Черные перья. Работа для гробовщика (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Марджери Аллингем Черные перья. Работа для гробовщика Сборник

Margery Allingham

Black Plumes

More Work For The Undertaker


© Rights Limited, 1940, 1948

© Перевод. И. Моничев, 2018

© Издание на русском языке AST Publishers, 2018

* * *

Черные перья

Глава 1

Октябрьский ветер, весь день грозивший дождем, в нерешительности замедлил свой беспечный полет над влажными мостовыми, чтобы швырнуть пригоршню капель в стекла окон гостиной большого дома в Хэмстеде. Звук получился настолько внезапным и озлобленным, что молчание, воцарившееся между двумя женщинами, сидевшими в комнате, стало на мгновение пугающим, словно в нем возник невесть откуда взявшийся оскорбительный смысл.

Престарелая миссис Габриэлла Айвори смотрела на внучку. Ее глаза были по-прежнему ясными, такими же проницательными и черными, как почти семьдесят лет назад, когда она не отвела их от взгляда властной женщины, сидевшей на небольшом позолоченном троне во время первого в сезоне собрания Двора. Габриэлла Айвори обладала не менее сильным характером, чем королева Виктория, и уж точно превосходила ее красотой, хотя сейчас, расположившись в высоком кресле, отгороженном лакированной ширмой, и закутавшись в серый сатин, она выглядела одряхлевшей.

Девушке, стоявшей перед ней на ковре, едва исполнилось двадцать лет. В строгом темном костюме и накидке, отороченной лисьим мехом, она казалась даже моложе. Но сходство между женщинами проступало отчетливо. Старейшая и самая юная представительницы рода Айвори отличались семейной красотой, утонченными чертами и выражением, которое иногда называли прямолинейным, а порой и дерзким.

– Ну, так что же? – заговорила Габриэлла. – Я старая женщина, моя дорогая, почти девяностолетняя. От визита ко мне толку мало. Именно так ты рассуждаешь? – Ее голос звучал отчетливо, хоть и был тонким, а в заключительном вопросе сквозил намек на удивление.

Миндалевидные серые глаза Фрэнсис Айвори сверкнули. Престарелая леди была права, и теперь девушке представлялось нелегкой задачей объяснить самой себе возникшее чувство беспокойство. Мейрик Айвори, вдовец, обожавший свою матушку, внушил младшей дочери отношение к Габриэлле как к легендарной личности. Для нее она неизменно рисовалась восхитительной красавицей «золотой эпохи», связующим звеном с великими викторианцами, существом, наделенным неслыханным могуществом и влиянием. Потому на протяжении всех последних тревожных недель Фрэнсис утешала себя мыслью, что в крайнем случае, пусть даже сам Мейрик находился на другом конце света, рядом в Хамстеде всегда оставалась Габриэлла. Вот почему сейчас, когда настал момент обратиться к ней за помощью, было трудно осознать, что та, вероятно, стала попросту старой женщиной и слишком уставшей, чтобы докучать ей.

Миниатюрная фигура в высоком кресле нетерпеливо заерзала, будто прочитала мысли своей посетительницы, и они привели ее в раздражение.

– Мейрик еще не скоро вернется из Китая, так ведь? Любопытно, как в его отсутствие ведет себя Роберт Мадригал? Мне этот молодой человек никогда не нравился. Не понимаю, почему твоя полоумная сводная сестра вышла за него замуж. Не слишком подходящая персона, чтобы возглавлять Галерею.

Она сделала акцент на последнем слове. С самого начала предыдущего столетия, когда ее свекор, прославленный Филипп Айвори, купил великолепный особняк рядом с парком Сент-Джеймс и выставил там коллекцию Гейнсборо, сразу привлекшую внимание модного светского общества, обладателей титулов и денег, дом 39 на Саллет-сквер стал именоваться галереей и оставался ею по сей день теперь уже благодаря многолетней истории богатства и престижа, равных которым не было в Европе.

– Так что скажешь? – Старуха была настойчива. – Как он ведет себя?

Фрэнсис колебалась.

– Роберт и Филлида живут вместе со мной в доме 38, – осторожно начала она. – Это была идея Мейрика. Он пожелал, чтобы Роберт находился рядом.

Узкие губы миссис Айвори скривились. Упоминания о соседнем с галереей доме, где она полновластно царствовала на протяжении всей своей активной жизни, начиная с расцвета в семидесятых годах и вплоть до конца века, неизменно ее волновали.

– Значит, Филлида тоже обитает в тридцать восьмом? – уточнила она. – Мейрик не рассказывал мне об этом. Наверное, тебе нелегко уживаться с ней? Хотя я тебя не виню. Сама никогда не выносила дураков в доме, даже мужчин. А уж глупая женщина… Что она натворила на сей раз?

– Нет, дело не в Филлиде, – медленно произнесла Фрэнсис. – Нет, дорогая моя, мне даже жаль, что проблема не в ней.

Она отвернулась и посмотрела в окно на деревья в дальнем конце пустоши. Ее заботило нечто более серьезное, чем недостатки старшей сводной сестры.

– Бабушка, – Фрэнсис понимала, насколько по-детски и бессмысленно звучат ее слова, – что-то странное происходит.

Габриэлла рассмеялась. Смех получился тихим, но с тем же едва ощутимым оттенком ехидства, какой присутствовал в нем, когда она смеялась в величественных гостиных далекого прошлого.

– Так было всегда, – заметила она.

– Да, знаю, но на сей раз речь о другом. – Фрэнсис решилась на откровенность. – Творится преднамеренное зло, и оно опасно. Я меньше всего хотела бы показаться глупышкой, драматизирующей ситуацию, но мне кажется, что нечто непоправимое может случиться в любую минуту, и необходимо сделать все, дабы предотвратить это. Понимаете, мне не к кому больше обратиться. Работники галереи в растерянности, и в сложившихся обстоятельствах их нельзя за это винить…

– Нет, милая, не надо разговоров о бизнесе, – в протестующем голосе старой женщины слышалось отвращение. – Оставь бизнес мужчинам. Когда я была в твоем возрасте, женщине считалось неприличным разбираться в подобном. Конечно, это мнение вздорное, однако от скольких же неприятностей оно нас уберегло. Тебе нужно выйти замуж. У Филлиды нет детей, что можно считать благословением с ее-то дурной наследственностью, но кто-то же должен продолжить наш род. Приходи ко мне в любое время, чтобы обсудить супружество, но только не бизнес.

Фрэнсис похолодела. Ее худшие ожидания оправдывались. Рассчитывать на помощь не приходилось.

– Роберт заявил мне, что я должна выйти замуж за Генри Лукара, – сообщила она.

Ей и в голову не приходило, что Габриэлла может знать это имя, поскольку Мейрик едва ли упоминал столь незначительную фигуру в своей фирме, разговаривая с матерью. А потому резкий скрип кресла оказался для нее неожиданностью.

– Не тот ли это мужчина, которого спасли во время экспедиции Годольфина? – уточнила старая леди. – А я-то считала его кем-то вроде ответственного за перевозку багажа, погонщика верблюдов. Или они использовали мулов?

Фрэнсис улыбнулась:

– Нет, дорогая моя. Будьте справедливы к нему. Он действительно отправился в экспедицию как помощник Роберта, но это здесь ни при чем. Вернулся героем и стал служащим фирмы. Мне он не по душе. А после отъезда папы стал нравиться еще меньше. Изображал умника, а в последнее время превзошел сам себя, хитрый маленький звереныш. Хотя отвергнуть Генри Лукара меня заставил не снобизм. Если бы он был мне симпатичен, то не имело бы значения, какое положение он занимает в обществе. Но я его недолюбливаю, вот и все.

Фрэнсис говорила так, словно пыталась оправдаться, повторяя аргументы, которые использовала в том изумившем ее разговоре с Робертом. Она выглядела на редкость отважной и современной девушкой, стоя в этой огромной комнате, обставленной вещами, элегантность и красота которых уже казались забытыми.

Габриэлла выпрямилась в кресле. В вопросах брака ее поколение женщин разбиралось хорошо, и ясные глаза теперь смотрели жестко.

– Неужели этот тип набрался наглости и попросил твоей руки?

Фрэнсис замерла. Столь откровенный снобизм привел ее в замешательство. До чего же характерно для человека «великой эпохи» сузить тему беседы, лишить ее истинной перспективы, сосредоточившись на единственном второстепенном аспекте.

– В этом я не усмотрела ни малейшей наглости, дорогая бабушка. Но Роберт стал донимать меня просьбами серьезнее воспринимать этого жуткого маленького зверька, это был еще один факт к прочим, более значительным происшествиям. А Лукара едва ли можно винить за обычное предложение. Почему он не мог сделать его?

– Почему? – Миссис Айвори напряглась, серый кружевной платок, повязанный на голове, изящными линиями обрамлял ее изможденное лицо. – Не будь дурой, девочка, и не забывайся. Этот Лукар не более чем слуга или был слугой, пока по случайной прихоти фортуны ему не удалось спасти свою жизнь и приобрести печальную известность. А ты – красивая, хорошо воспитанная и образованная девушка, владеющая большими деньгами. Мне кажется нелепым нынешнее поветрие делать вид, будто деньги не имеют значения. Никого этим не обманешь. В действительности никто не думает ни о чем ином. Матушка оставила тебе двести тысяч фунтов. Это огромное состояние. Разумеется, неслыханная дерзость со стороны такого человека, как Лукар, предлагать себя в мужья. Любой мужчина, делающий тебе предложение, неизбежно окажется в неловком положении, за исключением того, кто либо очень богат сам, либо располагает особыми привилегиями, которые оправдывают его намерения. А этот погонщик верблюдов излишне самонадеян. Во имя всего святого, не идеализируй его и не внушай себе, будто он представляет собой нечто большее. По-моему, Роберт совсем из ума выжил. Я обязательно обговорю это, когда он вернется.

Пожилая женщина откинулась назад, закрыв глаза после чрезмерного усилия, а Фрэнсис стояла с раскрасневшимся лицом, глядя на нее. Было много написано о том, насколько нравы современных людей шокируют представителей Викторианской эпохи, но ничто не сравнится с шоком, в который способны повергнуть современного человека сами викторианцы со своей старомодной прямотой.

«Роллс-ройс» Мейрика еще никогда не казался Фрэнсис настолько уютным, как в тот момент, когда она села в него, скрывшись от порывов ветра, норовивших сорвать шляпку и болезненно хлеставших по коленям. Разговор получился хуже, чем просто бесполезным, и теперь она упрекала себя, что решилась на него. Фрэнсис посмотрела в окно на промозглые улицы города и плотнее забилась в уголок на заднем сиденье автомобиля. Ей было страшно. Сделанное ею открытие тревожило. Одно дело – проводить день за днем с нарастающим беспокойством и с нарождающимися подозрениями, и совсем другое – внезапно ощутить уверенность в серьезности проблемы и необходимость справляться с ней. Особенно если тебе еще не исполнилось даже двадцати лет и ты совершенно одинока.

Водитель остановил лимузин перед особняком номер 38, но Фрэнсис подала ему знак не звонить в дверь. Если Филлида была дома, то, скорее всего, еще лежала в постели в комнате с закрытыми жалюзи, окруженная вниманием очередного врача. Фрэнсис выбралась из машины и прошла дальше до здания галереи, распахнувшей свои сдержанные объятия, приветствуя ее. На первый взгляд, дом 39 на Саллет-сквер, где можно было обнаружить все – от обширного собрания картин Рембрандта до скромного образца модернистской резьбы по дереву, – производил впечатление внушительного, хотя и очень уютного особняка. Но сейчас даже обычная элегантность здания выглядела явно чем-то нарушенной. Фрэнсис, ставшая теперь очень восприимчивой, заметила изменение в атмосфере дома, едва войдя в холл. Многие чувствительные люди признают, что переживали нечто подобное, потому что дом, где бурлят эмоции, приобретает от этого едва уловимую ауру беспокойства, витающую, как кажется, в самом воздухе. Когда Фрэнсис перешагнула через порог, ее обдало этим ощущением, словно волной.

Глава 2

– Ну конечно! Дело весьма серьезное, и естественно, что мистер Филд разгневан.

Секретарша мисс Дорсет откинулась на спинку кресла в приемной, и румянец покрыл ее худощавое лицо.

– Какой художник не злился бы, если во время выставки ему позвонили бы из галереи и спокойно сообщили, что одна из его лучших картин была порезана? Мисс Айвори, как бы мне хотелось, чтобы ваш отец скорее вернулся!

Мисс Дорсет была одной из тех худосочных женщин, что в молодости выглядят цветущими, но за годы службы постепенно старятся незаметно для окружающих и даже для самих себя. Она отодвинула записи и приготовилась встать из-за стола, ее губы нервно сжались.

– Дэвид Филд здесь? – Голос Фрэнсис дрогнул, но мисс Дорсет находилась не в том состоянии, чтобы услышать это.

– Да. Они все собрались в кабинете мистера Мейрика и обсуждают случившееся, устроив громкий скандал и предоставив мистеру Филду повод для рассказов всему Лондону. Будь мистер Мейрик тут, он бы просто взорвался от возмущения. История, рассказанная Формби, предельно ясна и ужасающе неприятна. Речь идет о большом портрете мексиканской танцовщицы, инвентарный номер шестьдесят четыре. Прекрасное произведение искусства.

– Формби видел, кто это сделал?

Фрэнсис оказалась совершенно сбитой с толку. Многие годы Формби служил в фирме швейцаром, и представлялось немыслимым, чтобы такой беспрецедентный акт вандализма мог произойти у него под носом.

Мисс Дорсет избегала встречаться с ней взглядом.

– Он твердо придерживается своей истории, – неохотно ответила она. – Настаивает, что все было в полном порядке в два часа, когда он прошел в большую галерею, чтобы поговорить с мистером Робертом, который как раз беседовал с мистером Лукаром. Когда же через пятнадцать минут они оба ушли, Формби вернулся на свое прежнее место и обнаружил повреждение. Он поднял тревогу, и Норт позвонил мистеру Филду. Это такой же злонамеренный и опасный случай, как и все остальные прискорбные происшествия.

– Так Формби утверждает, что там не было никого, кроме Роберта и Лукара, которые были вместе? И понимает ли он, какой вывод вытекает из этого?

– Не спрашивайте, пожалуйста! – С трудом сдерживаемое возбуждение придавало манерам мисс Дорсет смелость. – Жизнь научила меня держать рот на замке и закрывать глаза на многие вещи, которые творились в этом бизнесе, но сейчас я начинаю думать, что у любой сдержанности есть свои пределы. Я работаю на вашего отца с семнадцати лет и очень уважаю его. Я набралась решимости нарушить субординацию и написать ему правду после случая с королевским каталогом. И теперь уверена, что обязана послать ему телеграмму. У нас солидная старая фирма с великими традициями, и просто стыдно видеть, как она страдает от рук безумца, если только он не является кое-кем похуже. Никогда прежде я не позволяла себе произнести нечто настолько откровенное, но кто-то же должен наконец сказать правду.

Фрэнсис медленно поднялась по лестнице. Дверь в личный кабинет Мейрика была открыта, и, задержавшись в коридоре, девушка могла слышать доносившиеся оттуда голоса. Фрэнсис сразу узнала настойчивый кокни швейцара.

– Да, я особливо пригляделся именно к той картине, сэр, – говорил он. – С ней все было в полном порядке, когда я прошел мимо в два часа. На смертном одре не изменю своих слов. Готов повторить их хоть законникам в суде. Разве ж я могу выражаться яснее, а, сэр?

– Верно, не можете, старина. Вы все изложили предельно ясно… И что же теперь? Способны ваши сотрудники восстановить полотно, Мадригал? И как долго они, по вашему мнению, с этим провозятся?

Второй голос, раздавшийся в кабинете, Фрэнсис тоже узнала и с досадой почувствовала, что на нее подействовало его обаяние. За Дэвидом Филдом закрепилась репутация человека, сумевшего очаровать многих женщин своим небрежно дружеским подходом к жизненным перипетиям. Она поспешно прошла вперед, но густой ковер заглушил звук ее шагов, и потому, стоя на самом пороге, она оставалась никем не замеченной.

Комната, обшитая белыми панелями, служила в восемнадцатом веке будуаром для некой герцогини. Было странно, когда за большим письменным столом восседал Роберт, а Лукар торчал с вальяжным видом рядом с ним. Из всех невзрачных людей, которых Фрэнсис когда-либо встречала, этого можно было поставить на первое место: низкорослый мужчина, уже начавший полнеть, с рыжими волосами и постоянно раскрасневшимся лицом, совершенно не подходившим к подобной шевелюре. Но даже такая внешность была бы сносной, не будь Лукар настолько самовлюбленным. А его высокое самомнение просто бросалось в глаза. Он источал его, постоянно задирая нос, кривя в усмешке свои полные губы, расправляя плечи и передвигаясь на пухлых коротких ногах с чрезвычайно уверенным видом. Из присутствующих в комнате только Лукар казался полностью удовлетворенным ситуацией. Роберт же был более нервным, чем обычно. Его прямоугольное лицо, очертаниями напоминавшее гроб, посерело, а кончиком пера без чернил он машинально прокалывал мелкие дырки в листе бумаги, причем пальцы его дрожали.

Формби неподвижно стоял спиной к Фрэнсис, а в кресле позади него расположился высокий и сухощавый человек, на которого она избегала смотреть. При обычных обстоятельствах ее нельзя было назвать застенчивой, но сейчас Фрэнсис намеренно отводила взгляд от Дэвида Филда.

– Не беспокойтесь, мистер Филд. Мы подновим вашу вещь, – слово опять взял Лукар, и беспечность его тона звучала поистине оскорбительно. – Картину придется изъять из экспозиции на пару дней, с этим ничего не поделаешь.

Внезапно в разговор вступил Роберт:

– Вы можете полностью положиться на нас. Мы займемся картиной незамедлительно. Не могу даже выразить словами, насколько мы шокированы происшествием со столь прекрасным полотном и что оно случилось, когда картина была доверена нашему попечению.

– У вас, разумеется, есть страховка? – Филд задал вопрос с рассеянным видом, и возникла неловкая пауза.

– Да, конечно. Мы застрахованы. – На бледных щеках Роберта проступили неестественного цвета пятна. – Однако в сложившихся конкретных условиях, учитывая минимальный характер ущерба, обращение к страховщикам лишь замедлит процесс реставрации. В конце концов, мы все хотим, чтобы картина как можно скорее вернулась на выставку. И это главное.

Попытка защититься получилась неубедительной. Филд поднялся, и свет из окон напротив четко обрисовал его стройный силуэт.

– Но главное, – сказал он, разглядывая собеседников, склонив голову набок, – Мадригал, как именно произошел инцидент.

Это было приглашение к откровенности, типичное для художника, однако Роберт даже не попытался откликнуться на него. Он лишь поднял голову, его глубоко посаженные глаза, способные гневно сверкать при малейшем раздражении, оставались сейчас невыразительными.

– Об этом я понятия не имею. Ни малейшего понятия.

Живописец пожал плечами:

– Ладно. Вероятно, я веду себя глупо, но если вы восстановите полотно и вернете его на прежнее место к концу недели, то мы забудем об этом странном происшествии. И постарайтесь получше приглядывать за своими сотрудниками. Мейрик Айвори стал для меня добрым другом в начале моего творческого пути, и мне бы не хотелось повредить интересам старика, но свои картины я создаю в буквальном смысле потом и кровью. И я не могу допустить, чтобы их так запросто кромсали. Еще один несчастный случай – и выставку придется закрыть.

Лукар собирался что-то сказать. У него была своеобразная привычка поводить плечами, прежде чем произнести очередную неуместную тираду, а потому, к счастью, Роберт успел опередить его:

– Правильно, все правильно. Норт уже наверху и занимается доставкой картины в мастерскую. Вероятно, вам лучше будет присоединиться к нему, Лукар. Внушите ему мысль, что он должен обращаться с полотном максимально осторожно. Происшедшее ужасно, поистине ужасно.

В каждом слове звучало нервное напряжение, и Лукару оставалось лишь подчиниться. Он соскользнул с края стола, на который чуть ранее удобно пристроился, а потом, повернувшись к двери, заметил Фрэнсис.

– А, здесь мисс Айвори! – воскликнул он, произнеся имя так, что в нем наряду с почтением прозвучала оскорбительная интонация. – Вот что скрасит для меня остаток дня. Только, пожалуйста, дождитесь меня. Я скоро вернусь.

Лукар многозначительно улыбнулся Фрэнсис и вышел из комнаты, оставив у всех ощущение неловкости.

– Здравствуй, Фрэнсис! – Роберт выдавил не слишком убедительную приветственную улыбку. – Ты знакома с мистером Филдом, не так ли?

– Да уж надеюсь, что знакома. – Художник заметно оживился. – Она была моей первой клиенткой. Я написал ее портрет, когда ей было четырнадцать лет. На гонорар, заплаченный Мейриком, смог отправиться в США. Там и началась моя карьера. Привет, Фрэнсис, милая моя! Рад тебя видеть. Хотя я сейчас расстроен. Кто-то принялся тыкать ножом в мою прелестную сеньориту. От подобного надругательства любой оправился бы не сразу. Но лучше скажи, чем ты теперь занимаешься? Какие планы на сегодня? Давай пойдем куда-нибудь и выпьем хереса. Или здесь для этого слишком рано? Никак не привыкну к обычаям родного города после стольких лет вольного существования. Впрочем, неважно, можем просто поесть мороженого.

Дэвид Филд явно болтал о пустяках, чтобы избавить Фрэнсис от смущения, в которое привели ее слова Лукара, и она была благодарна ему за это.

– Я с радостью приму приглашение!

– Уйдем сейчас же, пока не вернулся этот маленький мыльный пузырь. – Насмешка у него получилась незлобной, и Фрэнсис удивила подобная сдержанность.

Большинство людей наделяли Лукара гораздо менее изысканными прозвищами.

Роберт откашлялся.

– Не думаю, что тебе стоит сейчас уходить, Фрэнсис, – сказал он.

Слова дались ему с трудом и с таким плохо скрытым раздражением, что все повернулись, удивленно уставившись на него. Фрэнсис все прочитала в выражении его глаз и была возмущена. Он практически приказывал ей остаться, поскольку Лукар изъявил желание побыть в ее обществе.

– Нет, я пойду, – твердо заявила она. – Не каждый день меня приглашает на порцию мороженого достойный человек. Так мы идем? – и Фрэнсис протянула руку Филду.

– Я писал ее портрет, пока она ела мороженое в вафельном рожке, – с легкой усмешкой объяснил художник Роберту. – И мне особенно удались липкие пятна на подбородке. Просто шедевр. Кстати, где эта картина сейчас?

– В спальне Мейрика, – Фрэнсис ответила не задумываясь, а потом добавила с нарочитой непосредственностью, прекрасно понимая, что это покажется Роберту унижением ее достоинства: – Пойдемте же, наконец!

– Бедная девочка! Она просто умирает с голода, – произнес Филд. – Прекрасно, мой утеночек! Как думаешь, сумеешь потерпеть несколько минут, пока мы будем переходить через дорогу?

И он увлек ее за собой из комнаты. А Роберт так и сидел за столом, положив дрожавшие руки на блокнот для записей.

Вспоминая эту сцену в долгие и страшные дни, которые вскоре последовали, Фрэнсис Айвори часто задавалась вопросом, сколь многое можно было бы изменить, какую беду предотвратить, если бы они тогда не ушли, а остались с Робертом.

Глава 3

Они отправились в кафе «Ройал», где почти не было посетителей, и пока Фрэнсис ела пломбир, которого ей вовсе не хотелось, у нее было время по-новому взглянуть на Филда. В четырнадцать лет она решила, что он почти соответствует строгим требованиям, которые Фрэнсис предъявляла к воображаемому образу идеального мужчины. К тому же Филд был тогда моложе, чем она предполагала, и сейчас до нее дошло, что за семь лет – с двадцати пяти до нынешних тридцати двух – он не слишком изменился. Все та же изящная голова с чувственными, хотя почти аскетическими чертами лица, вступавшими в постоянное противоречие с его выражением, в котором наряду со скукой читались ум и жизненный опыт. В темных волосах еще не было седины, а в руках художника ощущалась сила, хотя они оставались по-мальчишески пухлыми.

– Что там у вас творится? – Он задал вопрос небрежно и потому удивился, заметив, как Фрэнсис избегает его взгляда.

– Что вы имеете в виду? – Она приготовилась занять оборонительную позицию.

– Не хочешь говорить об этом? Хорошо. Извини. Побеседуем о пустяках.

– Почему вы спрашиваете? Вы что-нибудь заметили? – Фрэнсис поняла абсурдность своей фразы, едва произнесла ее, а он лишь рассмеялся.

– Вот именно, заметил. Либо муж Филлиды, либо этот нахальный рыжеволосый недомерок – кто-то из них ткнул перочинным ножиком в одно из моих лучших произведений. Тебе это может показаться ерундой, но, уверен, твой папа никогда не обошелся бы так с картиной, которую ему поручили продать, если только нравы не слишком переменились, пока я витал в божественных творческих небесах. Может, я ошибаюсь, но у меня складывается впечатление, что у тебя самой тоже возникли какие-то проблемы. Мое дорогое дитя, ты когда-то привязалась ко мне и полностью доверяла. Трогательно. Не надо извинений. Мне нравились подобные отношения. Словно вдруг вернулась молодость со всей ее романтикой, увитой виноградными листьями и прочими замысловатыми атрибутами. Но не следует беспокоиться. Не открывай семейный шкаф с его скелетами, если сама того не желаешь. Но если решишься, то я рядом и в твоем распоряжении, ничего от тебя не таящий, надежный, разумный и респектабельный, а кроме того, всегда готовый посочувствовать и помочь. Что все-таки происходит? Рыжий коротышка получил какой-то инструмент влияния на Роберта?

– Вы подразумеваете шантаж? – Теперь, когда слово было произнесено, оно уже не так пугало Фрэнсис.

– Честно говоря, не знаю, – Филд по-прежнему говорил спокойно, однако выбирал выражения. – Не верю, будто Роберт сам взялся за нож, но, когда один человек так отчаянно покрывает поступок другого, в голову закрадываются зловещие мысли. Хотя для бизнеса подобные вещи вредны, я, в отличие от многих художников, необычайно терпим ко всему, но сейчас я переполнен негодованием. Понимаешь?

Фрэнсис пристально посмотрела на него. От нее не ускользнула легкая перемена в его тоне, а взгляд застал врасплох. За улыбкой и за безмятежностью в его темных глазах действительно скрывался неподдельный гнев. Но готовый излиться поток извинений Филд сразу оборвал.

– Не нужно этого, милая моя! – заявил он. – Ни ты сама, ни твой старик не имеете ни малейшего отношения к этому. Те двое явно что-то затеяли, и мне хотелось бы выяснить, что именно. Какие еще неприятности приключились?

Рядом с Филдом все становилось просто. Фрэнсис хотела кому-нибудь довериться, и вот теперь нашла идеального слушателя. Она рассказала ему обо всем. Описала инцидент с разбитой вазой Кан-Це в зале антиквариата, упомянула о возмутительном происшествии с особым каталогом, подготовленным исключительно для королевской семьи и от которого осталась лишь кучка пепла за десять минут до прибытия в галерею августейшей персоны, обрисовала обстоятельства отставки неоценимого сотрудника галереи – старого Питерсона, проработавшего в фирме тридцать лет.

История получилась более чем странная. Серия весьма подозрительных событий, каждое из которых чуть более серьезное, чем предыдущее, и нанесших в совокупности ощутимый материальный ущерб. Страх в голосе девушки сочетался с мольбой. Филд внимательно слушал ее.

– Да, ничего хорошего… – вздохнул он. – А если честно, то все это тревожно. И эпизоды не представляются мелкими проказами мальчишки-посыльного, переживающего кризис переходного возраста. Ваза стоила уйму денег, надо полагать? Питерсон был нужным работником, а порча моей картины могла вызвать громкий скандал, если бы я не обладал столь благодушным характером. Что ты собираешься предпринять? Насколько я понимаю, вызвать Мейрика домой немедленно не получится. Ты уверена, что все происшествия дело рук именно Рыжего?

– Да. Я так думаю. – Фрэнсис говорила серьезно, и ее пробрала легкая дрожь, когда вдруг на ум пришла непрошеная мысль.

Филд сразу заметил это. Художник оказался восприимчив к любым реакциям с ее стороны, видимо благодаря его обширному и печально известному опыту общения с женщинами.

– Кто такой этот тип? – спросил Филд. – Откуда он вообще взялся?

Фрэнсис пустилась в объяснения, и на лице художника отразилось прекрасное понимание ситуации.

– Тибетская экспедиция Долли Годольфина? Тайное восхождение через перевал в Гималаях? – уточнил он и продолжил: – Я читал о нем. Чрезвычайно увлекательно. Экспедиция вызвала большой интерес в Штатах. О ней писали во всех газетах. Вернулись только Роберт и Лукар. Вот что может объяснить нам многое. Вероятно, Рыжий спас Роберту жизнь или случилось нечто подобное. Та эскапада была чистейшей воды попыткой совершить спортивное достижение. Многие могли мечтать о таком, но только Годольфину удалось убедить столь осторожного старого дельца, как Мейрик, финансировать его. Роберт отправился как «советник по вопросам искусства», если память мне не изменяет. Держу пари, сам Мейрик выступил с этой идеей. Уверен, он настоял, чтобы Долли взял с собой кого-то способного отличить по-настоящему ценную вещь от простого сувенира. Хотя, если честно, Роберт представлялся мне мало подходящей фигурой для столь сложного путешествия. Странно, правда, что именно кролики неизменно возвращаются оттуда, где тело льва остается гнить под лучами солнца. Ведь сам Годольфин был выдающейся личностью. И, между прочим, ему бы только доставила удовольствие ситуация, в которой сейчас оказалась ты. Вы, конечно же, знали друг друга?

Фрэнсис кивнула.

– Да, я много общалась с ним в свои последние школьные каникулы. Они тогда очень сблизились с Филлидой.

– Вот оно как! – Глаза ее собеседника округлились от удивления. – Для твоей сводной сестры чем больше, тем лучше.

Фрэнсис окинула Филда быстрым взглядом. Значит, в том была доля правды. Филлида неизменно причисляла художника к списку своих побед над мужчинами, вот только ее воспоминания не заслуживали доверия. Значит, Филд, затем Годольфин, а потом еще дюжина поклонников, и все они влюблялись в Филлиду, которая отвергла их, приписывая им воображаемые недостатки, а в результате вышла замуж за заурядного Роберта. У Фрэнсис уже складывалось впечатление, что чем старше она становилась, тем более непонятной для нее делалась жизнь других людей.

– Роберт выжил, – медленно произнесла она, словно продолжая размышлять вслух. – Остальные погибли, Годольфин сгинул где-то в Тибете, а Роберт выжил. За его внешней нервозностью кроется своеобразная сила характера. Он обладает решительностью, которая может даже пугать. И добивается того, чего хочет, просто упрямо цепляясь за идею, когда другие уже теряют к ней интерес, устают от нее. Именно поэтому я сейчас живу в страхе, как последняя дурочка.

– Ты употребила громкие слова, – заметил Дэвид. – Живешь в страхе? А почему? Прежде я не встречал людей твоего возраста, которые бы признавались в чем-то подобном.

– Роберт хочет выдать меня замуж за Лукара, – призналась Фрэнсис. – Он умеет упрямо двигаться к своей цели. У меня иногда возникает ощущение, что мне придется подчиниться ему.

Филд удивленно вскинул брови:

– Выйти замуж за Рыжего?! Ты ведь не серьезно?! Я бы не потерпел такого. Это оскорбительное для тебя. Роберт, похоже, совсем рехнулся.

Несвойственная ему горячность подействовала на Фрэнсис успокаивающе, и она улыбнулась.

– Он просто мелкая тварь, – сказала она, и Филд кивнул.

– Однако умеет быть назойливым. Кажется странным, что подобные типы еще существуют. Любого из нас женщины делают покорными себе, но вот такой толстокожий и самовлюбленный гаденыш может годами мельтешить перед тобой, отравляя жизнь. И ничего их не берет. Ты могла бы уехать на юг подальше от всех неприятностей, но это не выход из положения. Да, все складывается скверно, милая моя Фрэнсис. Ты в сложной ситуации.

Фрэнсис снова грустно улыбнулась ему. Находиться в обществе Филда было легко и приятно. Его понимание и дружелюбие, а главное, умение проявить не просто сочувствие, а дать совет опытного человека, создавали от беседы с ним такое же комфортное ощущение, как от поездки в «роллс-ройсе».

– Тебе лучше обручиться с кем-нибудь другим, – заметил он. – Знаю, это теперь считается чем-то старомодным, но имеет свои преимущества. У тебя есть подходящая кандидатура?

Фрэнсис рассмеялась:

– Никого, к кому я могла бы обратиться с подобной просьбой.

– Это должен быть человек, которого ты хорошо знаешь, – серьезно продолжил Филд. – Иначе все может закончиться реальным замужеством. Когда вернется твой отец?

– В январе или в феврале.

– Не скоро. А Филлида, полагаю, все так же мила со всеми и ни во что не вмешивается?

– Да.

– Что ж, предположим, я возьму тебя с собой и прямо сейчас куплю обручальное кольцо. Как тебе такой вариант? Не слишком дорогое, но достаточно ценное, чтобы продемонстрировать серьезность наших отношений. Что скажешь?

