬ «ПРЕСТУПНЫМ КРЫСАМ». ДИЛЛИНДЖЕР ЯВЛЯЕТСЯ ВРАГОМ ОБЩЕСТВА НОМЕР ОДИН. ГУВЕР ПУСТИЛ ПО СЛЕДУ ДИЛЛИНДЖЕРА СВОЕГО АСА — МЕЛВИНА ПЕРВИСА.

 * * *

 Над сценой тянулся огромный транспарант, возвещавший, что здесь проводится конкурс «Мисс Средний Запад».

 Очаровательные участницы в купальниках выстроились на сцене. Оркестр грянул «За голубым горизонтом». И судьи, и многие зрители были в смокингах. Шампанское лилось рекой.

 — Леди и джентльмены, — говорил ведущий со сцены. — Хочу сообщить вам о прибытии одного из наших знаменитейших арбитров… Итак, мистер Руди Валли!!!

 Появление Руди Валли было встречено громом аплодисментов и приветственными выкриками.

 Ведущий поднял руки, призывая к тишине, чтобы можно было сделать новое объявление.

 — Кроме того, нас почтил своим присутствием человек, который на один вечер решил оставить в покое Джона Диллинджера, — мистер Мелвин Первис!!!

 Мелвин Первис встал и поклонился. Его имя вызвало в зале еще больший ажиотаж. Сегодня он затмил кумира радиослушателей Руди Валли.

 * * *

 Газеты живо ухватились за новый сюжет. Запестрели заголовки, замелькали фотографии.

 «МИСС ВИСКОНСИН и ЗВЕЗДА ФБР — ДЖЕНИС ДЖАРВИС И МЕЛВИН ПЕРВИС».

 Дженис Джарвис стала не только мисс Висконсин. Она также удостоилась титулов: «Мисс Средний Запад», «Мисс Столетие Техаса», а также «Самая фотогеничная девушка в мире».

 «МЕЛВИН ПЕРВИС УХАЖИВАЕТ ЗА КОРОЛЕВОЙ КРАСОТЫ», — сообщали газеты.

 На фотографиях Мелвин Первис и его очаровательная спутница посещали знаменитые рестораны Чикаго и Милуоки, танцевали, пили шампанское, беседовали с сильными мира сего.

 Вскоре появились новые заголовки:

 ПЕРВИС ПЛАНИРУЕТ ПОЕЗДКУ В ГОЛЛИВУД. БЛЕСТЯЩАЯ ПАРА ДУМАЕТ О БРАКЕ. ПРИМЕР ДЛЯ ПОДРАЖАНИЯ АМЕРИКАНСКОЙ МОЛОДЕЖИ. ЗВЕЗДА ФБР ХОЧЕТ СДЕЛАТЬ ИЗ СВОЕЙ ВОЗЛЮБЛЕННОЙ ЗВЕЗДУ ГОЛЛИВУДА — КОГДА БУДЕТ ПОЙМАН ДИЛЛИНДЖЕР.

 Что же касается Эдгара Гувера, то ходили слухи, что этот бульдог сыска не одобрял рекламной шумихи, поднятой вокруг Первиса. 

26

 «Маленькая Богемия», озеро Мичиган, штат Висконсин.

 Это было большое здание, построенное в стиле тевтонских охотничьих замков. Отель был построен в начале века, и теперь пивные бароны Милуоки любили провести тут досуг со своими женами. Дом стоял в сосновом лесу на берегу озера Мичиган.

 Погожим апрельским днем 1934 года в «Маленькой Богемии» царили тишина и покой. Сезон еще не наступил. Только у входа стояла пара грузовиков службы охраны природы. Впрочем, умиротворение было кажущимся. В доме разворачивалась кипучая деятельность.

 Причем это было только начало.

 У дома остановился новенький седан, из которого вышли Джон Диллинджер с Билли и Гомер Ван Метер со своей новой подружкой.

 Навстречу из дома выбежал Гарри Пирпонт.

 — Что так задержались? — удивленно спросил он.

 Билли подошла и поцеловала его.

 — Они здесь? — спросил Диллинджер.

 — Да, все в сборе, — кивнул Гарри Пирпонт.

 — Чего же ты ждешь? — удивился Диллинджер. — Веди нас.

 Гарри провел их по тенистой аллее к маленькой кленовой рощице. Там их ждали двое. Один из них был высокий красивый молодой человек с победительной улыбкой. Второй сидел на пне. Он был невысок и коренаст и сильно нервничал.

 — Вот новые члены нашей маленькой организации, — сказал Гарри Пирпонт. — Вы, кажется, раньше не встречались?

 Молодой красавец покачал головой.

 — Тогда познакомьтесь. Это тот самый Джон Диллинджер, который…

 Но не успел Гарри Пирпонт договорить, как молодой человек протянул руку и сказал:

 — А я Чак Флойд. Рад познакомиться, мистер Диллинджер.

 — Нет, это я рад! — перебил его Диллинджер. — Я всегда восхищался вашей работой. — Он говорил совершенно искренне.

 — Да и вы птица большого полета, — отозвался Чак Флойд.

 — Почему вы покинули Куксон-Хиллс? — спросил его Диллинджер.

 — По разным причинам… Во-первых, легавые не давали покоя моей семье. То и дело являлись, тормошили… Потом туда заявились эти проклятые Бонни и Клайд, и оставаться там стало просто опасно. Это же бешеные собаки… Когда их расстреляли рейнджеры, я не зарыдал от горя…

 — Да уж, — кивнул Диллинджер. — Вечная история. Не жди добра, когда под ногами у профессионалов начинает путаться всякая шушера.

 Тот, кто сидел на пне, не вытерпел и неприязненно сказал:

 — Хватит расхваливать друг друга. Лучше перейдем к делу.

 Все обернулись в его сторону.

 — Лестер Нельсон, — церемонно произнес Гарри Пирпонт. — Джон Диллинджер.

 Диллинджер помрачнел.

 — Как же, как же, наслышан. Тебя прозвали Карапуз Нельсон, верно?

 — Я не люблю, когда меня так называют, — огрызнулся тот. — И советую запомнить это раз и навсегда.

 — Постараюсь, — холодно произнес Диллинджер.

 — И еще, — продолжал Нельсон. — Даже если мы и будем работать вместе, я не позволю собой помыкать.

 — Но мистер Диллинджер — главный, — заметил Чак Флойд.

 — Мне он не указ, — фыркнул Нельсон. — У меня есть свои проверенные методы…

 — Например? — поинтересовался Диллинджер.

 — Вхожу в банк, открываю огонь по всему, что шевелится, забираю бабки — и привет! Просто и надежно.

 — Это надо обсудить с глазу на глаз, — холодно сказал Диллинджер, и все поняли намек.

 — К твоим услугам, приятель, — сказал Нельсон.

 Диллинджер молча повернулся и зашагал по тропинке.

 Нельсон последовал за ним. Дойдя до больших камней, между которых журчал ручей, Диллинджер стремительно обернулся. Нельсон выхватил револьвер, но Диллинджер перехватил руку с оружием и ударил ею по большому валуну. Потом схватил Нельсона за горло.

 — Я хочу, чтобы ты кое-что усвоил, малыш, — сказал он. — Причем усвоил раз и навсегда. Я могу убить тебя и твою жену, но тебе меня не убить. — Он толкнул Нельсона в воду и, возвышаясь над ним, заговорил опять: — Меня нельзя убить, потому что я бессмертен. Ясно, сволочь? Другие умирают, а вот я — нет! Пули не причиняют мне вреда. Я не боюсь ни полиции, ни таких, как ты. Потому, что я Диллинджер. Усвоил, падла?

 Он схватил Нельсона за волосы и окунул его в воду с головой.

 Нельсон стал судорожно извиваться, пытаясь освободиться. Диллинджер отпустил его, потом кинул ему его револьвер.

 — Попробуй, гад, — сказал он. — Стреляй.

 Нельсон словно окаменел. В глазах его мелькнул животный страх.

 Диллинджер прищурился и заговорил, свято веря в каждое свое слово.

 — Нажми на спуск — и увидишь, что ничего у тебя не выйдет. Я Диллинджер. И меня не убить никому — ни тебе, ни другим. Даже Мелвину Первису такой орешек не по зубам.

 Нельсон начал дрожать. Он уронил револьвер и лежал, боясь подняться.

 Диллинджер протянул руку и схватил его за волосы.

 — Ну, мы поняли друг друга, Карапуз? Отвечай!

 Мгновение спустя Нельсон кивнул.

 Диллинджер отпустил его. Затем протянул руку и помог подняться. 

27

 СУПЕРБАНДА ТЕРРОРИЗИРУЕТ СРЕДНИЙ ЗАПАД.

 ДИЛЛИНДЖЕР и КРАСАВЧИК ФЛОЙД ОБЪЕДИНЯЮТ УСИЛИЯ.

 КАРАПУЗ НЕЛЬСОН ПРИСОЕДИНЯЕТСЯ К БАНДЕ ДИЛЛИНДЖЕРА-ФЛОЙДА.

 * * *

 Банк в Мейсон-Сити, штат Айова.

 Диллинджер действовал в центре. Пирпонт и Ван Метер взяли на себя клетки кассиров. Красавчик Флойд работал с главным сейфом, а Карапуз Нельсон занял позицию в дверях.

 Сегодня здесь орудовала лучшая и самая безжалостная банда грабителей, которую только знали американцы. Вовсю выла сирена, и на улице собралась толпа, пытаясь понять, что происходит в банке.

 Диллинджер тихо предупредил кассиршу:

 — Не волнуйтесь, мэм, соберите пачки купюр. И никаких лишних движений.

 Карапуз Нельсон был вне себя от ярости.

 — Кто включил сирену? — бушевал он. — Пристрелю мерзавца!

 Он направил автомат на перепуганную женщину.

 — Ну, хочешь, тебя пристрелю? — Потом он перевел автомат на пожилого мужчину в черном костюме и воротничке священника. — А может, тебя. Прямо руки чешутся отправить кого-нибудь на небеса.

 — Эй! — крикнул ему Флойд. — На улице полиция!

 — Где?! — дернулся Нельсон и повернулся к окну. Среди толпы замаячила фигура полицейского.

 — Точно! — завопил он. — Грязный легавый!

 Нельсон пустил очередь из автомата прямо через витрину. Вдребезги разлетелось стекло, а Нельсон истерически захохотал, завопил что-то нечленораздельное и пустился в пляс, не в силах сдержать ликование.

 — Попал! — вопил он. — Попал в гада!

 Попал он еще и в десяток местных жителей.

 Диллинджер посмотрел на него, потом на перепуганную кассиршу, и, пытаясь изобразить на лице улыбку, сказал:

 — Не обращайте внимания. С ним такое бывает.

 * * *

 Следующий банк они взяли в Сиу-Фоллс, Южная Дакота.

 Они уходили по боковой улочке, причем сами сидели в машине, а заложники стояли на подножках. В погоню за ними бросились три полицейские машины. Нельсон палил из автомата через заднее окно.

 Диллинджер вел машину. Рядом сидел Флойд и считал деньги. Пожилая заложница на подножке со стороны Диллинджера наклонилась и что-то ему сказала.

 — Что, что? — переспросил он.

 — Я здесь живу, — громко крикнула она.

 Диллинджер подрулил к дому, отчего шины завизжали.

 На заднем сиденье Нельсон, Ван Метер и Пирпонт поливали из автоматов полицейские машины.

 — Ближе не надо? — спросил Диллинджер женщину.

 — Нормально, — сказала она и, довольно ловко спрыгнув с подножки, припустила что есть мочи к дому.

 * * *

 ВОЛНА ПРЕСТУПНОСТИ, КАКОЙ ЕЩЕ НЕ ЗНАЛА АМЕРИКА.

 СРЕДНИЙ ЗАПАД СТОНЕТ ОТ ПОДВИГОВ БАНДЫ ДИЛЛИНДЖЕРА.

 «ПРАВОСУДИЕ ВОСТОРЖЕСТВУЕТ!» — МЕЛВИН ПЕРВИС. 

28

 Билли и Диллинджер лежали рядышком на плоту, который тихо качался на волнах озера Мичиган. Было тепло, и они дремали на солнышке.

 Диллинджер открыл глаза и посмотрел на Билли.

 Она была великолепна в своем закрытом купальнике.

 Билли тоже открыла глаза.

 — Что бы ты хотела, — спросил он, — если бы у меня оказалось все золото мира?

 Билли потянулась и со вздохом ответила:

 — Я ничего не хочу… Ничего такого… Может только…

 — Ну?

 — Может, только я хотела бы еще разок с тобой потанцевать… Как тогда…

 Диллинджер сел и провел пальцем по ее боку.

 — Будет исполнено, — сказал он. — Ты потанцуешь со мной в Чикаго. В клубе «Фламинго». Устраивает?

 — Но ты не можешь поехать в Чикаго, — грустно сказала Билли.

 — Это тебе так кажется. Если я могу грабить чикагские банки, то почему бы мне не поехать в Чикаго потанцевать с моей любимой?

 * * *

 Клуб «Фламинго» был самым шикарным чикагским рестораном. Официанты были в красных смокингах с черными лацканами и черными лампасами на брюках. Посетителям полагалось быть в черных галстуках. Возле самого оркестра был накрыт длинный стол. За ним сидели элегантно одетые мужчины и женщины.

 Официант подошел с бутылкой шампанского в серебряном ведерке. Он вынул бутылку, обмотал вокруг нее льняную салфетку. Хлопнула пробка. Это было знаменитое шампанское «Дом Периньон».

 Мелвин Первис посмотрел, как официант наливает игристое вино на дно бокала, потом взял бокал, попробовал и одобрительно кивнул. Тогда официант наполнил его бокал доверху.

 Рядом с Первисом сидела «Самая фотогеничная девушка в мире». Дженис Джарвис была умопомрачительной блондинкой, совершенной, как роза «Американская красавица». На ней было шикарное платье, а в бокале Дженис пузырилось шампанское, как, впрочем, у всех гостей этой великолепной парочки. Там присутствовал Сэм Каули и другие соратники Первиса. Шеф ФБР Гувер, однако, прислал письмо, где сообщил, что чрезвычайная занятость не позволила ему принять приглашение.

 По просьбе Первиса, оркестр играл «За голубым горизонтом». По паркету кружились пары.

 Официанты снова наполнили гостям бокалы. Сэм Каули явно решил произнести тост, но Первис опередил его.

 — Я хочу воспользоваться этим случаем, — возвестил он, — чтобы сообщить вам, друзья, что первого числа следующего месяца состоится наша свадьба. Мы с Дженис решили пожениться.

 Раздались бурные аплодисменты, и гости выпили за здоровье жениха и невесты.

 — Благодарю вас, — сказал Первис, когда стих приветственный гул. — А теперь позвольте выпить за здоровье самой красивой женщины на земле.

 Дженни покраснела, а гости дружно выпили.

 Первис высоко поднял свой бокал. Он собирался осушить его, но передумал. В другом конце зала он увидел метрдотеля, который провожал к столу парочку.

 Мужчину он узнал сразу же. Это был Диллинджер.

 Правда, теперь, его брови сделались темными и он надел парик. Появились и элегантно подстриженные усики. Он удивительно смахивал на Дугласа Фербенкса, но это никак не обмануло Первиса.

 Диллинджер обвел взглядом зал и тоже заметил Первиса.

 Первис медленно сел. Его глаза превратились в две щелки.

 Диллинджер тоже сел, не спуская глаз с Первиса.

 Первис сидел и время от времени хмурился, когда танцующие пары заслоняли ему обозрение. Дженис поняла, что он чем-то встревожен.

 — Все в порядке, милый? — осведомилась она.

 Первис медленно повернул голову в ее сторону.

 — Конечно, дорогая, — ответил он. — Просто от шампанского у меня порой кружится голова. Если я пью его слишком быстро. Ох уж эти пузырьки!..

 Дженис улыбнулась, взяла его руку в свою и прошептала:

 — Я просто хочу сказать, что ты великолепен.

 — Я долго тебя ждал, — проговорил Мелвин Первис.

 Когда мимо пробегал официант, он вскинул руку.

 — Гарсон! У вас не найдется карандаша и клочка бумаги?

 — Конечно, сэр.

 — Что ты задумал? — удивленно осведомилась Дженис.

 — Ничего, дорогая, — ответил он. — Ровным счетом ничего.

 — Ты, наверное, хочешь преподнести мне какой-то сюрприз, — воскликнула девушка.

 Первис быстро написал записку, сложил ее и сунул официанту в карман вместе с хрустящей пятидолларовой банкнотой.

 Диллинджер со своего места не пропустил этот ход Первиса. Он заметно напрягся. Потом, обернувшись к Билли, он спросил:

 — Знаешь, кто этот тип?

 — Который? — прошептала она, изогнув шею и вглядываясь туда, куда он кивнул.

 — А вон за тем большим столом. Главный.

 — Нет… А кто он?

 — Мелвин Первис! — сообщил Диллинджер, и Билли открыла рот от изумления. В этот момент к их столику подошел официант.

 — Не угодно ли коктейль, мсье? — спросил он.

 — Потом, — сказал Диллинджер.

 Официант кивнул и отошел.

 Билли сидела как на иголках.

 — Давай уйдем, — зашептала она. — А то он тебя узнает.

 — Сядь, — сказал Диллинджер. — Он уже узнал.

 К ним направлялся стюард по винам, которого сопровождал первый официант, кативший тележку с бутылками. Стюард остановился у столика Диллинджера и взял бутылку шампанского «Дом Периньон».

 — Это еще что такое? — удивился Диллинджер. — Кажется, я не…

 — Ваш друг просил передать вам, — учтиво пояснил стюард, протягивая Диллинджеру записку Первиса. Затем он начал открывать бутылку.

 Диллинджер прочитал записку с бесстрастным лицом. Затем он передал ее Билли.

 «Наслаждайся и шампанским, и вечером, — гласил текст. — Но день, когда мы встретимся вновь, станет твоим последним. Мелвин Первис, ФБР».

 Стюард наполнил бокалы холодным игристым вином. Диллинджер быстро отпил и кивнул. Он почувствовал в горле ком. Билли побледнела под своими румянами. Вскоре после этого огни померкли, и оркестр заиграл танго «Кумпарсита».

 Первис танцевал с Дженис Джарвис. Несмотря на свои внушительные габариты он был хорошим танцором, и движения его отличались грацией. Он вел Дженис, сочетая и силу, и бережность. Кроме них не танцевал никто.

 При очередном повороте Первис бросил взгляд на столик Диллинджера. Там уже никого не было. Первис снова погрузился в ритмы танго, выбросив из головы появление Диллинджера на его празднике. 

29

 21 апреля 1934 года.

 Возле Коммерческого Национального банка Саут-Бенда, Индиана, стояли рядом две машины с заведенными моторами.

 В одной из них сидел Гомер Ван Метер. Вторая была пустой.

 Прохожие, спешившие по улице, останавливались, почувствовав неладное. Затем они переводили взгляды на банк и торопились удалиться, сообразив, что может случиться с минуту на минуту. Один из них быстро завернул за угол и столкнулся с человеком, у которого в руках было охотничье ружье.

 На крыше делового здания напротив банка расположились двое полицейских в форме с дробовиками. С ними было несколько местных жителей с винтовками.

 В банке завыла сирена. Захлопали выстрелы. Потом дверь банка распахнулась, и на улицу выскочил Гарри Пирпонт. Из магазина напротив в него выстрелили из винтовки, но на Пирпонте был пуленепробиваемый жилет, и выстрел не причинил ему серьезного вреда.

 Тогда полицейские и их помощники открыли огонь с крыши, отчего разлетелось вдребезги ветровое стекло машины, в которой сидел Ван Метер. Он залег на сиденье и открыл ответный огонь из автоматической винтовки Браунинга. Полетела каменная и кирпичная крошка. Один человек зашатался и упал на радиатор машины.

 На улице и справа и слева, словно из воздуха, возникли полицейские машины. Ван Метер вогнал в винтовку новую обойму и начал палить по ним. Из магазина высунулся человек с охотничьим ружьем. Он собирался уже выстрелить, но его подкосило очередью из автомата Гарри Пир-понта. Человек с воплем выбежал на середину улицы и попал под перекрестный огонь.

 Из банка выбежал Диллинджер, паля из автомата и роняя купюры. Он распахнул дверцу второй машины и упал на водительское место.

 Карапуз Нельсон и не думал прятаться. Он поливал из автомата витрины и окна домов на противоположной стороне. У него был самый настоящий праздник. Расстреляв всю обойму, он отбросил автомат, схватил винтовку Браунинга и в одиночку двинулся на полицейский кордон. Оттуда кто-то выстрелил в него из дробовика. Нельсон упал, но тут же поднялся и, тыча пальцем в пуленепробиваемый жилет, стал отступать за одну из машин.

 — Что, съели, легавые?! — вопил он. — Подходи ближе. Лестер Нельсон вам не по зубам!

 Последними банк покинули Красавчик Флойд и новый член банды Томми Кэррол. Они предусмотрительно взяли заложников и теперь прикрывались этим живым щитом. Флойд толкал перед собой президента банка — маленького толстяка, который верещал как резаный, перекрывая пальбу.

 — Плевать они на тебя хотели, приятель, — усмехнулся Флойд.

 — Пустите, вы и так нас ограбили, пустите! — толстяк вдруг начал вырываться, и Флойду пришлось приложить усилия, чтобы не потерять свой щит.

 — Ограбили, а теперь убиваете, — скулил президент. Флойд пихнул его так, что толстяк полетел на землю.

 — Сволочь поганая, — прошипел Флойд и, вытащив один из своих кольтов сорок пятого калибра, выстрелил в судорожно пытавшегося подняться с земли беднягу. Появился и Кэррол, заложник которого получил пулю в горло и теперь умирал, истекая кровью. Кэррол на мгновение замешкался, не зная, куда податься, и эта заминка стала роковой. Из банка кто-то выстрелил, и он упал. Нельсон развернулся и начал стрелять в дверной проем из винтовки.

 Машина Гомера Ван Метера стала отъезжать, и Нельсон ловко запрыгнул на подножку. Диллинджер тоже был готов рвануть вперед, но сначала надо было забрать Флойда. Тот обернулся и увидел, что Томми Кэррол лежит на тротуаре и протягивает к нему руку.

 — Сейчас я тебя заберу! — крикнул Флойд и бросился назад к дверям банка, не обращая внимания на свинцовый град.

 Дважды дробинки попадали в его жилет, но он ухитрился добраться до Кэррола. Тут-то его и ранило выстрелом из револьвера.

 — Обхвати меня за шею, — крикнул он Кэрролу.

 Кэррол не заставил его повторять, и Флойд, шатаясь из стороны в сторону, двинулся к машине Диллинджера, отстреливаясь с двух рук.

 Диллинджер уже решил, что на этот раз им крышка, но Флойд и Кэррол тяжело рухнули на заднее сиденье.

 Диллинджер дал полный газ. Автомобиль проехал на двух колесах, протаранил деревянный заборчик, преодолел кучу мусора, а затем оказался в проулке между двух домов.

 Вдруг перед машиной как из-под земли вырос человек с дробовиком. От его выстрела разлетелось ветровое стекло, но Диллинджер вовремя пригнулся, а затем сбил с ног стрелка. Машина переехала беднягу и рванула дальше.

 * * *

 Поздним вечером обе машины подъехали к заднему входу «Маленькой Богемии». Рядом стоял грузовик, на который бандиты не обратили внимания — на первом этаже жили работники из службы охраны природы. Пирпонт и Нельсон бросились в дом. Затем на улицу выбежали девушки и заохали, увидев истерзанные пулями машины. Кэррола быстро вытащили из одной из них.

 — Джонни, — зашептала Билли, отыскав в темноте Дилллнджера.

 Диллинджер смотрел, как уносят Кэррола.

 — Осторожнее! — предупредил он. — А то у него все кишки повылезут.

 — Ничего, ничего, все будет в порядке, — утешал Флойд испускавшего стоны Кэррола. — Скоро тебя посмотрит доктор. Наверное, утром.

 — Ты захватил второй мешок? — громким шепотом осведомился Пирпонт.

 Диллинджеру по-прежнему было не до Билли. Он сосредоточился на раненом.

 — Держите его горизонтально, — командовал он. — Нельзя, чтобы он провисал.

 Затем все вошли в дом через задний вход, оставив без присмотра пробитые пулями машины.

 Когда Диллинджер и его люди оказались в доме, из кабины грузовика выбрался человек. Это был шофер, который все видел и все слышал.

 Он тихо подошел к ближайшей машине. Оглянувшись и удостоверившись, что вокруг нет ни души, он сунул палец в пулевое отверстие. Глаза его сделались круглыми от удивления. Потом он молча сел в машину и поехал в город. 

30

 Мелвин Первис спал в кровати с Дженис, когда вдруг зазвонил телефон.

 Мелвин вскочил, зажег свет и снял трубку.

 Дженис тоже проснулась и стала тревожно озираться.

 — Кто-нибудь знает, что я у тебя? — спросила она, нервно кутая свои белые плечи в простыню.

 Первис не ответил. Он говорил по телефону.

 — Да, это Первис… Что? — В его интонациях появилась заинтересованность. — А где ты сейчас? Он звонил тебе сам? Ладно, держи контакт с этим шофером. Пусть только не сообщает в полицию. Это развлечение исключительно для ФБР.

 — Полиция? — испуганно воскликнула Дженис Джарвис.

 — Это наш парень, — продолжал говорить в трубку Первис. — Ладно. Встретимся в аэропорту.

 Он положил трубку и выбрался из кровати.

 — Скажи, что происходит? — умоляюще воскликнула Дженис.

 — Диллинджер.

 — Мелвин… Ты не можешь меня тут бросить…

 Первис уже одевался.

 — Дженис, милая, — заговорил он, всовывая ногу в тщательно отутюженную брючину. — Ты должна понять, что я — это та самая преграда, которая отделяет организованное общество от уголовной нечисти. А кроме того, я в душе охотник.

 — Но как ты можешь меня тут бросить?.. Мелвин!.. А вдруг кто-то узнает?.. Мелвин! — жалобно восклицала она, но он уже хлопнул дверью.

 * * *

 ФБР не дремало.

 Мелвин Первис встретился в аэропорту с Сэмом Каули. Полчаса спустя частный самолет продирался сквозь облака и нес их навстречу судьбе.

 В месте посадки их ждали три машины с сотрудниками ФБР.

 Не теряя времени даром, они помчались по шоссе, которое тянулось через леса Висконсина. Потом они свернули на проселок, и машины поехали медленнее, подпрыгивая на ухабах. Каули сидел рядом с водителем в первой машине. На коленях у него лежала карта. Первис ехал на заднем сиденье. Темнело. Каули оторвал взгляд от карты и мрачно объявил:

 — Мы заблудились. 

31

 В одной из спален «Маленькой Богемии» Диллинджер стоял у кровати Кэррола. Там же собрались Нельсон, Флойд и девушки.

 Кэррол метался в бреду и что-то бессвязно бормотал.

 — Лучше бы он опять потерял сознание, — пробормотал Диллинджер.

 — Если он снова примется стонать, ребята снизу вызовут полицию, — проворчал Нельсон. — Надо действовать и быстрее.

 — А что ты предлагаешь? — поинтересовался Диллинджер.

 — Сам знаешь, что… Надо его кончать. Другого выхода нет.

 — Нет, только не это! — умоляюще воскликнула Билли.

 — Погодим немного, — подал голос Флойд. — Надо дать парню шанс, вдруг оклемается. Так будет справедливее.

 Нельсон подошел к столу, налил себе виски.

 — Вшивые двадцать тысяч, — фыркнул он. — А они сражались, будто защищали Форт-Нокс. Нет, им просто хотелось подстрелить гангстера и узнать, какого цвета у него кровь. Господи, ну как в наши дни человеку свести концы с концами?..

 Он залпом осушил стакан и налил еще.

 Томми Кэррол метался и стонал в бреду. 

32

 Наступила ночь. Машины ФБР остановились у какого-то магазинчика, который словно возник из ниоткуда. Двое агентов меняли колесо. Первис мерз, несмотря на плащ и лучшую шляпу от Доббса. Он потирал руки, чтобы согреться.

 — От хозяина толку никакого, — сообщил Каули, подходя к шефу. — Придется связаться с местным шерифом и…

 — Ни в коем случае, — перебил его Первис. — Никаких местных. Либо мы, либо никто. Так сказал мистер Гувер. — Он злобно покосился на магазин. — Ну-ка тащи сюда этого старого хрыча.

 Каули махнул рукой, и вскоре перед ними предстал старик, очень похожий на петуха. Было ясно, что характер у него не сахар.

 — Как нам попасть в «Маленькую Богемию»? — спросил его Первис.

 — Бесплатно справок не даю, — отрезал старик.

 Первис молча схватил его за грудки, швырнул к машине, достал пистолет.

 — Это другое дело. — Старика словно подменили. — Сейчас скажу.

 Две машины снова покатили по темной, обледеневшей дороге, а третья так и осталась отдыхать. Поломку исправить не удалось. Те, кто в ней раньше ехали, теперь висели на подножках двух других машин.

 Вскоре они оказались неподалеку от «Маленькой Богемии». Машины сбросили скорость, выключили фары и остановились примерно за четверть мили от дома.

 Агенты принялись собирать пулеметы, заряжать дробовики, надевать пуленепробиваемые жилеты, проверять канистры со слезоточивым газом. Они работали молча и споро. Нельзя было терять ни минуты.

 — Я беру на себя главный вход, — распорядился Первис. — Со мной четверо. Сэм заходит слева, Нед справа. Никакой спешки! Вы знаете, кто нам нужен. Нельзя дать им уйти.

 Каули и его люди стали заходить с севера. Они двигались тихо, готовые в любой момент открыть огонь.

 В том же духе действовала и южная группа. Внезапно, один из агентов запутался в колючей проволоке. Остальные стали шепотом ругаться. Из дома выбежала стайка маленьких собачек и с громким лаем бросилась в их сторону.

 Первис приближался к главному входу. В руке у него был пистолет, во рту сигара. Он волновался.

 Собаки надрывно лаяли, люди Первиса шикали на них. В доме стали загораться огни. Первис махнул рукой, и его люди заняли позиции у припаркованных машин. Дверь распахнулась, наружу выскочили несколько работников природоохранной службы, все под градусом.

 — Что тут происходит? — крикнул один.

 — Медведь что ли в гости пожаловал? — раздался голос из дома.

 — Кто там? — крикнул первый. Из дома вышел еще один с винтовкой. Первис выступил из темноты.

 — Всем стоять, — скомандовал он. — Это ФБР.

 На мгновение человек застыл, потом повернулся и бросился назад в дом.

 — Стоять! — снова крикнул Первис.

 Но и остальные последовали примеру товарища. Первис выстрелил с бедра, другие агенты тоже открыли огонь. Трое бедолаг оказались на земле, не добежав до двери.

 — Боже, я умираю, — хрипел первый.

 — Не стреляйте, хватит, — бормотал второй.

 Первис холодно посмотрел на них, потом перевел взгляд на окна второго этажа.

 Оттуда послышался крик: «ФБР!»

 Первис покривился. 

33

 Крик поднял Карапуз Нельсон. Он выглянул из окна и поднял тревогу, а затем вытащил из шкафа винтовку Браунинга. Ван Метер занял позицию у окна с кольтом в руке.

 Люди Каули кое-как выбрались изо рва, в который угодили. Ван Метер увидел темные фигуры, нажал на спуск, и один из агентов упал.

 Ван Метер тотчас же отпрянул от окна и правильно сделал. Кто-то выстрелил из дробовика, и стекло разлетелось. Пули прошивали деревянные стены.

 Диллинджер достал два кольта сорок пятого калибра. Один спрятал в кобуру, другой заткнул за ремень. Билли ошалело носилась по комнате и визжала. Диллинджер поймал ее, дал пощечину. Это успокоило ее. Ворвался Флойд с дробовиком в руке.

 — Окружили! — запыхавшись, проговорил он.

 — А озеро? — спросил Диллинджер.

 — Черт с ним! — буркнул Флойд. — Я не умею плавать. — Он подошел к Диллинджеру и протянул ему руку. — Мне было приятно иметь с вами дело, Джонни Диллинджер, — сказал он.

 Они пожали друг другу руки, Флойд улыбнулся. Затем испустил клич южан-мятежников, подбежал к окну, ногой выбил стекло и начал палить.

 — А как насчет нашего Томми? — спросил Диллинджер, пытаясь перекричать канонаду.

 — Я им займусь.

 К этому времени Томми Кэррол пришел в сознание. Он испускал жуткие вопли. Диллинджер схватил Билли за руку, и они побежали вниз. Вдруг Билли споткнулась и потеряла равновесие. Она вскрикнула и стала падать. Диллинджер подхватил ее в самый последний момент.

 — Нога, — стонала она. — Меня ранили в ногу.

 Диллинджер посмотрел на ее ногу, которая была вся в крови. Пуля отстрелила ей один палец.

 — Ну, похоже, все, — проговорила она.

 — Пошли, — понукал ее Диллинджер. — Надо поскорее убраться отсюда. Ты можешь идти?

 — Нет, — покачала она головой. — Это все, Джонни Конец.

 — Брось. Я тебя понесу.

 Она грустно посмотрела на него и сказала:

 — Нет. Уходи сам. Так лучше для нас обоих.

 — Я вернусь за тобой, — пообещал он. — Ты это знаешь.

 — Не надо, — возразила Билли. — Этого еще не хватало. Я не хочу видеть, как они тебя возьмут, Джонни.

 — Им меня никогда не взять, — сказал он, крепко поцеловал ее, а потом вытащил пистолет. — Им меня не взять, Билли. Ты это знаешь.

 Она молча покачала головой.

 — Как скажешь, — сказэда Билли и улыбнулась. Диллинджер тоже улыбнулся.

 — Значит так, — сказал он сообщникам. — Надо рассредоточиться. Лично я через озеро.

 — Пожалуйста, — пожал плечами Нельсон. — Я не гордый. Могу и через главный вход.

 Он толкнул ногой дверь и выскочил наружу, стреляя в темноту.

 — Нате, жрите, Джи-Эмы! — вопил он. — Вы, небось, в жилетах, так я вам буду дырявить котелки!

 Нельсон подстрелил двоих агентов через окно одной машины, юркнул за другую и уложил еще одного агента, бросившегося за ним вдогонку. Затем он вскочил в машину.

 Ван Метер и Пирпонт тем временем палили по Первису из винтовок.

 Нельсон стал отъезжать. Одной рукой он держал руль, а другой кольт. Первис, впрочем, успел спрятаться за грузовик. Минуту спустя свинцовый град превратил его в груду железного лома.

 Ван Метер прикрывал Пирпонта, который побежал к машине Нельсона. Первис высунулся было из-за грузовика, но огонь Ван Метера заставил его снова спрятаться. Но Первис успел ранить Пирпонта, который кое-как добрался до машины и залез в нее. Затем Ван Метер в несколько прыжков одолел расстояние до машины и ловко вскочил на подножку. Изрыгая огонь, дым и свинец, машина умчалась в темноту.

 Диллинджер тем временем уже был у пирса. Он сел в лодку и стал лихорадочно грести. К пирсу подбежали двое агентов ФБР, но Диллинджер заставил их серией выстрелов искать укрытия. Но как только обстрел прекратился, агенты прыгнули во вторую лодку и взялись за весла. Тогда Диллинджер двумя выстрелами проделал в борту дыры, отчего лодка стала тонуть.

 Один из агентов выбрался на сушу, второй судорожно барахтался в воде. Диллинджеру удалось его ранить.

 Тем временем в доме наверху Красавчик Флойд перезарядил свой кольт, грустно посмотрел на Томми Кэррола и пробормотал:

 — Извини, старина.

 Он подошел к кровати, накрыл лицо Томми подушкой, а потом трижды в нее выстрелил. Томми задергался в конвульсиях и затих.

 Флойд подошел к окну, выстрелил в темноту из обоих кольтов, потом выбрался на крышу, пробежал по ней и спрыгнул. Он мгновенно исчез в ночи.

 * * *

 Внезапно канонада прекратилась. Первис поднялся на ноги. Агенты направились к дому. Первис последовал за ними с сигарой во рту. Он шел выпрямившись, хотя его люди передвигались пригнувшись.

 Первис понял, что добыча ускользнула.

 Остановившись возле троих работников природоохранной службы, он перевернул ногой один из трупов.

 Агенты тем временем уже ворвались в дом, и оттуда доносились их крики: «Руки на голову!» и «Шелохнешься, и ты покойник!»

 Первис выплюнул сигару. Один из агентов подвел к нему Билли.

 — Подружка Диллинджера, — пояснил он шефу.

 — Разве ты не видишь, что она ранена? — буркнул Первис. Когда агент отпустил девушку, она чуть не упала. Первис учтиво предложил ей руку, но потом, увидев, в каком она состоянии, просто подхватил на руки. Билли посмотрела ему в глаза и сказала:

 — Вам до него не добраться… Никогда…

 — Доберемся, дайте срок, — сказал он, сверля ее своими стальными глазами, и понес к машине. 

34

 Диллинджер залег в высокой траве у озера возле железнодорожных путей.

 Он думал, что, если поезд не придет до рассвета, его песенка спета.

 Тут послышался слабый гул. Диллинджер увидел товарняк, который шел довольно медленно.

 Диллинджер стал высматривать подходящий вагон, нашел то, что хотел, и побежал, стараясь дотянуться до ручки двери.

 В вагоне было темно и пусто. Но в дальнем конце мерцал огонек. Пока глаза Диллинджера привыкали к темноте, он стоял, сунув руку под пиджак, к кобуре.

 Оказалось, что в дальнем конце вагона ехало несколько семей. Негры и, белые, мужчины, женщины, дети, кто в лохмотьях, кто закутавшись в одеяло, сгрудились у костра на железном листе. Они смотрели на Диллинджера.

 Диллинджер попятился. Мужчины стали о чем-то переговариваться, потом один из них встал и направился к Диллинджеру.

 — Не бойся, мы тебя не обидим, — сказал он. — Милости просим в наш спальный вагон.

 Он пристально посмотрел на Диллинджера и вернулся в свой конец вагона, присел на корточки у потрепанного чемодана, извлек из него газету. Поднялся гул голосов. Мужчина убрал газету и велел всем замолчать. Но разговоры продолжались, хотя и не так громко. Какая-то женщина взяла щербатую эмалированную миску, положила в нее из котелка на огне несколько ложек какого-то варева и передала главному. Тот двинулся с ней к Диллинджеру. Остановившись в двух шагах от него, он протянул миску, которую Диллинджер молча взял.

 Пока он ел, вокруг него образовался полукруг — мужчины уселись на корточках, дети устроились на четвереньках, женщины стояли, сложив руки на груди, и все они мерно покачивались в такт движению поезда.

 Диллинджер съел все, потом вылизал тарелку и протянул ее. Тут к нему сделал шаг мужчина, и Диллинджер инстинктивно отпрянул, опасливо покосившись на него. Он был готов стрелять, но тот сказал:

 — Разрешите пожать вашу руку, мистер Диллинджер. И позвольте моему сыну сделать то же самое. — Он вытянул руку и двинулся к Диллинджеру. 

35

 В одной из служебных комнат «Маленькой Богемии» сидел Каули и говорил в телефоннию трубку.

 — Расставить на всех дорогах заставы. Взять под контроль вокзалы и аэропорты. Мобилизовать все местные силы охраны порядка. Пресса? Передайте репортерам слова Первиса: «Мы проиграли сражение, но выиграем войну».

 * * *

 Нельсон гнал машину по лесной дороге. Рядом с ним лежал и корчился от жуткой боли Гарри Пирпонт. На заднем сиденье залег Ван Метер, готовый мгновенно открыть огонь.

 — У меня обе ноги перебиты, — стонал Пирпонт. — Кости выпирают.

 — Заткнись, и без тебя тошно, — рявкнул Нельсон.

 — Мне нужен врач…

 — Вон они, доктора! — злобно процедил Нельсон.

 Впереди показался полицейский кордон. Нельсон резко затормозил. Машину занесло.

 Полицейские колебались, стрелять или нет. Они открыли огонь, лишь когда Нельсон дал задний ход. Нельсон протянул руку к пассажирской дверце, открыл ее, потом пихнул Пирпонта в проем.

 — Сволочь, — прошипел тот, пытаясь выхватить свой кольт, но Нельсон оказался проворнее. Он выстрелил первым. Тело Гарри Пирпонта упало на дорогу. На лице Нельсона появилась гадкая улыбка. Ван Метер, паливший по полицейским с подножки, увидел, что сделал Нельсон с Пирпонтом.

 — Гад! — крикнул он, но Нельсон резко бросил машину вперед, и Ван Метер вцепился в борт мертвой хваткой. Полицейские стреляли им вдогонку.

 — Туда же захотел? — буркнул Нельсон. — Сейчас мы это тебе устроим.

 Он выстрелил в Ван Метера и ранил его в руку. Ван Метер выронил винтовку, вцепился в борт здоровой рукой. Нельсон захохотал, резко крутанул руль, машина вильнула. Ван Метер кувырком полетел в кусты, а машина, подпрыгивая на ухабах, быстро скрылась из вида.

 — Счет сегодня не в мою пользу, — пробормотал Ван Метер, пытаясь встать.

 Мимо промчались полицейские машины. Ван Метер, шатаясь, сделал несколько шагов. Голова кружилась, он плохо понимал, что происходит, впрочем, у него хватило сообразительности двинуться в лес от греха подальше.

 * * *

 Агенты ФБР под руководством Сэма Каули продолжали охоту.

 У шоссе за деревьями стояли две машины, и в каждой сидели двое агентов. Когда мимо промчался «форд» Нельсона, машины ожили. Бешено завращались колеса, во все стороны полетели комья земли.

 Казалось, Нельсон не видит погони. Но когда одна из машин преследователей поравнялась с ним, Нельсон повернул в ее сторону голову и улыбнулся. В руке у него лежал пистолет. Грянул выстрел. Машина фэбээровцев резко вильнула и остановилась. Из нее кое-как выполз агент. Но вторая машина неумолимо продолжала преследование. В ней сидел Сэм Каули.

 Он высунулся из окна и начал поливать уходящий «форд» из автомата. Нельсон отстреливался из пистолета. Тогда Каули стал метить в шины и бензобак.

 Из машины Нельсона повалил белый дым. Вскоре она загорелась и съехала с дороги. Машина Каули проехала чуть дальше и притормозила возле дорожных рабочих, которые быстро бросились в кювет. Каули и сидевший за рулем агент Холлис выбрались из машины и побежали назад, к горевшему «форду».

 Теперь из «форда» валил черный дым, и за этой завесой ничего толком не было видно.

 Внезапно раздался выстрел. Холлис согнулся пополам, Каули бросился на землю. Из-за облака дыма возник Нельсон с автоматом в руке.

 — Ну, что федеральные крысы? — крикнул он. — Не нравится?

 И он, и Каули выстрелили одновременно.

 Нельсон был ранен, но продолжал наступать. Он бил короткими очередями. Каули отступал по кювету. Он попал в Нельсона еще раз и еще, но у него заклинило пистолет. Хохоча, Нельсон расстрелял его почти в упор. Увидев, что противник мертв, он снова захохотал. Это был смех маньяка. Автомат его смолк, из-под бронежилета текла кровь. Кое-как он выбрался на шоссе и рухнул замертво на асфальт.

 Дорожные рабочие смотрели то на Холлиса и Каули, то на Нельсона. Затем один из них подошел к Нельсону и ткнул его киркой. Второй осторожно подобрал автомат. Рабочие недоуменно уставились на три трупа, не понимая, что за трагедия разыгралась на их глазах. 

36

 Красавчик Флойд спрыгнул с крыши и опрометью кинулся в лес. Он бежал, словно дикий зверь. Ему казалось, что за ним гонятся все черти ада.

 Когда он увидел впереди фермерский дом, то перешел на шаг. Теперь надо было идти по проселку. Флойд то и дело оглядывался. Дом стоял на склоне холма, и вокруг простирался луг.

 Силы Флойда были на исходе. В боку кололо. Он не знал, как встретят его хозяева.

 Он снова быстро оглянулся. Пока все спокойно. Он подбежал к двери и начал стучать, то и дело озираясь.

 Дверь открылась. На пороге стояла пожилая фермерская чета.

 — Здрасьте! — задыхаясь, проговорил Флойд. — Я, кажется, заблудился. Где шоссе?

 Они испуганно посмотрели на незваного гостя.

 — Я хочу есть, — продолжал Флойд. — Покормите меня. И дайте вашу колымагу. Я заплачу…

 — Вы из тех? — спросила женщина, выразительно кивнув.

 — Да, мэм.

 — Мы слышали по радио…

 Флойд молчал, ожидая ответа на свою просьбу.

 — Мы вас покормим, — сказала хозяйка. — Но потом уходите.

 — А как насчет машины, мэм?

 — Господи, да на ней не ездили с двадцать девятого года, — вздохнул мужчина.

 Хозяйка поставила на кухонный стол тарелку с едой, налила в чашку кофе. Флойд принялся за еду, а хозяева молча на него смотрели. Когда он доел, снаружи послышался гул моторов. По проселку ехали машины.

 Флойд ринулся к окну. Он увидел шесть машин. Дом был окружен.

 Из машины, которая остановилась у входа на кухню, вышел Первис. Он стал быстро жестикулировать. В соответствии с этими сигналами, агенты выскочили из машин и образовали длинную цепочку. Они все были вооружены автоматами. Первис осмотрел цепочку, потом снова стал жестикулировать.

 Затем они двинулись к дому. Женщина тревожно посмотрела на гостя.

 — Будете сдаваться? — спросила она.

 — Я никогда не сдаюсь, — угрюмо буркнул Флойд.

 — Тогда ваши минуты сочтены, — сказала она дрожащим голосом. — Вам нужна Библия.

 Она пошла в гостиную, взяла со столика с мраморной крышкой толстую книгу. Затем вручила Библию Флойду со словами:

 — Молитесь.

 С Библией в руках Флойд смотрел в окно.

 — Я много грешил в своей жизни, — сказал он. — И порядком повеселился. И я убивал людей. Но сукины дети того заслужили. Короче, сейчас уже Библия меня не спасет. Но все равно спасибо.

 Он сунул Библию обратно хозяйке, потом вытащил свой пистолет сорок пятого калибра и вышел через заднюю дверь.

 Он побежал по голому склону. За ним вдогонку ринулся отряд из двадцати пяти человек. Первис вытащил свой пистолет, закурил сигару и затянулся.

 — Стой! — крикнул он Флойду.

 Флойд споткнулся, но не потерял равновесия и побежал дальше. Первис поднял вверх руку и скомандовал: «Огонь!»

 Разом заработали двадцать пять «томпсонов», свинец терзал землю вокруг Флойда.

 Флойд подался вперед, зашатался и упал. Потом покатился вниз по холму. Он катился пока не оказался у ног Первиса.

 Первис наклонился, вынул изо рта сигару, взял Флойда за волосы, приподнял ему голову.

 — Красавчик Флойд? — спросил он.

 — Я Чарлз Артур Флойд, — произнес тот слабым, но гордым голосом.

 — Это тебе за Канзас-Сити.

 — Я там не был… Клянусь…

 — Не надо лгать, парень, когда ты вот-вот увидишься с Создателем, — сказал Первис, покривившись.

 Он сунул свою сигару в рот Флойду. Тот затянулся и поперхнулся.

 — Ты Первис? — прошептал он.

 Тот кивнул.

 — Ну, что ж, ваша взяла, — произнес Флойд. — Я даже рад, что это сделал ты, Первис.

 Это были последние слова Робин Гуда из Куксон-Хиллс. 

37

 Гомер Ван Метер прятался в кустах. Он не спускал глаз с машины, стоявшей у дома. Хотя был вечер, он хорошо видел, как машина дергается. Время от времени в ней что-то происходило. Это был новенький «родстер», антенна которого была украшена лисьим хвостом. Гомер быстро смекнул, что происходит в машине. В окне время от времени показывалось голое женское колено, которое слегка покачивалось. Иноща возникало и второе колено…

 Вскоре Ван Метер услышал голос женщины.

 — Лерой! — взвизгнула она. — Не надо… Нет. О!.. О!.. Нельзя… Это нехорошо…

 Машина неистово заколыхалась.

 — Нет, нет… Нельзя… Я никому не позволяла… Это уже слишком… Лерой! Я серьезно…

 Девица поднялась. Ее коротко стриженные полосы были растрепаны. Она стала лихорадочно поправлять свою растерзанную одежду.

 Показался и Лерой. Это был дюжий парень с короткой стрижкой и следами недавних прыщей — наследие отрочества.

 — Последний поцелуй, — сказал Лерой.

 — Нет, — замотала головой девица.

 — Всего-навсего один поцелуйчик!

 Девушка выбралась из автомобиля.

 — Я домой, — сказала она. — Хватит с меня, Лерой. Это уже слишком.

 Лерой тоже выбрался из «родстера» и повел ее к дому. Ван Метер быстро прошмыгнул к машине и забрался на заднее сиденье.

 Вскоре, весело насвистывая, вернулся и Лерой. Похоже, он был вполне доволен собой. Безмятежно улыбаясь, он забрался в «родстер», вытащил из кармана фляжку и сделал глоток.

 Внезапно он замер. Что-то холодное уткнулось ему в шею. Это был пистолет Ван Метера.

 — Ни звука, — распорядился он, извлек из пальцев Лероя фляжку и сам к ней приложился. Потом перебрался на переднее сиденье.

 — Пора проверить, как она у тебя бегает, — сказал он Лерою.

 Лерой, белый как мел, завел мотор.

 — В футбол играешь? — спросил его Ван Метер, когда машина рванулась вперед.

 — А то как же, — отозвался тот.

 — Где?

 — С левого края.

 — А я в центре, — сообщил Ван Метер.

 — За кого?

 — За тюрьму штата.

 — За тюрьму?

 — Так точно.

 — Что-то ты маловат для центрового.

 — Ничего, тренер не жаловался. — Он выразительно помахал перед носом Лероя пистолетом. — А ты знай, рули!

 Мотор вдруг зачихал. Лерой был явно озадачен.

 — Что случилось? — спросил Ван Метер.

 — Бензин… Вроде кончается.

 Машина остановилась. Оба вышли. Лерой, посвечивая фонариком, заглянул в бензобак.

 — Пусто, — огорченно сообщил он. — А почему тогда стрелка не показывает?.. Странно. Глянь-ка.

 Ван Метер, нервно расхаживавший вокруг машины, подошел и наклонился.

 — Ни хрена не вижу, — признался он.

 — А ты посвети! — и Лерой протянул ему фонарик.

 — Бензином пахнет, — сообщил Ван Метер, старательно вглядываясь в отверстие бака и поворачивая фонарик. — Только все равно ничего не видно.

 Вдруг машина снова ожила. Ван Метер бросился к дверце, но поздно. Автомобиль покатил по дороге.

 — Сволочь! Гад! — крикнул Ван Метер вдогонку, выхватил пистолет и выстрелил четыре раза, но промазал. Машина скрылась в темноте. В домах вокруг стали загораться огни. Из бара неподалеку высыпали посетители.

 — Нет, сегодня счет не в мою пользу, — мрачно изрек Ван Метер.

 Мужчины, что вышли из бара, двинулись в его сторону. Даже издалека Ван Метер увидел, что все они вооружены. Он бросился бежать. «Подумаешь, кучка фермеров, — вертелось у него в мозгу. — Тоже мне вояки». Для острастки он выстрелил несколько раз поверх голов.

 Но раздался ответный выстрел, и Ван Метер дернулся, словно его ударило током. После второго выстрела он вскрикнул и упал на асфальт. К нему подбежали мужчины в фуражках Американского легиона с дробовиками и винтовками. Некоторые позвякивали медалями за Первую Мировую. Они окружили извивавшегося в конвульсиях бандита.

 — Легкие, — хрипел Ван Метер. — Доктора…

 Но доктор не понадобился. Легионеры стали стрелять по корчившемуся на асфальте Ван Метеру, и только когда он оказался в кювете, прекратили пальбу.

 Так закончил свой путь долговязый Гомер Ван Метер, молодой человек, который попал в дурное общество. 

38

 Джон Диллинджер ехал в новом седане. Работало радио. Он слушал последние известия.

 «Вчера вечером Гомер Ван Метер пал от рук добровольцев из Американского легиона возле озера Плезант-Лейк, Мичиган. Это означает, что за последние три дня погибло четверо членов знаменитой банды Диллинджера. Ас ФБР Мелвин Первис превратил поражение у „Маленькой Богемии“ в самый настоящий отстрел бандитов: Карапуз Нельсон, красавчик Флойд, Гарри Пирпонт. Но где вожак? Есть основания предполагать, что враг нации номер один сейчас…»

 Диллинджер сердито выключил приемник.

 Машина свернула на проселок и взобралась на холм, с которого открылся вид на ферму его отца — аккуратную, ухоженную, зеленую.

 На вершине холма Диллинджер остановил машину и медленно вышел из нее. Ни вокруг, ни внизу не было ни души. Он стоял, сняв шляпу, и ветер играл его волосами.

 Потом он увидел, как дверь дома открылась и на пороге появились Мери и его отец. Они посмотрели туда, где на верхушке холма виднелись силуэты машины и человека. Сестра побежала в гору, крича на ходу:

 — Джонни!.. Джонни!..

 Но не успела она добежать до брата, как тот надел шляпу и сел в машину. Помедлив мгновение-другое, он нажал на педаль, и машина тронулась с места.

 — Джонни! — крикнула ему вдогонку сестра.

 Отец стоял на крыльце и молча смотрел на машину, пока она не исчезла, оставив за собой облако пыли, которое тоже вскоре растаяло.

 39

 ПЕРВИС ТЕРПИТ ПОРАЖЕНИЕ НА БРАЧНОМ ФРОНТЕ.

 КОРОЛЕВА КРАСОТЫ НЕ ПОЯВИЛАСЬ В ЦЕРКВИ.

 * * *

 Друзья и коллеги Первиса по ФБР собрались в церкви, чтобы увидеть, как ас сыска и королева красоты соединятся брачными узами. Церковь была украшена цветами. Шаферы и подружки невесты были в сборе. Священник стоял у алтаря. Все ждали невесту.

 Но Дженис Джарвис так и не появилась. Вместо нее у задней двери церкви возник курьер. Он доставил записку.

 Мелвин Первис, в новеньком смокинге и с белым цветком в петлице, обратился к собравшимся. Лицо его словно окаменело.

 — Дорогие друзья и коллеги… Мисс Джарвис отсутствует и, судя по всему, сегодня мы ее здесь не увидим. Поверьте, что мне очень стыдно и больно поставить вас в столь неловкое положение. Надеюсь, вы примете мои самые искренние извинения за себя и мисс Джарвис. Благодарю вас…

 Гости стали тихо расходиться.

 * * *

 Если верить записке, невеста отвергла своего жениха, потому что оказалась не в состоянии делить мужа с Федеральным бюро расследований. Это особенно задело Мелвина Первиса. 

40

 21 июня 1934 года.

 В кабинет одного из чикагских государственных учреждений вошла миловидная блондинка в красном лет тридцати пяти. За столом сидел Мелвин Первис. Он поздоровался и пригласил женщину садиться, указав на стул.

 Блондинка в красном платье села, нервно озираясь. Она то и дело покрывалась испариной, и не только потому, что этот день выдался в Чикаго очень жарким.

 — Вам удобно? — спросил Первис.

 — Да, все хорошо, — сказала женщина со среднеевропейским акцентом. — Меня зовут Анна Сейдж… Я проститутка. — Первис кивнул. — У меня публичный дом. Но вы, наверное, все и так знаете.

 — Продолжайте.

 — У меня нет американского гражданства, зато есть криминальное досье, — проговорила она, опустив глаза. — Но у меня неплохое заведение, мистер Первис, и среди моих клиентов есть местные тузы. Если меня попробуют выслать, я могу многим устроить неприятности.

 — Никто не собирается вас высылать. Продолжайте.

 — Примерно месяц назад ко мне обратился человек. Он хотел поселиться в нашем доме… Порой я сдаю номера… Что делать, жить-то надо.

 — Понимаю.

 — Он сказал, что его зовут Джон Лоренс, что он работает в Чикагской торговой палате и скрывается от своей бывшей жены, чтобы не платить алиментов… Они все так говорят. А знаете, почему? Чтобы подъехать к моим девочкам…

 — Значит, примерно месяц назад он у вас поселился?

 — Да… И завел отношения с Полли.

 — С Полли?

 Анна Сейдж нервничала все сильней. Ее сотрясала дрожь.

 — Полли Гамильтон работает у меня недавно, — сказала она. — Полли говорит, что он похож на индейца. Как странно… Но Полли вообще с причудами.

 — Похож на индейца, — задумчиво повторил Первис. — Так, так…

 — Как-то раз он повел меня и Полли в кино… Там-то я и поняла, что он и есть Диллинджер. Когда показывали кинохронику. Хотя он покрасил волосы и отрастил усы… Я прямо спросила его об этом…

 — И этот ваш Лоренс сознался, что на самом деле он Диллинджер?

