Запад (fb2)




Елизавета Сагирова Лето придёт во сне Часть 3. Запад

Лето (не) придёт во сне (I)

Сон проходит, но лето здесь — только летнего больше нет.
И прожектором по глазам бьёт с границы смертельный свет,
И зелёная гладь тайги прерывается белизной —
Звёзды падают в темноте, «будь со мной, до конца со мной».
Но конец неприглядно скор, и смеётся его оскал,
Громыхает, хохочет зло над чужими детьми река,
Разрывает туман в клочки гулкий рёв и надсадный крик,
Вдалеке колокольный звон отдаётся дырой внутри.
Litchi Claw
https://vk.com/thesingingiron

Глава 1 Обрыв

Машина, дожидавшаяся нас на берегу, была великолепна — огромная, блестящая и чёрная как ночь; тёмные стёкла в мельчайших деталях отражали плывущие по небу пушистые облака. Отразили они, к сожалению, и меня, за секунду до того, как один из гориллоподобных мужиков, что молчаливо сопровождали Ховрина всю дорогу, распахнул заднюю дверцу. Отражение мне совершенно не понравилось: опухшее, измазанное засохшей под носом и на губах кровью, растрёпанное, в лохмотьях красного платья и красных же чулок. Последнее почему-то расстроило меня больше всего: эти остатки былой роскоши сейчас выглядели до ужаса пошло.

Мужик попытался затолкать меня на заднее сиденье, но я упёрлась ногой в порог, а руками ухватилась за дверцу. Не потому, что и впрямь таким образом наивно надеялась избежать заготовленной мне Ховриным участи: просто совсем не сопротивляться было бы как-то неправильно. Подумала даже закричать, но вспомнила, что при нашей высадке из катера на причале присутствовали какие-то люди, и они не обратили ни малейшего внимания на четырёх мужиков, волокущих избитую девчонку. Вряд ли мои крики произведут на них больше впечатления.

А в следующую секунду на помощь держащему меня мужику подоспел второй, вдвоём они очень легко подавили моё символическое сопротивление, и я оказалась в машине, сильно впечатавшись лицом в бархатистую обивку заднего сидения. Невелика беда — лицо давно онемело.

В унисон хлопнули дверцы. Меня стиснули с двух сторон, придали сидячее положение. Слева сел один из конвоиров, и я даже не имела ничего против этого: по крайней мере, к нему можно было привалиться, чтобы продолжать держаться вертикально. Но вот справа оказался Ховрин, который даже не приближался ко мне во время поездки на катере. Впрочем, наивно было надеяться, что он и дальше намерен не докучать мне своим обществом.

Вблизи мой теперь одноглазый недруг выглядел ещё хуже. Он явно чувствовал себя плохо; возможно, испытывал боль, что и неудивительно, учитывая неприятную красноту и припухлость, которая начинала расползаться по его лицу из-под повязки. Ну ничего, тут мы, можно сказать, на равных: мне тоже больно.

Через босые ступни (кроссовки у меня почему-то отобрали вместе с рогаткой) в тело передалась еле заметная вибрация. Я не сразу поняла, что это бесшумно завелась роскошная ховринская машина, на переднее сидение которой сели двое оставшихся… телохранителей? Подчинённых? Изнутри стёкла, несомненно, очень дорогого авто были прозрачны как слеза, я увидела за ними синее спокойное море, белый причал и катер, на котором мы приплыли. Потом всё это покачнулось, сдвинулось в сторону — машина разворачивалась, собираясь уезжать.

Внезапно на мою щёку обрушился удар. Не знаю, насколько сильный: способность чувствовать боль изрядно притупилась за последние дни, — но достаточный для того, чтобы моя голова мотнулась, а зубы лязгнули. Ховрин бешено уставился на меня единственным покрасневшим глазом.

— Что, сука, молчишь? Правильно, молчи, пока можешь. Недолго осталось, скоро запоёшь на все лады! Знаешь, куда я тебя везу?

Смотреть на его лицо было неприятно, и я опять скосила глаза за окно; там, впереди, под чёрный капот убегала серая дорога с редкими кустиками травы на обочине, а справа тянулось море. Мне захотелось повернуться и посмотреть, что находится с другой стороны машины, но голова снова запрокинулась от удара. В ухе зазвенело. Сквозь этот звон я не сразу расслышала, что шипит мне в лицо Ховрин, сжав пальцами мои щёки и брызгая слюной.

— …комната в подвале, и ты там будешь первой! А стены этой комнаты — последним, что ты увидишь! Но смотреть на них тебе долго не придётся. Знаешь, что я сделаю в первую очередь?

На этот раз отвернуться мне не дала сжимающая лицо рука, но глаза я всё-таки отвела: куда лучше видеть кусочек неба и кусочек моря за окном, чем искажённое бешенством, трясущееся лицо Ховрина. А неба там теперь стало больше, чем моря: машина шла на подъём.

— В первую очередь я сделаю с тобой то же, что ты сделала со мной! Выну тебе глаз. Но я буду делать это медленно, чтобы ты хорошо