Фрэнсис показалось, что художник сам смущен своим предложением. Она же была просто сражена. У Дэвида Филда была своеобразная репутация, которая, впрочем, не основывалась на конкретных фактах. Иными словами, он прославился как светский лев, покоритель женских сердец, но никто не мог назвать имен тех дам, с кем он действительно состоял в любовной связи. За ним не числилось ни браков, ни разводов, ни хотя бы помолвок. Ни одного случая, когда Филд поддерживал бы с представительницей прекрасного пола более или менее длительные отношения.

Он всматривался в лицо Фрэнсис, которое покраснело от обуревавших ее чувств.

– Я не предлагаю тебе выйти за меня замуж и не думаю, что тебе следовало бы делать это, – заявил Филд. – Поясню свою мысль. Даже если мы безумно полюбим друг друга, а ты будешь удивлена, как часто подобное происходит с людьми, между нами всегда останется финансовый барьер. Я щепетилен по поводу денег. У меня приличные заработки. Их вполне достаточно, чтобы содержать нормальную семью. Но несметными богатствами я не обладаю и уже никогда не стану очень богат. Ты же имеешь в своем распоряжении невероятное состояние. И именно это исключает брак между нами. И не надо так смотреть на меня, дитя мое! Наверное, мне следует сожалеть, что я такой, но у меня развилось нечто вроде фобии. Однажды меня обвинили в охоте за крупным приданым, и я тогда чуть не убил престарелую женщину, бросившую мне это обвинение. У меня как раз оказалась в руке индийская булава, и я даже поднял ее над головой. К счастью, я не нанес удара, хотя был готов сделать это. Чувствовал желание ударить. Никогда в жизни больше не переживал такого страха. Клянусь, еще немного, и я совершил бы убийство!

Филд с облегчением откинулся на спинку кресла, и Фрэнсис осознала, что он не шутит. Она заметила в его глазах не только обычную решительность, но и испуг от откровенных слов.

– Женитьба исключена, – продолжил Филд, – если только ты не найдешь способа пожертвовать огромную сумму из своих средств на нужды какой-нибудь больницы или другого медицинского учреждения, чего я бы на твоем месте не делал. Кто знает, может, мы с тобой не сумеем ужиться. Однако шутки в сторону! Я не вернусь в Нью-Йорк до апреля, а потому если хочешь получить обручальное кольцо, то давай пойдем и купим его.

Фрэнсис молчала. Она до сих пор не была уверена в серьезности его намерений. Предложенный им вариант казался безумным, но имел и свои привлекательные стороны. Дэвид Филд с улыбкой смотрел на нее, и на мгновение она подумала, уж не насмехается ли он над ней. На самом же деле Филд просто разглядывал ее с хладнокровным интересом профессионального живописца. Ему бросилось в глаза, насколько более четкие очертания приобрело ее прекрасное лицо с тех пор, как он писал его пять лет назад, и порадовался ярко выраженной теперь верхней линии ее миндалевидных глаз, которая привела его тогда в невероятный восторг. Фрэнсис стала очаровательной, но, подумал он, в ее красоте присутствовало не только то, что французы называют beauté du diable[1]. Когда Фрэнсис Айвори состарится, как Габриэлла, в ее лице будет читаться та же сила воли и благородство породы, а широкий рот станет, как и прежде, свидетельствовать о сильном характере и чувственности.

– Ну, так что же? – спросил Дэвид.

– Конечно, это уладит одну из моих проблем до возвращения Мейрика, но меня пугает столь неприкрытый обман.

Ее слова прозвучали двусмысленно, и Фрэнсис удивилась, когда Филд расценил их как согласие.

– Все для моей первой клиентки! – весело заявил он. – Значит, договорились. Купим кольцо, отправим уведомление в газеты и оповестим членов семьи. И пусть Рыжий обкусает себе все ногти, а Роберту придется оставить попытки побыть сводней. Так мы выйдем, по крайней мере, из одного неловкого положения. А когда настанет время, ты сможешь променять меня на другого мужчину, или же мы вдрызг рассоримся с тобой по поводу, например, балета, что станет самым утонченным предметом для крупной размолвки. А пока твердо держись своей истории. Это очень важно.

Фрэнсис спросила после паузы:

– А вы никого не сделаете несчастной своим поступком? Какую-то другую женщину?

– Я? Разумеется, нет! Я свободен, ни с кем не связан, никем не любим. – Дэвид рассмеялся. – Ты единственная, кому я оказываю великую честь, доверяя свою вольную жизнь. Надеюсь, ты понимаешь и ценишь это! Я ни разу не был помолвлен. Старый холостяк может вести себя ужасающе грубо и всегда бежит из-под венца в самый последний момент. Ни одному объекту моего восхищения так и не удалось подцепить меня на крючок.

– Почему? Всегда причиной являлись деньги?

Он нахмурился.

– Что? А, да, деньги. Хотя и многое другое тоже. Пойдем! К твоим глазам очень подойдет кольцо с аквамарином.

Выйдя на улицу, оба уже весело смеялись. Разыгравшийся ветер задувал в рукава и бросал им в лица казавшиеся теплыми и мягкими капли дождя, словно отчаянно стремясь привлечь к себе их внимание. Позднее оба вспоминали об этом. Когда на ум приходил каждый эпизод того судьбоносного дня, мотив порывистого ветра неизменно звучал тревожным сигналом, но в тот момент Фрэнсис и Филд оставались глухи к нему и шли предначертанным провидением путем, ни о чем не подозревая.

Глава 4

– Где они сейчас? В зимнем саду? Фрэнсис, как ты могла сделать нечто подобное? Как только осмелилась?

Филлида Мадригал лежала на кушетке среди кружевных подушек и рыдала, глядя на огонь в камине.

– Для меня это стресс. Невыносимый стресс, – шептала она. – Самый слабый звук доставляет мне приступ боли по всему телу. Мало мне пришлось испытать унижения от невероятной сцены с Габриэллой, так и тебе нужно было ворваться в дом, чтобы устроить еще одну с Робертом и Дэвидом Филдом!

Фрэнсис стояла перед камином, в комнате со стенами, обшитыми белыми панелями. «Насколько типично для Филлиды вести себя так после ссоры, не имевшей к ней никакого отношения», – подумала она.

– Я понятия не имела, что бабушка приехала сюда, не говоря уже о том, что она до сих пор здесь, – сказала Фрэнсис, вращая на пальце новое кольцо. – Мне и в голову не приходило ожидать приезда Габриэллы, которая к тому же устроит ссору с Робертом. Она уже совсем одряхлела и вряд ли поняла хоть что-то из того, о чем я с ней говорила сегодня днем.

– Она все прекрасно поняла! – От злости Филлида Мадригал забыла про слезы. – До сих пор сильна, как лошадь, и упряма, как ослица. Боже, до чего же мне хотелось бы обладать ее силой! Стоило ей войти сюда, держась за руку старой Доротеи, как она словно завладела всем домом. Роберт выжил из ума, нагрубив ей. Чистейшее тупоумие с его стороны. Я стояла там, и сердце вырывалось из груди, а это значит, что завтра слягу. Габриэлла выслушала его, позволила выплеснуть свою злобу, говорить с собой в самых непростительных выражениях, а потом спокойно села и велела Доротее подготовить для нее спальню Мейрика. Ясное дело, это вызвало протест у Роберта. Я и сама возмутилась. Какое она имеет право ночевать там? Разве разумно так поступать? Но Габриэлла даже в споры вступать не пожелала. Заявила, что та комната принадлежала ей целых тридцать лет, а потому именно в ней она ляжет сегодня спать. Нам сказать-то было нечего. Я думала, Роберта удар хватит. Наконец Доротея проводила ее наверх. На Роберта Габриэлла вообще никак не реагировала. Просто смотрела сквозь него. Зато хорошо слышала его слова. Она опасна, Фрэнсис. Жесткая, эгоистичная, гордая старуха. И она в нашем доме. Это твоя вина. А сейчас тебе не кажется, что ты должна спуститься вниз?

Филлида села на кровати. Мягкое освещение щадило ее внешность, сглаживая капризные морщины в уголках рта, делая темнее тени под глазами, отливая цветом меди в ее гладко зачесанных волосах.

– Спускайся вниз к тем двоим, Фрэнсис!

– Зачем? Роберт дал понять, что хочет поговорить с Дэвидом наедине. И он выразился недвусмысленно.

Филлида встала и прошлась по комнате, ее кружевная накидка волочилась за ней по темному ковру.

– Фрэнсис, – внезапно произнесла она с такой мощью в голосе, что та вздрогнула. – Тебе никогда не казалось, что Роберт сошел с ума?

Вопрос прозвучал ошеломляюще, поскольку исходил от Филлиды и касался душевного здоровья кого-то, помимо ее самой. А в темноте спальни с тускло мерцавшими в камине углями и с завывавшим за стенами дома ветром его прямота холодом ударила Фрэнсис в грудь.

– Что заставляет тебя об этом спрашивать?

– Ничего конкретного. Я изнервничалась. Больна. Напугана. Ненавижу этот невыносимый дом. Я ведь замужем за Робертом два года, Фрэнсис. Он всегда отличался странным и сложным характером, а в последнее время все стало еще хуже. Он следит за мной, за тобой. Не разговаривает ни с кем, кроме Лукара. И вбил себе в голову, будто ты должна выйти замуж за Лукара.

– В таком случае, дорогая, боюсь, его ждет разочарование.

Филлида хранила молчание несколько минут, а когда наконец открыла рот, ее фраза оказалась совершенно неожиданной:

– Ты знала, что Дэвид Филд однажды вдрызг разругался с Габриэллой из-за меня? Разумеется, это случилось несколько лет назад, задолго до того, как он стал знаменитым. – Она рассмеялась и продолжила: – Ах, и зачем только я вышла замуж за Роберта? Почему, как ты думаешь, из них всех я предпочла Роберта? Я была втайне от всех обручена с Долли Годольфином, когда они отправились в ту свою мерзкую экспедицию. Вскоре бедняга Долли пропал, а мне с моим разбитым сердцем подвернулся под руку Роберт. Я тогда буквально рехнулась. Фрэнсис, выбирай будущего мужа с большой осторожностью!

Филлида вернулась на кушетку, повалившись на нее всем телом, и начала плакать так тихо, что Фрэнсис не слышала ни звука. Она смотрела на угли в камине. Значит, это Филда Габриэлла назвала охотником за приданым, вызвав в нем дьявольские чувства и намерения. Очень похоже на него – не поделиться такой важной подробностью.

Течение ее мыслей нарушил сдавленный голос Филлиды с тем же настойчивым требованием:

– Ради бога, спустись к ним! Что они делают там одни так долго? Оба обладают необузданными темпераментами. Спустись и проверь.

– Да, наверно, так будет лучше, – отозвалась Фрэнсис, тяжело вздохнув.

За дверью она столкнулась с Доротеей, престарелой горничной Габриэллы. Низкорослая толстушка побледнела от волнения и поспешила ухватиться за руку Фрэнсис.

– Ничего не могу с ней поделать, – сказала она тем больничным шепотом, каким неизменно пользовалась, если приходилось разговаривать о хозяйке. – Не хочет лечь в постель и принять капли. Сидит в кресле, разглядывает комнату и все вспоминает покойного хозяина и мистера Мейрика. Он не должен был говорить ей такое. Она не потерпела бы этого от ровни себе, а от него и подавно. Она гневается, вот в чем дело. Я видела ее такой рассерженной всего два раза в жизни. Сначала, когда первая жена мистера Мейрика, мать Филлиды, сбежала и бросила его, а потом был еще случай. Она крепко поругалась с одним молодым человеком, явившимся к нам в дом. Она в гневе тоже очень стара и мрачна. Я даже подумала, не послать ли за доктором.

– Не вижу, чем доктор мог бы ей помочь, – возразила Фрэнсис. – Боюсь, во всем виновата я, Доротея. Мне жаль.

Пожилая служанка посмотрела на нее оценивающе, с тем здравомыслием во взоре, которое свойственно людям ее круга.

– Что верно, то верно, ничего хорошего из этого не получилось, мисс, – заметила она. – Я немного подожду, а потом снова проведаю ее. Скоро спущусь вниз за горячим молоком. Может, она хоть выпьет его и ляжет спать. Очень уж он расстроил ее. Кто-то должен сделать ему выговор, вправить мозги. Он мог просто убить ее. Меня бесят такие нервные мужчины. Что-то в этом доме пошло вкривь и вкось. Уж я-то это поняла, не знаю, как вы. Нечто плохое творится.

Доротея поковыляла дальше по коридору – коренастая старуха, которой помешали выполнять привычные обязанности, что вызвало у нее недовольство. Фрэнсис начала спускаться по лестнице. Дом погрузился в тишину и в темноту.

Зимний сад располагался в самом конце коридора, где рядом находились две двери: одна непосредственно в сад, а вторая – на площадку железной лестницы, которая вела на вымощенный брусчаткой двор. Единственный кусочек пышного розария восемнадцатого века, оставленный наступавшим со всех сторон Лондоном.

При входе в коридор Фрэнсис в нерешительности остановилась. К ней поспешно приближался какой-то мужчина. К своему удивлению, она узнала Лукара. Ее так поразило присутствие этого человека в доме в столь поздний час, что она замерла, пока он не подошел к ней вплотную. Фрэнсис сразу заметила происшедшую в нем перемену. Его трясло от ярости, лицо покраснело, и белые пятна проступали на нем лишь там, где напряженно натянувшиеся лицевые мышцы разогнали кровь. Но при этом он улыбался. Лукар ничего не говорил, просто стоял и смотрел на Фрэнсис. Тогда она попыталась пройти мимо, пробормотав какую-то ничего не значащую фразу. Однако он резко вытянул руку, ухватил ее за локоть и заставил снова развернуться к себе. Фрэнсис удивила та сила, которую он вложил в это действие. Ей всегда представлялось, что если этот человек мал ростом, то и физически слаб, но хватка Лукара оказалась на редкость мощной, парализующей, заставившей ее потерять равновесие и покачнуться. Лукар приподнял ее руку и разглядел на ней кольцо. Он оттолкнул Фрэнсис от себя и быстро удалился в темноту портика при входе в дом.

Девушка пыталась успокоиться, с огорчением отметив, что вся дрожит. Придя в себя, она пошла дальше по коридору, хотя и ощущая слабость в коленях. Перед дверью зимнего сада она остановилась. Внутри царила зловещая тишина. Фрэнсис хотела войти, но передумала. Отругав себя за нерешительность, повернулась к другой двери и вышла на металлическую лестницу. Двор внизу напоминал темный колодец. Здесь ветер, весь день свободно гулявший по улицам города, словно угодил в тюрьму и метался, напоминая живое существо, пытающееся вырваться из застенка. Ветер раздувал юбку Фрэнсис, заставлял волосы падать на глаза, поймав ее в самый центр вихря.

Она неслышно спустилась по лестнице и сделала пару шагов по камням бывшего сада. Смутные очертания предметов окружали ее, чуть заметные при скудном свете луны, пробивавшемся сюда сквозь пелену стремительно мчавшихся по небу облаков. Контейнер с одной из покупок Мейрика, прибывший из Китая, стоял позади Фрэнсис, напоминая в темноте пушечный лафет, а еще дальше располагался небольшой сарай, где хранились доски для изготовления ящиков для нужд галереи. Она посмотрела вверх на громаду дома. Все окна, кроме одного, были погружены во тьму. Портьеры в зимнем саду оставались раздвинутыми, и Фрэнсис заметила Дэвида. Он стоял позади стола, опершись на него и глядя вниз. Вся сцена носила почти нереальный характер, точно происходила на театральных подмостках. Он ничего не говорил, но, вероятно, мог кого-то слушать или просто смотреть на стол ничего не видящим взором.

Именно необычная пустота в выражении его глаз сразу испугала девушку, настолько несвойственной она казалась. Обычной вальяжной улыбки Дэвида будто никогда не существовало, взгляд был жестким. Мгновения тянулись невыносимо долго, и когда Фрэнсис уже набралась храбрости, чтобы войти в комнату, раздался звук. Едва слышное шевеление, тихое шуршание, к которому ветер не мог иметь никакого отношения, донеслось у нее из-за спины. Узкая полоса света из окна пересекала двор и падала на дверь сарая, разрезая ее пополам и освещая засов. Фрэнсис резко повернулась и могла бы поклясться, что заметила, как дверная ручка повернулась, а дверь с легким скрипом закрылась.

Неожиданно ее охватил ужас, и девушка побежала вверх по железным ступеням. Миновала коридор, пересекла вестибюль, поднялась по главной лестнице дома и не замедляла шага, пока не оказалась на верхней площадке, а потом в своей комнате. Она все еще сидела на краю стула рядом с туалетным столиком, стараясь успокоиться и прогнать страх, заставивший ее почти обезуметь, когда Дэвид постучал и просунул голову в дверь.

– Слава богу, я не ошибся комнатой, – сказал он, подходя к Фрэнсис. – Что ж, дорогая моя, мы по-прежнему помолвлены.

Эти слова должны были приободрить ее, но произнес он их с такой необычайной резкостью, что она вздрогнула.

– В чем дело? Что произошло?

– Ничего, – Дэвид слишком поторопился с ответом, а потому рассмеялся, чтобы скрыть неловкость. – Мне просто захотелось увидеться с тобой перед уходом и сообщить, что все в порядке, вопреки невыносимым манерам Роберта. Между прочим, он собрался на прогулку. Не самая плохая идея. Ночной воздух немного охладит его темперамент.

– Что он сказал?

Дэвид старался не встречаться взглядом с Фрэнсис и смотрел куда-то поверх ее головы, на слегка покачивавшиеся портьеры.

– Примерно то, что ты ожидала бы услышать от него, – наконец ответил он. – Забудь обо всем. Главное – мы обручены. Спокойной ночи.

Она подумала, что Дэвид сейчас поцелует ее, но он лишь прикоснулся к ее руке и вышел, закрыв за собой дверь. Поддавшись внезапному импульсу, Фрэнсис последовала за ним на верхнюю лестничную площадку. В почти полной темноте и тишине она осторожно пробралась вперед и перегнулась через перила балюстрады. Холл внизу представлялся отсюда черной ямой, а потому звук закрывшейся входной двери заставил ее вздрогнуть. Она подождала, но так и не увидела ни проблеска света, не услышала нового хлопка двери, как если бы наружу выходил слуга, и решила, что из дома в тот момент вышел именно Дэвид.

С его уходом Фрэнсис вдруг ощутила себя в полной растерянности. Знакомый дом, бывший ей родным на протяжении всей жизни, неожиданно представился не просто опустевшим, но даже враждебным. Дверь спальни Филлиды была закрыта, и под ней не просматривалось даже узкой полоски света. Точно так же никаких признаков жизни не доносилось из комнаты Мейрика, где престарелая Габриэлла лежала, наверное, на антикварной итальянской кровати, окруженная гобеленами. Повсюду царили тишина и темнота, казавшиеся сейчас угрожающими.

Пока Фрэнсис стояла у перил, что-то произошло. Кто-то быстро прошел через коридор со стороны зимнего сада, легкими и поспешными шагами пересек холл и покинул дом, с силой захлопнув дверь. Она не смогла разглядеть, кто это был. Во мраке не промелькнуло даже тени. Зато звуки доносились столь ясно и отчетливо, что могли бы успокоить нервы после всех прежних смутных шорохов и скрипов, но для Фрэнсис, опиравшейся на перила лестницы, даже это послужило причиной сильного испуга, и она чуть не вскрикнула. Вернувшись в ярко освещенную спальню, Фрэнсис осознала, насколько прочно звуки запали в ее память, вызвав ощущения, которые позднее она могла воспринимать не иначе, как пророческие.

– Это Роберт отправился на прогулку, – громко сказала она себе, глядя в зеркало. – Роберт вышел из дома, дурочка, только и всего.

Но собственный голос не казался ей убедительным, а лицо в зеркале было бледным и испуганным.

И все же, когда утром Норрис, дворецкий Мейрика, объявил сдержанным тоном, который приберегал для самых важных сообщений, что мистера Роберта не было дома всю ночь, причем его плащ и шляпа отсутствовали на вешалке, а потом робко поинтересовался, не следует ли переслать пришедшие ему письма на адрес клуба, никто особенно не встревожился.

Сначала присутствующие испытали облегчение: Фрэнсис, Филлида и особенно Габриэлла, царствовавшая теперь единолично, не вставая с окруженной гобеленами постели. Страх возник позднее, когда выяснилось, что Роберт не нашел себе приют и развлечений в клубе на Джермин-стрит. Затем он только усилился и постепенно перерос в нечто близкое к ужасу: справки, наведенные в Блю-Бриджесе, где находилось сельское семейное поместье, не принесли о Роберте никаких новостей; а слуга, отвечавший за содержание парижской квартиры, в ответ на запрос прислал телеграмму, что мсье там не появлялся.

Страх усугублялся потоком писем, адресованных Фрэнсис, поступивших после объявления о ее помолвке, и вопросы, которые начали задавать немногочисленные друзья Роберта. Еще больше страха вызвали буквально сотни обращений от сотрудников фирмы, в каждом из которых содержалось требование, чтобы Роберт срочно принял то или иное решение относительно ведения бизнеса.

Пугали и мрачный вид Лукара, и истерики Филлиды, и озабоченное выражение в глазах Дэвида.

А однажды утром, через семь дней после исчезновения Роберта, произошли сразу два события. Первым из них стала новость из отдаленной северо-западной провинции Индии, и ее подхватили газеты всего мира. Заголовки появились на рекламных досках продавцов вечерних изданий, как только доставили экземпляры первых тиражей и кипами сложили на тротуарах. Филлида без труда смогла прочитать их прямо из окна своей спальни, выходившего как раз в сторону площади, к ограждению которой прислонили щиты газетные торговцы.


ГОДОЛЬФИН СПАСЕН.

ЗНАМЕНИТЫЙ ПУТЕШЕСТВЕННИК

СУМЕЛ СОВЕРШИТЬ ПОБЕГ

С ЗАПРЕТНОЙ ТЕРРИТОРИИ


Она стояла и не сводила глаз с этих крупных букв, слишком потрясенная, чтобы открыть окно и окликнуть мальчишку, разносившего газеты. Тут произошло второе событие. Оно заставило всех забыть о первом, привлекло внимание всего города к дому на Саллет-сквер и вынудило Мейрика примчаться из Китая с максимальной быстротой, на которую были способны сначала поезд, а потом самолет.

В этот раз Фрэнсис вошла в комнату сводной сестры без церемоний. Она старалась держаться спокойно и хладнокровно, но ей это плохо удавалось.

– Филлида, – произнесла Фрэнсис, – произошло нечто, о чем тебе необходимо знать. Только сначала соберись, милая. Тебе потребуется вся твоя храбрость. В общем, прояви здравый смысл.

Филлида повернулась к ней:

– Нашли Роберта?

– Да. Значит, тебе уже все известно?

– Мне? Нет, конечно. Где же он? Неужели что-нибудь натворил?

– Дорогая моя! – Голос Фрэнсис дрожал и звучал хрипло. – Я так сожалею обо всем. Я не это имела в виду. Не понимаю, о чем я только думала. Он… все это время был в зимнем саду. Шляпу и плащ обнаружили там же, лежавшими поверх него. Тот шкаф вообще никогда не открывали. В нем не хранилось ничего существенного. Но только что там нашли Роберта. Меня вызвал Норрис.

Филлида медленно пересекла комнату и приблизилась к Фрэнсис. На мгновение могло показаться, что она полностью контролировала свои эмоции. Филлида положила руку на плечо сводной сестры и слегка встряхнула ее:

– Уж не хочешь ли ты мне сказать, что Роберт мертв?

Фрэнсис встретилась с ней взглядом и кивнула.

Рука Филлиды мягко опустилась. Ее лицо оставалось совершенно спокойным, а слова прозвучали без какой-либо особенной интонации, как обычно.

– Слава богу, – промолвила она.

Глава 5

– На вашем месте я бы не стал заходить туда, леди. – Непривычная резкость в голосе дворецкого, как и его растерянный вид, более всяких слов придавали свершившемуся факту особо зловещий смысл.

Фрэнсис ощутила, как в ее ладони дрогнула рука Филлиды, когда они остановились в коридоре перед дверью зимнего сада, поскольку дворецкий неожиданно преградил им путь.

– Я бы не стал входить внутрь, – упрямо повторил Норрис, а потом добавил: – Он ведь… Понимаете, он лежит там, как и лежал все время. А мы не должны ничего трогать до приезда полиции.

Филлида покачала головой. Движение получилось яростным и бессмысленным в столь кошмарный момент, когда все, казалось, происходило неестественно медленно. Каждый прекрасно знакомый объект, включая дверной проем, бледное лицо Норриса, его широкий белый воротничок, казалось, приобрели черную обводку, какую часто видишь тщательно прорисованной в книжках комиксов для детей.

– Нет, – возразила Филлида. – Не надо нам мешать. Отойди в сторону, Норрис.

Яркий солнечный свет, проникавший в зимний сад утром, неизменно удивлял и слепил каждого, кто входил из сумрака холла и коридора, но сегодня сияние сделалось просто безжалостным. Сквозь широко открытое окно солнце заливало помещение с энергией живого существа. Оно светило на старое, покрытое зеленой кожей кресло, выделяя на нем каждую царапину, любое самое мелкое повреждение обивки. Оно разыскало пятно пыли на красном дереве антикварного книжного шкафа с застекленными полками, указывая на него как на образец преступной неаккуратности. И без всякого уважения к покойному солнце посылало лучи в глубокий проем за распахнутыми дверями в стене, освещая находившийся там жуткий предмет, почти что вещь, но только имевшую голову со странными, будто бы покрытыми слоем пыли волосами.

Роберт Мадригал умер, окоченел, а потом его труп размягчился. Он сидел в неестественной позе в самом низу встроенного в стену шкафа. Спина упиралась в кирпичную кладку, ноги были согнуты в коленях. На коленях лежали плащ и пара желтых перчаток, а довершала страшную картину перевернутая шляпа-котелок.

Фрэнсис подхватила Филлиду, когда та покачнулась, Норрис удержал от падения обеих.

– Я же просил вас не входить сюда. Просил же, – твердил он почти сердито, обращаясь к Фрэнсис, пока они вместе выносили Филлиду в коридор. – Я вызвал полицию и врача. Позаботьтесь о ней, мисс. Я ведь не могу отойти от него, верно?

Их не поразила абсурдность последней фразы, хотя она не имела никакого смысла, поскольку Роберт Мадригал пробыл здесь совершенно один несколько дней, а мог пробыть еще целую вечность.

Старая Доротея возникла подобно обитательнице какого-то иного, более счастливого мира. Она прошла вразвалочку по коридору из холла, где собралась остальная прислуга, и положила все еще сильные руки опытной сиделки под локти Филлиды.

– Пойдемте со мной, дорогая. Пойдемте, красавица вы моя. Пойдемте, смелая вы девушка, – повторяла она, сливая фразы в одну до тех пор, когда слова утратили свое значение и превратились в протяжный утешающий звук. – И вы тоже, мисс Фрэнсис, – добавила Доротея с тщательно замаскированной язвительностью. – Как это вам в голову взбрело привести ее сюда, когда она и без того слаба здоровьем. Пойдемте, дорогая. Пойдемте, красавица моя, пойдемте, смелая вы девушка. Вот, сделаем шажок. Теперь другой. Пойдемте.

Она обладала той же энергетикой, как и само солнце, а ее вроде бы неуклюжее тело двигалось с потрясающей точностью и ловкостью, с какой небольшая ломовая лошадь преодолевает подъем холма. Фрэнсис семенила рядом, поддерживая Филлиду за талию.

Итальянская кровать в комнате Мейрика была поистине внушительной конструкцией. Позолоченные опоры балдахина в стиле барокко поднимались почти под потолок, а два раздвижных полога висели по обеим сторонам как знамена. Яркая вышивка гобеленов нисколько не поблекла с годами, а потому Матфей, Марк, Лука и Иоанн продолжали благословлять ложе, сверкая все теми же живыми синими, золотыми и красными нитями.

Сейчас Габриэлла сидела в постели, закутавшись в шетландские кружева, отстраненная от всего и недоступная, сморщенный и пожелтевший обломок уже почти утраченной властности. Видимо, поэтому Доротея завела своих подопечных в комнату без всяких церемоний. Осторожно посадила Филлиду в кресло у хорошо растопленного камина и принялась решительно массировать ей руки. Яркие черные глаза Габриэллы какое-то время рассматривали двух женщин, пока ее губы не сложились в подобие презрительной усмешки. Потом она принюхалась к чему-то, похожая на крошечного зверька, и поманила к себе Фрэнсис крючковатым пальцем, высунувшимся из-под кружев.

– Полицейские уже здесь? – Старческий голос оказался звучным, хотя она и пыталась приглушить его.

– Нет, моя дорогая.

– А доктор?

– Его тоже пока нет.

– Дворецкий знает, отчего наступила смерть?

– Вряд ли. Лично мне это не известно.

– Отправляйся, все выясни, а затем вернись и расскажи мне. Поторопись, дитя мое, поторопись.

Выглядело почти чудом, как несчастье вдохнуло новую жизнь в это одряхлевшее создание, будто раздув пламя из угасающих углей. Габриэлла снова взяла власть в свои руки, хотя уже дрожавшие и не столь уверенные, как прежде. Фрэнсис покинула спальню.

Около лестницы она задержалась. В холле звучал непрерывный многоголосый шепот. Ощутив внезапный приступ чувства вины, Фрэнсис отступила назад и укрылась за балюстрадой. У нее заныло сердце, когда она разглядела группу людей внизу. В вестибюле собралась целая толпа. Георгианская элегантность дома 38 на Саллет-сквер была теперь во власти полиции.

Норрис развил бурную деятельность. Он перешептывался с полицейским инспектором и с еще одним мужчиной в модном твидовом костюме, высокорослым хмурым незнакомцем, который держал седеющую голову склоненной набок, до странности напоминая этим повадку терьера. Под лестницей нервно расхаживала одна из горничных, а за ее спиной виднелась приоткрытая дверь в служебный коридор. Со своего удобного наблюдательного поста Фрэнсис заметила, что за дверью прячется и подслушивает разговоры их экономка.

Сцена в целом носила комичный характер, сверху все представлялось слишком широким и словно немного приплюснутым, как на одной из абсурдных карикатур, но в то же время пугающе реалистичным.

Пока Фрэнсис стояла, глядя вниз, по керамическим плиткам раздался топот. Прибыли полицейские фотографы. Их быстрые и уверенные шаги всколыхнули что-то в ее памяти, и она крепче вцепилась в полированное дерево перил.

Совсем недавно она так же прижималась к той же балюстраде, вглядываясь в сероватую тьму внизу, и тоже слышала поспешные шаги человека, пересекавшего холл. Тогда этот звук должен был только приободрить ее, и она вспомнила, к какому заключению пришла: «Это Роберт отправился на прогулку. Роберт вышел из дома, дурочка, только и всего». Роберт вышел из дома? Роберт вышел из дома! Если принять во внимание жуткую утреннюю находку, само подобное предположение казалось теперь вздорным. Роберт не покидал дома в ту ночь. Роберт – бедный, легковозбудимый, неудачливый – так и остался в зимнем саду. Неделю назад, когда она стояла здесь и вслушивалась в звуки снизу, Роберт, возможно, уже сидел в огромном стенном шкафу с поникшей головой и с нелепо скрюченными ногами.

Кто-то другой покинул дом, вышел в продуваемую ветром темноту, и крупные капли дождя хлестали его, заставляя плотнее укутываться в свой плащ. Кто-то другой… Но кто?

С появлением нового персонажа в холле снова возникло оживление. Присутствующие повернулись в сторону человека, медленно вошедшего со стороны портика над крыльцом. Фрэнсис вздрогнула, узнав его.

Она навсегда запомнила Дэвида таким, как он выглядел в тот момент. Но не потому, что не осознавала прежде, насколько глубоко влюблена в него. И не оттого, что его появление показалось ей имевшим некое особое эмоциональное значение. Просто он мгновенно запечатлелся в ее памяти – живой и целостный портрет, который уже никогда не померкнет в ее сознании.

Дэвид Филд тихо вошел в вестибюль, как всегда простой и дружелюбный, немного сутулясь из-за высокого роста. Огляделся вокруг со слегка удивленным выражением лица, придававшим ему дополнительное обаяние, а потом внезапно посмотрел вверх, будто знал наверняка, где искать Фрэнсис, и поднял руку в приветственном жесте.

И сразу все взгляды устремились на нее, а она поспешила спуститься вниз, сознавая, насколько бледна, испугана и деморализована от только что посетившей ее жутковатой мысли. Норрис что-то сказал мужчине с сединой в волосах, и тот шагнул ей навстречу. Фрэнсис понятия не имела, кто он такой, и даже после того, как мужчина представился, его имя и высокое звание старшего детектива-инспектора не произвели на нее впечатления. Зато она сразу распознала властность в его лице и прямоту и честность в маленьких наблюдательных глазах. Черты, которые неизменно сочетаются в людях его профессии с жестокостью, а потому производят на собеседников устрашающий эффект.

– Вам лучше вернуться наверх и подождать немного, мисс Айвори, – он говорил с еле заметным шотландским акцентом.

Ее мнения он не спрашивал, а попросту отдал распоряжение, вежливое, но подлежавшее обязательному исполнению. Фрэнсис кивнула и посмотрела на Дэвида Филда.

– Вы мистер Филд, не так ли? – обратился полицейский к художнику. – Одну минуточку, мистер Филд. Мне необходимо побеседовать с вами.