 Женщина в красном молча кивнула.

 — Он милый человек, — заговорила она после паузы. — Просто не верится, что он мог кого-то убить. Он на такое не способен… Вы не причините ему… вреда?

 — Нет, конечно, — произнес Первис. — За это время я как-то даже полюбил его.

 — Прошу вас, не убивайте его… Я ни за что не пришла бы к вам, если бы не мое сложное положение. Вы меня понимаете?

 — Вне всякого сомнения.

 Первис прищурился. Он погрузился в раздумья. Потом уставился на красное платье Анны Сейдж.

 — Я думаю, мы с вами договоримся, — сказал он. 

41

 Первис оперся о машину. За рулем сидел агент ФБР. Рядом с Первисом стояли другие агенты.

 Они находились в квартале от кинотеатра «Байограф».

 — Свяжитесь с Гувером в Вашингтоне, — говорил Первис шоферу. — Лично. Скажите, что, по моим данным, Диллинджер сейчас находится в кинотеатре «Байограф». Я намерен действовать без помощи местной полиции. Это наша операция. Мы постараемся взять Диллинджера в кино или на улице — в зависимости от обстоятельств. Так, чтобы не подвергать лишней опасности мирных граждан. Передайте Гуверу: на этот раз Диллинджер от меня не уйдет.

 Первис отошел от машины, которая тут же уехала. Другие агенты придвинулись ближе.

 — Ну, что ж, — сказал Первис. — Приближается развязка. Когда я впервые вышел на его след, многие из вас еще только учились в юридической школе. Ну да ладно. Давайте начинать. Действовать без ошибок! Надо, чтобы кто-то вошел в кинотеатр и опознал его. Потом войду я.

 Один из агентов тотчас же вызвался разыскать Диллинджера.

 Между тем менеджер и кассир кинотеатра обратили внимание на Первиса и его людей на противоположной стороне улицы.

 За ними в помещении кассы висела афиша, рекламировавшая последнюю новинку — «Манхэттенскую мелодраму» с Кларком Гейблом, Мирной Лой и Вильямом Пауэллом.

 — Нет, мне это все не нравится, — вздохнул менеджер. — По-моему, это бандиты.

 — Но они одеты не так, как обычно одеваются… — начал было кассир.

 — Ты уж мне поверь, — перебил его менеджер. — Я работаю тут с двадцать пятого года. Я знаю эту публику как свои пять пальцев. Нет, я звоню в полицию.

 — Вон тот здоровяк идет к нам, — сообщил кассир.

 И действительно Первис подошел к кассе и протянул монету в двадцать пять центов.

 — Но картина уже идет минут двадцать пять, — предупредил его кассир.

 — Не беда, я хочу посмотреть финал, — сказал Первис.

 Вслед за Первисом появился тот агент, который изъявил желание отыскать Диллинджера. Он тоже купил билет, но вошел в кинотеатр первым.

 Менеджер тем временем лихорадочно набирал номер телефона в своей будке. Первис покосился на него, но тот отвернулся. Первис перевел взгляд на своих людей, которые разгуливали на улице, сунув руки в карманы.

 Внезапно из кинотеатра вышел молодой агент. Он был пепельно-серого цвета.

 — Что за… — начал было Первис.

 — Не могу, — произнес тот дрожащим голосом. — Он там, я это чувствую, но я не могу…

 — Возьми себя в руки, — прошипел Первис. — Ты что хочешь, чтобы тебя подняли на смех.

 — Не могу, — голос агента зазвенел. — Он там… Я это знаю…

 Тогда Первис оттолкнул его подальше от рекламного щита, который был ярко освещен. Менеджер и кассир смотрели на них, разинув рты. Первис оглянулся. К нему подошел второй агент, готовый заменить своего запаниковавшего коллегу. Но Первис махнул рукой.

 — Я пойду сам, — сказал он.

 Остальные агенты, по-прежнему держа руки в карманах, старались не привлекать к себе лишнего внимания.

 Вскоре в помещении кассы появился полицейский в штатском. Это был детектив. А с ним еще двое в форме. Они прибыли по вызову.

 — Ну, где он, — спрашивал детектив.

 — Один вошел внутрь, — дрожащим волосом пояснял менеджер. — Остальные снаружи.

 Полицейские окинули взором агентов ФБР.

 — Ладно, — сказал детектив. — Побудем здесь. Теперь они не посмеют сунуться.

 В этот момент из кинотеатра вышел Первис. К нему направились агенты.

 — Порядок, — сказал Первис. — План такой. Стрелять из пистолетов. Там его брать не будем. Слишком много народа. Я встану у выхода. Он появится с женщиной в красном. Когда я удостоверюсь, что это он, то закурю сигару. Я буду прямо за ним. Ясно? Женщина в красном. Зажженная сигара… Маяк: наш клиент.

 Агенты закивали.

 — Вы меня поняли? — переспросил Первис. — Ждите моего сигнала. Ну, по местам.

 Они рассредоточились.

 Детектив уставился на Первиса, который вынул из кармана сигару и отрезал кончик.

 Из кинотеатра стали выходить зрители.

 Агенты напряглись.

 Первис, вглядывался в толпу. Он вставил в рот сигару. Показался мужчина с женщиной в красном платье.

 Первис двинулся в их сторону. Человек повернул голову. Это был не Диллинджер.

 Первис снова занял позицию у выхода. Он увидел человека в соломенной шляпе. С ним были две женщины. Одна в красном.

 Диллинджер.

 Первис сосредоточился.

 Диллинджер подошел к уличному торговцу, чтобы купить сладостей. Он расплатился и, проталкиваясь сквозь толпу, двинулся к своим спутницам. По пути он толкнул детектива и коротко извинился. Анна Сейдж нервно озиралась.

 Диллинджер вышел на улицу.

 Первис двинулся вперед. Он забыл зажечь сигару.

 Диллинджер остановился. Он почуял неладное, хотя и не понимал, что именно происходит. Первис был совсем рядом.

 — Джонни! — окликнул он своего старого врага.

 Диллинджер оглянулся. Он сразу все понял.

 Первым выстрелил Первис. Секундой позже ответил пистолет Диллинджера. Снова тявкнул пистолет Первиса, разорвав вечернюю умиротворенность. Диллинджер отскочил назад. Анна Сейдж с криком бросилась наутек. Пилли тоже закричала. Диллинджер споткнулся и выстрелил раз, другой, третий, толком не целясь.

 Тут в игру включились остальные агенты. Они открыли пальбу по Диллинджеру. Один из полицейских в форме, не понимая, что творится, вытащил свой револьвер и ранил агента ФБР. Детектив в штатском тоже вытащил свой револьвер и громко крикнул: «Прекратить!», но один из агентов ФБР всадил в него пулю. Детектив зашатался, попятился и врезался спиной в рекламный щит, с которого улыбалась Мирна Лой. В толпе началась паника. Зрители и оказавшиеся там случайные прохожие с криками разбегались. Первис на какое-то мгновение потерял из вида Диллинджера, двинувшегося к проулку. То и дело раздавались выстрелы — это старались агенты ФБР.

 Один из них схватил за рукав полицейского в форме.

 — Это ФБР! — крикнул он ему. — Это наша операция!

 — Рука… Меня ранили в руку! — кричала женщина.

 — Спокойно! Это ФБР! — крикнул еще один агент.

 Когда толпа немного поредела, Первис увидел Диллинджера. Он лежал на спине в самом начале проулка. Рядом стояли двое агентов ФБР, готовых в случае чего стрелять. Несколько человек лежали на мостовой и тротуаре. Виднелись лужи крови. Голосила женщина.

 Первис подошел к поверженному противнику. Вокруг снова стала собираться толпа. «Диллинджер… Это Диллинджер», — слышались возбужденные голоса.

 — Они убили Диллинджера! — громко крикнул мужчина.

 — Не приведи Господь, — отозвалась женщина.

 — А он красивый, — заметила вторая и опустилась на колени, чтобы получше рассмотреть лицо убитого.

 — Дайте посмотреть! — потребовала третья.

 Кто-то намочил носовой платок в крови Диллинджера. Кто-то проворно стащил с него туфли и убежал. Люди напоминали мух, слетевшихся на запах крови и смерти.

 Чуть поодаль стоял Первис. Он победил, но радости не было и в помине. У победы оказался горький привкус.

 * * *

 К рассвету улица у кинотеатра «Байограф» опустела. Только какой-то пьяница тащился неизвестно куда, влекомый винными парами.

 В проулке, где был застрелен Диллинджер, какой-то оборванец крупными буквами выводил на стене дома строки:

 Прохожий, постой, не торопись.

 За грешную душу мою помолись.

 Я знал, что такое хвала и хула,

 Но женщина в красном меня предала.

 Закончив, он обернулся. За его спиной стоял широкоплечий человек и молча разглядывал его творение. Это был Мелвин Первис.

 — Они его убили, — пояснил оборванец. — Прямо здесь.

 Первис ничего не сказал. Оборванец удалился. Первис посмотрел по сторонам. Небо на востоке светлело. Ветерок гонял обрывки газет и прочий мусор. Первис вынул сигару, чиркнул спичкой, но ветер тут же загасил крошечное пламя. Он зажег вторую, но ветер сделал с ней то же, что и с первой. Первис еще раз оглянулся и бросил сигару. Потом он повернулся и пошел. Вскоре его одинокая фигура растворилась в темноте.

 * * *

 Таков конец истории Джона Диллинджера.

 В 1935 году Анна Сейдж была депортирована в Румынию. В США она не вернулась.

 Билли Фрешетт умерла в 1969 году в индейской резервации Северного Висконсина.

 Мелвин Первис вскоре оставил ФБР и занялся частным бизнесом. В 1961 году он застрелился из того самого пистолета, из которого убил Диллинджера.

 Лицо Диллинджера теперь украшает мишени на учебных стрельбах в школе по подготовке агентов ФБР, Вашингтон, округ Колумбия.


Берт Хиршфелд   Бонни и Клайд

Молодые и отчаянные любовники Бонни и Клайд легко и изящно грабят банки в в США во времена Великой Депрессии. Но их романтизма и «робингудство» довольно быстро перерастают в лужи и реки крови, в хаос и грязь смерти, а судьба пророчит им неудачу… 

1

 Времена были тяжелые. Великую державу охватила депрессия, которая сеяла горе и калечила жизни. Фабрики и заводы закрывались. Бизнес влачил жалкое существование. Те, кого увольняли, и не мечтали заново отыскать работу. Мелкие фермы попадали в руки банкиров, и бывших хозяев выгоняли с земли. Ветераны войны продавали яблоки на перекрестках и стояли в очередях за супом в бесплатных столовых. Холеные и красноречивые политические деятели говорили, что до процветания рукой подать, что счастье за углом. Но мало кто имел возможность завернуть за этот угол.

 Гнев и отчаяние нарастали. Женщины, выплакав все слезы, не знали, чем накормить детей и как утолить голод мужей. Одни семьи двигались на запад, уложив нехитрые пожитки в багажник старых машин. Другие распадались, причем чаще навсегда. Молодые люди пускались в авантюры, пытаясь взять от жизни, что только возможно. Шел жестокий 1932 год.

 Юго-западные штаты жарились под раскаленным солнцем. Время текло еле-еле. Жизненные соки останавливались.

 В Западном Далласе, штат Техас, стояла гнетущая липкая жара. Воздух словно застыл, все погрузилось в спячку до самого горизонта, и у Бонни Паркер было похоронное настроение, тем более что мимо ее дома к кладбищу совсем недавно проследовала похоронная процессия.

 Западный Даллас был явно обречен, и Бонни Паркер хотелось кричать в знак протеста.

 Это было нечестно. Бонни была молода и хороша собой. Ее душа и тело жаждали приключений. Где-то далеко от Западного Далласа, далеко от старого каркасного дома ее матери, наверное, существовала яркая, бурная жизнь, где девушке с ее задатками было чем заняться. Но как, вопрошала она сама себя, — как найти этот мир, как занять подобающее в нем место? Она должна найти туда дорогу!

 Она быстро окинула взглядом своих бледно-голубых глаз маленькую спальню на втором этаже. Комната была убогой, хотя Бонни попыталась заглушить невзрачность новыми шторами и набором фарфоровых фигурок на комоде. Она вздохнула, смахнула бусинку пота с верхней губы и уставилась на себя в большое зеркало.

 Нагая фигура, отразившаяся в нем, вызвала у Бонни чувство глубокого удовлетворения. Есть формы, но есть и стройность. Кожа гладкая и упругая. Грудь крепкая и высокая. Короче, ни одна девушка не удостаивалась таких взглядов местных молодых людей, как Бонни Паркер. И мужчин постарше тоже, и тех, кто был давно женат. Легкая улыбка тронула сложенные бантиком губы. Бонни ценила молодых отчаянных парней с плоскими животами и железными мускулами. Очень даже ценила.

 Тут ее охватило отвращение, и она отвернулась от зеркала. Ох уж эти мужчины из Западного Далласа! Черт бы побрал их вялость, мягкотелость, покорность судьбе. Выйти за кого-то из них замуж, нарожать кучу ребятишек и состариться раньше времени? Превратиться в копию своей матери? Никогда не улыбающейся, уже изможденной, не знающей в жизни радости, не получающей ни от чего удовольствия? Благодарю покорно! Увольте!

 Бонни упала на кровать и яростно замолотила кулачками по подушке. Нет! Так жить нельзя. Должна быть другая, яркая, веселая, зажигательная жизнь. Бонни перевернулась на спину, отчего грудки сделались плоскими, живот чуть приподнялся, под бледной кожей очертились ребра. Она, прищурившись, глядела на изголовье кровати, прутья которой так напоминали клетку!

 Бонни ударила по прутьям кулаком. Еще раз, сильнее. Ее пронзила острая боль, и Бонни села на кровати, тихо выругавшись. Нет, надо что-то делать, внушала она себе. Надо как-то убираться отсюда. Из этого противного дома, из Западного Далласа, из этой никчемной жизни. Она встала и голой, бесцельно пройдясь по комнате, подошла к окну и выглянула из него.

 Все то же самое. Все то же безоблачное раскаленное небо. Все та же пыльная пустая улица. Все те же пыльные белые домишки! Поначалу она не обратила внимания, что к машине ее матери тихо подошел человек в темном костюме. Машина стояла у самого дома. Когда же Бонни наконец увидела его, то поначалу не проявила к нему никакого интереса. Пиджак широковат в плечах, сидит мешком, брюки мятые, в пыли. Широкополая шляпа не позволяла разглядеть лица.

 Интересно, размышляла Бонни, а что он подумает, если поднимет голову и увидит ее в окне в чем мать родила? Вот, небось, удивится. Вот уж потом будет рассказывать приятелям!

 Вдруг Бонни нахмурилась. А что собственно он делает около материнской машины? Он сунул голову в открытое окно, а Бонни вспомнила, что ключи были оставлены в зажигании. Ее вдруг охватило неприятное предчувствие.

 Человек между тем выпрямился и посмотрел по сторонам. Тут Бонни осенило: он же решил украсть машину! Он протянул руку к дверной рукоятке, а Бонни, набрав в легкие побольше воздуха, крикнула:

 — Эй, приятель, что ты там забыл?

 Человек поднял голову и, прищурившись, посмотрел вверх. Оказалось, что он примерно ее ровесник, может, на год постарше. Года двадцать два, никак не больше! В морщинках вокруг глаз, в губах и подбородке была какая-то отчаянная решимость. Когда он увидел девушку в окне, то первоначальный испуг сменился восторгом.

 Пусть полюбуется, подумала Бонни, и на ее лице заиграла нахальная улыбочка. Пусть как следует полюбуется! На его губах тоже заиграла улыбка — улыбка знатока, и в тот же момент она поняла: в нем есть нечто неуловимое, причем то, что имеется и в ней самой.

 И еще она почувствовала, что способна на лету схватывать его мысли и чувства. Тут уж Бонни улыбнулась во всю.

 — Эй, парень, — крикнула она. — Ты меня подожди, ладно!

 Она кинулась к платяному шкафу, спешно надела белое платье, сунула ноги в туфли.

 Он ждал ее на улице. Она остановилась в шаге от него, пристально посмотрела. Он посмотрел на нее.

 — И не стыдно тебе? — усмехнулась она. — Хотел украсть автомобиль у старой женщины?

 — Я хотел его купить, — ухмыльнулся он в ответ.

 — Черта с два, — так же весело отозвалась она. — Тебе и пообедать-то, наверное, не на что, какая уж тут машина.

 Он пожал плечами и сказал:

 — На кока-колу хватит, а поскольку ты явно не собираешься пригласить меня в дом…

 — Еще чего! Нашел дурочку! Ты же украдешь обеденный стол.

 Он сделал шаг в сторону улицы.

 — Тогда пошли прогуляемся по городу. Ну как, согласна?

 — Пошли, мне все равно надо на работу, — сказала она после секундного колебания и двинулась за ним следом.

 — На работу? Что же у тебя за работа, а?

 — Не твое дело!

 Он нахмурился, словно размышляя.

 — Ты, наверное… кинозвезда? Нет, скорее, слесарь в гараже, а? Нет, горничная…

 — Так кто же я, по-твоему? — рассерженно спросила Бонни.

 — Официантка, — спокойно сказал он.

 — Точно, — отозвалась Бонни, дивясь его догадливости. — А ты чем занимаешься? Когда не воруешь машины?

 — Могу сказать, — загадочно отозвался он. — В данный момент я ищу, нет ли хорошей работы.

 — А что ты делал раньше?

 — Сидел в тюрьме, — ответил он с деланной небрежностью.

 — В тю-юрьме? — протянула Бонни.

 — Угу.

 — Видать, напал на голосистую старушку?

 Он холодно посмотрел на нее и сказал:

 — Я сидел за вооруженное ограбление.

 Они шли по улице. С двух сторон на них смотрели плоские фасады магазинов, магазинчиков и кафе. Кроме них двоих, на улице не было ни души. Драная собака, поджав хвост, перебежала через дорогу.

 — Как же вы здесь развлекаетесь? — спросил Бонни ее спутник. — Слушаете, как растет трава?

 — Да уж, ты, наверное, веселее проводил время в тюрьме.

 Он засмеялся и показал на правую ногу:

 — Видишь? Я отрубил на этой ноге топором два пальца.

 — Зачем?

 — Чтобы открутиться от принудиловки. Хочешь покажу?

 — Ой, нет, не надо!

 Некоторое время они шли молча, потом Бонни спросила:

 — Слушай, а ты правда отрубил пальцы?

 — Ну да.

 — Ты совсем рехнулся!

 На бензоколонке на углу он купил две кока-колы. Опершись на холодильник с прохладительными напитками, они стали пить прямо из бутылок, заливая пожар в горле. Он снял свою шляпу и, приложив бутылку ко лбу, стал катать ее туда-сюда. Ей нравилось его лицо, его быстрая, чуть смущенная улыбка.

 — Что это такое? — спросила Бонни. — На что похоже?

 — Тюрьма?

 — Нет. Вооруженное ограбление…

 — Ни на что, — пожал он плечами.

 Она подумала над его словами и решила, что он прикидывается, чтобы поразить ее воображение, произвести впечатление.

 — Обманщик, — сказала она с раздражением в голосе. — Ты в жизни никогда и никого не грабил.

 Он посмотрел на нее в упор, и она поняла, что ошиблась. В нем чувствовалась способность совершить поступок, от него вдруг повеяло ледяной уверенностью. Решимостью сделать все, что угодно. Все, что угодно. По спине у нее пробежал холодок.

 Быстрым движением он сунул руку во внутренний карман пиджака и извлек оттуда черный револьвер 38-го калибра, тускло блеснувший на солнце. В его руках этот револьвер вдруг обрел для Бонни какой-то особый смысл, она осторожно дотронулась до него и нежно, любовно погладила кончиками пальцев. Она облизнула губы и посмотрела на своего спутника.

 — М-да, — пробормотала она. — Пушка у тебя есть, это я вижу. А вот хватит ли смелости пустить ее в ход, а?

 Он окинул улицу холодным взглядом, остановив его на бакалее.

 — А ну, смотри хорошенько, — буркнул он, перешел через улицу и вошел в магазин, так и не оглянувшись.

 Бонни застыла в ожидании, охваченная неизведанным ранее возбуждением. В горле встал комок, подступила тошнота. Дыхание сделалось затрудненным.

 Через пару минут он, медленно пятясь, вышел из бакалеи. В одной руке у него был револьвер, в другой пачка денег. Когда он очутился на середине улицы, то посмотрел на Бонни, широко улыбнулся, и она тоже не смогла сдержать улыбки. Ей нравилось быть с ним рядом, а его безумный поступок вдруг зарядил ее какой-то новой энергией. Ей хотелось броситься ему на шею, упасть с ним на пыльную улицу, кататься в его сильных объятиях, впиться ртом ему в губы.

 Внезапно на пороге появился бакалейщик. Он вопил во весь голос. Бонни увидела, как ее новый знакомый в широкополой шляпе вскинул револьвер, и ее обдало ледяным холодом. Грянул выстрел, пуля ударила в вывеску, бакалейщика как ветром сдуло — он скрылся в магазине.

 Увидев побег неприятеля, спутник Бонни звонко расхохотался. Затем подошел к ней и протянул руку. Вместе они побежали по улице, на окраине у последнего дома под навесом стояла машина.

 Повинуясь его жесту, Бонни плюхнулась на переднее сиденье, а он быстро поднял капот и соединил какие-то проводки.

 — Эй! — окликнула она его. — А как тебя зовут?

 Сделав дело, он захлопнул капот, и крикнул:

 — Клайд Барроу. — Потом сел рядом с ней за руль, и включил мотор.

 — А я Бонни Паркер, — крикнула она, перекрывая шум мотора. — Рада познакомиться.

 Клайд только ухмыльнулся и бросил машину вперед. Вскоре они уже неслись со скоростью девяносто миль в час. Они были вместе. Наедине друг с другом и судьбой. 

2

 Бонни сгорала от нетерпения. Она была охвачена невероятным возбуждением, она превратилась в жаждущую плоть. Только он один был способен утолить странные темные желания, вдруг обуявшие ее.

 Она набросилась на него, впиваясь губами в шею, уши, щеки, а ее руки, расстегнув его рубашку, ощупывали гладкий живот, тянулись дальше, ниже. Он ерзал и ворочался под этим свалившимся на него бременем, пытаясь удержать руль, не спуская ноги с акселератора.

 Она ухватилась за руль и повернула его, отчего машина съехала с дороги и покатила по траве между деревьями. Он нажал на тормоз, и машина со скрежетом остановилась.

 Она снова возобновила атаку. Из ее горла вырывались нечленораздельные звуки, она повалилась на него, отчего он тоже упал. Она была полна решимости найти, отыскать и забрать то, что он был ей должен.

 — Ну, — еле выговорила она, — давай… Готов?

 — Погоди!.. — пробормотал Клайд.

 — Еще не готов? Ну так давай скорее… скорее, — приговаривала она, копошась в его одежде. — Быстро, быстро… давай… давай…

 — Эй, погоди. Хватит, говорят тебе. Брось же, кому сказано!

 Он резким движением отпихнул ее так, что она больно ударилась о дальнюю дверцу. Она тяжело дышала и метала на него огненные взгляды, а он застегнул брюки и вышел из машины.

 Что произошло, молча вопрошала она. Что она сделала не так? Неужели она ошиблась? Но она чувствовала то же, что и он. Иначе ничего бы этого не случилось. Она порылась в сумочке, нашла сигарету, потом стала искать спички.

 Клайд наклонился к открытому окну и протянул ей зажигалку.

 — Послушай, — сказал он с деланной небрежностью, — я этим не занимаюсь. Не потому что не могу, а просто… жаль силы и время тратить. Ты пойми правильно — со мной все в порядке. Мальчики меня не интересуют, — добавил он не без вызова в голосе. — Ты это учти.

 — Ой, ой, ой, — только и сказала Бонни, пытаясь собраться с мыслями. В ее голове творилось что-то непонятное, она сама не могла понять, что именно чувствует: обиду, отвращение — и все равно какую-то завороженность. Она никогда не встречала таких, как Клайд Барроу. — Ой, ой, ой, — повторяла она.

 — Что ой-то?

 — Ты отлично рекламируешь товар. Никому и невдомек, что никакого товара нет и в помине. — Помолчав, она добавила: — А теперь вези меня домой.

 Он скользнул на переднее сиденье, сел за — руль.

 — Ты погоди, — сказал он, пытаясь дотронуться до нее, но она выскочила из машины.

 — Не смей ко мне прикасаться!

 — Если тебе нужен жеребец, — крикнул он ей вслед, — то давай возвращайся в Даллас и живи там до самой смерти. — Она остановилась и стала вслушиваться в его монолог, очень похожий на проповедь. — Ты заслуживаешь лучшего, ты стоишь куда больше, и сама это прекрасно знаешь. Потому-то ты со мной и уехала. Ты можешь себе найти любовников на любом углу, и им будет все равно, что ты делаешь, собираешь хлопок или подносишь еду в кафе. А мне вот не все равно.

 — Почему? — обернулась она к нему.

 — Потому что ты не такая, как все. Ты такая же, как я. Нам нужно что-то другое. — Она сделала шаг по направлению к машине, и он заговорил быстрее, уверенней. — Мы с тобой поедем вместе и уберемся из этого штата, проедем Канзас, может, заглянем в Оклахому или там Миссури, и отлично проведем время. Мы вместе поживем так, как ни за что не пожили бы поодиночке. Я покажу тебе настоящую жизнь. Когда ты войдешь в отель «Адольфус» в Сан-Антонио, вся в шелковом платье, они будут сбиваться с ног, чтобы тебе угодить, и можешь не сомневаться, они быстро выучат твою фамилию.

 И снова странное смутное желание охватило Бонни, только теперь оно сделалось еще сильней, еще неодолимей. Сердце заколыхалось в груди, забилось в причудливом бешеном ритме.

 — Когда ты все это придумал? — хрипло спросила она.

 — Сразу же, как тебя увидел.

 — Это как тебя прикажешь понимать?

 — А вот так. Потому что ты самая красивая девушка в Техасе.

 Она уставилась на него, а потом тихо спросила:

 — Кто же ты такой?

 Вместо ответа он распахнул перед ней дверь машины.

 — Садись.

 Бонни села.

 Они ехали в молчании, пока не показалось кафе. Они вошли, сели в кабинку, и тогда Клайд начал рассказывать о том, кто он такой и где его корни.

 Родился он в 1909 году в Телко, штат Техас. Лишний рот в голодной семье издольщиков. Простые забитые люди. Воровать он начал еще мальчишкой и наконец попался на ограблении бензоколонки. Он загремел в исправительную колонию на два года и был освобожден досрочно за примерное поведение.

 — Ну, а теперь я расскажу о тебе, — усмехнулся Клайд, наставив палец на Бонни.

 — Попробуй, — не без вызова отозвалась она.

 Улыбка угасла, он стал серьезным.

 — Значит так… Ну, родилась ты где-то в Восточном Техасе, большая семья, так? В школу, понятно, ходила, но без охоты, потому как была куда смышленее остальных учеников. Потом ты ушла… — На лбу его появились глубокие морщины, словно он погрузился в тяжкие раздумья. — Когда тебе исполнилось шестнадцать, нет, семнадцать, появился парень. Работал он…

 — На цементном заводе, — быстро вставила Бонни.

 — Точно. На цементном заводе. Он тебе понравился, потому что положил на тебя глаз. Ты чуть было не выскочила за него замуж, но вовремя опомнилась. А потом пошла работать в кафе официанткой. И вот теперь каждое утро ты просыпаешься и с ненавистью думаешь, что надо идти на работу. Ты вся клокочешь от ненависти. Но делать нечего, ты идешь, надеваешь белое форменное платье.

 — Розовое.

 — К вам заходят водители грузовиков, жрут жирные котлеты, отпускают сальные шуточки. Ты, конечно, шутишь с ними, но они не нравятся тебе, эти здоровяки с татуировками. Тебе они совсем не нравятся. Они приглашают тебя на свидания. Иногда ты идешь, но чаще нет, потому как им надо только одно, залезть тебе под юбку. Им плевать, хочется тебе этого или нет. Вот ты и сидишь дома и все мечтаешь поскорее отсюда выбраться, только не знаешь, как и когда это сделать.

 Она молча слушала и ей становилось ясно: вот ответ на ее вечный вопрос: когда это наконец случится. Клайд Барроу стал ответом. И сейчас! Это случится с ним и сейчас!

 К ним подошла официантка, принесла еду. Клайд посмотрел на ее ярко накрашенное лицо, на завитушки волос по обе стороны лба, потом перевел взгляд на Бонни, на ее золотистые завитушки. Он снова подал голос, лишь когда официантка удалилась. Показав пальцем на ее волосы, Клайд буркнул:

 — Смени прическу, мне она не нравится.

 Она кивнула головой, взяла сумочку, вынула зеркальце и уничтожила завитки. Клайд одобрительно кивнул, она убрала зеркальце, сумочку и принялась уплетать еду.

 — Боже, ты просто отпад, — сказал Клайд.

 Когда они вышли из кафе, уже темнело. Бонни шла за Клайдом. Он не остановился у украденной машины, а проследовал к другой, более новой, более яркой модели. Это был желто-зеленый двухместный спортивный автомобиль.

 — Эй! — крикнула Бонни. — Мы приехали вон в той! — и она указала на их машину.

 — Это не значит, что нам нельзя ехать в другой, — откликнулся Клайд.

 Бонни проснулась. Она была одна. Это ее испугало. В какой-то продлившийся жутко долго момент, она так и не смогла понять, где находится. Затем все сразу вспомнила. Вечером они с Клайдом остановились у заброшенного фермерского дома и решили в нем заночевать. Она оглядела комнату. Клайда видно не было. Куда он делся?

 — Клайд! — она вскочила с кровати, грудь обручем сдавил страх. — Клайд! Ты где?

 — Здесь я, здесь!

 Она повернулась на голос и увидела в разбитом окне его улыбающуюся физиономию. В правой руке у него был револьвер.

 — Где ты пропадал? — спросила она, стыдясь своего страха и чувствуя, что он еще ее не отпустил.

 — Спал в машине, — как ни в чем не бывало отозвался Клайд.

 — Вот как! А эти апартаменты, значит, для тебя слишком убоги?

 Увидев его быструю улыбку, она испытала облегчение.

 — Если к нам кто-то сунется, я хочу выстрелить первым, — сказал он. — Вылезай, для тебя найдется работа.

 Бонни вышла из дома. На покосившемся заборе, окружавшем дом, стояло шесть пустых бутылок. Не говоря лишних слов, Клайд выстрелил шесть раз. Одна за другой бутылки разбились вдребезги.

 — Неплохой стрелок, — похвалила Бонни.

 — Лучше не бывает.

 — И главное, скромный.

 — Пошли, — сказал он. — Я все тебе приготовил.

 Бонни послушно двинулась за Клайдом. У дома, сбоку, рос дуб, и с его ветки на веревке свисала старая автомобильная шина. Клайд вручил револьвер Бонни, показал на шину и сказал:

 — А ну-ка, покрути ее.

 Бонни кивнула головой и вытянула вперед правую руку, поддерживая ее левой.

 — Нет, нет. Одной рукой! — крикнул Клайд.

 Она подчинилась, решительно насупив брови. Выстрелила, но не попала. Отдача была такой сильной, что Бонни попятилась.

 — Ничего, — утешил ее Клайд. — Давай-ка еще разок. Ты главное не торопись.

 Он показал ей рукой без револьвера, как надо наводить оружие, целиться, и спустил воображаемый курок.

 — Теперь попробуй еще раз.

 Действуя по его инструкциям, Бонни выстрелила второй раз. Выстрел оказался успешным. Шина завертелась вокруг своей оси: пуля угодила в нее.

 — Молодец! — обрадованно воскликнул Клайд.

 Весело улыбаясь, Бонни сдула дымок, вившийся из ствола, с преувеличенной серьезностью.

 — Значит так, — сказал Клайд, — я достану, пожалуй, «смит-вессон», с ним тебе будет сподручнее. Ну ладно, давай-ка еще разок.

 Бонни прицелилась из револьвера в шину, но в этот момент за их спинами появился человек.

 — Здрасьте, — сказал он.

 Выхватив револьвер из руки Бонни, Клайд молниеносно повернулся и нацелил его в живот незнакомцу, готовый стрелять.

 — Нет, нет, — забормотал тот в испуге. — Вы занимайтесь, чем занимались, я ничего… Не стесняйтесь…

 — Клайд пристально-изучающе смотрел на него. Широкополая шляпа, грязная рубашка, потертые штаны. Обветренное лицо. Похоже, фермер.

 — Раньше я здесь жил, — пояснил тот, Клайд выпрямился и опустил револьвер. — А теперь вот не живу. Банк забрал мою ферму.

 Он двинулся к фасаду дома, Бонни и Клайд за ним следом. На дороге стоял дряхлый «форд» набитый разным домашним скарбом. На переднем сиденье виднелась женщина с ребенком, а у капота стоял маленький мальчик.

 — Моя семья, — пояснил фермер. — Так-то вот, банк нас выгнал. — Он показал рукой на табличку на передней двери, которую Бонни и Клайд не заметили.

 СОБСТВЕННОСТЬ БАНКА

 «МИДЛОТИЕН СИТИЗЕНС»

 ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН

 — Стыд и срам, — гневно сказала Бонни.

 Клайд сочувственно покачал головой. Такое теперь случалось сплошь и рядом в Телко, в Нью-Мексико, в Оклахоме, Айове. Банки отбирали земли, сгоняя фермеров, словно бессловесных овец. Так с людьми не поступают. Он начал заряжать револьвер.

 — Вы совершенно точно сказали, стыд и срам, — кивнул фермер Бонни.

 Из-за «форда» вышел старый негр и застыл в ожидании.

 — Мы с ним тут прожили много лет, — сказал фермер. — Такие дела! А вы не стесняйтесь. Мы заехали посмотреть на дом в последний раз.

 Фермер постоял немного у дома, потом повернулся и пошел к семье. Бонни и Клайд смотрели ему вслед. Клайд почувствовал, как его охватывает дикая ярость, желание ударить, причинить боль. Он повернулся и трижды выстрелил в табличку.

 Фермер оглянулся.

 Клайд жестом предложил и ему выстрелить. Фермер посмотрел на револьвер и улыбнулся. Он взвесил оружие на ладони, потом медленно стал наводить его на цель, выстрелил в табличку и попал. Он посмотрел на Бонни и Клайда, которые одобрительно улыбались.

 — Если вы не возражаете, — начал он, и крикнул. — Эй, Дэвис, давай сюда.

 Дэвис подошел, а Бонни взяла у Клайда второй револьвер и протянула Дэвису. Тот посмотрел на Бонни, на фермера, а потом и на дом. Фермер повернулся и еще раз выстрелил. Звякнуло стекло, разлетевшееся вдребезги. Он кивнул, и Дэвис как следует прицелился, выстрелил — и второе оконное стекло разлетелось на мелкие кусочки. Морщинистое лицо Дэвиса расплылось в улыбке. Он вернул револьвер Клайду и кивком головы выразил благодарность.

 — Очень вам признателен, — сказал фермер. — Он протянул Клайду руку, и они обменялись рукопожатием. — Меня зовут Отис Гаррисон, — сказал он. — А это, стало быть, Дэвис.

 Клайд кивнул и сказал в свою очередь:

 — Она вот Бонни Паркер, а я Клайд Барроу.

 Он поколебался, осознавая мысль, что внезапно пришла ему в голову, молнией ударила в мозг, ошеломив своей удивительной гениальной простотой. Мысль была отличной, великолепной, и он весело обкатывал ее по извилинам полушарий.

 — Мы грабим банки, — сообщил он фермеру на прощание. 

3

 Они обсуждали план весь день и часть ночи. Оба оказались захвачены неуемным желанием, оба сразу поняли: это именно то, что надо. Идея была отменной во всех отношениях.

 — Где сейчас все деньги? — спрашивал Клайд.

 — В банках, — отвечала Бонни, хихикая от нетерпения.

 — Точно. И деньги эти по праву принадлежат простым людям, вроде нас с тобой. Верно?

 — Верно.

 — А банки отбирают землю у таких, как мистер Гаррисон и Дэвис, так? А это нечестно.

 — Ну конечно, нечестно.

 — Если ты хочешь заработать, то надо податься туда, где водятся денежки, правда?

 — Сущая правда, Клайд.

 — А денежки в банке…

 Логика была железной, и оставалось лишь выбрать себе банк получше и ограбить его. Грабануть. Войти, помахать револьверами, взять наличные и дать деру. Так, чтобы никто не пострадал. Ни одна живая душа. На этот счет они были тверды.

 — И никакой пальбы, — повторила несколько раз Бонни.

 — Боже упаси, — отвечал Клайд. — В этом просто не будет нужды. Никто не станет возникать из-за денег, которые принадлежат чужому дяде, так что все будет тихо-мирно.

 Возникла еще одна проблема.

 — Вот будет смеху, — говорила Бонни, — когда мы войдем, напугаем этих банкиров до смерти и заберем у них деньги. Скорее бы увидеть их рожи, когда мы с тобой заявимся и наставим на них наши пушки.

 — Мы с тобой никуда не войдем, — оборвал ее Клайд. — По крайней мере в первый раз. Я сделаю это один.

 — Почему?

 — Потому! Нечего тебе соваться. И вообще кто-то должен сидеть в машине, чтобы можно было сразу же смыться. Тебе все ясно?

 Бонни было все ясно, и она так и сказала. Засыпала она со смешанными чувствами — разочарование сочеталось с нетерпением. Ей было невтерпеж дожидаться задуманного ими приключения. Они заснули обнявшись, как дети, как брат и сестра, спокойным невинным сном.

 Клайд вскоре выбрал и город и банк для первого налета. Он там уже бывал однажды и решил, что никаких проблем не возникнет. Банк стоял на перекрестке, машин на этой улице было мало, а стало быть, помех при отходе возникнуть не должно. Требовалось лишь одно: спокойный целеустремленный исполнитель с хорошими нервами. Клайд знал, что он вполне соответствует этим требованиям.

 Утром они выехали в путь. Машину вела Бонни. Клайд сидел рядом, низко нахлобучив шляпу. Ссутулившись и слегка подавшись вперед, он глядел на узкую ленту дороги перед ними.

 — Ты сиди в машине, смотри за входом и будь наготове, вот и все, — сказал он, считая, что Бонни напугана и ее надо успокоить.

 Бонни так крепко вцепилась в руль, что побелели костяшки пальцев. Лицо ее было сосредоточенно-напряженным.

 — В общем договорились, — сказал он, пытаясь вспомнить, как поступал Джим Кегни в недавно виденном им фильме. Он вынул револьвер из перчаточного отделения и положил на сиденье рядом с Бонни. Будь готова отъехать в любой момент, — сказал он ровным голосом.

 — Не беспокойся, — только и сказала она.

 Некоторое время они ехали в молчании.

 — Боишься? — спросил Клайд.

 — Я? — переспросила Бонни. — Нет, я не боюсь.

 Они ехали, углубившись каждый в свое.

 — Эй, о чем ты думаешь? — нарушил молчание Клайд.

 — Ни о чем.

 — А! Понятно…

 На окраине города Бонни сбросила скорость. Она медленно вела машину по улицам. Наконец показался банк.

 — Приехали, — сказал Клайд. — Вон банк.

 — Вижу.

 Бонни подъехала к банку и затормозила у обочины. Некоторое время оба молчали. Бонни гладила руками руль. Затем она искоса поглядела на Клайда.

 Лицо его было напряжено, губы окаменели, глаза потускнели. Он застыл на месте, охваченный страхом, как и она.

 — Ну, — подала голос Бонни, — чего ты ждешь?

 Клайд метнул на нее короткий взгляд, выскочил из машины и вошел в банк. Войдя, он вынул револьвер и секунду-другую постоял, чтобы глаза привыкли к полумраку. Затем обнаружил одинокого кассира в своей клетушке, который клевал носом над своими гроссбухами. Клиентов в банке не было.

 Что-то было явно не так, но Клайд не собирался разбираться в своих смутных ощущениях. Он решительно зашагал к кассиру, выставив револьвер. Снова он постарался вспомнить, как вел себя Кегни, затем окинул человека в окошечке испепеляющим взглядом и, скривив рот, прорычал:

 — Это ограбление. Веди себя тихо, и все будет в порядке. Давай деньги.

 Кассир лениво поднял голову. На его лице не было никаких признаков страха, и даже появилось нечто вроде улыбки, когда он спокойно и вполне дружелюбно сказал:

 — Добрый день.

 — Деньги давай! — снова рявкнул Клайд. — Живо!

 Теперь уже кассир и впрямь улыбался вовсю.

 — Какие еще деньги? Денег у нас нет.

 Клайд чуть не поперхнулся. Это еще что такое? Он заметил, что не только в банке нет клиентов, но и в окошечках нет служащих.

 — Что значит, нет денег? — звенящим голосом переспросил он. — Это разве не банк?

 — Был банк, — поправил его кассир, — но три недели назад лопнул.

 — Что, что? — голова у Клайда и вовсе пошла кругом. Что подумает о нем Бонни? Она сочтет его неудачником. Она назовет его ослом, который берется за дело, но не может его доделать, слабаком, у которого в нужный момент сдают нервы. Она ни за что не поверит этой истории — разве что сама услышит ее. Жаль, что он не взял ее с собой. А может, привести ее сюда, пусть послушает кассира. Нет, поздно. Его захлестнула волна ярости. Он нырнул под перегородку, ухватил кассира за рубашку, повернул его и толкнул вперед, ткнув в спину револьвером.

 — Иди! — прорычал он сквозь зубы. — На улицу. Живо!

 Увидев их вдвоем, Бонни ужаснулась. Что задумал Клайд? Неужели он взял заложника? Об этом они не договаривались. Она увидела, что голубые глаза Клайда потемнели, а лицо искажено злобной гримасой. Он толкнул незнакомого человека стволом револьвера так, что тот чуть было не споткнулся.

 — Скажи ей, — говорил Клайд. — Сам ей все скажи!

 Человек моргал, нервно переводя взгляд с Клайда на Бонни. Он был уверен, что попал в руки психов.

 — Я уже сообщил этому джентльмену, — выдавил он из себя, — что наш банк лопнул в прошлом месяце, и денег у нас нет. Я очень сожалею…

 Страх, которым была еще недавно охвачена Бонни, как ветром сдуло, и ее охватили облегчение и какая-то истерическая веселость. Комедия и только! Двое провинциалов решили стать грабителями банков и нашли банк столь же нищий, что и они сами. Она стала смеяться и смеялась все громче и громче.

 Клайд злобно уставился на нее. Гнев так и распирал его всего. Одним ударом он сбил клерка на землю и прыгнул в машину. Все еще хохоча, Бонни завела мотор. Клайд понимал, что надо скорее дать выход гневу — в словах или в поступке. Он просунул револьвер в окно, нацелил его на витрину банка с золоченой надписью «ВКЛАДЫ — 70000 долларов» и выстрелил четыре раза так, что в каждом из нолей оказалось по дырке. Еще мгновение, и вся витрина со звоном рухнула.

 Машина с ревом неслась по дороге. Бонни Паркер хохотала, как безумная. 

4

 Бонни долго не могла угомониться. Только-только она переставала смеяться, как в ее памяти снова возникала сцена у банка — разъяренный Клайд, толкающий револьвером в спину до смерти перепуганного банковского клерка. Клерк без банка, банк без денег. Вот умора! На ее губах снова показалась улыбка.

 — Давай, смейся, — сказал Клайд, с трудом сдерживая ярость. — Похохочи еще.

 — Не могу! Это же помереть можно со смеху…

 — У нас один доллар девяносто восемь центов. Тебе смешно, а мне нет. На мой унылый взгляд все выглядит совсем даже не весело, ты уж мне поверь.

 Бонни попыталась взять себя в руки, и ей это удалось. Машина мчалась по плоской равнине, а вокруг были пустые поля, выжженные кукурузные посадки, брошенные фермы.

 Поселки казалось, обезлюдели. Они въехали в городок, очутившись на главной улице. На глаза им попалась бакалея.

 — Останови машину, — коротко приказал Клайд.

 — Зачем? — не поняла Бонни.

 — Останови, — холодно повторил он, и глаза его превратились в ледышки. — Но мотор не выключай.

 Она послушалась. Он вылез из машины, она с тревогой глядела ему вслед. Бонни никогда не видела Клайда в таком настроении, и это пугало. Она пожалела, что смеялась над ним. Впрочем, разве над ним? Нет, конечно. Она смеялась над тем, как их грабительский дебют обернулся полным провалом. Она тихо вздохнула. Может, Клайд не годился для таких дел? Да и она, пожалуй, тоже из племени неудачников. Она нервно глянула на дверь бакалеи. Что он там мешкает?

 Когда Клайд вошел в магазин, он заметил только продавца. Он не обратил внимание, что в задней части зала стоит мясник.

 — Добрый день, мистер, — сказал продавец. — Что вам угодно.

 — Буханку хлеба и десяток яиц.

 — Да, сэр. — Продавец подал все необходимое и спросил: — Что-нибудь еще?

 — Масла, ветчины и сосисок. И еще каких-нибудь овощных консервов. И фруктовых тоже.

 Продавец собрал все необходимое в большой пакет, подсчитал сумму, открыл кассу и поднял улыбающееся лицо, чтобы сообщить сколько Клайд ему должен. Улыбка застыла на его лице, когда он увидел дуло тускло поблескивающего черного револьвера, наставленного на него покупателем.

 — Это налет, мистер, — сообщил продавцу Клайд. — Я возьму все деньги в кассе.

 Продавец замешкался, а Клайд протянул руку через прилавок за банкнотами. Ухватив большой комок, он победоносно посмотрел на оцепеневшего продавца. Так-то лучше. Наконец дело пошло на лад. Это удача!

 Клайд не заметил, как сзади тихо, по-кошачьи, подкрался дюжий мясник, размахивая топориком. Топор, просвистев в воздухе на волосок от головы Клайда, врезался в деревянный прилавок. Клайд отскочил в сторону с криком:

 — Я хотел по-хорошему!

 Мясник, передвигаясь с удивительной для человека его габаритов быстротой, обхватил Клайда за пояс и приподнял его.

 В животе у Клайда зашевелился ужас. Он попытался освободиться или по крайней мере высвободить руку с револьвером. Мясник свирепо сражался, издавая хриплые звуки, никак не реагируя на крики Клайда, что он хотел по-хорошему. Мясник пытался его повалить на пол.

 Наконец ему это удалось, и у Клайда перехватило дыхание. Он собрался с силами и предпринял последнюю отчаянную попытку освободиться. Без толку. Мясник стиснул его еще сильнее. Они катались по полу, а Клайд все пытался освободить руку с револьвером так, чтобы можно было пустить его в ход. Силы и решимость неудержимо таяли, и Клайд с ужасом подумал о том, как еще немного — и его схватят и потащат в тюрьму.

 Он наконец вырвал одну руку из тисков мясника и заработал ею, колотя врага. Опять без толку. Мясник только наддал жару. Они катались по полу, дрыгали ногами, отчего на пол летели консервные банки, упаковки с продуктами, бутылки.

 — Пусти, — истерически выкрикивал Клайд, с трудом отбиваясь от противника. В какой-то момент он выбрался из его объятий, встал, рванул с места, но, споткнувшись о ногу мясника, опять полетел на пол, а тот снова на него навалился. Его ручищи так сжали Клайду грудную клетку, что тот испугался, вдруг она треснет.

 Призвав на помощь все силы, Клайд, шатаясь, встал вместе с обхватившим его противником. Он неистово махал рукой с револьвером и наконец угодил рукояткой в лицо мяснику. Он почувствовал хруст кости, хряща, и увидел, как лоб врага залила кровь. Клайд бросился к двери, но мясник вцепился в него мертвой хваткой. Они оба оказались на улице. Не помня себя от ярости, Клайд снова и снова бил рукояткой по лицу мясника, превращая его в кровавое месиво. Потом ручищи мясника разжались, и он осел на землю. Клайд с диким криком ринулся к машине.

 — Быстро убираемся! Быстро!

 Бонни нажала на акселератор, и машина бешено рванулась вперед. Вскоре они снова неслись по пустынной равнине…

 — Что случилось? — спросила Бонни.

 — Я не хотел его калечить, — еле выдохнул Клайд. — Я хотел взять только деньги. Ну зачем он полез? Я бы взял деньги и все.

 Бонни сосредоточенно смотрела на дорогу.

 — Черт бы побрал этого мерзавца. Он чуть меня не убил. У меня же нет глаз на затылке. Что это он так взбесился?

 Бонни резко крутанула руль, и машина на двух колесах прошла поворот.

 — Человек хочет немного поесть, а какой-то кретин из-за этого чуть не лишает его жизни. Я хотел взять немного еды и немного денег. Я не собирался делать ему ничего плохого. Неужели не понятно? Я такой же, как и он, простой человек. Я и в мыслях не держал его убивать. Я вообще не хочу никого обижать.

 Он покосился на Бонни, словно ожидая услышать от нее какие-то слова, но она молчала.

 Вскоре и он замолчал. В угрюмом молчании они ехали по все той же пустынной равнине. Клайд задремал и стал клевать носом, но вскоре поднял голову и покосился на Бонни, опасаясь, что она начнет его упрекать. Подступающий сон вызывал в нем такие же чувства, что и подкрадывающийся враг. Но что-то в гуле мотора заставило его стряхнуть дремоту.

 — Это еще что такое? — пробормотал он.

 — Что? — спросила Бонни.

 — Да мотор. Послушай. Вот опять. С ним какие-то неполадки.

 Бонни прислушалась и, нахмурившись, сказала:

 — Я ничего не слышу.

 Но странные звуки раздавались снова и снова, машина дернулась раз, другой, потом снова помчалась вперед, но мотор через небольшие промежутки словно жаловался на недомогание. Время от времени машина подрагивала.

 — Видишь! Видишь! — лихорадочно повторял Клайд, с готовностью ухватываясь за эту механическую неполадку, чтобы забыть о казусе с магазином. — Мотор барахлит.

 — Ты можешь его наладить? — спросила Бонни.

 Он поглядел на нее, словно желая что-то сказать, затем снова откинулся на спинку сиденья и помрачнел.

 — Лучше найти хорошего механика. Гляди по сторонам, вдруг проедем гараж.

 Время от времени Бонни поглядывала на Клайда. Наконец он улыбнулся, и ей стало ясно, что к нему вернулось его обычное хорошее настроение. Недавняя неудача была позади, оказалась забыта, и вообще это был самый обыкновенный пустяк, которому не стоило придавать значения. Она тоже улыбнулась ему и снова стала смотреть на дорогу.

 На перекрестке они увидели бензоколонку. Невзрачная обшарпанная, давно не крашеная лачуга не вселила в них надежды. Вокруг не было никаких признаков жизни, но когда они подъехали, из лачуги вышел какой-то тип и, вытирая руки ветошью, двинулся к ним. Бонни остановила машину.

 — Откуда в этой дыре быть механику? — тоскливо произнес Клайд.

 — А вдруг этот парень нам поможет? Или по крайней мере хоть скажет, где найти хороший гараж, — возразила Бонни, но при виде этого субъекта ее оптимизм быстро увял. Его облик никак не внушал доверия.

 Это был коротыш, целиком и полностью состоявший из различных округлостей. В одну сторону выступал зад, в другую, словно для противовеса, грудь. Лицо его было розовым, пухлым, а глаза большими и круглыми, носом служила красная пуговка. Рот быт тоже круглый. Волосы соломенного цвета, курчавые и давно нестриженые.

 — Здрасьте, — сказал он высоким голосом.

 — Мотор что-то барахлит, — сообщил Клайд. Он вышел из машины и стал потягиваться.

 — Что? — переспросил человечек.

 Бонни одарила его одной из своих самых лучезарных улыбок. Она решила, что тип, конечно, туповат, но кроме него, у них все равно никого нет.

 — Мы думали, вы нам скажете, что случилось с нашей машиной, — мягко протянула она. — И приведете ее в порядок.

 — Уж даже не знаю, — почесал затылок субъект.

 — А в чем дело-то?

 Бонни рассказала про покашливание и подергивание в моторе.

 Парень кивнул и открыл капот, потом попросил:

 — Пожалуйста, включите мотор, мэм!

 Бонни так и поступила. Человечек слушал с интересом. Когда мотор зачихал, на его лице появилось подобие улыбки и тут же угасло.

 — А теперь, пожалуйста, заглушите мотор, мэм.

 Бонни выполнила и эту просьбу.

 Маленький круглый человечек наклонился и отсоединил шланг питания. Потом он набрал в легкие побольше воздуха и подул в шланг. Клайд и Бонни растерянно переглянулись. Похоже, от этой деревенщины толку не будет.

 Между тем человечек снова набрал полные легкие воздуха и еще раз подул, отчего его пухлые розовые щечки побагровели. Клайду показалось: еще чуть-чуть — и этот тип раздуется как шар и взлетит на воздух. Нет, это черт знает что! Его размышления перебил ровный шум в шланге. Тип выпрямился, поставил шланг на место, и стал привинчивать, отчего его круглая голова подпрыгивала как буек на волнах. Затем он опустил капот и запер его.

 — Можете заводить мотор, мэм, — сказал он.

 Бонни завела мотор и удовлетворенно хмыкнула. Мотор работал ровно.

 Клайд обошел машину так, что механик оказался между ним и Бонни.

 — Так что там случилось? — спросил Клайд, весело хлопая в ладоши.

 Механик, застенчиво переминаясь с ноги на ногу, сказал:

 — Воздушная пробка в шланге питания.

 — Воздушная пробка, — повторил Клайд, глядя сверху вниз на мастера.

 — Ну да, — смущенно поглядывая то на Бонни, то на Клайда, повторил механик. — Воздушная пробка. Я ее продул.

 — Прямо так взял и продул? — на лице Клайда возникла широкая, хоть и недоверчивая улыбка.

 Механик кивнул, заливаясь румянцем.

 — Прошу прощения, — сказал он, — чем еще могу быть полезен?

 Клайд взглянул поверх его соломенной макушки на Бонни, сидевшей за рулем. Он резко дернул головой, а Бонни, сообразив, что он имеет в виду, перенесла все свое внимание на механика.

 — Дело в том… — тихо начала она, — я прямо даже не знаю, как сказать… — Она медленно окинула взглядом заправочную станцию. — Послушайте, — снова заговорила она, — вон эти красные штуки, что торчат повсюду, — это бензиновые колонки?

 — Ну да, — отозвался механик, посмотрев, куда показывала рукой Бонни.

 — Как интересно! — она одарила его своей лучшей улыбкой. — И как же бензин попадает в мою маленькую машинку?

 Механик подошел поближе, горя желанием растолковать суть. Он махнул рукой по направлению к колонкам и сказал:

 — Видите ли, мэм, под землей находится цистерна, из нее бензин идет вон по той трубе и переходит в насосы, а из них уже поступает в вашу машину, мэм.

 — Ну и ну! — хрипло сказала Бонни. — Да вы все знаете! Наверное, вы досконально разбираетесь в машинах.

 Механик энергично закивал головой:

 — А то как же, — гордо сказал он. — Очень даже разбираюсь.

 — Ценное качество, — сказала Бонни.

 — Вот именно, — в тон ей произнес Клайд. — В высшей степени ценное. Человек с такими способностями далеко пойдет.

 — Вот что, — сказала Бонни. — Вы можете определить, какая это машина?

 Механик немного подумал, и на его лице появилась довольная улыбка. Он похлопал по капоту и сказал:

 — Да, мэм. Это двухместный «шевроле», с восьмицилиндровым двигателем.

 Бонни отрицательно покачала головой:

 — Нет, неверно.

 Механик удивленно нахмурился:

 — Как же нет, когда да!

 Бонни наклонилась вперед и, глядя на механика в упор, сказала ровным голосом:

 — Это краденый двухместный «шевроле» с восьмицилиндровым двигателем, понятно?

 Механик отдернул руку от капота так внезапно, словно его обожгло адским пламенем.

 Клайд сделал шаг в его сторону, а человечек шагнул назад, глядя на клиентов со смесью испуга и любопытства. Он вытер руки о грязные джинсы, втянул голову и, моргая круглыми глазами, попеременно глядел то на Бонни, то на Клайда, пытаясь понять, не разыгрывают ли они его. Он стал ковырять носком ботинка пыльную землю и уставился на камешек у ног так, словно видел его впервые.

 — Испугался? — спросил его Клайд.

 Человечек пожал плечами. Он словно не знал, куда девать руки.

 — Нет, ничего я не испугался! — наконец сказал он.

 — А по-моему, он испугался, — сказал Клайд.

 — Жаль, — отозвалась Бонни.

 — Да ладно вам! — буркнул механик, по-прежнему глядя в землю. — Кончайте!

 — Нам очень бы пригодился смышленый парень, который знает толк в автомобилях, — сказал Клайд, не обращаясь ни к кому в отдельности.

 — Ты хорошо водишь машину? — осведомилась Бонни у механика.

 — Вроде бы очень даже ничего, — буркнул тот.

 Клайд окинул его изучающим взглядом.

 — Нет, нам он не подойдет, пусть уж лучше остается здесь, тут тихо, спокойно…

 — Как тебя зовут, друг? — спросила Бонни.

 — К. У. Мосс.

 — Что означает К. У.?

 — Кларенс Уоллес.

 Бонни церемонно кивнула и сказала: — А это мистер Клайд Барроу. — Она сделала паузу и с еле заметной улыбкой добавила: — А я мисс Бонни Паркер. Мы… грабим банки.

 Круглые глазки К. У. Мосса расширились, а на губах его появилась нервная улыбочка.

 — Разве это плохо? — спросил его Клайд, и в голосе его послышались железные нотки. — Как ты полагаешь, приятель, это плохо?

 — Нет, нет… — пробормотал тот.

 Бонни подчеркнуто тяжело вздохнула и сказала:

 — Нет, он все-таки нам не подходит.

 — Кто знает, — задумчиво сказал Клайд, — может, у него хватит нервишек для такой вот работы, а?

 К. У. стало совсем не по себе. Ну что эти двое к нему пристают, почему они держат его за слабака! Он, конечно, работает на захолустной бензоколонке, но что с того?! Дудки! Он тоже кое-что повидал и знает толк в жизни!

 — Между прочим, — сказал он, давая понять, что обижен, — я пробыл год в колонии.

 — Человек с криминальным прошлым! — фыркнула Бонни. — Не фунт изюма!

 Клайд рассмеялся, и в его смехе почувствовались насмешка и презрение. К. У. Мосс был уязвлен до глубины души.

 — Я не сомневаюсь, — сказал Клайд, — что у тебя хватает мужества надувать старушек, которые приезжают сюда заправляться, но известно ли тебе, что требуется от человека, который пойдет с нами грабить банки?

 — Вы нас, надеюсь, правильно понимаете, мистер К. У. Мосс? — добавила Бонни.

 К. У. Мосс посмотрел сначала на нее, потом на него.

 — Конечно, понимаю, — откликнулся он, желая поскорее задобрить эту девицу, красивее которой ему в жизни не приходилось встречать. — А то нет! Я ни чуточки не боюсь, честное слово!

 — Докажи, — равнодушно сказал Клайд.

 Они оба уставились на К. У. Мосса. Тот поскреб носком ботинка землю, опустил глаза, потом вдруг быстро развернулся, вбежал в контору, и они увидели через окно, как он открыл ящик кассы и вытащил лежавшие там банкноты. Он тут же выскочил на улицу, и по его лицу никак нельзя было догадаться о том, что было у него на уме. Он подошел к машине, и просунув руку в окно, бросил деньги на колени Бонни.

 Клайд испустил вопль радости, открыл дверцу и помог К. У. Моссу залезть на откидное сиденье. Весело хохоча, они уехали втроем. 

5

 Дни сменяли друг друга быстро и неразличимо. Бонни, Клайд и К. У. Мосс носились по проселкам и ютились в грязных номерах мотелей. Все трое спали в одной комнате, и поначалу это было даже забавно — по-семейному, но потом Бонни стало разбирать раздражение. Не то чтобы ей не нравился К. У. Мосс. Напротив, он ей очень даже нравился. Но его храп мешал ей спать, а главное, ей хотелось быть наедине с Клайдом, ей хотелось делать то, что делает женщина, чтобы мужчина захотел ее так, как она хотела его.

 Бонни не могла понять Клайда. Не могла взять в толк, почему он не жаждет ее так, как вожделели ее плоти парни там, в Западном Далласе. Она вспоминала времена, когда работала в закусочной и здоровенные верзилы-шофера все время крутились вокруг нее, смеялись, шутили, и взгляды их были красноречивее слов. Впрочем, кое-кто выражал свои чувства не только взглядами и словами, а руками тоже. А иногда…

 Но теперь все было позади. Теперь для нее существовал один только Клайд. Она хотела его неистово, как никого никогда не хотела. Она смотрела на него, и в ней просыпались такие желания, о которых она раньше и не подозревала. Она умирала от невозможности слиться с ним, отдать ему все, что только могла. Главное, внушала она себе, остаться с ним наедине, и тогда все пойдет как по маслу, как и должно быть у мужчины с женщиной. Она поговорит с Клайдом, все ему объяснит, и он поймет. К. У. Моссу придется спать отдельно. Надо лишь улучить момент.

 Этот момент выдался гораздо раньше, чем она предполагала. На следующий день они остановились перекусить в забегаловке у шоссе. Они заняли будочку в задней части зала, так, чтобы Клайд мог наблюдать за дверью. Но вместо этого он и Бонни смотрели во все глаза на К. У. Мосса.

 Их маленький круглый спутник озабоченно готовил себе пиршество. С методической неторопливостью он посыпал все сахарным песком — картошка, мясо, даже пиво были покрыты толстым слоем сахарною песка. Бонни не выдержала и сказала:

 — Что ты делаешь, К. У.? Зачем это?

 К. У. отставил сахарницу и начал есть:

 — А что? — удивленно спросил он.

 — Это же ужасно, — воскликнула Бонни.

 — А мне нравится, — сказал К. У. с набитым ртом. Он и впрямь блаженствовал.

 — Но все же делается сладким! — Бонни скорчила гримаску.

 — Ну да, — согласился К. У. — Разве это плохо?

 Бонни откинулась назад, на ее лице читалось отчаяние.

 — О черт! — буркнул К. У.

 — Что случилось? — осведомился Клайд.

 — Не поставили майонеза.

 К. У. выбрался из будочки и двинулся через зал к стойке. Подождав, пока он отойдет подальше, Бонни спросила:

 — Клайд, почему он должен быть все время с нами?

 Клайд словно не расслышал вопроса. Лицо его было сосредоточенным, глаза прищурены — он о чем-то думал. Он потянулся за сахарницей, потряс над столом и, когда темная поверхность покрылась тонким белым слоем, начал пальцем рисовать узор на песке.

 — Давай-ка, я тебе покажу, что будет завтра.

 — Почему, Клайд? — повторила вопрос Бонни.

 — Теперь в машине останется К. У., — сказал Клайд, нахмурив лоб. — А в банк мы войдем вдвоем. Вот закуток кассира, там их четверо, а там столы и…

 — Почему, Клайд?

 — Что почему?

 — Почему он живет с нами в одной комнате?

 Он поднял на нее взгляд, лицо его помрачнело.

 — А где же еще ему, по-твоему, жить? Мы же не можем расползтись по всему штату? — Клайд, похоже, сам испугался резкости, с которой прозвучали эти слова. Позволив улыбке осветить его подвижное лицо, он продолжал уже мягче: — Пока придется побыть вместе, Бонни. А вот это, — решил он вернуться к плану на песке, — дверь в банк. Ты будешь прикрывать меня отсюда.

 Она взяла его руку, прижала к щеке, потерлась о ладонь и сказала:

 — Просто я так сильно тебя люблю, Клайд…

 — Ты лучшая девушка в Техасе, — пробормотал он, причем явно от души.

 В этот момент у стола возник К. У. с банкой майонеза в руке. Он растерянно посмотрел на просыпанный песок и сказал:

 — Вы высыпали весь сахар…

 — Это план завтрашней операции в Минеоле, пояснил Клайд и начал есть.

 — В Минеоле! — присвистнул К. У., забираясь в будку. — Черт, до нее же отсюда четыреста, а то и все пятьсот миль.

 — Ну и что! Мы доедем по федеральному восемьдесят пятому шоссе до Уиллис-Пойнта, потом у Кауфмана свернем на шоссе штата номер двадцать пять и поедем по нему, пока не увидим проселок, который выведет нас на сто пятое шоссе, а оттуда до Минеолы рукой подать. В субботу днем…

 Он стал объяснять им план, и они обратились в слух.

 В 1932 году Минеола была самым обыкновенным городком в штате Канзас, каких по Америке сотни. Субботним днем улицы Минеолы были заполнены автомобилями и фургонами, запряженными лошадьми. Семьи фермеров приезжали в город запасаться продуктами на всю неделю. Люди говорили о плакатах, что начали появляться повсюду в городе — то были портреты президента Гувера. Время от времени попадались изображения демократа Рузвельта. Местные жители сходились на том, что этот человек, с необычайной манерой говорить, не мог набрать в Канзасе много голосов — ведь он как-никак был не с востока…

 Никто не обратил внимания на большой автомобиль, подъехавший к банку. Никто не обратил внимания и на молодых людей, мужчину и женщину, вылезших из машины. Таких в Минеоле было много.

 Клайд наклонился к окошку и тихо сказал К. У., оставшемуся за рулем:

 — Не выключай мотор. Будь готов в любой момент отчалить.

 — Не волнуйся, Клайд, — улыбнулся К. У. — Все будет отлично.

 Бонни и Клайд двинулись ко входу в невыразительное коричневое деревянное строение. Банк размещался на втором этаже.

 К. У. не смотрел на них. Он был занят другим: нужно было отыскать удобное место для стоянки. Наконец он нашел то, что хотел. Машина, стоявшая чуть сзади, стала отъезжать. К. У. дал задний ход и подъехал к освободившемуся месту. Пространства для большой машины было маловато, но, умело маневрируя, он вогнал ее в промежуток. Сделав дело, он удовлетворенно откинулся на спинку сиденья и взял под наблюдение вход в банк. Он ждал появления Бонни и Клайда.

 В банке тем временем все шло без сучка без задоринки. Когда Бонни и Клайд вошли, то увидели, что на посту был лишь один охранник — маленький тощий человечек, лучшие годы которого были явно позади. Клайд спокойно сунул ему в нос револьвер и отобрал у него оружие.

 — Спокойно, граждане, — сказала Бонни. — Это ограбление. Поднимите руки вверх и делайте, что вам скажут.

 Руки тотчас же взметнулись вверх, глаза расширились. Одна женщина в страхе уронила сумочку, другая тихо вскрикнула. Кассирши быстро собирали деньги и просовывали через решетку Бонни, а та складывала их в мешок.

 — Все, Клайд, — наконец сообщила она.

 — Отлично, — улыбнулся он. — А теперь, граждане, оставайтесь здесь, ведите себя тихо, а коща мы покинем ваш город, можете немножко пошуметь.

 Он жестом показал Бонни, чтобы она шла вперед, затем бросился вдогонку за ней. Оказавшись на улице и щурясь от яркого солнца, они побежали туда, где оставили машину и К. У. Ни автомобиля, ни водителя на месте не оказалось.

 — Что за черт! — выругался Клайд. — Где машина?

 Бонни беспокойно озиралась по сторонам и наконец крикнула:

 — Вон она!

 — Уезжаем, — крикнул Клайд К. У. — Смываемся!

 К. У. завел машину, включил скорость и, бешено крутя руль, попытался выбраться со стоянки. Но у него было слишком мало места для маневров. Он подавал вперед, потом назад, вертел руль, но безуспешно. Машина безнадежно застряла. К. У. охватила паника. Он толкал переднюю и заднюю машину бамперами, пытаясь выбраться из ловушки, куда сам и залез.

 — Ну давай же! — махал ему рукой Клайд, то и дело оглядываясь на банк: в любой момент могло начаться вооруженное преследование. — Давай, выбирайся!

 Он махнул рукой Бонни и они, добежав до машины, упали на заднее сиденье. А К. У. все пытался освободить машину из плена.

 — Ну давай же! — кричал ему Клайд. — Пошевеливайся! Сейчас прибегут легавые.

 К. У. резко крутанул руль и нажал на акселератор. Большой автомобиль двинулся вперед, послышался скрежет бампера о переднюю машину.

 К банку подбежал полицейский, и охранник указал на автомобиль налетчиков. Полицейский вытащил револьвер. Началась пальба.

 — Поехали! — кричал Клайд.

 Наконец машина выехала на улицу и резко повернула. К. У. лихорадочно сжимал руль, стараясь не потерять контроль над автомобилем. Когда они поравнялись с банком, пожилой, респектабельного вида господин без пиджака и в целлулоидовом воротничке проворно вскочил на подножку и забарабанил по стеклу. Клайд угадал в нем одного из работников банка.

 — Стойте! — крикнул служащий. — Остановите эту машину!

 — А ну, слезай, — крикнул в ответ Клайд. — Слезай, пока живой!

 — Господи! — простонала Бонни. — Клайд, ну сделай что-нибудь!

 — Исчезни! — велел Клайд служащему, махнув револьвером. — Проваливай!

 Но человек продолжал молотить по стеклу кулаком. Над машиной просвистела пуля. Сзади завыла полицейская сирена. Началась погоня.

 Клайд был вне себя. В голове гудело, в окно на него смотрело искаженное лицо. Его охватило волнение и ужас — чувство такое близкое и в то же время такое далекое, вызывающее в памяти давнюю угрозу из прошлого. Клайд вдруг коротко и отчаянно крикнул, наставил револьвер на человека за окном и выстрелил.

 Брызнуло, разлетевшись вдребезги стекло, а лицо человека превратилось в кровавую маску. Бесконечно долгое мгновение оно маячило в окне, словно привидение без туловища, грозный, бесплотный символ смерти, затем исчезло, и Клайд со стоном откинулся на сиденье.

 Между тем К. У. сражался с машиной и со своими нервами. Подобного позора он не ожидал никак. А все из-за того, что он сдуру загнал машину в узкую щель! О чем он тогда думал? К. У. глянул в зеркальце, и увидел, что за ними несется полицейская машина — красные вспышки отмечали выстрелы.

 Потеха кончилась, равно как исчез и героический ореол. Но об этом думать было некогда. Все потом. Сейчас надо было оторваться от преследователей и где-нибудь поскорее укрыться. Где угодно.

 Опережая полицейских на считанные минуты, они неслись по городу. Вдруг Бонни увидела выход.

 — Сворачивай, К. У, — крикнула она. — На следующем же перекрестке.

 Когда он свернул, она первой выскочила из машины с криками:

 — За мной!

 Без разговоров они двинулись к кинотеатру, расположенному в середине квартала. На афише было написано: «ЗОЛОТОИСКАТЕЛИ 1933 ГОДА».

 — Входим, — распорядилась Бонни. — Они и не подумают искать нас в кино.

 Ее спутники беспрекословно послушались и вошли в кинотеатр.

 — Я видел этот фильм, — сообщил К. У.

 Они уселись в партере в последних рядах. Бонни у самого прохода, К. У. рядом с ней, Клайд сзади. К. У. наклонился и впился зубами в плитку шоколада, что успел купить в вестибюле.

 — Вам повезло, — пробормотал он, — картина только началась. Вы ничего не пропустили.

 Бонни уставилась на экран, где вереница танцующих девиц в белых шортах прыгала взад-вперед по лестнице. Джинджер Роджерс пела: «Мы с тобой разбогатели». Бонни тихо стала ей подпевать.

 — Обожаю мюзиклы, — бросила она через плечо Клайду.

 Он нервно потряс головой, не в силах отвести взгляда от входной двери. Он потрогал револьвер, заткнутый за ремень брюк. Мало ли что может случиться. Он повернулся на стуле и уставился на макушку К. У., сидевшего впереди.

 — Приятель, — прошептал он срывающимся от ярости голосом. — У тебя не в порядке котелок. Ты представляешь, что натворил?

 — Я ошибся, Клайд. Извини. Не сердись.

 — Из-за тебя нас чуть не поубивали, ты это понимаешь?

 К. У. обернулся к нему, и на лице его появилась победная улыбка.

 — Но погибли-то не мы, а этот тип из банка. Ловко ты его…

 — Ты… — Клайд вовремя спохватился, чтобы не закричать во все горло. — Из-за тебя я убил человека! Убил, понимаешь?

 — Извини, Клайд.

 — Тупой осел.

 К. У. обернулся и согласно покивал головой.

 — Тупой осел и есть.

 Клайд поднял руку, словно собираясь ударить его, но она лишь упала на соломенную макушку.

 — Еще один такой фокус, и я отправлю тебя самого на тот свет, понял.

 К. У. тихо улыбаясь, сосредоточился на экране. Шоколад был вкусным, а актрисы хорошенькими.

 — Я не шучу, — грозно добавил Клайд.

 — Тише! — шикнула Бонни. — Если вам так хочется поговорить, выйдите из зала. 

6

 Они мчались напропалую, чтобы устроиться на ночь именно в этом мотеле. К. У. никак не мог взять в толк, в чем дело. Обычно они останавливались где попало, когда начинало темнеть. Но сейчас все было иначе. Сейчас Клайд твердо знал пункт назначения и не желал слушать никаких возражений.

 Когда они наконец добрались до места, К. У. еще раз удивился, почему так стремился сюда Клайд. Ничего особенного — скопище грубо сколоченных лачуг вокруг стоянки. Да и номера так себе: все те же некрашеные стены, все та же дешевая мебель, все те же жесткие кровати. Правда, здесь имелось радио — и на том спасибо. К. У. очень захотелось, чтобы Бонни переключила программу. Ему вовсе не хотелось слушать Руди Валли, его не интересовали эти романтические баллады, исполняемые пронзительным голосом. Он предпочитал народные песни.

 — Почему мы приехали сюда? — спросил он Клайда, на что тот осклабился и ответил:

 — Потому что я так захотел.

 — Понятно. Но все-таки почему?

 — Потому что здесь у меня назначена встреча со старшим братом Баком. Он едет сюда. Я написал ему письмо, объяснил, где меня искать, и попросил приехать. Я хочу сказать ему привет. Бак отличный парень.

 — А если он не приедет?

 Клайд потемнел лицом и сказал:

 — Бак приедет. Потому как он настоящий мужчина.

 Позже вечером К. У. принимал ванну, а Клайд сидел на кровати и чистил оружие. Сначала он разобрал револьверы на части, тщательно протер, смазал, затем стал собирать опять. Он не обращал никакого внимания на попытки Бонни завести разговор. Ей наконец это надоело, и она ушла в ванную.

 К. У. сидел в ванной, наполненной серой мыльной водой и сосредоточенно мылил себе спину. Бонни подошла к зеркалу над раковиной и стала вглядываться в отражение. Придя к решению, она стерла помаду. Затем она начала заново накрашивать рот. Закончив, наклонила голову вправо, потом влево, оценивая проделанную работу. Она повернулась к К. У., затянулась сигаретой и спросила:

 — Ну, как я выгляжу?

 Он прервал процесс омовения и спросил:

 — В каком смысле?

 — Тебе нравится?

 — Да что?

 — Мой рот.

 Он уставился на нее немигающим взглядом:

 — Ну да. Конечно, нравится.

 — Я имею в виду помаду. Я наложила ее иначе. Меньше и другого цвета.

 — А, понятно. Ну да, получилось очень здорово.

 — Ну, так что ты обо мне скажешь? — лениво осведомилась Бонни.

 — Ну это… ты в большом порядке… И вообще… Так сказать… Ты выглядишь иногда прямо как картинка.

 Бонни снова повернулась к зеркалу и опять стала разглядывать свое лицо. Да, наконец решила она. Все верно. Она и впрямь хороша собой. И новая помада ей к лицу. Она причесала свои светлые волосы так, что они закрыли уши. Вот так. Так лучше. Вид мягче, женственней. Она осталась довольна.

 — Эй, Бонни! — крикнул К. У. — Кинь-ка мне мочалку. Вон она там.

 Машинально Бонни повернулась к полке, сняла мочалку и, сделав два шага к ванной, уже собиралась передать ее из рук в руки К. У., как вдруг ей в голову пришла мысль. Она протянула руку с мочалкой, оставаясь на приличном расстоянии до ванны, и сказала с поддразнивающими интонациями в голосе:

 — А ты возьми ее сам.

 — Чего?

 Бонни помахала мочалкой, как тореадор плащом. К. У. тупо уставился на нее.

 — Почему бы тебе не взять ее самому, а?

 Он начал подниматься, потом понял, что ему тем самым придется предстать перед Бонни голым, и снова плюхнулся в ванну.

 — Ну ладно, Бонни, — забормотал он. — Кончай. Дай, пожалуйста, мочалку.

 — Вот она, — продолжала дразнить его Бонни. — А тебе надо только сделать маленькое усилие. У тебя что, нет сил подняться? А ну-ка отвечай.

 — Да не в этом дело…

 — А в чем же, скажи.

 — Ладно тебе, — пробормотал он, втянув голову в плечи. — Ты сама знаешь, в чем дело.

 Она улыбнулась. Затем медленно, еле-еле передвигая ноги, двинулась к ванне, не спуская с него глаз.

 — Тогда я сама подам ее тебе, — тихо проговорила Бонни.

 Бонни приближалась, а К. У. понял, что она и впрямь подойдет вплотную и что вода — плохая ширма. Он поднял колени чуть не до подбородка и стиснул их так, что по ванне побежали волны.

 — Ну хватит, Бонни, дай мне мочалку…

 — Обязательно, а то как же… Сейчас…

 Она подошла к ванне совсем близко — на расстояние вытянутой руки. К. У. стал неистово озираться по сторонам в поисках чего-нибудь, чем можно заслониться. Потом быстрым движением он выхватил мочалку из руки Бонни. Этот маневр вызвал каскад брызг, и Бонни поспешно отступила назад, чтобы на нее не попала вода.

 Она посмотрела на К. У., который сидел, скорчившись в ванне, словно большое морское животное, страшащееся воздуха, и сама удивилась своим действиям. Зачем, спрашивается, ей этот толстячок? Что толку от такой победы, какие радости она ей может сулить? Его постоянное присутствие означало удар по достоинству — ее и Клайда тоже.

 — Остолоп ты этакий! — резко произнесла она. — Ну что бы ты делал, если бы однажды ночью мы с Клайдом уехали и оставили тебя одного? Ты об этом думал?

 К. У. поднял на нее глаза, в которых были боль и испуг.

 — Конечно, я бы просто пропал без вас. Но ведь вы никогда меня не бросите, верно?

 Внезапно Бонни почувствовала себя обессиленной. Эта усталость была вызвана и словами К. У., и ощущением неодолимой абсурдности всего происходящего ее отношений с Клайдом, того, как они живут втроем и так далее… Где надежда на счастье, мелькнувшая в тот первый день, когда Клайд ограбил бакалею, а потом они помчались на машине очертя голову? Что-то вдруг сломалось, и ей страшно хотелось все починить, устранить поломку, но только как? Она посмотрела на ванну.

 — Ты прав, К. У., — сказала она со смирением в голосе. — Мы тебя не бросим. Не беспокойся.

 Она последний раз затянулась сигаретой и швырнула ее в ванну. Даже не рассмеявшись, когда К. У. смешно задергался, чтобы не встретиться с окурком, Бонни вышла в комнату и хлопнула дверью.

 Клайд все еще сидел на кровати и колдовал над револьверами. Они были уже почти собраны и сверкали под лампой. Вид у Клайда был сосредоточенный, словно он размышлял о проблемах для него новых, словно проникал в темные уголки своего я, где ранее не бывал. Когда Бонни вошла в комнату, он поднял голову и пристально поглядел на нее.

 — Я хочу с тобой поговорить. Сядь, — ровным голосом сказал он.

 Она заколебалась, сбитая с толку этой необычной интонацией, указывающей на ту грань его личности, о которой раньше не подозревала. Она успела привыкнуть к другому Клайду Барроу — к тому, который был весел, беззаботен, находился в постоянном движении, был готов смеяться или сердиться. Но перед ней теперь сидел другой человек — тихий и сосредоточенный. Она присела на краешек кровати.

 — Сегодня утром, — начал он так тихо, словно с головой окунулся в воспоминания, причинявшие ему боль, — я убил человека. И нас видели. Никто, конечно, толком не знает, кто ты такая, но за мной теперь начнется погоня. За мной и теми, кто находится со мной. Произошло убийство, и милости от них ждать не придется, это ясно, как дважды два.

 Бонни кивнула и промолчала, кусая нижнюю губу. Он помолчал какое-то мгновение и заговорил опять.

 — Послушай, — произнес он, запинаясь, тщательно подбирая слова. — Я уже повязан крепко, а ты еще можешь выбраться. Скажи только слово, и я посажу тебя в автобус. Ты поедешь обратно к маме. Ты слишком много для меня значишь, и я не могу подвергать тебя такой опасности. Тебе нельзя оставаться со мной. Тебе надо сказать только одно слово, понимаешь?

 На глазах Бонни показались слезы. Она заморгала, чтобы они ей не мешали — сквозь эти слезы она видела искаженный отдаленный облик Клайда — и каким же красивым он был! Она упрямо покачала головой.

 — Но почему? — спросил ее Клайд. — Бонни, пойми, у нас теперь не будет ни минуты покоя.

 Бонни вытерла глаза и попыталась улыбнуться. Ей не нравились его сумрачная серьезность, его убеждение, что будущее не сулит им ничего, кроме сплошных неприятностей и страданий. Она-то знала, что это не так. Знала и все!

 — Перестань! — сказал она, сложив свеженакрашенные губы в улыбку. — Ну что ты такой мрачный!

 Он взял ее за руку и крепко стиснул запястье.

 — Бонни, пойми меня правильно: нас ведь могут убить!

 Она только рассмеялась. Чего чего, а смерти Бонни Паркер не боялась. О смерти порой заходили разговоры у тех, кто окружал Бонни, смерть могла приключиться со стариками, с больными. С другими людьми, а не с ней. И не с Клайдом Барроу. Она еще раз рассмеялась и поднесла его руку к своей щеке.

 — Ну кому взбредет в голову убивать такую прелесть, как я? — пропела Бонни, и в ее голосе появились поддразнивающие интонации.

 Он улыбнулся ее невинности, красоте, непониманию. Лучше нее не было девушки в Техасе. В этом он был совершенно уверен.

 — Но я-то не прелесть, — заметил он с сухим юмором.

 — Да уж, Клайд, у тебя я что-то не вижу нимба, и если ты угодишь в ад, то обокрадешь самого Сатану и он вышвырнет тебя пинком под зад. Обратно ко мне.

 Эти слова убедили Клайда в том, как она его любит. Он был глубоко тронут. Он наклонился к ней, и их губы встретились — нежно, неуверенно… Бонни обняла Клайда рукой за шею, и он позволил увлечь себя на кровать. Она приоткрыла губы, и ее язык коснулся его зубов. В Клайде стало тлеть желание, он слабо простонал, устраиваясь над Бонни.

 Когда они упали на кровать, в нее вонзилось что-то тяжелое. Она пошевелилась, повела рукой, и на пол свалились два револьвера. Она снова обняла его, потом взяла за руку и направила ее к своей груди.

 Клайд учащенно дышал, мозг бешено колотился о стенки черепа. Он вдруг окунулся в черную пелену. Казалось, он летит в космическом пространстве, пытаясь ухватиться за что угодно, лишь бы остановить падение, но напрасно. Он падал, падал, падал, неотвратимо приближаясь к страшной катастрофе.

 Клайд высвободился из объятий Бонни и сел на кровати. В его горле стоял ком, голова все еще кружилась, сердце гулко билось в груди, руки были горячие и влажные. Он подошел к окну и уставился невидящим взглядом через грязное стекло.

 Бонни смотрела на него — на его красивый силуэт на фоне окна. Клайд был печальный, одинокий и… почти святой. Она любила его еще больше, чем прежде, и хотела его так, как никогда ранее. Затем она снова легла на кровать, и ее голова коснулась револьверов. Медленно она повернула голову, и ее щека прижалась к револьверу так, что ее приоткрытые губы коснулись дула. Вдруг ее тело свела сильная судорога, потом еще одна, и она тихо лежала, ожидая, когда это пройдет, когда перестанет так щемить сердце. 

7

 Черный седан ехал по проселку, подскакивая на кочках. Он то появлялся, то исчезал за зелеными холмами и коричневыми полями. Шины были старыми, заляпанными грязью, а кузов покрыт толстым слоем пыли. Это свидетельствовало о том, что машина проехала много миль по немощеным проселочным дорогам. Впереди показалось большое шоссе, водитель подозрительно прищурился, присмотрелся. Наконец его лицо с тяжелым подбородком расплылось в улыбке.

 — Скоро приедем, Бланш. Совсем скоро.

 На лице женщины, сидевшей рядом, еще сохранились следы девической прелести. Она коротко произнесла «угу» и снова углубилась в потрепанный киножурнал. Она читала, время от времени поправляя выбившуюся каштановую кудряшку из-под новой коричневой соломенной шляпки, напоминавшей шлем.

 Человек за рулем усмехнулся и покачал головой. Он был в отличном настроении. А чего печалиться? Скоро он увидит своего брата Клайда, и они снова отлично проведут время. Вдвоем! Он быстро и виновато покосился на сидевшую рядом женщину. Вернее, втроем! Бланш — его жена, и лучше об этом не забывать.

 Он протянул руку и толкнул пальцем маленькую пушистую куколку, свисавшую на шнурке с зеркальца заднего обозрения, и она заплясала и закружилась, а человек рассмеялся.

 К Баку Барроу быстро приходило хорошее настроение. Это был крупный, сильный, склонный к полноте мужчина, с уже намечавшимся вторым подбородком. Мысль о предстоящей встрече с Клайдом наполняла его ликованием. У братьев Барроу было сильно развито чувство локтя, ощущение, что они одной крови, что они принадлежат друг другу, и как бы далеко не забрасывала их жизнь, они неразрывно связаны кровными узами.

 Бак издал короткий смешок и запел:

 Когда я гляжу на большую и пеструю птицу.

 Чье имя записано в книге святой.

 Я больше не в силах на ближних сердиться,

 И в душу приходит покой…

 В этом гимне было нечто, трогавшее Бака до глубины души, вызывавшее воспоминания детства, наполнявшее его благоговейным трепетом перед тайной жизни и смерти, заставлявшее чувствовать себя бессмертным. Он продолжил пение.

 — Бак! — сказала Бланш, не отрываясь от журнала. Она читала статью с фотографиями о Руби Килер, о том, как она работала над своими танцами, о том, что ее эпизоды в фильмах отличались безупречностью. Бланш очень уважала это качество, особенно в женщине — ведь так трудно добиться совершенства, даже если постоянно к этому стремишься. Она подняла голову, посмотрела на своего нового мужа, и улыбнулась. Она была ревностной прихожанкой и обладала истинно христианским умением прощать недостатки ближних. — Бак! — повторила она с легким упреком.

 Он наклонился и потрепал ее по колену.

 — Что, моя дорогая женушка? — спросил он.

 — Я хочу с тобой поговорить.

 Он энергично закивал головой, но без энтузиазма. За их недолгую совместную жизнь, он уже успел убедиться, что Бланш была женщиной настойчивой и, четко разграничивая добро и зло, собиралась шагать со своим супругом по прямым и честным дорогам, избегая кривых тропок и окольных путей. Ну и ладно, сосредоточенно думал Бак. И пожалуйста. Но Клайд его брат. Его родная кровь. И они ехали просто в гости. С дружеским визитом! Всего-навсего!

 — Ну ничего, — сказала Бланш с кокетливыми интонациями в голосе. — Конечно, в молодости ты наделал глупостей, мой дружок, но затем ты честно вернул долг обществу. Ты поступил абсолютно верно. Но теперь ты снова намерен связаться с преступными элементами.

 — Преступные элементы! — фыркнул Бак и нахмурился. — Это же мой родной брат! Что ты, Бланш, он не преступнее тебя!

 — Я слышала другое!

 Бак наклонился, чтобы похлопать ее по колену, но она отодвинулась, и Бак вместо колена жены погладил гитару, лежавшую между ними.

 — Слухи — чепуха, солнышко, — сказал он. — Нужны факты! Господи, мы с Клайдом росли бок о бок, спали рядышком. — Он засмеялся вспоминая детство. — Ну и мальчишка был Клайд. Такой шустрый, такой выдумщик! Господи…

 — Не надо всуе упоминать Господа, Бак, милый, — запротестовала Бланш.

 — Прости, солнышко.

 Минуту спустя Бланш снова заговорила, пристально глядя перед собой на набегавшую дорогу.

 — Все дело в том, Бак, что твой брат — самый настоящий мошенник.

 Бак набрал полные легкие воздуха. Намечался конфликт. Он любил Бланш, очень даже любил, но он также любил и Клайда, причем они знали друг друга куда дольше. Неужели Бланш этого не понимает?

 — Перестань плохо говорить о Клайде, Бланш, — сказал он с упреком, словно говоря с ребенком. — Мы просто проведем у них несколько недель — тихо, мирно, по-семейному, а потом вернемся в Даллас и я подыщу себе работу. — Помявшись, он добавил с нарастающей решимостью. — Ты только пойми одно: я не буду работать в церкви твоего папочки. Это решено, раз и навсегда. Нет, нет и нет.

 Бланш поглядела на него и сказала:

 — Как скажешь, милый.

 Когда он снова протянул к ней руку, она уже не убрала колено. Она взяла журнал и принялась читать статью о молодой актрисе Джоан Кроуфорд, которая, если верить автору, должна была в самом скором времени стать звездой.

 Бак снова положил руку на руль и громко запел:

 Когда я гляжу на большую и пеструю птицу,

 Чье имя записано в книге святой…

 Черный седан остановился перед одним из домиков мотеля. Бак выключил мотор.

 — Ты уверен, что это здесь? — не без раздражения в голосе осведомилась Бланш, надеясь, что произошло какое-то недоразумение.

 — Ну да. Клайд не ошибается.

 — Но здесь так тихо.

 Бак ухмыльнулся и весело подмигнул.

 — Ненадолго, радость моя.

 Он нажал на клаксон, изобразив военный сигнал. Потом еще раз. Резкие звуки прорезали застывший воздух.

 Дверь домика распахнулась, и в проеме показался Клайд. Издав радостный вопль, он кинулся к машине. Бак вылез из машины навстречу брату. Они стиснули друг друга в объятиях и от избытка чувств так заколотили друг друга по спинам, что Бланш болезненно поморщилась.

 — Бак! — весело восклицал Клайд.

 — Клайд, сукин ты сын! — вторил ему Бак.

 Бланш пыталась пропустить эти слова мимо ушей. Она твердо вознамерилась отучить Бака от дурного лексикона. В самое ближайшее время. Она с кислой миной наблюдала, как братья устроили воображаемый боксерский поединок, имитируя апперкоты, отражая невидимые удары, в замедленном темпе нанося друг другу прямые в челюсть, быстро и легко постукивая соперника по плечам. Мужчины — те же мальчишки, думала Бланш, им обязательно надо устраивать кутерьму.

 Боксерский матч закончился. Соперники, тяжело дыша и посмеиваясь, приняли обычные позы.

 — Как мама? — спросил Клайд.

 — Отлично, отлично… — ответил Бак.

 — А сестра?

 — Тоже отлично. Обе тебе кланяются.

 Они стояли на расстоянии шага друг от друга. Клайд похлопал Бака по животу со словами:

 — Эх, отращиваешь! Вот они тюремные харчи.

 — Нет, все не так, брат, — весело заржал Бак. — Это семейная жизнь. Знаешь, как говорят, помадой завлекают, а пирогами сажают на цепь. — Бак первый же шумно расхохотался шутке, а Клайд тут же к нему присоединился.

 — Таких, как ты, Бак, шутников, я в жизни не встречал, — сказал Клайд, отсмеявшись.

 На это Бак ткнул его кулаком в живот и сказал:

 — А теперь мне пора познакомить тебя с моей женой. Эй, милая, вылезай, поздоровайся с моим младшим братишкой.

 Бланш медленно выбралась из машины, заслоняя глаза от солнца журналом. Она искоса оглядела Клайда, и рот ее искривило подобие улыбки.

 — Здравствуйте, — прошелестела она.

 Клайд протянул руку и крепко стиснул пальчики Бланш.

 — Здравствуйте. Рад познакомиться.

 Бланш быстро высвободила руку. В проеме двери показалась Бонни. Она бросила взгляд на прибывших, потом вышла на улицу, и забранная сеткой дверь захлопнулась за ней. Все головы повернулись в ее сторону, и на какое-то мгновение получилась немая сцена.

 Нарушил эту живую картину Бак. Раскинув руки, он двинулся к Бонни, громко выражая радость от знакомства.

 — Так это ты, значит, Бонни? — Он крепко, но нежно стиснул ее в объятьях, потом отступил на шаг.

 — Говорят, ты неплохо заботишься о нашем малыше. Рад познакомиться, сестренка. — Он еще раз стиснул ее в объятьях, и Бонни их покорно снесла. — Ну, а теперь, — сказал Бак, отпуская ее, — я хочу, чтобы ты познакомилась с Бланш.

 Бонни сухо посмотрела на Бланш и сказала:

 — Привет.

 Бланш отозвалась с такой же сухостью:

 — Привет.

 Возникла неловкая пауза, которую никто не знал, как заполнить. Запахло враждой. Лед растопил К. У. Выскочив на улицу в одном нижнем белье, он представлял собой нелепое зрелище: волосы взъерошены, глаза опухли ото сна, а на лице — полное непонимание того, как он нелепо выглядел.

 — Здравствуйте, люди, — начал было К. У.

 Бланш поглядела на него, опустила глаза и попятилась.

 — Люди пусть знают, — сказал Клайд, — что это не кто иной, как К. У. Мосс. А ты, К. У., познакомься с моим братом Баком и его женой Бланш.

 Обменявшись рукопожатием с Баком, К. У. подошел к Бланш, не подозревая о том, какое кошмарное впечатление произвел на нее своим обликом. Он взял ее за руку и сказал:

 — Здравствуйте, миссис Барроу. А можно, я буду называть вас Бланш? Очень рад познакомиться. Бланш закатила глаза, мечтая поскорей избавиться от этого невообразимого существа. — Вы, небось, порядком попотели, когда разыскивали нас в этой глуши? Но денек выдался хороший. Ой, это у вас свежий номер «Мира кино»? Тут часом ничего нет про Мирну Лой, никаких там фотографий, а? Она моя самая любимая киноактриса.

 Бланш коротко качала головой и потихоньку отступала по направлению к Баку, чувствуя, как паника сковывает ей руки и ноги. Что за странный тип в нижнем белье! Что за физиономия! Он вселял в нее неуверенность. Он ее пугал. Она нервно ухватилась за руку мужа и крепко стиснула ее. К. У. не обратил на ее смятение никакого внимания. Его физиономия, его круглые глазки излучали дружелюбие. Но Бонни ничего не упустила в этой сцене и решила, что слишком многое в Бланш Барроу ее не устраивает. Решительно не устраивает.

 — Эй! — крикнул Бак. — А ну-ка давайте все сфотографируемся. Сейчас я принесу свой «Кодак».

 — Отличная мысль, Бак, — похвалил брата Клайд.

 Бак бегом кинулся к машине и вскоре вернулся со складной камерой. Он тотчас же стал устанавливать ее.

 — Фотографии будут что надо! — похвастался он.

 Клайд закурил сигару, с удовольствием выпуская клубы дыма.

 — Эй, К. У.! — крикнул он. — Пойди надень штаны, мы будем сейчас фотографироваться.

 К. У. поспешил в дом, а Бак осведомился:

 — Вы не слыхали о ковбое, который был уверен, что «Вестерн Юнион» не телеграфная компания, а фирма нижнего белья для ковбоев?

 Бак первый же заржал своей шутке, Клайд поспешил присоединиться и весело ткнул его в живот кулаком.

 — Ну, Бак, ты даешь, — проговорил он сквозь смех.

 Бак схватил Клайда за руку и оттащил туда, где стояла Бланш. Он положил руку Клайда ей на плечо и пододвинул их друг к другу.

 — Так, — сказал Бак. — Сначала я сниму свою молодую жену и дорогого брата.

 Бланш весело хихикнула, слишком даже весело, как решила Бонни.

 — Бак, не смей меня фотографировать прямо сейчас. Мы ехали весь день, и я просто ужасно выгляжу.

 — Ты выглядишь прекрасно, солнышко, — уверил супругу Бак.

 — Ты правда так считаешь?

 — Ну да. Скажи, Клайд, разве она не выглядит прекрасно?

 — Совершенно верно, Бланш.

 Бак щелкнул затвором.

 — Неужели ты действительно меня сфотографировал? — осведомилась Бланш с тем девическим гневом, от которого, впрочем, ее внешность не улучшилась. — Бак, я прямо не знаю…

 Бак рассмеялся, подошел к Бонни и подвел ее к Бланш и Клайду. Потом он отступил к камере и заглянул в видоискатель.

 — А ну-ка, шире улыбочки!

 Только Клайд широко улыбнулся в камеру. Бланш и Бонни сохраняли напряженные выражения. Клайд вынул револьвер и принял позу Джима Кегни.

 — Эй, Бак, — крикнул он, — а ну-ка щелкни меня вот так.

 — Сделано, — крикнул Бак, щелкая затвором. — А теперь ты, Клайд, щелкни меня с супругой.

 Клайд навел камеру на Бака, обнявшего за плечи Бланш. — А теперь я хочу сфотографировать Бонни, — сказал он.

 Бонни улыбнулась, вынула сигару изо рта Клайда и приняла ухарскую позу с сигарой у себя во рту.

 — Ну как я?

 Бак расхохотался. Клайд тоже. Но Бланш холодно молчала.

 — Ты просто потрясающе выглядишь, — крикнул Бонни К. У., появившись в джинсах и куртке.

 Клайд передал камеру К. У.

 — Сфотографируй-ка девочек, — сказал он ему.

 — Верно, — отозвался Бак. — А нам с братишкой пора потолковать.

 — Только вы недолго, — крикнула ему вслед Бланш. — Ты же знаешь, как я не люблю оставаться одна без своего солнышка.

 Мужчины вошли в дом, и Бак прикрыл за собой дверь. Там было темно и очень конспиративно. Свет пробивался лишь сквозь щели задернутых штор. Братья обменялись легкими боксерскими ударами, поплясывая на цыпочках как заправские мастера ринга, потом Бак сказал:

 — Клайд, так как же…

 — Это ты или он? — спросил Бак, глядя в сторону.

 — То есть? — переспросил Клайд.

 — Ну тот, которого ты застрелил… Ты был вынужден, да? У тебя просто не было другого выхода? — В его голосе не было ни тревоги, ни волнения. Он просто сообщил Клайду, что хотел бы от него услышать.

 Клайд чуть нагнул голову. Он хотел доставить старшему брату удовольствие, защитить его от неприятных чувств. Махнув рукой, словно отгоняя беду, Клайд сказал:

 — Ты же знаешь меня, Бак. Он поставил меня в безвыходное положение. Он был обречен. Из-за собственной глупости.

 — Значит, ты просто не мог иначе, — упорствовал Бак. — Да?

 — Ну да, — согласился Клайд. — Не мог иначе.

 Обрадованный ответом Клайда, Бак дал Клайду легкого тумака, затем конфиденциальным тоном сказал:

 — Бланш, конечно же, говорить об этом незачем.

 — Как скажешь, брат. Кстати, когда в тот раз ты удрал из тюрьмы, это она уговорила тебя вернуться?

 Бак не мог скрыть смущения. Он-то надеялся, что Клайд не знает об этом эпизоде из его биографии.

 — Ну да, — пробормотал он, — а до тебя, значит, это дошло?

 — Да, но я ничего не расскажу Бонни.

 — Спасибо.

 — Ну а как тебе, кстати, Бонни?

 — Просто прелесть.

 — Бланш тоже.

 — Угу. Она дочь проповедника, но это все ерунда. Она молодец, и я ее очень люблю.

 — Ясно. Вы поженились?

 — Поженились.

 Возникла продолжительная пауза, они некоторое время глядели друг на друга, затем отвели взгляды, каждый углубясь в себя, словно созерцая свои собственные затруднения, свои собственные смутные мысли, которые отказывались материализоваться в слова. У обоих существовали проблемы, которые лучше было оставлять при себе, погребенными. Каждый нес свои беды, как рыцарь латы. Молчание продолжалось, напряжение нарастало, делалось невыносимым. Наконец Бак, враг тишины и покоя, нарушил паузу: хлопнув в ладоши, он испустил индейский военный клич.

 — У-у-и-и-и-и! — завопил он.

 — У-у-у-у-и-и-и-и! — отозвался Клайд.

 — У-у-у-у-и-и-и-и!

 Снова наступило молчание, и снова нарушил его Бак.

 — Дружище! — сказал он, вкладывая в слова бездну чувств. — Братишка! Мы отлично проведем время.

 — Обязательно.

 — Повеселимся на славу!

 — На славу!

 Бак, поколебавшись, спросил:

 — А что мы будем делать?

 — Значит, вот какая штука. Лучше отправиться в Миссури. Там меня никто искать не будет. Мы где-нибудь пристроимся и отдохнем. Годится?

 — Без приключений? — спросил Бак, поднимая глаза.

 — Без приключений, — повторил Клайд. — Мне неохота обратно в тюрьму.

 — Послушай, — сказал Бак, к которому снова вернулось отличное настроение, — я слышал, в тюрьме ты отрубил себе пальцы…

 — Было дело. Я сделал это, чтобы избавиться от работы, представляешь себе: нас заставляли дробить молотом камни день и ночь. Ну а неделю спустя меня освободили. Я вышел из этой чертовой тюрьмы на костылях…

 Клайд подошел к двери, распахнул ее и сказал:

 — Мир прекрасен, — рассмеялся и выскочил на улицу. 

8

 День выдался отличный, солнечный. Клайд с Баком пришли к выводу, что жизнь удивительна, и решили больше никогда не расставаться друг с другом. По крайней мере в ближайшее время.

 С утра пораньше они отправились в путь, в Джоплин, штат Миссури. В первой машине ехали Бак с Клайдом, в пятидесяти футах за ними следовала вторая машина. В ней был К. У., Бланш и Бонни. Хотя машин на шоссе было мало, Клайд вел машину осторожно.

 — Еще не хватало, чтобы какой-нибудь полицейский прицепился к нам из-за превышения скорости. Верно, брат? — обратился он к Баку.

 Тот расхохотался и хлопнул себя по колену.

 — Нам с тобой неприятности с законом ни к чему, — согласился он. — Зачем нам лишние хлопоты?

 Дорога стала живописнее — пошли приятные холмы, долины, а Бак не переставая потчевал брата анекдотами. Клайд всегда был прекрасным, благодарнейшим слушателем — он не пропускал ни одного слова рассказчика, а когда нужно, громко смеялся.

 — И значит, доктор отводит его в сторону, — вещал Бак, — и говорит: «Ваша мать не встает с постели и слабеет с каждым днем. Советую вам убедить ее принимать немножко бренди. Это поднимет ее тонус, улучшит настроение». — «Видите ли, док, — отвечает фермер, — моя мать трезвенница и не берет в рот ни капли спиртного». — «Знаете что, — говорит доктор, — а вы не давайте ей парного молока, но разбавляйте наполовину бренди и ничего ей не говорите». Фермер так и поступил. Он брал молоко, разбавлял бренди и давал матери. Она пила сначала понемножку, потом больше и больше. И вот однажды он принес целую кварту. Она выпила ее залпом, посмотрела на сына и сказала: «Сынок, что бы ни случилось, ни за что не продавай эту корову».

 На секунду в машине воцарилось молчание. Бак ждал реакции младшего брата, и она последовала. Клайд громко рассмеялся. Он отпустил руль и машина, резко вильнув, выскочила на полосу встречного движения. Не переставая смеяться, Клайд вовремя выровнял ее. По его щекам потекли слезы.

 — Не продавай корову!.. — говорил он сквозь смех. — Ну ты даешь, Бак…

 Бак похлопал брата по спине и сказал:

 — А вот еще одна история. Один коммивояжер…

 Во второй машине обстановка была совершенно противоположной. Там царило мертвое молчание на грани враждебности. За рулем сидела Бонни. Крепко сжимая руль, она подала вперед, сигарета агрессивно дымилась меж плотно сжатых губ. Она смотрела на дорогу так, словно это был лютый враг, которого надо было любой ценой победить.

 Бланш тоже сидела спереди, но как можно дальше от Бонни, прижавшись к дверце. Глаза ее слезились от дыма, нос подрагивал и она посылала безмолвные сигналы спутнице, чтобы та затушила сигарету. Но все было напрасно. Наконец Бланш признала себя побежденной и, опустив окно, обиженно уставилась в него, очищая легкие свежим ароматным воздухом.

 На заднем сиденье устроился К. У., закинув колени выше головы, уставясь в пространство, не обращая внимания на двух женщин и не подозревая, какие между ними возникли трения. К. У. был, как всегда, доволен жизнью. Наконец в глубинах его мозга родилась мысль, пробежала по извилинам и материализовалась в слова. Его ротик радостно дернулся:

 — Я никогда не был в Джоплине, — сообщил он.

 — Помолчи, К. У., — оборвала его Бонни.

 К. У. замолчал, а круглое лицо его как бы даже удлинилось. Какое право она имеет так с ним говорить! И вообще, он ничего такого не сказал. Но вскоре К. У. перестал дуться и снова погрузился в то глубокое уединение, в котором пребывал большую часть времени.

 В Джоплин они прибыли днем, и Клайд без труда отыскал нужный адрес. Он поставил машину у обочины, Бонни сделала то же самое.

 — Ну, Бак, — сказал он. — Ты знаешь, что делать.

 — Конечно, брат, — отвечал Бак.

 — Я обо всем договорился по телефону, так что ты просто скажи все, как я тебе объяснил.

 Из машины были видны дом в тени деревьев, выходивший фасадом на улицу, и аллея, которая заканчивалась гаражом на две машины. Над гаражом было жилое помещение. У въезда стоял щегольского вида человек в новой соломенной шляпе, в белой рубашке и с галстуком бабочкой. Он играл цепочкой с ключами.

 — Похоже, это он и есть, — сказал Клайд. — Агент по сдаче квартир.

 Бак кивнул головой, вылез из машины и пошел к человеку.

 — Привет, — сказал он, подойдя. — Вы, случайно, не из «Джексон риелти компани»?

 — Именно оттуда. А вы, случайно, не мистер Хейс?

 — Он самый, — сказал Бак, протягивая руку.

 — Рад познакомиться, мистер Хейс, — агент пожал ему руку, отчего связка ключей закачалась. — Все готово, как мы и договаривались. — Он прокашлялся и скромно напомнил: — По телефону, если я не ошибаюсь, речь шла о плате за месяц вперед.

 — Так точно. — Бак вынул бумажник и отсчитал деньги. — Прошу, мистер Уикс.

 Агент двинулся по аллее к гаражу со словами:

 — Я покажу вам жилое помещение.

 — Это совершенно ни к чему, — возразил Бак, забирая ключи. Вам вовсе не стоит так себя утруждать.

 — Что вы, что вы. Если понадобится мое содействие, звоните. Надеюсь, квартира вам понравится. Не стесняйтесь, дайте знать, если что…

 — Кстати, есть тут поблизости какой-нибудь магазин, где продают еду?

 — Ну да. А как же? Магазин Смитти, например, на Мариан-стрит. Звоните четыре три-три-семь.

 Клайд пристально наблюдал за диалогом и вышел, только когда агент сел в свою машину и уехал.

 Он посмотрел по сторонам, потом дал знак Бонни и начал выгружать багаж.

 Бак вошел в дом, неся на руках Бланш, как подобает настоящему молодожену. Остальные вошли следом с чемоданами в руках.

 — Все очень даже неплохо, — сказал Клайд.

 — Еще бы, — поддакнул К. У. — Отлично!

 — Ладно, давайте устраиваться, — оборвала их Бонни и двинулась в спальню, а они за ней.

 Бланш больше интересовала кухня. Держа мужа за руку, она медленно обошла ее.

 — Ой, Бак, — по-детски восклицала она. — Как здесь чисто! И погляди какой холодильник, настоящий «Фриджидер». Она распахнула его дверцу, и радостное выражение мигом сделалось брезгливым, когда она увидела на верхней полке пучок увядшего сельдерея. Она снова захлопнула дверцу — пусть Бонни сама его чистит. Продолжая изучать кухню, она вдруг воскликнула:

 — Ой, Бак, какая красивая плита!

 Бак успел между тем отделиться от супруги и громко говорил по телефону:

 — Девушка… Я хочу позвонить в магазин Смитти на Мариан-стрит… Ах какой номер! Четыре три-три-семь…

 — Посмотри на столик, милый — покрыт линолеумом, как это умно…

 — Хочу сделать заказ… большой заказ, — говорил Бак в трубку. — Можно доставить сейчас? Отлично. Как там у вас, есть свиные отбивные? Отлично. Фунтов восемь… Четыре фунта красной фасоли, банку кофе… яиц — пару десятков… молока, восемь бутылок «Доктора Пеппера» и еще хрустящие хлопья…

 Закончив распаковываться, они собрались в гостиной, Бак удобно устроился в мягком кресле, снял туфли и погрузился в газету. Бланш расхаживала по комнате, разглядывая то одно, то другое, щупала подушки, трогала занавески, морщилась, видя пыль в углах.

 На другом конце гостиной Клайд корпел над револьверами, разбирая, протирая, смазывая, снова собирая. К. У. углубился в глянцевый журнал о кино, Бонни сидела и глядела в пространство, желая всей душой, чтобы что-нибудь поскорее произошло и поломало всю эту скукотищу.

 — Очень миленько, — промурлыкала Бланш.

 Никто ей не ответил.

 Бланш подошла сзади к мужу, поглядела на его редеющие кудри и спросила:

 — Правда, здесь хорошо, милый?

 Он что-то машинально пробормотал.

 — Ой, да тебе надо постричься, — воскликнула девически-высоким голосом Бланш. — А то ты выглядишь, как неизвестно кто. — Она провела рукой по его шевелюре.

 Бак зашевелился, как бы протестуя, но добродушно рассмеялся:

 — Пусти, Бланш, дай спокойно почитать…

 — Ты прямо как старик, — недовольно сказала она.

 — Уткнул нос в газету и не обращаешь внимания на свою женушку…

 — Ну ладно тебе, Бланш… Перестань…

 У Бонни лопнуло терпение. Она поднялась, цепенея от злости, и взглянула на Клайда. Короткий кивок головы и гримаса отвращения дали ему знать, что она хочет немедленно переговорить с ним наедине. Он поплелся за ней в спальню и прикрыл за собой дверь.

 Бонни быстро подошла к нему, взъерошила волосы и с напускной свирепостью в голосе стала причитать:

 — Ой, когда же ты подстрижешься! Ой, ну что у тебя за вид! Ой, ну что же это такое! Кошмар…

 — Тише ты, Бонни, — шикнул на нее Клайд, нервно поглядывая на дверь. — Они в соседней комнате!

 Бонни отпрянула от него и фыркнула:

 — Правильно! Всегда кто-то торчит в этой комнате, в соседней комнате и во всех остальных комнатах. Мы никогда не остаемся наедине друг с другом.

 Клайд попытался скрыть охватившее его раздражение:

 — Зачем ты так говоришь о моем брате?

 — Я вовсе ничего не говорю о твоем брате, — возразила Бонни, имитируя Бланш. — Если бы дело было только в нем, я бы не сказала ни слова. Зато эта Бланш…

 — Послушай, она жена Бака и…

 Резкий звонок заставил его замолчать. Он напрягся, а рука скользнула к револьверу за поясом. Выругавшись, он распахнул дверь гостиной. Бак, Бланш и К. У. стояли и нервно смотрели в его сторону, словно ожидая подсказки.

 — Кого это черти принесли? — осведомился Клайд.

 — Спокойно, — сказала Бонни, проходя мимо него в гостиную. — Это, наверное, заказ из магазина. Сидите, отдыхайте, — проговорила она с преувеличенным южным акцентом, — а маленькая Бонни все сделает. — Она спустилась по лестнице к входной двери и спросила: — Кто там?

 — Заказ из магазина, мэм, — услышала она голос.

 Она открыла дверь и на пороге увидела худощавого юношу. В каждой руке у него было по увесистому пакету. Она улыбнулась ему своей самой лучезарной улыбкой.

 — Как я рада. А то мы уже помираем с голоду. Сколько я должна?

 — Шесть долларов сорок три цента, мэм.

 Она отсчитала деньги, передала юноше и протянула руку за пакетами.

 — Пакеты тяжелые, мэм, — предупредил тот. — Давайте я подниму их вам наверх.

 — Спасибо, не надо, — коротко ответила Бонни. — Я сама.

 Он пожал плечами, передал ей пакеты и проводил ее взглядом, когда она стала карабкаться наверх со своей ношей. На его юном лице появилось озадаченное выражение. Странные люди… Уму непостижимо, чего от них только можно ожидать.

 Прошло два часа. Они хорошо поели, и еда помогла им расслабиться, восстановила утраченные силы. Все расположились в гостиной в креслах, только Бланш хлопотала на кухне, готовя ужин.

 Бонни что-то деловито писала в клеенчатой черной тетрадке, какими пользуются школьники. Потом она подняла глаза и спросила:

 — Никто не хочет послушать стихи?

 — Вот значит, чем ты занималась? — удивился Клайд. — Ты что, стихи писала?

 — Я понятия не имел, что ты умеешь писать стихи, — сказал К. У., вставая в знак почтения.