Фрэнсис увидела, как удивленно взлетели вверх брови Дэвида, и заметила легкую улыбку, осветившую его лицо, прежде чем он повернулся к ней и состроил забавную гримасу. Это стало своевременным и ободряющим поступком с его стороны, демонстрацией понимания ее ошеломленного состояния. Фрэнсис мысленно поблагодарила его, однако стоило ей отвернуться от Дэвида, как на нее нахлынула волна новых и самых страшных подозрений.

– Я слышала, как он выходил из дома в тот вечер, – с горячностью говорила она Габриэлле через несколько минут, снова стоя около ее постели. – Лично для меня все ясно. Дэвид тогда первым покинул дом. Я слышала щелчок замка, как только оказалась на верхней площадке лестницы. И лишь минут через десять кто-то другой быстро прошел из коридора со стороны зимнего сада, а затем тоже вышел через парадную дверь.

– Да, – отозвалась Габриэлла, – вот только подобные звуки обманчивы в ночном мраке.

Они были вдвоем в огромной спальне – самая юная и самая старая представительницы семейства Айвори. Долгое время обе оценивающе разглядывали друг друга. Лишь через много лет Фрэнсис осознала, что в тот момент окончательно повзрослела.

Она отошла от кровати и встала рядом с камином. Зеленое шерстяное платье, прекрасно скроенное, как это умеют делать портные на юге Англии, обтягивало ее стройные бедра и плечи. Старуха, расположившаяся среди подушек, продолжала наблюдать за ней, и выражение глаз выдавало ее чисто женский взгляд на внучку.

– В двадцать пять лет у меня талия тоже не превышала девятнадцати дюймов, – неожиданно произнесла она.

Впервые за многие годы Фрэнсис угадала, о чем на самом деле думает бабушка.

– В любом случае это моя жизнь, – сказала она. – Я знаю, что делаю. Вы ошибаетесь, если считаете, будто Дэвид хочет получить мои деньги. Он ведь даже жениться на мне не собирается. Наша помолвка – не более чем глупый трюк, чтобы все упростить. Я рассказала ему об известной вам проблеме с Лукаром.

Габриэлла бросила еще один взгляд на изящную спину Фрэнсис, быстрый укол маленьких черных глаз. Ее муж, отец Мейрика, горячо любивший жену, но с трудом уживавшийся с ней, несомненно, различил бы в ее взгляде доброжелательность и мог бы порадоваться за внучку.

– Значит, ты услышала щелчок замка, а потом вскоре кто-то еще пересек холл и вышел из дома?

Вопрос прозвучал ясно, четко и продуманно. На время Габриэлла вернулась из своего смутного, затуманенного возрастом мирка, и ее голос обрел свойственную ему прежде решительность.

– Да, как я вам и говорила. Кстати, бабушка, Лукар в ту ночь задержался в нашем доме. Я видела его. Натолкнулась на него, спускаясь в зимний сад.

– А когда именно и зачем ты туда ходила?

И снова вопрос был задан спокойно, но с предельной ясностью, заставившей Фрэнсис резко развернуться на месте, причем ее лицо, шея и даже кожа у висков заметно покраснели. Она поспешила поделиться своей историей:

– Я направилась вниз, чтобы узнать, как складывается разговор между Дэвидом и Робертом. Лукара я встретила, когда он уже шел из сада, но я с ним не обмолвилась ни словом. Он выглядел злым и раздраженным. Я дошла до конца коридора. Дверь оказалась закрытой, а мне не хотелось вторгаться туда, и… я спустилась во внутренний двор.

– И стала подсматривать в окно? – неожиданно спросила Габриэлла. Она постаралась сесть повыше, и в ее глазах мелькнуло любопытство. – Разумно. Именно так поступила бы я сама. Что же ты увидела?

Фрэнсис посмотрела на нее, прежде чем ответить с нарочитой небрежностью:

– Они просто беседовали.

– Ты видела их обоих?

– Да.

– Ты влюблена?

– Нет… Впрочем, не знаю.

Габриэлла откинулась на подушки, лицо было умиротворенным, она даже улыбалась. Фрэнсис же испытала легкую тревогу за нее. Может, возбуждение оказалось непосильным для старухи, поскольку та надолго замолчала, но, когда заговорила снова, стало понятно, что ход ее мыслей ни на мгновение не прерывался.

– Говорят, женитьба по любви приносит одни несчастья, – заметила она. – От кого-то я услышала такую сентенцию. Но это не светская острота. Думаю, скорее поговорка. Но вполне верная. Ты виделась с Филдом снова тем вечером?

– Да. Он поднялся ко мне в комнату и сообщил, что мы все еще помолвлены и что Роберт собрался на прогулку.

– Он явился в твою спальню?

– Именно так, дорогая моя.

Старая Габриэлла передернула тощими плечами, а ее рот, столь часто приобретавший жесткое выражение, неприязненно скривился.

– Словно к какой-то служанке.

Фрэнсис бросила на нее хмурый взгляд и тоже пожала плечами. Это напоминало борьбу двух характеров, но происходившую в разных столетиях. Огонь в камине на мгновение ярко вспыхнул, а потом горсть серой золы просыпалась сквозь решетку. В этой комнате обычно было очень тихо, поскольку даже дверь обили стеганой кожей, но сейчас в это святилище покоя проникал шум из холла, не давая двум женщинам забыть о том, что там происходит, наполняя их ощущением всеобщей озабоченности.

– Мы должны послать телеграмму Мейрику, – наконец произнесла Фрэнсис. – Это первое, что нам следует сделать.

– Нужно встретиться с полицейскими! – резко бросила миссис Айвори. – Выяснить, что им известно об этом деле. Если они захотят подняться сюда, я приму их, но ты непременно должна им напомнить, насколько я стара.

Последнюю фразу она произнесла не без удовлетворения, и Фрэнсис, посмотрев на нее, невольно задалась вопросом: в какой степени она осознает весь ужас происшедшей катастрофы?

– Как там наша Филлида? – спросила Габриэлла.

Взгляд ее стал пустым, а Фрэнсис в очередной раз почувствовала, насколько зыбкая почва у нее под ногами из-за невозможности рассчитывать на помощь этого когда-то столь острого, но постепенно угасавшего ума.

– Я вверила ее попечительству Доротеи, – мягко ответила Фрэнсис. – Разве вы не помните?

Пока она ждала ответа, шум голосов с улицы проник в комнату, и Фрэнсис опять ужаснуло осознание всей кошмарной шаткости своего положения. Габриэлла была ненадежной союзницей.

– Значит, вверила попечительству? Вероятно, так оно и было. – Старуха говорила, уже почти не вникая в смысл слов. – А я-то думала, что сама как-то сумела избавиться от нее. Я же послала Доротею за доктором. Филлида… Бедняжка Филлида… Она из жалкой породы женщин, лишенных выносливости! Принеси мне зеркальце с ручкой, милая. И что там такое творится внизу?

Последний вопрос прозвучал настойчиво. Фрэнсис откинула портьеру и посмотрела вниз на узкую дорожку, которая тянулась от фасада во внутренний двор через арку, разделявшую дом и галерею. Окно находилось прямо над служебным выходом, откуда и исходил шум. Миссис Сэндерсон, экономка, стояла во дворе, а ветер обдувал ее солидную фигуру в мятом фартуке, надетом поверх нижней юбки и чулок. Она держала в объятиях плачущую девушку в настолько элегантном синем костюме, что Фрэнсис с трудом узнала Молли, одну из самых молодых служанок. Молли рыдала в голос. Модная шляпка съехала на затылок, а лицо она прятала на могучей груди миссис Сэндерсон. Перед этой своеобразно выглядевшей парой высился молодой человек, башмаки выдавали в нем полицейского в штатском. В каждой руке он держал по чемодану и был вынужден пустить их в ход, чтобы загнать женщин обратно в дом.

– Идите и поплачьте внутри, – внушал он им с добродушием коренного жителя Лондона. – Лейте слезы у очага в кухне, сделайте божескую милость, как добрые христианки. Заходите. Вот так, вот так, уже лучше. Заберите ее с собой, мамаша. Пусть идет с вами. Ну же!

– Нет. Нельзя ей здесь оставаться. Ни минуты больше. Она поступает правильно. А мне без разницы, кто вы такой. Если полисмен, то извольте предъявить ордер.

Миссис Сэндерсон использовала тон рыночной торговки, тонкий и визгливый, способный кого угодно вывести из себя, и противный, как звук ножа для рыбы, который точат наждаком.

– Боже милостивый! – воскликнула Габриэлла.

В этой фразе отчетливо прозвучал упрек, и Фрэнсис поспешно выглянула наружу.

– Могу я вам чем-то помочь? – громко спросила она.

Голос, донесшийся будто из облаков, произвел мгновенный эффект. Миссис Сэндерсон захлопнула рот, а Молли оборвала свои слезливые причитания. Полисмен в штатском поставил чемоданы на дорожку и снял шляпу.

– Получен приказ, согласно которому никто не должен покидать дом, мисс, – вежливо объяснил он.

– Ясно. Пожалуйста, вернитесь в дом, миссис Сэндерсон. И ты тоже, Молли. У вас не отнимут слишком много времени, а завтра сможете взять выходной.

Розовое, но словно намазанное черникой личико высунулось из мягкого укрытия груди миссис Сэндерсон.

– Я вовсе не собиралась брать выходной, мисс. Я решила уволиться.

– Стыдоба, – пробормотала экономка.

– Неужели? – удивилась Фрэнсис.

Все слуги Мейрика были замечательными людьми, незаменимыми в хозяйстве, так что их приход на службу или увольнение неизменно становились предметом обсуждения в семье. И поэтому столь поспешное бегство выглядело чем-то совершенно новым и из ряда вон выходящим. Однако при сложившихся обстоятельствах время и место для дебатов на подобную тему не представлялись подходящими.

– Что ж, сможете покинуть нас завтра, – пожала плечами Фрэнсис. – А сейчас возвращайтесь в дом. Я спущусь к вам.

– Да уж, пожалуйста, спуститесь, мисс, – в голосе экономки звучало много невысказанного и не слишком приятного для Фрэнсис. Она обняла Молли, которую никогда вроде бы не любила, с почти материнской нежностью.

Фрэнсис закрыла окно и подошла к туалетному столику, чтобы взять зеркало. Ее голова была настолько занята этим примечательным мелким инцидентом, что она толком не смотрела на Габриэллу, пока не склонилась через постель, подавая ей небольшое зеркальце с ручкой. Внезапная перемена во внешности старой женщины поразила Фрэнсис. Миссис Айвори сидела совершенно прямо, напоминая куклу, лицо превратилось в пожелтевшую маску. Но глаза были живыми и яркими, блестели, полные подозрительности, как глаза мыши.

– Что она сказала?

– Ничего особенного. Просто Молли, наша маленькая горничная, собирается увольняться и хотела уехать немедленно, но полицейский заставил ее вернуться… Боже мой! Бабушка! С вами все в порядке? Не лучше ли вам прилечь?

Габриэлла закрыла глаза.

– Ложитесь, дорогая моя, – попросила Фрэнсис. – Обопритесь на мою руку и откиньтесь назад.

Старуха позволила уложить себя на подушки.

– Все это утомительно, – капризно вымолвила она, но и такая фраза прозвучала утешительно, поскольку была произнесена громко и отчетливо. – Где Доротея?

– Я скоро пришлю ее к вам.

– Нет. Не надо. – Сухая рука ухватила Фрэнсис за кисть с поразительной силой. – Оставайся здесь сама.

Она лежала почти неподвижно, но крепко впилась пальцами в руку Фрэнсис. Лицо приобрело спокойное выражение, и ничто не указывало на то, что она испытывает боль. Фрэнсис сообразила: ее держали мертвой хваткой, чтобы она не ушла, а вовсе не для поддержки.

– Мне надо спуститься вниз, – тихо сказала девушка. – А к вам я все-таки пришлю Доротею.

– Нет. – Глаза Габриэллы оставались закрытыми. – Фрэнсис, тебе никогда не приходила в голову мысль, что твоя сводная сестра… немного со странностями?

Было невозможно неверно интерпретировать ее слова, а столь прямолинейный вопрос, эхом повторивший вопрос Филлиды о Роберте, застал Фрэнсис врасплох.

– Нет, – ответила она. – Нет, дорогая моя.

– Однако ты вздрогнула, милая. – Черные глаза открылись и снова пристально смотрели на нее. – Она разговаривает с тобой?

– Не слишком часто. Но она в порядке. Разумеется, случившееся стало для нее страшным ударом.

– Естественно. Ты напоминаешь мне своего деда. Он никогда никому ни в чем не признавался. А эта одержимость Филлиды врачами – признак подлинного заболевания. Настоящая мания. Значит, она ничего не слышала?

– Слышала? Когда именно? В ту ночь, когда Роберта… В ту ночь, когда умер Роберт?

– Нет, раньше. Гораздо раньше.

– Дорогая моя, я не понимаю, о чем вы.

– Забудь обо всем, милая, – промолвила Габриэлла. – Я настолько стара, что у меня порой разыгрывается воображение. Слышишь? Кто-то идет по лестничной площадке.

Фрэнсис повернула голову. Все ненадолго успокоились, и сам дом словно тоже затаил дыхание.

– Я ничего не слышу.

– Но там точно кто-то есть. Мое милое дитя, я спала в этой комнате целых тридцать лет и научилась различать посторонние звуки. Открой дверь.

Фрэнсис пересекла комнату, охваченная испугом. Роберт умер, Мейрик находился в отъезде, полиция наводнила дом, Филлида снова свалилась с болезнью, Дэвид Филд… Похоже, Дэвид Филд оказался замешанным в это дело, а теперь еще Габриэлла впала в старческий маразм. Тяжелая, плотно обитая кожей дверь открылась бесшумно, и мисс Дорсет, стоя на пороге в нерешительности, чуть не подпрыгнула от удивления.

– Я не хотела стучать, боялась, что миссис Габриэлла спит, – прошептала она, взяв Фрэнсис за руку и выводя ее в коридор. – Отправила телеграмму в офис фирмы в Гонконге. Они разыщут вашего отца, где бы он сейчас ни находился. Как такое могло произойти? Вам уже известно хоть что-нибудь?

В тот день все приобретало мучительно четкие очертания, и теперь перед Фрэнсис возник силуэт женщины на фоне арки лестничной площадки. В каждой своей детали образ представлялся необычайно ясным, и она впервые заметила, что седеющие, песочного оттенка волосы мисс Дорсет слишком редкие, вопреки усилиям тщательно начесывать их, лицо неестественно заострено, кожа покрыта мелкими пятнами, пять морщин на лбу чрезмерно рельефны. От возбуждения на скулах выступил румянец, а во всей ее внешности проступали натужная сердечность, натянутая симпатия, подрывавшие веру в искренность и надежность.

– Я стараюсь как можно дольше все скрывать от сотрудников фирмы, – поспешно продолжила она, – но скоро сюда слетятся репортеры, знаете ли. Как вы пожелаете обращаться с ними?

Даже в этот момент, когда нежелательная огласка несчастья оставалась угрозой, о которой никто еще даже не успел толком задуматься, вопрос показался Фрэнсис абсурдным.

– А как, по-вашему, следует обращаться с репортерами? – усмехнулась она, почувствовав, что ведет себя не слишком умно, потому что собеседница покраснела еще гуще.

– Конечно, я могу попытаться отделаться от них, – ответила мисс Дорсет немного обиженно, – но порой лучший выход из положения – выступить с каким-то заявлением для прессы. В галерее нет никого, кто может принимать подобные решения. Предполагаю, что за старшую теперь я. Но я не в состоянии разыскать даже Лукара. Его все еще нет на месте.

– А ведь уже за полдень, не так ли?

– Почти половина первого. Я позвонила ему домой, и мне сказали, что он уехал оттуда еще в девять часов. Ума не приложу, где он может находиться, – голос мисс Дорсет стал ворчливым. – В некоторой степени без него даже лучше, но он может знать, что именно произошло. Кто-то же должен знать это. У меня нервы на пределе, мисс Айвори. Я могу выдержать многое, если рядом кто-то из начальства, но справляться в одиночку я не привыкла, а потому…

– Разумеется, не привыкли, мисс Дорсет, – кивнула Фрэнсис, взяв ее за руку. – Все случилось внезапно, но вам не следует беспокоиться. Мы справимся. Возвращайтесь обратно и работайте в обычном режиме. Если кто-то начнет приставать к вам с расспросами о Роберте, направляйте их ко мне, и я сама с ними поговорю. Найдите Лукара как можно скорее. Полиция захочет побеседовать с ним.

Она сделала паузу. Мисс Дорсет смотрела на нее с любопытством, в выражении ее лица смешались страх и волнение.

– Значит, все-таки было совершено преступление? Я что-то слышала, но не хотела ни у кого пока выпытывать подробности. Кто же виновен?

– Полиция сейчас выясняет.

Разговор получался странным. Обе избегали употреблять слово «убийство». Руки мисс Дорсет заметно тряслись, губы дрожали.

– Просто жуть берет, – сказала она. – Более ста лет у нас не случалось ни намека на скандал, а теперь, когда здесь нет вашего отца, столько всего сразу навалилось! Вы уверены, что мистер Роберт не мог покончить с собой?

– Уверена. Понимаете, он был найден в стенном шкафу. Его тело там кто-то спрятал.

– Я совершенно потрясена, – вздохнула мисс Дорсет. – Мне, признаться, часто приходила в голову мысль, что я стану делать, если когда-нибудь столкнусь с… С преступлением вроде этого. Но сейчас, когда все произошло, это оказалось всего лишь еще одним страшным происшествием в нашей жизни, верно? Я хочу сказать, что перед нами стоит задача, требующая практического решения. Мисс Айвори, я не стала бы рассказывать об этом никому другому, но мистер Лукар той ночью задержался в вашем доме. Вы знали об этом?

– Да. Я видела его.

– Вот как… Если бы все обстояло иначе, я бы могла хоть что-то понять. Или если бы он сам наложил на себя руки…

– Отчего же? Роберт был человеком нервным, но отнюдь не склонным к самоубийству.

– Вы действительно так считаете?

– А у вас есть основания утверждать обратное?

Мисс Дорсет замялась, но, когда снова заговорила, смысл ее фразы оказался настолько удивительным, что во второй раз за день Фрэнсис ощутила, будто кто-то сильно ударил ее в грудь.

– Он никогда не рассказывал вам о свисте по телефону? – спросила мисс Дорсет. – Значит, не рассказывал. Тогда прошу вас, ради всего святого, не упоминайте никому об этом. Вероятно, тот случай не имел никакого значения. Мне самой не следовало ни о чем таком говорить, но я настолько расстроена сегодня, что не понимаю мотивов своих поступков. Вернусь в галерею, нельзя так надолго покидать ее. Рада была застать вас здесь. Вы напоминаете мне своего отца. Вы знаете, насколько похожи на него? В любое время, если я понадоблюсь, пошлите за мной. Я буду там.

Фрэнсис схватила мисс Дорсет за плечо, когда та уже повернулась, чтобы уйти.

– Судя по вашим словам, вы считали Роберта сумасшедшим?

– Да, у меня возникали подобные мысли, – ответила мисс Дорсет. – Они бы и вас посетили, знай вы его так же хорошо, как я.

Фрэнсис наблюдала за ней, пока она спускалась по лестнице: в туфлях без каблуков, потрясенная, сбитая с толку, но, несомненно, отважная и верная сотрудница их фирмы.

Глава 6

Самая юная представительница семьи Айвори замерла в нерешительности. В комнате Габриэллы все затихло, и Фрэнсис воспользовалась возможностью побыть в одиночестве. Ей отчаянно нужна была передышка, пара минут, чтобы взять себя в руки и суметь отделить факты от сумбура предположений и загадок. Она с облегчением поспешила вернуться к себе в прохладную спальню. Но ощущение спокойствия исчезло, когда высокий и стройный мужчина, стоявший у окна, повернулся и приблизился к ней.

– Привет, герцогиня! – воскликнул Дэвид Филд. – Я так и подумал, что ты рано или поздно непременно появишься здесь. Надеюсь, твои нервы в порядке?

Он стоял и смотрел на нее сверху вниз, протягивая открытый футляр с сигаретами, и Фрэнсис отметила, до чего же он хорош собой, что отчасти могло даже огорчать, поскольку она догадывалась, скольким другим женщинам приходила в голову такая же мысль.

– О чем они тебя спрашивали? – нетерпеливо произнес Дэвид, закуривая. – Ведь Роберта убили, не так ли?

– Похоже на то. – Фрэнсис отметила, что в его глазах не было страха, только тревога за нее.

– Главный источник информации для нас – милый старый шотландец, – продолжил Дэвид небрежным тоном. – Тебе не следует опасаться его. Вероятно, он даже честен. Со мной разговаривал отцовским тоном. У меня сразу возникло желание доверить ему все свои секреты. Так что происходит? Почему у тебя округлились глаза?

Фрэнсис, не догадывавшаяся, что эмоции отразились на лице, не сразу нашла объяснение.

– Со мной все в порядке, – поспешно заверила она, но Дэвид лишь рассмеялся и приобнял ее за плечи.

Жест получился таким же дружеским, как и тон его общения с ней.

– Ты считаешь меня простаком, верно? – произнес Дэвид. – Ты такая милая и очень доверчивая. Я же более опытен в житейских делах, хотя порой сам не осознаю это. Кстати, я кое-что вспомнил: ты хорошо сыграла роль сестры милосердия на прошлой неделе, смазав мне ранку на руке йодом.

Фрэнсис припомнила тот маленький инцидент. Дэвид утром пришел к ней, чтобы обсудить, как им лучше объявить о своей помолвке, удивив ее своим смущенным видом. И пока они разговаривали, она заметила содранную кожу на костяшке одного из пальцев и настояла на немедленном применении антисептика. Они стояли в кухне, Фрэнсис смазывала йодом ранку и рассказывала о том, как Роберт сбежал из дома в свой любимый клуб. Значит, это произошло на следующее утро после смерти Роберта.

– Да, помню, – кивнула Фрэнсис. – А почему ты спрашиваешь?

Дэвид вытянул правую руку ладонью вниз, чтобы она смогла рассмотреть ее.

– Полностью исцелен, – улыбнулся он. – Даже шрама не осталось. Ты когда-нибудь слышала о Кориолане?

– О ком?

– О Кориолане, благородном римлянине. Он ненавидел выставлять напоказ свои раны. В этом я похож на него. И потому решил упомянуть об этом. Забудь о том маленьком происшествии, словно его и не было.

Дэвид обнял ее, а Фрэнсис взглянула на него испуганно, поняв истинный смысл его просьбы. Она стояла так близко к нему, что могла видеть только его рот. Тонкая линия его губ скривилась, словно у капризного ребенка. И тут Дэвид внезапно отпустил Фрэнсис, чуть оттолкнув в сторону, и разразился смехом:

– Впрочем, можешь рассказать им обо всем, птичка моя, но только, пожалуйста, ничего не драматизируй.

– Я ничего не драматизирую, – возразила Фрэнсис. – Но вот только…

– Что? Вот только что, мои любимые акварельные глазки?

Они стояли и смотрели друг на друга. Дэвид насторожился, хотя напускал на себя небрежный вид, а Фрэнсис казалась просто обиженной, хотя в глубине души испытывала страх.

В самый неудачный момент раздался стук, и полицейский распахнул дверь. За его спиной маячила группа людей. Фрэнсис увидела Норриса, полисмена в штатском и уже знакомого ей пожилого шотландца. Его глаза были суровыми. Под совиным взором представителя власти Фрэнсис покраснела. Эта комната с муслиновыми занавесками, с задрапированным туалетным столиком и с пышной постелью, украшенной воланами в колониальном стиле, должно быть, казалась ему гнездышком юной девицы. Фрэнсис покосилась на Дэвида, заметив, как он сразу стал серьезным.

– «Для чистых душ все кажется немного неприличным», – шепотом процитировал он только для нее поэтическую строку, а потом с улыбкой повернулся к главному из полицейских. – Вас уже представили мисс Айвори? – спросил он. – Фрэнсис, это мистер Бриди, старший детектив-инспектор.

– Приятно познакомиться с вами, мисс Айвори, – произнес Бриди, и снова его густой голос и мягкий акцент с придыханием застали ее врасплох и удивили. – Нам с вами необходимо побеседовать, – продолжил он, оглядываясь по сторонам, – но здесь едва ли подходящая обстановка.

Его замечание прозвучало предельно вежливо. Они вышли на лестничную площадку. Норрис и подчиненные Бриди поспешили спуститься вниз. Детектив посмотрел на Дэвида:

– Я бы предпочел поговорить с молодой леди наедине.

Дэвид кивнул и тоже спустился вниз, чтобы присоединиться к остальным. Фрэнсис ожидала, что, проходя мимо, он хотя бы дотронется до ее руки, и была разочарована, когда этого не произошло. Бриди отвел ее в угол лестничной площадки.

– Ваши полные показания мне пока не требуются, мисс Айвори, – заговорил он. – Но дело серьезное. Скверное и неприятное дело, а потому чем скорее мы разберемся в нем, тем лучше будет для всех заинтересованных лиц. Я слышал, ваша сестра больна и ее нельзя беспокоить. По крайней мере, так считает доктор. Это правда?

– Вы имеете в виду мою сводную сестру? – уточнила Фрэнсис.

– Да, вашу сводную сестру. Извините за ошибку.

Бриди ясно распознал отсутствие особо теплых чувств между ней и Филлидой, и Фрэнсис ощутила себя еще более неуютно.

– Я уже знаю, кто вы такая, у меня есть информация о вас, – продолжил он сдержанно и по-дружески снисходительно, будто ему приходилось разговаривать с ребенком. – Вскоре мне придется задать вам несколько вопросов, а пока не сочтите за труд проводить меня для встречи с вашей бабушкой.

– Вы хотите видеть Габриэллу? – Фрэнсис посмотрела на массивную, обитую кожей дверь в противоположном конце холла второго этажа.

Он кивнул:

– Насколько я понимаю, она старая женщина, и ей будет комфортнее, если вместе со мной придете вы. Я не отниму у нее больше минуты.

– Я посмотрю, возможно ли это, – сказала Фрэнсис. – А что конкретно произошло, инспектор Бриди? Неужели Роберта действительно убили?

Он оглядел ее, и на его приятном лице отразилось нечто, похожее на неодобрение.

– Вы употребили нехорошее слово, мисс Айвори. Но ваш несчастный зять действительно был убит. И как это произошло, я сейчас пытаюсь выяснить.

Его осторожный подход к выбору слов лишь усугубил ситуацию, подчеркнув творившийся в доме кошмар. Старший детектив-инспектор представлял собой тип неспешно работающего, но неутомимого и лишенного чувства юмора следователя, которого можно было бы считать достойным продолжателем наилучших традиций британского полицейского сыска.

– Мне сначала нужно самой взглянуть на бабушку, – поспешно сказала Фрэнсис.

Престарелая миссис Айвори отложила в сторону зеркальце и плотно закуталась в кружевные шали. Фрэнсис пригласила к ней в спальню детектива-инспектора. У изголовья кровати стояла Доротея, не одобрявшая разворачивавшейся перед ней сцены. Бриди приблизился к постели с максимальной деликатностью. Он чуть утратил ореол собственной властности, оказавшись в обществе столь величавой, хотя и хрупкой женщины, что не могло не порадовать Фрэнсис. При других обстоятельствах она могла бы даже пожалеть этого мужчину. Габриэлла пристально разглядывала его. Спиной она опиралась о подушки, а глаза снова стали живыми и ясными.

– Я уже очень долго живу на этом свете.

Было то приветствием или же затейливым началом разговора, но фраза в любом случае прозвучала неожиданно. Не сразу сообразив, как реагировать на нее, Бриди просто кивнул.

– Несомненно, мэм. Я бы не посмел беспокоить вас, если бы того настоятельно не требовали сложившиеся обстоятельства.

Старая леди вслушивалась в его голос с явным удовольствием.

– Как там сейчас в Шотландии? – спросила она. – Давным-давно я в сезон любила отправляться в Бреймар. Помню этих бедняжек оленей: бархатные мордочки и тонкие ножки с крошечными копытцами, как ступни женщин в слишком тесной для них обуви.

Бриди бросил на Фрэнсис многозначительный взгляд, и она взяла инициативу в свои руки:

– Дорогая моя, перед вами старший детектив-инспектор. Он хотел бы поговорить с вами о Роберте.

– О Роберте, – повторила старуха. – Ах да, конечно. Я успела забыть обо всем. Стала до крайности забывчивой. Значит, вы – полицейский?

Последний вопрос был задан необычно резко, и Бриди напрягся.

– Да, мэм.

– Полиция, – вздохнула Габриэлла. – Полиция в нашем доме. Теперь вспомнила. Ну, разумеется. Ведь наш несчастный Роберт вчера умер.

– Вчера? – переспросил детектив, и Фрэнсис почудилось, что он ухватился за это слово как за важное свидетельское показание.

– Да, но мне они обо всем рассказали только сегодня утром. Ты ведь мне сообщила новость, Доротея? – Габриэлла повернулась к горничной, сопроводив фразу истинно аристократическим жестом и словно вернув в комнату призраки далекого прошлого.

– Все верно, я вам сообщила об этом, дражайшая. – Сама уже изрядно одряхлевшая, Доротея нежно погладила руку хозяйки и пронзила инспектора взглядом, исполненным безмолвного возмущения.

Ему стало немного не по себе, но он твердо решил добиться поставленной цели.

– Это часть моих служебных обязанностей – выявить тех, кто мог питать особую неприязнь к покойному, мэм.

Габриэлла закрыла глаза.

– Роберт, – произнесла она. – Бедный Роберт. Я и сама никогда не любила его. Помню все очень хорошо. Они с моим мужем никогда не дружили, оставаясь лишь партнерами в бизнесе. Ссор между ними не возникало, но и близкими их отношения нельзя было назвать.

Фрэнсис пришлось вмешаться:

– Дорогая моя, вы имеете в виду Мейрика, не так ли? Мейрик – мой отец. Он ваш сын, а не муж.

Но огонь словно погас. Приободрившаяся с утра Габриэлла опять исчезла в своем мире теней. Эта старая женщина перемещалась из настоящего в прошлое и обратно, как ребенок взлетает то вверх, то вниз на качелях в саду.

– Мейрик? – Глаза открылись, загоревшись интересом. – Где же Мейрик? Пришлите его сюда немедленно. Я уже много часов жду его появления. Почему он до сих пор не у меня? Бизнес может подождать. А я больше не в силах одна справляться с людьми, в таком-то возрасте. Он должен понимать: я не могу всю жизнь заботиться о нем.

Доротея наклонилась к своей хозяйке:

– Он еще в отъезде, мэм. За границей, дорогая моя. Я вам пыталась объяснить это. Но вы очень устали. Мистер Мейрик рано или поздно придет. Не надо терзать себя.

Она говорила нарочито успокаивающим тоном, но в нем отчетливо слышались нотки недовольства. Казалось, Габриэлла уловила это, потому что негромко рассмеялась:

– Бедная моя Филлис. Нет, ты же не Филлис, верно? Филлис служила у меня, когда родился Мейрик. Бедная Доротея и бедная Габриэлла. Габриэлла слишком стара. Стара, очень стара. Дайте мне подумать. Повторите свой вопрос, мужчина.

– Вы сказали, что не слишком хорошо относились к мистеру Роберту Мадригалу, мэм, – напомнил Бриди. – Наверное, вы успели обменяться с ним хотя бы парой слов, когда приехали сюда из Хэмстеда?

– Нет, – Габриэлла, казалось, обрела ясность ума и нашла силы говорить с напором. – Он повел себя грубо со мной, а я заявила, что останусь здесь, в своей собственной комнате до возвращения Мейрика.

– До возвращения вашего сына? – уточнил детектив.

– Разумеется, – подтвердила Габриэлла. – До возвращения моего сына из деловой поездки.

– Из заграничной?

Черные глаза Габриэллы блеснули, она развела руками, а потом разразилась смехом. Причем не веселым, а нарочитым светским смехом многоопытной актрисы. Так в ее кругах обычно смеялись, чтобы сгладить неловкость или заполнить паузу в салонном разговоре.

– Я очень забывчива, – обратилась она к Бриди с учтивыми извинениями, свойственным людям ее эпохи и воспитания, вложив в слова весь свой прежний женский шарм. – Я так стара. Все забываю. Уж простите меня, пожалуйста.

Инспектор выглядел растерянным, и его можно было понять. Доротея, у которой на глазах выступили слезы, опять склонилась как можно ближе к хозяйке:

– Речь идет о смерти. Мистер Мадригал мертв. Они обнаружили труп мужа мисс Филлиды в стенном шкафу внизу. Я рассказывала вам об этом.

Габриэлла уставилась на нее с ошеломленным видом ребенка или взрослого, не способного ни на чем сосредоточиться:

– Это случилось сегодня? Мне казалось, мой муж был со мной, когда ты пришла, чтобы сообщить обо всем. Он спустился вниз, чтобы увидеть его. Боже, годы безжалостны ко мне! Я совсем утратила чувство времени. Теперь мне представляется, что все это случилось многие годы назад. А Роберт Мадригал умер только сегодня, и в доме полиция!

Ее голос затих, но губы продолжали шевелиться. В глазах застыли тревога и беспомощность. И отношение Бриди к ней изменилось.