 Бонни прокашлялась и возвестила:

 — Это баллада о самоубийце Салли. — Она помолчала, чтобы привлечь побольше внимания и начала:


 У каждой из нас есть причины

 В этих стенах торчать,

 Но правы мы или не правы,

 Непросто об этом молчать.

 Порой наши лучшие годы

 Мы тратим на подлеца…


 — Ты все это сама написала? — удивленно воскликнул Бак.

 — Ты будешь слушать или нет? — спросила Бонни и лицо ее напряглось.

 — Ну, конечно, — сказал Бак.

 Она поглядела на Клайда, который горделиво улыбался, и, углубившись в тетрадь, продолжила чтение.


 Порой наши лучшие годы

 Мы тратим на подлеца…

 Как трудно пройти сквозь невзгоды

 И не потерять лица.

 Я слышала много историй,

 Живя в этом доме печали.

 Одну никогда не забуду —

 О самоубийце Салли.

 Салли была красоткой,

 Хоть и не на всякий вкус…


 Бак не удержался и, рассмеявшись, сказал:

 — Ну да, я ее знал, она была косая, беззубая и с заячьей губой.

 Бонни метнула на него взгляд, и он тотчас же застыл. Она же продолжала.


 Салли была красоткой,

 Хоть и не на всякий вкус.

 Ей приходилось кротко

 Нести обязательств груз…


 Медленно, очень медленно и тихо Клайд встал с кресла. Слушая внимательно, радуясь каждому слову в отдельности и таланту Бонни в целом, он бесшумно переставлял ноги, стараясь не развеять атмосферы.

 На улице тоже происходило движение столь же тихое, столь же желающее заявить о себе. По крайней мере, до поры до времени. Две полицейские машины остановились недалеко от их дома так, чтобы их не было видно. Лейтенант дал указание высадившимся из машины полицейским, а водителю первой машины велел поставить ее так, чтобы заблокировать выезд на улицу.

 Лейтенант распорядился, чтобы перед штурмом его люди заняли позиции в укрытии. Полицейские поспешили выполнить приказ. Лица их были мрачны и полны решимости, в руках поблескивали револьверы. Лейтенант проверил, как подготовился отряд, и остался недоволен. Он велел двоим приблизиться к гаражу, а одному занять такую позицию, чтобы он видел без помех входную дверь.

 Тем временем в доме Бонни читала свою балладу, а Клайд, вслушиваясь в строки, подошел к окну и выглянул. Он заметил странное движение — где-то мелькнула синяя полицейская форма, где-то сверкнул револьвер, где-то блеснул значок. Он недоуменно заморгал — как же так, они ведь так старались остаться незамеченными…


 О том, что пришлось ей изведать,

 Она мне говорила всю ночь.

 Об этом хочу вам поведать,

 Коль скоро вы слушать не прочь.


 Клайд выругался.

 — Послушай, Клайд Барроу, — начала Бонни.

 — Полиция! — оборвал ее Клайд.

 Слова пронзили тишину, повисли в воздухе, звенели в ушах у собравшихся эхом, которое побуждало к действию.

 В руках у них вдруг оказались револьверы, с губ срывались ругательства. Из окон со звоном брызнули стекла.

 — Мы им так не дадимся, — бормотал Клайд, нажимая спуск.

 Время остановилось. Слышались выстрелы, крики команды, вопли боли и страха.

 На кухне Бланш зажала уши руками и испустила долгий, пронзительный вопль. Он вырывался из ее разинутого рта целую вечность — и в нем слились отчаяние, ужас, зов помощи. Но на помощь ей никто не спешил.

 Клайд прицелился в синюю рубашку, показавшуюся на аллее, и выстрелил дважды. Человек в синем упал на спину. Он был убит наповал. Еще один полицейский побежал по аллее и был сражен пулей К. У. Бонни открыла огонь по кустам и увидела, как оттуда выпал человек.

 — Надо смываться! — кричал Клайд.

 — Они загородили проезд, — вопила в ответ Бонни.

 — Надо попытаться, — возразил Клайд.

 — Я пойду вперед, — сказал Бак.

 Он ринулся к выходу, остальные за ним. Оказавшись на улице, Бак кинулся к гаражу, стреляя на ходу. Остальные не отставали.

 — Все в машину! — кричал Бак.

 Он выскочил из гаража, присел, стреляя по всему, что шевелилось. Показался полицейский, но не успел он прицелиться, как Бак выстрелил от бедра, тот упал и затих. Стреляя на ходу, Бак побежал по аллее к полицейской машине, загораживавшей проход. Непостижимым образом ни одна пуля не задела его. Он запустил руку в окно, снял машину с ручного тормоза и начал толкать ее изо всех сил. Тяжелый автомобиль медленно покатился вниз по аллее и освободил проезд.

 Тем временем Бланш, не переставая истошно вопить, выскочила из квартиры и ринулась, куда глаза глядят. Шквал огня не опалил ее. Отчаянно стараясь выбраться из этого водоворота грохота и смерти, она двинулась к окаймленной деревьями улице.

 В гараже в машине сидели — Бонни за рулем, рядом с ней Клайд, на заднем сиденье К. У. Оба из последних сил вели неистовый огонь.

 — А теперь вперед! — крикнул Бак.

 Мотор взревел, и Бонни бросила машину вперед с открытой дверцей со стороны Бака. У выезда на улицу она резко затормозила, Бак нырнул головой вперед на заднее сиденье, и машина снова тронулась в путь. Теперь полицейские выскочили из укрытий и открыли огонь по беглецам, но двое были сражены ответным залпом.

 Прищурясь, Бонни смотрела перед собой на улицу. Вдруг сбоку появилась шатающаяся, изгибающаяся фигура. Было такое впечатление, что все ее суставы не гнулись, а мускулы и сухожилия утратили свою упругость и силу. Это была Бланш, по-прежнему истошно вопившая.

 — Возьмем ее, — распорядился Клайд.

 Бак заглянул в заднее окно и объявил:

 — Они снаряжают за нами погоню.

 — Стреляй! — мрачно скомандовал Клайд и открыл свою дверцу.

 Бонни подъехала к Бланш и затормозила. Клайд схватил бьющуюся в истерике женщину, запихал ее кое-как в машину и сел за руль. Секунду спустя они уже мчались по улице, уходя от погони. Но полицейская машина набирала скорость, и пули преследователей свистели совсем рядом.

 Теперь обе машины мчались по сельской местности одна за другой, виляя из стороны в сторону. Их пассажиры отчаянно перестреливались. Конец этой погони положил К. У. Он выстрелил через заднее окно. Пуля угодила в водителя полицейской машины, убив его наповал. Машина без водителя резко свернула с дороги и врезалась в дерево.

 — Больше за нами никто не гонится, — холодно заметил удачливый стрелок, оборачиваясь к друзьям.

 Клайд толком не расслышал его слов. Он все жал на педаль акселератора и стрелка спидометра показывала девяносто с лишним миль. За спиной Клайда, тесно прижавшись к Баку, стонала и рыдала Бланш, время от времени что-то неразборчиво бормоча.

 Бонни сидела молча, пытаясь отключиться от рыданий Бланш. Наконец, не в силах больше сдерживаться, она. обернулась назад с искаженным лицом и глазами, пылающими от ярости.

 — Черт бы тебя побрал! — закричала она. — Из-за тебя нас всех чуть не поубивали! Пришлось гоняться за тобой по улице.

 Рыдания Бланш усилились.

 — Что я такого сделала? Вам было бы гораздо лучше, если бы меня подстрелили? Да?

 — Это точно, — сухо признала Бонни. — У нас было бы меньше хлопот.

 — Бак! — завопила Бланш. — Почему она смеет так со мной разговаривать?

 Бак скорчил гримасу. Его нервы были по-прежнему натянуты до предела, а тут еще возникла деликатная ситуация: конфликт между его молодой женой и подругой брата.

 — Ты зря это сделала, Бланш, — заговорил он как можно мягче, стараясь успокоить ее. — Просто раз мы все вместе, так и надо оставаться всем вместе…

 Она пристально посмотрела на него.

 — Бак, я выходила за тебя не для того, чтобы стать вдовой. Пожалуйста, Бак, давай оставим их. Скажи ему, чтобы он остановил машину и выйдем…

 Глаза Бака потемнели, он посмотрел на затылок Клайда и сказал:

 — Клайд, остановись.

 Не говоря ни слова, Клайд свернул на обочину и остановил машину. Бак вылез и жестом пригласил Клайда выйти к нему. Они сошли с обочины и плечо к плечу зашагали по поросшему травой склону. Каждый чувствовал, какие эмоции бушуют в другом — эмоции, которые способны растерзать в клочки. Они оба понимали, что в их отношениях наступил кризис, и никто не осмеливался сделать шаг, который разорвет семейные узы.

 Клайд остановился в двух шагах от березок. Он уставился в землю, не смея взглянуть на Бака. Когда он заговорил, получилось еле слышно. И очень вежливо.

 — Бак, ты не можешь меня сейчас бросить…

 — Клайд… Ты меня втянул в историю…

 — Сейчас я без тебя никак не могу…

 Бак поддал ногой ком земли и огорченно покачал головой.

 — Ты мне много раз говорил: ничего такого не будет. А теперь вот я оказался по уши в дерьме.

 Клайд ходил по кругу, сосредоточенно глядя под ноги.

 — Я обещал этой очаровательной девушке, что исправлюсь, — сказал Бак. — Ты это понимаешь?

 Клайд остановился и повторил:

 — Ты не можешь меня сейчас бросить.

 Бак некоторое время раздумывал, потом тихо сказал:

 — Послушай, Клайд…

 Клайд поднял голову. Но он так и не заметил апперкота правой, в челюсть. Он рухнул на траву и лежал без движения. Бак некоторое время смотрел на поверженного брата, а затем помог ему встать на ноги. Он стряхнул пыль со спины Клайда, обнял за плечи и со вздохом сказал:

 — Ладно, Клайд, ты главный. 

9

 Остаток этого дня и часть следующего они провели в пути. Они избегали оживленных магистралей, старались не попадаться на глаза представителям закона. Они никак не могли понять, как это полиция их вычислила, почему в Джоплине так заинтересовались вновь прибывшими. Все стало ясно, когда они заметили почтовый ящик, а в нем газету. Клайд подъехал вплотную, а Бак, сидевший сзади, завладел газетой и стал читать вслух.

 — Значит так, — громко сказал он, — слушайте, что тут написано. Клайд Барроу, фантом с Юго-Запада спасся бегством после перестрелки с отрядом полиции на улице Джоплина, штат Миссури, в результате которой скончалось трое полицейских.

 — О Боже! — простонала Бланш.

 Клайд не сказал ничего, но вокруг его рта образовались горестные складки.

 — Продолжай, Бак, — тихо сказал он.

 — Действуя на основе информации, полученной от разносчика из бакалеи, решившего, что на втором этаже гаража действуют бутлегеры…

 — Ничего себе! — присвистнул К. У.

 — Значит, все это по ошибке, — пробормотала Бонни.

 — Полиция Джоплина, — продолжал Бак, — вступила в перестрелку со знаменитой бандой Барроу. Шеф полиции Перси Хэммонд выразил мнение, что среди членов банды есть и брат Барроу, Бак, недавно вышедший на свободу из исправительной колонии Хантсвилла… Тьфу, черт, — буркнул Бак и замолчал.

 — Продолжай, — попросила Бонни, и Бак стал читать дальше.

 — Личность третьего мужчины установить не удалось. Перси Хэммонд не сомневается, что женщина в банде это Бонни Паркер. В результате перестрелки погибли констебли Э. Л. Кинси, 35 лет, Уолтер Эдмондсон, 28 лет и заместитель шерифа Карл Бендер, 28 лет…

 — Клайд, — подал голос К. У. — Больше мы не увидим туалета миль тридцать на этом шоссе. Может, остановимся?

 Клайд облегченно кивнул головой. Пузырь у него уже переполнился. Он подрулил к опушке у тихого озерца и остановил машину. Мгновение спустя он вылез из машины и исчез в зеленых зарослях.

 Бак снова углубился в газету.

 — А вот это неплохо, — сказал он с усмешкой. — Одинокий патрульный задерживает двоих полицейских, считая что это банда Барроу. Сердце полицейского Говарда Андерсона забилось сильнее, чем мотор его мотоцикла, когда он прижал к обочине седан В-8, в котором находилось трое мужчин и блондинка. Это случилось вчера днем. — Слушатели Бака рассмеялись, а он продолжал. — Когда он увидел в машине пистолеты, то еще более укрепился в убеждении, что задержал Клайда Барроу, Бонни Паркер, а возможно, Бака Барроу и третьего, неопознанного бандита. Понадобились длительные переговоры и многочисленные телефонные звонки, чтобы убедить патрульного, что его пленниками были двое полицейских из дорожной службы и блондинка-стенографистка оттуда же. — Бак громко расхохотался и остальные к нему присоединились, радуясь, при мысли о том, какое огорчение доставит полиции эта заметка. Это был первый светлый момент в их жизни после перестрелки в Джоплине. Возможно, смеялись они немножко громче и дольше, чем следовало бы, но им не хотелось расставаться с чувством облегчения.

 Никто из них и не подумал оглянуться, проверить, нет ли поблизости опасности. Поэтому никто не обратил внимания, когда у обочины шоссе мягко остановилась полицейская машина. Никто из них не заметил, как оттуда вылез техасский рейнджер, сжимая в своей большой руке кольт сорок пятого калибра. Он бесшумно продвигался к их машине, пока не приблизился настолько, что мог слышать, как читал газету Бак.

 — Андерсон был отмечен как пример для сотрудников службы дорожного движения. Глава службы Л. К. Уинстон пояснил, что Андерсон совершил отважный поступок…

 Клайд сделал свое дело и стал возвращаться к машине. Он не спешил, радуясь идиллическим картинам вокруг, прислушиваясь к бормотанию брата, он уже погрузился в обдумывание дальнейших планов. Значит так, надо найти какой-то тихий уголок и переждать опасность. Что-нибудь очень захолустное. Он вышел из леса и похолодел. В семи шагах перед ним маячил силуэт высокого техасского рейнджера. Клайд вытащил револьвер и, прищурившись, навел его на неприятеля. Какая-то часть Клайда отделилась от него и отстраненно наблюдала за происходящим, словно это был вестерн. Вот так на главной улице городка сталкивались положительный и отрицательный герой, и весь вопрос состоял в том, кто кого опередит.

 — Шериф! — прохрипел Клайд.

 Рейнджер обернулся на полусогнутых, кольт заметался в поисках цели. Почти одновременно раздалось два выстрела. Рейнджер простонал, и пистолет выпал из его руки. Он выпрямился, потирая омертвевшую правую руку, пожирая глазами приближающегося к нему Клайда.

 Все остальные повыскакивали из машины, размахивая револьверами, но поединок был уже окончен.

 — Вот это выстрел! Молодец Клайд! — ахал К. У.

 — Боже всемогущий! — дивился Бак. — Такой стрельбы я еще не видел.

 К. У. и Бак взяли высокого рейнджера с двух сторон, закинули ему руки за спину, и сковали его же собственными наручниками. Они прижали пленника к багажнику его седана, и стали грубо обыскивать. Бак подобрал упавший кольт и торжествующе его поднял вверх — трофей победы.

 — Ну, что будем теперь с ним делать? — спросил он.

 Рейнджер и бровью не повел, давая понять, что все их реплики не произвели на него ни малейшего впечатления. На его сильном, морщинистом лице не дрогнул ни один мускул, глаза смотрели куда-то вдаль. Его густые, топорщившиеся усы придавали ему дополнительную мужественность и силу.

 — Ну что ж, — сказал Бак с преувеличенной учтивостью. — Какое приятное событие! У нас в гостях самый настоящий техасский рейнджер. Не далеко ли вы забрались от родных мест?

 Клайд чуть наклонился вперед, держа револьвер под подбородком у пленника.

 — Слушай, блюститель, — сказал он. — Я Клайд Барроу, а эта очаровательная дама — Бонни Паркер. Ты в гостях у банды Барроу. Надеюсь, ты о нас слышал?

 Техасец никак не подтвердил это, его лицо осталось неподвижным, а крупные губы крепко сжатыми.

 — Мы очень рады, что у нас в гостях самый настоящий техасский рейнджер, — сказал Бак с низким поклоном.

 Снова молчание.

 — Ну, и какого же ты роста, рейнджер? — не унимался Бак. — Футов девять?

 Рейнджер смотрел мимо него.

 — Он, наверное, язык проглотил, — подал голос К. У.

 — Ты немой, блюститель порядка? — осведомился Клайд.

 — Нам очень не хотелось бы, чтобы у тебя возникло ошибочное представление о нас. Мы самые вежливые люди в мире. И мухи не обидим, верно, Клайд? — спросил брата Бак.

 — Точно. Слушай-ка, Бак, давай в знак наших дружеских намерений сфотографируемся с шерифом.

 — Отлично придумано!

 — Мы сделаем снимки и пошлем их в газеты, — весело добавила Бонни. — Вы не возражаете, шериф? — Она подошла к нему, оглядывая его с ног до головы.

 Бак притащил камеру, а Бланш, Бонни, Клайд и К. У. расположились справа и слева от шерифа. С револьверами в руках, они тесно прижались к гостю. Они широко улыбались, комически подмигивали, а Бак щелкал затвором камеры. К. У. отшпилил от рубашки пленника значок рейнджера, приколол его себе на грудь и весело воскликнул:

 — Глядите! Я теперь техасский рейнджер.

 — Я очень рад, что в нашей семье есть техасский рейнджер, — сказал Клайд. — Послушай, друг, — обратился он к гостю, — почему бы тебе не принять у него присягу и сделать рейнджером официально. Ну что, ты так и будешь играть в молчанку?

 — Я могу заставить его заговорить, — сказала Бонни, придвигаясь ближе к рейнджеру.

 — Давай, Бонни! — сказал К. У. — Заставь его говорить.

 Клайду показалось, что на лице верзилы рейнджера что-то промелькнуло — то ли отвращение, то ли испуг. Клайд кисло улыбнулся и сказал:

 — Заставь его говорить, Бонни.

 Бонни приблизилась к техасцу вплотную, легко провела рукой по его широкой груди, животу, потом чуть коснулась пальцами горла.

 — Убери руки, — процедил вдруг рейнджер.

 — Смотрите! — рассмеялся Бак. — Оказывается, он умеет говорить. Я это знал.

 — Я тоже, — поддакнул К. У.

 — Ну что нам с ним делать? — спросил Клайд, вдруг потерявший интерес к игре.

 Но Бонни, напротив, только-только начинала. Она получала странное удовольствие, испытывала неизъяснимое возбуждение и не собиралась останавливаться так быстро. Она подошла близко и впилась ртом в полные губы рейнджера. Вовсю работая языком, прижавшись своими грудками к его торсу, а животом к его чреслам, она наконец отпустила жертву, чувствуя, как неодолимое желание пульсирует под кожей.

 Бак громко рассмеялся.

 К. У. тоже.

 Клайд хмыкнул, но очень невесело.

 На какое-то, очень долгое, мгновение воцарилась тишина, но затем рейнджер окунулся в глубокий колодец оскверненной интимности и выказал свое отвращение тем, что плюнул в лицо Бонни.

 Она задохнулась от возмущения и отскочила назад.

 Тут Клайд, не помня себя, схватил рейнджера за рубашку, повернул его одной рукой, а другой стал нашаривать револьвер, намереваясь отходить им, как кастетом, безоружного пленника. Бак проворно выхватил револьвер у него из рук, но это не охладило пыл Клайда. Он, словно обезумев, набросился с кулаками на обидчика, громко выкрикивая ругательства и оскорбления. Только ярость мешала ему причинить серьезный вред скованному наручниками представителю закона. Рейнджер упал на землю, перевернулся с боку на бок, а Клайд ударил его ногой, метя в ребра, промахнулся и тоже упал. Они оба покатились по склону к озеру, не имея возможности за что-нибудь зацепиться: глинистые берега были лишены растительности.

 За ними бросились Бак и К. У. Они пытались удержать Клайда, оттащить его в сторону. Но Клайд отпихнул их и снова бросился на врага. Он поднял его, а потом толкнул так, что тот упал, ударясь о вытащенную на берег лодку. Клайд рухнул на него, вовсю работая кулаками, словно норовя втиснуть его среди скамеек, размазать по дну.

 Тут на помощь ему пришли Бак и К. У., совместными усилиями они столкнули лодку в озеро, и она тихо поплыла по застывшей воде. Крупное лицо рейнджера глядело на них через борт.

 — Ты нас запомнишь, — кричал ему вслед Клайд. — Ты надолго запомнишь банду Барроу! Мы пошлем снимки в газеты, и все узнают, какие мы с тобой закадычные друзья. Ты нас не скоро забудешь, приятель!

 Бак и К. У. взяли Клайда под руки и повели назад к машине. Прежде чем сесть в машину, Клайд обернулся к Бонни и с натянутой улыбкой сказал:

 — Неудачная вышла шутка с этим типом.

 — Не очень, — согласилась Бонни. — Шутка получилась так себе.

 Они уехали, так и не оглянувшись, и, естественно, не видели, как рейнджер сидел в лодке с прямой спиной и глядел им вслед. Его голубые глаза светились холодной ненавистью и жаждой отмщения.

 Он долго не сводил глаз с удалявшейся машины. 

10

 Они продолжали скрываться, проводили помногу часов в машине, ночевали в четверосортных мотелях, затерянных в медвежьих углах, где их вряд ли кто-то мог узнать. Вскоре им стало ясно: продолжать так жить больше невозможно по одной причине: у них кончаются деньги. Для Клайда это означало одно. Он поделился планами с остальными.

 — Мы возьмем банк, — сказал он.

 — Ой, нет! — пискнула Бланш.

 — А что, хорошая идея! — одобрил К. У., и его круглый ротик расплылся в улыбке.

 — Какой банк у тебя на примете, братишка? — поинтересовался Бак, а Бонни взглянула на Клайда с гордостью.

 — Мы его недавно проезжали, когда крутились взад и вперед, — пояснил Клайд. — Мне он понравился, я немного обмозговал план и решил — берем. Завтра.

 Они поставили машину у лесополосы, отделявшей одну ферму от другой, стараясь полностью избежать риска быть опознанными. Утром они тщательно подготовились к операции. Бак и Бланш первыми забрались в машину и долго там сидели, ждали остальных. К. У. возился с мотором, проверяя все до последней мелочи, чтобы в случае чего его никто не мог бы упрекнуть.

 Бонни, одетая так, словно собиралась в гости на чашку чаю, причесывалась, глядя в зеркальце, поставленное на капоте. Клайд стоял у нее за спиной.

 — Что бы я не отдала за вьющиеся волосы? — бормотала Бонни.

 Клайд посмотрел в зеркальце и спросил:

 — Эй, Бонни, какая рубашка тебе нравится больше — та, что на мне, или эта? — он показал полосатую рубашку на плечиках.

 Бонни выпрямилась, сопоставила рубашки и отдала предпочтение той, что была на плечиках.

 — Ты права, — согласился Клайд.

 Он расстегнул рубашку, отбросил в сторону, надел другую, завязал галстук и, посмотрев еще раз в зеркальце, остался доволен увиденным.

 К ним подошел К. У., вытирая грязные руки о джинсы.

 — Значит, мотор в полном порядке. Эй, что это вы разоделись в пух и прах, прямо как эти?..

 — Ты что, поедешь в таком виде? — в свою очередь удивилась Бонни, неодобрительно его оглядывая.

 — Ну да. А что такого?

 — Тебе пора научиться одеваться как следует, — грустно качая головой, проговорила она. — Бери пример с Клайда.

 — Клайд шикарный мужик! — признал К. У.

 Клайд надел пиджак, застегнулся.

 Из машины Бланш крикнула с явным нетерпением:

 — Эй, вы, пошевеливайтесь! Когда мы приедем, банк закроется крепче, чем кошелек скряги.

 — Едем, — отозвался Клайд.

 — Первый раз вижу, — заметил Бак, — чтобы люди так расфуфыривались, собираясь грабить банк.

 Клайд залез на переднее сиденье, Бонни устроилась рядом с ним. К. У. сел за руль.

 — Когда президент банка идет на работу, он одевается в соответствии со своим положением, — сказал Клайд. — А когда я иду отбирать у него деньги, то одеваюсь в соответствии с моим.

 — Ну, поехали, — сказала Бонни, и мгновение спустя они были уже в пути.

 К. У. остался в машине за рулем, с заведенным мотором, готовый в любой момент двинуться в обратный путь. На заднем сиденье в углу притаилась Бланш, бледная и напряженная. Она смотрела то на вход в банк, то на улицу, подозревая в любом прохожем полицейского.

 В банке события развивались гладко. Бак вошел первым и направился к окошку старшего кассира. Бонни шла за ним. Замыкал шествие Клайд, следя за обстановкой. Он вынул два револьвера и приятным голосом объявил собравшимся:

 — Вас приветствует банда Барроу, так что ведите себя тихо, друзья, и все будет в полном порядке.

 Клиенты у окошечек и за столами замерли в страхе, руки неуверенно поползли вверх.

 — Правильно, друзья, — похвалил их Клайд. — Поднимите ручки вверх. Так всем будет проще и спокойнее.

 Бонни положила заранее приготовленный мешок на прилавок и дружелюбно улыбнулась кассирше:

 — Набивай доверху, — попросила она. — Не стесняйся!

 Кассирша, чопорная женщина с поджатыми губами, заколебалась. Бонни махнула револьвером:

 — Я сказала: набивай его доверху!

 — Да, да, мисс. Сейчас!..

 Бонни пролезла под перегородку и, отпихнув кассиршу в сторону, стала быстро опустошать ящики, переходя от одной кассы к другой.

 Кассирша с поджатыми губами, решив, что никто на нее не смотрит, шагнула к кнопке сигнализации, нерешительно протянула руку. Тотчас же что-то зловеще холодное дотронулось до ее запястья. Она обернулась и увидела сначала револьвер, а затем оскалившегося Бака:

 — Если вы тронете эту кнопку, мэм, то набежит столько гостей, что мы вряд ли будем им всем рады. Надеюсь, я ясно выразился?

 Узкая голова энергично закивала, тонкие губы зашевелились, но слов не последовало.

 Со своего поста у дверей Клайд прекрасно видел всю сцену: клиентов в очереди, клерков за столами, охранника, который держал поднятые руки на уровне плеч, он был по-прежнему при оружии, фермера с пачкой банкнот в жилистом кулаке.

 — Чьи деньги — твои или банка? — спросил его Клайд.

 — Мои. Заработал потом и кровью, мистер, — отозвался тот.

 — Можешь оставить себе, — разрешил Клайд.

 Клайд перевел взгляд с фермера на Бонни, собиравшую деньги в мешок. Все шло неплохо, но что-то они очень уж медлили.

 — Поживей! — крикнул ей Клайд, повернувшись в ее сторону.

 Этого и ждал охранник. Его правая рука метнулась к ремню, за которым был пистолет. Клайд уголком глаза увидел это, молниеносно развернулся и выстрелил. С головы охранника слетела шляпа и упала на пол. Охранник судорожно сглотнул и сделался белым как мел.

 — В следующий раз возьму немного пониже, — сказал ему Клайд.

 — Следующего раза не будет, — хрипло пообещал охранник.

 — Заканчивайте! — крикнул Клайд своим.

 — Я готов, — отозвался Бак.

 — А Бонни?

 — Я взяла, что только могла, — сообщила та с быстрой улыбкой. — У меня все.

 — Отлично. Тогда отчаливаем.

 Они двинулись к выходу. Сперва Бонни, за ней Бак и последним Клайд, прикрывая их отход. Хорошо одетая пожилая матрона с видом оскорбленного собственника вдруг прижала к себе сумочку, когда они проходили мимо. Бак одним движением вырвал сумочку и сказал задохнувшейся от ужаса даме:

 — Благодарю вас, мэм.

 Клайд не отставал от партнеров.

 Увидя, что они выходят, К. У. распахнул дверцы машины, и налетчики нырнули в нее. К. У. дал полный газ, и машина помчалась по улице.

 Бак бросил сумочку на колени Бланш:

 — С днем рождения, солнышко, — сказал он.

 Неожиданный подарок вызвал на лице Бланш радостную улыбку.

 — Ой, милый, как хорошо, что ты вспомнил!

 Вдогонку им стали стрелять, и Бланш заткнула уши пальцами, когда Бонни, Бак и Клайд открыли ответный огонь из окон машины.

 Они были уже на окраине города, когда сзади послышался вой полицейской сирены. Клайд деловито перезаряжал револьвер.

 — Эй, поживей, К. У. — сказал Бак. — За нами погоня.

 — Надо успеть доехать до границы штата, — мрачно проговорил Клайд. — Они не имеют права действовать за пределами своего штата. Ну-ка, К. У., поддай газу.

 К. У. согнулся за рулем, стараясь удержать машину на такой же скорости на неровной кочковатой дороге.

 — Выжимаю, что могу, но это ж «плимут», — пояснил он. — Сколько раз говорил, нам нужно что-то побольше и мощнее.

 В банке охранник стоял с расстегнутым воротом, с пистолетом в правой руке и явно наслаждался всеобщим вниманием. Вокруг собралась толпа.

 — Но он увидел, что я потянулся за пистолетом, — в четвертый раз повторял охранник. — Это был Клайд Барроу собственной персоной. И я понял, что смотрю в глаза смерти.

 — Но вы не оробели, мистер Хокинс, — пропела кассирша.

 — Да, — важно кивнул тот головой. — Я свой долг исполнил.

 — А ну-ка, посмотрите сюда, мистер Хокинс, — попросил фотограф, вскидывая камеру.

 Охранник дружески кивнул, застегнул ворот и улыбнулся в камеру.

 Через дорогу перебегал кролик, и К. У. резко затормозил, а затем снова бросил «плимут» вперед.

 — Ты хочешь поубивать нас, К. У.? — осведомился Бак, весело глядя на жену. Она по-прежнему сидела, зажмурив глаза и заткнув уши.

 — Смотри, куда едешь, — буркнул Клайд.

 — Там был кролик. Не давить же мне кролика.

 Мимо просвистела пуля. За ней еще одна.

 — Эти легавые не отстают, — заметила Бонни. — Вот мерзавцы!

 В полицейской машине двое в синем мрачно смотрели на машину, за которой гнались. Каждый из них понимал и то, как опасна банда, которую они пытались поймать, и то, какие награды ожидают их в случае удачи. Человек, сидевший рядом с водителем, прокашлялся и выстрелил вслед беглецам.

 — Прибавь скорости, Рэндольф, — сказал он шоферу. — Надо успеть догнать их до границы штата.

 А в банке его президент, статный откормленный джентльмен, стоял, положив одну руку на плечо охранника, а другой указывая на стену, где виднелся след от пули. Сверкнула вспышка фотографа, и президент убрал руку.

 — Ну что ж, надо работать, — сказал он. — Время — деньги. Время — деньги.

 Бак высунулся из заднего окна, дважды выстрелил и снова убрал голову.

 — Черт! Промазал! Машина прыгает, как заяц, разве тут прицелишься!

 — Мы успеем доехать до границы штата? — осведомилась Бонни и впервые в ее голосе за все это время послышалась тревога.

 Догоняющие выстрелили, и пуля, ударив в задний бампер, срикошетила в сторону. Бланш взвизгнула, а Бак сказал:

 — Заткнись!

 В банке женщина, у которой Бак отнял сумочку, говорила с репортером.

 — Значит так, — вспомнила она. — Там был кошелек для мелочи, бутылочка с туалетной водой — прекрасная марка… тридцать купонов «Лаки премиум» и еще… — она закрыла рот рукой и, покраснев, пробормотала: — О Боже!

 — Они не отстают, — сказал Бак.

 — До границы рукой подать, — радостно воскликнул Клайд.

 К. У. бросил машину вперед с новой силой, и через полминуты они уже оказались в соседнем штате. Клайд облегченно вздохнул:

 — Ладно, ребята, мы теперь в Оклахоме. Можете немного расслабиться. Поехали потише!

 — А что, если полицейские продолжат погоню? — спросил К. У.

 — И нарушат закон? — удивился Клайд. — Нет, это исключено.

 Полицейская машина проскочила через белую линию, отмечавшую границу.

 — Мы их вот-вот догоним, — сказал шофер.

 — Поворачивай и не трать зря бензин, — сказал его напарник.

 — Мы их не ловим? — удивился тот.

 — Они в другом штате. Это уже не наша территория.

 — Ну и что? Может, все-таки попробуем?

 — Я не хочу рисковать жизнью в Оклахоме. Это уже не наша проблема.

 Они повернули назад.

 Дорога была узкой, и ей не видно было конца-краю, как и кукурузным полям, через которые она проходила. Долгое время в машине царило молчание. Это была реакция на недавно пережитые напряжение и тревогу. Только время могло вернуть Клайда и его партнеров в нормальное состояние. Мрачное безмолвие нарушил, разумеется, К. У., который, как всегда, был в отличном настроении.

 — Сколько денег мы взяли, Клайд? — спросил он.

 — Да, правда, — оживился Бак. — Какой улов?

 Клайд извлек из кармана длинную тонкую сигару, откусил кончик и выплюнул его в окно. Осторожно, заслоняясь от ветра ладонями, он зажег спичку и дул, пока сигара не зажглась. Он выпустил большое облако сизого дыма, и окутанная им Бланш закашлялась, выражая тем самым свое неудовольствие.

 — Давайте посмотрим, — сказал он. — Останови машину, К. У.

 Машина свернула, перепрыгнула через канаву и выехала на пятачок у кукурузного поля. Пассажиры Еыбрались наружу и уселись в ее тени. Клайд высыпал деньги на землю и взглянул на кучу без энтузиазма.

 — Черт! — сказал он. — Маловато!

 — Тяжелые времена, — вздохнул Бак.

 — Преступления не окупаются, — нравоучительно напомнила Бланш.

 Бонни покосилась на нее, но ничего не сказала.

 — Ладно, — вздохнул Клайд. — Займемся делом.

 Клайд устроился на подножке «плимута» и начал раздавать купюры, словно банкомет карты.

 — Это Клайду Барроу, — говорил он, кладя банкноту рядом с собой. — А это Баку Барроу… Бонни… К. У… Опять Клайду… опять Баку, Бонни, К. У…. Клайду, Баку… Бонни… К. У.

 Бланш смотрела на дележку, поджав губы, потом встала, подошла к Баку и кивком головы отозвала его в сторону.

 — В чем дело, дорогая? — осведомился тот, поспешно отходя за ней. — Что-то не так?

 — Ты только полюбуйся, что творит твой братец, — прошипела она. — Мне, значит, не полагается ничего… Ни цента…

 — Я же говорил тебе, что потолкую с Клайдом об этом. Обязательно потолкую, — бормотал Бак, неловко переминаясь с ноги на ногу.

 — Поговори сейчас, — потребовала Бланш.

 — Ну, понимаешь…

 — Сейчас самое подходящее время.

 Бак поплелся назад, Бланш с ним рядом.

 На лице Бака заиграла заискивающая улыбочка, когда он сказал:

 — Клайд, а Клайд?

 — Чего тебе, Бак? — буркнул Клайд, продолжая считать.

 — Видишь ли, Клайд, я давно хотел поговорить с тобой.

 — О чем, Бак?

 — О Бланш.

 — Что там стряслось с Бланш? — поднял голову Клайд.

 — Я просто подумал, Клайд, что Бланш тоже имеет право на долю…

 — На какую долю? — лицо Бонни пошло алыми пятнами.

 Бланш поняла, что ей надо самой выступить на свою защиту и, надо сказать, она сделала это с немалым присутствием духа.

 — А почему бы и нет? Разве я не заслужила свою долю? Я ничем не хуже остальных. Меня точно так же могли убить полицейские. Да и все эти ночевки в лесу — а если бы меня укусила змея?

 — Если бы тебя укусила змея, — не выдержала Бонни, — она бы тут же скончалась в страшных мучениях.

 — Ты самая мерзкая женщина, какую я только встречала, — обернувшись к Бонни выпалила Бланш.

 — А ты самая глупая, — не растерялась Бонни.

 — Может, я не самая умная женщина на земле, но зато я и не вульгарная шлюха.

 — Перестаньте! — вмешался Клайд.

 — Давайте дружить, — сказал с улыбкой К. У.

 Но дружбой и не пахло.

 Слишком долго в Бонни копилось раздражение, и в сочетании с нарастающим чувством безысходности это привело к взрыву. Она схватила револьвер, наставила на Бланш и осведомилась:

 — А ну, дрянь, говори: хочешь получить пулю или нет?

 — Эй! — крикнул Бак. — Положи оружие!

 — Не надо, Бонни, — жалобно сказал К. У.

 Конец сцене положил Клайд, хотя в то же время вызвал новую бурю. Побагровев и прищурившись, он вскочил на ноги с криком:

 — С меня хватит! Бонни! Немедленно положи пушку и замолчи!

 Бонни смотрела то на одного, то на другого, то на третьего. Нигде никакого сочувствия! Похоже, все настроились против нее. Все ее ненавидят! Она почувствовала себя чужой, оказавшейся в мире, где до нее никому нет дела. Ей вдруг захотелось послать все это подальше, вернуться в мир, где есть люди, на которых можно положиться, которых можно любить.

 — Ладно, — процедила она. — Все понятно. Обойдусь и без вас. Проваливайте к чертям.

 Она подошла к машине и взяла с заднего сиденья бумажный мешок, в котором была ее одежда. В бешенстве она двинулась прочь, ругаясь, спотыкаясь, тяжело дыша.

 — Куда ты? Опомнись, — крикнул ей вдогонку Клайд.

 — Я возвращаюсь домой. К маме!

 Эти слова вызвали у всех, даже у Клайда, громкий взрыв смеха. Это только усилило обиду, ярость, гнев Бонни. Она пустилась бегом по кукурузному полю.

 — Не валяй дурака! — услышала она крик Клайда.

 Она не ответила, и вскоре ее фигура исчезла среди высоких стеблей кукурузы. Клайд устало опустился на подножку автомобиля.

 — Почему ты не догонишь, не вернешь ее, Клайд? — обеспокоенно осведомился К. У.

 Клайд закурил сигару и, лениво попыхивая ей, сказал:

 — Через десять минут она вернется.

 Но он ошибся. 

11

 Прошел час. Бонни не возвращалась. Всем было не до смеха, и на лбу Клайда появилась озадаченная складка. Бонни было тяжело, а он не сделал ничего, чтобы как-то ей помочь. Он винил себя за этот затянувшийся конфликт между ней и Бланш. В конце концов, внушал себе Юджин, он в ответе за всех них и должен принимать решения за каждого по отдельности и всех вместе. Он посмотрел на часы в десятый раз за последние двадцать минут.

 — Где ее черти носят? Ей уже давно пора вернуться.

 — А! — отозвался Бак. — Ничего с ней не случится.

 — Но где она? — Клайд встал и стукнул кулаком о ладонь. — Ладно, поехали. Всем в машину. Будем ее искать.

 К. У. медленно вел машину по узкой извилистой дороге, а все глядели по сторонам, пытаясь различить среди высоких стеблей кукурузы фигуру Бонни.

 — Ну, кто-нибудь что-нибудь видит? — нетерпеливо спросил Клайд.

 Никто ему не ответил. Они ехали и ехали, и вдруг Бак, сидевший, как всегда, сзади, подался вперед и прищурился:

 — А ну-ка гляньте туда! Что это там?

 — Это она! — подтвердил Клайд, посмотрев, куда показывал его брат.

 Не дожидаясь, пока машина остановится, Клайд выскочил и побежал, окликая ее по имени. При первых же звуках его голоса Бонни бросилась бежать, но он догнал ее.

 — Нет, — тяжело дыша, говорила она. — Оставь меня в покое, Клайд Барроу. Ты мне надоел. Вы все мне надоели!

 — Бонни, погоди!

 — Я… Хочу домой… к маме…

 Она попыталась прибавить ходу, но мускулы ног решительно отказывались слушаться. Ее вдруг охватила страшная слабость. Пакет с одеждой упал на землю и раскрылся. Предметы туалета полетели в разные стороны. Задыхаясь, она продолжала двигаться, чувствуя, что Клайд уже рядом. Она увернулась от его первого выпада, но нога ее, как на беду, за что-то зацепилась, и Бонни полетела на землю. Она осталась там лежать, обессилевшая, беззащитная. Все ее тело сотрясалось от сухих отчаянных рыданий.

 Он был рядом, гладил ее волосы, обнимал, покрывал лицо поцелуями, бормотал что-то утешающее, невзирая на все ее протесты, и это вселяло в нее уверенность: что она для него очень много значит, что он ее любит, что он без нее не может, и жизнь без нее его опустошает и страшит.

 — Эй, Бонни, что ты… что ты… не плачь, детка… зачем… ну вот, так лучше… не плачь, Бонни…

 Она попыталась что-то сказать, но слова застряли в горле.

 — Не надо так больше убегать, Бонни, — говорил Клайд. — Ты меня страшно перепугала…

 — Нет, я серьезно… Клайд. Я хочу увидеть маму… Правда, Клайд, я хочу к маме… очень хочу к маме…

 Он поцеловал ее в губы, чтобы утешить, успокоить.

 — Я понимаю, милая…

 — Я хочу к маме…

 — Да, милая… Что-нибудь придумаем…

 Такой визит было организовать непросто. Клайд понимал, что техасские рейнджеры держат под наблюдением дом Паркеров, в надежде, что члены банды Барроу могут там появиться. После ряда телефонных разговоров возник план. Решено было встретиться на открытом месте, где невозможно устроить засаду, и в случае необходимости удалось бы вовремя отступить.

 Вся семья Паркеров появилась на большом поле, расположенном к северу от Западного Далласа, недалеко от шоссе. Они словно собрались на пикник: захватили еду, выпивку и детей. Правда, день получился не совсем подходящий для пикника. Все небо было в тучах, и время от времени начинал накрапывать дождик. Но Бонни было наплевать на плохую погоду. Она снова видела мать. У матери заметно прибавилось морщин на лице. Печальные и ранее глаза глядели еще печальнее, но она была жива и здорова. Время от времени Бонни оборачивалась к этой хрупкой женщине и, обнимая ее, шептала какие-то ласковые слова и плакала, прижавшись к ее высохшей щеке.

 Были там и другие члены семьи Паркеров. Младшая сестра очень гордилась подвигами старшей.

 — Вот и увиделись, Бонни! А мы собираем и наклеиваем в альбом все вырезки о тебе! Мы достали и тот снимок из газеты, где ты сфотографировалась с рейнджером…

 Дети пели, играли, и видеть их было очень радостно. Бонни было приятно, что приехали тетки, дядья, кузины и кузены… но главное, конечно, мама! Она держалась спокойно, с достоинством, но в глазах, за круглыми стеклами очков в стальной оправе, сквозила печаль, а руки с набухшими венами и веснушками были сложены на животе и крепко сжаты.

 Вскоре Клайд сказал, что пора прощаться. Бонни умоляюще посмотрела на него.

 — Может, еще немного, Клайд?

 Но он упрямо покачал головой.

 — Мы и так уже задержались. Дальше оставаться слишком опасно, Бонни.

 Она кивнула головой и обняла мать.

 — Мама, я так рада тебя снова видеть. Ты чудесно выглядишь! Береги себя, слышишь!

 Мать Бонни отступила назад и пристально поглядела на дочь, затем на Клайда. Она смотрела с таким спокойствием, от которого Клайду сделалось не по себе.

 — Клайд Барроу, — сказала она ровным голосом. — Бонни всегда была непослушным ребенком, но она не делала ничего дурного. Может быть, ты лучше знаешь, как с ней обращаться. Но я читаю о вас в газетах, и мне становится страшно…

 — Мама! — воскликнула Бонни.

 — Я, конечно, старуха и ничего не понимаю в жизни, и вам, молодежи, все это ни к чему слышать…

 Клайд ободряюще ей улыбнулся.

 — Миссис Паркер, не верьте газетам. Если бы мы сделали хотя бы половину того, что нам приписывают, то стали бы миллионерами. Это не игрушки. Для нас это бизнес. Времена теперь тяжелые, и это способ делать деньги.

 — Я понимаю, Клайд, но…

 Но он продолжал:

 — Я бы не рисковал жизнью Бонни лишь для того, чтобы заработать немного денег. Поэтому вы не волнуйтесь понапрасну. Да вот недавно я мог бы попробовать без труда взять две тысячи, но рядом были полицейские, и я сказал себе: нет, вдруг начнется пальба, и Бонни могут ранить. И мы поехали дальше, махнув рукой на эти тысячи.

 — И все-таки я беспокоюсь.

 — Мамочка, не надо, — сказала Бонни, обнимая мать. — Клайд действительно очень обо мне заботится.

 — Как только кончатся тяжелые времена, мы это бросим, — пообещал Клайд. — Вы уж мне поверьте. Буквально на днях мы с Бонни говорили о том, как оставим все это, найдем себе домик…

 — А я сказала Клайду, — вставила Бонни, — что я ни за что не соглашусь жить дальше, чем в трех милях от моей дорогой любимой мамочки.

 Миссис Паркер посмотрела на дочь все с тем же выражением.

 — Ни в коем случае. Если ты только попробуешь это, Бонни Паркер, то тебя быстро застрелят полицейские — и суток не пройдет. Поэтому лучше уж жить в бегах, нигде не задерживаться подолгу. Вот так-то.

 Никто ничего не сказал, когда миссис Паркер удалилась. Ни Бонни, ни Клайд не заметили, что снова пошел дождь. На этот раз сильнее.

 Время шло — дни превращались в недели, и члены банды Барроу обнаружили, что жизнь для тех, кто находится в бегах, стоит дорого. Они так и не нашли для себя подходящего убежища, да и деньги быстро таяли. Они спали, где придется, ели, что удавалось достать. В тот день Клайд остановил машину перед закусочной, где продавались гамбургеры.

 — Ну, Бак, — сказал он брату. — Теперь ваша с К. У. очередь поработать.

 — Ладно, братишка. Поработаем.

 Внутри было лишь несколько клиентов и коротыш, один обслуживающий посетителей.

 — Что прикажете, мистер? — обратился он к Баку.

 — Пять гамбургеров, три пива и две кока-колы.

 Когда заказ был готов, человек за прилавком аккуратно выложил еду на бумажные тарелки, накрыл салфетками и толкнул через стойку Баку. Он поднял голову, чтобы получить деньги, но улыбка быстро увяла на его лице, когда он увидел, что на него смотрит дуло револьвера.

 — Это налет, — жизнерадостно пояснил Бак. — Спокойно.

 В этот момент в закусочную зашел улыбающийся К. У. с двустволкой в руках. Его губки были сложены бантиком, но маленькие глазки не излучали тепла.

 — Я возьму все наличные, что у вас в кассе, — сказал Бак.

 Он забрал деньги без малейшего протеста со стороны своего оппонента и попятился к двери. Внезапно он остановился.

 — А какие у вас сегодня сладкие пироги? — вдруг спросил Бак.

 Коротыш ответил автоматически вежливо и бесстрастно:

 — Яблочные, абрикосовые и персиковые.

 Бак подумал немного и сказал:

 — Пожалуй, я возьму два абрикосовых и три яблочных.

 С тарелками в руках Бак вышел из закусочной, пятясь задом, а за ним прикрывавший его отход К. У. Бак вышел на улицу и помчался к машине.

 Мгновение спустя продавец выскочил на улицу с неистовым криком:

 — На помощь! На помощь! Полиция!

 К. У. развернулся и вскинул двустволку. Палец его нажал на спуск. Заряд заставил кричавшего подпрыгнуть, и он упал навзничь прямо на стеклянную витрину закусочной. К. У. подождал, пока утихнет звон разбитого стекла и только тогда сел в машину.

 Клайд медленно ехал по городу. Улицы были обсажены деревьями, дома отличались респектабельностью. Здешние жители никогда не нарушали закон, не имели отношения к полиции, к оружию и явно не мучились финансовыми проблемами. Бонни подумала, что было бы неплохо жить в таком районе. В то же время ее охватило чувство тревоги. Им бы следовало лететь во весь опор по шоссе, уходя как можно дальше от этой закусочной, увеличивая расстояние между ними и неизбежными преследователями. Но Клайд проявил удивительную беззаботность, глядел в окно, наслаждался теплым весенним вечером, словно они все выехали на пикник.

 — Клайд! — не вытерпела Бонни.

 — Ну?

 — Тебе не кажется, что нам пора прибавить ходу и поскорее выбраться из этого округа.

 — Да, да, скоро уедем.

 — А чего мы ждем? — подал голос Бак.

 — Мне кажется, эту машину уже хорошо знают, — сказал Клайд, по-прежнему выглядывая что-то на улице. — Нам надо найти себе другую машину, которая еще не засветилась.

 — Хорошая мысль, Клайд, — согласился К. У. — Гляди, вон там, впереди, у того дома, две неплохие машинки.

 Клайд подъехал к первой из них и вырубил мотор. Он вышел, осмотрел машины — купе и седан.

 — Пожалуй, эта, — сказал он, указывая на седан.

 — Она должна развивать большую скорость, — сказал К. У. — Работы у нее будет много.

 — Залезайте, — распорядился Клайд.

 Юджин Гриззард был круглолицым незаметным человеком. У него была быстрая улыбка и блуждающий взгляд, ни на чем долго не задерживавшийся. Он объяснял это тем, что якобы хочет увидеть все, что только представляет интерес. Но сейчас Юджин глядел исключительно на Вельму Девис, свою невесту.

 Они сидели в качалке на веранде дома родителей Вельмы и обнимались. Юджин очень одобрял Вельму. Правда, ей было двадцать восемь лет, многовато для незамужней девушки, но он все равно ее одобрял. Она ему вполне подходила. У нее было доброе лицо и упругое стройное тело, которое с недавних пор ему было позволено исследовать с гораздо большей степенью свободы, чем раньше. Не то чтобы Вельма была распущенной женщиной. Боже упаси! Она была добропорядочной на все сто процентов и обещала стать прекрасной женой, именно такой, какая нужна была человеку его положения.

 Юджин то и дело целовал Вельму, и ее губы трепетали от его прикосновений и слегка приоткрывались. Его рука погладила ее бок, остановилась под мышкой, большой палец коснулся выпуклости груди. Очень вдохновляющий, стимулирующий опыт, подумал Юджин и двинул руку дальше.

 — О, Юджин, — пробормотала Вельма. — Не надо… ну что ты…

 — Милая… милая… милая…

 — Юджин, право, я не должна тебе это позволять. Потом… когда станем мужем и женой перед Богом и людьми.

 — Это будет совсем скоро, — прошелестел он, придвигаясь ближе, утыкаясь носом в шею Вельмы.

 Вельма хихикнула и поглядела мимо его уха на улицу. Она с вялым интересом смотрела, как к двухместной машине отца подъехал и остановился автомобиль. Кто это мог к ним пожаловать в такое время? Может, Лора Макэндло? Она опять вроде якшается с этим Фредериксом. Вельма увидела, что из машины вышли какие-то люди. Нет, она их не знает. Они постояли у отцовской машины, потом забрались в машину Юджина, словно она принадлежала им. Вельма оттолкнула руку Юджина, тот издал звук протеста, но она крикнула:

 — Слушай, Юджин, это же твоя машина?

 Он повернул голову в сторону улицы.

 — Ну да!

 Юджин увидел, как машина медленно отъехала от обочины и стала набирать скорость. Юджин вскочил на ноги с криком:

 — Эй! Машина! Моя машина!

 Он перепрыгнул через перила веранды, выскочил во двор и ринулся на улицу, вслед удаляющейся машины, крича изо всех сил.

 Вельма побежала вслед за ним.

 — Что ты собираешься делать, милый? — спросила она.

 — Их надо догнать. Поедем в машине твоего отца.

 — Но как же… — начала было она.

 — Ты поведешь машину, — перебил ее Юджин.

 Вельма уверенно вела машину, руки крепко сжимали руль, автомобиль отлично слушался ее. Вскоре она крикнула:

 — Вон они впереди, Юджин! Мы их сейчас догоним!

 — Быстрее! — крикнул он в ответ. — Мерзавцы! Ну, погодите, я до вас доберусь.

 — Что ты будешь с ними делать, Юджин?

 — Поотрываю им головы. Сволочи. Украсть машину среди бела дня, прямо из-под носа у хозяина. Я их проучу.

 — Какой ты храбрый, Юджин!

 — Только бы нам их догнать. Я этим соплякам задам жару. Они меня надолго запомнят.

 Они отставали от угонщиков всего на пятьдесят футов. Юджин крикнул, чтобы Вельма поднажала.

 — Подрежь их, Вельма, пусть только остановятся, и я задам им трепку. Они ее заслужили, подлецы!

 — А вдруг у них оружие? — предположила Вельма.

 Глаза его забегали, уголки рта тронула слабая улыбка, а сам он слегка побледнел.

 — Знаешь, что, Вельма?

 — Да, Юджин…

 — Даже как-то нечестно мне самому расправляться с этими малышами. Лучше заявить в полицию, пусть они разбираются.

 — Как скажешь, милый.

 — Поворачивай, поехали в город. К шерифу.

 — Ладно, — сказала Вельма, но продолжала ехать дальше.

 — Так поворачивай же скорее, — не без раздражения буркнул Юджин.

 Вельма круто развернулась, и они двинулись назад.

 Бак наблюдал в заднее окошко седана за нагонявшей их машиной.

 — Смотрите-ка, они прекратили преследование, — с удовлетворением хмыкнул он, повернулся и устроился поудобнее на заднем сиденье. — Они повернули назад.

 — Это плохо! — мрачно отозвался Клайд и, подумав секунду-другую, сказал: — Давайте их догоним.

 Он лихо развернул машину и нажал на акселератор. Расстояние между машинами стало сразу же сокращаться.

 Вельма увидела этот маневр в зеркальце и испуганно сказала:

 — Господи, Юджин, они нас преследуют!

 Он оглянулся и с нарастающим испугом крикнул:

 — Прибавь скорости! Нажми-ка на педаль!

 — Они нас догоняют, — сообщила Вельма.

 — Быстрее, быстрее!

 — Я и так уже жму вовсю. Быстрее нельзя.

 — Что же нам делать, Вельма? Я в том смысле, что делать, если они вооружены и остановят нас?

 Седан поравнялся с передней машиной, некоторое время шел вровень с ней, пока его пассажиры разглядывали парочку в двухместном автомобиле, потом Клайд подрезал их так, что Вельме пришлось волей-неволей свернуть на обочину. Обе машины со скрипом и скрежетом затормозили и остановились.

 Юджин и Вельма со страхом смотрели, как Клайд и его партнеры вылезли из седана и направились к ним. Юджин поспешно закрыл окно, жестом велев Вельме сделать то же самое. Ситуация была не из приятных. Их автомобиль окружили пятеро. Они стояли, хохоча, размахивая пистолетами и револьверами. Клайд нацелил свой револьвер на Юджина и жестом показал, что будет стрелять. Юджин побледнел, Клайд улыбнулся, а его друзья захохотали. Юджин тоже изобразил на лице подобие улыбки, но она быстро исчезла.

 — А ну, вылезайте, — махнул револьвером Клайд. — Ни Вельма, ни Юджин не пошевелились. — Вылезайте, кому говорят.

 — Что нам делать, Юджин? — спросила Вельма.

 — Что делать? — удивленно переспросил он. — Вылезать из машины, разумеется, что же еще.

 Они вылезли с поднятыми руками, дрожа от страха.

 — Здравствуйте, — сказал Юджин. — Привет… Привет…

 — Здравствуйте, — заулыбался К. У.

 — Ну, что будем с ними делать? — спросил Бак.

 — Захватим их с собой, — сказал Клайд после короткого раздумья и, показав револьвером на седан, скомандовал: — Залезайте!

 Седан оказался набит битком. Клайд вел машину, Бонни сидела на переднем сиденье рядом с ним, а К. У. рядом с ней. Бланш, Бак, Вельма и Юджин втиснулись на заднее сиденье. К несчастью, дорога была неровной, с кочками, рытвинами и ухабами, но ни Вельма, ни Юджин не смели и пикнуть. Что же касается Клайда и его друзей, они были рады новому обществу, видеть свежие лица, иметь возможность поговорить на другие темы, давало им короткую, но необходимую передышку.

 — Как вас зовут? — спросил Бак.

 — Я Юджин Гриззард.

 — А я Вельма Девис.

 — Здравствуйте. Очень приятно, — сказал Бак. — А мы — знаменитая банда Барроу. За рулем сам Клайд, а я его брат Бак.

 Кровь отлила от щек Юджина, он и Вельма судорожно вцепились друг в друга.

 — Да не пугайтесь так, ребята, — дружелюбно сказала Бонни. — Вы же не полицейские, а такие же обычные граждане, как и мы, верно?

 Для Юджина в этих словах мелькнул луч надежды.

 — Ну да, — с энтузиазмом подтвердил он. — Самые обычные граждане.

 — Вы, наверное, читали о нас в газетах, а? — спросил через плечо Клайд.

 Пленники ответили одновременно.

 — Да, — сказал Юджин.

 — Нет, — сказала Вельма.

 Они удивленно посмотрели друг на друга.

 Юджину показалось, что он знает, как надо вести себя, чтобы спастись от этих ужасных людей. Он заговорил с нажимом.

 — Ну, конечно, читали! Мы с тобой Вельма, читали о них в газетах.

 Бонни рассмеялась этой накладке и спросила:

 — Вы, готова поспорить, влюблены в друг друга? А, признавайтесь!

 Юджин опустил взгляд и кивнул головой, сначала застенчиво, потом гораздо уверенней.

 Бак хлопнул его по спине и сказал:

 — А ну, говори честно, дружище, когда ты женишься на своей девочке?

 Все громко рассмеялись, и напряжение исчезло. Машина мчалась по шоссе, и постепенно возникла атмосфера товарищества. Бак начал рассказывать анекдоты, подводя к своему любимому.

 — И вот она допивает молоко до последней капли и говорит сыну: «Сынок, что бы там ни было, только ни за что не продавай эту корову!»

 Юджин громко рассмеялся, ему вторила Вельма. Прочие же сохраняли молчание: они слишком часто слышали этот анекдот.

 Бонни захотелось, чтобы Бак помолчал, и она обернулась к Вельме и самым дружеским тоном спросила:

 — А сколько тебе лет, милая?

 — Тридцать три, — машинально отозвалась Вельма и напряглась.

 На лице Юджина появилось смятение. Вельма слишком поздно сообразила, что совершила страшную ошибку.

 Позже они остановились у придорожного кафе. Вельма с Бонни пошли и принесли обед — сэндвичи, напитки, жареную картошку. Они ужинали в машине, за окнами была темнота, а внутри царила атмосфера беззаботности и веселья, словно на пикнике.

 — Так, так, — говорила Вельма, — а разве я не заказывала жареную картошку?

 — Вот она, угощайся, — говорил Бак, передавая ей гарнир.

 — Не увлекайся картошкой, Вельма, — говорил Клайд. — Верно я говорю, Юджин?

 Тот изучал свой гамбургер. Наконец с легким раздражением сказал:

 — Это не мой гамбургер. Я заказывал хорошо поджаренный. Кто взял мой гамбургер?

 К. У. поглядел на гамбургер у себя в руке, затем пробормотал с набитым ртом:

 — Ой, так этот, выходит, ты заказал для себя? Держи, — и протянул его Юджину.

 — Ладно, не важно, — пробормотал тот, с отвращением глядя на полусъеденную котлету, а Клайд расхохотался смущению К. У.

 Бак, вовсю работая челюстями, зычно рассмеялся и сказал:

 — Лично я очень доволен.

 — И я, — подала голос Бланш.

 — А вы, ребята, как? — спросил Бак Юджина. — Вам хорошо?

 — Просто отлично. Давно так не отдыхал.

 — И я тоже, — поддакнула Вельма.

 — Ну, вы рады, что мы вас захватили? — спросил Бак.

 — Ну конечно, — поспешил уверить его Юджин. — Давно я так прекрасно не проводил время. Честное слово.

 — Может, вы хотите присоединиться к нам? — усмехнулся Клайд. — А? Как насчет того, чтобы стать полноправными членами банды Барроу?

 Юджин весело хохотнул:

 — Да уж! Представляю, какой переполох это вызовет дома. Юджин Гриззард стал членом банды Барроу!

 Вельме эта идея тоже доставила удовольствие.

 — Представляю, что сказали бы Марта с Биллом, если бы узнали об этом. — Она рассмеялась. Ее смех накатывался волнами, делаясь все громче, все пронзительней.

 — Боже мой, — говорил Юджин, на глазах которого появились слезы. — Они просто в обморок попадают. Я стал налетчиком!

 — А вообще чем ты занимаешься? — все еще смеясь, осведомилась Бонни.

 — Работаю в похоронном бюро, — сообщил Юджин.

 В машине разом воцарилась зловещая тишина. Долго никто не осмеливался открыть рот. Было слышно только тяжелое учащенное дыхание. Наконец Бонни напряженно, взволнованно, сквозь зубы процедила слова, выразив чувства всех своих партнеров:

 — Пусть убираются отсюда и поскорей. 

12

 Жизнь на колесах.

 Они вели ее постоянно, переезжая из одного места в другое, но не имея возможности развеять ту самую невидимую тучу, что постоянно висела над ними, возвещая беду. Впереди было то же самое, что и позади — вереница налетов, грабежей, убийств, всплески ярости мирных граждан, готовых при первом же удобном случае сообщить полиции их местонахождение. Их уже знала в лицо чуть не вся страна. Они стали популярными, словно кинозвезды.

 Бонни и Клайд. Их портреты всегда печатались самым крупным форматом. Затем шли звезды второй величины Бак и Бланш. И еще упоминался третий, неизвестный мужчина.

 За ними по пятам неотступно следовал техасский рейнджер, человек с фанатическим блеском в голубых дальнозорких глазах, с черными густыми усами, придававшими ему вид мстителя, которого ничем не остановить. Человек, потерпевший поражение и не желающий сносить насмешки. Человек, поклявшийся жестоко отомстить тем, кто сделал его посмешищем в глазах обитателей его особого замкнутого мира. Он неотступно следовал за ними, расспрашивал, звонил по телефону, пытаясь опередить их на маршруте, навещая местные отделения полиции, автобусные остановки, мотели, придорожные закусочные, — все те места, где они могли бы задержаться, чтобы отдохнуть и подкрепиться. Куда бы они не отправлялись, он узнавал об этом и пускался вдогонку.

 Они чувствовали себя в безопасности в Платт-Сити, штат Айова, в городке, ничем не отличавшемся от десятков других, которые они проезжали. Это было тихое местечко, живущее унылой размеренной жизнью, где не происходило ничего такого, что бы могло всколыхнуть горожан или заинтересовать здешнюю полицию. И уж в последнюю очередь тут ждали появления банды Барроу. Налеты на банки и убийства могли случаться где угодно, только не в Платт-Сити! Здесь, в самом сердце Америки, люди проводили день за днем в полной уверенности, что сегодня будет похоже на завтра, завтра на послезавтра и так далее. Один день напоминал другой до неразличимости. Выделялись там лишь такие как Четвертое июля, Рождество или День благодарения. Все остальное не имело значения.

 Горожане чрезвычайно расстроились и переполошились бы, узнай они, что члены банды Барроу въехали в мотель Платт-Сити и сняли смежные коттеджи с общим гаражом. Платт-Сити не нуждался в таких, как Клайд Барроу и его друзья-приятели, и жители знали бы что предпринять, проведай они об этом визите. Но жители ничего не подозревали.

 Клайд и его друзья собрались в одном из коттеджей. Бак устроился в одном пухлом кресле, Бланш в другом, напротив. Клайд и К. У. развалились на двойной кровати, каждый углубившись в собственные мысли, Бонни же расхаживала по комнате с кошачьей грацией. В ее движениях чувствовалось такое напряжение, словно все ее силы, все ее мысли и чувства, желания и устремления завязывались в узел и веревка натянулась так, что вот-вот лопнет.

 Она остановилась, поглядела горестно вокруг и спросила:

 — Это что, зал ожидания на вокзале?

 Никто не ответил, и она выругалась себе под нос, потом ткнула пальцем в сторону Бака и Бланш и спросила:

 — У вас же есть своя комната, почему бы вам не пойти к себе? Почему бы вам не побыть друг с другом?

 Клайд вздохнул и поднялся с кровати.

 — Расслабься, дорогая, не надо нервничать. Приляг, отдохни. Мы все немного перенервничали…

 Бак вяло посмотрел на Бонни, застывшую в центре комнаты и спросил, утратив свое обычное благодушие:

 — Что ее так мучит? — Он обернулся к Клайду и повторил вопрос: — Что ее грызет?

 Клайд отвернулся. Он хотел обойтись без выяснения отношений. Они слишком много времени проводили вместе и, конечно, неплохо было бы хоть ненадолго разъединиться. Тут надо было все хорошенько обмозговать и найти выход.

 — Отстань, Бак, — лениво сказал он.

 Но Бак не собирался отставать. Хватит с того, что Бланш проела ему все печенки, требуя, чтобы они оставили Клайда и вернулись домой, к ее папочке. Но дудки! Такая жизнь не для Бака Барроу. Но и это существование ему обрыдло — постоянное ничегонеделание, бегство от полиции, жизнь в каких-то лачугах. Ну а эта самая Бонни, она конечно, ничего, но временами начинала очень много о себе понимать. И напрасно! Если разобраться, внушал себе Бак, она всего-навсего подружка Клайда. Они даже не женаты! Он фыркнул и кивнул головой в ее сторону.

 — Что ее, черт возьми, грызет? — сердито говорил он. — Что с ней происходит?

 — Со мной-то как раз ничего, — огрызнулась Бонни. — Ничего, кроме того, что я бы дорого дала, лишь бы оказаться подальше от тебя с твоей женой.

 — Послушай, — встал с кресла Бак.

 — Не смей говорить обо мне так, — запротестовала Бланш. — Я не какая-то дешевка.

 — Именно дешевка ты и есть, — отрезала Бонни.

 Клайд понял, что надо вмешаться, пока дело не приняло дурной оборот. Он обратился к Бонни:

 — Ладно, успокойся и будь немного повежливее.

 — Иди к черту!

 — Бонни!

 — Не учи меня жить, Клайд Барроу!

 — Черт с вами! — рявкнул Клайд. — Черт с вами обоими! Можете пойти и утопиться! — Он отошел от них, подошел к окну и что есть силы уперся лбом в стену, оклеенную дешевыми обоями, так, что на шее выступили вены. Он досчитал про себя до десяти, потом еще раз до десяти. Почувствовал, как раздражение постепенно покидает его, подошел к Бонни и попытался ее поцеловать, но она отвернулась. Он улыбнулся той мальчишеской улыбкой, которая так безошибочно действовала на нее, вызывая желание обнимать, целовать, крепко прижимать его. Но Бонни не обратила на это никакого внимания. Он вставил большие пальцы в уши, закатил глаза, зашевелил остальными пальцами и высунул язык, то высовывая, то убирая его, изображая марионетку, которая перестала слушаться кукловода, но Бонни мрачно посмотрела и сказала:

 — Перестань, Клайд. Оставь меня в покое. Не приставай ко мне.

 Он подавил желание грубо ответить и отошел. В комнате нависло тяжкое, мрачное молчание. Надвигающийся скандал вовремя отвел К. У. Он встал с кровати, широко зевнул и сказал:

 — Лично я помираю, хочу есть. А вы как?

 Раздались утвердительные возгласы.

 — А что, неплохая мысль, — быстро сказал Клайд.

 — Я тут приметил закусочную, когда мы сюда ехали. Продают жареных цыплят. Может, кто хочет съездить купить поесть.

 Встала Бланш, гордо вскинула голову.

 — Я поеду. А то мне обрыдло сидеть здесь и смотреть на ваши вытянутые физиономии.

 — Но ты же не умеешь водить машину, дорогая, — заметил Бак, вовсе не собираясь покидать своего кресла.

 — Она еще много чего не умеет, — пробормотала Бонни.

 — Знаешь что… — начала Бланш.

 — Я съезжу с тобой, Бланш, — без особой охоты сказал К. У. — Я поведу машину.

 — Очень любезно с твоей стороны, — отозвался Бак.

 — Что брать-то? — спросил К. У.

 — А что там может быть? — задумчиво осведомился Бак.

 — Возьми пять порций цыплят, — сказал Клайд. — Вот и все.

 — И что-нибудь на сладкое, — добавил Бак.

 К. У. поглядел на Клайда, и тот кивнул.

 — Спроси, нет ли у них персикового мороженого, — велел Бак, любовно поглаживая свое брюшко.

 — Не беспокойся, милый, — сказала Бланш. — Я привезу тебе мороженое. Я позабочусь о своем муженьке.

 Бонни с отвращением фыркнула и отвернулась. Стукнула дверь, известив об уходе Бланш и К. У. Вдруг Бонни охватило такое чувство горечи, что она поняла: еще немного, и у нее брызнут слезы. Она быстро вышла в соседнюю комнату, хлопнув дверью, а там упала на кровать, сбросив туфли, зарылась лицом в подушку, пытаясь ни о чем не думать и поскорее забыться сном. Но сон никак не шел к ней, и она в досаде колотила кулаками по подушке, чувствуя, как в голове у нее растет какая-то чернота.

 Ей снова вспомнилась комната в материнском доме. То же самое чувство запертости, безысходности, когда трудно дышать. Птица в клетке с подрезанными крыльями. Ей так хотелось… Только она сама не могла понять, чего именно…

 — Детка, что с тобой?

 Она перевернулась на спину. Над ней стоял Клайд с озабоченным лицом — меж бровей пролегла глубокая складка. Она протянула к нему руки, и он пришел в ее объятья. Он был крепок, мускулист, и тяжесть его тела приятно возбуждала.

 Она прижала его к себе, ее живот прикоснулся к его животу, губы раскрылись, стали ловить его губы. Поцелуй получился долгим, жарким, глубоким, совершенно непохожим на все, что бывало раньше.

 Ее объятья сделались еще крепче, потом одна рука соскользнула к его пояснице и прижалась к ней с неодолимой настойчивостью, и он отозвался на это так, как не отзывался раньше. Она положила его руку себе на грудь. Его пальцы были крепкими и нежными, и вдруг под ее соском родилось острое ощущение, которое двинулось дальше, ниже, в то потайное место, куда она так мечтала впустить Клайда. Он прервал поцелуй и сказал:

 — Послушай…

 — Т-с! Поцелуй меня еще…

 — Ты же знаешь, как я к тебе…

 Она обхватила ладонями его щеки и снова прильнула ртом к его губам, и после недолгих поисков пустила в ход язык, лаская им его губы, овал рта, зубы, десны, щеки изнутри. Он тихо простонал, откинулся на спину, она навалилась на него.

 — Мы не должны, — сказал он. — Это нехорошо…

 — Я люблю тебя, Клайд…

 — А я тебя, Бонни. Но это не значит, что мы должны тут барахтаться, словно собаки во время течки…

 Она улыбнулась и, обводя пальцами линию его подбородка, сказала:

 — Может, эти собаки разбираются в жизни получше нас?

 В нем происходила безмолвная борьба, Бонни это хорошо видела. Внезапно он выпрямился и сказал:

 — Это нехорошо.

 — Ты не прав, Клайд. Это ничуть не хуже всего остального.

 Его сильное тело вдруг исказила судорога. Он подошел к дальней стене, помолчал с минуту и сказал:

 — Ты не понимаешь…

 — Я люблю тебя, Клайд. Разве это недостаточно?

 Он глубоко вздохнул и попытался выключить память, но в его сознании возникали картины, которые он хотел бы забыть раз и навсегда. Одна из них часто не давала ему покоя: отец и мать в постели, без одежды, в поту, в конвульсиях, отец сверху, мать снизу, он, похоже, делает ей больно, она издает жалобные стоны. Боль, насилие, непристойность происходящего, а затем упреки, сетования матери о том, что настоящее мимолетно и его не ухватить, не догнать… Эти повторяющиеся сцены, которые опустошали, напоминали о недосягаемости желаемого.

 Еще толком не поняв, что это за сцены, Клайд дал зарок никогда не причинять боль любимой женщине, никогда не отказывать ей в том, что она хочет. И чтобы не нарушать свое обещание, он решил оставить в стороне многое из того, что делают мужчины…

 Когда ему было шестнадцать лет, в его жизни появилась девушка. Она была старше его на два года и успела кое-что узнать и испытать. Как-то раз она отвела его на задворки школы и показала, как надо целоваться, как надо ласкать девушку. В нем нарастало возбуждение и наконец ему просто захотелось кричать криком. Она же стала издавать странные жалобно призывные звуки, ее тело начало извиваться, словно в знак протеста, и он понял, понял, понял, что причиняет ей боль. Он, взъерошенный, растерянный, даже сердитый вскочил, не обращая внимания на ее умоляющие призывы, взгляд, отвернувшись, чтобы не видеть ее раздвинутые ноги, бледный живот и темный мысок, который в то же самое время и притягивал и отпугивал. Она тихо, умоляюще произнесла его имя, но он повернулся и ушел. Он то шагал, то переходил на бег, пока не оказался дома, в безопасности.

 — Клайд! — окликнула его Бонни.

 Он что-то буркнул, но так и не смог взглянуть на Бонни. Он слишком ее любил, чтобы причинить ей боль, применить силу.

 — Клайд, вернись.

 — Ты сама не знаешь, что говоришь.

 — Я люблю тебя, Клайд. Я хочу тебя…

 — Я не могу. Мы не имеем права.

 Скрипнула кровать, потом мягко послышались ее шаги. Он понял, что она стоит рядом, хотя она и не пыталась коснуться его.

 — Сколько времени прошло с того первого дня, Клайд? Помнишь? Я выглянула из окна и увидела, что ты собираешься украсть мамину машину. Я прямо-таки обезумела от ярости. Помнишь?

 — Помню.

 — А помнишь, какое впечатление я тогда на тебя произвела?

 — Помню. — Он с шумом выдохнул воздух.

 — Расскажи, — попросила Бонни.

 Он судорожно сглотнул и сказал:

 — Ты была без одежды… Совершенно голая.

 — Я тебе понравилась, Клайд?

 — Ты была удивительно хороша собой.

 — Ну расскажи мне, что ты тогда подумал.

 — Я видел твою грудь.

 — Ну и что еще?

 — Ты была очаровательна.

 — Я не изменилась, Клайд, — грустно проговорила Бонни.

 Он промолчал. Он держался по-прежнему напряженно.

 — Хочешь снова на меня посмотреть? Сейчас? И очень близко? А, Клайд? Говори…

 Она положила руку ему на плечо, потом стала гладить спину. Она прижалась к его спине щекой.

 — Я люблю тебя, Клайд.

 В нем разгоралось желание прижать ее к себе крепко-крепко, почувствовать ее мягкое тело, почувствовать вкус ее губ. Неловко, неуверенно он обернулся, и их губы слились в поцелуе.

 Когда поцелуй, наконец, закончился, Бонни рассмеялась и задыхаясь проговорила:

 — Пошли, Клайд… Пошли…

 — А куда?

 Она взяла его за руку и потянула.

 — Сюда, милый, сюда. В постель.

 — Бонни, мне страшно, — проговорил он, упираясь.

 — Мне тоже, — рассмеялась она. — Давай вместе изгонять наши страхи.

 Он облизнул пересохшие губы и послушно двинулся за нею. Она села на край кровати и стала расстегивать его рубашку. Она принялась целовать его грудь, вовсю работая языком. Губы у нее были горячие и влажные. Клайд начал расстегивать ремень.

 — Бонни, я не хочу делать тебе больно, — пробормотал он.

 — Мой милый. Ты никогда не сделаешь мне больно.

 — Откуда ты знаешь?

 — Знаю и все, — сказала она, улыбаясь и ероша его волосы.

 Он опустился на колени и они слились в долгом упоительном поцелуе. Постепенно он стал испытывать ощущение подъема на ранее недосягаемые высоты. Его посетило такое чувство, словно сотни лепестков цветов щекочут его руки, ноги, живот. Его охватила дрожь. От радости. От предвкушения чего-то удивительного — и еще от страха.

 Она не спеша раздевала его, ее руки работали уверенно и спокойно. Она не хотела спугнуть его. Когда Клайд оказался обнаженным, то захотел скрыть свою наготу от ее взора, но она удержала его. Она ласкала и баюкала его, и его плоть вернулась к жизни, твердея от прилива желания.

 Затем она быстро стала сбрасывать свою одежду, чтобы поскорее оказаться в одном с ним состоянии. Затем они слились воедино, касаясь друг друга губами, грудью, животами. Руки и ноги переплелись, пальцы двигались осторожно, нежно, изучающе.

 — О, Бонни… Я и не подозревал…

 — Сейчас я тебе покажу, милый…

 — Сюда…

 — Да, милый сюда. И вот так… да, да, прекрасно…

 — Ой, даже слишком…

 — Даже слишком — и слишком мало…

 Ее тело изогнулось, приподнялось, прижавшись к его телу. Клайд опустился на нее всей тяжестью, придавив к матрасу. Страсть пропитывала все их поры, наполняла собой все конечности, заставляя кровь сильнее биться в венах. В этом было нечто неотвратимое, темное, настойчивое, требовательное, не желающее более оставаться в потемках. Страсть рвалась наружу из темного потайного места в нем. Это была далекая мелодия с ее удивительными ритмами; только ей присущей гармонией. Все это постепенно наполняло его, проникало во все уголки, влажное, таинственное, нежное и неистовое, то, чему можно было научиться только в этой школе.

 — Бонни!

 — Милый…

 — Я люблю тебя.

 — Я люблю тебя.

 — Бонни.

 — Да, да…

 — Я не могу…

 — Не надо терпеть… Не надо… Отдай все мне… Отдай мне все… выплесни… Дай мне… милый… дай мне все…

 Он застонал, не отрывая своих губ от ее.

 Потом Клайд стоял у окна и смотрел невидящим взглядом на улицу. На него снова и снова медленно накатывали теплые волны, и он нежился в этом тепле.

 — Бонни, — тихо сказал он, не поворачивая головы.

 — М-мм? — отозвалась с постели Бонни.

 Она лежала голая, накрывшись простыней. Волосы спутались, падали на лицо, груди отяжелели… Настоящая женщина… Удовлетворенная… Наполненная…

 Он в два шага подошел к кровати, растерянно развел руками.

 — Все было правильно?.. Я все сделал, как надо?

 — Ты был прекрасен.

 Он по-мальчишески обрадовался, и от возбуждения стал заикаться.

 — Нет, серьезно: все должно быть правильно. Это очень важно. Ты мне скажи, если что не так, потому что я тогда постараюсь исправиться, научиться. Это очень важно.

 Она привстала на локте. Ленивая улыбка озарила ее лицо, а глаза из-под полуприкрытых век лукаво поглядели на него.

 — Ни с одной женщиной в мире так правильно не поступал еще мужчина. Ты самый правильный мужчина, самый настоящий.

 — Нет, ты мне скажи, если что…

 Она протянула к нему руки:

 — Иди сюда, и все услышишь. Мы все обсудим.

 Он так и поступил.

 Без лишних слов. 

13

 — Нет, это правда здорово.

 Бланш покосилась на К. У., сидевшего за рулем, и отвернулась. Последний раз затянувшись сигаретой, она выбросила окурок в окно.

 — Я говорю, здорово, что мы едем вместе, — пояснил К. У. — А то мы никогда даже и не говорили, — продолжал К. У. в присущей ему открытой и дружелюбной манере. — Я слышал, что ты говорила Баку, Бонни, Клайду. У нас много общего.

 Бланш заерзала на сиденье и уставилась на маленького круглого К. У. Может, он и прав. Может, у них и правда много общего. По крайней мере, он не похож ни на крутого Клайда, ни на вредную и бессердечную Бонни.

 — Что ты имеешь в виду, «много общего»? — осторожно спросила Бланш.

 — Даже не знаю, — пожал плечами К. У. — Это я так сказал, для разговора…

 Бланш почувствовала смутное разочарование. Ей так был необходим товарищ, тот, с кем можно было бы поговорить, кто мог бы понять ее проблемы. Внезапно ее охватил приступ раздражения.

 — Притормози, — крикнула она. — Куда гонишь?

 — Я и так ползу — сорок пять, не больше.

 В Бланш нарастала тревога, а сегодня ей было особенно тяжело. Она закурила новую сигарету, нервно затягиваясь и выпуская дым.

 — Последнее время ты очень много куришь, — улыбнулся К. У.

 — Ну и что?

 — Ничего.

 — О Боже! — Бланш обхватила голову свободной рукой и издала тяжкий вздох. Она закрыла глаза и попыталась перестать думать, попробовать забыть о том, где она и с кем, и что с ней за это время случилось.

 К. У. мельком взглянул на ее, потом снова перевел все внимание на дорогу. Его глазки вдруг засверкали. Ему в голову пришла одна неплохая мысль. Очень даже неплохая мысль.

 — Эй, Бланш! — окликнул он свою спутницу.

 Она что-то промычала, но не обернулась в его сторону.

 — У меня есть одна мысль.

 — Какая? — устало отозвалась Бланш.

 — Почему бы тебе не вернуться домой к твоему папаше?

 Она вскинула голову и с новым интересом поглядела на К. У.

 — Господи, если бы только я могла! — воскликнула она. — Если бы только я могла… Ума не приложу, как я позволила, чтобы все это случилось. — Она повернулась так, чтобы лучше видеть водителя. — Ты даже не представляешь себе, кто мой отец. Он проповедник.

 — Вот это да! Я и правда не знал.

 Бланш энергично закивала головой.

 — Это сущая правда. Я дочь проповедника.

 Ротик К. У. расплылся в улыбочке, которая на время словно застыла. Немного помолчав, он спросил:

 — А к какой церкви принадлежит твой отец?

 — Конечно, к баптистской, — Бланш дымила сигаретой вовсю. — И главное, он так хорошо относился к Баку, хотя и знал, что тот сидел в тюрьме. Вот какой у меня папа. Он простил Бака, потому что тот оплатил свой долг перед обществом — отсидел срок.

 — А мы были Последователи Христа.

 — Это так по-христиански. Любовь и прощение, и все такое прочее.

 Машина свернула вправо и остановилась. К. У. выключил мотор и терпеливо уставился на Бланш.

 — Почему ты остановился? — удивилась она.

 — Потому, что мы приехали. Вот закусочная.

 — А! — протянула она и добавила с раздражением: — Тогда давай вылезать.

 Ресторанчик был длинным и узким, во всю длину зала тянулся деревянный прилавок. Когда К. У. и Бланш вошли, в ресторанчике было всего несколько посетителей, среди них помощник шерифа в пыльной форме цвета хаки. Он машинально глянул на вошедших, но тотчас же потерял к ним интерес и снова уткнулся в свою тарелку. Бланш подошла к стойке, где принимались заказы, и сообщила, что хочет взять. Пока заказ выполнялся, Бланш стояла и нервно теребила сумочку. В двух шагах от нее застыл в своих размышлениях К. У., напрочь забывший об окружающих.

 — Прошу, мэм, — раздался голос продавца. Он протягивал через стойку большой коричневый пакет. Бланш стала судорожно рыться в сумочке.

 — Послушай, К. У. — нервно сказала она. — Я забыла деньги, мне нечем заплатить. Дай мне пожалуйста.

 Шериф, не поднимая головы, покосился в сторону прилавка. Ох уж эти женщины, думал он, методично работая челюстями и прислушиваясь к сценке.

 К. У. расстегнул пиджачок, чтобы вынуть деньги. Помощник шерифа перестал есть. Из кармана брюк К. У. отчетливо показалась рукоятка револьвера 38-го калибра. Полицейский опустил глаза. Когда он понял, что К. У. и Бланш удалились, то крикнул продавцу:

 — Чарли! Чарли!

 — Чего?

 — Мне нужен телефон. Я хочу срочно связаться с шерифом Смитом. Срочно!

 Обед пошел всем явно на пользу. Еда не только утолила голод, но и успокоила взвинченные нервы. Наступила темнота, и все были готовы отправиться спать. Все, кроме Бонни и Клайда. В каждом из них поселилось новое вожделение. Они были снедаемы желанием, которое отказывалось угаснуть.

 Спальня освещалась одной лишь настольной лампой. Бонни сидела на постели в ночной рубашке, поджав ноги и нервно курила. Клайд сидел рядом в трусах, подперев голову рукой, в углу рта тлела сигарета, и он щурился от дыма.

 — Ну давай, — потребовал он.

 — Погоди, дай подумать. — Бонни зажмурила глаза. Вскоре она их снова открыла, и в них блуждал лукавый огонек.

 — Ж, — сказала она.

 — И, — отозвался Клайд, немного подумав.

 — Л, — сказала Бонни.

 — Еще Л, — сказал Клайд.

 На лице Бонни выразилось недоумение. Она подумала и сказала:

 — Что-то я не очень… А что там у тебя?

 — Жиллет! — воскликнул Клайд.

 — Жилет! — насмешливо воскликнула Боини. — Так он же пишется-то через одно Л!

 — А черт!

 Бонни снова рассмеялась, на этот раз весело и беззаботно.

 — Ты опять проиграл. Третий раз подряд! Ты уже наполовину бол-ван! А я ум-ница!

 — Может быть, — согласился Клайд, — только ты выглядишь как ске-лет, потому что у тебя на ребрах нет мяса!

 С этими словами он обрушился на Бонни, тиская ее ребра. Она издала вопль и изогнулась, словно желая избавиться от его объятий.

 — Перестань, Клайд. Перестань! Клайд! Клайд!

 Но он и не думал отпускать ее, и они стали барахтаться на кровати, дико хохоча. Теперь она уже щекотала его, и он весело смеялся. Они открыли для себя новую свободу в отношениях — тесную физическую близость, жаркую, удивительно интимную и в то же время совершенно невинную. Эта близость нарастала, усиливалась.

 — Эй, вы, потише! Поспать нельзя человеку! — завопил К. У., вскочив с кресла на другом конце комнаты.

 Бонни и Клайд оставили его протест без внимания. Они продолжали хихикать и барахтаться в постели. К. У. неодобрительно фыркнул и, взяв подушку, встал с кресла.

 — С вами не отдохнешь, — пожаловался он. — Пойду посплю в машине, там по крайней мере никто мешать не будет.

 Он взял одеяло, и, волоча его за собой, как шлейф, направился к двери, что вела в гараж. Но когда он поравнялся с окном, его вдруг залило ослепительным светом. К. У. заморгал и попятился.

 — Какого черта! — начал он и осекся.

 Клайд сел в постели. Он уже не смеялся. Он схватил брюки и крикнул:

 — Это полиция!

 Помощник шерифа, которого на свою беду встретили в ресторанчике Бланш и К. У., не сидел сложа руки. Он порасспросил горожан, позвонил кому надо по телефону. Наконец методом исключения он вычислил этот мотель.

 Шесть полицейских машин стояли на газоне вокруг двух домиков, населенных членами банды Барроу. В машинах было полно вооруженных полицейских. Четверо из них двинулись с револьверами в руках по газону. В их походке были опаска и напряжение, столь свойственные тем, кто бредет навстречу верной гибели. Они подкрались к домику, где спали Бланш и Бак. Один из них громко постучал:

 — Открывайте, это полиция!

 Бак и Бланш сели на кровати. Бак потянулся к своему револьверу, готовый бросить им вызов. Но Бланш выкинула руку и зажала ему ладонью рот, прежде чем он мог что-то крикнуть.

 — Полиция и с той стороны, — сказала она.

 План сработал. Четверо вооруженных представителей закона шли по траве мимо гаража к домику Бонни и Клайда. Они были шагах в семи от двери, — когда раздался звон стекла.

 — Осторожно! — крикнул один из них, но было поздно.

 Ночную тишину разорвал грохот выстрелов, и один полицейский рухнул на землю. Остальные поспешили укрыться.

 В домике К. У. и Бонни заняли позицию у окон и методично стреляли по машинам, а полицейские спешно разбегались, занимая места в укрытии.

 — Надо удирать отсюда, — кричал Клайд. — Иначе нам крышка! Я пробираюсь к машине.

 — Давай! — крикнула в ответ Бонни, не прекращая стрельбы.

 Еще двое атакующих рухнули на землю, а двое других успели укрыться. И вдруг ночь прорезал луч прожектора. Бонни прикрыла глаза ладонью.

 — Это еще что такое? — крикнул К. У.

 Бонни некоторое время вглядывалась из-под козырька, затем крикнула:

 — Эти сволочи притащили броневик. Стреляй по прожектору, стреляй!

 Она стреляла из двух револьверов, К. У. строчил из автомата Томпсона. Очередь пробила окно броневика, и машина резко свернула в сторону, когда тяжело раненный водитель упал на руль. При этом тяжестью тела он нажал на клаксон так, что ночь огласилась пронзительным воем — достойный аккомпанемент звукам пальбы.

 В гараже Клайд наладил автоматическую винтовку Браунинга и лишь потом подошел к двери, вздрагивающей под ударами вонзающихся в нее пуль. Одним неуловимым движением он распахнул ее и выпустил серию выстрелов по огням. Затем он ринулся к машине и прыгнул в нее. Держа руль одной рукой, а второй винтовку, и стреляя через открытое окно, он вывел машину из гаража на аллею.

 Мимо свистели пули, но Клайд не прекращал отстреливаться. Дверь коттеджа распахнулась, на пороге показались Бонни и К. У., стреляя в темноту. Пригнувшись, они короткой перебежкой преодолели открытое пространство и прыгнули в машину.

 — Где Бак и Бланш? — кричала Бонни.

 — Мы едем без них? — вопил К. У.

 — Вон они, — отвечал Клайд. — Вон они! Стреляйте!

 Дверь второго коттеджа открылась, и на пороге показались Бланш и Бак, прикрываясь матрасом как щитом. В свободной руке Бака был револьвер, и Бак стрелял в полицейских.

 — Бак! — проорал сквозь грохот Клайд. — Давай сюда!

 Бак и Бланш пытались бежать, но матрас был тяжелый и мешал. Пули вонзались в матрас, и одна, пройдя через него, задела Бака. Он издал крик боли и упал. Не имея сил одна держать матрас, Бланш тоже упала.

 — Бака ранило! — крикнул Клайд. — Я к нему!

 — Тебя убьют! — крикнула Бонни.

 Клайд выскочил и, пригнувшись, побежал к Баку. Пули свистели вслед, вырывая куски дерна. Клайд откинул матрас в сторону, поднял Бака и стал возвращаться к машине. Бланш следовала за ними истошно вопя:

 — Они убили Бака! Они убили его!

 Грохот стоял оглушительный, и казалось невероятным, что можно уцелеть в этом огненном шквале. Машина содрогалась от впивавшихся в нее пуль, но Клайду удалось завести мотор, и она вдруг прыгнула, рванув с места в карьер, словно перепуганный жеребец. Они еще не доехали до середины подъездной аллеи, а стрелка спидометра была уже на шестидесяти. Дорогу им преградил помощник шерифа с двустволкой.

 Он отскочил из-под колес в самый последний момент, выстрелив в падении. Одна пуля пробила заднее стекло, превратив его в тысячу осколков, Бланш закрыла лицо руками и откинулась назад с криком:

 — Ранили! Меня ранили!

 Осколок стекла угодил ей в глаз. Что-то теплое и влажное потекло у нее между пальцев, и это заставило Бланш снова перейти на крик. Но никто из членов банды не обратил на ее стенания никакого внимания. Они стреляли по полицейским машинам, устремившимся в погоню. Их машина вылетела на шоссе, Клайд изо всех сил сжимал руль. В голове у Клайда творилась полная неразбериха. Он в одно и то же время пытался понять, как так случилось, что полиция их выследила, и старался найти выход, придумать план спасения.

 Ему удалось увеличить разрыв между их машиной и преследователями. Стрельба прекратилась. Он подался вперед, крепко стиснув руль, вглядываясь в ночь, несущуюся навстречу. Он лихорадочно искал тот единственный путь, что привел бы к спасению.

 В машине творилось нечто невообразимое. Бак, получив ранение в голову, стонал и метался, истекая кровью. Бланш, разрываясь между тревогой за мужа и своей собственной раной, истерически кричала, умоляла Клайда отвезти их в больницу, найти доктора.

 — Он же твой брат, — умоляюще бормотала она. — Пожалуйста, спаси его, не дай ему умереть, Клайд!

 К. У. сидел, содрогаясь от беззвучных рыданий, с автоматом на коленях.

 — Замолчите! Все вы замолчите! — кричала Бонни.

 Но никто не обращал на нее внимания.

 — Похоже, мы от них ушли, — сказал Клайд.

 С тех пор, как они начали свой безумный бег, прошло с полчаса. В машине наступила относительная тишина, только Бак время от времени постанывал. Бланш, уткнув лицо в ладони, качалась из стороны в сторону, но стонать перестала.

 — Надо пересесть в другую машину, — буркнул Клайд. — Так что разуйте глаза.

 Они ехали по приятной улице какого-то пригорода мимо больших комфортабельных домов и молчали.

 — Вон там, справа, — сказала Бонни, показывая на машину.

 — К. У., сядь в нее и следуй за мной, — распорядился Клайд.

 — Ладно.

 Клайд притормозил, К. У. вылез и тотчас же влез в новенькую скоростную туристскую машину, на которую указал Клайд. Дав задний ход, он вывел ее на улицу и пристроился в хвост Клайду. Так они и ехали тандемом.

 К. У. заплутал во времени. Он ехал один в украденном лимузине, плакал и бормотал какие-то ругательства, издавал стенания, жалобы. Он и не представлял, что все может обернуться вот так: стрельба, кровь, кошмар. Он не хотел, чтобы так получилось.

 Клайд тоже. Лихость и веселье давным-давно исчезли из его жизни. Остался страх, ощущение загнанности, тупика. В груди горел костер, и он хотел одного: лечь под темным небом и вдыхать прохладный ночной воздух.

 — Давай где-нибудь остановимся, — сказала Бонни.

 — Надо передохнуть. — Она посмотрела на заднее сиденье. — Бак тяжело ранен. Да и Бланш тоже.

 Клайд что-то промычал в ответ. Они ехали по проселку и проезжали какие-то деревья. Это был, похоже, лес. За поворотом обнаружилось подобие поля. Луг, за которым начинался густой лес — мирный, тихий сельский пейзаж.

 — Здесь и остановимся, — сказал Клайд.

 Обе машины свернули с дороги, поехали по лугу, подпрыгивая на кочках, разрезая фарами темноту, словно выискивая что-то потерянное. Наконец они остановились посредине луга. Затем медленно, нехотя, словно боясь лишиться спасительного укрытия, Бонни, Клайд и их партнеры вылезли из машины, помогая друг другу.

 В свете фар они могли как следует разглядеть друг друга. Полуодетые, в пижамах, ночных рубашках, в поту и крови. Грязные, усталые. Лица, недавно еще такие молодые и свежие, были измождены страхом.

 Клайд и К. У. вытащили Бака из машины и положили на траву. Клайд опустился на колени и осмотрел рану.

 Одного взгляда на пробоину в черепе было достаточно, чтобы понять: помочь Баку уже невозможно.

 Бак что-то мычал, бормотал в полузабытьи. Бланш опустилась на колени и, все еще держась рукой за глаза, начала молиться с истерическим усердием.

 — Господи, пожалуйста, помоги нам. Дорогой отец небесный, вызволи нас из этой жути, и Бак больше никогда не совершит ничего плохого. Обещаю тебе, Господи, он будет примерным христианином…

 Бонни отошла в сторону, мрачно глядя на эту сцену. К ней присоединился К. У. Он махнул рукой в сторону Бака и сказал:

 — Он без шансов. Ему снесли пол головы.

 — Заткнись К. У., — отозвалась она.

 И тут Бланш издала пронзительный вопль раненого зверя:

 — Глаза! — верещала она. — Мои бедные глаза! Я ослепла!

 Бонни подошла к машине и вернулась с темными очками. Она надела их на Бланш со словами:

 — С тобой все будет в порядке.

 — Пожалуйста, — голосила Бланш. — Отвезите нас к доктору. Вы должны это сделать. Мы погибнем.

 Бонни выпрямилась и произнесла с безжалостной прямотой:

 — Какой еще доктор? Надо выбираться из этой западни.

 — Клайд! — завопила Бланш. — Отвези нас к доктору. Пожалуйста! Мы можем умереть.

 — Нельзя, Бланш, — тихо отозвался тот. — Это слишком опасно.

 — Он же твой брат!

 Клайд посмотрел на Бака. Потом, окаменев лицом, твердо произнес:

 — Я не могу этого сделать.

 Бак зашевелился и попытался сесть. Он пробормотал:

 — Брат, ты? Надо доктора… Доктора… — Он упал навзничь и потерял сознание.

 Бланш снова стала раскачиваться взад и вперед в молитве, издавая в то же время странные стонущие звуки.

 К. У. лег в траву, вдыхая сладкий луговой запах.

 Бонни села на подножку одной из машин и уставилась в темноту, в черную ночь.

 Клайд сидел рядом с братом. Он гладил его волосы и ждал, когда наступит смерть. 

14

 День подкрадывался медленно. Но рассвело вдруг как-то сразу. Луг посветлел, появилось серое пятно, окруженное темной массой деревьев. Затем возникли два силуэта машин. Одна старая потрепанная, разбитая, как и люди, собравшиеся вокруг нее, другая, напротив, новенькая, дорогая, мощная.

 Небо на востоке совсем посветлело. От этого стало светлее и на лугу. Деревья на опушке леса начали отбрасывать длинные тени.

 Банда Барроу никак не отреагировала на наступление нового дня. Бланш плакала, беззвучно и бесслезно. Клайд сидел, склонившись над Баком, время от времени поглаживая его изуродованную голову. К. У. лежал в траве, бесцельно срывая стебельки. Бонни стояла и курила, стараясь ни о чем не думать.

 Вокруг стояла тишина.

 Но внезапно что-то зашевелилось среди деревьев. Между черно-зеленых теней что-то забелело. Из леса вышел человек и, сложив руки рупором, крикнул:

 — Сда-вай-тесь!

 Эти три слога приплыли к Клайду и его партнерам медленно, словно покачиваясь на тихих волнах утреннего воздуха. Три самых заурядных, самых обыкновенных слога. Казалось, они ничем не связаны. По крайней мере Клайду и его друзьям потребовалось какое-то время, чтобы уловить смысл и источник этих звуков.

 Но затем тишина и спокойствие сгинули без следа. Началось беспорядочное суматошное движение. Клайд и его партнеры схватились за оружие, за револьверы. Они открыли огонь. Они стреляли по деревьям, палили по человеку в белом, который исчез также неожиданно, как и появился, заставив их гадать, был ли он на самом деле или померещился.

 Снова наступила тишина. Так был или не был этот человек? Не сыграло ли злую шутку их расстроенное воображение? Время как бы застыло.

 — Убираемся отсюда! — крикнул Клайд.

 Шквал огня! Выстрелы из винтовок и пистолетов. Из-за каждого куста, дерева, поваленного бревна. Сплошные красные и белые вспышки. Началась яростная, безжалостная атака, цель которой — уничтожить банду Барроу раз и навсегда.

 — Окружили! — крикнул К. У. — Они нас окружили!

 — Их там человек двести! — простонала Бонни.

 Она не намного ошиблась. Помощник шерифа в ресторанчике предупредил шерифа, а тот, в свою очередь, поднял на ноги всю полицию в округе, всех фермеров, у кого было ружье, всех лавочников, у кого имелась двустволка, всех мальчишек, у кого в доме нашелся дробовик. И все эти люди хотели одного — принять участие в уничтожении Бонни, Клайда и всех остальных. Это было событие, о котором потом можно будет вспоминать всю жизнь. Велихая облава. Во имя закона и порядка они поливали зеленый луг свинцом. Все от мальчика до старика были исполнены решимости выполнить свой долг.

 Для Клайда и его партнеров это было жутким сном — серым, невнятным кошмаром, где все двигалось, как в замедленной съемке. Мир рухнул окончательно и бесповоротно. Пригибаясь, ползком, спотыкаясь, они ринулись к машине — к старой, испытанной в боях.

 Бегство без оглядки оставалось единственным выходом. Остаться и принять бой было просто нелепо, равноценно самоубийству. Кое-как они залезли в машину. Клайд втащил туда Бака, который отчасти даже пришел в себя и, испуская протесты и ругательства, исполнился решимости выжить и выстоять.

 Клайд сел за руль, дернул за переключатель скоростей, нажал на педаль. Машина рванулась к лесу, откуда раздался новый залп. Машина резко вильнула в сторону, подпрыгнула, словно рехнувшееся существо, двинулась дальше, держа курс на большое дерево. Но перед ней оказался человек, вскинувший винтовку. Грянул выстрел, лобовое стекло разлетелось вдребезги. Клайд вскрикнул и правой рукой ухватился за левую. Между пальцев потекла кровь.

 Машина, лишившись управления, по своей собственной инициативе медленно описала полукруг по полю и врезалась в пень. Она завыла, потом зачихала, мотор заглох, упала фара и отвалился бампер.

 Старая машина скончалась.

 Но банда Барроу еще жила. Еще не все было потеряно. Под яркими лучами солнца сияла вторая машина, излучая силу и мощь.

 — Пошли! — крикнул Клайд и ринулся к машине. — Уедем во второй!

 — А получится? — выдохнула Бонни.

 — Другого выхода нет.

 Они бросились к ней бегом. К. У. поддерживал Бланш, Клайд — Бака.

 Люди в лесу поняли, что задумали их противники, потому что сразу поднялись крики:

 — Нельзя дать им уехать! Огонь! По машине! Надо взять их!

 Снова загремели выстрелы, пули безжалостно терзали красавец-лимузин. Во все стороны летела краска. Лопнула шина. Разбилась фара. Из окон вылетели стекла. Машина буквально разваливалась на части. Это был расстрел, и он подействовал на нервы даже расстреливавших. Кое-кто перестал стрелять. Но не все. Одна пуля ударила в бензобак, потом вторая. Со свистом вверх взлетел столб огня. В оранжевом пламени гибла машина. Стрельба прекратилась. Посреди поля, недалеко от того места, где они провели ночь, выдохшиеся вконец Бак и Бланш прилегли за поваленным деревом. Клайд, Бонни и К. У. из последних сил бежали к опушке леса. Это была их единственная возможность спастись.

 Из-за кустов и деревьев стали появляться вооруженные люди. С заряженными пистолетами, револьверами, винтовками, дробовиками, они приближались к Баку и Бланш. Они не собирались рисковать. Они подошли вплотную, двое схватили Бака, попытались поднять.

 — Не надо! — крикнула Бланш. — Он умирает. Оставьте его в покое. Не надо!

 Кто-то схватил и ее, но она вырвалась, спотыкаясь подошла к мужу, оттолкнула его конвоиров. Заботливо опустив его на землю, она забормотала:

 — Не умирай, папочка, не умирай… не умирай…

 Ее схватили, отпихнули в сторону, потом перевернули Бака на спину, чтобы получше рассмотреть знаменитого налетчика.

 — Пустите его! — визжала Бланш. — Дайте ему спокойно умереть! Дайте ему спокойно умереть! — Она замолчала и тихо заплакала.

 Полицейский, державший Бака, отпустил его. Тот упал на траву и скончался. Бланш издала тихий, скорбный стон и обмякла в руках державших ее мужчин.

 Клайд, Бонни и К. У. добежали до леса. Они не остановились, оказавшись под прикрытием деревьев. Бонни казалось, что у нее лопнут легкие, нош не слушались, но она не сдавалась. В любой момент могли появиться полицейские и открыть по ним огонь. Но никто не появился.

 Они прошли через лес, перешли поле, оказались в сосновой рощице. За ней текла бурная речушка. Клайд стал первым спускаться по крутому берегу, потом остановился, чтобы помочь спуститься спотыкавшейся, падавшей Бонни. За ними в воду прыгнул К. У. Они были на середине речушки по грудь в воде, когда появился помощник шерифа.

 Не говоря лишних слов, он прицелился и выстрелил, и Бонни получила пулю в плечо. Пуля ударила со страшной обжигающей силой, и Бонни, вскрикнув, упала в воду. Никогда до этого ей не приходилось испытывать такую боль, и ее крик стал криком испуганного животного.

 Клайд обернулся, увидел противника, выстрелил, тот упал замертво. Первым добрался до Бонни К. У. и дотащил ее до другого берега. Выбравшись из воды, они углубились в кукурузное поле, скрылись среди высоких стеблей.

 — Вперед, — бормотал Клайд.

 — Мне надо отдохнуть, — говорила Бонни. — Вы давайте… идите… без меня.

 Они сделали еще несколько шагов и остановились. Клайд вгляделся и объявил:

 — Там ферма… Может, найдется машина… Обязательно… Подождите здесь.

 Он двинулся вперед, его несли силы, о существовании которых он прежде не подозревал. Подойдя ближе к дому, он увидел на подъездной аллее машину. Неуверенными, спотыкающимися шагами он двинулся к ней, сжимая в руке револьвер и надеясь, что никто не увидит его, никто не выйдет навстречу, чтобы помешать…

 Надежды его оправдались. Он сел на переднее сиденье, за руль, завел мотор, потом двинул машину к полю, к товарищам. Ничто не могло теперь остановить его. Ничто и никто. Он затормозил возле Бонни и К. У. и вылез.

 — Помоги мне, К. У., — сказал он. — Мы с Бонни поедем сзади. А поведешь машину ты.

 К. У. пожевал нижнюю губу и сказал:

 — Ладно, Клайд.

 — Надо убираться отсюда.

 К. У. с непривычно сосредоточенным лицом подался вперед, словно хотел придать машине больше скорости. Он был грязный с голой грудью и заплывшими глазами. Время утратило для него всякий смысл и он не мог взять в толк, давно ли ведет машину. На заднем сиденье лежал в полузабытьи с кровоточащей раной в руке Клайд Барроу. Рядом с ним была Бонни Паркер с перевязанным кое-как плечом. Она урывками дремала.

 Наконец Клайд вышел из забытья, сел прямо и уставился на затылок К. У.

 — Где мы сейчас? — спросил он водителя.

 — Точно не знаю.

 — А который час?

 — И этого не могу сказать. Я даже не знаю, какой сейчас день.

 — Вперед, К. У., — сказал Клайд, и в голосе его вновь послышались старые властные нотки. — Надо найти безопасное место и отдохнуть.

 К. У. вытянул губы в ниточку и сказал сухо:

 — Я еду домой, на отцовскую ферму.

 Клайд попытался что-то сказать, передумал, а мгновение спустя снова откинулся на спинку сиденья — он потерял сознание.

 Начало смеркаться. Машина прыгала по проселку. К. У. сильно нервничал. Бонни и Клайд оказались в плохой форме, и без доктора, похоже, им было не обойтись. К. У. молил Бога, чтобы довезти их живыми до фермы отца.

 Тут-то он и заметил маленький лагерь Оки [В начале 30-х годов так назывались мигрирующие сельскохозяйственные рабочие, согнанные с родных мест Оклахомы засухой и деятельностью банков, отбиравших фермы у тех, кто разорился.] у озерца. Горел костер, а вокруг него сгрудилось несколько «фордов» модели «Т» и пикапов, груженных всякой домашней утварью. Кочевники сидели вокруг костра, женщины готовили ужин.

 К. У. притормозил и свернул к лагерю. Тотчас же к нему повернулись лица собравшихся — в основном старые изможденные лица людей, в прошлом потерпевших сокрушительное поражение и не верящих в будущее. Они смотрели на приближающегося к ним К. У. без особого дружелюбия.

 К. У. нервно почесал нос и спросил:

 — У вас водички не найдется?

 Какое-то время стояло молчание. Потом один из мужчин постарше хмыкнул и, зачерпнув из ведра, подал ему кружку воды. Он подошел к К. У., подозрительно оглядывая его и не давая кружку, хотя тот и протянул руку.

 — Кто ты такой, парень? — спросил старик с кружкой. В его голосе не было враждебности, только обеспокоенность человека, желающего знать, что к чему в этом мире.

 — Меня зовут Мосс. К. У. Мосс.

 Это, похоже, удовлетворило спросившего. Он протянул кружку К. У. Тот поспешно схватил ее и выпил залпом. Так быстро, что поперхнулся и начал кашлять.

 Главный Оки подошел к машине, обошел ее, заглянув на заднее сиденье, потом сказал чуть ли не с благоговением:

 — Это Бонни Паркер и Клайд Барроу.

 Он словно застыл, изучая Бонни и Клайда. К машине потихоньку приблизились и остальные. Бонни сидела, держась за раненое плечо, не обращая внимания на собравшихся. Из толпы вышла женщина и вскоре вернулась с плошкой супа. Она подала ее К. У. Тот взял, поблагодарил и начал жадно пить.

 Увидев, что Клайд зашевелился, один из мужчин зажег сигарету и, протянув руку в окно, осторожно, словно боясь причинить новую боль раненому, вставил ее Клайду в рот. Она так и осталась тлеть, зажатая губами раненого. У Клайда не было сил даже затянуться.

 К. У. допил суп и, вернув плошку женщине, еще раз поблагодарил ее. Он сел в машину, завел мотор.

 Мужчины, женщины и дети стали отходить назад. Клайд посмотрел на них. Ему удалось чуть заметно кивнуть головой. Это было выражением признательности, тем проявлением благодарности, на какое он оказался только способен. Машина снова выехала на дорогу и поехала дальше.

 Маленький мальчик дернул отца за штанину и спросил:

 — Па, а кто это приезжал?

 — Бонни и Клайд, — тихо ответил он. — Они грабят банки. 

15

 Маленькая ферма находилась в нескольких милях от городка Аркадия, в штате Луизиана. Дом, амбар, сарай были старыми, покосившимися. В доме было темно, свет не горел.

 Но К. У. не мешала темнота. Он без труда нашел проселок, который вел от шоссе к отцовской ферме. К. У. уверенно вел машину по извилистой дороге, осторожно объезжая рытвины и ухабы, чтобы не потревожить Бонни и Клайда. Подъехав к дому, он нажал на клаксон один раз, другой. Он прекрасно помнил, как крепко спал его отец.

 Прошла долгая минута. Потом на крыльце зажегся фонарь — тусклый желтый шар, и на него вышел человек. Прищурившись, он вглядывался в темноту. Это была увеличенная и постаревшая копия К. У. Коренастый, располневший человек с лысиной, окаймленной седыми взъерошенными волосами.

 — Кто там? — крикнул он. В голосе сочетались холод и неуверенность. — Кто там? — повторил он.

 — Пап, это я! — крикнул К. У.

 Ивен Мосс подошел к краю крыльца и снова крикнул:

 — Кто там?

 К. У. выбрался из машины, зябко передергивая голыми плечами от ночной прохлады.

 — Это я, К. У. Кларенс.

 — Кларенс? — переспросил Ивен Мосс.

 Он спустился по ступенькам и неуклюжей походкой двинулся к сыну. Они заключили друг друга в объятья. Ивен похлопал сына по спине и отступил на шаг.

 — Рад видеть тебя, сын. Хорошо, что ты вернулся. Ты мне очень пригодишься, я без помощника как без рук.

 Вдруг его лицо исказила недовольная гримаса: в свете фонаря он что-то увидел.

 — Что это у тебя тут? — злобно буркнул он.

 — Где? — не понял К. У.

 Ивен указал пальцем на грудь К. У.

 — Вот это. Что это за картинка? — в голосе Ивена безошибочно угадывалось отвращение, на губах появилась презрительная насмешка.

 Ротик К. У. тоже искривился, и он погладил себя по груди.

 — Это татуировка, папа. Я тебе потом все расскажу. Мои друзья в машине… они ранены. Помоги отвести их в дом.

 Ивен коротко взглянул на сына, потом подошел к машине. Он пристально поглядел на Бонни и Клайда на заднем сиденье. Когда он обернулся, его круглое лицо было сосредоточенно-раздумчивым.

 — Господи, что с ними стряслось? Ты попал в беду?

 — Да. Это Клайд Барроу и Бонни Паркер. — Ивен поднял брови, но промолчал, а К. У. продолжал: — Нас чуть не поубивали. Они тяжело ранены. Давай отведем их в дом.

 Ивен медлил.

 — Зачем ты привез их сюда? А если узнает полиция, тогда что?..

 — Куда же мне было их везти? Некуда. Ладно, папа. Потом… Они ранены.

 Ивен издал звук, означавший согласие. Он вытащил из машины Клайда и повел его, спотыкающегося, к дому. К.

 У. стал помогать Бонни. Ивен поглядел на сына и выругался. В свете фонаря было видно, что он ошарашен.

 — Зачем ты так пометил себя, Кларенс? Зачем тебе эта татуировка? Зачем ты совершил эту глупость?

 — Ладно тебе, па, — мотнул головой К. У.

 — Я тебе задал вопрос.

 — Потом, папа, — сказал К. У. очень тихо. — Пойдем. Открой дверь.

 Офис шерифа в городе Декстер, штат Айова, ничем не отличался от других полицейских участков. Обычная комната: стол с дубовой столешницей, несколько жестких стульев. Одна дверь выходила на улицу, другая в коридор, где были камеры. У одной из стен стоял запертый шкаф с ружьями, над столом висела лицензия шерифа в рамке.

 Шериф был пузатым, с мешками под глазами, с испещренным красными прожилками носом картошкой. Он сидел, закинув ноги на стол, а рядом с ним стоял приземистый, мрачный помощник. Они читали газету, где описывалась перестрелка с бандой Барроу. Были там и фотографии, среди них и снимок убитого Бака Барроу.

 — Гляди, — говорил помощник шерифа, тыкая в газету пальцем. — Я был среди тех, кто брал банду. Вон там. Видишь? Я сразу за Джеком Бойдом.

 — Точно, точно. Это что ли ты, Билли?

 — Можно я вырежу снимок, шеф?