– Приношу извинения за столь бесцеремонное вторжение к вам, мэм, – произнес он, и стало очевидно, что былой шарм Габриэллы не полностью покинул ее. Детектив был таким же старомодно галантным, каким мог бы выглядеть любой чопорный мужчина в солидном костюме из более привычной для нее эпохи. – Я не потревожу вас больше. – Он чуть повысил голос, будто разговаривал с особой королевской крови, находившейся на пороге смерти: – Покорнейше вас благодарю. Доброго вам утра.

– И вам доброго утра, – отозвалась Габриэлла и поделилась впечатлениями с Доротеей еще до того, как полицейский покинул комнату: – Прелестное создание. Кто он такой, напомни мне? Кем он представился?

Старший детектив-инспектор разрумянился и словно внезапно помолодел.

– Великолепная старая леди, – обратился он к Фрэнсис в приступе доверительности, что редко позволял себе. – Но очень уж дряхлая. Меня предупреждали, что ей почти девяносто, но я даже не представлял ее такой. Весьма вам признателен за возможность взглянуть на нее. Рад, что мне это удалось. Когда человек достигает столь преклонных лет, дни и годы неизбежно смешиваются в сознании. – Он вздохнул и добавил серьезно: – Как, наверное, ужасно существовать в таком обветшавшем теле! Так вы говорите, она приехала сюда неделю назад?

– Да. В тот самый день, когда Роберт… В тот день, когда Роберт пропал.

– Значит, все верно, – кивнул Бриди. – И тогда она думала в основном о своем сыне, вашем отце?

– Вероятно. Мы в тот день говорили о нем.

– Говорили? Это может многое объяснить. Я не до конца разобрался в ситуации, пока не повидался с ней. Потому что на следующее утро после приезда сюда, задолго до того, как распространилась новость о так называемом исчезновении мистера Мадригала, она отправила Молли на почту отправить телеграмму агенту вашего отца в Гонконге. Горничная не помнит содержание послания дословно, но в нем был призыв немедленно вернуться домой. Вы знали об этом?

Бриди прочитал ответ на лице Фрэнсис и добродушно рассмеялся.

– Из вас никогда не вышла бы хорошая лгунья, – констатировал он и продолжил, вновь сделавшись серьезным: – Понимаю, насколько неприятно для вас это дело, но справедливость должна восторжествовать.

Какое-то время он хранил молчание, а затем удивил Фрэнсис своим следующим вопросом:

– А известно ли вам, что нынче утром маленькая горничная Молли была уволена той старой женщиной, что прислуживает вашей бабушке? Ее попытались буквально выставить за дверь через четверть часа после того, как обнаружили труп.

Глава 7

На следующее утро Фрэнсис сидела одна в комнате для завтраков. Она замерла над подносом с нетронутой едой, тоскливо глядя сквозь тонкую сетку тюля на очередной серый день поздней осени, окрашенный в чуть желтоватые меланхолические тона, характерные для Лондона. Тут в комнату ворвалась мисс Дорсет со своими новостями. Она не успела снять плащ и шляпку, и на ниспадавших на лоб прядях ее песочно-седых волос оставались небольшие кристаллы инея. С трудом дыша, мисс Дорсет тщательно закрыла за собой дверь и приблизилась к столу, опершись на него рукой.

– Он сбежал!

– Кто? Лукар?

Может, то была неуместная реакция, но Фрэнсис сразу ощутила, как ее сердце наполнилось надеждой. Мисс Дорсет кивнула. Ее глаза светились радостью, а лицо сияло от возбуждения.

– Можете представить нечто подобное? Мне это в голову пришло еще вчера, но я, естественно, не хотела ни с кем делиться своей догадкой. Сегодня утром отправилась к нему на квартиру, как только набралась храбрости, и его слуга подтвердил, что его до сих пор нет. А ведь ушел он вчера, когда не было еще и девяти часов, и больше к себе не возвращался. И только одно объяснение приходит на ум.

Фрэнсис поднялась из-за стола.

– Боже мой! – воскликнула девушка. – Если бы так и случилось! Если бы все было именно так!

Мисс Дорсет посмотрела на нее с любопытством.

– Я сама испытала те же чувства, – заметила она, презрительно усмехнувшись. – Какое облегчение! Вы же понимаете, что, как только его поймают, он пойдет под суд. И ему придется несладко, если мы все дадим свидетельские показания. Полиция уже ищет его. Слуга сказал мне, что какой-то мужчина наблюдал за домом всю ночь. Что ж, я не удивлена. Никогда не любила Лукара и не доверяла ему. Именно он стоял за всеми неприятностями, случившимися в нашей галерее. Я знала об этом с самого начала. Но не могла ничего поделать или даже сказать, пока Роберт Мадригал оставался моим начальником. В последнее время он нагонял на меня жуткий страх. Несчастный человек. Поневоле начинаешь сочувствовать ему. Его смерть кажется чем-то невероятным, правда? Как его убили? Вы знаете?

– Нет. – Фрэнсис выглядела утомленной, хотя тонкие черты лица оставались по-прежнему привлекательными и изящно обрисованными. – Я ничего не знаю, мисс Дорсет. И это пугает больше всего. Никому ничего не известно. Полицейские приезжают и уезжают, ходят по всему дому, посылают за каждым из нас, задают вопросы, а потом исчезают. Норрис кажется наиболее осведомленным, собирая слухи в разговорах с тем полисменом, дежурящим у задней двери. У меня порой возникает ощущение, будто мы сидим с завязанными глазами в коробке со стенками из стекла. Любой может видеть нас, но мы сами ни видим никого, даже друг друга.

Мисс Дорсет тяжело опустилась на стул:

– Да, вы правы. Старый мистер Уортингтон не слишком-то полезен, верно? Да и трудно ожидать, чтобы пожилой юрист оказался на высоте в столь сложном деле. За всю жизнь он не сталкивался ни с чем более затруднительным, чем нарушение условий договора. Однако я поручила ему отстаивать наши интересы, ведь кто-то должен стать нашим представителем во время предварительного расследования, а он служил не только адвокатом фирмы, но и личным поверенным мистера Мадригала.

– Он очень добр, – заметил Фрэнсис. – Пробыл здесь весь вчерашний день после обеда. Филлида не пожелала принять его, но зато с Габриэллой они проговорили несколько часов. Я попыталась выудить из него хотя бы немного информации, а он просто потрепал меня по руке и сказал, что нет причин для беспокойства. Вероятно, я ошибаюсь, но у меня сложилось впечатление, будто он не желает вмешиваться ни в какие проблемы.

– И его трудно в том винить, я считаю. Я имею в виду, что теперь все не так уж и скверно, когда мы поняли, что виновен Лукар, – добавила мисс Дорсет, желая утешить Фрэнсис. – Прежде – да, все было непредсказуемо, пугало. Потому что, если начистоту, нам было ясно, что преступником стал кто-то, находившийся той ночью в доме.

Ничто не звучит столь жестоко, как правда, высказанная с напускным добродушием, и Фрэнсис снова почувствовала, насколько нетвердая почва у нее под ногами.

– Наверное, вы правы, – тихо проговорила она.

– Вне всяких сомнений. – Мисс Дорсет издала суховатый смешок человека, вставшего на сторону здравого смысла. – Именно это больше всего и шокирует в подобных делах. Они неизменно оказываются настолько страшными, какими представляются на первый же взгляд. Я, например, испытывала чудовищный страх еще вчера… Он ведь хороший человек, не правда ли? Мне всегда нравились его картины.

На сей раз трудно было бы ошибиться в трактовке смысла ее слов.

– Лично я никогда даже мысли не допускала, что Дэвид имеет к этому хоть какое-то отношение, – заявила Фрэнсис, надеясь, что выражение ее лица не выдаст страха.

Мисс Дорсет сжала ее руку:

– Конечно же, не допускали, моя дорогая. От вас никто и не мог ожидать таких подозрений. – Возникла неловкая пауза, и она поспешно продолжила: – Я пока не получила ответа на свою телеграмму, посланную в Китай. Присутствие здесь вашего отца сейчас необходимо. Ведь в соседнем доме не осталось никого, обладающего хоть какой-то властью. Я сама не в счет, разумеется.

Фрэнсис почувствовала себя немного виноватой:

– Папа скоро приедет. Забыла рассказать вам. От него поступило сообщение вчера вечером, когда вы уже отправились домой. Эта невероятная новость о Лукаре заставила меня забыть обо всем. Он прислал телеграмму из Александрии. Вылетает самолетом сегодня утром. Завтра будет дома. Как выяснилось, Габриэлла связалась с ним по телеграфу еще на прошлой неделе.

– Неужели?

На мгновение в бледно-голубых глазах мисс Дорсет промелькнула искорка подозрительности.

– Да. Но все это исключительно моя вина. На прошлой неделе меня до такой степени вывели из себя неприятные происшествия в галерее, что я отправилась в Хэмстед и рассказала ей обо всем. Видимо, моя история напугала нашу славную старушку, поскольку она сразу проявила активность и связалась с папой.

Ее версия звучала вполне убедительно, и если не была полностью правдивой, то легко могла сойти за правду. Мисс Дорсет сразу успокоилась.

– Значит, уже завтра, – сказала она таким тоном, что, будь она чуть моложе и немного привлекательнее, радость в ее голосе дала бы повод для неверной интерпретации. – Хорошая новость. Теперь у нас все будет в полном порядке. Я посмотрю в справочнике время приземления самолета и отправлю машину встречать его. Завтра? Точно завтра? Я даже надеться не смела, что это произойдет так скоро. Передать не могу, как вы приободрили меня. У нас для него столько новостей. Прежде всего о мистере Годольфине. Я была так рада узнать, что он жив и здоров после всех своих передряг! Но, честно говоря, у меня почти не оставалось времени подумать о его судьбе. Ваш отец будет в восторге. Дорогая, как же прекрасно все складывается! Хотя для него возвращение домой станет не самым легким, – добавила она, помрачнев. – Бедняга! Какой шок его здесь ожидает! Но все же буду несказанно рада, увидев его вновь.

Мисс Дорсет пребывала в смятении, хотя сама не осознавала этого. Подобное отношение идеальной женщины-помощницы к своему работодателю, столь глубокая привязанность к нему стали приметой нового времени, заменив собой просто добросовестное исполнение порученных обязанностей. Информация оказалась настолько важнее ее собственных новостей, что она сразу удалилась, поглощенная приготовлениями к возвращению Мейрика. Роберта Мадригала могли убить, а Лукар мог считаться виновником преступления, но для мисс Дорсет главным стало долгожданное возвращение ее босса.

Самая юная из семейства Айвори осталась стоять у окна, и рассеянный желтоватый свет падал на ее волосы, подчеркивая резкую линию подбородка. Позднее, вспоминая то раннее утро, Фрэнсис отчетливо понимала: два часа относительного покоя, воцарившегося в доме, – это было затишье перед бурей, и, видимо, само Провидение дало ей время собраться с духом, прежде чем вовлечь в стремительный водоворот трагических событий.

Габриэлла еще спала в своей роскошной постели, благословляемая с гобелена Матфеем, Марком, Лукой и Иоанном. Филлида пребывала в прострации, и никто не осмелился беспокоить ее. Да и не видели смысла сообщать слухи, подменявшие реальные факты.

Значит, преступником оказался Лукар… Эта новость в буквальном смысле позволила Фрэнсис легче дышать. Она сразу же обратилась мыслями к Дэвиду и представила его таким, каким он предстал перед ней во дворе тем вечером, когда свирепый ветер кружил вихрем вокруг нее, уподобляясь живому, злобному существу. В ее памяти отчетливо запечатлелась сцена: Дэвид Филд стоит у окна и смотрит вниз, его лицо лишено всякого выражения. Смотрит вниз… А потом еще эта вздорная просьба сохранить в тайне повреждение на руке…

Фрэнсис ходила из угла в угол в попытке избавиться от навязчивых идей, навеянных теми событиями, но потом замерла, сообразив, что не знает, как именно убили Роберта. Все стало бы гораздо проще, будь ей известны подробности. Она сделала над собой усилие, чтобы направить мысли в иное русло, заставив себя думать прежде всего о Лукаре. Помимо того, что он представлялся человеком, способным на преступные действия, Лукар практически выдал себя, поспешив скрыться. Но она осознавала и другое, что скорее всего не все так просто. Тяжесть снова легла на сердце. Картина предстала перед ней так живо, будто Фрэнсис видела ее перед собой на экране кинотеатра. Когда она столкнулась с Лукаром в конце коридора, он лишился дара речи от уязвленного самолюбия, разочарования и ревности. Именно такие эмоции охватили Лукара в тот момент. Они ясно читались на его лице, просматривались в каждом движении коротконогого невзрачного тела. Он осмотрел кольцо на ее руке и бросился прочь из дома. Существовала вероятность, что позднее Лукар вернулся никем не замеченный, однако проникнуть обратно в дом бесшумно и не привлекая внимания оказалось бы сложно – замок входной двери был снабжен пружинным механизмом, надежно защелкивавшим его.

А вот Дэвид, несомненно, оставался в зимнем саду уже после ухода Лукара. Фрэнсис помнила, как он стоял у окна и смотрел куда-то вниз…

Странно, но только сейчас к ней вернулось воспоминание о том, как в тонком луче света медленно повернулась ручка двери сарая. До сих пор Фрэнсис была склонна игнорировать этот факт, считая игрой воображения, но теперь, при свете дня, и с новой информацией, полученной за последние двадцать четыре часа, то странное шевеление вспомнилось ей во всей своей несомненной реальности. Кто-то прятался в сарае. Стоял, скрытый в его удушливой темноте, наблюдая и выжидая. И это никак не мог быть Лукар. Она же ясно слышала, как входная дверь захлопнулась за ним, и даже если бы ему удалось стремительно вернуться во внутренний двор, она успела бы заметить его, как только вышла на лестницу.

Но в сарае не мог прятаться и Дэвид, поскольку он был в комнате и его фигура четко виднелась в освещенном окне. Так кто же это мог быть? Кто еще таился той ночью в тишине дома?

В конце концов Фрэнсис решила спуститься во двор и осмотреть сарай при свете дня. Даже не задумавшись, почему поступает именно так, она пошла не через коридор, ведущий в зимний сад, а вышла через кухню, где царила гнетущая атмосфера. Миссис Сэндерсон окинула ее сочувствующим взглядом, отчего Фрэнсис ощутила себя в роли брошенной всеми сироты из дешевой театральной пьесы, а Молли, хотя именно Фрэнсис вернула ее на прежнюю работу в дом, по непонятной причине злобно покосилась поверх груды картофельных очисток. К счастью, ни та, ни другая не испытывали желания вступать в разговор с хозяйкой. Фрэнсис вышла во двор и по-новому взглянула на знакомую обстановку, которой несчастье придало несколько иные, на вид даже более обшарпанные очертания, чем в ту ночь неделю назад, когда здесь буйствовал ветер, а высокие дома вокруг, подобные горам, отбрасывали удлиненные тени.

Сегодня день выдался душноватый, а значит, скоро опустится туман. Бывший розарий выглядел маленьким и грязным, как многие похожие городские дворики, напоминающие колодцы или вентиляционные шахты.

Фрэнсис подошла к сараю, ощущая себя глупой девчонкой и даже испытывая чувство вины. Она понятия не имела, что именно ожидала там найти. Но понимала лишь одно: того, кто прятался в сарае неделю назад, давно и след простыл. Тем не менее она осторожно повернула ручку и распахнула дверь. Двигалась она медленно, однако в темноте помещения успела заметить краткую вспышку света, поспешно погашенную. Фрэнсис замерла. Мурашки испуга пробежали по спине.

– Кто здесь? – негромко окликнула она.

Ни ответа, ни хотя бы какого-то движения. Ей стало еще страшнее. Разум подсказывал: необходимо запереть сарай на щеколду и отправиться в дом за фонариком, но стоило ей лишь попытаться повернуть назад, как из темноты донесся голос – спокойный и неожиданно знакомый:

– Это вы, мисс Айвори? Чуть не принял вас за кое-кого другого. Заходите смелее, будьте любезны.

Старший детектив-инспектор Бриди включил свой фонарик, и пыльное, напоминающее пещеру пространство вокруг него стало видно во всей отчетливости. Детектив сидел на перевернутом упаковочном ящике, соорудив себе нечто вроде импровизированного стола из белых досок. Фрэнсис изумленно уставилась на него.

– Вы до смерти перепугали меня! Что вы тут делаете в кромешной тьме?

Он усмехнулся:

– Занимаюсь своим делом. Просто выключил фонарик, чтобы разобраться, зачем сюда явились вы. Почему вам понадобилось приходить в сарай? Вы что-то надеялись тут обнаружить?

– Вовсе нет.

Детектив пожал плечами:

– Довольно глупо с вашей стороны отрицать это, ведь я наблюдал за вами.

Бросив эту фразу, Бриди склонился над самодельным столиком. Фрэнсис Айвори стала далеко не первой, кто обнаружил, что с Йеном Александром Бриди спорить бесполезно. Она прошла в глубь сарая, стараясь придумать оправдание для своего появления, но остановилась, рассмотрев поистине необычную коллекцию, лежавшую между его крупными, квадратной формы ладонями. Она состояла из пятнадцати или двадцати узких и удлиненных предметов, начиная с обычного шампура для мяса и заканчивая затейливым складным ножом с костяной рукояткой.

Бриди дал Фрэнсис достаточно времени на осмотр, а потом внезапно направил луч фонарика ей в лицо. Ее реакция его разочаровала, он опустил фонарик и глубоко вздохнул:

– Я провел тщательный обыск в обоих ваших домах. Осмотрел каждую комнату, исключая спальню вашей бабушки. Вы не знаете, где еще может лежать холодное оружие такого типа, как это?

Фрэнсис взяла в руку длинный и острый нож с удобной рукояткой, защищавшей пальцы от случайного пореза. Это был один из тех загадочных и, по ее мнению, совершенно бесполезных предметов, хранившихся в коробке вместе с рожками для обуви и старыми вязальными спицами.

– Это вы нашли у меня, – сказала она, готовая возмутиться обыском в своей комнате, но смущенная странным ощущением собственной уязвимости.

– Да, – кивнул Бриди. – Я достал коробку из ящика вашего платяного шкафа. Нож с виду слишком большой и острый. Я же разыскиваю нечто похожее, но только еще длиннее. – Он указал на складной нож. – Старик из местной мастерской поклялся, что более длинного ножа в жизни не видел, и у меня нет оснований считать его лжецом.

– Роберта убили чем-то подобным?

– Если честно расскажете, что здесь разнюхивали, то я, может, поделюсь с вами подробностями. В конце концов, они все равно попадут в сегодняшние вечерние газеты.

Фрэнсис не поняла смысла последней фразы. Оправдывал он таким образом свою профессиональную несдержанность или проявлял неумение выторговывать для себя выгодные условия?

– Я пришла сюда проверить, нет ли тут кого-нибудь… Или, точнее, чего-нибудь интересного, – ответила она после паузы.

– Вы сначала сказали «кого-нибудь». Уж не привидение ли в виде смуглолицего арапа?

– Какого арапа?

Детектив рассмеялся:

– Похоже, вы не слушаете, о чем сплетничает ваша прислуга. Тогда кого же вы искали? Случайно, не низкорослого рыжеволосого мужчину?

На сей раз он попал в точку и с удовлетворением отметил, как она переменилась в лице, когда был задан последний вопрос. Фрэнсис замерла. Это опытный следователь, напомнила она себе. Такой способен подловить жертву, загнать в ловушку и вынудить сделать опасное признание.

– Я точно пришла сюда не в поисках Генри Лукара, – заверила она. – Выкиньте эту мысль из головы. Даже если бы я пожелала увидеться с ним, а это маловероятно, то не стала бы назначать ему свидание в темной пристройке во внутреннем дворе. Я предположила, что если кто-нибудь крутился вокруг дома в ту ночь, то именно здесь мог спрятаться и незаметно наблюдать за зимним садом.

– Ах вот как. – Детектив развернулся лицом к Фрэнсис и задумчиво посмотрел на нее. – Значит, подобным образом вы рассуждали? Представьте, я тоже. Так и быть, сдержу данное вам слово. Покойный был убит ударом холодного оружия в область груди. Лезвие прошло между четвертым и пятым ребрами, а потом пронзило сердце. И клинок был на пару дюймов длиннее. – Он кивком указал на собранную коллекцию: – Все это коротковато, но я заберу с собой. Пока это все, что мне удалось обнаружить. Других улик нет. – Фрэнсис не успела осмыслить только что услышанную информацию, когда Бриди склонился к ней ближе и тихо добавил: – Я поступил с вами очень благородно, принимая во внимание факт, что вы не посчитали нужным упомянуть о своем присутствии в этом дворе той ночью, когда было совершено убийство.

Она изумленно уставилась на него. Сердце бешено застучало в груди. Ей поначалу даже почудилось, что гулкий стук слышен даже детективу.

– Откуда вы знаете? – Вопрос получился глупым, ведь он содержал в себе признание, и она сама поразилась, как легко сорвался он с ее губ, усугубив тревогу и испуг.

– Горничная вашей бабушки сообщила мне об этом.

– Доротея?

Бриди кивнул. Фрэнсис стояла перед ним, даже не представляя, как прелестно она выглядит, когда свет фонарика причудливо играет в ее волосах, освещая тонкие черты лица и тонкую, изящную шею. Доротея рассказала ему… А Доротею могла посвятить в такие подробности только сама Габриэлла. Странно, что бабушка поспешила передать инспектору столь незначительную деталь, если только у старухи не было на то особых причин. Или же Габриэлла кинула сыщику эту кость, желая скрыть от него нечто более важное.

– Что еще она вам поведала? – спросила Фрэнсис, немного успокоившись.

– Мне бы очень хотелось услышать эту историю от вас самой.

– Хорошо. Я действительно приходила сюда той ночью. Подумала, что не следует вмешиваться в разговор Дэвида и Роберта, и потому спустилась во двор, чтобы проверить, смогу ли разглядеть их через окно. Они обсуждали мою помолвку, и у меня возник естественный интерес к тому, как протекает беседа.

– Да, интерес объяснимый, – сказал Бриди, и Фрэнсис показалось, что его губы сложились при этом в подобие легкой улыбки. – Как долго вы пробыли во дворе?

– Примерно минуту, может, две.

– Не дольше?

– Нет. Я вернулась в дом почти сразу. Я была… То есть меня кое-что испугало.

– Что именно? – вопрос прозвучал обыденно и непринужденно, но самой Фрэнсис рассказ о том, как приоткрылась дверь сарая, дался нелегко.

Получилось не слишком убедительно, но если Бриди ей не поверил, то ничем не выдал этого. Он сделал краткую запись ее показаний на оборотной стороне какого-то старого конверта, никак не прокомментировав их.

– Что вы увидели, заглянув в комнату через окно? – спросил Бриди.

– Дэвид и Роберт разговаривали, – Фрэнсис лгала об этом не впервые, и теперь ложь далась ей легко.

Рука Бриди замерла над бумагой, а его глубоко посаженные глаза приобрели задумчивое выражение.

– Вы уверены, что видели обоих мужчин?

– Да.

– Они просто беседовали?

– Да.

Он вздохнул и убрал конверт в карман.

– Ладно, на этом пока все, – сказал Бриди. – Не смею вас больше задерживать, мисс Айвори. Спасибо за помощь. Кстати, забыл упомянуть об одной важной детали, когда описывал обстоятельства смерти покойного. На задней стороне его черепа остался след от удара, и еще один – на подбородке. Удар в челюсть был нанесен с такой силой, что тот, кто нанес его, скорее всего повредил себе руку. В последнюю неделю вы не раз виделись с Генри Лукаром, который теперь пропал. Не заметили ли вы каких-либо ссадин у него на руках?

В вопросе детектива таился откровенный подвох, и Фрэнсис сообразила, что ее заманивают в ловушку. Детектив-инспектор Бриди все-таки соответствовал описанию, какое мог бы дать сам себе: «Я далеко не тугодум, как вам может показаться на первый взгляд. В этом у вас не должно возникать никаких сомнений».

– Нет, не заметила, – ответила она так холодно, что трудно было понять, делает ли она усилие, чтобы сдержаться, или же просто не одобряет его хитроумных уловок. – На подобные вещи я вообще едва ли обратила бы внимание.

Бриди философски воспринял неудачу с коварно заданным вопросом.

– Видимо, вы правы, – промолвил он, а потом, дождавшись момента, когда Фрэнсис собиралась выйти из двери, неожиданно добавил: – Он сейчас в доме, если хотите знать. Прибыл минут сорок назад и направился к вашей сестре. То есть, простите, к вашей сводной сестре.

Фрэнсис изумленно повернулась к нему:

– Лукар?

– Нет. – Бриди не сводил с нее пристального взгляда. – Лукар все еще скрывается от нас, простофиля безмозглый. Я говорю о вашем женихе, мистере Филде. Вы не заметили его присутствия здесь этим утром? Мне показалось странным, когда он приехал и направился к миссис Мадригал. Но еще более странно, что она согласилась принять его. Но я больше не стану вас задерживать. Вам наверняка не терпится поскорее увидеться с ним. А на меня не обращайте особого внимания. Целый день я буду то уезжать, то снова возвращаться.

Глава 8

Оказалось, что возможно пересечь двор и подняться по двум пролетам железной лестницы, не осознавая своих действий. Даже если бы Фрэнсис прибыла к спальне Филлиды на волшебном ковре-самолете, она и это едва ли заметила бы. До такой степени ею овладел страх. Хорошо еще, что она не ощущала ревности. Если бы к ее чувствам примешивалась столь сильная эмоция, она никогда не решилась бы ворваться к ним так бесцеремонно. Но сейчас она боялась за Дэвида и боялась самого Дэвида. Фрэнсис даже не постучала, а просто распахнула дверь и сразу вошла.

При свете дня современная роскошь комнаты показалась вызывающей. Деревянные панели отделки и мебель в стиле времен регентства придавали спальне чрезмерно элегантный вид, призванный произвести на посетителя ошеломляющее впечатление. Дэвида и Филлиду она застала в позах персонажей картины. Их фигуры отчетливо вырисовывались на фоне богатых и теплых тонов окружающей обстановки. Они сидели по противоположные стороны узкого стола орехового дерева, позолоченный телефонный аппарат стоял между ними. Длинный подол клетчатого зеленого домашнего халата Филлиды ниспадал на пол. Ее руки лежали на столе, и она склонила на них голову с выражением неприкаянности и отчаяния на лице. Дэвид держал ее за запястья. Его руки были сильными и мускулистыми по сравнению с нежной прозрачностью кожи молодой женщины. Он привстал из своего кресла и в целом являл собой застывшее воплощение сочувствия и горячего стремления помочь.

Все это длилось несколько секунд. Еще до того, как дверь закрылась, Дэвид поспешно поднялся, сунул руки в карманы, а его лицо, такое некстати привлекательное для Фрэнсис, сделалось мрачным и смущенным. Филлида медленно выпрямилась и посмотрела на сводную сестру большими, глубоко запавшими бледно-голубыми глазами. Никто не произнес ни слова. В полном молчании прошла почти минута, которой Фрэнсис хватило, чтобы многое понять. Во-первых, она застала эту пару наедине, а во-вторых, они делили между собой некий секрет, в который не собирались посвящать ее. Но, пожалуй, самое сильное потрясение принесла мысль, что не существовало ни малейшей причины, почему все не могло происходить именно так. В конце концов, у нее не было оснований считать Дэвида своей собственностью. Их помолвка являлась лишь формальным актом и отнюдь не предусматривала соблюдение верности друг другу.

Накатившая на нее волна разочарования и одиночества имела, однако, и целебный эффект, вернув способность мыслить здраво. Фрэнсис покраснела, смутившись.

– Простите меня, – начала она. – Мне следует немедленно удалиться или…

Фраза осталась незаконченной. Они совершенно не обращали на нее внимания, зато внимательно смотрели на телефон. И вскоре он зазвонил. Филлида протянула руку и сняла трубку. Ее лицо позеленело, губы плотно сжались, глаза закрылись.

– Слушаю, – хрипло произнесла она.

Фрэнсис украдкой бросила взгляд на Дэвида. Он наблюдал за Филлидой с такой же тревогой, с какой один водитель смотрит на другого, когда тому грозит неминуемая и очень опасная авария.

– Слушаю, – повторила Филлида, и слово прозвучало почти неразборчиво. – Да! Это я… Филлида! О, мой дорогой, не стоит! Не надо так беспокоиться! Что? Я в порядке, в полном порядке! Я просто… – она почти кричала, после чего замолчала, а из телефона доносились возбужденные потрескивающие звуки. – Когда?

Ужас в ее голосе поразил и Фрэнсис, и Дэвида. Ее глаза неестественно округлись.

– Так скоро? Понимаю… Да, я очень рада. Разумеется, рада. Конечно же… До свидания… До свидания, милый…

В телефоне раздался щелчок, но она продолжала сидеть и смотреть перед собой. Дэвид забрал трубку и положил ее на место.

– Ты ни о чем ему не рассказала, – обратился он к Филлиде с упреком.

Женщина покачала головой и расплакалась. Дэвид принялся расхаживать по комнате, позвякивая мелочью в кармане настолько нервно и раздраженно, что этот контраст с его обычной вальяжной манерой поведения удивил Фрэнсис.

– Тебе следовало сделать это! – бросил он через плечо. – Другого выхода нет. Когда он будет здесь?

– В четверг, – в устах Филлиды дата прозвучала объявлением конца света.

– Значит, на следующий день после Мейрика? Вообрази, что случится, если они вдруг встретятся в поезде и новости ему сообщит старик.

– Прекрати, Дэвид! Перестань! Я не вынесу этого. Не вынесу, не вынесу, не вынесу!

Ее речь прервали бурные рыдания. Филлида оперлась руками о стол и лила слезы в таком самозабвении, что на нее нельзя было посмотреть без содрогания. Хотя при иных обстоятельствах над ее нелепой позой стоило бы, вероятно, посмеяться. Дэвид перестал слоняться из угла в угол, подошел к ней, ухватил под руки и резко заставил встать из-за стола.

– Хватит! – воскликнул он. – Останови свою истерику, Филлида. Хватит слез, ты меня слышишь? Ложись на диван и успокойся. Сейчас ты уже ни на что больше не способна.

Он помог ей улечься на кушетку, взял скомканное покрывало и набросил сверху.

– Поспи. После всего этого тебе захочется спать уже через минуту. Отдохни, а потом, пожалуйста, наберись смелости.

Такая жестокость был уместной в сложившихся обстоятельствах. Истерика, устроенная миссис Мадригал, постепенно прекратилась, уступив место чуть слышным всхлипам. Она лежала, спрятав лицо в подушку, а волосы разметались по шелку наволочки. Дэвид ненадолго замер над ней. Постепенно его напряжение спало, легкая тень привычной улыбки промелькнула в уголках глаз, хотя выражение лица оставалось серьезным и сочувствующим.

– Бедняжка, – промолвил он. – Бог свидетель, мне действительно очень жаль.

Филлида не двигалась, и Дэвид повернулся к двери. У Фрэнсис складывалось впечатление, что ее присутствия он вообще не замечал. На протяжении всей этой непонятной сцены он ни разу не посмотрел на нее, но сейчас, уже направляясь к выходу, неожиданно протянул руку и притянул ее к себе, крепко ухватил за талию и увлек за собой в коридор.

– Хорошее же время ты нашла, чтобы ворваться сюда!

– Простите, но я понятия не имела…

Дэвид убрал руку с талии Фрэнсис и мягко склонил голову чуть набок.

– Не надо извинений, дорогая. Пожалуйста, прошу, во имя Христа и всех его апостолов, оставь это. Это был Долли Годольфин. Перед твоим приходом нас предупредили с телефонной станции, что он в любой момент может позвонить Филлиде. Отсюда и нервное напряжение. Только богу известно, откуда поступил звонок. Забыл спросить у этой несчастной девицы. Вероятно, из Басры, если он действительно собирается попасть сюда уже послезавтра. Пойдем куда-нибудь и выпьем. Мне это сейчас необходимо, даже если ты не хочешь.

– Не хочу. Не сейчас.

– Почему? Моя милая девочка, ты же не можешь день и ночь торчать в этом отвратительном доме! Рано или поздно сама получишь нервный срыв. И тоже закатишь истерику. Нужно выбраться отсюда, хотя бы на десять минут. Конечно, тому типу из полиции, который непрерывно преследует меня по пятам, как собачонка, тоже придется прогуляться, но я не вижу оснований волноваться за него.

– Значит, за вами уже установили слежку? – воскликнула Фрэнсис, и Дэвид поднял брови в удивлении.

– Прелесть моя, ты так бледна и трепетна. Ну разве это не очаровательно? Твое общество и льстит такому старику, как я, и заставляет чувствовать себя глуповато. Пойди и надень шляпку. Прошу, не забывай, что с каждой секундой, проведенной с тобой наедине, виноградная лоза любви, обвивающая мое сердце, вырастает еще на полдюйма.

Если Дэвид и насмехался над ней, то едва ли намеренно, а на его высоких скулах проступила несвойственная им обычно краска смущения. Они стояли на просторной полутемной лестничной площадке, окруженные закрытыми дверями, за каждой из которых набирала силу нешуточная драма. Фрэнсис физически ощущала эту мрачную и полную скрытых эмоций атмосферу, все более таинственную и нестерпимую.

– Нет, Дэвид, – решительно отозвалась она. – Я не желаю никуда идти.

Он положил ладони ей на плечи и посмотрел в глаза. Позднее, вспоминая этот момент, она так и не смогла понять, была ли его улыбка лукавой, презрительной или застенчивой.