 — Ну конечно. Давай, валяй!

 Шериф передал газету помощнику, и тот аккуратно вырезал фотографию, сложил в несколько раз и сунул в бумажник.

 — Никак не могу взять в толк, как это мы упустили остальных, — пожаловался Билли.

 — Ох уж этот Клайд Барроу, — сочувственно покивал головой его шеф. — Это же черт знает что за бестия. Похоже, он просто неуловим — и он, и эта самая его Бонни.

 У Билли вдруг сделался отсутствующий взгляд, он словно углубился в себя.

 — Да уж, — с досадой пробормотал он, — может, этому техасскому парню удастся их сцапать. Я говорю про Фрэнка Хамера. Если уж ему не обломится, тогда во всей Америке не найдется человека, способного их остановить.

 — Да уж. Ты слыхал, что этот Хамер уволился Из рейнджеров, потому что губернатором Техаса стала женщина? Сказал, что не будет подчиняться никаким бабам.

 — И правильно сделал, — буркнул Билли. — Я бы тоже уволился. Этот парень прав на все сто. Скольких он, кстати, подстрелил на своем веку?

 — Говорят, шестьдесят пять человек.

 — Вот сукин сын! — с восхищением сказал Билли.

 Входная дверь распахнулась, и в комнату вошел высокий человек в хаки. У него были дальнозоркие голубые глаза и густые усы. За его притворным спокойствием чувствовалось какое-то неистовство. Большая рука опустилась к бедру, на рукоятку кольта 45-го калибра, и он уставился на двух представителей закона с явной снисходительностью.

 Это был тот самый человек, который, попав в руки Клайда Барроу и его друзей, подвергся личному и публичному оскорблению. Тот, кого они оставили скованным наручниками в лодке посреди озера, тот, кто дал себе страшную клятву отомстить обидчикам и посвятил этому все свое существование. Он обратился к шерифу и его помощнику ровным учтивым тоном, но за всем этим безошибочно угадывалось презрение к полиции.

 — Прошу прощения, это шериф Смут?

 — Да, — сказал шериф. — Смут это я. Чем могу быть полезен?

 Высокий пришелец смерил шерифа холодным взглядом и счел, что тот заслуживает особого уважения.

 — Я Фрэнк Хамер, — объявил он.

 Ивен Мосс шел по тропинке от дома к почтовому ящику у дороги. Его грязная голубая рубашка выбилась из брюк, рукава ее были закатаны, открывая загорелые мускулистые руки, брюки сидели мешком. Он шел низко опустив голову, словно задумавшись, и однажды коротко оглянулся на дом, на крыльце которого сидели Бонни, Клайд и К. У.

 Они быстро идут на поправку, размышлял Мосс, и скоро, похоже, опять двинутся в путь-дорогу. Они приехали сюда меньше, чем неделю назад, но теперь хоть и по-прежнему были в бинтах, явно окрепли.

 Они сильно отличались от других. В них было нечто непонятное Ивену, не поддававшееся его пониманию — какая-то чистая сущность, словно им удалось избавиться от всего наносного, лишнего, что так тяготило его самого. Лицо Бонни без косметики было худым, аскетичным, проясненным. Клайд же, словно набравшись силы от земли, к которой прикоснулся, утратил былую напряженность, снова стал самим собой.

 В почтовом ящике была только местная газета, выходившая раз в неделю. Ивен вынул ее и раскрыл уже вернувшись на крыльцо.

 — Прочти вслух, папа, — сказал К. У.

 — Да, — лениво отозвался Клайд, — что там они о нас пишут?

 — Вот, — сказал Ивен Мосс. — Банда Барроу пробивается через самое большое окружение.

 — Хороший заголовок, — усмехнулся Клайд.

 Ивен тоже хмыкнул и продолжил чтение:

 — Они пробились через окружение, заявил шериф Смут.

 — Смут! — захохотал Клайд, весело хлопая себя по бедру. — Хороша фамилия, ничего не скажешь! — Он взял газету из рук Ивена. — Ну-ка, ну-ка, — забормотал он, и на лице его появилась широкая улыбка. — Ты только послушай, Бонни, что они пишут на первой полосе! Послушай… как сквозь землю провалились Бонни, Клайд и третий неопознанный участник. Это ты, К. У. — Полицейские Айовы были удивлены невероятным исчезновением блуждающей банды Клайда Барроу и его подруги желтоволосой Бонни Паркер…

 Бонни задумчиво потрогала волосы и промолчала.

 — Да уж, — саркастически заметил Клайд. — Мы просто расправили крылышки, поднялись в воздух и улетели. — Он рассмеялся — слишком быстро, слишком громко. — Каково, Бонни? Мы с тобой попали на первую полосу! Здорово, да?

 К. У. весело захлопал в ладоши.

 — Представляешь, папа, какие знаменитости у тебя в гостях! Неплохо, да?

 Ивен Мосс прочертил носком ботинка какую-то фигуру на досках веранды и изобразил на своем широком лице услужливую улыбку.

 — Ну да, конечно. Это прямо какая-то фантастика! Большая честь.

 У Клайда от этого совсем улучшилось настроение, и, откинувшись на спинку стула, он произнес:

 — Вот что я скажу, вам, мистер Мосс. Вы оказали нам гостеприимство, и я хочу заплатить вам сорок долларов. Идет?

 Ивен энергично потряс своей круглой, как мяч, головой:

 — Нет, нет, мистер Барроу, не надо мне ваших денег. Честное слово, не надо. Я очень рад, что вы оказали мне честь… Да, да. Друзья Кларенса — мои друзья. Имейте это в виду.

 — Ну, как знаете, — отозвался Клайд, охотно принимая комплимент. Он снова углубился в газету и стал читать вслух: — Полиция заносит в свой актив поимку Бланш Барроу и убийство Бака Барроу, который скончался, после того, когда его брат Клайд сбежал.

 Радостное выражение сразу же исчезло с лица Клайда. Он вскочил на ноги в досаде и обиде. Лицо его вытянулось, губы сжались.

 — Сбежал? Чего они хотят этим сказать? А что еще я мог сделать?

 — Ну конечно, Клайд, у тебя не было другого выхода, — отозвалась Бонни. — Не волнуйся!

 — Мерзавцы! Он уже успел умереть к тому времени. Уже умер! И они это прекрасно знали!

 — Ну да, Клайд, Он уже успел умереть.

 — Я ничем не мог ему помочь, — продолжал неистовствовать Клайд. — Бак был моим братом, самым близким человеком. Я бы ни за что не оставил его, если бы у него был хоть один-единственный шанс.

 — Не волнуйся, милый. Зачем так волноваться из-за какой-то дурацкой статейки?

 — Сбежал… — бормотал Клайд, глядя в даль, на поле… — Сбежал! Им ли не знать…

 К. У. встал, потянулся и сказал:

 — Ну что, папа, может, поедим?

 — Пожалуй, — неохотно отозвался Ивен. Он не хотел пропустить ничего из того, что говорили его гости.

 — Ну как насчет немного подкрепиться, друзья?

 — Потом, мистер Мосс, — сказала Бонни.

 — Хорошо, — отозвался тот. — Когда проголодаетесь, то дайте знать. Все, что у меня есть, мисс Бонни — в вашем распоряжении. Для вас и Клайда мне ничего не жалко. Пошли Кларенс.

 Они вошли в дом. Когда они оказались на кухне и их не могли услышать с улицы, Ивен обернулся к сыну, побагровев от злости и презрения.

 — Как же ты им такое позволил? — рявкнул он.

 — Чего? — не понял сын.

 — Чего, чего! Как ты позволил им сделать тебе эту татуировку? — яростно говорил Ивен. — Он ткнул сыну в грудь толстым пальцем и прошипел: — Это же просто идиотизм!

 К. У. посмотрел на свою грудь, где прихотливым узором распустились красные и синие сердца и стрелы, цветы, ленты, птицы, — все то, что помогла ему выбрать Бонни в салоне, где делали татуировки. Ему тогда это понравилось. Да и теперь он не видел в этом ничего плохого.

 — По-моему, здорово, — сказал К. У., помолчав.

 — Черт-те что! Ты выглядишь, как какая-то шваль. Разукрасили, к чертям собачьим. Шваль и дешевка.

 К. У. покраснел и сказал:

 — А Бонни говорит, что получилось красиво.

 — Бонни! — фыркнул Ивен. Все его презрение, вся его злость выразились в этом коротком слове. — Что она понимает. Она сама дешевка. Да и Клайд тоже хорош. Два сапога пара. Ты только посмотри, что они с тобой сделали, а о тебе ни слова в газетах. Там даже не сказано, что ты с ними тоже был. Ты просто ноль. Человек, личность которого, видите ли, не удалось установить. Никто! Ты значит, годишься, чтобы им помогать, годишься, чтобы тебя можно было разрисовывать, но назвать тебя по имени — Боже упаси! Ни разу о тебе ни полслова!

 — Но папа…

 — Я рад, что твоя бедная мать не дожила до этого позора, — проговорил Ивен дрожащим от волнения голосом и презрительно отвернулся.

 К. У. посмотрел на свою грудь и, сделав гримасу, сказал:

 — Не знаю, что тут такого плохого…

 На крыльце по-прежнему сидел Клайд. Он глядел в газету, страдальчески наморщив лоб. Бонни, сидевшей рядом, стало его жалко.

 — Как ты себя чувствуешь, милый? — заботливым тоном осведомилась она.

 — Все в порядке, — отвечал он. — Гораздо лучше. — Он еще раз поглядел на крупные буквы заголовка и сказал: — Такие дела, Бонни. Как ни верти, а мы добились своего. О нас заговорили все! Вся Америка теперь знает, кто мы такие.

 — Да, да, — подхватила Бонни, но энтузиазм ее быстро угас. — Но я устала грабить банки, — вдруг призналась она.

 — Я тоже, — отозвался Клайд.

 Она с удивлением поглядела на него. В его интонациях было очень немного согласия. Даже теперь он словно блуждал в каком-то совсем особом мире.

 — Клайд, ну о чем ты думаешь?

 Ее вопрос вернул его на землю. Глаза загорелись, лицо оживилось, на губах заиграла его быстрая улыбочка.

 — У меня возникла идея, Бонни! Отличная идея! Гляди! — Он протянул ей газету и ткнул пальцем в фотографию внизу страницы. Бонни увидела строгого седовласого старика с пронзительными глазами. — Ты знаешь, кто это?

 — Нет.

 Клайд откинулся на спинку стула. Он смаковал свой план, радовался ему как ребенок новой игрушке и, медленно выпуская слово за словом, чтобы от души насладиться производимым эффектом, произнес:

 — Это Флойд У. Симмонс. Король пшеницы, кукурузы и всего прочего. Стоит миллион. В газете пишут, что каждое воскресенье он встает в шесть утра и играет в гольф. На поле возле Форт Уорта. Такие дела… И вот в одно воскресное утро, когда он подойдет к пятой лунке, он увидит большой черный седан, а в нем сидим мы…

 — Ты хочешь поработать его кэдди [Мальчик, подносящий клюшки и мячи при игре в гольф. (Примеч. пер.)]? — с короткой усмешкой осведомилась Бонни.

 — Я хочу его похитить, — отвечал Клайд, пристально посмотрев на нее.

 Смысл его слов не сразу дошел до Бонни. Она помолчала, затем внутренне напряглась и сказала:

 — Это безумие.

 — Милая, это проще простого, — отмахнулся от ее сомнений Клайд. — Пару дней мы будем принимать его в гостях, а за это он, глядишь, подарит нам тысяч двадцать-двадцать пять. Когда полиция зашевелится, мы будем уже в доброй старой Мексике, вольные как ветер.

 — Когда ты хочешь этим заняться?

 — Сразу же, как только поправимся.

 Бонни еще раз посмотрела на портрет Флойда У. Симмонса.

 — Боюсь, что гость из него получится не самый приятный, — пробормотала она.

 Комната была белой и светлой. Она ничем не отличалась от любой другой больничной палаты, если не считать оплетенной проволокой стеклянной двери и решеток на окнах. Но эти меры предосторожности не пугали Бланш Барроу. Если бы не запах дезинфектантов, она бы не догадалась, что находится в больнице. На глазах у нее была толстая повязка, она ничего не видела. Она неподвижно застыла на стуле с прямой спинкой, сложив руки на коленях, аккуратно составив ступни ног. На другом стуле сзади сидела медсестра, но они разговаривали очень редко.

 Бланш не отгреагировала на щелчок замка, на то, что открылась дверь в палату. Вошел человек в хаки, Фрэнк Хамер, и жестом руки велел медсестре удалиться. Она подчинилась. Он бесшумно подошел вплотную к Бланш. Только тут она почувствовала его присутствие.

 — Кто это? — пробормотала она.

 — Бланш Барроу? — мягко осведомился он.

 От этих слов ей вдруг стало не по себе, словно в ее темный мир проникло какое-то коварное и враждебное существо. Она привстала на стуле, но потом обмякла и снова села.

 — Кто это? — снова спросила она. — Что вы от меня хотите? Сестра! Где сестра?

 — Ее здесь нет. Но вам нечего бояться. Я вам не сделаю ничего плохого.

 Она медленно, тяжело вздохнула, и плечи ее опустились, а голова подалась вперед.

 — Ваш муж умер, — монотонным голосом сообщил он.

 — Знаю, — безучастно отозвалась Бланш.

 — А вас отправят в тюрьму.

 — Знаю.

 — Если вы готовы помочь, вам пойдут навстречу. Расскажите нам все, что знаете. Где остальные? Где Клайд и Бонни?

 — Не знаю. Честное слово, не знаю.

 — Как вы с ними связались? Как оказались в их банде?

 — Я не хотела, честное слово я не хотела. Бак сказал, что мы просто нанесем им визит, мы не собирались ни грабить, ни убивать. Потом мы отправились в Джоплин, и вдруг ни с того ни с сего они начали стрелять… — В ее голосе появились истерические интонации, а голова чуть поднялась. — Это было ужасно! Выстрелы! Пули! И мы спаслись бегством. Господи, до чего я напугалась! И с тех пор мы не знали ни минуты покоя. Мы были все время в пути. В бегах. Я хотела, чтобы мы это бросили. Я умоляла их бросить это. Но Бак, Клайд, Бонни и К. У. меня не слушали.

 — Расскажите мне о К. У. — Фрэнк Хамер подался вперед. — Кто он такой? Как его фамилия?

 — Мосс, — сказала она, — К. У. Мосс.

 Когда Фрэнк Хамер шел к двери, на его лице появилось нечто, отдаленно напоминавшее улыбку. 

16

 Ливень бушевал вовсю, словно вознамерившись устроить потоп на ферме Ивена Мосса. Дождь не прекращался три дня, и Бонни с Клайдом затосковали. Им обрыдло заточение в четырех стенах, им обрыдло общество Ивена Мосса и К. У., им обрыдло быть наедине с самими собой.

 Клайд сидел, глядел куда-то вдаль и редко нарушал молчание. Бонни отыскала свою старую черную тетрадку и что-то в нее писала.

 — Что ты сочиняешь? — спросил ее К. У.

 — Время покажет, — загадочно отвечала Бонни.

 — Ну ладно, — сердито отозвался К. У. — Скажи, что там у тебя в тетрадке.

 Бонни подняла голову и уставилась на него. Молча она вышла из дома на веранду. Над домом низко нависли тучи, и дождь лупил вовсю, похоже не собираясь прекращаться никогда. Бонни почувствовала прилив старого беспокойства, ощущение того, что где-то там есть другая жизнь — полная, сулящая исполнение всех ее желаний. Ее взгляд упал на машину, стоявшую на дорожке, и ей захотелось сесть в нее и мчаться куда-нибудь, где она еще не была и где могли бы стать явью все ее мечты.

 Она сунула тетрадку под кофточку, чтобы не замочить, бегом бросилась к машине и забралась на заднее сиденье. Весело смеясь, она вытерла воду с лица и откинула назад волосы. Она успела промокнуть насквозь. На полу валялось старое армейское одеяло, и Бонни завернулась в него. Она почувствовала сразу же тепло и уют. Ей показалось, что она дома. Она вынула тетрадку и стала перечитывать написанное, время от времени внося какие-то исправления.

 Десять минут спустя входная дверь дома отворилась и на улицу выбежал Клайд. Еще через несколько секунд он нырнул в машину. Он был промокший и суровый, но не злился. Он стряхнул с себя капли дождя, как собака воду, вынул из кармана пачку печенья и протянул Бонни. Она взяла одно и стала медленно жевать.

 — Вкусно, — заметил Клайд, тоже жуя.

 — Угу.

 — Хочешь еще?

 — Нет, спасибо.

 Он огляделся, потом сказал:

 — А что, очень даже уютно! Машина, конечно, не самая шикарная, но когда на улице лупит дождь, здесь так уютно, да?

 — Мы много времени провели в машинах, но так никуда и не приехали, — грустно заметила Бонни.

 Клайд нахмурился, отвернулся, но вскоре лицо его осветилось.

 — Как-то я купил газету — там была твоя фотография. Но теперь ты выглядишь совсем по-другому.

 Клайд был прав. Бонни тоже это понимала. В ней появилась какая-то хрупкость, словно все защитные приспособления вдруг рухнули, вокруг глаз появились морщинки, а в углах рта обозначились складки. Бледно-голубые глаза казались спокойными и глубокими. Без косметики Бонни выглядела моложе, свежее.

 Она снова углубилась в тетрадку. Клайд сдерживал любопытство, но несколько минут спустя все же спросил:

 — Что ты там строчишь?

 Бонни что-то исправила, вписала слово, потом нехотя оторвалась от работы.

 — Пишу стихи о нас с тобой, Клайд, — сказала она без тени юмора. — Это наша с тобой история.

 Клайд выпрямился, поправил перевязь, глаза его заблестели.

 О них стихи. О нем! История их жизни! Его губы сами собой сложились в улыбку.

 — Ну что ж, Бонни, — начал он нарочито равнодушным тоном, — а это, пожалуй, стоит послушать. Прочитай-ка!

 — Дай-ка допишу строчку, — Бонни заводила карандашом, потом поглядела на Клайда. — Тут еще надо поработать. И я пару раз должна перечитать все это сама, чтобы поправить то, что вышло плохо.

 — Так, так, — отозвался он, пропустив мимо ушей эту реплику. — Давай, читай вслух.

 Бонни глубоко вздохнула и начала:

 — История Бонни и Клайда.

 Она искоса поглядела на Клайда, а он ободряюще улыбнулся. Бонни продолжила:


 Все знают о том, кто был Джесси Джеймс.

 О жизни его и смерти.

 Но история Бонни и Клайда ничуть

 Не хуже, уж вы мне поверьте.

 Бонни и Клайд, сказать не в укор, —

 Бандиты, и грабят банки.

 И тех, кто пошел им наперекор,

 В могиле гниют останки.

 Да, Бонни и Клайд стреляют в людей.

 Это не нравится вам?

 Но Клайда мне довелось узнать,

 Когда он был честен и прям.

 Но люди шерифа схватили его

 И бросили за решетку.

 Тогда-то Клайд и сказал: «Ничего!

 Мерзавцы мне спляшут чечетку!»

 Путь Бонни и Клайда извилист и крут,

 Назад им уже не податься.

 Они сами выбрали этот маршрут.

 Удел их — идти и сражаться.


 Бонни замолчала и посмотрела на Клайда. Ей показалось, что глаза его подернулись тонкой пеленой. Он вдруг повел плечами и сделал попытку сосредоточиться на происходящем вокруг, вернуться в настоящее.

 — Читай дальше, — чуть слышно прошептал он. — Давай.

 — Все, — тихо ответила Бонни. — Больше я не написала.

 — Это конец?

 — Нет, просто мне еще надо поработать.

 — Так напиши! — Быстро и повелительно произнес он. — А когда ты напишешь, знаешь, что я сделаю?

 — Ну, что? — Она молча покачала головой.

 — Я пошлю это полицейским. Пусть они знают правду. Это напечатают во всех газетах. Пусть знает вся страна. Дописывай, Бонни, и поскорей.

 Когда Бонни закончила, Клайд отправил стихи в полицию, и наконец они попали в руки Фрэнка Хамера. Он сидел за столом в полицейском участке и с интересом читал:


 Дорога все уже, все круче,

 Темнее, не видно ни зги.

 Увы, не видать им свободы,

 Но пусть не ликуют враги.


 Хамер подергал себя за ус. Он уж постарается сделать так, чтобы они не увидели свободы. Он положит на это жизнь. Он снова углубился в чтение.


 От рака одни умирают,

 Других убивает испуг,

 Но Бонни и Клайда, похоже,

 Погубит свинцовый недуг!


 К Хамеру подошел полицейский в форме и спросил:

 — Ну что, нравится?

 — Вполне, — отозвался Хамер и, постучав по листку крепким пальцем, сказал: — Пусть это напечатают газеты. Пусть все узнают о Клайде Барроу и Бонни Паркер. Так будет лучше. — И помолчав, добавил: — Очень скоро все то, что тут написано, сбудется.

 День выдался солнечный. Клайд выбежал из дома и вприпрыжку понесся к почтовому ящику. Там была газета. Он быстро извлек ее и на первой же странице увидел стихи Бонни. Они были обведены рамочкой, чтобы сразу же броситься в глаза. Клайд ринулся назад, и на его ликующие крики из дома высыпали все его обитатели. Клайд сунул газету Бонни и срывающимся от нетерпения голосом попросил:

 — Читай, солнышко! Читай.

 Бонни не заставила себя долго упрашивать. Конец у ее стихов был такой.


 Даже если они вдруг завяжут.

 Дом снимут, пройдет день другой,

 И разбудит ночью округу

 Полиция дикой стрельбой.

 Однажды их гады обложат,

 И раскаленный свинец

 Их рядышком наземь уложит.

 Одним — ликованье, другим огорченье,

 Но Бонни и Клайду — конец.


 Закончив читать, Бонни выжидательно посмотрела на своих слушателей. Некоторое время ответом ей была лишь напряженная тишина. Затем Клайд словно ожил и издал торжествующий вопль.

 — Черт! — крикнул он. — Это же все про меня!

 Он стоял с разинутым ртом, и в его глазах светились удивление и радость. Казалось, он вот-вот разразится гомерическим хохотом, который пока никак не мог вырваться из его груди.

 — Это я! — повторил он, хлопнув в ладоши. — Обо мне написаны стихи. Ну дела!

 Бонни засмеялась. Она не ожидала, что эта публикация так поразит Клайда. Ее охватило чувство большой удачи.

 В его груди заклокотал наконец смех, вырвался наружу, и Клайд смеялся, смеялся до слез, не зная, как остановиться.

 — Обо мне написаны стихи!

 — Все знают, кто был Джесси Джеймс! А теперь послушайте про Клайда Барроу! Про Клайда Барроу. Клайд Барроу…

 Бонни теперь тоже смеялась — звонко, раскованно, словно купаясь в теплом море радости. Она испытывала новое, удивительное воодушевление, а с ним и необъяснимую уверенность.

 Он повернулся и закружился, словно танцуя с невидимой партнершей, потом схватил Бонни на руки, кружился, раскачивая ее из стороны в сторону, приговаривая:

 — Бонни! Наверное, ты сводила с ума всех парней, когда работала в своем кафе.

 Он поставил ее на землю и рассмеялся, увидев, как она смахивает слезы. Он снова закружился в своем танце — молодость бурлила в его теле, не зная, как себя лучше выразить.

 — Клайд, Клайд! Ох уж этот Клайд! — бормотал он.

 Снова его руки сомкнулись вокруг нее, снова он подхватил Бонни и стал раскачивать.

 — Бонни! Поэма о Бонни и Клайде! — воскликнул он.

 — Баллада, — поправила она.

 — Ну баллада. Ты здорово рассказала про нас. Просто потрясающе. Ты — самое настоящее чудо. Чудо из чудес.

 Он притянул ее к себе, и их губы соприкоснулись. Но до этого Клайд успел испустить еще один торжествующий вопль. Не переставая смеяться, они поцеловались. Тела их напряглись, губы встретились, смех сменился стоном.

 Они еле-еле добрались до своей комнаты. Их снедали желание, нетерпение.

 Именно в это время Ивен Мосс был в Аркадии. Он сидел за мраморным столиком в кафе-мороженом, спиной к улице. Он не поднял головы, когда к столику подошел высокий человек в хаки, и сел на плетеный стул напротив.

 — Ивен Мосс? — мягко спросил Фрэнк Хамер.

 — Да, сэр.

 — Я хочу рассказать вам о моем плане, — сказал Хамер ровным, но не терпящим возражений тоном. — И вы сделаете все именно так, как я скажу.

 — С ними мой сын, Кларенс К. У. Я не хочу, чтобы с ним что-то случилось.

 — Мы об этом с вами уже договорились. Мне нужны те двое. А с сыном разбирайтесь сами.

 — Тогда я готов, — кивнул головой Ивен.

 — Хорошо. Вот что вы должны сделать. — Хамер придвинулся ближе и начал говорить тихим сосредоточенным голосом, и на лице его было выражение непреклонной решимости.

 Вечером, после ужина, все собрались в гостиной, прислушиваясь к вечерним звукам фермы.

 — Клайд! — позвала Бонни.

 — Да?

 — Давай завтра съездим в город. Я хочу кое-что купить. Что-нибудь милое и симпатичное. А то, извините меня, мистер Мосс, в доме вашем просто не на что посмотреть, ничто не радует глаз.

 — Наверное, так оно и есть, мисс Бонни, — смиренно отвечал тот, пряча глаза. — В доме и правда не помешала бы женская рука.

 — Погоди, солнышко, — сказал Клайд. — В Мексике ты накупишь всего, что душе угодно, когда в кармане у тебя будет двадцать пять тысяч.

 — Я, пожалуй, пойду спать, — сказала Бонни, вставая из-за стола. — Спокойной ночи.

 Клайд тоже встал и пошел за ней.

 К. У. поднялся со стула, потянулся и, зевая, пробормотал:

 — Пойду-ка я на боковую. Я тоже устал.

 — Погоди, — сказал Ивен, задумчиво глядя на сына. — Останься и немного поговори со своим старым папочкой.

 — Я хочу спать, папа.

 Ивен поглядел на лестницу и крикнул вслед Бонни и Клайду:

 — Если нетрудно, купите завтра мне лампочек! Ватт на шестьдесят. А то на этой неделе у меня три штуки перегорели.

 — О чем разговор, мистер Мосс, — отозвался Клайд и, войдя в комнату вслед за Бонни, закрыл за собой дверь.

 Ивен обернулся к сыну, и на лице его появилось сердитое выражение.

 — Они, конечно, думают и тебя с собой взять? — злобно спросил он К. У.

 — Ну да, — подтвердил К. У. — Они всегда берут меня с собой. А ты что, против?

 Тяжелая рука Ивена взметнулась, и он отвесил сыну звонкую пощечину.

 — Нет, я не против. Ты обязательно поедешь с ними завтра в город. Только когда они соберутся обратно, не вздумай сесть с ними в машину, понял?

 — Почему, пап?

 Ивен еще раз ударил его по щеке. К. У. схватился за горящую щеку.

 — Что ты у меня за болван! Ты меня понял? — повторил отец.

 — Понял. А что там будет?

 — Ты не поедешь обратно с ними из города. Заруби это у себя на носу. Ты будешь искать эти лампочки до самого последнего момента, а потом исчезнешь, ясно?

 — Да, но…

 Ивен в третий раз отвесил ему пощечину:

 — И никаких «но»! Заруби у себя на носу. Тебя не должно быть в их машине на обратном пути.

 — Но почему, пап?

 — Потому что так тебе будет лучше, — Ивен доверительно понизил голос. — И ничего им не говори, понял?

 — Хорошо, пап.

 Ни Бонни, ни Клайд в эту ночь не могли заснуть. Они оба лежали в большой двуспальной кровати, не касаясь друг друга, и смотрели в темноту.

 Неловкое молчание первым нарушил Клайд.

 — Бонни?

 — А?

 — Ты спишь?

 — Нет.

 Он с шумом втянул воздух, потом спросил:

 — Бонни, ты не выйдешь за меня замуж?

 Она поглядела в его сторону, с трудом различая в потемках контуры его лица.

 — Ты вовсе не обязан делать мне это предложение, — тихо сказала она.

 — Я знаю, — сказал он и, хмыкнув, добавил: — Но я тебя спрашиваю: ты выйдешь за меня замуж?

 Она поглядела на невидимый потолок и постаралась внести в интонации официальность, которая должна была по идее скрыть ее истинные чувства:

 — Но как же я могу это сделать, Клайд? Ты же сам прекрасно знаешь: это невозможно. Нам надо пойти к мировому судье, а он представитель закона. Мы не сможем оформить свидетельство о браке.

 Клайд повернулся в ее сторону и, тихо фыркнув, сказал:

 — Эй, а ты так говоришь, будто сама об этом не раз думала, а?

 — Нет, — ответила Бонни, стараясь не дать волю нахлынувшим чувствам. — Что ты! Я вовсе не думала. Я не думала об этом десять раз на дню. Я не думала об этом с той самой минуты, как впервые тебя увидела.

 Голос ее задрожал, и глаза наполнились слезами. Она уткнулась лицом в грудь Клайда, подтянув колени, сотрясаясь от рыданий.

 Клайд не знал, что делать, что говорить.

 — Бонни, ты плачешь? Зачем? Зря! Не надо!

 Бонни пыталась взять себя в руки, и наконец рыдания прекратились — лишь изредка она всхлипывала.

 — Клайд, зачем ты хочешь на мне жениться? — вдруг спросила она, на что он тотчас же ответил, пытаясь обратить все в шутку:

 — Чтобы сделать из тебя честную женщину.

 Она поняла его без слов. Она снова погрузилась в прошлое, прежде чем унестись на крыльях мечтаний в будущее.

 — Клайд, — подала голос Бонни, — что бы ты сделал, если бы случилось чудо, и мы могли завтра выйти из этого дома и начать все сначала, что бы ты сделал, если бы за нами никто не гнался, никто не вспоминал наше прошлое?..

 Вопрос был интересный, и Клайд задумался. Слишком много было вариантов.

 — Ну что ж, — наконец сказал он. — Теперь я стал бы действовать иначе. Я бы не стал жить в том штате, где работаю. Мы бы поселились где-нибудь в спокойном местечке и жили там тихо-мирно, а когда нам надо было бы взять банк, мы ехали бы в другой штат, и… — он осекся.

 Наступило опять молчание. Но у него теперь появился совсем иной смысл, и Клайд быстро понял, что сморозил чудовищную глупость, что его ответ стал полной противоположностью тому, что Бонни надеялась от него услышать.

 — Бонни, эй, Бонни! — обеспокоено окликнул он ее, а потом виновато добавил: — Ты меня слышишь?

 Но Бонни не ответила.

 У нее не было слов. 

17

 Утро в Аркадии было временем затишья. На улицах почти не было машин, а в магазинах — покупателей. Поэтому Бонни и Клайд быстро сделали все необходимые покупки. Они вернулись к машине и положили пакеты и свертки на заднее сиденье.

 — Что случилось с К. У.? — спросил, оглядываясь, Клайд.

 — Он задержался в хозяйственном магазине, — сказала Бонни. — Наверное, покупает лампочки для отца.

 Клайд хмыкнул и сел за руль. Бонни устроилась рядом с ним.

 — Господи, ногам как жарко! — пожаловался Клайд, и сняв туфли, стал массировать пальцы.

 — Ты поведешь машину босиком? — хихикнула Бонни.

 — А почему бы нет?

 Клайд потянулся за темными очками и стал надевать их роскошно томным жестом, но в этот момент одно стекло вдруг выпало из оправы и полетело на пол.

 — Черт! — буркнул Клайд, подбирая его и кладя в карман рубашки. Он поправил на носу очки с одним стеклом и, скорчив гримасу, поглядел на Бонни.

 — Так в них и поедешь? — рассмеялась она.

 — Ну да. Я поведу машину, зажмурив один глаз.

 Бонни обернулась назад, порылась в сумке и извлекла оттуда фарфоровую пастушку.

 — Красивая штучка, — сказала Бонни. — Даже ноготки видны.

 — Очень даже неплохо, — согласился Клайд.

 Он включил радио, покрутил ручку настройки. Хор исполнял «Церквушка в долине». Клайд слушал, отбивая такт рукой на рулевом колесе.

 Бонни убрала пастушку, потом спросила:

 — Не хочешь персик, дорогой? Я бы сейчас с удовольствием съела один.

 Она вынула большой спелый плод и впилась в него зубами, отчего персиковый сок потек у нее по подбородку.

 — М-м-м! Вкусно! Сладкий, сочный. Хочешь? — предложила она персик своему спутнику.

 Клайд перестал барабанить по рулю.

 — А почему бы нам не сделать это прямо завтра? — в глазах его загорелся нетерпеливый огонек.

 — Что сделать?

 — Ну, завтра ведь воскресенье, так? Мы могли бы провести в пути ночь, а с утра пораньше оказаться на том самом поле для гольфа.

 — Ты уверен, что это так надо? — спросила Бонни после короткого раздумья.

 — Ну да, а почему бы нет? — Его глаза блуждали по улице, зафиксировав машину, которая ехала в их сторону и не очень торопилась. — Где К. У.? Куда он запропастился? Его давно нет.

 — Сейчас придет. — Бонни снова предложила ему персик. — Откуси кусочек, вкусно же!

 — Не хочу, — Клайд сердито прикусил губу. — Это просто подозрительно. А вдруг что-то с ним случилось?

 — Да ничего не случилось.

 Машина тем временем остановилась у обочины на другой стороне улицы.

 — Пойди погляди, — не выдержал Клайд. — Погляди, что там его задержало.

 Бонни кивнула, вышла из машины и пошла к хозяйственному. Клайд поглядел ей вслед и отвернулся. Его внимание приковала только что остановившаяся машина. Из нее вышли двое помощников шерифа. Клайд прикрыл лицо рукой, опустил голову, потом нажал на клаксон, дав два коротких сигнала. Бонни вопросительно обернулась, увидела двух полицейских и напряглась.

 Клайд завел мотор и, подъехав к Бонни, открыл дверцу. Она села, и их машина двинулась прочь из города.

 — Они вроде бы за нами не едут, — сказал Клайд через минуту-другую, — но зачем нам лишние неприятности?

 — А что будет с К. У.?

 — Да ладно! Это же его родной город. Он не пропадет. Когда он поймет, что мы его не дождались, то вернется на ферму, как миленький.

 Никто из них не приметил К. У., следившего за машиной из окна бакалеи. Его круглое личико было обеспокоено, круглый ротик скорбно поджат.

 Они проехали уже половину пути по проселочной дороге, что вела к ферме Мосса. Справа тянулось большое поле — зеленый ковер молодой фасоли. Слева шли густые заросли деревьев, самая настоящая чащоба, через которую нельзя было пробраться. Они ехали, и Бонни напевала под музыку радио.

 — Это еще что такое?

 Бонни выпрямилась. У обочины приткнулся грузовик, а посреди дороги стоял фермер и махал им руками, чтобы они остановились. Клайд нажал на тормоз.

 — Что случилось? — спросила Бонни.

 — Не знаю, — буркнул Клайд.

 Бонни почувствовала, как по спине ползет холодок дурных предчувствий.

 — Не останавливайся, Клайд, — попросила она.

 — Не бойся, солнышко, — хмыкнул он. — Все в порядке. Это же папаша нашего К. У. Похоже, у него сломался грузовик и ему нужна помощь.

 Он свернул на обочину и остановил машину, потом вылез и двинулся к Ивену Моссу.

 — Что случилось, мистер Мосс? — спросил он, поздоровавшись. — Что с вашей машиной?

 — Сам не знаю, — сказал Ивен неуверенным голосом. Взгляд его блуждал. Ивен Мосс старался не смотреть в глаза Клайду.

 Время вдруг замедлило свой бег для Клайда. Увидев Ивена Мосса, он вдруг вспомнил, что К. У., похоже, сделал все, чтобы не возвращаться домой вместе с ними.

 Не захотел?

 За спиной Ивена, на дороге стоял грузовик — старый, разбитый, заполненный куриными клетками, а на переднем сиденье — двое фермеров. Ивен Мосс выжидательно поглядывал в сторону зарослей.

 Время остановилось. Клайд сделал шаг назад. Потом другой. Что-то было не так. Решительно не так. Он оглянулся. Бонни все еще сидела в машине, водительская дверца была по-прежнему открыта, Бонни ждала, когда он вернется. Клайду страшно захотелось поскорее оказаться в машине и уехать куда глаза глядят, подальше от этого подозрительного места.

 — Я бы не отказался от помощи, Клайд, — пробормотал Ивен Мосс.

 Клайд отступил дальше, время застыло. Его вдруг обдало порывом ветра, и он задрожал от холода. Листья на зарослях зашевелились. Но вовсе не от ветра. И тут в какую-то долю секунды Клайд понял: ведь листья зашевелились неестественно, не в том направлении. Он повернулся и двинулся было назад, медленно, неловко и вдруг услышал свою фамилию. Словно далекое эхо, словно голос судьбы, который рано или поздно должен был раздаться. Но не так рано. Не так рано…

 — Барроу! — крикнул Фрэнк Хамер. Это был заранее условленный пароль. — Барроу! — в холодной ярости повторил высокий человек в хаки.

 Ивен Мосс нырнул под грузовик, зная, что сейчас последует нечто ужасное.

 — Клайд! — крикнула Бонни, ринувшись к распахнутой дверце, желая тем самым ускорить его возвращение.

 Время остановилось. Зато поднялся страшный грохот. Шесть автоматов заговорили разом — властно и безжалостно. Клайд пошатнулся, двинулся, спотыкаясь, к машине, к Бонни, шевеля губами, словно предупреждая об опасности, а потом рухнул на землю, содрогаясь в конвульсиях. Пуля за пулей разрывали его плоть.

 Красивая, изящная Бонни принимала страшный свинцовый поток с женской грациозностью, ее нежное тело изгибалось, словно приглашая, охотно принимая этот поток.

 Белое платье сделалось алым. Она все глубже вжималась в кожаное сиденье, затем упала на бок, потянувшись рукой к земле. Золотая прядь упала на глаза, судорожно вытянутая рука любовно погладила землю.

 Они погибли. Восемьдесят семь пуль, выпущенных на законном основании, сделали свое дело.

 Из чащи вышел Фрэнк Хамер, за ним люди шерифа, стволы их автоматов дымились. Он подошел к трупам и, застыв с непроницаемым лицом, долго смотрел на них, и его дальнозоркие глаза безжизненно поблескивали.

 Фермеры, сидевшие в грузовике, теперь вылезли, подошли поближе с перекошенными от ужаса лицами.

 Они глядели на изуродованные автоматными очередями тела и молча спрашивали: что сделали эти двое, почему с ними так обошлись? Они понимали, что лучше оставить свои вопросы при себе, и потому, не говоря ни слова, вернулись к машине, сели в кабину и поехали.

 Время продолжило свой бег.



Эд Макбейн  Послушаем за глухого! (87-й полицейский участок #27)

Детектив Стив Карелла ищет Глухого — преступника, который посылает в полицию подсказки рассказывающие о преступлении которое он собирается совершить.

 В это же время, парни из следственного отдела 87-го участка ищут неуловимого вора-домушника, оставляющего котят в ограбленных им квартирах… 

1

 Легкий ароматный ветерок гулял по парку, весело врывался в распахнутые окна следственного отдела восемьдесят седьмого участка. Было пятнадцатое апреля, и температура поднялась до шестидесяти пяти градусов по Фаренгейту. [Примерно 18 градусов Цельсия.] Солнечные блики позолотили пол и стены комнаты. Мейер Мейер сидел за столом и вяло читал отчет одного из своих коллег. На его лысой макушке устроился солнечный зайчик, на губах играла блаженная улыбка, хотя в отчете речь шла о разбойном нападении. Положив щеку на ладонь, чуть согнув руку в локте, устремив взгляд голубых глаз на листок с машинописным текстом, он купался в солнечном свете, словно еврейский ангел на куполе Дуомо. Когда зазвонил телефон, ему показалось, что разом запели сотни жаворонков. Мейер Мейер был в превосходном настроении.

 — Детектив Мейер, — сказал он, снимая трубку. — Восемьдесят седьмой участок.

 — Я вернулся, — услышал он голос в трубке.

 — Очень приятно, — отозвался Мейер. — А кто это?

 — Полно вам, детектив Мейер, — произнес голос, — неужели вы так быстро меня забыли?

 Голос и вправду показался Мейеру смутно знакомым, хотя он никак не мог припомнить, когда он его слышал. Он нахмурился.

 — Я занят, мистер! — сообщил он загадочному абоненту. — Мне не до шуток.

 — Говорите, пожалуйста, погромче, — сказал голос. — Я, видите ли, глуховат.

 Ничего вроде бы не изменилось. Пишущие машинки, столы, стулья, телефоны, шкафы с картотекой, клетка для задержанных, бачок с питьевой водой, плакаты с фотографиями разыскиваемых уголовников, оборудование для снятия отпечатков пальцев — все вроде бы оставалось на своих местах, и в отделе по-прежнему резвились солнечные блики, но этот звонок и возникший из небытия голос словно лишили комнату защитного слоя позолоты, обнажили ее унылую, мрачную сущность. Мейер нахмурился, покривился. В трубке только потрескивали помехи. Мейер был в отделе один и не мог попросить кого-то из коллег выяснить, откуда звонят. Кроме того, если звонил и впрямь тот, при воспоминании о котором у Мейера так упало настроение, он вряд ли будет занимать линию так долго, чтобы можно было попытаться установить номер, с которого сделан звонок. Мейер даже подумал, что вообще зря снял трубку — странное чувство, посетившее полицейского при исполнении служебных обязанностей. Пауза затягивалась. Мейер не знал, что сказать. Он чувствовал себя неловко. Положение выглядело глупым. В голове у него вертелось: «Господи, неужели опять все сначала?»

 — Послушайте, — нарушил он молчание. — Кто вы?

 — Вы прекрасно знаете, кто я.

 — Нет, это неправда.

 — Правда. Или же вы глупее, чем я думал.

 Наступила новая пауза.

 — О’кей, — сказал Мейер.

 — Угу.

 — Что вы хотите сказать? Что вам нужно?

 — Терпение, терпение.

 — Черт побери, что вам нужно?

 — Если будете ругаться, я вообще не стану с вами разговаривать, — сказал абонент и повесил трубку. Мейер Мейер какое-то время сидел и слушал гудки, потом вздохнул и положил трубку на рычажки.

 Если тебя угораздило пойти работать в полицию, то есть люди, без которых ты отлично мог бы обойтись. Глухой был из их числа. Он начал с того, что чуть было не спалил полгорода, пытаясь ограбить банк. Потом он снова возник и отправил на тот свет смотрителя парков, заместителя мэра и еще несколько человек. Он убивал, осуществляя сложный план по вымоганию большой суммы денег, который провалился по чистой случайности. Полицейские отлично обходились без этого человека, и его третье появление — чего бы он на сей раз не задумал, — было им решительно ни к чему.

 — Зачем он нам нужен? — кипятился лейтенант Бернс. — Лично я без него прекрасно проживу. Ты уверен, что это был он? — спросил он Мейера.

 — Голос похож.

 — Зачем он мне, когда у меня есть домушник с кошками? — сказал Бернс, подошел к окну и выглянул в парк. Там прохаживались влюбленные парочки, матери катили коляски с младенцами, девочки прыгали через веревочку, а патрульный беседовал с человеком, выгуливавшим собаку. — Нет, он мне совершенно не нужен, — проворчал Бернс, вздохнул и отошел от окна.

 Бернс был крепкого сложения, широкоплеч, коренаст. Волосы его были сильно подернуты сединой, лицо казалось грубоватым, голубые глаза смотрели сурово. Он производил впечатление человека, умело контролирующего вулкан, который в нем поселился. Внезапно он ухмыльнулся и сказал Мейеру:

 — Если он еще раз позвонит, скажи, что мы все вышли.

 — Очень остроумно, — вздохнул Мейер.

 — Между прочим, мы даже не знаем, он ли это на самом деле.

 — По-моему, он, — угрюмо буркнул Мейер.

 — Ладно, подождем следующего звонка.

 — Если это он, то обязательно позвонит, — с какой-то печальной уверенностью отозвался Мейер.

 — Так, что будем делать с этим домушником-кошатником? — спросил Бернс. — Если мы его не остановим, он обчистит все дома по Ричардсон-драйв.

 — Этим сейчас занимается Клинг.

 — Когда вернется, пусть напишет отчет.

 — Ладно, а что делать с Глухим?

 — Если позвонит, выслушай его, узнай, чего он хочет. — И тут Бернс второй раз за это время удивил Мейера. Он опять улыбнулся и сказал: — Может, он хочет сдаться.

 — Вот именно, — вздохнул Мейер.

 Ричардсон-драйв была небольшой улочкой, отходившей от Силвермайн-овал. На ней стояло шестнадцать жилых домов, и двенадцать из них за последние два месяца посетил вор-домушник. Он чистил квартиры и удалялся, оставляя котенка.

 Согласно полицейской мифологии, домушники — это сливки криминального мира. Это умелые профессионалы, которые способны быстро и бесшумно проникнуть куда угодно, невзирая на все запоры, мгновенно оценить обстановку, учуять, где хозяева прячут самое ценное, молниеносно обчистить квартиру и спокойно удалиться, растворившись в ночи. Согласно полицейскому фольклору, это истинные джентльмены, прибегающие к насилию, только когда обстоятельства загоняют их в угол, или если сами становятся объектами насилия. Если послушать, как детективы отзываются о домушниках (за исключением воров-наркоманов, которые все жуткие дилетанты), можно подумать, что их занятие требует тщательной подготовки, полной самоотдачи, жесткой самодисциплины и немалой отваги. Именно из полицейского жаргона, кстати сказать, в повседневный обиход вошло выражение «отвага домушника». Это профессиональное уважение, с оттенком зависти, это снятие шляпы перед ловкостью и изобретательностью оппонента ощущалось в том, как детектив Берт Клинг допрашивал мистера и миссис Ангиери из дома 638 по Ричардсон-драйв.

 — Чистота и порядок, — хмыкнул он, имея в виду отсутствие следов от стамески на окнах, выломанного замка на двери, признаков применения стеклореза или лапчатого ломика.

 — Это точно, — буркнул мистер Ангиери, человек лет пятидесяти восьми, в яркой рубашке с коротким рукавом и шоколадным загаром. И то и другое он приобрел на Ямайке. — Мы всегда все запираем. Как-никак это большой город…

 Клинг еще раз взглянул на замок. Да, такой не откроешь полоской целлулоида, да и вокруг не было царапин от фомки.

 — У кого-нибудь еще есть ключи от вашей квартиры? — спросил он.

 — Да, у техника-смотрителя, — ответил мистер Ангиери. — У него ключи от всех квартир этого дома.

 — Я понимаю. А еще у кого?

 — Есть ключ у моей матери, — сказала миссис Ангиери. Она была немного моложе мужа. Ее глаза на загорелом беспокойном лице метали молнии. Клинг понимал, что ее до глубины души задело бесцеремонное вторжение в квартиру постороннего, который как ни в чем не бывало расхаживал по ее дому, разглядывал ее вещи, а потом нагло унес то, что по праву принадлежало ей и ее мужу. Ее, похоже, оскорбила не столько сама по себе утрата ценностей, которые, скорее всего, были застрахованы, но сама идея такого подлого и коварного вторжения. Если один негодяй мог забраться к ним в дом и обворовать, то где гарантия, что другой не может войти и убить?!

 — А не могла она зайти сюда в ваше отсутствие?

 — Зачем?

 — Ну, я не знаю. Посмотреть, все ли в порядке.

 — Нет.

 — Или, чтобы полить цветы.

 — У нас нет цветов, — сказал мистер Ангиери.

 — Кроме того, маме восемьдесят четыре года, — подала голос миссис Ангиери. — Она не выезжает из Риверхеда, где живет.

 — Она не могла передать ключ кому-то еще?

 — Сильно сомневаюсь, что она вообще помнит про ключ. Мы передали его много лет назад, когда только сюда въехали. Она ни разу им не пользовалась.

 — Дело в том, что вокруг нет никаких царапин, следов, — сказал Клинг. — Поэтому можно подумать, что грабитель открыл замок ключом.

 — Вряд ли это мистер Коу, — сказал мистер Ангиери. — Он на такое не способен, верно, Марта?

 — Кто такой мистер Коу? — поинтересовался Клинг.

 — Техник-смотритель.

 — Я все-таки поговорю с ним, — сказал Клинг. — Видите ли, в районе произошло двенадцать квартирных краж, и всюду один почерк — все сработано чисто, никаких следов, никаких взломов. Поэтому, если техники-смотрители не вступили в сговор… — Тут Клинг улыбнулся и миссис Ангиери тоже улыбнулась. — Клинг напоминал ей сына, такой же высокий — шесть футов два дюйма, такая же хорошая мальчишеская улыбка. Только у ее сына волосы были каштановые, а у Клинга светлые. Но все равно он напоминал ей сына, и это несколько повысило ее настроение.

 — Мне нужен список того, что у вас пропало, — говорил между тем Клинг.

 — По-вашему, есть возможность вернуть это? — спросил мистер Ангиери.

 — Конечно. Мы рассылаем списки по комиссионкам, ломбардам. Иногда результаты превосходят все ожидания. Правда, часто награбленное сбывается через посредников, и тогда уже найти вещи бывает трудно.

 — Вряд ли что-то ценное вор потащит в комиссионку, — пожала плечами миссис Ангиери.

 — По-всякому бывает. Хотя, честно говоря, тут все обстоит сложнее, поскольку, похоже, в этом районе действует большой профессионал, и, наверное, он пользуется услугами скупщика. Так или иначе, не помешает оповестить магазины и ломбарды о том, что у вас пропало.

 — Ну, ну, — вздохнул мистер Ангиери. — Оповестите.

 — Скажите, а котенка вы не видели?

 — Котенка?

 — Да, обычно вор оставляет в квартире котенка. В виде визитной карточки. Среди квартирных воров хватает остряков, которые считают, что могут безнаказанно водить за нос честных граждан. И полицию тоже.

 — Ну, если этот ваш вор совершил двенадцать квартирных краж и вы его не поймали, получается, что он и правда водит полицию за нос, — сказал мистер Ангиери.

 — Но котенка не было? — смущенно покашляв, спросил Клинг.

 — Нет.

 — Обычно он оставляет котенка на комоде или на туалетном столике — маленького такого, с месяц от роду. Разных мастей и пород.

 — Зачем? — удивилась миссис Ангиери.

 — Я же говорил, это вроде как его визитная карточка. Ему кажется, что это очень остроумно.

 — Ну-ну, — снова сказал мистер Ангиери.

 — Итак, может, вы все-таки составите список украденного? — спросил Клинг.

 Техником-смотрителем был чернокожий по имени Реджинальд Коу. Он сообщил Клингу, что работает в этой должности с сорок пятого года, после демобилизации из вооруженных сил. Он также сообщил, что воевал в Италии и там был ранен в ногу, отчего и теперь хромает. Ему положена военная пенсия, и вместе с жалованьем техника это позволяет сводить концы с концами и кормить семью: жену и троих детей.

 Он и его семья занимали квартиру в шесть комнат на нижнем этаже дома 638. Именно там и состоялась беседа Клинга с Коу: они сидели в безукоризненно чистой кухне за столом с эмалированной столешницей и попивали пиво. В соседней комнате дети Коу смотрели телевизор, и время от времени взрывы их смеха заглушали реплики мужчин на кухне.

 Реджинальд Коу был чернокожим, трудягой, ветераном войны, честным семьянином и радушным хозяином. Любой полицейский, подозрительно относившийся к нему мог бы считаться расистом, предателем, хамом, а также плохо воспитанным гостем. Так или иначе, Берт Клинг сразу утратил необходимую для детектива объективность: ему очень понравился его собеседник. С другой стороны, у Коу имелся второй ключ от квартиры, где произошла кража, а поскольку даже херувимы, случалось, убивали топорами своих матерей, Клинг волей-неволей выполнял должностную инструкцию, задавая рутинные вопросы. Так или иначе, ему нужно было чем-то занять себя, попивая холодное пиво.

 — Мистер и миссис Ангиери утверждают, что улетели на Ямайку двадцать шестого марта. Это совпадает с теми сведениями, что имеются у вас?

 — Конечно, — кивнул Коу. — Они улетели в пятницу вечерним самолетом. А перед тем, как поехать в аэропорт, сказали мне, что их не будет, и попросили приглядеть за квартирой. Я вообще люблю быть в курсе, в доме жильцы или куда-то уехали.

 — Ну и вы приглядывали за квартирой? — спросил Клинг.

 — Да, — сказал Коу и с удовольствием отхлебнул пива.

 — Каким образом?

 — Я заглянул туда в первую среду после их отъезда, а потом еще через неделю, опять в среду.

 — Вы запирали за собой дверь?

 — Конечно.

 — Вам не показалось, что кто-то там побывал?

 — Нет, все было в полном порядке. Шторы задернуты. Вещи прибраны. Никакого разора. Короче, все было не так, как при их возвращении.

 — Значит, вы заходили в среду?

 — Да.

 — Минуточку, — Берт посмотрел на свой календарик. — Это было седьмого апреля?

 — Наверное. Я числа не помню.

 — Получается, что ограбление случилось между седьмым и прошлой ночью. Вы не видели в этот период никаких подозрительных личностей в доме?

 — Нет. Вообще-то я стараюсь следить, чтобы в дом не заходили разные жулики. Знаете, как бывает: являются, говорят, что они ремонтники или там доставили товар, а сами вынюхивают, нельзя ли утащить то, что не приколочено гвоздями. Нет никого такого не было… Патрульный — хороший парень, он знает в лицо всех местных, и, если появляется какой-то подозрительный субъект, он может остановить его и спросить, что он тут делает.

 — А кто патрульный?

 — Майк Ингерсолл. Хороший парень.

 — Знаю такого, — кивнул Клинг.

 — Он работает тут уже давно. Ему под сорок. Дважды отмечался в приказе за храбрость.

 — Когда вы обнаружили, что квартира ограблена?

 — Я ничего не обнаружил, — сказал Коу и снова выпил пива. — Когда я в последний раз там был, все было в полном порядке. Но вчера вечером вернулись хозяева и увидели, что в квартире побывал вор. Они сразу позвонили в полицию. — Коу помолчал и спросил: — Как вы думаете, это как-то связано с другими кражами в округе?

 — Скорее всего…

 — Но как он проникает в квартиры?

 — Через дверь. Отпирает ее ключом.

 — Да? Но вы не думаете…

 — Нет, — перебил его Клинг.

 — Потому что, если у вас на этот счет есть какие-то подозрения, то сразу скажите…

 — Я не думаю, чтобы вы имели какое-то отношение к этой краже, мистер Коу — или к тем, что случились раньше.

 — Бот и отлично, — сказал Коу, подошел к холодильнику и спросил: — Еще пива не желаете?

 — Мне пора, — сказал Клинг.

 — Был рад с вами познакомиться.

 Часов в шесть вечера, когда Клинг собирался уже домой, позвонил Джозеф Ангиери.

 — Мистер Клинг, мы нашли котенка.

 — Простите?

 — Вы говорили, вор всегда оставляет котенка.

 — Так. И где же вы нашли его?

 — За комодом. Лежал там мертвый. Маленький такой, серый с белым. Наверное, свалился и ударился головкой. Он вам нужен?

 — Вряд ли, мистер Ангиери.

 — А что с ним делать?

 — Ну, как-то избавьтесь от него…

 — Выбросить на помойку?

 — Можете.

 — Или лучше похоронить в парке?

 — Как вы считаете лучше.

 — Да, еще одна мелочь. Я вспомнил о ней, когда вы уже ушли.

 — Я вас слушаю, мистер Ангиери.

 — Замок… Перед тем как уехать на Ямайку, мы сменили замок. Знаете, все эти квартирные кражи… Так вот, если квартирный вор имел ключ…

 — Я понимаю, что вы имеете в виду, мистер Ангиери. Как фамилия слесаря? 

2

 Детектив Стив Карелла был высок. И фигура, и походка Кареллы говорили о том, что он в хорошей физической форме. У него были карие, слегка раскосые глаза, которые придавали его угловатому лицу чуть восточный вид, что находилось в противоречии с его итальянским происхождением. Опущенные книзу уголки глаз придавали ему грустное выражение, что опять-таки находилось в противоречии с его оптимистической натурой. Он двинулся к звонившему телефону, как бейсболист, готовый завладеть легкой добычей. Он взял трубку, сел на краешек стола и сказал:

 — Восемьдесят седьмой участок, детектив Карелла слушает.

 — Вы уплатили подоходный налог, детектив Карелла?

 Сейчас была пятница, шестнадцатое апреля, и Карелла выполнил свой гражданский долг еще шестого, за девять дней до последнего срока. И хотя он сильно подозревал, что звонил или Сэм Гроссман из криминалистической лаборатории, или Ролли Шабриер из окружной прокуратуры — оба любили маленькие телефонные розыгрыши! — что-то в нем все-таки напряглось, как и положено от звонка, якобы исходившего из налогового управления.

 — Да, заплатил, — отозвался Карелла, вполне довольный тем, как он принял вызов. — С кем я разговариваю?

 — Никто меня не помнит, — грустно отозвался голос? — Мне даже становится немножко обидно.

 — Это, значит, вы? — сказал Карелла.

 — Ну конечно, кто же еще?

 — Детектив Мейер говорил, что вы уже звонили, — сказал Карелла. — Как поживаете? — Он подал знак Хэлу Уиллису за соседним столом, но тот поднял голову и недоуменно покосился на Стива, не понимая, чего тот от него хочет. Стив стал крутить пальцем, словно набирая номер по телефону. Хэл кивнул и тотчас же позвонил в службу безопасности телефонной компании, чтобы те проверили, откуда произведен звонок по номеру Фредерик 7–8025.

 — Сейчас ничего, — отозвался голос. — Хотя некоторое время назад в меня всадили пулю. Вам это известно, детектив Карелла?

 — Слухами земля полнится.

 — В ателье портного. На Калвере.

 — Да, да.

 — Причем, кажется, пулю в меня всадили именно вы, детектив Карелла. Если я правильно помню.

 — Да, я тоже припоминаю что-то в этом роде. — Карелла вопросительно посмотрел на Уиллиса, а тот кивнул и подал знак, чтобы Стив продолжал занимать своего абонента светской беседой.

 — Это довольно неприятно, — сказал Глухой.

 — Что ж, ничего не поделаешь, бывает.

 — Но и я, кажется, в свое время, подстрелил вас?

 — Верно. Из дробовика.

 — Выходит, мы квиты?

 — Не совсем. Дробовик будет посерьезнее, чем пистолет.

 — Вы, наверное, пытаетесь проследить, откуда я звоню, детектив Карелла?

 — Как мне это сделать? Я тут кукую один-одинешенек.

 — Нехорошо говорить неправду, — сказал Глухой и повесил трубку.

 — Ну как? — спросил Карелла Уиллиса.

 — Итак, мисс Салливан? — сказал тот в трубку, затем пожал плечами. — Все равно спасибо. — Он закончил разговор и, посмотрев на Кареллу, проворчал: — Не помню уж, когда нам в последний раз удалось проследить, откуда звонят.

 Хэл Уиллис был самый низкорослый детектив в отделе — он едва-едва соответствовал минимальному стандарту в пять футов восемь дюймов. У него были худощавые руки и беспокойные карие глаза игривого терьера.

 Упругой походкой он подошел к столу Кареллы. Казалось на ногах у него не полицейские ботинки, а кроссовки.

 — Он еще позвонит, — буркнул Карелла.

 — Послушать со стороны, так трепались два старых приятеля.

 — В каком-то смысле мы и есть старые приятели.

 — Что мне делать, если он опять объявится? — спросил Уиллис. — Нести всю эту ахинею?

 — Нет, он парень смышленый. Он никогда не занимает линию больше, чем пару минут.

 — Чего ему нужно? — спросил Уиллис.

 — Черт его знает! — отозвался Карелла и вспомнил слова, которые только что произнес: «В каком-то смысле мы и есть старые приятели».

 Он поймал себя на том, что почему-то перестал рассматривать Глухого как Главного Врага. Интересно, было ли это как-то связано с тем, что его жена Тедди была глухой от рождения? Странно, что он вообще стал воспринимать ее как глухонемую, только когда заявил о себе Глухой. Он никогда не испытывал трудности в общении с Тедди. Ее глаза были ее ушами, а ее руки говорили очень многое. Тедди могла с помощью жестов устроить настоящий шквал и, напротив, закрыв глаза, заставить мужа тратить гнев впустую. Глаза у Тедди были карие, темные, почти как и ее волосы. Этими глазами она внимательно следила за его губами, за его пальцами. Последние отлично освоили азбуку глухонемых, которой она его научила. Тедди была красивая, страстная, отзывчивая и страшно проницательная. И еще она была глухонемой. Но последнее для него было нечто вроде той черной бабочки, которую она вытатуировала на плече давным-давно, — это были лишь внешние приметы женщины, которую он любил.

 Когда-то он ненавидел Глухого. Теперь ненависть прошла. Когда-то его страшили сообразительность и самообладание этого человека. Но и это теперь прошло. В каком-то смысле ему даже было интересно снова услышать голос Глухого. С другой стороны он был бы рад, если бы тот исчез так же внезапно, как и появился. С какой стати он опять возник? Это был вопрос, на который Карелла не знал ответа. Карелла вздохнул и привел пишущую машинку в рабочее положение.

 Со своего стола подал голос Хэл Уиллис:

 — Только его еще нам не хватало. Особенно в такую хорошую погоду. Мы и без него отлично обойдемся.

 Часы в детективном отделе показывали — десять пятьдесят одна. С последнего звонка Глухого прошло полчаса. Больше он не звонил, и Кареллу это ничуть не огорчало. Словно в подтверждение слов Уиллиса насчет того, что они отлично обойдутся без Глухого в такую чудесную погоду, отдел заполняли полицейские, правонарушители и их жертвы, а за окном голубело небо, светило солнце и температура достигала уже семидесяти двух градусов. Была пятница, шестнадцатое апреля.

 Полицейские поговаривали, что при теплой погоде они, то есть правонарушители, сползаются отовсюду, как тараканы. Сотрудники Восемьдесят седьмого участка никогда не могли посетовать на безделье, но уже давно заметили, что в холодную погоду преступлений совершается гораздо меньше, чем в теплую. Зимой голова больше болела у пожарников. Хозяева многоквартирных домов не очень-то разорялись на теплоснабжение, несмотря на все предписания отделов здравоохранения, и потому в квартирах трущобных районов возле Колвера и Эйнсли было лишь немногим теплее, чем в иглу эскимоса. Обитатели трущоб, сражаясь с плохой электропроводкой, крысами, протекающими трубами, отваливающейся штукатуркой, нередко, чтобы немного согреться, начинали пользоваться керосиновыми обогревателями, которые часто приводили к загораниям. Зимой, в любой отдельно взятый период времени, на территории Восемьдесят седьмого участка случалось пожаров больше, чем в прочих районах города вместе взятых. И, соответственно, было меньше проломленных черепов. Когда ты сильно мерзнешь, требуется слишком много усилий, чтобы разжечь в себе страсть к преступлению. Но теперь зима прошла, весна входила в свои права, а с ней явились все стародавние ритуалы — праздники земли, гимны новой жизни и так далее, и тому подобное. Когда принималось пригревать солнце, жизненные соки начинали циркулировать быстрее, и нигде в городе это не достигало такого накала, как в Восемьдесят седьмом участке, где жизнь и смерть всегда находились в слишком тесном соседстве, а жизненные соки слишком часто выплескивались наружу, окрашивая все в алый цвет крови.

 У человека, обхватившего руками патрульного, в грудь вонзилась стрела. Разумеется, была вызвана «скорая», но никто не знал, что делать с беднягой до прибытия врачей. Полицейским еще никогда не приходилось иметь дело с человеком, которому в грудь вонзилась стрела, кончик которой выступал из спины.

 — Какого черта ты его сюда притащил? — допрашивал Хэл Уиллис патрульного.

 — А что мне было делать? Оставить его бродить по парку? — пробормотал тот.

 — Это было бы самое разумное, — прошептал ему на ухо Хэл. — Пусть с ним возились бы ребята из управления больниц. Ты понимаешь, что этот парень запросто может подать на нас в суд за то, что его приволокли в участок.

 — Ты так думаешь? — произнес патрульный и побледнел как полотно.

 — Ладно, садитесь, — сказал Уиллис раненому. — Что с вами приключилось?

 — В меня всадили, стрелу.

 — Это я вижу. Присядьте. Вы меня слышите? В чем, собственно, дело?

 — В меня всадили стрелу, — повторил раненый.

 — Кто?

 — Не знаю. Разве в нашем городе есть индейцы?

 — Сядьте, — в третий раз сказал Уиллис. — Сейчас приедет «скорая».

 — Лучше уж я постою.

 — Почему?

 — Сидеть больнее.

 — Но крови вроде мало, — сказал Уиллис.

 — Знаю, но все равно больно. Вы вызвали «скорую»?

 — Да, я же сказал, она скоро приедет.

 — Который час?

 — Около одиннадцати.

 — Я гулял в парке, — говорил раненый, — потом почувствовал острую боль в груди. Решил, что у меня закололо сердце. Потом гляжу — в груди стрела.

 — Сядьте, не действуйте мне на нервы!

 — А что «скорая»?

 — Говорят вам, едет.

 По клетке для задержанных расхаживала блондинка в белой блузке и короткой коричневой юбке. Она подошла к решетке, схватилась за нее руками и сердито крикнула:

 — Я ничего такого не делала! Отпустите меня!

 — Патрульный говорит обратное, — заметил Карелла. — По его словам, вы полоснули вашего приятеля бритвой по лицу и горлу.

 — Он это заслужил.

 — Вы задержаны по обвинению в разбойном нападении первой степени, — сообщил ей Карелла. — Как только вы успокоитесь, я возьму у вас отпечатки пальцев.

 — Я не собираюсь успокаиваться.

 — Но и мы никуда не торопимся.

 — Знаете, что я сделаю?

 — Знаю. Вы успокоитесь, дадите нам взять у вас отпечатки пальцев. И если у вас в голове осталась хоть капля здравого смысла, вы будете молить Бога, чтобы ваш приятель не сыграл в ящик.

 — Лучше бы он сдох. Ну-ка сейчас же отпустите меня, кому говорят?!

 — Ни в коем случае. И не вопите так, а то у меня лопнут барабанные перепонки.

 — Я сейчас разденусь догола и скажу, что вы пытались меня изнасиловать.

 — Мы будем рады посмотреть на вас без одежды.

 — Думаете, я шучу.

 — Хэл, девушка хочет устроить нам стриптиз.

 — Вот было бы здорово, — отозвался тот.

 — Суки поганые! — крикнула девушка.

 — Милые речи, — отозвался Карелла.

 — Думаете, я не разденусь?

 — Делайте, что хотите, — сказал он и направился к патрульному, который стоял рядом с двумя юнцами, прикованными наручниками друг к другу и к дубовому столу, на котором стояло оборудование для снятия отпечатков пальцев.

 — Ну, Фред, что тут у тебя?

 — Врезались на «кадиллаке» в витрину магазина на Стеме, — сказал патрульный. — Оба наширялись. А машину украли два дня назад на Южной стороне. Она в списке…

 — Раздевайся, крошка, покажи нам свои сиськи! — крикнул один из парней девице.

 — А мы подтвердим, что они на тебя напали, — подхватил второй.

 — Кто-нибудь пострадал?

 — Нет. В магазине был только владелец, да и тот находился за прилавком.

 — Ну так что скажете? — спросил Карелла молодых людей.

 — В каком смысле? — поинтересовался первый, с длинными черными волосами и бородой. Он был в джинсах, полосатой рубашке и коричневой куртке. Время от времени он бросал взгляды на клетку, по которой снова стала расхаживать девица.

 — Вы действительно въехали на машине в витрину?

 — На какой машине?

 — Голубой «кадиллак», который был украден в среду у дома шестнадцать ноль четыре на Стюарт-плейс, — напомнил патрульный.

 — Это вам приснилось, — сказал первый.

 — Ну, давай снимай блузку, красотка, — крикнул его приятель. Ростом пониже первого, с длинными каштановыми волосами и серыми глазами. Одетый в грубые коричневые брюки и мексиканское пончо. Рубашки не было. Он поглядывал на клетку, обитательница которой застыла у двери, словно обдумывая следующий ход. — Ну, давай! — снова крикнул он. — Или ты струсила?

 — Заткнись, шпана! — отозвалась девица.

 — Итак, вы украли машину, — продолжал Карелла.

 — Не понимаю, о какой машине речь, — сказал первый парень.

 — В которой вы врезались в витрину бакалеи.

 — Мы не ехали в машине, приятель, — сказал первый.

 — Мы летели! — сказал второй, и оба дико захохотали.

 — Пока не будем оформлять арест, Фред, — сказал Карелла. — Пусть сперва придут в себя. Отведи их к сержанту Мерчисону, скажи, что они так наширялись, что не подозревают о своих правах. — Он обернулся к ближайшему из парней и спросил: — Тебе сколько?

 — Пятьдесят восемь, — отозвался тот.

 — А мне шестьдесят пять, — сообщил его приятель.

 — Тащи их вниз, — распорядился Карелла, — и не сажай с остальными, вдруг они еще несовершеннолетние.

 Патрульный отцепил наручники, которыми парни были прикованы к столу, и повел их к решетчатой перегородке, разделявшей отдел и коридор. Уже у выхода бородатый обернулся к клетке и крикнул девице:

 — Тебе просто нечего показывать!

 После чего он расхохотался, а патрульный толкнул его в спину дубинкой.

 — Думаешь, мне слабо? — обратилась блондинка к Карелле.

 — Радость моя, нам совершенно плевать на то, что ты сделаешь, — сказал Карелла и двинулся к столу Клинга, возле которого сидела пожилая женщина в черном пальто, скромно положив руки на колени.

 — Ке вергонья, [Стыд и срам (ит). (Здесь и далее примеч. пер.)] — сказала та, качнув головой в сторону клетки.

 — Да, — кивнул Карелла. — Вы говорите по-английски, синьора?

 — Я живу в Америке сорок лет.

 — Тогда расскажите, что случилось.

 — Кто-то украл мой кошелек.

 Карелла придвинул блокнот.

 — Как вас зовут, синьора?

 — Катерина ди Паоло.

 — Ваш адрес?

 — Это не розыгрыш? — раздался вдруг чей-то голос.

 Карелла повернул голову. У входа в отдел стоял человек в белом халате и недоверчиво обводил комнату взглядом.

 — У вас действительно в кого-то всадили стрелу? — продолжал допытываться он.

 — Вот он, — сообщил Уиллис, показывая на раненого.

 — Действительно, стрела, — удивился представитель «скорой», и глаза его округлились.

 — Насилуют! — вдруг заверещала девица. Карелла обернулся к ней и увидел, что она стащила с себя блузку и лифчик.

 — О Боже, — вздохнул он. — Извините меня, синьора, обратился он к Катерине ди Паоло и пошел к клетке.

 Тут зазвонил телефон. Карелла снял трубку.

 — Пойдемте, мистер, — сказал человек в белом халате человеку со стрелой в груди.

 — Они меня раздели! — верещала девица.

 — Ке вергонья, — повторила пожилая женщина в черном и неодобрительно поцокала языком.

 — С вашей помощью я хочу похитить полмиллиона долларов, — услышал Карелла в трубке голос Глухого. — В последний день апреля. 

3

 Манильский конверт, который поступил в отдел, был адресован Стиву Карелле. Имя получателя напечатано на машинке. Обратный адрес отсутствовал.

 Письмо отправили в Айзоле за день до этого. В конверте между двух полосок картона была фотография.

 — Это же Дж. Эдгар Гувер! — сказал Мейер.

 — Точно, — кивнул Карелла.

 — Что это может значить?

 — Это даже не фотография, — сказал Карелла. — Это фотокопия.

 — Что скажешь? — спросил Мейер.

 — Похоже, это наш приятель.

 — Первый выстрел?

 — Скорее всего.

 — Но почему именно Гувер?

 — Почему бы нет?

 — Что он задумал?

 — Ума не приложу.

 — А ты припомни. Приложи немножко ума.

 — Ну, в наш последний разговор он сказал, что собирается с нашей помощью похитить полмиллиона долларов. Причем в последний день апреля. Сейчас… — Карелла посмотрел на часы в отделе, девять пятьдесят две, и мы получили фотокопию портрета Гувера. Либо он пытается сообщить нам кое-что существенное, либо он пытается сообщить нам кое-что несущественное, либо он не пытается сообщит нам ровным счетом ничего.

 — Блестящая логика, — сказал Мейер. — Ты не думал заняться детективной работой?

 — Думал, думал. Просто я вспоминаю его прежние методы. Помнишь, лет десять назад он пытался создать у нас впечатление, что он задумал ограбить один банк, а на самом деле его интересовал совсем другой. Кстати, это тоже было запланировано на последний день апреля.

 — Верно.

 — И он чуть было не удрал с денежками.

 — Точно.

 — Он дает нам понять, что замыслил операцию. Хотя при этом не сообщает ничего конкретного. Ему так интереснее. Вспомни, как он повел себя в последний раз. Заранее сообщил о своих будущих ходах, отправил на тот свет пару городских начальников, потом даже заявил о намерении убить самого мэра. Но все потому, что на самом деле собирался вымогать крупные суммы у других людей, а убийства больших шишек ему были нужны в качестве наглядного примера. Для устрашения. Вот потому-то я и говорю, что этот портрет может означать нечто и, наоборот, может не значить ровным счетом ничего.

 Торговца замками звали Станислав Джаник. Его магазин являл собой темную клетушку между ломбардом и химчисткой на Калвер-авеню. Стена за прилавком была облицована досками с колышками, на которых висели заготовки ключей. Каждый снабжен номером, соответствовавшим номеру в каталоге. В случае с ключами от машин указывался также год изготовления машины и ее марка. По магазинчику разгуливали шесть взрослых кошек, и сильно воняло кошачьей мочой.

 — Мистер Джаник? — произнес Клинг.

 Услышав обращение, тот оторвался от ключа, над которым работал, и выключил станочек. Зубы у него были желтые от никотина, и рядом в пепельнице лежала шерлокхолмовская трубка. На прилавке лежали металлические заготовки. Слесарь оттолкнул их в сторону и сказал:

 — Да, это я. Чем могу быть полезен.

 Говорил он с акцентом, но с каким, Клинг так и не мог угадать. Берт вытащил бумажник, открыл его, показал пришпиленный к внутренней стороне напротив своего удостоверения значок и сказал:

 — Я из полиции. Хочу задать вам несколько вопросов.

 — Что вас интересует?

 — Я расследую, квартирные кражи на Ричардсон-драйв.

 — Так.

 — И мне сказали, что вы устанавливали замок в квартире, которую недавно обчистил неизвестный вор.

 — В какой? — спросил Джаник. Тут же большая черно-белая кошка прыгнула с пола на прилавок и подставила голову хозяину, чтобы тот ее погладил. Он начал машинально поглаживать кошку, глядя на Клинга через очки с толстыми стеклами.

 — В квартире мистера Джозефа Ангиери в доме шестьсот тридцать восемь по Ричардсон-драйв.

 — Да, ставил, — кивнул Джаник.

 — Какой замок?

 — Простой цилиндрический. Не особенно надежный, — ответил Джаник, продолжая гладить кошку.

 — Что вы хотите этим сказать?

 — Ну, мистер Ангиери обратился ко мне, потому что решил поменять замок. Из-за всех этих квартирных краж. А я сказал, что обыкновенный цилиндрический замок не такая уж надежная защита от воров. Я предложил ему поставить врезной замок Джонса… Вы знакомы с такими врезными замками?..

 — Вполне.

 — Он гораздо лучше. Даже если вы отодвинете цилиндр, там есть такая предохранительная заслонка, которая мешает его открыть. Я также рекомендовал замок Фокса. Раз уж он так боялся взломщиков.

 — Вы неплохо разбираетесь в повадках взломщиков, мистер Джаник.

 — Я всю жизнь занимаюсь замками, — Джаник пожал плечами и спихнул кошку с прилавка. Та оказалась на полу, недовольно мяукнула, потянулась и отправилась в угол, где принялась лизать ухо коричневой ангорке. — Я сказал мистеру Ангиери, что если он потратит чуть больше денег, то это окупится. В смысле, поставит более дорогой замок. Но он сказал, что его не прельщают такие расходы. И чем же дело кончилось? Он сэкономил немного на замке, но в его квартиру кто-то залез и унес все ценное. Это называется экономия? Нет, это просто неразумие. — И Джаник сокрушенно покачал головой.

 — Вы примерно представляете, что у него там хранилось? — спросил Клинг.

 — Нет.

 — Тогда почему вы полагаете, что у него украли ценные вещи?

 — Просто я думаю, что если вор забирается в чью-то квартиру, то уж не для того, чтобы поживиться содержимым свиньи-копилки. Нет, ради каких-то грошей никто вламываться в чужие квартиры не станет.

 — Вы устанавливали замки в других квартирах на Ричардсон-драйв, мистер Джаник?

 — Я же говорил вам, что всю жизнь занимаюсь замками. Моя мастерская в этом районе. Где, по-вашему, я должен устанавливать замки? В Калифорнии?

 — Итак, вы устанавливали замки в других квартирах на Ричардсон-драйв?

 — Да.

 — В каких квартирах?

 — Мне надо посмотреть записи.

 — Не были бы вы так любезны…

 — Нет.

 — Почему?

 — Потому, что я занят и мне не хочется тратить уйму времени на то, чтобы проверять где, что и когда я ставил. И вообще мне не нравится ваша манера вести допрос, молодой человек. На что вы намекаете?

 — Мистер Джаник, — начал Клинг и осекся.

 — Да.

 — Вы оставляете дубликаты ключей замков, которые устанавливаете?

 — Нет. Вы хотите сказать, что я вор?

 — Нет, что вы! Я просто…

 — Я приехал в эту страну из Польши, после того как нацисты убили мою жену и детей. Я один на всем белом свете. Я зарабатываю немного, но зато честно. Даже в Польше, когда я голодал, я не мог помыслить, чтобы стащить кусок хлеба. Я честный человек и вообще ничего показывать вам не собираюсь. Я был бы признателен вам, молодой человек, если бы вы покинули мою мастерскую.

 — Я уйду, но могу еще вернуться.

 — Только с ордером на обыск. И нечего меня пугать. Я уже навидался всяких штурмовиков.

 — Поймите меня, пожалуйста, мистер Джаник…

 — Ничего не хочу понимать! Уходите!

 Клинг подошел к двери, открыл ее, повернулся, чтобы что-то сказать, но в этот момент одна из кошек направилась к выходу, и Клинг поспешно вышел и затворил дверь за собой. Он прошел шесть кварталов и оказался возле участка. Он был недоволен собой. Он провел разговор из рук вон плохо и чувствовал себя штурмовиком. Ярко светило солнце, зеленела листва, но Клинг никак не мог отделаться от запаха кошачьей мочи, который, как ему казалось, наводнил собой Гровер.

 В половине четвертого, за пятнадцать минут до конца дежурства, Клинг услышал, как зазвонил телефон. Он снял трубку.

 — Детектив Клинг. Восемьдесят седьмой участок.

 — Клинг, это Мерчисон. Звонил патрульный Ингерсолл от дома шестьсот пятьдесят семь на Ричардсон-драйв. Он в квартире одиннадцать «д». Хозяйка только что вернулась из-за границы. Говорит, за время ее отсутствия квартиру обчистили.

 — Съезжу разберусь, — сказал Клинг.

 Он подошел к Хэлу Уиллису, который сидел за столом, разглядывая два десятка поддельных чеков, разложенных перед ним, и сказал:

 — Хэл. На Ричардсон-драйв опять квартирная кража. Придется разбираться. А оттуда уже двинусь домой.

 — Давай, — отозвался Уиллис, сравнивая подписи на чеках с подписью на карточке регистрации из мотеля. — Этот парень завалил весь город своими бумажками, — пробормотал он.

 — Ты меня слышал?

 — Да, квартирная кража на Ричардсоне. Оттуда ты едешь домой, правильно?

 — Пока, — сказал Клинг и вышел.

 Его машина была незаконно припаркована на Гровере, в двух кварталах от участка. Козырек был опущен, и к нему Клинг прикрепил плакатик с надписью от руки «Транспортное средство полиции». Подходя к своему транспортному средству в конце дежурства, он постоянно ожидал увидеть повестку в суд от какого-то сверхревностного блюстителя порядка. Он проверил козырек, открыл дверь, сел в машину и поехал на Ричардсон, где припарковал ее рядом с табачного цвета «мерседесом». Он вызвал лифтера и сообщил ему, кто он и зачем приехал. Тот обещал позвонить в квартиру 11 д, если владелец «мерседеса» захочет выехать.

 После второго звонка дверь открыл патрульный Майк Ингерсолл. Он был хорош собой — черные волосы, карие глаза, нос прямой, как мачете. В своей синей форме он выглядел именно так, как хотелось бы выглядеть патрульным, хотя это редко у них получается. Форма сидела на нем так, словно была сшита на заказ модным портным с Холл-авеню, а не приобретена на складе полицейского управления неподалеку от Полицейской академии.

 — Быстро же ты добрался, — заметил Майк Ингерсолл, отступая в сторону и позволяя Клингу войти. Голос его своей мягкостью удивлял тех, кто, видя мускулистую фигуру и широкую грудь, ожидал услышать нечто пораскатистее. — Хозяйка в гостиной, — доложил он Клингу. — В квартире кавардак. Парень неплохо тут поработал.

 — Тот же почерк?

 — В общем-то да. Никаких следов на двери или рамах окон. На туалетном столике белый котенок?

 — Ладно, поговорим с дамой, — сказал Клинг и вздохнул.

 Дама — рыжеволосая, зеленоглазая и загорелая — сидела в гостиной на софе. На ней был темно-зеленый свитер, коричневая короткая юбка и коричневые сапоги. Закинув ногу на ногу, она смотрела в стену, а когда в гостиной появился Клинг, перевела взгляд на него. Первое впечатление, которое возникло у Клинга при взгляде на хозяйку, было связано с полной гармонией. Естественной, не выставлявшей себя напоказ гармонией цветов и форм, коричневого и зеленого, волос и глаз, свитера, юбки и сапог, плавного перехода коричневой ткани в коричневый загар гармонии изящества длинных ног, вопросительно наклоненной головы, водопада густых рыжих волос. Ее лицо и фигура выступали наглядными пособиями в кратком курсе эстетического воспитания, который сейчас осваивал Клинг. Высокие скулы, чуть раскосые глаза, зелень которых замечательно сочеталась с загаром, Чуть вздернутый нос, который, казалось, уводил верхнюю губу вверх, обнажая белые зубы. Под свитером угадывались полушария грудей, крепких и не нуждавшихся в лифчике. Шерсть свитера затем переходила в кожу широкого усеянного заклепками ремня, бедро изящно изогнуто, юбка чуть задралась.

 Берт в жизни не видел женщины прекраснее.

 — Детектив Клинг, — представился он. — Здравствуйте.

 — Здравствуйте, — вяло отозвалась хозяйка, которая была на грани слез.

 Поблескивая своими зелеными глазами, она протянула ему руку, и они обменялись рукопожатием, причем Клинг не мог отвести глаз от ее лица. Он вдруг понял, что все еще держит ее руку. Тогда он смущенно прокашлялся, отпустил ее пальчики, вынул из кармана блокнот.

 — Кажется, я еще не успел узнать, как вас зовут, — сказал он.

 — Августа Блер, — представилась молодая женщина. — Вы видели, что творится в спальне?

 — Пока нет, но все осмотрю. Скажите, когда вы обнаружили, что квартиру обокрали, мисс Блер?

 — Полчаса назад. Я только что приехала.

 — Откуда?

 — Из Австрии.

 — Хорошее место, — вставил Ингерсолл. — А после Австрии такое…

 — Скажите, когда вы вернулись, дверь была заперта? — спросил Клинг.

 — Расскажите, пожалуйста, что же произошло.

 — Я открыла дверь, вошла, оставила дверь открытой, потому что лифтер должен был внести мои сумки. Сняла пальто, повесила в шкаф, зашла в туалет, потом в спальню. До тех пор все было нормально. Но когда я оказалась в спальне, то поняла, что на квартиру совершен самый настоящий налет.

 — Ты взгляни, что там, Берт, — подал голос Ингерсолл. — Парень словно с катушек съехал.

 — Сюда? — спросил Клинг, показывая на дверь.

 — Да, — сказала Августа, вставая с софы.

 Это была высокая девушка — пять футов и семь или восемь дюймов. Она быстро и грациозно опередила Клинга на пути в спальню, заглянула туда еще раз и с отвращением отвернулась. Клинг вошел в спальню, но хозяйка за ним не последовала. Она осталась стоять на пороге, прислонясь плечом к дверному косяку и покусывая губу.

 Грабитель прошелся по спальне, словно ураган. Ящики комода были выдвинуты, а содержимое выброшено на ковер: трусики, лифчики, комбинации, свитера, чулки, шарфики, блузки. Все это валялось то здесь, то там, создавая в комнате несколько необычную цветовую гамму. Точно так же из шкафа была выброшена одежда на плечиках: пальто, костюмы, юбки, платья, халаты и валялась на полу, кровати и стульях. Шкатулка с украшениями — перевернута на кровати. Браслеты, кольца, кулоны лежали среди нейлона, шерсти, шифона. На туалетном столике сидел, жалобно мяукая, белый котенок.

 — Он нашел, что искал? — спросил Клинг.

 — Да, — отозвалась от двери Августа. — Все самые ценные украшения были завернуты в красный шарф и лежали в верхнем ящике. Они пропали.

 — Что еще?

 — Две шубки. Леопард и выдра.

 — Он разборчив, — заметил Клинг. — А как насчет радиоаппаратуры?

 — С ней порядок. Стереосистема в гостиной. Он не обратил на нее никакого внимания.

 — Мне потребуется список пропавших ювелирных изделий и описание шуб, мисс Блер.

 — Зачем?

 — Во-первых, нам это нужно для работы. Да и вам, наверное, пригодится — для страховой компании.

 — Ничего не было застраховано!

 — О Господи! — воскликнул Клинг. — Как же так?!

 — Я просто думала, ничего такого не случится.

 — А давно вы тут живете?

 — В городе или в этой квартире?

 — И в городе, и в квартире.

 — В городе — полтора года, в этой квартире — восемь месяцев.

 — Откуда вы родом?

 — Из Сиэтла.

 — А вы где-нибудь в настоящее время работаете? — осведомился Клинг, вынимая блокнот.

 — Да.

 — Позвольте узнать адрес вашей фирмы.

 — Я модель. Меня представляет сейчас агентство «Калвер».

 — Вы ездили в Австрию по работе?

 — Нет. В отпуск. Каталась на лыжах.

 — То-то мне ваше лицо показалось знакомым, — сказал Ингерсолл. — Наверное, я видел ваши фотографии в журналах.

 — Наверное, — без энтузиазма отозвалась Августа.

 — Сколько времени вы отсутствовали?

 — Две недели. Точнее, шестнадцать дней.

 — Приятный сюрприз, — сокрушенно заметил Ингерсолл и снова покачал головой.

 — Я переехала сюда, потому что здесь есть лифтер, — сказала Августа. — Мне казалось, что дома с лифтерами безопаснее.

 — В этой части города нет безопасных домов, — авторитетно сообщил ей Ингерсолл.

 — Или, во всяком случае, их очень мало, — внес поправку Клинг.

 — Я не могу позволить себе квартиру в районе за парком, — сказала Августа. — У меня не так уж много заказов. Я и работаю-то моделью недавно. — Она заметила недоумение на лице Клинга и добавила: — Шубки мне подарила мама, а ювелирные украшения от тетки. Я полгода копила деньги, чтобы прокатиться в Австрию, — сказала она и вдруг расплакалась. — Черт! — воскликнула она сквозь слезы. — Ну, почему ему понадобилось залезать именно ко мне?

 Ингерсолл и Клинг переминались с ноги на ногу. Августа быстро прошла в гостиную, села на софу, взяла из сумочки носовой платок, высморкалась, вытерла глаза и сказала:

 — Извините.

 — Если вы составите полный список пропавшего… — начал Клинг.

 — Составлю.

 — То мы сделаем все, чтобы вернуть украденное.

 — Понимаю, — отозвалась Августа Блер и снова высморкалась. 

4

 Все думали, что это ошибка.

 Они, конечно, были только рады, — а кто бы не обрадовался? — получить второй конверт с фотографией знаменитого руководителя прославленной службы, наводившей страх на представителей криминального мира, но все-таки у них возникло впечатление, что кто-то дал маху. Глухой никогда ничего не повторял два раза, если, по его мнению, одного раза было достаточно. Что касается портретов, то они были абсолютно идентичными. Различие между ними состояло только в штемпелях на конвертах. Один пришел семнадцатого апреля, а второй девятнадцатого. Да, тут попахивало накладкой. Это несколько повысило настроение ребят из Восемьдесят седьмого участка. А вдруг Глухой стал впадать в маразм?

 Только в справочнике Айзолы адреса фирм, изготовлявших фотокопии, занимали пять страниц. Возможно, конечно, имело смысл начать проверять их подряд, в смутной надежде, что кто-то действительно делал фотокопию портрета Гувера. Но не следовало забывать, что пока не было совершено такого преступления, которое могло бы оправдать подобные траты времени и сил государственных служащих. Правда, кто-то мог бы резонно заметить, что прошлые криминальные действия Глухого сами по себе являлись основанием для мобилизации всех имеющихся под рукой средств для предотвращения новых потрясений. Однако скептики с не меньшими основаниями могли бы напомнить, что никто пока не установил, что оба конверта с портретами Гувера отправлены именно Глухим, или, по крайней мере, что они имеют какое-то касательство к тем злодействам, которые тот вознамерился совершить.

 Учитывая недоукомплектованность и перегрузки, характерные для полиции этого города, которой постоянно приходится заниматься такими милыми проблемами, как ограбления, кражи, хулиганство, поножовщина, криминальные разборки, налеты на магазины, изнасилования, подделка чеков и купюр, угон машин, и так далее, и тому подобное, можно понять, почему сотрудники детективного отдела Восемьдесят седьмого участка лишь попросили ребят из криминалистической лаборатории установить, не обладает ли бумага, на которой были сделаны фотокопии, какими-то особыми характеристиками, а также нет ли на конверте и снимках отпечатков пальцев. Бумага, увы, оказалась самой обыкновенной, а отпечатков не было.

 Молодого человека приколотили гвоздями к стене.

 Длинноволосый, с длинными подкрученными вверх усами, в одних лишь трусах, он смахивал на современного Христа, лишенного своего креста. На груди, под сердцем, алела ножевая рана, руки были раскинуты в стороны, ладони прибиты к стене большими гвоздями, ноги соединены вместе и пробиты третьим гвоздем, голова упала набок. Труп был обнаружен бродягой-алкоголиком, но пока нельзя было определить, как долго он там находился. Кровь давно перестала сочиться из ран, он испачкал себя испражнениями — от ужаса или в смертной агонии — исходившее от него зловоние смешивалось с вонью от того, чем было захламлено помещение. Проведя рядом с покойником несколько минут, детективы были вынуждены покинуть комнату и выйти в коридор, где воздух был все же немного почище.

 Труп был обнаружен в одном из заброшенных жилых домов Северного Харрисона. Эти здания кишмя кишели крысами, и какое-то время там селились хиппи, которые затем покинули жилище, решив, что в них они слишком часто становятся жертвами людей и животных. В подъезде на стене еще виднелось слово «любовь» в окружении цветов, но от покойника воняло его собственными экскрементами, и судебно-медицинский эксперт не выказывал никакого желания войти в комнату для осмотра трупа.

 — Ну почему мне все время подсовывают такое, от чего отмахиваются все остальные? — жаловался он Стиву Карелле. — По мне пусть этот тип и дальше тут гниет. Ну его к черту. Пусть его забирает «скорая» и везет в морг. Там я его и посмотрю. По крайней мере, там хоть можно потом помыть руки.

 Потолок был залит водой, штукатурка грозила вот-вот обвалиться. В комнате, где распяли молодого человека, было разбито окно и отсутствовала дверь. Те, кто незаконно обитал в этом доме, пользовались этой комнатой как помойкой, и хлам, отбросы, мусор были навалены тут в человеческий рост. Остатки еды, ржавые консервные банки, битые бутылки, газеты, бывшие в употреблении презервативы и экскременты животных были увенчаны, словно торт засахаренной вишенкой, — дохлой крысой. Тому, кто пожелал бы войти в комнату, пришлось бы карабкаться на эту гору мусора. Потолок тут был высотой в двенадцать футов, и ноги распятого возвышались над поверхностью мусора дюймов на шесть. Это был высокий молодой человек, но тот, кто ухитрился распять его, был еще выше. Плечи оказались вывихнутыми, когда тело обвисло под собственной тяжестью, ну а внутренние повреждения можно было установить только при вскрытии.

 — Вы меня слышите? — снова подал голос медэксперт.

 — Делай, что хочешь, — махнул рукой Карелла.

 — Можешь в этом не сомневаться.

 — Главное, чтобы у нас был полный отчет о вскрытии.

 — Думаешь, он был живой, когда его распинали?

 — Наверное. Нож в сердце, похоже, ему всадили уже потом.

 — Но я его снимать не буду, — буркнул медэксперт.

 — Слушай, — сердито обратился к нему Карелла, — хочешь снимай его, хочешь оставь здесь, главное, чтобы у нас было медицинское заключение о смерти. И не забудь про отпечатки пальцев.

 — Ни в коем случае.

 — И еще отпечатки ног.

 — Город психов, — буркнул медэксперт. Он повернулся и угрюмо побрел по коридору, переступая через кучи мусора, а затем стал спускаться вниз по лестнице, надеясь перепоручить это малоприятное дело представителям «скорой».

 — Проверим весь этаж, — сказал Мейер.

 Там еще было две квартиры, причем замки на входных дверях были сломаны. Они вошли в первую. Посреди комнаты виднелись остатки костра. В углу у окна валялась теннисная туфля. Мейер, обернув пальцы платком, поднял ее и положил в пакет для передачи криминалистам в лаборатории. Во второй комнате не было ничего кроме старого драного матраса, испещренного следами крысиного помета.

 — Выгребная яма, да и только, — услышал Карелла голос за спиной, обернулся и увидел детектива Моногана.

 За его спиной маячил и детектив Монро. Представители городского отдела по расследованию убийств были в серых шляпах и черных пальто. На лицах — застывшие гримасы боли.

 — Ты можешь себе представить, что в этих ямах живут люди? — говорил Монро, качая головой.

 — В это поверить невозможно, — отвечал Моноган, тоже покачивая головой.

 — Это за пределами человеческого понимания, — согласился с напарником Монро.

 — Где покойник? — осведомился у Кареллы Моноган.

 — Дальше по коридору.

 — Покажешь?

 — Сами найдете, — сказал Карелла.

 — Ну пошли, — сказал Моноган, и он и его напарник двинулись по коридору. Высокие, широкоплечие, они шли вперевалочку, словно разрезая толпу.

 — Пресвятая дева, — сказал Моноган, увидев молодого человека.

 Карелла только кивнул.

 На лестнице послышались шаги. Двое мужчин в белом, обходя куски штукатурки и мусора, подошли к площадке, увидели Кареллу и направились в его сторону.

 — Вы тут старший? — осведомился один из них.

 — Вызов принял я, — сказал Карелла.

 — Я доктор Кортес. Что значит «надо снять парня со стены»? Так сказал медэксперт.

 — Покойника надо доставить в морг, — сказал Карелла.

 — Доставим. Но ваш эксперт утверждает, что труп приколочен к стене гвоздями.

 — Это совершеннейшая правда.

 — Лично я, дружище, не собираюсь его снимать.

 — Кто же, дружище, должен это сделать?

 — Понятия не имею. Но вы производите впечатление человека достаточно сильного…

 — Там жертва убийства, — сухо напомнил Карелла.

 — Там труп, — столь же сухо отозвался Кортес.

 Навстречу им по коридору шел Моноган, двумя пальцами зажимая нос. Чуть сзади шествовал Монро, прикрывая ладонью нижнюю часть лица.

 — Это представители отдела по расследованию убийств, — сообщил Карелла доктору Кортесу. — Можете обсудить с ними возникшую проблему.

 — Эксперт закончил осмотр? — спросил Моноган Кареллу.

 — Эксперт не собирается осматривать труп здесь.

 — Он обязан это сделать. Нельзя увозить труп, пока медэксперт не осмотрит его и не констатирует смерть и…

 — Скажите это ему.

 — А где он?

 — Внизу. Блюет как безумный.

 — Пошли, — сказал Моноган напарнику, и, когда они двинулись к лестнице, обернувшись на ходу, добавил: — Ждите нас тут, Карелла.

 Карелла и Кортес стояли и слушали, как раздаются по лестнице шаги детективов. Затем звуки смолкли, и установилось тяжкое молчание.

 — Извините, что стал возникать, — сказал доктор Кортес.

 — Все в порядке.

 — Но он знает правила не хуже моего. Он пытается избавиться от неприятной работы и…

 — Угу.

 — Он знает правила, — повторил Кортес.

 Что касается медэксперта, то если до прибытия сюда он был плохо знаком с правилами и инструкциями, то успел выучить их назубок к тому моменту, как Монро и Моноган закончили читать ему лекцию. Сделав из носового платка маску и надев резиновые перчатки, он снял труп и после беглого осмотра констатировал смерть.

 Теперь можно было переходить ко второй, не более приятной стадии расследования — искать ответ на вопрос, кто с ним так обошелся. 

5

 Детектив Коттон Хоуз взглянул на фотографию, извлеченную из конверта, и решил, что это Джордж Вашингтон. Впрочем, он решил на всякий случай удостовериться.

 — Кто это, по-твоему, — спросил он Альфа Мисколо, который пришел в отдел из своей канцелярии забрать скопившиеся за неделю отчеты детективов и разложить их по папкам.

 — Наполеон Бонапарт, — сказал Мисколо, после чего покинул комнату детективного отдела, что-то бормоча себе под нос. Но Коттон Хоуз все же остался при убеждении, что это Джордж Вашингтон.

 Коллеги уже ввели его в курс последних событий, и в первую очередь насчет появления Глухого. Хоуз выдвинул предположение, что портрет Вашингтона есть дополнение к ранее поступившим портретам Гувера. Он, кстати, увидел в этом свою логику. Как-никак штаб-квартира Федерального бюро расследований, которое возглавлял Гувер, находилась в столице Соединенных Штатов, Вашингтоне, округ Колумбия. Это казалось очень простым выводом. Но Хоуз быстро напомнил себе, что когда имеешь дело с Глухим, ничего простого быть не может. Если бы Глухой планировал операцию в Вашингтоне, он не стал бы приставать к загруженным работой сотрудникам Восемьдесят седьмого участка. Перегруженным работой, поправил себя Хоуз. В таком случае он посылал бы свои идиотские письма ребятам из вашингтонской полиции. Нет, портрет основателя этой страны указывал на что-то другое. Название города тут не подходило. Хоуз в этом не сомневался. Не сомневался он и в том, что прекрасное лицо шефа ФБР указывало вовсе не на марку пылесоса, при всех отличных качествах этой машины. «Кстати, — подумал он, — а что, собственно, означает Дж.? Джеймс, Джек, Джером, Джулз?»

 — Альф! — крикнул он, и из другого конца коридора отозвался Мисколо.

 — Чего тебе?

 — Зайди на минутку.

 Хоуз встал из-за стола и вытянул руку с фотографией. Он был высок, шесть футов два дюйма, и весил сто девяносто фунтов плюс-минус то, что добавляла любовь к пицце и сладостям. У него был прямой хороший нос, рот с широкой нижней губой и рыжие волосы с седой прядью над левым виском. В свое время он получил удар ножом по этому месту от техника-смотрителя одного из жилых домов, решившего, что это вор. У него были голубые глаза, и, когда он только начинал работать в полиции, его зрение отличалось орлиной зоркостью. Но все это было давно, и годы брали свое. Хоуз смотрел на снимок на расстоянии вытянутой руки, поскольку страдал дальнозоркостью. Его стали одолевать сомнения: вдруг Мисколо правильно определил того, кто запечатлен на фотографии?

 Нет, это конечно же был Вашингтон.

 — Это все-таки Вашингтон, — сообщил он Мисколо, когда тот снова появился в отделе.

 — Не может быть, — сухо отозвался тот. У него был вид человека, которого оторвали от срочных дел и которому не до пустых разговоров.

 Хоузу хотелось спросить его кое-что еще, но, видя взгляд Мисколо, он заколебался. Затем наконец решив — «какого черта?» — заговорил:

 — Что означает Дж. — Дж. Эдгар Гувер?

 — Джон, — сухо ответил Мисколо.

 — Ты уверен?

 — Абсолютно.

 Они смотрели друг на друга и молчали.

 — Значит, Джон? — спросил Хоуз.

 — Так точно, — ответил Мисколо. — У тебя все?

 — Все. Спасибо тебе, Альф.

 — Не за что, — ответил Мисколо и, качая головой удалился.

 «Джон Эдгар Гувер, — бормотал себе под нос Хоуз. — И Джордж». Имена эти притягивали его внимание. Его самого назвали в честь пламенного проповедника Коттона Мэзера. Это имя, впрочем, не нравилось Хоузу, и он всерьез подумывал сменить его, когда ухаживал за еврейкой Ребеккой Голд. Та, однако, узнав о его намерениях, заявила:

 — Если ты сменишь имя, Коттон, я больше не буду с тобой встречаться.

 — Но почему, Ребекка? — удивленно спросил он и в ответ услышал:

 — Это лучшее, что в тебе есть.

 Больше Коттон Хоуз с Ребеккой Голд не встречался.

 Временами он думал, что вполне мог бы стать Кэри Хоузом, или Полом, или Картером, или Ричардом. Но особенно хотелось ему — в чем он не признавался ни одной живой душе — зваться Лефти. Лефти Хоуз. Какой преступник не придет в трепет от одного лишь звука имени Лефти Хоуз? И неважно, что он не был левшой! Нет, это имя внушало бы всей уголовной шушере священный трепет… Ну да ладно. Хоуз вздохнул и пододвинул портрет Вашингтона так, что тот оказался посередине стола, как раз перед ним, Хоузом. Детектив уставился в непроницаемое лицо первого президента США, словно надеясь, что тот сжалится и поведает ему тайну Глухого. Но Вашингтон и глазом не моргнул. Тогда Хоуз зевнул, потянулся и переложил портрет Вашингтона на стол Кареллы, чтобы тот сразу обратил на него внимание, как только вернется в отдел.

 Без пятнадцати двенадцать высокий молодой светловолосый человек со слуховым аппаратом в правом ухе вошел через вращающиеся двери банка. На нем были габардиновый бежевый костюм, серая рубашка, коричневый галстук, коричневые носки и коричневые кожаные туфли. В предыдущие визиты он выяснил, что над входом установлены телекамеры. Кроме того, такие же камеры имелись и у пяти окон кассиров, слева. Насколько он знал по проведенному обследованию, обычно камера делала снимок каждые тридцать секунд и переходила на постоянную съемку, только если кто-то из сотрудников устанавливал соответствующий режим. Глухой, однако, не боялся камер, поскольку довольно давно являлся законным вкладчиком.

 Впервые он появился в этом банке месяц назад, чтобы положить пять тысяч долларов на срочный вклад (до трех месяцев под пять процентов). Глухой дал заверения заместителю управляющего, что не имеет намерений снимать вклад до истечения этого срока. Разумеется, он говорил неправду. На самом деле в последний день апреля он как раз собирался забрать и свои пять тысяч, и еще четыреста девяносто пять тысяч долларов. Но, так или иначе, он сейчас находился тут на законных основаниях.

 Потом он еще дважды посещал банк по делу — вносил небольшие суммы на только что открытый счет. Сегодня он опять-таки собирался положить еще шестьдесят четыре доллара. Заодно он хотел проверить, как лучше расставить по местам своих пятерых сообщников в день ограбления.

 Банковский охранник стоял внутри, у вращающихся дверей, слева, под объективом камеры. Это был человек лет шестидесяти, с небольшим брюшком. В свое время он работал то ли на почте, то ли курьером, и теперь носил свою форму с тем чувством достоинства, какое только мог внушать ему данный пост. Глухой подозревал, однако, что беднягу схватит инфаркт от ужаса, если он вытащит свой револьвер 38-го калибра, который сейчас мирно дремал в кобуре на боку. Пока же он одарил Глухого улыбкой, а тот, войдя в банк, улыбнулся в ответ и двинулся к окошку кассы, мерно постукивая каблуками туфель по мраморному полу. Перед ним было два стола с мраморными крышками, под которыми в ячейках находились бланки вкладчиков. Глухой подошел к ближайшему столу, встал лицом к окошкам кассиров и начал быстро набрасывать план банка.

 Если оказаться спиной к двери, то справа находились три таких окошка, лицом к которым и стоял теперь Глухой. За его спиной были канцелярия и отдел займов. Чуть сзади, уходя в глубь банка, начиналось главное хранилище со стальной дверью, сейчас открытой. Хранилище было сложено из бетонных плит со стальной решеткой, в нем имелась сложная система сигнализации. Не существовало способа проникнуть в него снизу, сверху, сбоку. Оставался один путь — через дверь, но для этого нужно было придумать кое-что похитрее.

 Глухой улыбнулся. За этим, как говорится, дело не станет. Он знал, что необходимо, чтобы ограбление оказалось успешным. Сказать, что он представлял себе полицию как слабого соперника, означало сильно недооценить степень его презрения. Глухой считал представителей охраны порядка полными кретинами. Удивительным образом, однако, успех его теперешнего предприятия требовал от полиции пусть минимальной, но все же сообразительности. Поэтому он самым тщательным и подробным образом объяснял им, что хочет предпринять. Он пользовался картинками, полагая, что разбирать слова для них слишком тяжкий труд. Он объяснял, где и когда он нанесет удар. Он всегда играл честно и не собирался поступаться принципами и на сей раз. Обмануть полицию — это все равно, что отобрать у слепого попрошайки его гроши. Глухой отдавал себе отчет в том, что в нем имеются садистские наклонности, но он все же считал правильнее давать им выход в постели с готовой на все девицей, чем мучить бедняг из Восемьдесят седьмого участка. Он относился к ним с той снисходительностью, с какой отец относится к своим глупым чадам, которых время от времени надо водить в цирк. Кстати сказать, Глухому вообще нравился образ цирка применительно к себе и к полиции. Он был человек-цирк: с клоунами, акробатами на проволоке, укротителями хищников. Он был тем цирком, приезд которого будоражит весь город.

 Но нужно как следует продумать номера программы, чтобы, пока почтеннейшая публика любовалась гарцующими по арене пони, тигры могли спокойно слопать укротителя. Итак, представление должно отличаться простотой. Ключ к его блестящему коду — он считал его блестящим без ложной скромности, это был непреложный факт! — отличался простотой, хотя и не примитивностью. Глухой был уверен, что его оппоненты поймут ровно столько, сколько, по его замыслу, им положено понять. Они рассмотрят на этих фотографиях только пони и не обратят внимания на бенгальских тигров. А затем, радостно вглядываясь в лошадок, гордясь собственной проницательностью, они вдруг взвоют от боли, когда их цапнут сзади. Все честно, никаких подлых трюков. Он сообщит им все, что нужно. И они все увидят, если способны видеть, все поймут, если обладают хотя бы мозгами комаров или воображением заклепок.

 Глухой закончил составлять план банка, сложил бланк так, словно не хотел, чтобы кто-то углядел, какими суммами он оперирует, так, собственно, поступали многие вкладчики во всех банках мира, сунул его в карман, а затем, взяв второй бланк, быстро заполнил его и направился к кассе.

 — Доброе утро, сэр, — одарил его лучезарной улыбкой кассир.

 — Доброе утро, — отозвался Глухой и тоже улыбнулся.

 Скучая от безделья, он наблюдал, как кассир регистрирует его вклад. Возле каждой клетушки кассиров имелась кнопка сигнализации. Такие же кнопки имелись и в других частях банка, но это никоим образом не беспокоило Глухого.

 Глухой считал вполне разумным заручиться при ограблении банка помощью полиции.

 Он также считал, что будет только справедливо, если главную помощь ему окажет Стив Карелла, его давний знакомый. Все должно сложиться в гармоническое целое, в красивый узор, если не торопиться и играть согласно законам статистики и комбинаторики.

 — Прошу вас, сэр, — сказал кассир, возвращая Глухому его банковскую книжку. Тот проверил точность записи, кивнул и, сунув книжку в пластиковую обложечку, направился к вращающимся дверям. Он кивнул охраннику, который учтиво поклонился клиенту банка, и оказался на улице.

 Банк находился примерно в миле от границы территории Восемьдесят седьмого участка, неподалеку от трех больших заводов на реке Гарб. В «Маккормик контейнер корпорейшн» работало шесть тысяч триста сорок семь человек, в «Мередит минтс» — одна тысяча пятьсот двенадцать сотрудников, штат «Холт брозерс» составлял четыре тысячи сорок восемь человек. Всего на этих предприятиях трудились около двенадцати тысяч человек, а сумма совокупной заработной платы достигала двух миллионов долларов в неделю. Зарплата выдавалась чеками, причем примерно сорок процентов сотрудников получали чеки в банках по собственному выбору. Остальные шестьдесят делились на две примерно равные части. Тридцать процентов забирали чеки домой, чтобы обналичить их в супермаркетах, в винных магазинах, универмагах или в банках, какие им больше нравились. Вторая половина обналичивала чеки в том самом банке, который и облюбовал себе Глухой. Это означало, что каждую пятницу банк готовил для подобных операций наличные на сумму около шестисот тысяч долларов. Чтобы обслужить всех клиентов, банк заказывал наличные в своем главном офисе. Каждую пятницу, примерно в девять пятнадцать утра, бронированный фургон доставлял эти деньги. Фургон сопровождали трое вооруженных охранников. Один оставался в кабине за рулем, а остальные вносили в банк два мешка с долларами. Управляющий препровождал их в хранилище, они оставляли мешки и удалялись, спрятав свои пушки. Где-то в половине двенадцатого наличные оказывались у кассиров в ожидании потока работников трех заводов, которые обычно наводняли банк после ланча, чтобы получить причитающиеся им доллары.

 Глухой не собирался нападать на фургон, следовавший от главного офиса к филиалу. Он также не имел никакого желания выгребать доллары из клетушек кассиров. Нет, он хотел забрать деньги, пока они были аккуратно сложены в хранилище. При том, что разработанный им план в общем-то обещал меньше опасностей, чем попытка перехватить фургон на дороге, Глухой полагал его куда более дерзким. Более того, он считал его новаторским, по сути дела гениальным, и не сомневался, что все пройдет без сучка, без задоринки.

 «Банк будет ограблен, — говорил он себе, — банк будет обчищен», и, прибавлял шаг, глубже вдыхал чудесный весенний воздух.

 Теннисная туфля, обнаруженная сыщиками в пустом доме, безусловно, знавала лучшие времена. Этот предмет обуви двенадцатого размера успел истрепаться, служа верой и правдой чьей-то левой ноге. Подошва в одном месте почти что прохудилась, а парусиновый верх получил дырку у большого пальца. Даже шнурки успели порваться и были в двух местах завязаны узелком. На этом предмете имелась марка производителя — очень известная фирма, что исключало возможность проверить, не приобреталась ли эта пара в каком-то экзотическом магазинчике. Единственным заслуживающим внимания моментом было коричневое пятно на носке возле большого пальца. Криминалисты из лаборатории установили, что это был воск — синтетическое вещество, по цвету и консистенции напоминавшее сотовый воск, но, конечно, куда более дешевое. К воску прилипли частички какого-то металла, как объяснили те же криминалисты — бронзы. Это мало обрадовало Кареллу. Точно так же он не пришел в восторг от того, что на этом предмете не было обнаружено отпечатков пальцев. Ладоней или ног, которые соответствовали бы отпечаткам распятого. Вооружившись не очень польстившей бы самолюбию покойного фотографией, Карелла понял, что ему ничего не остается, как только ходить по району, надеясь разыскать кого-то, кто знал этого человека.

 Медэксперт, производивший вскрытие, полагал, что покойному было от двадцати до двадцати пяти лет. Человек такого возраста мог водить дружбу как с подростками, так и с молодыми людьми постарше, в зависимости от степени своей зрелости. Карелла решил проверить оба варианта и для начала заглянул в «Космос», который за многие годы претерпел множество изменений — от кошерной кулинарии до пуэрториканской bodega, [Bodega (исп.) — винный погреб.] каковая затем превратилась в кофейню, где любили собираться восемнадцатилетние. Несмотря на название, «Космос» был жалким закутком с большой кофейной машиной в дальнем углу. Словно футуристическая скульптура, эта машина сразу притягивала к себе внимание, заставляла комнату выглядеть еще меньше, чем она была на самом деле, и внушала благоговейный страх посетителям. Все они были очень юными. Длинноволосые девицы в джинсах. Ребята с бородами. В рамках детективного расследования это создавало проблемы, так как они могли быть: а) хиппи, б) студентами, в) анархистами, г) пророками, д) всем этим сразу. Для сотрудников полиции длинные волосы и бороды автоматически означали, что все те, кто их носят виновны: а) во владении марихуаной, б) в стремлении продавать героин, в) в незаконном владении оружием, г) в прелюбодеянии с животными, д) в совращении несовершеннолетних, е) в заговоре, ж) в измене, з) во всем сразу. Стивен Луис Карелла был готов заплатить по никелю каждому из тех коротко остриженных и свежевыбритых молодых людей, которые обвинялись бы в убийстве родных братьев. С другой стороны, он, как представитель полиции, прекрасно понимал, что предъявляя в таком месте свой полицейский значок, он автоматически обвинялся: а) в фашизме, б) в жестокости, в) в рыгании после кружки пива, г) в сожительстве с животными, д) в приставании к посторонним, е) во всем этом сразу. Что и говорить, хлеб полицейского был горек.