– Выйдешь за меня замуж уже сегодня днем? – вдруг спросил Дэвид.

– Но зачем? – Фрэнсис была достаточно юной и неопытной, чтобы задать подобный вопрос в неподходящей обстановке.

Дэвид скорчил гримасу:

– Все дело в смазанной йодом руке. По английским законам, жена не может давать показаний против мужа. Это откровенность, на которую ты сама напросилась, дорогая. Пойдешь со мной обедать или нет?

В зале роскошного ресторана «Биарриц» с его геранями, турецкими коврами и почти домашней обстановкой произошел небольшой, но неприятный инцидент. На входе Дэвида задержал для разговора какой-то едва знакомый ему мужчина, и Фрэнсис вошла в зал одна. Бертрам, метрдотель, сколотивший себе целое состояние на том, что встречал каждого клиента с такой сердечностью, словно служил в его семье с самого детства, подыскал ей столик у окна с видом на Пиккадилли. Она едва успела удобно устроиться за ним, как заметила знакомую даму, двигающуюся по проходу в ее сторону во главе небольшой компании. Это была Маргарет Файшер-Спридж с группой приятельниц, только что освободившихся после одного из своих многочисленных общественных дел. Фрэнсис улыбнулась ей, как принято улыбаться человеку, которого знаешь всю жизнь, но в ответ увидела целую гамму сменявших друг друга неприязненных выражений на узком, слегка смахивавшем на попугая лице. Сначала последовала кривая усмешка, потом притворное удивление при встрече, сменившееся плотно сжатыми губами и жестким взглядом. Миссис Спридж прошла мимо.

С Фрэнсис впервые обошлись подобным образом, но она поняла, что ей придется привыкать к такому отношению. Вежливые телефонные звонки, непрерывно раздававшиеся в их доме еще вчера, сначала стали редкими, а затем и вовсе прекратились. Она замерла в кресле, уши горели от стыда. Когда явился Дэвид, он выглядел злым.

– Проклятый репортер! – воскликнул Дэвид, усаживаясь напротив Фрэнсис. – Вынудил меня чуть ли не подписать письменное признание. Они причиняют вам беспокойство в доме?

– Нет. Полицейские сами общаются с ними.

– Да, конечно. Да благословит Господь законы, карающие за клевету и неуважение к суду. А с тобой что стряслось?

Она рассказала о случившемся, а он внимательно слушал.

– Покажи мне ее, – попросил Дэвид, оглядываясь по сторонам. – Вон та старая щука? Не обращай внимания. Представь ее в голом виде. – Он ухмыльнулся, наклонился вперед и накрыл ладонью руку Фрэнсис. – Лучшего средства не существует. Если тебя оскорбляет подобная рыбина, вообрази ее со снятой чешуей. Помогает забыть любые обиды.

Сейчас он защищал ее как ребенка, и Фрэнсис оставалось лишь удивляться, почему ей это нравится.

Обед не доставил им удовольствия, хотя обслужили их быстро. Фрэнсис заметила неловкость в поведении Дэвида, которую не способно было скрыть даже его напускное хорошее настроение. О Филлиде он не упомянул ни разу, а она сама тоже не хотела затрагивать эту тему.

Наконец подали кофе, причем значительно позднее, чем десерт, а вокруг уже крутилась пара официантов, вежливо, но откровенно дожидаясь, когда они закончат трапезу. Дэвид подвинул к Фрэнсис свой портсигар, пристально наблюдая за ней из-под длинных ресниц.

– Долли вернется домой в четверг, – тихо произнес он. – Нам предстоит пережить настоящую бурю, герцогиня. Так что застегни плотнее свою штормовку и приготовься достойно встретить ураган.

– Что вы имеете в виду?

Дэвид откинулся на спинку кресла, продолжая смотреть на нее.

– К дьяволу всех этих старых щучек! – внезапно воскликнул он. – Где находилась ты сама, когда Долли раньше навещал вас?

– По большей части в Швейцарии, где заканчивала школу. Но я, конечно же, виделась с ним.

– Разумеется, – кивнул Дэвид. – Такого трудно забыть. Яркая птица. Никогда не встречал мужчину столь жизнелюбивого и склонного к романтике. Вот и сенсационное возрождение из мертвых типично для него. История поразительная, а венчает все налет сверхъестественности, чтобы довершить героическую картину.

Они немного помолчали, вспоминая рассказы о гибели Годольфина, потрясшие весь мир. Словно вновь повторился случай с пропавшей экспедицией Скотта. Трое белых мужчин в сопровождении группы туземцев оказались отброшены назад непреодолимыми препятствиями, когда уже видели вдалеке свою цель – разрушенный лавиной ламаистский монастырь Танг-Кинг, нависавший над склоном высокой горы. Стихийное бедствие сделало невозможным восхождение, спуск вниз стал опасным. Роберт уже заболел, а туземцы были перепуганы и почти вышли из подчинения. Трагедия стала неминуемой, когда сам Годольфин сломал берцовую кость, преодолевая особенно коварную расщелину. Еще два дня они с огромным трудом продолжали путь, по очереди неся раненого вдоль узкой и почти невидимой тропы. На третью ночь разбили лагерь на краю обширного снежного поля, и в наступившей темноте Годольфин пропал. Деться ему было некуда, за исключением заснеженной пропасти, причем даже туда он смог бы попасть лишь чудом. Туземцы совсем потеряли головы от суеверного страха, а двое остававшихся в живых белых, так и не получив ответа на свои крики и призывы, осознали самоубийственность любых попыток спасения товарища, посчитали его поступок сознательной жертвой и продолжили возвращение одни.

Дэвид покачал головой.

– Неподражаемо, – подвел итог он. – А затем чудо, какое могло случиться только с ним. Все не так уж и плохо, леди. Совсем не так уж и плохо.

Фрэнсис резко выпрямилась в кресле. Обед и смена обстановки вернули ей уверенность в себе, и теперь она чувствовала разочарование в Дэвиде.

– Да забудьте вы о Годольфине! – сказала она не допускавшим возражений тоном. – Если разобраться, то это самая мелкая из возникших проблем! Просто вы позволили Филлиде вовлечь себя в глупейшую сентиментальную историю, которая могла бы иметь трагические последствия в обычных обстоятельствах, но сейчас выглядит совершенно дурацкой. Не будьте безумцем. Не притворяйтесь слепым. Я знала, что Филлида никогда не любила Роберта, и это нам только на руку. Но, кажется, она до сих пор не осознала важнейшего факта. Роберта кто-то убил, Лукар сбежал, но… полицию Лукар почему-то интересует гораздо меньше, чем следовало бы. Неужели вы не замечаете, романтичная вы человекообразная обезьяна, что их в гораздо большей степени интересуете вы?

Дэвид сидел неподвижно, и Фрэнсис вдруг вспомнила, что именно так он выглядел, когда она видела его сквозь окно из темноты двора… Совершенно лишенное всякого выражения лицо, и глаза, устремленные куда-то вниз.

После паузы он произнес фразу, какую она ожидала услышать меньше всего. Проницательную и непростительную:

– Ревнуешь, мой утеночек?

Фрэнсис не выдержала, вскочила и бросилась к выходу. Позднее, когда она уже забыла о нервном напряжении, в каком находилась тогда двадцать четыре часа подряд, ее саму удивила подобная потеря контроля над собой.

Дэвид догнал ее на перекрестке у парка Сент-Джеймс. Он ничего не сказал, а просто зашагал с ней рядом. В исполненном горечи молчании они шли сквозь праздную толпу, минуя старинные и дорогие магазины, где в витринах красовались эксклюзивные образцы сапог для верховой езды, картины и затейливые ювелирные изделия. Словом, все призванное привлечь внимание толстосумов с двух континентов. Вскоре шумные улицы остались позади, и они добрались до исполненной благородной тишины Саллет-сквер.

Газетные фотографы перехватили их, когда они проходили мимо дверей пустовавшего дома на углу. Дэвид ухватил за руку Фрэнсис, побледневшую от неожиданности и испуга, и быстро повел за собой. Его губы сжались, а глаза потемнели от гнева. Несколько зевак болтались на площади – молчаливые, сдержанно любопытные фигуры, видневшиеся при скудном ноябрьском свете. Их вяло пытался прогнать скучавший без дела полицейский констебль. Одна из женщин запала в память Фрэнсис: она стояла на краю тротуара, располневшая и бесформенная, в шляпке по прошлогодней моде, держа корзинку для покупок, и жадным, но в то же время апатичным взглядом всматриваясь в зашторенные окна дома 38, которые, как лица хорошо воспитанных людей, не показывали внешнему миру признаков творившегося внутри ужаса.

Мисс Дорсет встретила Фрэнсис и Дэвида в холле, и ее жалкий облик с покрасневшим носом и налитыми влагой глазами сразу отвлек их от собственных проблем. Она вывалила на вошедших все свои огорчения. История оказалась простой, но с вероятными катастрофическими последствиями. Мейрик застрял в Бриндизи. Произошла одна из тех случайностей, которые всегда возможны, если путешествуешь по Востоку, но почему-то их никогда не предскажешь. В самолете оказался больной желтой лихорадкой, а потому все, кто находился на борту, включая и пассажиров, и экипаж, оказались запертыми в зоне карантина итальянского порта. С этим ничего нельзя было поделать, никто не мог помочь выбраться оттуда. Мейрик попал в плен по меньшей мере на две недели.

– По телефону его голос звучал огорченным, – расстройство сделало тон мисс Дорсет заунывным. – Он только что узнал новости о смерти Роберта. Мне показалось, его сразит сердечный приступ, нашего бедного Мейрика. Какое же страшное возвращение домой его ожидает!

Фрэнсис посмотрела на нее в растерянности. Эта внезапная задержка в самый разгар обрушившихся на них бедствий, казалось, окончательно лишала всех надежды. Только теперь она поняла, до какой степени рассчитывала на быстрое возвращение Мейрика и на магический эффект его умения взять все в свои руки. Потаенная убежденность, что уже завтра все придет в полный порядок, помогала ей держаться, выносить любые тяготы. Теперь же Фрэнсис снова оставалась в прежнем положении и в отчаянном, непереносимом одиночестве.

Голос мисс Дорсет, обращавшейся к Дэвиду, вывел ее из задумчивости.

– Миссис Мадригал сообщила, что вы согласились позаботиться обо всем вместе с адвокатом Уортингтоном. Я так рада, – она говорила на полном серьезе. – Я бы сама занялась делами, разумеется, но подобные вещи требуют участия мужчин. Даже не знаю почему, но это так. Вероятно, сказывается сила традиций. Я только сейчас поняла, насколько быстро все будет происходить. Предварительное заседание, назначенное на сегодняшнее утро, пришлось перенести. Думаю, мистер Бриди даже не собирался являться туда. Вероятно, он заранее знал, что произойдет. Патологоанатом позвонил, пока вас не было. Боюсь, теперь все состоится не раньше, чем послезавтра.

Дэвид нахмурился. Фрэнсис видела это, стоя рядом с ним. Его волосы растрепались, а тонкие черты лица, такие чувственные, но в то же время мужественные, выражали неудовольствие и сожаление.

– Вы имеете в виду похороны? – спросил он. – Уже послезавтра? По-моему, они слишком торопятся.

– Нет, я не об этом, – смутилась мисс Дорсет. – Было произведено… вскрытие, и патологоанатом высказал предположение, хотя и в самых осторожных выражениях, что…

Она замолчала, но Дэвид уже кивал, показывая, насколько ему все ясно.

– Я напрочь забыл о некоторых вещах. Что ж, хорошо. Я возьму на себя проблемы. Отправлюсь к мистеру Уортингтону прямо сейчас. Но стоило бы хранить многое в секрете, правда? Действовать придется деликатно. Тихо, без излишней огласки.

– Да. Нужно проконсультироваться со старой миссис Айвори, но тоже аккуратно. Я пойду к ней, если только вы не пожелаете заменить меня, мисс Фрэнсис.

– Идите вы. Я поднимусь позднее. Мне надо сначала поговорить с мистером Филдом.

Она дождалась, когда мисс Дорсет ушла, и направилась в комнату для завтрака. Дэвид последовал за ней, держа руки в карманах и опустив плечи.

– Филлида сама попросила меня об этом, – произнес он. – Кто-то же должен помочь бедной девушке, хотя это трудная задача.

Фрэнсис показалось важным не то, что эти слова прозвучали как извинения, подразумевая тем самым необходимость оправданий с его стороны, а то, что они задели ее. Она пыталась выкинуть из головы личный аспект их отношений посреди стольких иных проблем, но ничего не могла поделать и покраснела.

– Послушайте, Дэвид, – сказала Фрэнсис, – похоже на то, что все пошло наперекосяк, если иметь в виду наше с вами положение. На прошлой неделе, когда вы проявили ко мне потрясающую доброту и сделали свой невероятно благородный жест, ни вы, ни я еще не предполагали, какие испытания ждут нас впереди. Не хотите ли теперь разорвать нашу с вами шутовскую помолвку? Пусть это выставит нас в глупом свете перед всеми, зато поможет избавиться от многих проблем. Я чувствую себя так, будто втянула вас в неприятную и запутанную ситуацию, ставшую угрожающей, постыдной и, кажется, еще более скверной уже в недалеком будущем.

Она старалась смотреть ему прямо в глаза, но уже после первых ее слов Дэвид отошел к окну и стоял, глядя сквозь тюль на площадь перед домом.

– Я считаю, вам следует поступить именно так, – добавила Фрэнсис.

При этом она понятия не имела, чего ожидать от него, сама не была уверена ни в чем, кроме искренности своего предложения. Девушка думала, что Дэвид высмеет ее, но он молчал.

– Вы еще можете отойти в сторону, – продолжила Фрэнсис. – Вдвоем мы станем парой прокаженных для всех завсегдатаев Пиккадилли, я уже почувствовала это. Не нужно проявлять верность своему слову и держаться за наш уговор. Покиньте меня, пока сами не заразились.

– Именно этого мне и хотелось, – сказал Дэвид. – Нет ничего, к чему я стремился бы сильнее.

– Что ж, тогда уходите!

Он рассмеялся и подошел к ней:

– Милая, ты очаровательна. Для тебя все элементарно, лишено помех, а тропинка лежит среди поляны, покрытой фиалками. Никаких сложностей и запретов. Ты воплощение девичьей наивности и простодушия. В наши дни это редкость и потому так привлекает меня. Все верно. Настал момент, чтобы старый пройдоха унес отсюда ноги. Однако посмотри, пожалуйста, вот туда.

Дэвид подвел Фрэнсис к окну и указал на одинокую фигуру, со скучающим видом присевшую на металлическое ограждение тротуара площади.

– Видишь его? – спросил он. – Служебные башмаки и прочие приметы полисмена в штатском. Если я выйду из дома, он сразу последует за мной. Для меня этот момент не лишен символизма. Впервые в жизни я оказался в капкане, герцогиня.

Рука Дэвида лежала на ее плече, и на мгновение Фрэнсис почувствовала, как его пальцы сжались.

– Но, если бы его там не было, вы бы ушли? – спросила она.

– Господи, да я улетел бы, как на крыльях!

Глава 9

К всеобщему удивлению, Габриэлла не устранилась от организации похорон, в ее мнении по этому поводу отчетливо проступил викторианский инстинкт социального самосохранения.

– Тихо? – возмущенно переспросила она, сидя в кресле, где неизменно располагалась после обеда. – В такие-то времена? Не смешите меня. Мы ни в коем случае не должны признавать, что в нашей семье случилось нечто скандальное. Наш несчастный никчемный родственник умер, но в наших же интересах похоронить его достойно, по правилам. А если несколько охотников за сенсациями крутятся рядом с домом, то не бойтесь подкинуть им что-нибудь для отвлечения внимания.

Она неодобрительно отнеслась к участию Дэвида в организации дел и прямо заявила ему об этом, но поскольку его имя уже сообщили поверенным семьи, ей пришлось согласиться, что его отстранение вызовет еще больше кривотолков. После чего Габриэлла провела с Дэвидом, Уортингтоном и хозяином похоронной конторы почти час, запершись у себя в спальне.

Некоторые ее решения были устаревшими, но Фрэнсис, неофициально назначенная помощницей Габриэллы, скоро поняла, сколько здравого смысла крылось за внешней абсурдностью кодекса общественного поведения, зародившегося еще в прошлом веке. Она исполнила все, что ей велели, купив черные одеяния для себя, Филлиды и домашней прислуги. Вместе с мисс Дорсет разослала приглашения и инструкции относительно цветов для церемонии тем, кто заслуживал получения подобных посланий.

Траурные приготовления в значительной степени усугубили гнетущую атмосферу в доме. Переодетые в штатское полисмены, дежурившие на площади, помогали вносить венки в вестибюль, и инспектор Бриди с его вечно горевшими огнем глубоко посаженными глазами, казалось, навсегда пропах ароматом лилий. Немного напуганные продавщицы из магазина дамского платья вместе с принесенными манекенами были препровождены в комнату Габриэллы, где она заставила их маршировать перед собой в роскошных траурных нарядах, пока не убедилась, что ее внучки окажутся одеты подобающе случаю.

Но при этом никто не плакал. Все происходило с угрюмой целеустремленностью и стойкостью.

Вечером накануне погребения Фрэнсис с охапкой черного шифона в руках столкнулась с Дэвидом у двери комнаты Филлиды. Дом источал запахи цветочного магазина, и присутствие смерти в нем ощущалось теперь даже более отчетливо, чем в то утро, когда труп Роберта обнаружили в зимнем саду.

Дэвида заметно потряхивало. Он будто стал моложе, а взгляд выдавал его беззащитность и уязвимость.

– Все как-то архаично. Даже отвратительно. Если бы нашелся человек, который действительно любил покойного, он бы просто разозлился. Кстати, ты уже слышала? Они установили местонахождение Лукара. Новость мгновенно попала на первые полосы газет. Он прислал телеграмму откуда-то из-за Атлантики. Между тем полицейские слоняются по всему дому, трутся с тобой плечами на лестнице, приветливо встречают в коридорах, однако ни о чем не рассказывают. Вероятно, так им положено, но это нервирует. Впрочем, кого волнует Лукар или кто-либо другой, пока в доме царит хаос? Обычно при подобных обстоятельствах мы оказались бы близки к истерике, но поскольку повсюду разыгрывается пантомима в постановке бабушки, все приобретает размытые очертания.

Фрэнсис с ним согласилась. Она очень устала, за последние несколько дней ее прелестное лицо осунулось, но это только придавало ему хрупкости и утонченности черт.

– Не поддавайся унынию, – продолжил Дэвид. – Не позволяй этой эфемерности глубоко проникнуть к себе в душу. Пойми главное: старушка организовала похороны мудро. Вот что самое поразительное. Здравый смысл. В какой-то степени даже проявление гениальности. Все двери остаются открытыми. Люди, которые пока не понимают, чем обернется ситуация, могут просто прислать цветы, однако воздержаться от участия в похоронах. Так они спасут свое лицо в любом случае. Если каким-то чудом дурной душок этого происшествия сам по себе развеется, дружеские отношения можно будет восстановить без труда… А если нет… – Казалось, подобный поворот событий тревожил его, потому что он посмотрел на дверь спальни Филлиды и нахмурился. – Зайдешь к ней? Мне бы хотелось, чтобы ты зашла.

В заботе Дэвида о состоянии другой женщины сквозила личная заинтересованность. Фрэнсис попыталась внушить себе, будто разделяет его чувства, но одновременно ощутила старый как мир укол в сердце, какой всегда получают представительницы слабого пола, понимая победу соперницы, пусть даже мнимой.

Дэвид тоже осознавал неловкость положения:

– Я провел вместе с ней весь вечер. И мне все еще кажется, что ее нельзя оставлять в одиночестве.

– Я побуду с ней.

Но тон Фрэнсис с головой выдал ее, как и направленный мимо Дэвида взгляд. На мгновение она смогла разглядеть его без маски безразличия. Он предстал перед ней совершенно беспомощным, а выражение лица неожиданно стало умоляющим.

– Прояви милосердие, покажи свое золотое сердечко, герцогиня, – сказал Дэвид.

Позднее Фрэнсис осознала, что именно в тот момент они, как никогда прежде, оказались близки к пониманию друг друга. Неожиданно дверь распахнулась, и на пороге появилась исхудавшая Филлида Мадригал.

– Шепот, – произнесла она едва слышно. – Шепот за моей дверью. Он доносится непрерывно. Я больше не могу выносить этого. Почему бы вам просто не войти?

– Прости, дорогая. Я даже не догадывалась, насколько близко к твоей двери мы стояли. – Фрэнсис поспешно вошла в спальню. – Послушай, Габриэлла говорит…

Закончить фразу ей не удалось, потому что Филлида выхватила свое платье из ее рук и швырнула на кресло. Она вся дрожала, а цвет домашнего халата лишь подчеркивал зеленый оттенок ее лица.

– Вряд ли мне когда-нибудь снова понадобится вечернее платье! – воскликнула Филлида. – Так и передай Габриэлле! И еще передай…

Ее губы словно свело, и она лишилась дара речи. Фрэнсис обняла сестру.

– Присядь, – попросила она. – Извини, что мы беседовали прямо под твоей дверью. К черту разговоры об одежде! Как ты понимаешь, Габриэлла слишком стара, у нее вздорный характер. Все это ужасно и неприятно, но нам необходимо собраться и пройти через испытания с достоинством.

– Пройти через испытания? – Филлида опустилась в кресло и сгорбилась, словно пожилая женщина. – Пройти через испытания… – повторила она.

На улице снова поднялся сильный ветер, налетавший на стены дома внезапными и коварными порывами. Он не обладал ураганной мощью, как той знаменательной ночью, но это был тот же ветер, раздражительный и злой, уподоблявшийся враждебному живому существу, стремившемуся вломиться внутрь.

Фрэнсис опустилась на колени перед камином, вслушиваясь в вой ветра, мешавший ей сосредоточиться на своих мыслях.

– Шепот, – неожиданно произнесла Филлида, – проклятый шепот повсюду. Он действует мне на нервы. Я становлюсь похожей на Роберта, воображая то, чего нет в действительности. Фрэнсис, тебе когда-нибудь хотелось умереть? Я имею в виду серьезно, а не пустые слова, какими мы часто разбрасываемся. Тебе доводилось хотя бы однажды сидеть и желать смерти? Думать, хватит ли у тебя смелости убить себя?

– Да, – без колебаний ответила Фрэнсис, хотя все ее инстинкты взывали сейчас к осторожности в выражениях. – Да, меня посещало такое желание, но ненадолго. Проходит день, за ним минует ночь, затем другая. И от желания смерти не остается и воспоминания. В этом заключено милосердное спасение для каждого из нас. Стремление умереть не может быть продолжительным.

– А меня оно не покидает. – Филлида сама перешла на шепот, и, вероятно, впервые в жизни эта ее причуда не была призвана произвести театральный эффект. – Ты ведь помнишь Долли?

Фрэнсис смотрела на нее с разочарованием. Если бы Филлида подобным образом решила оплакать смерть Роберта, ее слова можно было выносить спокойно, но осознание, что она охвачена романтическим возбуждением, вызывало отвращение и неловкость.

– Да, конечно, – сухо произнесла Фрэнсис.

– Я помню о нем все. – Ее голос звучал хрипло, и она понизила его настолько, что он стал едва разборчивым. – Он обладал такой силой, Фрэнсис, невероятной силой! И завтра он уже будет здесь. После похорон отзвонят колокола, донесется шепот и шаги из коридора, а он будет тут.

Фрэнсис с трудом поднялась.

– Ложись в постель. Прими аспирин и постарайся поспать. Ты доведешь себя до безумия, дорогая. Ты и так уже истощена.

Но Филлида не слушала. Ее лицо выглядело отталкивающим при ярком электрическом свете.

– Мне страшно! – внезапно выпалила она. – Я ничего не могу понять, Фрэнсис. Как ты считаешь, Дэвид мог продолжать любить меня на протяжении всех этих лет?

– Дэвид?

– Да. Он же был влюблен в меня когда-то. А я обошлась с ним пренебрежительно. Но некоторым мужчинам даже нравится, если ими пренебрегают. Они начинают по-своему уважать тебя и запоминают на всю жизнь. А если он относится к тому типу людей, которые скрывают свою сентиментальность, то мог… Нет, это было бы ужасно. Что же мне делать? Что, черт возьми, мне теперь делать?

– Перестать беспокоиться. – Фрэнсис знала, что дает жестокий совет, но другого она не знала.

Филлида покачала головой:

– Здесь речь не просто о беспокойстве. Предположим, Дэвид как-то выяснил, что Долли спасется. Вообразим, он обладает даром предвидения. Допустим, Роберт рассказал ему то, о чем рассказал мне. – Последняя фраза явно испугала ее, потому что она прикрыла рот ладонью. – Нет, я тебе ничего не говорила! – Ее тон сделался по-детски истеричным: – Не говорила! А ты не слышала!

Фрэнсис позвонила в колокольчик.

– Я позову сюда Доротею, и мы вместе уложим тебя в постель. Ты постараешься заснуть. Это лучшее, что можно сделать. Ты сойдешь с ума, если продолжишь в том же духе.

– Так ты не поверила мне?

– Как ты и утверждала сама, я вообще ничего не слышала. Хочешь принять ванну? Я могу приготовить ее для тебя.

Филлида продолжала рыдать, когда они заставили ее лечь, и старая Доротея посидела рядом, пока хозяйка не уснула. Утром, к огромному облегчению и удивлению всех в доме, Филлида успокоилась. Она рано спустилась вниз, внимательно оглядела цветы и даже промолчала, когда в ее присутствии залилась слезами миссис Сэндерсон. Тем утром Фрэнсис впервые увидела ее замершей перед внушительных размеров венком, присланным служащими галереи. Она стояла с высоко поднятой головой, а в ее глазах не отражалось никаких эмоций.

Похороны стали тем невероятным, но живописным кошмарным сном, какие иногда происходят наяву и служат напоминанием, что в мире не существует абсурда, который не может случиться в реальной жизни. Взять хотя бы тот же ветер. Он приобрел почти ураганную мощь, хотя продолжал налетать неожиданными порывами. Ветер неудержимо кружился по площади, мучая и почти ослепляя людей, норовя сорвать с голов шляпы и задрать женщинам юбки, заставляя беспокойно ржать лошадей, приводя в беспорядок цветы. Вполне в характере Габриэллы было настоять именно на конном катафалке. Ни один похоронный автомобиль не в состоянии придать церемонии мрачной торжественности шестерки чалых коней с серебряной упряжью и с черными плюмажами, не говоря уже о звучном перестуке подков. Плюмажи стали личной инициативой владельца похоронного бюро. Это был пожилой мужчина, умевший распознать с первого взгляда достойную представительницу Викторианской эпохи. И он искренне сожалел о том, что постепенно уходила в прошлое помпезная роскошь, какой надлежало окружать любую смерть. В этот раз украшения из перьев на конских головах вновь обрели право на существование, и, пожалуй, впервые за послевоенное время жители Лондона получили возможность понять, как должно быть обставлено настоящее погребение. Плюмажи гордо высились не только поверх голов коней, но и на крыше катафалка, где их закрепили в специальных серебряных гнездах. Раскачиваясь под порывами ветра, черные перья напоминали пучки гигантских пальмовых листьев. Ветер заставлял их трепетать еще более красиво и триумфально. Катафалк ожидал напротив окон столовой, где Роберт Мадригал возлежал в ожидании последнего визита друзей.

Впрочем, посетителей оказалось немного. Цветы доставляли в огромных количествах, но толпа модной публики отсутствовала. Хотя в плакальщиках недостатка не ощущалось. Событие освещала пресса. УБИЙСТВО ЭКСПЕРТА ЖИВОПИСИ: ПОХОРОНЫ – гласили рекламные щиты продавцов вечерних газет на Пиккадилли, а площадь заполнилась хмурыми зеваками, никто из которых ни разу не видел Роберта Мадригала живым, но не преминул явиться взглянуть на его проводы в последний путь, как пришел бы поглазеть на любую процессию, особенно если о событии распространялись смутные и темные слухи. Хотя именно они, совершенно посторонние люди, смогли создать соответствующую похоронам атмосферу. Фрэнсис сумела оценить это, когда вернулась после унылой и краткой церемонии. Все собрались в главной гостиной дома, чтобы согреться, выпить и скорее забыть большое печальное кладбище, где был предан глинистой желтоватой земле Роберт, упокоившийся под холмиком, заваленным грудой цветов, лепестки которых отчаянно трепал ветер.

Единственными незваными гостями были полицейские. Они бродили по дому слегка пристыженные, словно судебные приставы, получая удовольствие от своей официальной миссии, но втайне робея перед хозяевами.

Сама похоронная процессия была нелепой. Поскольку Роберт не имел близкой родни нигде, кроме Южной Африки, правила викторианского стоицизма диктовали, что его вдове надлежало ехать в первом лимузине в сопровождении ошеломленного старого племянника Габриэллы. Это был жалкий человечек, которого вытащили из пансиона для престарелых в Борнмуте телеграммой, содержанием напоминавшей шантаж, и у него не осталось выхода, кроме как подчиниться. Он сидел, сжавшись в комочек, на заднем сиденье машины рядом с дальней родственницей, старался припомнить давно забытые хорошие манеры, но на самом деле беспокоился только о сквозняках и своем слабом здоровье.

Фрэнсис и Дэвид в качестве ее жениха следовали во втором лимузине, за ними машина с мисс Дорсет, пару которой составил глава канцелярии галереи.

В общем, шоу устроили по всем канонам приличий, такое же формальное, но смелое, какой была сама Габриэлла. Величайшим актом мужества со стороны миссис Айвори стало ее личное появление в большой гостиной. Она дожидалась их возвращения с кладбища, расположившись в роскошном глубоком кресле, а Доротея бдительным стражем стояла у нее за спиной. Габриэлла облачилась в черное, хотя всегда ненавидела этот цвет, и из-под складок траура ее лицо и руки ярко сияли белизной, такие же утонченные, каким было когда-то само ее имя.

Со стены на нее смотрел портрет Филиппа Айвори, изображенного улыбчивым молодым человеком, а сверкавшие люстры, ставшие в свое время свидетельницами дней подлинной славы Габриэллы, подчеркивали резким светом складки муаровой юбки. Она являла собой великолепное зрелище, и исполненные тоски родственники и друзья, в умах которых слова «загадка», «нечто странное», «скандал» и «убийство» постепенно занимали все больше места, переключили внимание на нее.

Но атмосфера оставалась напряженной. Каждый из присутствующих в комнате ощущал свою сопричастность к событиям, необходимость держаться вместе в момент кризиса, а подспудно не мог изгнать рвавшуюся изнутри мыслишку, нашептывавшую: «Это может стать для тебя незабываемым днем. Кто знает? Вполне вероятно, что ты сейчас находишься в обществе убийцы, который сам явился похоронить свою жертву». И по мере того как большие часы на каминной полке отсчитывали секунды, эта мысль постепенно овладевала всеми, почти зримо передаваясь от одного к другому. В разных концах гостиной кто-то вдруг замолкал, выражение лица становилось непроницаемым, хотя глаза продолжали гореть от скрытого возбуждения, оглядывая чашки и бокалы на накрытом для поминок столе. «Кто?» – витал в воздухе непроизносимый вопрос. «У кого был мотив? За кем особенно пристально наблюдает полиция? Кто же все-таки убил его?»

Фрэнсис находилась около Габриэллы, когда вошел Норрис. Старая леди пожелала, чтобы обе внучки держались с ней рядом. Филлида, сидевшая в кресле, которое размерами было лишь чуть меньше кресла самой Габриэллы, выглядела так, словно вот-вот могла лишиться чувств, а Фрэнсис продолжала стоять по другую от бабушки сторону. Она понимала, что они выглядят нелепой маленькой группой, а потому благодарно взглянула на Дэвида, занявшего место у нее за спиной.

– Вы похожи на снимок из семейного альбома. Тебе, наверное, трудно это представить? – тихо пробормотал он. – Хочешь что-нибудь выпить?

– Немного синильной кислоты, пожалуйста, – Фрэнсис отпустила эту легкомысленную остроту, не сводя глаз с двери.

Норрис поспешно приблизился к ним, он явно был взволнован. И заговорил почти шепотом, но так, что его слова расслышали все.

Годольфин.

Имя прозвучало громко, будто он выкрикнул его, заставив всех отвлечься от навязчивой темы, которая, к сожалению, не подлежала обсуждению вслух, но прочно засела сейчас в головах собравшейся в комнате компании. Присутствующие ухватились за имя, как за спасательный круг, и всеобщий интерес теперь вызывало только оно.

Годольфин, чья сенсационная история спасения от верной гибели продолжала занимать первые полосы газет наряду с отчетами о последних новостях с Саллет-сквер. Годольфин, добровольно спрыгнувший со скалы в покрытую льдом пропасть, предпочтя умереть, но не лишать своих товарищей шанса выбраться из опасной переделки. Годольфин, обнаруженный полумертвым группой монахов, поднявших его на руках в ту самую крепость-монастырь, который прежде казался существовавшим только в легендах. Годольфин, ставший там пленником почти на четыре года, пока ему не удалось сбежать вместе с караваном пилигримов. Годольфин теперь приехал сюда. Неужели? Да может ли быть такое? Годольфин, тот самый Годольфин уже вошел в дом? Наконец-то повеяло романтикой, ощутимым теплом, экзотикой, окрасившей обстановку в яркие цвета!