 Не успел Стив закрыть за собой дверь, как завсегдатаи «Космоса» почуяли полицию. Молодые люди стали подозрительно коситься на Кареллу, а он на них. Он не сомневался, что, спроси он у кого-то который час, ответом будет хор голосов: «Тридцать пятое декабря». Он выбрал столик у двери и сел между длинноволосым блондином и парнем с черной бородой. У сидевшей напротив девушки были длинные каштановые волосы, перепуганные карие глаза и ангельское личико.

 — Ну что надо? — спросил его блондин.

 — Я из полиции, — сказал Карелла и показал значок, который не вызвал у молодых людей никакого интереса. Девушка поправила каштановую прядь, упавшую на щеку, и отвернулась. — Мне надо установить личность человека, которого убили в этом районе.

 — Когда? — спросил блондин.

 — В воскресенье вечером. Восемнадцатого апреля.

 — Где? — спросил блондин.

 — В пустом доме на Харрисон.

 — Как, кстати, вас зовут? — осведомился блондин.

 — Стив Карелла.

 Тотчас же девушка отодвинула стул и встала, словно хотела поскорее убраться отсюда. Карелла положил свою руку ей на запястье и спросил:

 — А вас как зовут, мисс?

 — Мери Маргарет, — ответила она, отдернула руку и сделала попытку отойти.

 — А фамилия? — не отставал Карелла.

 — Райан, — сказала она. — Ну пока, мальчики. — Она сделала еще несколько шагов, но была остановлена словами Кареллы:

 — Не могли бы вы, мисс Райан, взглянуть на снимок?

 Он вынул из бумажника фотографию. Девушка подошла к столику, взглянула на фотографию, но ничего не сказала.

 — Не узнаете?

 — Нет, — помотала головой мисс Мери Маргарет Райан. — Пока, — снова сказала она молодым людям и быстро вышла из кафе на улицу.

 Карелла проводил ее взглядом и затем показал фотографию блондину:

 — Не узнаешь?

 — Нет.

 — А как тебя зовут?

 — Боб.

 — А фамилия?

 — Кармоди.

 — А ты кто будешь? — обратился он к бородатому.

 — Хэнк Скафале.

 — Где живете?

 — На Портер-стрит.

 — И давно?

 — Давно.

 — Хорошо знаете тех, кто тут живет?

 — Придурков знаем. С остальными не водимся.

 — Этого парня случайно не встречали?

 — Нет, если он действительно так выглядит, — сказал Хэнк, разглядывая снимок.

 — Что ты имеешь в виду?

 — Ну, он ведь мертвый?

 — Да.

 — Это уже не то, — заключил Хэнк и добавил: — Вырубили ток. — Он снова посмотрел на снимок, покачал головой и повторил: — Вырубили ток. Нет, я не знаю, кто этот бедолага.

 Примерно в том же духе высказались и прочие завсегдатаи «Космоса». Карелла посетил еще пять столиков, объяснил, что его интересует, и фотография распятого какое-то время переходила из рук в руки. Никто из ребят не проявлял особого дружелюбия (они успели усвоить, что от полицейского запросто можно получить по башке, и лишь потом прийти к выводу, что между вами нет взаимной приязни), но и открытой враждебности тоже не было. Они все послушно изучали снимок и потом сообщали, что никогда не встречали того, кто на нем запечатлен. Карелла поблагодарил их и удалился.

 К пяти часам Карелла побывал в двух кафе, вегетарианском магазине, магазине пластинок, магазине, где продавались сандалии, и еще в четырех местах, обслуживавших местную молодежь — во всяком случае тех ее представителей, кто предпочитает отращивать длинные волосы. Карелла не мог заставить себя называть их придурками, хотя они сами не имели против этого определения ровным счетом ничего. Для него это было все равно как нацепить на большой палец покойника бирку с указанием имени и лишь потом выяснить, как его зовут. Ярлыки раздражали его, кроме тех случаев, когда они прикреплялись к вещественным доказательствам или были наклеены на склянки и коробки с лекарствами. «Придурки» — было особенно обманчивым определением, сначала применявшимся к хиппи со стороны, а затем принятым ими уже в виде самозащиты и впоследствии сделавшимся уже знаком отличия, носимым с некоей гордостью и вызовом. Но с другой стороны, это все равно не могло заслонить уничижительного оттенка, присутствовавшего в слове. Собственно, и полицейские порой именовали себя «свиньями», надеясь тем самым лишить слово оскорбительного оттенка. Ладно, все это чушь. Карелла не был свиньей, а те, с кем он сегодня общался, не являлись придурками.

 Это были ребята, обитавшие в районе, разделенном на враждующие группировки, как какая-нибудь область Ближнего Востока. Когда город был еще молодым или, по крайней мере, не таким старым, как теперь, в этом районе в основном жили еврейские иммигранты — с небольшими вкраплениями ирландцев и итальянцев, чтобы плавильный котел мог работать, как ему и положено. Что ж, котел бурлил вовсю — достаточно спросить Мейера Мейера, который, напротив, жил в районе, где евреев было раз-два и обчелся, и сверстники бегали за ним и вопили: «Расстреляем Мейера от живота веером». Ну а затем все кончилось чем-то вроде перемирия без разоружения между старожилами, дети которых пошли учиться в колледжи или освоили хорошие профессии и затем переехали в Риверхед или Калмспойнт. Новая волна иммиграции, захлестнувшая этот район, состояла в основном из граждан Соединенных Штатов, которые не владели английским и которые пользовались всеми правами и привилегиями представителей нацменьшинств, то есть им мало платили, с них дорого брали, их презирали, поколачивали и вообще делали все, чтобы создалось впечатление, что Пуэрто-Рико — не прекрасный солнечный остров в Карибском море, а помойка на краю болота. Они быстро научились выбрасывать мусор из окон прямо во двор, потому как иначе крысы быстро явятся в квартиры за своей законной добычей. Кроме того, если к людям относиться как к мусору, их трудно осуждать за то, как они обращаются со своим собственным мусором. Кое-кто из пуэрториканцев задерживался здесь лишь для того, чтобы заработать деньги на обратный билет, кое-кто шел по тропинке, проторенной европейцами: они учились в школе, изучали английский, получали неплохие работы, после чего переезжали в более благоустроенные районы подальше от центра, занимая места, освобождаемые более состоятельными американцами, которые, в свою очередь, и вовсе покидали большой город, покупая дома в пригородах. Кое-кто оставался в трущобах, поддаваясь обработке на жерновах нищеты и задаваясь вопросом, не лучше ли было бы сейчас купаться в теплых и чистых водах Карибского моря, где единственной угрозой была барракуда.

 Длинноволосые молодые люди, наверное, казались пуэрториканцам, населявшим эти места, очередной волной иммигрантов. Как оказалось, предрассудки легко выворачиваются наизнанку: в каждом толстопузом угнетателе сидит тощая жертва, которая ждет, что ее отпустят на все четыре стороны. Хиппи, дети-цветы, или, если угодно, «придурки», пришли сюда в поисках мира, покоя и любви и были встречены с той же неприязнью, страхом и враждебностью, какую успели узнать пуэрториканцы со стороны прежних старожилов. Пуэрториканцы теперь сами излучали агрессивное недоброжелательство. Но что делать: нельзя долго навязывать людям определенный образ жизни, а потом требовать, чтобы они вдруг забыли его и стали жить по-новому. Нельзя пихнуть их в канаву и затем требовать понимания того, почему сыновья и дочери преуспевающих американцев норовят оказаться с ними рядом в той самой канаве, которая им так обрыдла. Если насилие абсурдно в своей основе, то ситуация, при которой одни жертвы нападают на других жертв, по меньшей мере, трагикомична. Именно такая обстановка сложилась в южной части города, где молодежь, явившаяся пожить в нищете, была вынуждена покупать холодное и огнестрельное оружие, чтобы защититься от тех, кто тут жил в нищете многие годы. В последнее время сюда стали заезжать байкеры-мотоциклисты в кожаных куртках и со свастиками, испытывавшие к своим стальным лошадкам любовь, обычно направляемую на женщин. Байкеры внесли в жизнь района еще больше тревоги и добавили непредсказуемости и в без того напряженную ситуацию.

 Пуэрториканцы, с которыми сегодня общался Карелла, не получали удовольствия от разговоров с полицейскими. Полиция ассоциировалась у них с незаконными арестами, взятками и притеснениями. Карелла подумал, что Альф Делгадо, единственный пуэрториканец, работавший у них в отделе, конечно, справился бы с задачей куда лучше, но, что делать, Стив уже ввязался во все это. И он терпеливо опрашивал местных жителей, показывал фотографию и выслушивал стандартные ответы: «Нет, не знаю… Не видел… Они все для меня на одно лицо».

 Байкера звали Янк — свое имя он вывел белой краской на кожаной куртке слева, над сердцем. У него были длинные черные патлы, густая бородища, голубые глаза. Правый глаз отчасти открывал шрам, который, сбегая со лба к щеке, изуродовал веко. Помимо кожаной куртки у Янка имелись все привычные байкеровские атрибуты: мятая бейсбольная кепка (шлем был привязан к седлу мотоцикла, оставленного у тротуара), черная тенниска с белыми подтеками от частых стирок, грубые черные брюки, ремень с большой пряжкой, черные высокие ботинки. Янк сидел, покачиваясь на стуле. За его спиной была витрина магазина, торговавшего плакатами, и на одном из них красовался Линдон Джонсон на мотоцикле. Янк курил и не сводил восхищенного взгляда с той сверкающей хромом скульптуры, каковую являл собой мотоцикл на плакате. Не поднимая глаз на Кареллу, Янк почувствовал в нем полицейского. Впрочем, байкерам было наплевать на полицию, они свято верили, что истинная полиция — это они, а все прочие — отребье, с которым нечего церемониться.

 Карелла не стал ходить вокруг да около. Он показал парню значок, удостоверение и сказал, что работает детективом в Восемьдесят седьмом участке.

 Янк бросил на него холодно-неодобрительный взгляд, затянулся сигарой и процедил:

 — Ну и что?

 — То, что я рассчитываю на твою помощь.

 — В чем?

 — Ты тут живешь?

 — Угу.

 — Давно?

 — Несколько недель назад прикатили сюда втроем из Калифорнии.

 — Скитальцы?

 — Мобильный отряд.

 — Где живете?

 — То здесь, то там.

 — А точнее?

 — Где примут. Впрочем, членам нашего клуба оказывают теплый прием по всей стране.

 — Где вам оказали радушный прием на этот раз?

 — За углом.

 — За которым?

 — На Рутланде… Послушайте, если я все верно понял, то вы хотите, чтобы я кого-то опознал? Ну так в чем дело? Или вы подозреваете меня в каком-то жутком преступлении?

 — Ты задумал какое-то жуткое преступление?

 — Мотоцикл припаркован на законных основаниях. Я сижу, курю сигару, размышляю. Это противозаконно?

 — Ни в коем случае!

 — Так в чем проблема?

 Карелла вынул записную книжку, извлек из нее фотографию и показал Янку со словами:

 — Узнаешь?

 Янк придал стулу нормальное положение, выпустил клуб дыма, а потом, уложив фотографию на колени, стал сосредоточенно вглядываться в нее. После долгой паузы он сообщил:

 — Никогда не встречал.

 Он вернул фотографию Карелле, снова откинулся на стуле так, что тот оказался на задних ножках и выпустил очередной клуб сигарного дыма.

 — Разреши узнать твое полное имя, — сказал Карелла.

 — Зачем?

 — Вдруг мне снова захочется вступить с тобой в контакт?

 — С какой стати вам захочется снова вступать со мной в контакт. Я же сказал, что никогда не встречал этого парня.

 — Да, но бывает, что люди узнают что-то новое. Раз вы столь мобильны.

 — Вот что я вам скажу, — Янк широко улыбнулся, — радуясь своей находчивости. — Лучше вы скажите мне ваше полное имя. Если я что-то такое узнаю, то дам вам знать. — Он пустил два аккуратных кольца дыма и спросил: — Подходит?

 — Ты уже знаешь мое полное имя, — напомнил Карелла.

 — Ну и память у меня, — покачал головой Янк и снова широко улыбнулся.

 — Ну ладно, до встречи, — сказал Карелла.

 — Не очень-то на это рассчитывайте, — предупредил его Янк. 

6

 В среду без четверти час в детективный отдел позвонила Августа Блер и попросила соединить ее с детективом Клингом, который, воспользовавшись перерывом на ланч, преспокойно дремал в дальней комнате. Мейер осведомился, не может ли Клинг перезвонить, но Августа, тяжело дыша, сказала, что в ее распоряжении всего одна минута, и она была бы признательна, если бы Мейер все-таки позвал Клинга. Она добавила, что ее звонок связан с ограблением. Мейер неохотно пошел будить Клинга, который, напротив, узнав, кто его спрашивает, весьма обрадовался, что так внезапно прервали его сон. Он на всех парах понесся в отдел, схватил трубку и сказал:

 — Здравствуйте, мисс Блер. Как поживаете?

 — Отлично. Я весь день пытаюсь позвонить вам, мистер Клинг, но это мой первый перерыв… Мы начали в девять, и я не знала, когда вы приходите на работу.

 — Я уже был в отделе, — сообщил Берт.

 — Выходит, зря я тогда не позвонила. Ну неважно, теперь я дозвонилась и мне надо уже бежать… Вы не могли бы сюда приехать, мистер Клинг?

 — А где вы?

 — «Шеффер фотографи». Холл-авеню, пятьсот восемьдесят. Пятый этаж.

 — Хорошо, я приеду. А что случилось?

 — Дело в том, что, когда я стала прибирать квартиру, я обнаружила кое-что, не имеющее ко мне никакого отношения. Похоже, вор оставил это случайно…

 — Я еду, — сказал Клинг, — но что же все-таки вы нашли, мисс Блер?

 — Я вам все покажу, но мне уже пора.

 — Отлично, но я…

 Но она уже положила трубку.

 Студия «Шеффер фотографи» занимала весь пятый этаж дома по Холл-авеню. Секретарша, симпатичная блондиночка, говорившая с немецким акцентом, сообщила Клингу, что Августа Блер предупредила о его приходе, и объяснила, куда ему надо идти. Студия находилась в конце длинного коридора, увешанного образцами продукции «Шеффер фотографи». Судя по снимкам, студия в основном специализировалась на рекламе новых фасонов одежды. Клинг, хотя и не являлся постоянным подписчиком журнала «Вог», тем не менее узнал половину из моделей, работавших на агентство. Правда, он так и не увидел ни одной фотографии Августы Блер. Похоже, она действительно работала в этой области совсем недавно.

 Дверь в студию была закрыта. Клинг приоткрыл ее и увидел большое помещение с верхним потолочным светом. В дальнем конце имелось возвышение, с красным бумажным задником. На полу стояли четыре блока питания, от которых тянулись провода к стробоскопическим лампам на подставках. Их серые, похожие на зонтики, отражатели были направлены на возвышение. Рыжая Августа Блер в красной блузке, красном джемпере, красных гольфах и красных туфлях стояла на платформе у задника. Справа от помоста, сложив руки на груди, стояла девушка в джинсах и свитере. Фотограф и его ассистент сгорбились у «Полароида» на треножнике. Они сделали несколько снимков, причем всякий раз, когда открывался затвор объектива, мигал строб. Затем, похоже, довольные тем, как все выходит, они заменили «Полароид» на «Никон». Августа увидела Клинга и помахала ему рукой. Фотограф обернулся.

 — Что вам? — спросил он.

 — Это мой знакомый, — пояснила Августа.

 — А, ну ладно, — отозвался фотограф и махнул Клингу рукой. — Заходите, устраивайтесь. Ты готова, солнышко? Дэвид! Где Дэвид?!

 — Дэвид! — крикнул ассистент, и тогда появился человек, который до этого стоял у стены, где был телефон. Его заслоняла ширма, на которой висели красные колготки. Человек подошел к Августе, быстро причесал ее и отошел в сторону.

 — Все в порядке? — спросил фотограф.

 — Я готова, — сказала Августа.

 — Отлично. Итак заголовок «Красное на красном». Да поможет нам Господь. Сама эта идея…

 — А что такого? Чем вас не устраивает заголовок? — подала голос девица в джинсах и свитере.

 — Боже упаси, Хелен, мне ставить под сомнение правильность подхода вашего журнала к проблеме… Итак, Гасси, ты понимаешь, что я хочу? Надо создать красное ощущение. Ты меня понимаешь? Чтобы все вопило, полыхало, как в аду. Ты меня поняла?

 — Кажется, да! — отозвалась Августа.

 — Нам нужна красная вспышка, — сказала Хелен. — Пожар.

 — Так, почему тут «проксар»? — вдруг завопил фотограф.

 — Я думал, мы делаем крупный план, — ответил ассистент.

 — Ничего подобного, Эдди, убери его.

 — Как скажешь, — проговорил тот и начал отвинчивать линзу.

 — Дэвид, поправь у нее эту прядь.

 — Где?

 — Да вот, над глазом. Неужели не видишь?

 — А, вижу… Сейчас.

 — Вот так, отлично. Эдди, как у нас дела?

 — Порядок.

 — Гасси?

 — Я готова.

 — Отлично. Начинаем. Ну-ка, Гасси, изобрази красное зарево. Так, чтобы весь город запылал. Хорошо! Немного наклони голову. Умница! Теперь улыбочку! Покажи зубы. И раскинь руки. Вот, правильно. Ты проникаешься настроением. Пожар. Всепоглощающий огонь. Пусть огнедышащая лава вскипает в тебе, извергается из тебя… Так, теперь другим боком. Голову в ту сторону. Руки… Нет не убирай. Отлично! Ну-ка шагни на меня. Только не надо так красться. Нам нужно красное, не синее. Энергично, весело. Взрыв!.. Вот так, бедро вперед. Молодчина! Резче. Шире открыть глаза. Откинь волосы. Вот так. Хорошо!

 В течение получаса Клинг наблюдал, как Августа Блер демонстрировала перед объективом самые разные позы и выражения лица, делая акробатические пируэты, причем во всех положениях она казалась ему неизменно обворожительной. В помещении стояла тишина, которую нарушали лишь возгласы фотографа и щелканье затвора фотокамеры, фотограф одобрял, сердился, уговаривал, хвалил, изобретал варианты, причем речь его журчала негромко, так, что ее слышала только Августа, и это журчание сопровождали щелчки камеры. Клинг следил за спектаклем, затаив дыхание. Накануне, посетив Августу, он был пленен ее красотой, теперь его поражала жизненная сила, бившая через край. Вчера, вернувшись в обворованную квартиру, она была мрачна и удручена, отчего ее красота казалась несколько безжизненной. Теперь же, участвуя в спектакле «Красное на красном», выполняя указания режиссера-фотографа, она стала совсем другим человеком, и Клинг вдруг подумал сколько же лиц у этой самой Августы Блер — и сколько из них ему суждено увидеть?

 — Отлично, Гасси, — сказал фотограф. — Теперь перерыв на десять минут. Потом продолжим. Хелен, Эдди, как насчет кофе?

 — Сейчас.

 Августа сошла с возвышения и направилась к двери, где стоял Клинг.

 — Привет, — сказала она и улыбнулась. — Извините, что заставила вас долго ждать.

 — Я отлично провел время.

 — Так в чем ты хочешь, чтобы я ее снял, Хелен? — между тем спрашивал фотограф.

 — Сначала вот в этой полосатой кофте.

 — Значит, всего в двух кофтах?

 — Да, но брюки одни и те же.

 — Понял. Две кофты, одни брюки. Ты не хочешь познакомить меня с твоим приятелем, Гасси? — осведомился он, направляясь к Августе и Берту.

 — Рик Шеффер, — сказала она. — Детектив Клинг. Простите, я даже не знаю, как вас зовут.

 — Берт, — сказал Клинг.

 — Рад познакомиться, — сказал Шеффер, они обменялись рукопожатиями, потом Шеффер спросил: — Это насчет кражи?

 — Да, — ответил Клинг.

 — Ладно, не буду мешать, — сказал Шеффер. — Гасси, мы будем снимать тебя в полосатой кофте, как только сменим задник, ладно?

 — Ладно, я буду готова.

 — Отлично. Рад был познакомиться с вами, Берт. — И Шеффер двинулся туда, где двое мужчин разворачивали синий бумажный рулон.

 — Ну, так что вы нашли? — спросил Берт.

 — Это у меня в сумке, — улыбнулась Августа и направилась к скамейке у стены. Клинг за ней.

 — Извините, что все идет в таком темпе, но мне платят двадцать пять долларов в час и потому не хотят, чтобы я проводила это время в разговорах.

 Она выудила из сумки шариковую ручку и вручила Клингу. Хотя Августа успела захватать ее своими пальцами, он по привычке подставил носовой платок, в который и завернул вещественное доказательство. Верхняя часть ручки была металлической, «под золото», нижняя — из черной пластмассы. Такие ручки выдаются в качестве премии покупателям. На черной пластмассе виднелись белые буквы: «Сульцбахер реалти, Калмспойнт, Ашмид-авеню, 1142».

 — Вы уверены, что ручка не ваша? — спросил Клинг.

 — Абсолютно. Это может помочь?

 — Начало уже есть! Спасибо.

 Августа обернулась, посмотрела на мужчин, работавших с синей бумагой, и спросила:

 — Который час, Берт?

 — Почти два. Когда вам позвонить? Августа — или Гасси?

 — Все зависит от того, чем мы будем заниматься, — с улыбкой сказала она.

 — А что мы делаем сегодня вечером?

 — Сегодня вечером я занята.

 — А как насчет завтра?

 Августа Блер бросила на него короткий взгляд и затем, словно приняв решение сказала:

 — Сейчас посмотрю свое расписание. — Она вынула из сумки дневник, спросила: — Завтра у нас четверг? — И, не дожидаясь ответа, раскрыла книжечку на странице «22 апреля, четверг», потом произнесла со вздохом: — Завтра тоже занята.

 Клинг уже было решил, что ему дали понять, чтобы он оставил все надежды, как последовал сюрприз:

 — У меня свободна суббота! — сообщила Августа.

 — Отлично, — сказал Берт. — Пообедаем?

 — С удовольствием.

 — А потом в кино?

 — А может, все в обратном порядке? Если вас не испугает мой вид, можете подобрать меня в студии. Примерно в шесть, в шесть пятнадцать. Тогда мы сходим на первый вечерний сеанс, а потом съедим по гамбургеру. Вы когда заканчиваете в субботу?

 — К шести управлюсь.

 — Отлично. Моего фотографа будут звать Джерри Блум. Студия на Конкорде, дом номер тысяча двести четыре. Второй этаж. Запишете?

 — Зачем? — отозвался Клинг. — Джерри Блум, Конкорд, тысяча двести четыре, шесть вечера, суббота.

 — Гасси! — крикнул Шеффер. — Пора!

 — До субботы, — сказала Августа и, снова удивив Берта, поднесла к губам кончики пальцев, послала ему воздушный поцелуй и направилась к нетерпеливо переминавшемуся с ноги на ногу Рику Шефферу.

 Клинг стоял растерянно моргая.

 Ашмид-авеню находилась неподалеку от делового центра Калмспойнта и Музыкальной академии. Когда Клингу было семнадцать, он отправился на свидание с девочкой, которая жила в этом районе, и с тех пор зарекся здесь бывать. Они договорились встретиться в половине девятого, он выехал из Риверхеда ровно в семь, сел на поезд у Аллена и ехал полтора часа до Кингстон-Парквей, как ему и было велено, затем он бесповоротно заплутал в лабиринте улочек с незнакомыми названиями и явился в дом своей возлюбленной в десять вечера. Открывшая дверь мать сообщила, что дочь ушла с подругой в кино, а когда Клинг робко попросил разрешения подождать, та ответила: «Думаю, это ни к чему». С тех пор он бывал в Калмспойнте крайне редко, да и то все больше по делам службы.

 «Сульцбахер реалти» находилась в двухэтажном здании между супермаркетом и винным магазином. Вход был как раз между двух витрин, в которых выставили фотографии домов этого района. Через витрину Клинг увидел комнату, а в ней два стола. За одним сидел человек и читал какую-то книгу. Когда Клинг вошел, он оторвался от чтения.

 — Чем-то могу быть вам полезен? — спросил он, поздоровавшись.

 На нем был коричневый деловой костюм, белая рубашка, полосатый галстук. На лацкане виднелся значок местной Торговой палаты, из нагрудного кармана торчало несколько сигар.

 — Надеюсь, — сказал Клинг и представился, предъявив значок и удостоверение. — Мне хотелось бы задать вам несколько вопросов, — добавил он.

 — Присаживайтесь, — сказал человек в коричневом костюме, показывая на деревянный стул у стола. — Меня зовут Фред Липтон, и я готов помочь, чем могу.

 — Мистер Липтон, одну из ваших фирменных ручек нашли в квартире, где была совершена кража…

 — Одну из фирменных ручек?

 — Да, на ней вытиснено название фирмы.

 — Ах, да! Конечно. Это Нат заказал ручки, чтобы лучше разрекламировать нашу деятельность.

 — Нат?

 — Президент нашей фирмы. Нат Сульцбахер. Я-то лишь менеджер по продажам. — Липтон открыл верхний ящик стола и выложил на стол с полдюжины шариковых ручек. — Вот эти? — спросил он.

 Клинг взял одну, осмотрел и кивнул:

 — Да, наша похожа на эту.

 Тут отворилась дверь и вошел высокий темноволосый человек.

 — Привет, Фред, — сказал он. — Ну, много домов продал?

 Мистер Сульцбахер, это детектив…

 — Клинг.

 — Да, детектив Клинг. Он расследует квартирную кражу.

 — Вот как? — удивленно поднял брови Сульцбахер. — И что же?

 — Они нашли там одну из наших ручек.

 — Правда? Разрешите взглянуть.

 — У меня ее нет с собой.

 — Как же я смогу ее тоща опознать?

 — На ней название вашей фирмы…

 — Вот как? Так что же вас конкретно интересует, молодой человек?

 — Ну, раз ручка оказалась на месте преступления…

 — Надеюсь, вы не подозреваете нас в квартирной краже?

 — Нет, нет, просто я подумал…

 — Потому что мы не домушники. Мы торгуем недвижимостью. В том числе и домами. Но по квартирам не шарим.

 — Никто и не подозревает вас или мистера Липтона в кражах. Но мне хотелось бы знать, как вы раздаете ручки.

 — Знаете, сколько таких ручек я заказал? — спросил Клинга Сульцбахер.

 — Сколько?

 — Пять тысяч.

 — Неплохо! — воскликнул Клинг.

 — А за последние полгода мы раздали примерно половину запаса. Ну уж две тысячи, по крайней мере, ушли… Неужели вы думаете, я запомнил, кому именно достались ручки?

 — Но скажите, вы раздавали их клиентам или…

 — В основном клиентам, но и случайным посетителям тоже доставалось. Например, кто-то заходит к нам, задает вопросы о покупке недвижимости, и мы на прощание даем ему ручку, чтобы он не забыл название нашей фирмы. Как-никак в Калмспойнте хватает подобных учреждений.

 — Вот как? — огорченно протянул Клинг.

 — Вот так, — подтвердил Сульцбахер. — Извините.

 — Это вы меня извините, — сказал Клинг.

 На сей раз уже никто не заподозрил ошибку. В конверте, который прибыл с дневной почтой, была еще одна фотокопия портрета Джорджа Вашингтона, каковую тотчас же прикнопили к доске объявлений, где тем самым образовалась своеобразная портретная галерея. Два Дж. Эдгара Гувера и два Джорджа Вашингтона.

 — Что он хочет этим сказать? — спросил Хоуз.

 — Понятия не имею, — ответил Карелла.

 — Но это он нарочно, — сказал Мейер.

 — Вне всякого сомнения.

 Трое детективов стояли у доски и созерцали портреты, словно находились в музее.

 — Откуда он берет портреты? — спросил Хоуз.

 — Отовсюду, — ответил Карелла. — Из книг, журналов. Из газет.

 — Значит, это все равно не наведет на его след?.. — грустно осведомился Хоуз.

 — Нет. Даже если мы найдем источник, что толку?

 — Это точно.

 — Главное, понять, к чему он клонит.

 — Что мы пока поняли? — спросил Мейер.

 — Пока нам известно, что он хочет похитить полмиллиона долларов тридцатого апреля, — сказал Хоуз.

 — Это не совсем так, — поправил его Карелла.

 — То есть?

 — Он сказал: «С вашей помощью». Помните? Он сказал, что хочет похитить с нашей помощью полмиллиона долларов в последний день апреля.

 — С чьей помощью? — переспросил Мейер.

 — С нашей, — повторил Карелла.

 — А может, он имел в виду только тебя? Как-никак он говорил именно с тобой.

 — Может и так, — согласился Карелла.

 — И конверты адресованы именно тебе. Может, он считает, что у тебя с ним есть что-то общее.

 — У нас действительно есть кое-что общее.

 — Что же?

 — Мы стреляли друг в друга. Чуть не умерли. Но выжили.

 — Что ты можешь сказать? — спросил Хоуз.

 — В каком смысле?

 — Ну, есть у тебя какие-то соображения, почему он посылает тебе эти портреты?

 — Никаких соображений, — развел руками Карелла.

 — Гувер и Вашингтон, — пробормотал Мейер. — Что, собственно, между ними общего? 

7

 «Дело Иисуса», как окрестили дело распятого молодого человека язычники из Восемьдесят седьмого участка, продвигалось крайне медленно. Пока так и не удалось опознать труп, и Карелла опасался, что если в ближайшие несколько дней они не сумеют установить личность покойного, то «Дело», скорее всего, придется списывать в архив. Пока они не установят, что мистер такой-то был убит неизвестным лицом или лицами, он будет носить имя, которое дал ему доктор Кортес из «скорой» — «труп». Очередной ярлык, думал Карелла. Труп. Безымянный труп. Безжизненная масса плоти и костей. Его никто не хватился, о его исчезновении никто и не подумал заявить, и он был похоронен на муниципальном кладбище за счет города. В городе и без того хватало жертв убийц — с именами, фамилиями, адресами, скорбящими родными и близкими, и потому было бы просто абсурдно заставлять и так перегруженных сверх всякой меры детективов тратить драгоценное время на розыски убийцы того, кто, словно призрак, бродил по улицам этого города и сгинул при загадочных обстоятельствах. Что и говорить, такие люди-призраки не вызывают у публики особого сочувствия.

 Утром в четверг, пока Карелла совершал обход магазинов в районе Харрисон-стрит, пошел сильный дождь. «Делу Иисуса» было уже четыре дня, и Карелла знал, что, если в самое ближайшее время он не отыщет какой-то след, папка окажется в архиве в «шкафу нераскрытых преступлений». Иначе говоря, это означало, что расследование закончено раз и навсегда. Не завершено, но закончено — или отложено до тех пор, пока случай не прольет на него дополнительный свет, а это может произойти через месяц, через год — или вообще не произойти никогда. Мысль о том, чтобы похоронить «Дело» через два дня после того, как похоронили его главного героя, казалась Карелле совершенно неприемлемой. Это вызывало в нем какой-то неосознанный протест. Причем не потому, что этот аноним умер мучительной смертью, распятый без креста, но потому, что, как подозревал Карелла, это затронуло какие-то его глубинные чувства. Он не был в церкви со дня свадьбы сестры, имевшей место более тринадцати лет назад, но помнил, какие чувства вызвали в нем священники с кадилами, запах ладана, мальчики в белом, прислуживавшие в алтаре, распятый Христос. В детстве он не отличался религиозностью, да и потом мысли о Боге редко посещали его. Но этот распятый человек в пустом доме странным образом был связан в сознании Кареллы со смертью ради спасения человечества, и он не мог примириться с мыслью, что эта смерть оказалась совершенно напрасной.

 Дождь поливал мостовые с такой яростью, с какой пулеметы обстреливают ничейную землю, за которую идет бой. Сверкнула молния, а затем раздался такой жуткий раскат грома, что Кареллу чуть не вытряхнуло из одежды. Карелла бросился к ближайшей двери, открыл ее, вошел в помещение, кое-как выжал мокрый плащ, вытер платком волосы. Только потом он осмотрелся и решил, что попал в картинную галерею, где демонстрируются работы какого-то скульптора. На длинных столах и полках были выставлены изображения, обнаженной девушки — то величиной с кулак, то высотой в три и даже четыре фута. Автор использовал лишь одну модель — высокую, стройную девушку с маленькими, хорошо очерченными грудками, узкими бедрами и длинными волосами до середины спины. Она то стояла, то сидела, то лежала на боку. Казалось, это все отражения одной и той же фигуры, запечатленной в разных зеркалах, которые уменьшали объект и фиксировали жизненную силу в материалах прочнее, нежели человеческая плоть. Карелла заинтересовался выставкой, стал внимательно разглядывать фигурки и не сразу обратил внимание на человека, вышедшего из задней комнаты, — высокого блондина, лет двадцати восьми с темными глазами и крупной головой с львиной гривой. Его левая нога была под толстым слоем бинтов, на правой Карелла заметил белую теннисную туфлю.

 Карелла мысленно отметил, что в настоящее время в этом городе десятки тысяч человек носят белые теннисные туфли — на правой, левой, а также обеих ногах. Правда, Карелла не мог сказать, у скольких из них имелись мастерские в нескольких кварталах от дома, где было совершено зверское убийство.

 — Чем могу быть полезен, сэр? — осведомился блондин на костылях.

 — Я из полиции, — сообщил Карелла.

 — Вот как?

 — Детектив Карелла. Восемьдесят седьмой участок.

 — Вот как? — снова произнес блондин. Он не попросил гостя предъявить значок или удостоверение, и Карелла не спешил это сделать.

 — Я расследую дело об убийстве, — сказал он.

 — Понятно… — Блондин проковылял к одному из длинных столов и примостился на краешке, рядом с бронзовой девицей, которая отдыхала, опустив глаза, напоминая позой нагую монахиню. — Сэнфорд Эллиот, — представился блондин. — Для друзей просто Сэнди. А скажите, кого убили?

 — Пока мы сами этого не знаем, — отозвался Карелла. — Я как раз и пытаюсь установить личность убитого, хожу по району…

 — Когда это случилось?

 — В прошлое воскресенье.

 — Меня в воскресенье не было в городе, — сказал блондин с некоторой поспешностью. Кареллу удивило, почему его собеседник так поспешил заявить о своем алиби, хотя тема убийства была затронута в самых общих чертах.

 — Вот как? Где же вы были?

 — В Бостоне. Я там провел уик-энд.

 — Бостон хороший город, — сказал Карелла.

 — Очень неплохой.

 — Так или иначе, я прошу местных жителей посмотреть на фотографию…

 — Я тут мало кого знаю, — сказал Эллиот. — Живу в городе с января, да и то больше держусь особняком. Работаю в студии в задней части дома и пытаюсь продавать скульптуры в этом магазинчике. У меня здесь мало знакомых.

 — Зато в магазине бывает много народу, — сказал Карелла.

 — Да, но я спрашиваю, как их зовут, только если они что-то у меня покупают.

 — Понимаю, — кивнул Карелла. — Но, может, вы все-таки взглянете на фотографию?

 — Если вам угодно. Хотя, повторяю, я тут мало кого знаю, — сказал Эллиот.

 — Вы вообще из Бостона?

 — Простите?

 — Я понял, что вы родом из Бостона.

 — Нет, я вообще-то из Орегона. Но в Бостоне учился. В школе изящных искусств при Бостонском университете.

 — И вы, значит, провели там воскресенье?

 — Да, ездил навестить друзей. Там их у меня как раз много.

 — А здесь мало?

 — Совершенно верно.

 — Вы повредили ногу до поездки или после?

 — До.

 — И поехали туда, уже передвигаясь на костылях?

 — Да.

 — Вы вели машину?

 — Нет, меня отвезла одна моя знакомая. Она позирует для меня, — и Эллиот кивком головы показал на скульптуры.

 — А что у вас с ногой?

 — Несчастный случай.

 — Перелом?

 — Нет, растянул лодыжку.

 — Иногда растяжение бывает хуже перелома.

 — Да, доктор мне тоже это говорил.

 — А кто ваш доктор?

 — А почему вас это интересует?

 — Так.

 — Мне кажется, доктор тут ни причем, — сказал Эллиот.

 — Скорее всего, — согласился Карелла. — Может, вы все-таки взглянете на снимок?

 — Послушайте, — вдруг закипятился хозяин. — Вы и так отняли у меня массу времени. Когда вы вошли, я работал. А когда я работаю, я не люблю отвлекаться.

 — Понимаю, — сказал Карелла. — Но все же взгляните.

 — Что толку. Я все равно этого парня не знаю. Все мои друзья живут в Бостоне.

 — Посмотрите, — сказал Карелла, протягивая фотографию Эллиоту.

 Тот мельком глянул на снимок и пробормотал:

 — Нет, я его не знаю.

 Карелла забрал снимок, положил в блокнот, спрятал его в карман, поднял воротник плаща и, сказав «спасибо», вышел на улицу. Там по-прежнему дождь лил как из ведра, и Стив припустил во всю прыть, пока не оказался возле кафе на углу. Войдя внутрь, он немного пофыркал, покачал головой, как это делают те, кто спасается бегством от ливня, потом снял плащ, повесил на вешалку, а сам сел на табурет у стойки. Когда на него обратила внимание официантка, он заказал кофе и пирог с сыром.

 Сэнфорд Эллиот его сильно настораживал.

 Кареллу настораживали белая теннисная туфля и забинтованная левая нога. Его настораживала та поспешность, с которой Эллиот выложил свое алиби. Его настораживало, что человек на костылях решил совершить путешествие в Бостон, пусть даже кто-то изъявил готовность его туда отвезти.

 Откуда Эллиот знал, что убит мужчина? Карелла не успел даже вынуть фотографию, а тот сказал: «Я все равно этого парня не знаю». Он сказал «этого парня». Но Карелла не уточнял, кого убили — мужчину или женщину. И почему он не пожелал назвать имя своего врача?

 Кареллу настораживало и что-то еще, но пока он сам толком не мог понять, что именно.

 Официантка поставила перед ним кофе, пролив его на блюдце. Карелла сделал глоток, откусил от пирога, потом положил на блюдце салфетку. Внезапно он понял, что еще его настораживало. Он подумал, не имеет ли смысла снова посетить Сэнфорда Эллиота. Если Эллиот действительно работал, когда вошел Карелла, то не исключено, что его натурщица была там же. Карелла решил, однако, поговорить с ней наедине в отсутствие скульптора. Он допил кофе, доел пирог, потом позвонил в отдел узнать, нет ли каких новостей. Мейер Мейер, снявший трубку, сказал, что на имя Кареллы поступил очередной манильский конверт. Карелла попросил его вскрыть корреспонденцию.

 — Там самолет, — сказал Мейер.

 — Что?

 — Фотография самолета.

 — Какого?

 — Понятия не имею.

 Опознание летательного аппарата произвел Коттон Хоуз.

 — Это «Зеро», — авторитетно заявил он, стоя перед доской объявлений, где к двум портретам Гувера и двум Вашингтона добавилось изображение японского истребителя 40-х годов. Коттон Хоуз во время Второй мировой служил на торпедном катере на Тихом океане. Надо полагать, он разбирался в японских военных самолетах. Так или иначе, Мейер ему безоговорочно поверил.

 — Но почему? — спросил он.

 — Убей меня, не знаю. Какая, скажи на милость, связь между портретами Гувера, Вашингтона и фотографией японского истребителя.

 — Может, японцы затеяли напасть на ФБР в Вашингтоне? — предположил Мейер.

 — Правильно, — кивнул Хоуз. — Шесть эскадрилий «Зеро» на бреющем полете пройдут над Пенсильвания-авеню!

 — Новый Пёрл-Харбор?

 — Да, начало Третьей мировой, не иначе.

 — А что, — сказал Мейер, — ничего другого на ум не приходит.

 — Глухой смекнул, что Восемьдесят седьмой — последний оплот Америки, и надеется, что мы протрубим боевую тревогу.

 — Вот ты и протруби тревогу, Коттон.

 — Знаешь, что я думаю? — сказал Хоуз.

 — Ну, скорее говори!

 — По-моему, он нас разыгрывает. И между этими фотокопиями нет никакой связи.

 — Но зачем тогда он их нам присылает?

 — Чтобы сбить с толку. Он вырезает картинки из книг и журналов, делает фотокопии и присылает их нам, чтобы мы поломали голову над тем, что это значит. А это не значит ровным счетом ничего.

 — А как насчет угрозы?

 — В смысле, что Карелла поможет ему украсть полмиллиона долларов? После дождичка в четверг.

 — Коттон, знаешь, что я тебе скажу?

 — Что, Мейер?

 — Если бы это был кто-то другой, я сказал бы, что ты прав. Но это Глухой. А он слов на ветер не бросает. Если он обещает что-то устроить, будь спокоен, за ним не заржавеет. Я не знаю, какая связь между этими картинками, но она точно есть, и, главное, он рассчитывает, что мы ее вычислим.

 — Но с какой стати?

 — Потому что, как только мы установим связь, он выкинет что-нибудь этакое. Связанное с этим, но не совсем…

 — Знаешь, что я скажу, Коттон?

 — Да, Мейер?

 — Коттон! — В глазах Мейера засверкали опасные огоньки. — Этот человек — исчадье ада!

 — Спокойно, дружище, — сказал Хоуз.

 — Коттон, я его ненавижу, Коттон, как ужасно, что он возник в моей жизни.

 — Возьми себя в руки, старина.

 — Как мы можем разгадать его дьявольский замысел, если…

 — Мейер, не надо.

 — Как можем мы надеяться понять, что означают эти картинки? Два Гувера, два Вашингтона, теперь «Зеро»… Чертов японский истребитель! — Мейер ткнул пальцем в последнюю картинку и сказал: — Вот именно. Зеро. Ноль. Может, он это и хотел нам втолковать?

 — Что именно?

 — То, что у нас нет против него ничего. Ноль. Большой жирный ноль. Зеро…

 — Может, тебе выпить чашечку кофе? — участливо осведомился Коттон Хоуз.

 Карелла прочесал четыре дома на Портер-стрит, пока не обнаружил на одном из почтовых ящиков надпись «Генри Скафале». Он постучал в дверь квартиры.

 — Кто там? — услышал он голос за дверью и сказал:

 — Детектив Карелла.

 Возникла короткая пауза, потом шаги к двери. Дверь приоткрылась. В щелочке показалось лицо Боба Кармоди.

 — Да! — сказал он. — Я вас слушаю.

 — Здесь Мери Маргарет?

 — Может быть. А что?

 — Мне надо с ней поговорить.

 — О чем?

 — Она здесь?

 — Может, вы зайдете, когда у вас будет ордер? — спросил Боб и попытался закрыть дверь.

 Карелла быстро вставил ногу в проем и сказал:

 — Могу, конечно, достать и ордер, но от прогулки в наше управление настроение у меня не улучшится, Боб. Ну, что на это скажешь?

 — Впусти его, Боб, — раздался женский голос.

 Боб поморщился, но открыл дверь и отступил в сторону, пропуская Кареллу. Мери Маргарет находилась в комнате.

 Рядом с ней на большом матрасе устроилась пухлая девушка в джинсах и розовом свитере. Они сидели, прислонившись спинами к стене. Напротив них расположился Хэнк, опустив подбородок на спинку стула. Он покосился на Кареллу.

 — Привет, Мери Маргарет, — начал Карелла.

 — Привет, — вяло отозвалась она.

 — Хочу поговорить с вами.

 — Говорите.

 — С глазу на глаз.

 — Где прикажете? Тут только одна комната и сортир.

 — Может, в коридоре?

 Мери Маргарет пожала плечами, поправила волосы, грациозным движением встала с матраса, на котором сидела скрестив ноги, и вышла в коридор. Карелла последовал за ней и прикрыл дверь.

 — Вы позируете для скульптора по имени Сэнди Эллиот? — спросил Карелла.

 — А что, это запрещено законом? Между прочим, мне уже девятнадцать лет.

 — Нет, это не запрещено законом.

 — Ну что ж, я действительно позирую. Но откуда вы про это узнали?

 — Видел его работы. Сходство поразительное. Вы, может, еще и возите его на машине?

 — Что вы хотите этим сказать?

 — Вы не возили его в Бостон в прошлый уик-энд?

 — Возила.

 — А вы позировали ему сегодня, когда я заходил в его студию?

 — Я не знаю, когда вы туда заходили.

 — Тогда начнем с первой части. Вы ему сегодня позировали?

 — Да.

 — В какое время?

 — Часов с десяти.

 — Я был там в одиннадцать.

 — Я про это первый раз слышу.

 — Сэнди не говорил, что я заходил?

 — Нет.

 — Что у Сэнди с ногой?

 — Он мне не говорил.

 — Когда вы последний раз ему позировали?

 — В смысле до сегодняшнего дня?

 — Да.

 — В четверг.

 Карелла вынул маленький пластиковый календарик из бумажника, посмотрел и сказал:

 — Стало быть, пятнадцатого апреля?

 — Наверное.

 — Он и тогда уже был на костылях?

 — Значит, он повредил ногу между восьмым и пятнадцатым апреля, так?

 — Наверное. Но какая, собственно, разница, когда он…

 — Где вы были с ним в Бостоне?

 — Ну, в разных местах.

 — А поточнее?

 — Я плохо знаю Бостон. Сэнди говорил мне, куда ехать…

 — Когда вы уехали в Бостон?

 — В пятницу.

 — Шестнадцатого?

 — Ну да…

 — Какая у вас была машина?

 — Его машина.

 — А поточнее?

 — Маленький «фольксваген».

 — Не очень-то удобно везти в маленьком «фольксвагене» человека с костылями?

 Мери Маргарет что-то хмыкнула.

 — Сколько времени ушло на дорогу?

 — Ну, часа четыре, может, пять. Точно не помню.

 — Во сколько выехали?

 — Отсюда?

 — Отсюда.

 — Утром. Часов в девять, десять. Я не помню, во сколько именно.

 — Вернулись вечером?

 — Нет, мы остались на несколько дней.

 — Где жили?

 — У одного из знакомых Сэнди.

 — А когда вернулись?

 — В понедельник поздно вечером.

 — А сегодня снова позировали ему?

 — Да.

 — Сколько он вам за это платит? — спросил Карелла. Мери Маргарет замялась.

 — Сколько он вам за это платит? — повторил свой вопрос Карелла.

 — Сэнди — мой друг, — наконец выдавила из себя Мери Маргарет. — Он не платит мне ничего.

 — Где вы ему позировали?

 — В задней комнате его магазина. У него там студия.

 — Вы с ним живете?

 — Я живу здесь. Но провожу у него довольно много времени.

 — Вы случайно не знаете, как фамилия доктора, который занимался его ногой.

 — Скажите, Мери Маргарет, Сэнди мог знать человека на снимке?

 — Это вы у него спросите.

 — Спрашивал.

 — И что он ответил?

 — Ответил, что не знает.

 — Значит, действительно не знает.

 — А вы?

 — И я тоже.

 — Знаете, что я вам скажу, Мери Маргарет?

 — Что?

 — По-моему, Сэнди врет.

 Она пожала плечами.

 — И вы тоже врете, — добавил Карелла.

 — Почему?

 — Вот это я пока что не выяснил, — сказал Карелла.

 Он провел в квартире двадцать минут и вдруг услышал, как в замочной скважине поворачивается ключ. Он подумал, что вряд ли это вернулись Унгерманы, ведь они уехали до конца недели. Он решил, что это техник-смотритель совершает свой обход. Но затем мужской голос спросил: «Ну что, Карин, хорошо быть дома?», и он понял, что все-таки это, увы, вернулись Унгерманы. Он оказался в спальне, откуда нельзя было смыться через окно по пожарной лестнице. Единственный способ покинуть квартиру — через входную дверь. Он решил, что бессмысленно ждать, надо действовать как можно стремительней. Унгерманам было под шестьдесят, они вряд ли могли бы помешать ему покинуть квартиру. Проблема заключалась в том, как покинуть дом. Унгерман направлялся к спальне, в каждой руке у него было по чемодану, супруга шла следом. Она как раз собиралась снять шляпку, когда незваный гость пошел напролом. От его толчка Унгерман полетел навзничь. Он отпихнул миссис Унгерман, которая попыталась ухватить его за одежду, чтобы не упасть, как десять секунд назад упал ее муж. Примерно четыре секунды они исполняли причудливый танец — она пыталась ухватиться за него, а он, наоборот, стремился освободиться от ее объятий. Наконец ему это удалось — он толкнул ее так, что она отлетела к стене, и ринулся к двери. Он отпер дверь, выскочил в коридор и понесся к лестнице, услышав вопль мисс Унгерман.

 Он не стал спускаться вниз. Вместо этого он поднялся на крышу двенадцатиэтажного дома. Металлическая дверь, которая вела на крышу, была заперта. Тогда он разбежался, ударил по замку каблуком, вышиб его и, отворив дверь, стал подниматься на крышу. Оказавшись под открытым, усыпанным звездами небом, он на какое-то мгновение остановился, чтобы перевести дух. Потом он подбежал к парапету, измерил расстояние до крыши соседнего дома и прыгнул.

 К тому времени, как Гарри Унгерман дозвонился до полиции, незваный гость был уже в четырех кварталах от дома. Он сел в свой автомобиль и уехал.

 На сей раз он был на волосок от провала. 

8

 Если вы уж решили прокрасться в пустую квартиру, удостоверьтесь, что во время вашего пребывания она таковой и останется. Если же она вдруг начинает заполняться народом, не стоит злобно толкать пожилую женщину с больной спиной: она всего-навсего пытается ухватиться за вас, чтобы не упасть на свой копчик. Это неразумно, потому как во время того короткого гавота, который вы с ней станцуете, она неплохо рассмотрит вас, особенно если глаз у нее зоркий.

 Карин Унгерман, во-первых, обладала острым зрением, а во-вторых, была вне себя от ярости. Особенно ее взбесил котенок — этот коричневый мерзавец описал дорогое кресло в их спальне, обитое золотой парчой. Карин Унгерман была уверена, что пятно так и останется, сколько ни прыскай на пострадавшую обивку широко разрекламированным пятновыводителем. Первое, о чем она спросила Клинга, который явился утром, это возместит ли страховая компания ущерб, причиненный недостойным поведением котенка. Котенок как-никак был принесен в квартиру вором, а страховка покрывала ущерб от пожара и квартирных краж, стало быть, они обязаны раскошелиться. Клинг понятия не имел, как поведет себя страховая компания. Он явился на работу в восемь утра и тотчас же отправился по вызову на Ричардсон-драйв, 641. Его сейчас интересовало лишь одно: описание внешности квартирного вора.

 Унгерманы сообщили ему, что из квартиры, кажется, не пропало ничего, кроме броши — золото с жемчугом, но не исключено, что Карин просто подарила ее сестре, которая живет во Флориде, и забыла об этом. Вор, похоже, провел в квартире лишь несколько минут: был выдвинут только верхний ящик комода. К счастью, миссис Унгерман, уезжая из дома, обычно прятала свои драгоценности в галошу, которую прятала в платяном шкафу. Если вы дожили до шестидесяти восьми лет и за последние семнадцать лет вас обкрадывали четырежды, вы знаете, как бороться с негодяями. Но чтобы тебе подсунули в спальню котенка, который описал парчовое кресло! — это уж чересчур!

 — Как выглядел этот человек? — спросил миссис Унгерман Берт Клинг.

 — Он был высокий…

 — Какого примерно роста?

 — Повыше вас.

 — Примерно шесть футов, два дюйма, — подсказал мистер Унгерман.

 — Как был одет?

 — В темном. По-моему, в черном.

 — А по-моему в синем, — сказал мистер Унгерман.

 — По крайней мере, все было темное — брюки, рубашка, куртка, — отозвалась его супруга.

 — Какой свитер?

 — Водолазка.

 — Негр или белый?

 — Белый. Мы видели часть лица.

 — Что значит «часть»?

 — Мы видели лоб и глаза. На нем было что-то вроде маски.

 — Какая маска?

 — Из платка. От переносицы и до подбородка.

 — Значит, глаза вы видели?

 — Да. И лоб.

 — И волосы, — добавил мистер Унгерман. — Головного убора на нем не было.

 — Какого цвета у него глаза?

 — Карие.

 — А волосы?

 — Черные.

 — Прямые, волнистые, курчавые?

 — Курчавые…

 — Длинные или короткие?

 — Средней длины, — сказала миссис Унгерман.

 — Что-нибудь еще вы заметили?

 — Ничего. Он очень торопился, — сказал Унгерман.

 — На его месте я тоже заторопилась бы, — прошептала миссис Унгерман, — если бы моя кошка нагадила на чужое дорогое кресло.

 С утра детектив Стив Карелла явился в уголовный суд, где под присягой дал следующие показания:

 «Я, детектив полицейского управления, работаю в 87-м участке.

 На основе собственных впечатлений и показаний судмедэксперта я располагаю информацией, суть которой сводится к следующему: совершено убийство. Расследованием установлено:

 19 апреля сего года некто Джордж Бокк, без определенного места жительства, обнаружил в пустом доме номер 433 по Северной Харрисон-стрит (квартира 51) неопознанный труп. На груди покойного имелась колотая рана. Кроме того, тело было прибито к стене костыльными гвоздями (по одному костылю вбито в ладони, раскинутых по сторонам рук, и один в скрещенные ноги). По заключению судмедэксперта, смерть наступила вечером 18 апреля от внутреннего кровоизлияния от проникающего ранения.

 При обыске указанного дома по Сев. Харрисон в квартире 52 (в том же коридоре, где расположена квартира 51) найдена белая теннисная туфля на левую ногу двенадцатого размера.

 22 апреля, совершая обход района с фотографией погибшего для опознания, я, детектив Карелла, вошел в магазин, принадлежащий Сэнфорду Эллиоту, по адресу Кингс-серкл, 1211, приблизительно в четырех кварталах от дома, где был обнаружен труп. Сэнфорд Эллиот передвигался на костылях, и его левая нога была забинтована. Его правая нога была обута в белую теннисную туфлю, парная которой, по-видимому, и была обнаружена при осмотре дома 433 по Северной Харрисон-стрит.

 При допросе Сэнфорд Эллиот показал, что 18 апреля находился в Бостоне и не знает того, кто запечатлен на предъявленном для опознания снимке.

 Исходя из вышеизложенной достоверной информации, я имею все основания полагать, что упомянутая теннисная туфля является вещественным доказательством в деле об убийстве и могла вполне принадлежать Сэнфорду Эллиоту и находиться в доме 1211 по Кингс-серкл.

 В связи с этим почтительнейше прошу суд выдать ордер на обыск помещения, принадлежащего Сэнфорду Эллиоту (первый этаж дома 1211 по Кингс-серкл), и на личный досмотр самого С. Эллиота с целью установления наличия дополнительных вещественных доказательств и предъявления их суду.

 Детектив второго класса, Стивен Луис Карелла.

 Значок № 764–5632, 87-й участок».

 Карелла перечитал заявление и решил, что получилось слабовато. Единственной зацепкой было наличие у Сэнфорда Эллиота теннисной туфли, но это была весьма распространенная разновидность обуви. Карелла также отдавал себе отчет, что ордер, выданный на столь шатких основаниях, впоследствии может быть оспорен и защитой, и по ее ходатайству вещественные доказательства, добытые в ходе обыска, могут быть не приняты к рассмотрению судом. Короче, Карелла был даже слегка удивлен, но от того не менее признателен, когда судья подписал его заявление и дал санкцию на выдачу ордера.

 Это означало, что теперь Карелла получил юридические основания для ареста, если не Эллиота, то принадлежащего ему неодушевленного предмета.

 Если Карелла заручился поддержкой суда, то Клингу оказали содействие в отделе идентификации. На всякий случай он попросил ребят из отдела проверить и Фреда Липтона, и Ната Сульцбахера, агентов по продаже недвижимости из Калмспойнта, шариковая ручка с названием фирмы которых была обнаружена в обчищенной квартире Августы Блер. К великому удивлению Клинга, из отдела идентификации пришла информация, которая тотчас же превратила старину Липтона в одного из главных подозреваемых по делу о квартирных кражах. Клинг, правда, не сбросил со счета и Станислава Джаника, как претендента на лучшего исполнителя второстепенной роли, а именно, поставщика котят, но описание внешности, данное миссис Унгерман, не позволило слесарю претендовать на роль героя-домушника. Она утверждала, что у этого человека карие глаза и черные волосы. Джаник, напротив, был невысок и почти полностью облысел. Кроме того, Клинг хорошо помнил голубые глаза слесаря за толстыми стеклами очков.