Фрэнсис заметила, как посерело лицо Дэвида, когда его взгляд устремился на Филлиду, но та спряталась от него, глубоко погрузившись в кресло. Впрочем, даже тогда Фрэнсис еще не осознавала важности факта, столь очевидного, но до такой степени колоссального, что он словно не помещался в поле ее зрения, ускользал от понимания.

Норрис покинул комнату, толпа сама собой образовала нечто вроде коридора, глядя на высокую дверь с шелковой портьерой, украшенной узором в китайском стиле. Наша память обладает порой странными свойствами, и Фрэнсис, сохранившая до того момента лишь смутное представление об известном путешественнике, теперь вдруг представила его вполне отчетливо, вспомнив, каким он был пять лет назад: худощавым и подвижным мужчиной, не особенно высоким, но крепким в кости и сильным, с густой черной шапкой волос поверх орлиного носа и узкого разреза глаз. Она с интересом ожидала его появления.

Опять вошел Норрис и отступил в сторону от открытой двери, среди собравшихся воцарилось напряженное предвкушение встречи. Последовала продолжительная пауза, а затем в гостиную, морщась от слишком яркого света, одетый в не подходивший к случаю дорожный твидовый костюм, вошел маленький, болезненно худощавый пожилой человек, опиравшийся на трость. Его вид мог бы шокировать. Многие из присутствовавших запомнили Годольфина молодым и крепким перед его последним путешествием, и краткое сдавленное восклицание, вырвавшееся у Дэвида, соответствовало общей реакции на происходившее.

Годольфин шаткой походкой проследовал к центру комнаты, и первое впечатление отчасти смягчилось. Да, это был он. Лицо, запечатленное прежде на стольких фотографиях, оставалось узнаваемым, несмотря на огрубевшую и пожелтевшую кожу и седину в волосах. Он остановился, причем выглядел слабым, будто даже это стоило ему немалого физического напряжения.

Затем Годольфин приблизился к Габриэлле и склонился к ее руке в своей прежней, несколько напыщенной манере.

– Простите меня, – тихо сказал он с нотками металла в голосе, который Фрэнсис уже успела забыть. – Я ничего не знал. Ваш помощник сообщил мне новости о похоронах буквально на пороге дома. Я только что с самолета. Не читал ни одной газеты и ни с кем не разговаривал. Естественно, я сразу захотел встретиться с Филлидой.

Он говорил негромко, а гости, моментально вспомнив правила этикета, поспешили вступить в беседу между собой. Только старая женщина и четверо окружавших ее людей отчетливо расслышали его слова. Габриэлла подняла голову.

– Естественно? – резко повторила она. – Что же вам кажется в этом «естественным», мистер Годольфин?

Он повернулся к Филлиде, и в движении его вытянутой руки читалось стремление подвести итог всему, показать, что он вернулся домой.

– Значит, это еще остается секретом, моя дорогая? – тихо спросил он.

Филлида заскулила. Иного определения для изданного ею почти животного звука трудно было подобрать. Она стремилась глубже погрузиться в кресло, стать неразличимой частью его обивки.

Ошеломляющая мысль пришла в голову Фрэнсис, и она посмотрела на Габриэллу, сидевшую в напряженной позе. Только тогда самая юная из семейства Айвори постигла истину, а вместе с ней и понимание всех столь многочисленных и пугающих событий последней, невыносимой для нее недели. Филлида вышла замуж за Годольфина перед его отбытием в тибетскую экспедицию. Но стоявший сейчас перед ними мужчина ничего не ведал о том, как сложилась судьба Роберта после возвращения, если не считать факта, что он умер.

Глава 10

В гостиной царил беспорядок, какой всегда остается в комнате, только что покинутой большой группой гостей. Даже прежде яркое сияние люстр было приглушенным и чуть размытым. Кроме того, здесь стало почти пусто и тихо и лишь по-прежнему слышался распространившийся по всему дому запах цветов – густой и неприятный.

Ветер снаружи продолжал неистовствовать, и в памяти Фрэнсис представление о тех днях неизменно сопровождалось дисгармоничной музыкой этих раздражавших душу злобных порывов.

Габриэлла сидела сгорбившись в своем кресле у изящного камина с резными колоннами. Она выглядела невероятно дряхлой, и создавалось впечатление, будто в этом старом теле не может уже циркулировать достаточно крови, чтобы питать изощренный ум. Пальцы впились в плотный шелк подола, надежно прикрывавшего колени, но, если не считать этого жеста, она больше ничем не демонстрировала волнения и даже не подавала каких-либо других признаков жизни.

Дэвид облокотился о каминную полку, наблюдая за ней, а Фрэнсис уселась на коврик рядом, поджав ноги под себя. В черном траурном платье она смотрелась даже моложе своих лет, вопреки новым чертам зрелой женщины, проглядывавшим теперь в ее лице.

Доротея неподвижно стояла позади хозяйки, как гвардеец дежурит за спиной короля. Никто не смог бы сейчас догадаться, о чем она думает, если она вообще о чем-то думала. Ни проблеска мысли не читалось на ее грубом и глуповатом, но неизменно терпеливом лице.

Прошло сорок минут с тех пор, как Филлида и Годольфин уединились в столовой. Толстые стены дома были звуконепроницаемы, и потому никто в гостиной не мог уловить ни намека на то, как проходил этот явно исполненный мрачного драматизма разговор. За плотно закрытой дверью, казалось, царила тишина.

Габриэлла подчинила присутствующих своим желаниям. Она настояла, чтобы они находились около нее, и становилось очевидным, зачем ей это понадобилось. Во-первых, она хотела держать их рядом, не давая возможности обсуждать происходящее между собой. А во-вторых, только так она могла сохранять контроль над ситуацией. Между тем молчание все больше действовало присутствовавшим на нервы. Дэвид достал портсигар, повертел в руках и снова сунул в карман. Габриэлла пристально посмотрела на него.

– Ты ведь обо всем знал, – сказала она, и это прозвучало как утверждение.

– Да, знал, – кивнул он. Вальяжное, терпимое ко всему выражение вернулось на его лицо, и Фрэнсис поняла, что гримаса равнодушия служила ему защитной маской. – Да, я все знал. Я был свидетелем на свадьбе. Это случилось года четыре назад, когда я гостил в вашем доме. Тогда я часто виделся с Филлидой, если помните. – Дэвид бросил взгляд на Фрэнсис: – Ты в то время еще ходила в школу.

Габриэлла плотно сжала губы, но если он заметил это, то предпочел проигнорировать ее реакцию, продолжая говорить, обращаясь к ней и к Фрэнсис поочередно, выбирая выражения с намеренной небрежностью, чтобы легкомысленным тоном отчасти скрасить грустную историю:

– Однажды Филлида позвонила мне и сообщила, что выходит замуж, но все необходимо сделать тайно. Кажется, Долли тогда обанкротился, или случилось нечто, столь же нежелательное для них обоих. Она попросила меня приехать и помочь им справиться с трудной проблемой. Я согласился. В учреждении, где регистрируют браки, я сыграл роли и шафера и подружки невесты, подписался под документами и пожелал им счастья. Через пару дней я вернулся в Штаты и больше не слышал о Годольфине до появления новостей о его гибели в той злосчастной экспедиции. Судя по публикациям в прессе, где ни словом не упоминалось о женитьбе, я решил, что с этим делом как-то сумели разобраться. Но когда я вернулся в Англию несколько недель назад, мне стало известно о бракосочетании Филлиды и Роберта. Пришлось придержать язык. В конце концов, мне не стоило лезть в ее личную жизнь, а поскольку Долли считался погибшим, то ничего из ряда вон выходящего вроде бы не произошло. Однако на прошлой неделе мне пришлось навестить ее и дать разумный совет. Состоял он в том, чтобы скорее связаться с Долли и осторожно сообщить ему обо всем самой, чтобы по его возвращении этого не сделал кто-то другой. Увы, когда у нее появилась возможность поговорить с Долли по трансконтинентальной линии, она потратила ее зря. Трудно винить бедную женщину, но итог оказался прискорбным. В противном случае мы бы все были избавлены от неприятной трагикомедии, разыгравшейся сегодня.

Он замолчал, и в комнате снова не раздавалось ни звука. Габриэлла принялась раскачиваться в кресле, ее губы шевелились, словно тщетно пытаясь воспроизвести непроизносимые слова. Фрэнсис смотрела на огонь в камине. Лаконичный отчет Дэвида о тайной свадьбе не ввел ее в заблуждение. За последние несколько дней она узнала много нового о любви, да и о людях вообще. А потому схематичный рассказ оброс нужными для нее подробностями. Теперь стало понятно, почему Дэвида коробило, когда она так свободно связывала вместе имена Филлиды и Годольфина при встрече в кафе, прояснилась причина ее впечатления, что он чувствует ответственность за Филлиду и ее проблемы. Не оставалось сомнений, что присутствие Дэвида добавляло событиям пикантности, столь дорогой сердцам представителей его послевоенного поколения. В его устах все приобретало оттенок юношеского драматизма, но для Дэвида пережитый опыт оказался неудачным и даже унизительным, хотя наверняка он извлек из него полезные уроки на будущее.

Фрэнсис подняла голову, заметив, что он смотрит на нее, причем даже получает удовольствие от собственного смущения.

– В общем, сложилась чертовски запутанная ситуация, – произнес Дэвид. – Напоминает попытку взгромоздить Пелион на Оссу[2]. И к чему в итоге мы должны прийти?

– Ей нельзя тревожиться! – Страстное заявление, вырвавшееся у Доротеи, поразило всех, как удивило бы внезапное превращение обычного холма в извергающийся вулкан.

Габриэлла рассмеялась. А поскольку звуков ее смеха в доме никто не слышал уже много недель, даже атмосфера в комнате сделалась более свободной.

– Верно сказано, – промолвила она. – Ты очень добра к ней, Доротея. Ты добрая, умная, но, к сожалению, все бесполезно. Мистер Филд, никогда в жизни я никому не позволяла курить в этой гостиной, но сейчас, если вам хочется, можете достать сигарету.

Дэвид в ответ даже не улыбнулся, но поблагодарил Габриэллу и вынул портсигар.

Воцарилось молчание. Казалось, весь дом вслушивается, замкнувшись в себе и не позволяя никому мешать мечущемуся и завывающему ветру.

– Он обязан все правильно понять, – на сей раз неожиданную реплику подала Фрэнсис. – Филлида оказалась в безвыходном положении, и Годольфину придется проявить здравый смысл. В конце концов, теперь ясно, как и почему развивались события.

– Тсс! – Габриэлла воздела вверх руку. – Прислушайтесь. Они возвращаются.

Присутствующие удивленно посмотрели на нее. Всем была известна ее поразительная способность различать в знакомом доме каждый шорох. Это был не столько острый слух, сколько внутренняя работа сложной системы давних воспоминаний и инстинктов. Габриэлла приподняла голову и неловко повернулась в кресле. И, конечно же, оказалась права. Дверь, соединявшая столовую с восточной частью гостиной, дрогнула, ручку энергичным движением повернули, и на пороге возник Годольфин. Он оглянулся через плечо:

– Заходи. Все ждут.

Годольфин держал дверь отрытой, но Филлиды по-прежнему не было видно. Ему пришлось снова выйти и через несколько секунд вернуться, ведя ее за руку. Они выглядели необычной парой, проходя вместе по розовому китайскому ковру комнаты. Годольфин уже не казался изможденным и старым. В его движениях ощущалась живость, и вместе с ним в гостиную словно ворвалась мощная новая волна нервной энергии, напомнив присутствующим, что он все еще оставался незаурядной личностью. Только сейчас Фрэнсис осознала, насколько он может быть разъярен.

Филлида поникла. Ее потемневшие веки низко нависали над исполненными тоски глазами, а руки безвольно висели. Дэвид придвинул к ней кресло, а Годольфин помог сесть. Его манеры стали по-хозяйски властными, и у Габриэллы, наблюдавшей за ним взглядом рыси, от волнения задрожали руки.

– Ну, так что же? – спросила она.

Вопрос прозвучал сурово, однако служил заменой любым банальным словам утешения или извинениям, и Годольфин, стоявший к ней спиной, проворно повернулся, узнав знакомый голос.

– Это отвратительно, – произнес он фразу, прозвучавшую как хлесткий удар кнута. – Ужасно. Шок для всех вас… И неприятная история для меня. Выход из положения видится один. Это я и пытался объяснить своей жене. Необходимо успокоиться, разобраться в сути таинственных событий, а затем мы с ней попытаемся начать жить заново.

Поза исключительной собственной важности, которую принял Годольфин, могла внушить трепет, как и его иссохшая плоть, туго обтянувшая кости, обветренное лицо, такое худое, что тонкая линия подбородка обрисовалась со скульптурной рельефностью. Шок оказал глубокое воздействие на него самого. Он опирался на трость и превратился в комок нервов, что невозможно было бы скрыть при всем желании.

– Разумно с твоей стороны, – старая Габриэлла заговорила вдруг почти заискивающим тоном, какого никто не слышал от нее прежде. – Разумеется, ты прав, Годольфин. Мы должны предоставить полиции возможность провести расследование обстоятельств смерти Роберта, и эта загадка должна быть решена, чтобы ни у кого не оставалось ни малейших сомнений, прежде чем… мы сможем обсуждать будущее. А пока это не сделано, тебе лучше держаться подальше от Филлиды, как и от дома. Это станет наилучшим подходом к проблеме. Что ты собираешься предпринять? Снова отправишься за границу?

Годольфин вскинул голову, и на мгновение им показалось, что он готов рассмеяться:

– Нет, моя любезная леди. Я только что провел два года в вонючей и грязной ламаистской темнице или в исправительной камере, как предпочитали величать ее они сами, постоянно размышляя о своем доме и о жене, и, поверьте, не испытываю никакого желания снова их потерять.

Его слова отчетливо прозвенели в тишине комнаты, и старая дама напряглась.

– Понятно, – тихо отозвалась она. – Так что же ты предлагаешь?

– Предлагаю сразу всем вместе взяться за работу и как можно скорее навести в запущенных делах порядок. – Годольфин говорил отрывисто, а раздражение придавало фразам едва заметный оттенок презрения. – Это лучшее, что мы можем. Необходимо немедленно подчинить сложившуюся ситуацию своему контролю, а поскольку она в особенности затрагивает мои интересы, мне следует лично принять в этом участие.

Филлида крепче вцепилась пальцами в подлокотники кресла.

– Он ничего не понимает, – растерянно пробормотала она. – Хочет остаться в нашем доме.

– Но это, конечно же, невозможно. – Габриэлла заговорила без эмоций или каких-то особых интонаций в голосе, однако достаточно безапелляционно.

– Я не согласен! – Годольфин тоже демонстрировал решительность. – Вы все рассматриваете данный вопрос с неверной точки зрения. Взгляните на себя со стороны. Дом, почти полностью населенный одними только женщинами, которые сейчас попали под власть полиции. Ваш адвокат хуже, чем просто бесполезен. Филд способен не на многое, поскольку не имеет полномочий и даже не является полноценным гражданином этого государства. Вам нужно, чтобы кто-то взял бразды правления в свои руки. Если честно, то интуиция подсказывает мне, что я должен забрать Филлиду отсюда, наплевав на любые чужие мнения и кривотолки. Но она не хочет уезжать, и мне понятна ее позиция. С одной стороны, ясно, насколько неудачным оказался момент моего возвращения, но с другой – он видится мне предначертанием самого Провидения. Нет рациональных причин, мешающих мне оставаться гостем этого дома, делая все возможное для разрешения проблем. В конце концов, я привнесу свежий образ мышления, на который не успели оказать косного воздействия затертые общепринятые взгляды, свойственные гражданам этой так называемой цивилизованной страны.

– Дорогой друг! – воскликнул Дэвид. – Тебе необходимо правильно оценить ситуацию. Знаю, случившееся – слишком крупный ком различных и весьма своеобразных событий, чтобы ты смог сразу проглотить и переварить его. Но, ради всего святого, Долли, подумай. Какими бы неприятными ни оказались для тебя новости, невозможно отмахнуться от происшедшего. Филлида вышла замуж за Роберта, потому что была в заблуждении относительно твоей судьбы, а он, бедняга, только сегодня упокоился в могиле.

Годольфин повернулся к нему. Он дрожал, а на лбу от напряжения вздулись вены.

– Я прекрасно все осознаю! Черт возьми! Если на то пошло, это единственное, что я осознаю отчетливо.

Годольфин впервые показал, насколько озлоблен, и присутствующие встревожились.

– Прошу прощения, – продолжил он, – но вы кое о чем забываете. Там, где я так долго гнил заживо, никаких удобств цивилизованной жизни не было и в помине. И я вернулся с чистым и ясным умом. Меня не сдерживают никакие условности: что дозволено, а что запрещено. Мне безразлично, приемлем мой поступок с точки зрения общества или его кто-то сочтет социально опасным. Я хочу забрать Филлиду отсюда. Она моя жена, а не супруга покойного Роберта. И если Филлида не хочет или не может уехать со мной, пока эта тайна не раскрыта, то я готов раскрыть ее сам, и, богом клянусь, никому не советую вставать у меня на пути. Хотя бы это вам ясно?

Никто не ответил. Филлида рыдала, и ее прерывистое дыхание разносилось по просторной комнате. Годольфин достаточно агрессивно обратился к Габриэлле:

– Если вы не позволите мне поселиться в этом доме, миссис Айвори, то я остановлюсь в ближайшем отеле. Но если в вас осталась хоть капля здравомыслия, то вам лучше воспользоваться моими услугами, а не доводить меня до отчаяния.

Старуха всмотрелась в него, и в ее глазах читались попытки просчитать, как поступить наилучшим для себя образом.

– Спасибо за предложение о помощи, – мягко сказала она и добавила официальным тоном: – Хорошо, мистер Годольфин. Мы будем рады считать вас гостем моего сына в течение нескольких дней. – Она сделала паузу и улыбнулась ему: – Но вы станете и вести себя как пристало гостю, разумеется. Могу я на вас рассчитывать в этом смысле?

Несколько секунд они пристально смотрели друг на друга – оба по-своему склонные к авантюрам натуры, а затем Годольфин рассмеялся:

– Вы все-таки мудрая женщина. Да, можете рассчитывать на мое примерное поведение.

Габриэлла глубоко вздохнула, показывая, что готова уступить.

– Я устала, – промолвила она, а затем продолжила нейтральным тоном, который напомнил Фрэнсис их самый первый разговор в Хэмстеде: – Нет, Доротея, я поднимусь наверх скоро, но не сейчас. Есть нечто, о чем я должна предупредить вас всех. Вы не обязаны слушать меня, но находитесь в гостиной моего дома, где я вправе высказывать любое свое мнение, и будет вежливо с вашей стороны все-таки внять моим словам. Начну с того, что я уже очень старая женщина. И преклонный возраст порой лишает мой ум способности сосредоточиться на самом важном, заставляя мысли блуждать совершенно произвольно. Но обычно ближе к вечеру сознание проясняется, и сейчас наступил момент, когда у меня складывается впечатление, что я вникаю в смысл вещей глубже, чем любой из вас, поскольку обладаю перед вами определенным преимуществом. Я как бы нахожусь уже в стороне от всего. Жизнь подошла к концу. Мои эмоции по большей части уже мертвы, и меня уже не слишком волнует, что произойдет со мной или с кем-либо другим. Не знаю, понимаете ли вы, но, несмотря на то что здесь присутствуют даже мои внуки, вы все для меня чужаки, совершенно неизвестные мне люди. Вы не только далеки от моего поколения, но и выпадаете из привычного круга общения. Вот почему я наблюдаю за вами как бы издалека.

Габриэлла отклонялась назад, прячась от них, словно защищая свою дряхлость баррикадой из плотного черного шелка. Ее руки лежали расслабленно, и если устроенное ею представление имело скрытый мотив (а Фрэнсис подозревала, что это так), то сейчас он, вероятно, имел огромное значение. Уже скоро она отстранится от них, покинет их и скроется в святилище, каким стало для нее быстротечное время.

– За последний час вы все приобрели одно и то же слабое место, точку уязвимости, – продолжила Габриэлла. – Теперь у вас появился секрет, который так или иначе вам придется скрывать от полиции. До сегодняшнего дня это был секрет Филлиды и мистера Филда. А сейчас в него посвящены Фрэнсис, Доротея и я.

Она сделала паузу и посмотрела на Годольфина, пребывавшего в недоумении.

– Ах да, и ты тоже, – добавила Габриэлла. – Отныне в беседах с полицейскими вам придется проявлять крайнюю осторожность. Уровень интеллекта среди офицеров полиции значительно выше, чем я ожидала.

В ее последнем замечании прозвучала невольная нотка снобизма, и присутствующие поняли, что она прежде не имела никаких дел с представителями закона.

– Мне кажется, все это не имеет значения, – заявил Годольфин с тем напором и небрежностью, которые стали заметны в его манерах после долгого разговора с Филлидой. – Полисмены – разумные люди. Они хотят установить истину, как и мы сами. Мы должны сотрудничать с ними, а не противодействовать им. Они пожелают выяснить факты, имеющие отношение к этим нашим запутанным матримониальным проблемам, и я не вижу причины, почему им не следует принимать их в расчет. Я против всякой секретности. Если бы мы с Филлидой не сохранили в тайне наш брак, то сейчас ситуация оказалась бы гораздо проще. По закону факт моей гибели надлежало установить и неопровержимо доказать. В противном случае Филлиде пришлось бы выжидать семь лет, или какой там еще срок установлен для того, чтобы я окончательно считался без вести пропавшим, развязав ей руки? Я уверен, нужно обо всем информировать полицию. Никакого скандала возникнуть не должно по одной простой причине. Как мне сообщила Филлида, несчастный Роберт скончался в понедельник, неделю назад. То есть в то время, когда я лежал, спрятанный под грудой отвратительно вонявших козлиных шкур, контрабандно переправляемый через границу вместе с караваном мулов. И только после смерти Роберта к жизни вернулся я. Таким образом, Филлида никогда не имела двух мужей одновременно. В чем же аморальность ее поведения? Пусть законники разберутся в тонкостях данного вопроса. Но обвинить ее в двойном замужестве не будет оснований. Они же не лишены рассудка. Пока Филлида была замужем за Робертом, я не без веских оснований считался умершим. Полицейские – разумные люди, и они примут обоснованное решение.

– Нет, Долли, нет! Не надо ни о чем им рассказывать! – воскликнула Филлида и подалась вперед. – Не говори им ничего. Ты не все знаешь. Не все понимаешь. Перед смертью Роберт вел себя странно, словно приобрел сверхъестественные способности. Мне даже стало казаться, будто ему известно о нас с тобой. В последний год он разговаривал о тебе со многими людьми. Он и с вами обсуждал его, верно, Дэвид?

– Со мной? – Дэвид выглядел искренне изумленным. – Нет, мы с ним не говорили на эту тему.

– Ладно, но со мной-то уж точно. Причем часто. Постоянно заводил речь об этом. И мне порой мнилось, что он знал о нашем супружестве. Устраивал мне пытку, доложу я вам. Последние шесть месяцев стали для меня истинным адом, превратились в нечто невыносимое.

Старая миссис Айвори сложила руки на груди, и ее взгляд снова остановился на лице Годольфина.

– Видишь? Филлиде нельзя позволить общаться с полицией, понял теперь?

– А почему бы и нет? – усмехнулся Годольфин. – Любой поймет, что произошло с ней. Однажды Роберт случайно упомянул мое имя, и у бедной девушки проснулась больная совесть. А поскольку она всегда страдала повышенной возбудимостью, не зная, чем себя занять в жизни, все закончилось неврозом. Вы только посмотрите на нее, нашу милую, но такую несчастную Филлиду! Она почти впала в истерику, хотя, похоже, пребывает в этом состоянии уже не первый месяц.

Габриэлла подала знак Доротее.

– Теперь можешь помочь мне подняться наверх, – сказала она и добавила, глянув на Годольфина так, что он замер в замешательстве, да и присутствующие вздрогнули, заглянув в пропасть, которую нарисовала для них своей заключительной фразой миссис Айвори: – Полицейские лишены воображения, мой дорогой. Вот почему с ними нужно вести себя крайне осторожно. Поделитесь с ними этой частью истории, и они решат, что у бедняжки Филлиды имелся мотив для убийства.

Глава 11

За окнами лил дождь. Мисс Дорсет пыталась разыскать телефон среди кипы бумаг на своем рабочем столе. Дождливая погода держалась всю неделю, и площадь была насквозь пропитана влагой. Рекламные доски продавцов утренних газет, на которых впервые за много дней не значилось ни одного заголовка, связанного с загадкой Саллет-сквер, тоже были сырыми и неприглядными.

Мисс Дорсет подошла к аппарату не без опаски. В последнее время многие звонки становились источником неприятностей.

– Алло! – сказала она. – Алло! Кто вам нужен? Да, это я. Мисс Дорсет слушает. Конечно, я вас помню. Вы ведь слуга мистера Лукара, не так ли? Боюсь, у меня нет пока для вас никаких известий. Приходится со всем управляться одной, как я вам рассказывала в прошлый раз.

– Подождите минуточку, мисс, – голос звучал весело. – Не бегите впереди паровоза. У меня есть новость для вас. Со мной связался хозяин.

– Неужели? – Секретарша не смогла скрыть удивления, чем только еще больше развеселила собеседника.

– Мне ли не понять вашего изумления! Я и сам был поражен не меньше вашего. Факт. Я ведь уже вбил себе в башку, будто босс решил избавиться от меня. За молоко не уплачено, как и за газеты. Мое жалованье тоже улетучилось. Подумал, мы с ним распрощались навсегда, почему и позвонил в вашу фирму. Вы давали работу ему, прикинул я. Так, может статься, и обо мне малость позаботитесь?

– Да, да, помню наш разговор об этом. Так он связался с вами?

– Да. Телеграмма с парохода. Только что пришла. Я вам прочитаю ее. Слушаете? «Жди меня. Ночую сегодня на квартире. Лукар». – В трубке раздался хохоток: – Вполне в его манере, скажите?

– Да, в точку! – Мисс Дорсет спохватилась и сразу поправила себя: – Я хочу сказать, очень на него похоже. – Что ж, если он возвращается, то и с вами все будет в порядке, верно? Спасибо за сообщение.

– Не за что, – голос звучал теперь самоуверенно. – Я так и подумал, что вы захотите узнать о телеграмме. Вот уж не ждал его возвращения! Новость так новость! Вы меня слушаете?

– Да. Спасибо за информацию. Всего доброго.

– Не желаете обсудить историю?

– Нет. Боюсь, нет времени для этого. Но еще раз спасибо за звонок. До свидания.

– Ладно. Я на вас зла не таю. Бывайте здоровы.

Мисс Дорсет положила трубку и села, глядя перед собой ничего не видящими глазами. Вскоре она машинально взяла конверт из лежавшей слева от нее кипы бумаг и вскрыла явно дешевое письмо. Ей стоило лишь прочитать первое предложение, чтобы скомкать листок и отправить его в мусорную корзину. Уже потянувшись за следующим посланием, она вдруг передумала, снова сняла телефонную трубку и набрала номер дома 38. Ей ответила Фрэнсис. Складывалось впечатление, что она несла постоянное дежурство в ожидании звонка.

– Алло! А, это вы, мисс Дорсет? – Скрыть разочарования Фрэнсис не удалось. – Как вы поживаете? Много почты пришло?

– Хватает. – Мисс Дорсет с отвращением посмотрела на свой заваленный бумагами письменный стол. – Я решила, что мне лучше разобраться с ними самой. Работа не из приятных, и поручи я ее одному из младших клерков, у него случился бы нервный срыв. И даже если бы он начал рассказывать всем подряд, какие гадости нам пишут, мне бы было трудно его винить. Я и не подозревала, сколько сумасшедших разгуливает на свободе. Нам не следовало помещать свой адрес в городской справочник, знай мы, чем это обернется. Теперь же он доступен каждому. Если они хотя бы указывали свои имена, все выглядело бы лучше. Хотя, между прочим, поступило два действительно стоящих письма для миссис Мадригал. Я передам их вам.

– Да, неприятно, – голос Фрэнсис звучал раздраженно. – Неужели люди не понимают, что не могут знать правды, прочитав статейки в нескольких бульварных газетах? И все письма адресованы Филлиде?

– По крайней мере, большая их часть.

– Есть что-нибудь для меня лично?

– Одно или два. – Мисс Дорсет посмотрела на пухлую пачку справа от себя, надеясь, что ей простится маленькая ложь.

– О чем пишут?

– Ни о чем. Поток оскорблений. Я поинтересовалась у инспектора Бриди, и он объяснил, что подобное неизбежно в подобных случаях. «Ненависть и зависть к вашей печальной славе» – так он выразился.

Фрэнсис натянуто рассмеялась:

– Мне он нравится. Или, вернее, нравился бы, не внушай он всем нам такой страх.

– Страх?

– Я шучу. Теперь ведь практически все установлено. Или будет, как только они сумеют поймать сбежавшего Лукара, ведь так?

– Думаю, вы правы, дорогая моя. – Многие годы обучения сдержанности помогли мисс Дорсет изобразить интонацию ни к чему не обязывающей доброжелательности. – В одном или двух из анонимных писем на имя миссис Мадригал упоминается мистер Годольфин. Мне бы не хотелось сообщать ей об этом самой, но люди помнят, что когда-то они были помолвлены, и цепляются за данный факт. Он по-прежнему исполнен решимости оставаться у вас в доме?

– Боюсь, что да, – настала очередь Фрэнсис проявить осторожность, но голос выдавал ее чувства. – Он фанатично взялся за дело. Ощущение такое, будто у нас за каждой трапезой присутствует полицейский.

Мисс Дорсет закашлялась.

– Такие персоны порой действуют на нервы, но могут принести и немало пользы, – заметила она. – Они обладают поразительной энергией. И не успокаиваются, пока не докопаются до истины.

– Да, знаю.

– Я пару дней не видела мистера Филда. – Мисс Дорсет сама ощутила фальшь в своей попытке произнести фразу как бы вскользь, и это лишь подчеркнуло важность поднятой темы.

– Да, я тоже, – отозвалась Фрэнсис. – Так вы передадите мне письма? Сделайте это, пожалуйста.

– Непременно. До свидания. Надеюсь, миссис Айвори здорова?

– Здорова, на удивление всем. До свидания.

Через десять минут затренькал телефон в столовой в доме 38, но когда Фрэнсис бросилась к нему, она успела лишь услышать мягкий щелчок на линии, а это означало, что кто-то еще очень ждал звонка, в трубке раздался нервный голос Филлиды:

– Доктор Смит? Говорит миссис Мадригал. Это звонок из дома доктора Смита? Могу я с ним переговорить? Соедините меня с ним, пожалуйста. Соедините скорее.

Фрэнсис положила трубку, а на другом конце города медсестра скорчила гримасу, приглашая к телефону худощавого мужчину с усталым лицом, ответившего с явной неохотой.

– Нет, – сказал он после того, как телефон трещал ему в ухо целую минуту. – Нет, моя дорогая леди. Как я могу? Мы с вами детально все обсудили еще вчера. Почему бы вам не сделать то, что я посоветовал? Отправляйтесь в постель и полежите подольше с хорошей книгой. Да, я так и поступлю. Приеду навестить вас примерно в десять часов, но только прошу, не требуйте от меня невозможного.

– Но почему? – Филлида проявляла необычное для нее упорство. – Я весь тот день провела в кровати. Спустилась вниз, когда после обеда приехала престарелая миссис Айвори. Почему же вы не можете всем объяснить, что я тогда не была способна передвигаться самостоятельно?

– Потому что придется сказать неправду.

– Разве это так важно?

– Вы серьезно хотите, чтобы я ответил вам на подобный вопрос?

– Нет. Извините. Я совсем с ума сошла. Я больна. Не ведаю, что творю. Вы же никому не расскажете о моей просьбе?

– Не в моих правилах вести себя непрофессионально.

– Конечно, мне это известно. Я имела в виду другую просьбу. Приезжайте и осмотрите меня.

– Хорошо. Сегодня во второй половине дня. А пока примите три таблетки и ложитесь в постель. Может, вы хотите перебраться на время в больницу?

– Да, с удовольствием! Но вы не считаете, что это будет похоже на попытку сбежать отсюда? Будет? Тогда мне лучше ничего не предпринимать. Так вы не выполните ту мою маленькую просьбу? Я смогла бы спокойно заснуть, если бы вы дали мне обещание.

– Нет, я не могу. До встречи.

– Но я все же не верю в подобную версию, – обратился доктор к медсестре, повесив трубку. – Эта женщина – неврастеничка, но без маниакальных наклонностей. Если она убила мужа, то я съем собственный стетоскоп и отправлюсь разводить кур.

– Не лучше ли вам какое-то время держаться подальше от нее? – заметила медсестра, которой был свойственен житейский практицизм. – Никто, даже врач с такой репутацией, как ваша, не может позволить себе оказаться замешанным в столь сложное дело.

– Самое ужасное, что вы абсолютно правы, – хмуро согласился он, – но мне жаль ее. Вы ведь с ней не знакомы? Она обладает определенным шармом.

В это время детектив-сержант Рэндал стоял в будке телефона-автомата на тоскливой, продуваемой ветром железнодорожной станции и разговаривал со старшим детективом-инспектором Бриди.

– Я взял его, сэр, – доложил он.

– Взяли? Отлично! Как он себя ведет?

– Нахально, сэр.

– Дерзит? Я так и предполагал. Привезите его ко мне.

– Слушаюсь, сэр. Поезд отправляется через семь минут. Мы прибудем к вам около пяти часов.

Бриди усмехнулся и дал отбой. Краткая беседа, казалось, полностью удовлетворила его, и он решил вознаградить себя, выкурив одну из немногих ежедневных сигарет. Он курил на удивление дорогие сигареты: каждая с фильтром и с гигиеническим мундштуком. Люди, плохо его знавшие, удивлялись столь привередливому вкусу в табачных изделиях, зато друзья списывали на привычку, свойственную шотландцам, – разборчивость во всем, и считали наивной попыткой смягчить вред курения, дать себе хоть какой-то шанс, что маленький порок не нанесет особого ущерба здоровью.

Детектив выкурил сигарету до половины и продолжал бы дымить, но помешала неожиданно посетившая мысль. Он снял трубку внутреннего телефона и связался с инспектором Уитерсом, уравновешенным и дотошным в своей работе офицером, который пользовался его особым доверием.

– Есть результаты? – поинтересовался Бриди, склонив голову набок и сжимая мундштук сигареты зубами.

– Никаких… сэр, – Уитерс добавил положенное уважительное обращение, словно вспомнил о нем в последний момент. Они были друзьями, но Уитерс пребывал сейчас в скверном настроении. – Я просмотрел каждый рапорт. Все сорок семь. Никаких упоминаний о черном человеке нет и в помине. Ни одна живая душа из окрестных домов не видела в интересующий нас вечер никого, даже близко похожего на черного мужчину, если не считать тех двух истеричек.

– Ясно. Положим, миссис Сэндерсон чересчур эмоциональна, – признал он, – а девица по имени Молли не очень умна, но когда сразу две женщины утверждают, будто видели черную фигуру, прошедшую через двор под окном кухни, то я поневоле склонен им верить.

Уитерс молчал.

– Но ты сам им не веришь?

– Нет, не верю, сэр. – Уитерс отвечал вежливо, но давалось ему это с трудом. – Уж простите, но более нелепой истории я в жизни не слышал. И вообще, почему они сразу не подняли тревогу?

– Двор служит одновременно проходом к расположенной рядом галерее, и там частенько появляются незнакомые люди.

– Верно. А почему это черное привидение не могло быть одним из таких посетителей, имевших полное право находиться там? Может, кто-то пришел забрать упакованный для него ящик или нечто подобное? Почему он вас так заинтересовал? К чему беспокоиться о нем?

– Он не имел права там находиться. Его никто не ждал. Ты сам только что подтвердил это фактами из рапортов и показаний свидетелей.

– Хорошо, я продолжу расследование в этом направлении.

– И правильно сделаешь, – поддержал его Бриди.

– Есть новости по другому поводу? – Офицер не смог отказать себе в попытке мягко задеть начальника, но Бриди лишь широко улыбнулся, сжимая трубку телефона.

– Я держу того типа под наблюдением, – заявил он. – Парень старается держаться подальше от дома и развлекается как может, но мы выждем еще пару часов. Понятное дело, он обходится нам дорого, если считать, сколько обуви стоптали сыщики, но здесь уж ничего не поделаешь.

Этим несколько загадочным заявлением он завершил разговор и положил трубку, вернувшись к своей сигарете, которая, к его огорчению, успела почти полностью истлеть.

В соседнем кабинете дежурный сержант суровым тоном разговаривал по другому телефону:

– Мне нет дела до того, кто вы такой, сэр, но сегодня вы беспокоили шефа уже дважды, и, если не обладаете новой информацией, которую следует в первую очередь сообщить мне, больше я вас с ним не соединю. Мы делаем все, что в наших силах. Не сомневайтесь.

– Послушать вас, так все прекрасно, – усмехнулся Годольфин. – Но правда ли это? Прошло уже более двух недель, и предварительное слушание возобновится менее чем через шесть дней.

– Естественно, мы знаем об этом, сэр. И работаем над делом.

Сержант внимательно выслушал звонившего, но вздохнул с облегчением, когда известный путешественник повесил трубку.

– Он, видите ли, считает, что исполняет свой гражданский долг, – обратился он к стоявшему рядом констеблю. – Я сделал занятное наблюдение. Даже смешно. Они все такие – те, кто побывал на Востоке. «Расшевелить лентяев» – так они называют это между собой. Наверное, за границей это и срабатывает, но, вернувшись домой, им надо понимать, что они нам только мешают, болтаясь под ногами. Та же привычка у старых отставных военных.

В три часа дня мисс Фрэнсис Айвори в большой спешке и с заранее заготовленным предлогом для визита позвонила в дверь квартиры в районе Сент-Джонс-Вуд, которую мистер Пендлбери, офицер американской регулярной армии, сдал внаем Дэвиду Филду. Она стояла и слушала, как звонок звучит в пустой гостиной-студии, пока наконец не сообразила, что если бы кто-то был, то ей бы давно уже открыли. Она вернулась на лестничную клетку со смешанными чувствами раздражения и облегчения, подавлявшими то отчаяние, которое овладевало ею все сильнее и заставило пойти на столь необдуманный шаг.

Позднее в тот же день, когда к Филлиде пришел врач, Фрэнсис сидела около телефона, а Бриди читал уже второй отчет обо всех перемещениях Дэвида Филда. Мисс Дорсет в это время сжигала в подвальной печи целую корзину мерзких анонимных писем; Годольфин готовил уже третий список вопросов, ответы на которые хотел получить хотя бы у Норриса; а Генри Лукар, со своей рыжей шевелюрой, подчеркивавшей бледность лица, возвращался на поезде в Лондон, сопровождаемый сержантами Рэндалом и Беттсом. Именно тогда состоялся любопытный телефонный разговор на линии, соединявшей маленький домик в Тутинге и дом на окраине столицы в Криклвуде.

– Я виделась с ней, мама, – раздался молодой голос из Тутинга.

– Что она говорит? – Голос более пожилой женщины из Криклвуда звучал нервно.

– Она знает, что ты права, но ничего не смеет сделать. Ей нельзя покидать свою хозяйку, поскольку леди очень стара. Если ее бросить, то она запросто богу душу отдаст. Так она выразилась.

– Возможно, так оно и есть, но ведь нужно и о себе подумать тоже. Ее должна волновать родня и о чем судачат люди повсюду. Ты сказала ей, что это дурно для репутации ее родной сестры, ведущей достойную жизнь, когда в нее тычут пальцами из-за мнимой связи с убийством? Кому-то такое лишь в радость, но только не для нашей семьи. Мы – уважаемые члены общества, добрые прихожане, и всегда ими являлись. Ты напомнила ей об этом?

– Да, мама.

– Но она все же не желает уходить оттуда?

– Так она мне ответила.

– Ты дала ей понять, что мы с отцом всегда готовы приютить ее у себя, если нужно?

– Да, мама, но она не приедет.

– Она нарывается на неприятности. От нее сплошные проблемы. Так было с ней всегда. Упряма как ослица. Свинья неблагодарная. – Последовала пауза, после чего тот же старческий голос продолжил, но уже совсем тихо: – Она поделилась какими-нибудь подробностями?

– Нет. Сказала только, что не знает, кто это сделал.

– Вот как, – пожилая женщина была разочарована. – Отец считает, что мы должны все выяснить не позднее остальных.

– Верно. – Молодой голос зазвучал озабоченно и стал вдруг порывистым: – Мама? По-моему, она как-то сама замешана.

– Неужели?

– Мне так кажется.

– Только ничего не говори отцу. Что еще она тебе сказала? Надеюсь, не призналась, что сама это сделала?

– Что ты! Нет, конечно. Она мне вообще ничего не сообщила. Я просто чувствую: ей что-то известно. Но только она помалкивает. Все, мне надо идти…

Последний телефонный разговор, имевший хоть какое-то значение, состоялся в половине седьмого тем же вечером. В дом 38 на Саллет-сквер позвонил Дэвид Филд. Фрэнсис первой успела снять трубку и испытала невероятное облегчение, которое невольно выдал ее тон.

– Привет, герцогиня, это ты? – Дэвид говорил спокойно, словно ничего не происходило. – Как поживаешь?

– Все в порядке.

– Правда? Или ты изображаешь отважную маленькую девочку?

– Угадали. Я лишь притворяюсь отважной. Хотя смелости во мне оказалось больше, чем я ожидала.

Дэвид рассмеялся, довольный искренностью ответа.

– Правда, дорогая? Впрочем, держу пари, так оно и есть. Не хочешь выбраться из дома и поужинать со мной сегодня? Да, я все понимаю, но мне важно увидеться с тобой, и я выбрал место, где мы не столкнемся ни с кем, кто нас знает, не волнуйся об этом. Даже звезды кино ухитряются бродить по Лондону, никем не замеченные. Не волнуйся по поводу нежелательной огласки.

– Я не хочу ужинать с вами, – заявила Фрэнсис и добавила небрежно: – Вы не можете найти себе другую компанию?

– Конечно, могу. Хотя я бы предпочел свидание именно с тобой. Я пропал на пару дней, и, представь, уже сегодня мне позвонил репортер из колонки светских сплетен, интересуясь, в силе ли еще наша помолвка.

– Что же вы ему ответили?

– Я был на высоте. Сказал, что мы по-прежнему помолвлены и если я прочитаю нечто иное в его дрянной газетенке, то с удовольствием либо подам на него в суд за клевету, либо лично надеру ему уши. Выбор я оставил за ним. Надень то свое красивое синее платье, а я заеду за тобой в половине восьмого.

– Габриэлла предписала нам всем носить только черное на протяжении месяца.

– Как такое взбрело ей в голову? Вот за что я так люблю эту старуху. Железная Бабушка – самое подходящее для нее прозвище. Стальной стержень внутри. А у тебя есть траурное платье для танцев?

– Найдется.

– Прекрасно. Значит, увидимся в половине восьмого. Не вешай нос Между прочим, я приеду в обычном такси. Роскошного лимузина нет под рукой. Что ты сказала?

– Давайте без лишней торжественности. Дэвид…

– Слушаю тебя.

– Почему вы вдруг пропали?

– Что?

– Куда так внезапно подевались?

Фрэнсис снова услышала смех, но на сей раз смущенный:

– Черт побери, могла бы и сама догадаться!

И он повесил трубку, оставив ее в недоумении.

Глава 12

«Мраморный зал» был назван так хитроумным владельцем, когда он понял необходимость соответствовать тому особому стилю самоиронии, которая составляла суть дешевого шика, каким окружило себя первое послевоенное поколение. Он открыл просторный ночной клуб с рестораном, специально рассчитанным на эту публику, то есть на интеллигенцию, и постепенно сумел завлечь ее к себе. Цены им были установлены запредельные, зато атмосфера царила подлинно эксклюзивная, и, как кто-то охарактеризовал клуб в ночь его открытия, «там ты чувствовал себя приятно, несмотря на дурной вкус обстановки». Отделка копировала моду девяностых годов XIX века, а величайшей приманкой стали отдельные кабинеты, устроенные полукругом вдоль узкого балкона, где имелась возможность поужинать вдали от посторонних глаз. Впрочем, занавески большинства кабинетов, вопреки своему изначальному назначению, оставались отдернутыми, привлекая к сидевшим внутри всеобщее внимание. Однако желающие спрятаться скрывались без труда. В общем, здесь потакали любым желаниям клиентуры, и ночной клуб процветал.

Когда Фрэнсис под руку с Дэвидом вошли в зал, почти все столики нижнего яруса, располагавшиеся около небольшой танцплощадки, оказались заняты, но места для них были зарезервированы заранее, и они расположились под сенью раскидистой пальмы в кадке.

Пару минут Дэвид разглядывал свою спутницу.

– Ты словно сошла с картины Дега, – произнес он. – Очаровательно. Мне очень нравится это платье. Оно идеально вписывается своей простотой во всю эту нарочитую претенциозность. И не озирайся по сторонам, как испуганный олененок. Шутка тебе и так уже удалась. Ни о чем не беспокойся. В этом зале нет ни одной живой души, интересующейся кем-либо, кроме себя. Вот в чем секрет успеха в наше время. Индивидуализм.

«Он в своем стиле», – подумала Фрэнсис. Она встретилась с ним, ожидая подвох во всем, и старалась держать себя в руках, но буквально через пять минут Дэвид уже успокоил ее, по-дружески посмеивался, руководил ее настроением мягкой, но опытной рукой дирижера. Сейчас он отвернулся от нее и с интересом осматривал отдельные кабинеты наверху. Она успела заметить, как он похудел и осунулся, очевидно за легкостью и внешней свободой его манер крылось напряжение и усилие воли. Странным он все-таки был человеком.

Они едва успели закончить ужин, когда доставили сообщение. Дэвид взял записку с подноса официанта, и уголки его широкого рта скорбно опускались по мере того, как он читал текст.

– На нас обратили внимание, – объявил он. – Идемте со мной, леди. Настало время для вас покрепче ухватиться за мою руку.

– О чем вы? Что происходит?

– Эй! – Дэвид привстал из кресла, но замер, чтобы снова посмотреть на нее. – Не следует выпускать штурвал. Не предполагал, что ты поведешь себя трусливо. Я думал, ты сделана изо льда и стали, как те девушки, о которых читал, когда брал книжки в корабельных библиотеках. Все в порядке. Мы собираемся взглянуть, как наш дядюшка Долли-Адольфус, сыщик-любитель, развлекается по вечерам.

Дэвид подхватил Фрэнсис под локоть, и они вдвоем проследовали за официантом по широкой главной лестнице с белыми металлическими перилами и стенами, покрытыми алым плюшем, и затем вдоль узкого коридора с зеркальными панелями, тянувшегося мимо кабинетов на балконе. Официант постучал в одну из них и распахнул перед ними дверь.

Сначала им бросилось в глаза мягкое сияние свечей. Занавески были частично задернуты, а в дальнем конце кабинета стоял маленький столик на двоих. Долли Годольфин, щегольски одетый и имевший очень важный вид, поднялся, чтобы приветствовать их. Но удивление вызвал не он. Напротив него в темном длинном платье сидела Филлида. Дэвид смотрел на них. Он побледнел, и у него буквально отвисла челюсть.

– Вы, наверное, полные оболтусы! – воскликнул Дэвид, и это старомодное выражение придало его фразе силу, не сравнимую по смыслу с гораздо более грубыми ругательствами, распространенными среди современников.

– Вовсе нет, – бодро отозвался Годольфин. – Почему бы вам не присесть с нами? Мы что-нибудь закажем. Как раз обсуждали меню, когда увидели внизу вас. Странно, что вы решили посетить тот же ресторан, не правда ли?

– Вероятно, я избрал это место по той же причине, что и ты сам. Здесь редко можно встретить знакомых. Извините, что пришлось прибегнуть к столь нелестному для вас обоих определению, но, богом клянусь, вы совсем рехнулись.

– Садитесь. – Годольфин поставил кресло для Фрэнсис рядом с Филлидой.

Наигранная легкость его манер бросалась в глаза, и она подумала, что он ведет себя как детектив-любитель из театральной постановки. Подобное же впечатление сложилось, видимо, и у Дэвида, потому что он бросил на него выразительный взгляд.

– Это серьезно, – произнес он. – Ты все еще в отрыве от цивилизованного мира, Долли. Важно не то, что подумают обычные люди, старина. Мне на это так же наплевать, как и тебе. Придавать значение следует подозрениям, которые могут возникнуть у полицейских. Они проследили за вами. Обязаны были проследить. Ко мне они тоже приставили соглядатая с самого начала.

Годольфин многозначительно посмотрел на Филлиду и занял свое место за столом.

– Сигарету? – предложил он.

Фрэнсис захотелось накричать на него. Годольфин был немного пьян и пытался использовать это в свою пользу. Вернувшись домой в самый разгар разыгравшейся там трагедии, теперь он удовлетворял какие-то собственные глупые актерские амбиции. Фрэнсис оглядела сводную сестру, чтобы понять, как та воспринимает происходившее, но внезапно ее внимание привлекло нечто иное.

Филлида надела платье из шифона, которое небрежно отбросила от себя вечером накануне похорон. Дымчатая ткань сливалась с тенью и почти пряталась в ней, зато корсаж блистал россыпью бриллиантов. Бриллианты чаще всего заменяют имитациями, но подлинный камень трудно принять за подделку. Слегка водянистое сияние настоящего белого бриллианта распознается безошибочно, и Фрэнсис невольно уставилась на ожерелье. Филлиде принадлежало немало драгоценностей, но подобную поразительную красоту нельзя было долго прятать в ящике туалетного столика или даже в сейфе, вмонтированном в стену. Казалось невероятным, что она не видела этих украшений прежде.

Дэвид проследил за взглядом Фрэнсис.

– Довольно ярко, – заметил он, наклонившись вперед. – Новое приобретение?

Филлида ничего не сказала, а лишь вялым взмахом руки указала на Годольфина.

Дэвид откинулся назад:

– Что ж, я прав. Вы совсем свихнулись. Ты добьешься того, что девушку арестуют, Долли. Разве ты не слышал слов старой миссис Айвори? И она права. Послушай, здесь нет ничего смешного. Ты знаешь, что мы с тобой, хотя и Филлида тоже, если на то пошло, принадлежим к разудалой банде, выросшей в послевоенные годы, оказавшись посреди такого хаоса, который нельзя было воспринимать иначе, чем развеселую шутку, и мы смеялись от души, перепробовали все, ничего не принимая всерьез… Но те времена прошли. Мы постарели. Мы взрослые люди. Принадлежим к правящему поколению. И любой беспорядок, любая возникающая у нас проблема… Неприятности – уже не плод нашего воображения. И ты не должен изображать безмозглого юнца, как делал это в двадцатые годы. Смотрится не только нелепо, но и ставит тебя в опасное положение.

Годольфин громко откашлялся и улыбнулся:

– Я собирался поговорить с тобой завтра, но подумал, что мы можем потолковать здесь и сейчас. Фрэнсис тут тоже, кстати. Я тщательно взялся за данное дело, как и предупреждал вас. И пришел к любопытным умозаключениям. Выслушай ты меня, Филд. Буду откровенен. Ты можешь открыться нам. Никто из нас не настроен против тебя. Нет ничего, на что мы не готовы, чтобы помочь тебе, однако для начала надо расставить все по местам. Ты убил Роберта?

Дэвид сидел неподвижно, глядя на них. Черты лица сделались жесткими, а в глазах загорелся огонь эмоций, не сразу поддававшихся определению.

– Ну, знаешь ли, мой дорогой друг… – наконец промолвил он.

Годольфин наклонился вперед и сказал:

– Это не ответ на мой вопрос.

Дэвид поднялся. Трость Годольфина стояла рядом с его креслом, и Филд указал на нее:

– Когда ты достаточно оправишься, чтобы ходить без палочки, я по полной отвечу тебе! Как я понял, ты нарываешься на драку.

– И все же ты мне не ответил.

– Он весь вечер ведет себя так странно? – обратился Дэвид к Филлиде, но осекся, заметив выражение ее лица. В еще большей степени на него повлиял быстрый взгляд, брошенный на Фрэнсис. Его губы скривились в усмешке, и он громко расхохотался: – Господи! Поистине, жизнь полна сюрпризов. Нет, Долли, я не убивал его.

– И все же именно ты стал последним, кто мог видеть Роберта живым. Ты вышел из зимнего сада и сообщил Фрэнсис, что он отправился на прогулку. Это известно всем.

Своими замашками Годольфин все больше напоминал прокурора в суде и в порыве обвинительно пафоса широко расставил на столе руки, склоняясь ближе к Дэвиду.

– Так и было. Я решил, что он хочет выйти из дома. Черт побери! Я сам принес ему из холла шляпу и плащ, – признание вырвалось прежде, чем он осознал его значение, и Дэвид замолчал, заметив, какую реакцию его слова вызвали у Годольфина.

– Так это ты взял его плащ и шляпу?

– Да. Но только не надо драматизировать. Я принес вещи и бросил перед ним на стол.

– Почему?

– Он попросил меня.

– Ты действительно считаешь, что тебе поверят?

– Нет. Оттого и не упоминал об этом прежде.

Годольфин откинулся на спинку кресла.

– А не проще ли тебе будет признаться нам? – уже мягче спросил он. – В конце концов, мы на твоей стороне. Знаем, каким человеком был Роберт, как известна нам и твоя способность терять голову, когда злишься. Дай нам шанс защитить тебя.

Собравшийся уходить Дэвид уперся спиной в дверь кабинета. В смокинге он казался еще выше ростом. Руки он держал в карманах, голову низко наклонил.

– Но для чего? – спросил Дэвид. – По какой причине я мог убить его? Признаю, у меня состоялся с ним разговор по поводу моей женитьбы на Фрэнсис, но он никак не мог нам помешать и расстроить наши планы. Он же не Мейрик, а она свободная и совершеннолетняя девушка. Ей уже исполнился двадцать один год, если ты забыл.

Годольфин вновь выразительно посмотрел на Филлиду, словно желая убедиться, что по-прежнему имеет в ее лице внимательную и заинтересованную слушательницу.

– Хорошо, Дэвид, – кивнул он. – Но давай предположим, что во время этой милой беседы наедине с Робертом он сказал тебе нечто оскорбительное. Предположим, ты разглядел в его глупом лице презрительное выражение и осознал, насколько мерзкий и напыщенный осел стоит перед тобой. Тогда ты решил дать ему понять, как к нему относишься. И все ему высказал. Чем не правдоподобное предположение?

Годольфин сделал паузу, и взгляды присутствующих устремились на Дэвида. Тот был мертвенно-бледным. Дружелюбие пропало с его лица в одно мгновение, как стертая губкой надпись со школьной доски. Годольфин продолжил:

– Предположим, ты ему рассказал о его жене. Тебе же все было о ней известно. Ты оказался единственным гостем на нашей свадьбе. А затем, осознав, что натворил, увидев, до какой степени шокировал его, поняв неизбежность крупных неприятностей для Филлиды и краха запланированного тобой брака с Фрэнсис, ты потерял голову… Как это часто с тобой случалось прежде… И убил его.

– С помощью зубочистки?

Годольфин пожал плечами:

– В том столе хранился набор старых спиц. Норрис хорошо их помнит. Не может только сказать, когда именно они оттуда исчезли. Но что бы ни послужило орудием убийства, в твоем распоряжении была целая неделя, чтобы избавиться от улик.

– Для старого бродяги у тебя развито воображение, – усмехнулся Филд, но сейчас его легковесный тон прозвучал фальшиво, а лицо посерело.

– Если поведешь себя разумно, я буду отстаивать твои интересы.

– Дэвид, одумайся! – воскликнула Филлида.

Художник проигнорировал их обоих. Он смотрел только на Фрэнсис:

– Пойдем?

Она немедленно поднялась с места и встала с ним рядом.

– Что ж, очень жаль, – сказал Годольфин. – Нам ты мог бы полностью довериться. Разве не ясно, что убийство мог совершить только человек, находившийся той ночью в доме? И твоя упрямая ложь выглядит абсурдно.

Дэвид взял Фрэнсис за руку:

– Так мы идем?

Они вышли из ресторана в полном молчании. Единственное такси, которое им удалось поймать, оказалось старым драндулетом с жесткими сиденьями. Внутри пахло, как в грузовике для перевозки ветоши. Фрэнсис сидела безучастно, пока они кружили по широким улицам города, скользким после дождя. Но напряжение было видно по сжатым кулакам и взгляду, устремленному в никуда.

Они стояли в пробке в конце Бонд-стрит, когда Дэвид наконец заговорил презрительным тоном, какого она не слышала прежде:

– Что ты обо всем этом думаешь?

– Ничего.

– Не думаешь, что я виновен, или вообще ни о чем не думаешь?

Фрэнсис закрыла глаза и печально вздохнула:

– Не думаю ни о чем, кроме того, что люблю тебя.

Дэвид не ответил, и она осознала, что сама положила всему конец, выдернув последнюю шаткую подпорку, на которой еще кое-как держалась ее жизнь и душевное спокойствие. Она потеряла Дэвида, и это неизбежно.

Такси продвинулось вперед на несколько футов, и свет уличного фонаря проник в салон. Фрэнсис повернулась к Дэвиду и увидела, что он внимательно смотрит на нее.

– Удар под дых, герцогиня. Ты это всерьез?

– Да, – кивнула она. – Мне нет никакого дела до того, убил ты Роберта или нет. Мне плевать, если ты одновременно содержишь нескольких любовниц и научился так искусно обращаться с женщинами, потому что влюблялся в каждую из них. Меня ничто подобное не интересует. Мне безразлично.

– Милая, но ведь это опасно. – Дэвид обнял ее, и Фрэнсис почувствовала, как сильно дрожит его рука. – Не вставай на неверный путь, – он говорил, почти касаясь губами ее уха. – Пожалуйста, не надо жертвовать собой. И не говори мне о любви. Твои слова причиняют мне боль, а когда все закончится, для меня воцарится ад на земле. Ты же ничего в этом не понимаешь. Я способен вынести что угодно, но подобные испытания не для тебя. Ты еще слишком молода.

– Ты любишь меня?

Дэвид склонил голову и лбом коснулся ее щеки.

– Грешен. Люблю всем сердцем.

Затем он отстранился от нее, поцеловал, выпрямился и крепко взял за руку.

– Я ударил его, – произнес Дэвид. – Вот и все, что произошло. Лукар ведь тоже был там. Разыгралась безобразная сцена, невыносимая для меня. Я отказался обсуждать с ним помолвку с тобой, коротышка рассвирепел, а Роберт не мог или не хотел заставить его замолчать. Наконец я сам не выдержал и выставил мерзавца за дверь. Ты слышала, как Долли прошелся сегодня вечером по моему излишне горячему, с его точки зрения, темпераменту? Единственным его основанием была ссора с Габриэллой, случившаяся у меня при нем. Причиной стала Филлида. Это был тот момент, когда она все еще старалась держать меня на коротком поводке, хотя сама уже завела серьезный роман с кем-то другим. С тех пор прошло несколько лет. Я как раз писал твой портрет. В то время я все еще был нищим художником, и Габриэлла позволила себе отпустить несколько бестактных замечаний о молодых людях, которые хотят жениться ради богатого приданого. А я, как нарочно, держал в руке индийскую булаву, и потому все выглядело достаточно угрожающе. Я ушел, не причинив никому ни малейшего вреда, но все знали, какая возможность была у меня проявить свой гнев. Вот почему это оказалось прискорбным для моей репутации. И происшествие недавней злополучной ночи из той же серии. Я вытолкал Лукара в коридор, и он поспешил унести ноги оттуда. Наверно, именно тогда ты столкнулась с ним? Вскоре я сам поднялся наверх. Примерно в десять часов.

– Да, – кивнула Фрэнсис. – Именно тогда. Хотя скорее в начале одиннадцатого. Он выглядел взбешенным.

– Но не таким злым, как был я сам. Взвинченный Роберт тоже повел себя не лучшим образом. Вот в чем причина. Он стоял у камина, и его трясло от ярости. Он дал волю языку, оскорбив меня в самых непростительных выражениях. И я ударил его. Ударил сильно. Так сильно, что повредил себе кулак, да и на подбородке Роберта оставил заметный след. Он повалился, как срубленное дерево, ударившись головой о паркет. Думаю, я вырубил его на несколько минут, потому что он долго пролежал на полу, а я стоял над ним и смотрел.

– Я тебя видела.

– Неужели? Откуда? Из внутреннего двора?

– Да.

– Значит, в горячке я даже не закрыл жалюзи? Хотя, возможно, сделал это позднее. Точно. Я позаботился об окне, когда усадил Роберта в кресло и осмотрел повреждения на лице.

Дэвид замолчал, но вскоре в темноте салона Фрэнсис расслышала его смущенный смех:

– До чего же глупая, почти детская история! Я опустился до заурядной озлобленности на весь мир, как прыщавый юнец, поглощенный и перевозбужденный от первой любви и прочих эмоций недоросля. Причем никак не мог успокоиться. Однако у меня хватило здравого смысла сообразить, что я поступил глупо, нанеся Роберту удар, оставивший след. А потому моим первейшим желанием стало поскорее привести его внешность в порядок, чтобы он не рассказывал потом всем подряд, до какого зверства я докатился. Он и сам не на шутку встревожился. Все твердил: «Что подумают слуги? Что подумают слуги?» Как попугай. Меня так и подмывало врезать ему еще раз. В итоге по его просьбе я принес ему плащ и шляпу, велел одеться, а сам отправился наверх попрощаться с тобой. Моя идея заключалась в том, чтобы отвезти Роберта к доктору, который привел бы в надлежащий вид его физиономию. Мы собирались воспользоваться боковой дверью во двор, чтобы не рисковать встретиться с кем-нибудь в холле. И все шло по намеченному плану, но только когда я спустился обратно в зимний сад, то услышал, как Роберт беседует с кем-то. Я предположил, что к нему вернулся Лукар, и не стал входить. Меня мутило от мысли о новой встрече с ними. «Ну и ладно, – подумал я. – Пошли они к дьяволу». Вернувшись по коридору в холл, я забрал из гардероба плащ и потихоньку покинул дом. Когда же Роберт не появился утром к завтраку, я решил, что он где-то нашел для себя убежище, чтобы дождаться, когда с лица исчезнут синяки.

– Почему ты не рассказал об этом?

– Кому? Долли?

– Нет. Полиции.

Дэвид рассмеялся и отпустил ее руку.

– Разве это принесло бы мне пользу, утеночек, подумай сама? А вскоре сбежавший Лукар навлек все подозрения на себя.

– Но ты не намеревался оправдать Лукара?

– Разумеется, нет. Но я не вижу смысла вдаваться сейчас в подробный рассказ о том, что он мне наговорил, или повторять оскорбления Роберта, настолько разозлившие меня.

– На самом деле ты заботился лишь о том, как защитить меня?

– Боже мой, герцогиня! – воскликнул Дэвид. – Если ты еще и попытаешься сделать из меня героя, то тебя поднимут на смех.

– Меня это не волнует.

Он нежно, даже застенчиво, поцеловал ее.

– Тут я тебе не верю. Да поможет нам Всевышний справиться со всеми проблемами!

Глава 13

Полисмен уже давно и удобно расположился в холле в ожидании, когда Дэвид и Фрэнсис поднялись по ступенькам к входной двери. Он заранее заготовил извинения: «Старший детектив-инспектор Бриди с величайшим сожалением вынужден просить мисс Айвори снова выйти из дома в столь поздний час и будет премного благодарен, если она на пару минут проследует в участок».

В просьбе не содержалось и намека на приказ. Наоборот, она звучала смиренно, почти умоляюще. Но время было выбрано странно, необычной казалась и срочность. Фрэнсис ощутила легкий укол страха.

Дэвид отправился вместе с ними, словно его присутствие подразумевалось само собой, и полицейский не стал возражать. Художник и девушка расположились на заднем сиденье такси, а полицейский молча пристроился на откидном стульчике напротив них. Начался сильный дождь. Они поспешно пересекли скользкий тротуар, поднялись по стертым камням ступеней и прошли под синим фонарем над дверью, оказавшись в узком коридоре, аккуратно окрашенном казенной зеленой краской. Миновали открытую дверь, за которой успели заметить по-домашнему уютно пристроившегося на ночь дежурного сержанта, после чего по лестнице попали в приемную, напоминавшую зал ожидания небольшой железнодорожной станции. У входа стоял молодой констебль, а позади него сидела усталая мисс Дорсет.

Их сопровождающий сразу пресек взаимный обмен приветствиями, но опять с извинениями:

– Знаю, вам это покажется необычным, но, надеюсь, вы не будете на нас в обиде, мисс. Пока никаких разговоров между собой. Это обычное здесь правило. Все продлится недолго.

Он кивком отдал распоряжение констеблю, и тот сразу удалился, оставив их троих в напряженном молчании. Фрэнсис не могла скрыть нервозности. Она смотрелась явно неуместно в своей длинной белой шубе. Дэвид держался рядом с ней, порой успокаивающе поглаживая ее руку, но стараясь сделать жест кратким и незаметным со стороны.

Им пришлось ждать не меньше минуты, пока шаги по лестнице не возвестили о возвращении констебля. Он грузно вошел в приемную, и его взгляд с откровенным восхищением устремился на Фрэнсис.

– Сюда, пожалуйста, мисс, – произнес он, просияв улыбкой. – Инспектор сожалеет, что заставил вас ждать.

Все это представлялось излишне официальным и старомодным, как если бы закон был неким престарелым джентльменом с отменным вкусом в выборе слуг, но при полном его отсутствии в меблировке своих покоев.

Фрэнсис даже не взглянула на Дэвида и двинулась за полисменом, что позднее, когда она вспоминала об этом, показалось ей даже символичным.

Бриди сидел за рабочим столом. Очки в металлической оправе съехали на кончик носа. В его поведении не ощущалось настороженности. Он поднялся ей навстречу, придвинул для нее кресло, одновременно взмахом руки отправив констебля из кабинета.

– Не самое лучшее время обращаться к вам с просьбой увидеться со мной. Вы не испугались, что вас отвезут прямо в тюрьму? – Вопрос был задан добродушно. – Не желаете ли сигарету? – Детектив указал на украшенную инкрустацией коробку на столе, но не протянул ее гостье, с заметным облегчением восприняв ее отказ.

Легкое движение за спиной заставило Фрэнсис обернуться, и она увидела другого констебля, сидевшего за совсем маленьким столиком и изучавшего ее с хмурым интересом.

– Считайте, будто его здесь нет, – продолжил Бриди шутливо. – Этот бедняга находится тут с одной целью: записывать любые перлы, которые могут сорваться с моего языка, – он рассмеялся, довольный своим остроумием. – Итак, – сказал детектив, удобнее устраиваясь в кресле, – вы, вероятно, считаете меня суетливым старикашкой, вызвавшим вас к себе поздним вечером, чтобы спросить о том, о чем уже спрашивал, но спешу заверить, на это не уйдет много времени. Через полчаса сможете отправиться в свою теплую постель. Но только я попрошу вас еще раз точно повторить порядок своих действий в ту ночь, когда вашего бедного зятя… Прощу прощения, вашего бедного сводного зятя в последний раз видели живым.

Его дружеское отношение и оживленный тон не ввели Фрэнсис в заблуждение. Она почувствовала, как по коже побежали мурашки, и стала тяжело дышать.

– Я разговаривала с Филлидой, – осторожно начала она, стараясь держаться своих первоначальных показаний.

– В котором часу?

– Не помню точно. Я поднялась к ней примерно в половине десятого. До этого я слушала девятичасовой выпуск новостей по радио. А потом приехал Дэвид, и они с Робертом отправились в зимний сад. Роберт попросил меня не ходить с ними, и я решила навестить Филлиду.

– Предельно ясно, – вставил неуместное замечание Бриди, но с таким энтузиазмом, что констебль занес его в свой протокол.

Неприглядная комната с ее серыми стенами и лампами без абажуров плыла перед глазами Фрэнсис. Но у нее не было причин чего-то бояться. Она мало что могла скрыть от Бриди, как мало что сумела бы рассказать, но все же во рту стало сухо, а в ушах звенело.

– Я пробыла у нее совсем недолго, а затем спустилась вниз, как уже рассказывала вам.

– Верно, рассказывали, – кивнул Бриди. – Но я бы хотел услышать ваш рассказ еще раз. Полчаса… Значит, вы покинули ее сразу после десяти.

После десяти. Дэвид использовал примерно такое же выражение. Где-то здесь и крылась для нее опасность. Она как будто ощущала ее тяжелый запах в воздухе кабинета, но пока не могла разобраться, где крылся источник угрозы. Бриди излучал радушие и сердечность, и Фрэнсис решилась на откровенность. В конце концов, она говорила только правду. Не могла же правда нанести кому-либо вред, если она не отступит от нее?

– Да, примерно в десять часов. Я встретила в холле мистера Лукара, а затем вышла во внутренний двор, как сообщала вам раньше.

– Минуточку! Вы уверены, что повстречали мистера Лукара именно в то время?

– Да, уверена.

– Хорошо, – кивнул Бриди, а констебль занес на бумагу еще строчку. – После этого вы спустились во двор. Что же вы увидели?

Вот опасность. Об этом Фрэнсис солгала. Она мысленно видела перед собой реальную сцену: Дэвид один, Дэвид стоит без всякого выражения на лице и смотрит вниз. Роберт, наверное, лежал тогда на полу, стараясь прийти в себя, а синяк на его челюсти медленно распухал, наливался кровью. Неожиданно Фрэнсис вспомнила слова, которые произносила прежде, и повторила их:

– Я увидела, как Дэвид и Роберт разговаривают.

– Просто разговаривают?

– Да.

– Значит, они всего лишь разговаривали. Это обрадует мистера Лукара. Он сможет спать сегодня спокойно в своем доме.

Бриди наблюдал за ней, пристально вглядывался из-под тяжелых век, и внезапно Фрэнсис сообразила, где крылась для нее ловушка.

– Так мистер Лукар здесь?

Он кивнул:

– В соседней комнате. Вот уж везучий человек! К счастью для него, нашлась добросовестная и достойная доверия женщина, задержавшаяся на работе в картинной галерее тем вечером. Она может подтвердить, как сразу после десяти часов он зашел туда за своим плащом и шляпой, а потом они вместе добрались до станции метро и сели в поезд. Кроме того, его слуга готов поклясться, что он тогда вернулся домой, а мы отследили все его дальнейшие перемещения в ту ночь. Но именно женщина дает ему несокрушимое алиби.

– Вы говорите о мисс Дорсет?

– Да. Прекрасная женщина. Честная, порядочная, разумная, не так ли?

– Да, – рассеянно подтвердила Фрэнсис. – Да, достойная личность. И предельно искренняя. Если мисс Дорсет что-то говорит, то так оно и есть. Вы правы.

Дэвид и Роберт беседовали. Дэвид и Роберт. Роберта видели живым в обществе Дэвида уже после того, как Лукар спокойно ушел и попал под опеку безупречной мисс Дорсет. А потом Роберта не видел уже никто.

Фрэнсис резко выпрямилась, и Бриди встрепенулся, заметив изменившееся выражение ее лица.

– Вы что-то еще вспомнили?

– Ничего. Ничего важного.

Но все же в вихре предположений, догадок, странных подробностей и не до конца понятных происшествий, завладевших сознанием Фрэнсис, возникла еще одна деталь, мелочь, почему-то с самого начала смущавшая ее и не дававшая покоя. Поскольку Лукар больше не вернулся в зимний сад в ту ночь, значит, Дэвид солгал ей в такси, рассказав, что слышал сквозь закрытую дверь его разговор с Робертом.

Глава 14

Звук засова, открывшегося в темноте, заставил Фрэнсис мгновенно проснуться. Она села в кровати и всмотрелась через всю комнату, силясь хоть что-нибудь рассмотреть в окружавшем ее мраке. Тяжелые портьеры на окнах были задернуты, и с улицы не проникало ни лучика света, только доносился отдаленный гул транспорта, продолжавшего движение по широким улицам даже глубокой ночью.

– Фрэнсис?

Шепот прозвучал в тишине громче сигнала пожарной тревоги. Она протянула руку и ухватилась за шнурок ночника, стоявшего рядом с постелью. Его скудное розовое сияние достигло двери, и стоявшая там фигура испуганно отшатнулась, словно в стремлении спрятаться за портьерой. Это была Филлида. Она завернулась в темную бархатную накидку, и поверх сливового цвета складок ткани ее изможденное лицо и светлые волосы казались почти призрачными.

– Что случилось? – Фрэнсис не хотела, чтобы в ее голосе звучал испуг, но встревоженный вопрос вырвался сам по себе.

– Ничего. Просто захотела поговорить с тобой.

– Хорошо, подойди ближе. Который час?

– Почти четыре. Мне необходимо было прийти к тебе. Больше ни минуты не могла оставаться одна в своей спальне. Фрэнсис, ты должна меня выслушать. Должна мне помочь. Я в таком страхе, что не знаю, как мне поступить.

– Конечно, я готова выслушать тебя. Только не надо стоять там и дрожать. Вот, обернись еще одним пледом. Так в чем дело?

Филлида приблизилась к кровати, но осталась стоять.

– Речь о Долли, – внезапно хрипло объяснила она. – Ах, если бы мы только смогли заставить его уехать отсюда!

Фрэнсис удивленно посмотрела на нее:

– Сегодня вечером мне показалось, будто вы с ним прекрасно поладили.

– Когда он во всем обвинил Дэвида? Знаю, как это выглядело. Именно здесь и кроется причина. Потому мне так страшно. Разве ты не заметила, что он занялся этим делом так же решительно… В общем, для него это похоже на очередную экспедицию. Он не принимает в расчет никого, не щадит ничьих чувств, не заботится о безопасности других людей. Его попросту увлекла попытка разгадать тайну. До него не доходит… Долли не способен осознать, насколько реально все происходящее.

– Ты предлагала ему уехать?

– Намекала. Не решалась сказать прямо, опасаясь, что моя просьба усугубит его упрямство. Ты ведь совсем не знаешь Долли. Он был таким всегда. Так получилось и с нашей секретной свадьбой. Он в буквально смысле слова вынудил меня выйти за него замуж. Продолжал уговаривать, настаивать, переполнялся по этому поводу таким безумным энтузиазмом, что в какой-то момент я поддалась слабости и позволила ему все устроить. Когда позавчера я увидела, как Долли хромает, входя в главную гостиную дома, то подумала, что пережитые им жуткие испытания погасили в нем вечно пылавший бешеный огонь. Но этого не произошло. Он заметно ослабел физически, однако сила духа осталась прежней. Что же мне делать?

– А что ты можешь сделать, дорогая, кроме как терпеливо выносить сложившуюся ситуацию? – спросила Фрэнсис, сама понимая неубедительность этих слов. – У него на руках все козыри. Я имею в виду, не можешь же ты выгнать его отсюда, верно? И пока Долли нравится изображать детектива, нам придется ему позволить это, принимая во внимание обстоятельства.

– Фрэнсис, ты просто не понимаешь, – Филлида продолжила разговор шепотом, вкладывая в него значительно больше страсти. – Ты не осознаешь в полной мере, что он за человек. Разве ты не видишь, до какой степени Долли увлекся решением этой загадки? Сначала он сам ухватился за нее, но теперь уже она полностью овладела его мыслями. Сомневаюсь, чтобы он сейчас думал о чем-либо ином. День и ночь напролет. И Долли не угомонится, пока не вытащит на свет божий всю эту ужасающую грязь, пока не разгребет ее и не докопается до страшной истины.

– Ну и пусть! – Фрэнсис провела ладонью по лицу. – Богом клянусь, я даже хочу, чтобы он добился своего. Мы же не можем продолжать жить в неизвестности бесконечно.

– Да, но послушай! – Филлида опустилась на колени у края кровати. – Он пытается установить истину как обозленный безумец, потерявший любимую золотую запонку, готовый в поисках ее разрушить весь дом, не оставить камня на камне. Иногда ему в голову приходят сумасшедшие идеи. Вспомни, ведь Долли бросил Дэвиду очень серьезное обвинение, не имея ни малейших доказательств.

Фрэнсис молчала, и Филлида придвинулась ближе к ней:

– Я еще ни с кем не делилась этим, но мной владеет такой страх, что я не в силах больше терпеть его одна. Прямо он мне, конечно, ничего не говорит, но я же догадываюсь, в каком направлении Долли мыслит, и когда он порой смотрит на меня, я вдруг ощущаю… То есть мне в голову приходит… Фрэнсис, а ты не допускаешь, что в своем безумии он может считать, что это сделала я?

– Ты? Разумеется, нет. Ты тоже почти лишилась рассудка. Возвращайся в свою комнату. Тобой владеют черные мысли, потому что ты не спишь ночами. Ночью нам в голову лезет черт знает что.

– Дело не в этом. Причина другая. Я вовсе не поддалась истерике, – Филлида говорила так спокойно и серьезно, что ее слова звучали убедительно. – Не воспринимай все как неожиданный шок. Ты же видишь, что Долли до сих пор не вернулся в наш мир. Половина его существа по-прежнему обитает где-то в дикой горной глуши. Он еще не привык к цивилизации, вот в чем проблема. И считает, что я могла пойти на преступление.

– Филлида, уж не хочешь ли ты сказать…

– Что я виновна? Нет. Я здесь совершенно ни при чем. – Она с трудом поднялась. – Но в таком отношении ко мне с твоей стороны и проявляется суть проблемы. Даже ты, единственный человек, который твердо знает, что я не могла убить Роберта, даже если бы захотела, готова подозревать меня. Все меня подозревают. Мой врач. Габриэлла. Долли. И даже ты, прекрасно понимая, что я невиновна, начинаешь высказывать странные предположения. Ты просто дурочка! Ты же находилась со мной до того момента, когда спустилась вниз и увидела, как Роберт разговаривает с Дэвидом. Затем, по твоим словам, ты слышала, как кто-то вышел через парадную дверь. После чего ты еще какое-то время бродила по дому. И тебе прекрасно известно, что я не могла совершить этого, верно?

Действительно ли Филлида была права? Фрэнсис размышляла над этим вопросом и с личной точки зрения, и как бы со стороны. Ее собственные действия в ночь исчезновения Роберта надежно хранились в памяти. Из внутреннего двора она буквально взлетела по лестнице в свою спальню и оставалась там до того момента, когда Дэвид приоткрыл дверь и она увидела в проеме его голову. Между этими двумя событиями прошло некоторое время, а потому Филлида вполне имела возможность выскользнуть из своей комнаты, спрятаться в одном из пустовавших помещений первого этажа, а потом, когда наверх поднялся Дэвид…

Отсюда ход рассуждений Фрэнсис совершил резкий скачок вперед. Если Фрэнсис услышал разговор между Робертом и Филлидой, тогда он не только не стал бы вторгаться в их беседу, но ни за что не рассказал бы об этом никому.

Филлида тем временем наклонилась вперед и положила руку на плечо Фрэнсис. Ее молодое лицо приобрело капризное выражение, до такой степени она стремилась услышать нужные ей сейчас слова.

– Так могла я или нет? – воскликнула Филлида. – Говори же!

Именно в этот момент, пока Фрэнсис колебалась с ответом и когда весь дом, казалось, тоже ждал его в тишине лондонской ночи, тесно сомкнувшей свои объятия вокруг этих двух женщин, зажатых в узком круге света розового ночника, случилось нечто необычное. Огромный медный гонг – подарок короля торговцев антиквариатом Ли-Ченга на первую свадьбу Мейрика, – простоявший тридцать пять лет роскошным декоративным излишеством в дальнем углу холла, громыхнул так оглушительно, словно все когда-либо существовавшие в мире медные музыкальные инструменты одновременно обрушились на дно глубочайшей пропасти. Это было как раскат грома, невероятно шумный, но, самое главное, безошибочно узнаваемый. Хотя почти все, кто находился в доме, услышали этот звук впервые, они сразу поняли, что его издало.

Фрэнсис уже бежала в сторону двери, Филлида следовала за ней, когда раздались первые крики. Они поднимались откуда-то снизу, один за другим, во всю мощь голосов и легких.

Когда Фрэнсис и Филлида оказались на лестничной площадке, отовсюду проникал свет, двери открывались, поскрипывая петлями, сквозняки заметались по лестнице, уподобляясь живым существам.

– Что это такое? Что же это? – повторял кто-то тонко и пронзительно, и Фрэнсис не сразу сообразила, что глупейший вопрос задает она сама.

Вибрация от первого могучего удара в гонг все еще не затихла, когда раздался и смолк крик, достигнув недостижимой высоты тональности от переполнявшего его ужаса. Из холла донеслось шарканье ног, а потом во второй раз в жизни Фрэнсис различила еще один звук, который, казалось бы, был призван успокаивать, но отчего-то еще сильнее тревожил душу: кто-то быстрым шагом прошел через темный холл.

Причем звук оказался тем же самым. Эта мысль овладела ее сознанием полностью, подавив все остальное. Фрэнсис сумела сдержать рвавшийся наружу крик и издала лишь подобие хрипа.

Филлида снова схватила ее за плечо:

– Кто это был?

Фрэнсис не ответила. В них ударила струя холодного воздуха, а затем хлопнула дверь внутреннего двора, крики возобновились.

– Ради всего святого, заставьте эту женщину замолчать! Он пытается сбежать! Остановите его! – Это раздался голос Годольфина, злой, но все-таки исполненный нормальных и потому успокаивающих человеческих чувств. В темноте они услышали, как он идет, прихрамывая и постукивая тростью. – Попытайтесь перехватить его, выйдя через главную дверь. Скорее, Норрис! Бегом за ним! Я отправлюсь следом с той скоростью, какую только позволит мне моя проклятая нога.

– Хорошо, сэр. Будет исполнено, сэр. – Норрис явно трепетал от страха, но главная дверь дома все же открылась, впустив в дом еще одну волну студеного и влажного воздуха с улицы.

Норрис первым выскочил на каменные ступени крыльца. Годольфин ковылял у него за спиной. Раздался еще один крик из большой гостиной, но уже не столь пронзительный, и Фрэнсис наконец узнала голос.

– Миссис Сэндерсон! – позвала она, торопливо спускаясь по лестнице. – Миссис Сэндерсон, вы ранены? Я уже бегу к вам!

В холле Фрэнсис услышала театральный возглас, и крупная фигура, одетая в ситцевый халат, чуть не рухнула в ее объятия.

– Он здесь, – прошептала женщина. – Он опять здесь. Убийца вернулся.

Фрэнсис сумела удержать ее от падения.

– Вам причинили боль, вы ранены?

– Нет, я не пострадала. Он промахнулся.

– Тогда почему вы так истошно кричали? Включите свет.

Фрэнсис почувствовала, что ее слова звучат с неуместной в такой момент неприязнью, но они возымели нужный эффект.

Миссис Сэндерсон словно очнулась, вздрогнула и отстранилась от девушки, посмотрев на нее с упреком.

– Что?

– Нужно включить свет. Почему вы тут ходите в полной темноте?

Она подошла к выключателю, встроенному в стену у двери. В знакомом с детства доме для нее не существовало потайных мест даже в кромешной тьме. Люстра вспыхнула, и Фрэнсис зажмурилась от яркого сияния ламп. Гонг оказался именно в том положении, в каком она ожидала его увидеть. Он лежал в углу с покореженным медным драконом и искривленными опорами из кованого железа. Миссис Сэндерсон, все еще в страхе, была готова опять разразиться криками.

– Там, – прошептала она, указывая пальцем куда-то в сторону. – Он был там.

Фрэнсис устремила взгляд мимо нее к порогу открытой двери, сквозь которую в дом продолжал задувать ветер. Годольфин вернулся почти сразу. Он был в шерстяном домашнем халате, с которым совершенно не сочеталась желтая трость инвалида, хотя он не мог обходиться без нее.

– Этот болван упустил его! – раздраженно бросил он. – Я сам его видел, но он умчался проворнее зайца. Проклятая нога! Пришлось оставить всякую мысль о продолжении погони. Безнадежное дело. Он опережал меня с легкостью. – Годольфин с невеселым видом глянул на ногу и повернулся, чтобы встретить Норриса, показавшегося в дверях следом за ним. – Ты в плохой физической форме! Тоже не сумел угнаться за ним?

– Нет, сэр. Я его видел, но догнать не смог.

Норрис, тоже в ночном халате, посеревший от холода, воспринял упрек хозяина с обидой.

– Он исчез в одно мгновение.

– Ты узнаешь его, если увидишь снова?

– Не могу ответить на ваш вопрос утвердительно, сэр. Я не разглядел его лица. К тому же на площади туман, а он ловко держался в тени домов, пока бежал. Для меня он остался лишь темной, смутной фигурой, вот и все, сэр.

Годольфин, казалось, все же сумел оценить сложность погони даже для более подвижного дворецкого, но оставался раздраженным и злым.

– Вряд ли ему удалось многое у нас украсть, – сказал он. – Ты смотрел в комнатах? Что-нибудь пропало?

У дворецкого от удивления округлились глаза.

– Но я даже не подумал, что это была попытка ограбления, сэр.

Сам Годольфин явно считал это основной версией, но тут же ухватился за подброшенную ему идею:

– Боже милостивый! А ведь я тоже не разглядел этого типа как следует. Человек обычно выглядит по-другому, когда бежит.

Он внимательно посмотрел на Фрэнсис. Она сразу поняла, о чем он думает, и ей вспомнилась фраза Филлиды: «Он потерял ощущение реальности. Для него это похоже на очередную экспедицию».

«Вы предполагаете, что это мог быть Дэвид?» Вопрос уже готов был сорваться с ее уст, и она непременно задала бы его, если бы не новое вмешательство миссис Сэндерсон. Экономка какое-то время стояла неподвижно, бессильно опустив руки вдоль тела и с равнодушием слушая разговор двух мужчин, но потом вдруг встрепенулась:

– Это был тот черный человек! Чернокожий вернулся, чтобы убить кого-то еще!

– Придержите язык! Полиция велела вам помалкивать! – Норрис решительно подошел к экономке.

– Но это был точно он! – настаивала она. – Я же по вашему лицу вижу, что и вы это понимаете. Вы тоже раньше видели его. Черный человек вернулся!

Она уже была готова разразиться криком, но дворецкий успел крепко зажать ей рот ладонью.

– Она в истерике, – констатировал он. – Вбила себе в голову, будто видела чернокожего в ночь убийства, у нее ум за разум зашел от этого. Даже полиция строго велела ей никому ни о чем не рассказывать. А эта дурища выставляет напоказ, до какой степени она не в себе. Пожалуйста, успокойтесь!

Но мастерски нанесенный экономкой удар локтем в ребра заставил Норриса вскрикнуть от боли, и столь солидной внешности дама вырвалась из его рук, охваченная паникой и яростью.

– Оставьте меня в покое! Я действительно видела его, а полиция поблагодарила меня за подробное сообщение об этом. Я прекрасно его видела, как и Молли. Кстати, где она? Наверняка лежит в своей постели уже мертвая. Он вернулся, чтобы свести с ней счеты.

– Маловероятно, – тонкий голос, донесшийся с верхней площадки лестницы, заставил всех замолчать.

Там стояла престарелая Габриэлла, закутанная в свои шали, опираясь на руку Доротеи. Позади них держалась Филлида, и втроем они образовывали живописную группу.

– Где та девушка, о которой вы только что упомянули? – Габриэлла не адресовала свой вопрос никому в особенности, обращаясь ко всем сразу.

– Я здесь, мэм.

Крошечная фигурка с растрепанными волосами, одетая в дешевую сорочку, показалась из гостиной и, двигаясь нетвердой походкой, вышла в самый центр вестибюля.

– И давно ты там пряталась? – Габриэлла пребывала в воинственном расположении духа.

– С тех пор как мы все слышали какое-то движение в доме, мэм.

– С какого времени?

– Я укрылась в гостиной за несколько секунд до того, как упал гонг, мэм.

– Господи! Чего еще нам теперь ожидать? А вы, мистер Годольфин? Почему бегаете по дому в непотребном виде?

Строгий тон и оскорбительный отзыв о его одеянии заставили Годольфина почтительно вытянуться перед Габриэллой. Он смутился, щеки порозовели, но ответил он ей вполне достойно:

– Я услышал, как открылась и закрылась дверь во внутренний двор, и отправился выяснить, что случилось. По пути я столкнулся с Норрисом, услышавшим те же звуки. В холле мы спугнули кого-то. Он ринулся к выходу, опрокинув при этом гонг. Миссис Сэндерсон подняла крик, а тот тип сумел сбежать.

Габриэлла повернулась к Филлиде.

– Когда я была хозяйкой этого дома, двери в нем надежно запирались на ночь, – ядовито заметила она. – Это уберегало нас от многих неприятностей.

– Но дверь была заперта, мэм. Я лично проследил за этим, – Норрис чуть не плакал от обиды. – У проникшего в дом был ключ.

– Невероятно, – Габриэлла говорила бесстрастно, словно ничего особенного не произошло. – Кто-нибудь видел грабителя?

– Мы как раз размышляли, было ли это ограблением, – произнесла Фрэнсис.

– Неужели, дорогая моя? Но все-таки кто-нибудь видел его?

– Его мельком разглядели и я, и Норрис, миссис Айвори, – к Годольфину постепенно возвращалась уверенность. – Но снаружи туман, а этот человек сбежал быстрее зайца. Мы видели его лишь мгновение. Вот и все.

– И он действительно был негром?

Вопрос, заданный ею совершенно серьезно, настолько поразил присутствующих, что они удивленно уставились на нее. Годольфин бросил взгляд на Норриса, ища поддержки, но тот молчал.

– Нет, – ответил дворецкий после паузы. – Нет, мэм, не был. Я в том смысле, что мне так не показалось. А вам, сэр?

– Мне тоже, – сказал Годольфин не слишком уверенно.

– Хорошо, – отозвалась Габриэлла. – Но если в дом не вломился грабитель, то зачем, по вашему мнению, ему понадобилось проникать к нам?

– Чтобы забрать орудие! – выпалила миссис Сэндерсон, и простота ее предположения неожиданно поразила присутствовавших. – Как только я услышала посторонние звуки в доме, то сразу подумала об этом. Ведь орудия убийства так и не нашли. Полиция в поисках его перевернула все вверх дном, но они, похоже, не знали, где искать. Зато он знал и вернулся за ним. Он провел в доме несколько минут, прежде чем мистер Годольфин и мистер Норрис спугнули его. Однако он направился прямиком к нужному месту и унес его.

Домашние решили успокоить женщину, но во многом просто удовлетворяли собственное любопытство. Все комнаты первого этажа, за исключением одной, казались особенно пустыми, такими всегда предстают помещения, куда посреди ночи внезапно вторгаются люди. В последнюю очередь они осмотрели зимний сад, и именно там были следы перемен, тревожных в сложившихся обстоятельствах. Эта вечно холодная комната, оставленная несколько часов назад такой же тщательно прибранной, как монашеская келья, носила следы недавнего посещения. Кто-то придвинул стул к письменному столу, а позади него была нараспашку дверь стенного шкафа, которую держали плотно закрытой с тех пор, как последний сыщик из полиции изучил его.

Годольфин, возглавивший поисковую группу, от удивления резко подался назад, а Филлида громко охнула. Миссис Сэндерсон встала впереди всех и пристально оглядывала, казалось, обычную, но в такой момент представлявшуюся зловещей картину.

– Ну, вот вам! – провозгласила она. – А я что говорила? Это был убийца. Он вернулся за орудием, и мы должны понимать смысл его действий… Он снова собирается пустить его в ход.

В иное время это мелодраматическое заявление прозвучало бы нелепо, даже смешно, но в ту ночь почти пустая комната с распахнутым стенным шкафом лишала слова, произнесенные с визгливым северным акцентом, всякого намека на глупую шутку.

Глава 15

Утром, когда обо всем проинформировали полицию и детективы шныряли по дому в попытке показать эффективность своей работы, когда Дэвид уединился с Габриэллой и провел с ней почти час и когда Годольфин полностью нарушил привычный порядок жизни в доме, допросив всех слуг, задавая вновь и вновь одни и те же вопросы по поводу ночного инцидента, неожиданно поступили приглашения от Лукара.

Существует разновидность наглости, которая сама по себе может восприниматься как проявление силы. А краткие записки, врученные от его имени членам семьи, где в самых казенных выражениях, какими богат английский язык, была изложена настоятельная просьба уделить ему немного времени в три часа дня, посетив кабинет Мейрика в галерее, напоминали своим тоном ультиматумы.

Удивив таким поведением как самих себя, так и друг друга, все покорно явились на вызов. Обстановка царила ни на что прежде не похожая. Присутствующие вели себя сдержанно, хотя внутренне кипели от злости. Оглядевшись по сторонам, Фрэнсис обратила внимание на Филлиду с восковым лицом и пустотой в глазах, пристроившуюся в кресле и закутанную в меха. Потом на Годольфина, временами содрогавшегося от подавляемого раздражения и так активно игравшего с тростью, что зарождалось впечатление: ему хочется намять кое-кому бока. На Дэвида – отчужденного, рассеянного и на сей раз совершенно отдалившегося от нее. На мисс Дорсет – молчавшую, но тоже с трудом справлявшуюся с напряжением и рвавшейся изнутри злобой. На Лукара – с удовольствием занявшего место за малым столом в кабинете Мейрика.

Внезапно мысль, последние недели не дававшая Фрэнсис покоя, со всей очевидностью всплыла на поверхность. Никто больше никому не верил. Каждый член этой маленькой группы несчастных людей, связанных между собой либо кровным родством, либо чувством привязанности, оказался теперь в изоляции от себе подобных из-за разразившегося скандала. И за последние несколько дней начинал подозревать то одного, то другого своего товарища в совершении самого страшного преступления, какое никогда не прощается цивилизованным сообществом.

Лукар тоже осмотрелся. Презрительная усмешка помимо воли скривила его лицо, и она не укрылась от присутствующих, только сильнее встревожив их.

– Не вижу здесь нашей престарелой леди. Где же Габриэлла? Она нам тоже нужна, – его реплика вновь заставила всех недоуменно уставиться на него, и это удивление стало для Лукара источником дополнительного удовлетворения. – Впрочем, она непременно придет, – добавил он.

Дэвид нетерпеливо заерзал в кресле:

– Что вы собираетесь сделать, Лукар? Признаться во всем?

Небрежно заданный вопрос намеренно имел агрессивный подтекст, и теперь уже у остальных появился повод не без злорадства заметить, как щеки Лукара зарделись. Однако он сдержался и окинул Дэвида тяжелым взглядом из-под прищуренных ресниц.

– Вас подобный поворот дела очень устроил бы, не так ли? Вы давно наблюдаете за мной, мистер Годольфин. Сумели уже разобраться, кто я такой на самом деле?

Но он лишь напрасно растрачивал сарказм на Годольфина.

– Да, – отозвался тот. – Вы были денщиком при Роберте Мадригале. Скверным и неэффективным его слугой.

Фрэнсис встала.

– Все это глупо, – сказала она, и ее голос прозвучал неожиданно властно. – Какой смысл находиться здесь и оскорблять друг друга? Что вы хотели нам сообщить, мистер Лукар? Вы просили нас прийти, и вот – мы собрались. В какой-то степени это даже странно, что мы дружно откликнулись на ваше приглашение. А потому, ради бога, не тяните и выкладывайте то, зачем собрали нас здесь.

– Это не тот тон, каким следует разговаривать со мной… – начал он.

– …моя горделивая красавица, – чуть слышно закончил за него фразу Дэвид.

Лукар резко развернул кресло в его сторону:

– Все, хватит с меня ваших острот! И остальным советую вести себя сдержаннее. Я не зря собрал вас тут, и вы это прекрасно понимаете. Я изложу вам свою позицию предельно ясно, чтобы ни у кого не осталось иллюзий или поводов для заблуждений. Для этого мне осталось лишь дождаться миссис Айвори.

– В таком случае мы можем расходиться, – устало промолвила Фрэнсис. С ее точки зрения, происходившее имело мало смысла. – Спуститесь с небес на землю. Неужели вы думаете, будто бабушка послушно явится сюда, потому что вы позвали ее? Это вообще похоже на чудо, я имею в виду наш приход сюда. Но я объясню вам причину. Мы не знаем, как нам быть дальше, и потому готовы ухватиться за любую соломинку. У меня складывается вот какое впечатление: вы были так счастливы не угодить за решетку, что это вскружило вам голову. Разумеется, Габриэлла не придет. С вашей стороны неслыханное нахальство вызывать ее. Неслыханное.

Фрэнсис замолчала. Лукар уже откровенно ухмылялся. Дэвид подошел к ней.

– Не горячись, герцогиня, – пробормотал он ей на ухо и заставил посмотреть в сторону двери.

Как раз в этот момент в нее входила престарелая миссис Айвори. Идя по коридору, она держалась за руку Доротеи, но теперь шагнула вперед самостоятельно с видом великой актрисы, прибывшей для вручения ей награды за выдающиеся заслуги в театральном искусстве. Она была в полном трауре, из-за чего ее фигура казалась более массивной, чем на самом деле. Подол пелерины из меха лисы доходил до колен, а голову покрывала необычно изящная вдовья шляпка с накрахмаленными гофрированными полями и длинной черной вуалью, отброшенной сейчас назад. Свойственное Габриэлле природное чувство собственного достоинства помогло сделать ситуацию естественной, лишенной всякой неловкости. Даже Лукар, который не мог не ощущать себя триумфатором, понял, что старуха даже сейчас сумела непостижимым образом набрать очки в противостоянии с ним.

Габриэлла уселась в кресло. Доротея, тоже вся одетая в черное и державшаяся, как обычно, солидно, но не броско, в стиле респектабельной прислуги, замерла у кресла хозяйки.

На улице снова поднялся ветер, плотная штора из парчи за спиной Лукара вздулась, когда сильный порыв проник в комнату сквозь узкую щель, оставленную в самом верху окна. Мисс Дорсет бросилась закрывать его, но не успела помешать потоку воздуха подхватить и разметать по полу кипу бумаг со стола. Филлида, чьи нервы находились во взвинченном состоянии, даже вскрикнула при столь ничтожном вроде бы происшествии.

Это стало символично, что самый тривиальный инцидент так сильно подействовал на собравшихся, и потом до конца жизни Фрэнсис не могла справиться с тревожным чувством, стоило любой шторе в любой комнате неожиданно покачнуться от ветра.

Первым инициативу взял Годольфин, сидевший в жестком кресле, сложив руки поверх рукояти трости. После своей изначальной реплики он принял позу молчаливого превосходства, выслушав бурную тираду Фрэнсис с утомленным видом, с каким зрелый мужчина относится к словам ребенка, но сейчас перешел к практической стороне дела.

– Итак, – сказал он, – вам, милейший, вероятно, пора объясниться. Например, какого дьявола вам понадобилось исчезать и пускаться в бегство, когда несчастный Мадригал был найден мертвым? Разве вы не понимали, что полицейские сразу бросятся по вашему следу, как свора гончих?

Лукар выпрямился за столом, за которым сидел в кресле Мейрика и рисовал окружности авторучкой Мейрика в принадлежавшем Мейрику же блокноте.

– Не слишком-то вежливо заданный вопрос, – отозвался он с чувством собственного достоинства, – но я готов на него ответить. Я уехал, еще ничего не зная о смерти Роберта. Это подтвердит вам кто угодно. Полиция приняла сей факт во внимание, как только я указал на него. Вечером, накануне прискорбной находки, я случайно услышал, что некий коллекционер из Лондона заинтересовался приобретением Венеры работы Гэйлорда. И я увидел возможность немного подзаработать. Мадригалу было не до того. Я не смог разыскать его для консультации даже при самом большом желании. В общем, я все обдумал той же ночью, а уже утром решил взять дело в свои руки. Отправился в банк, снял наличные, имевшиеся на моем счету, и поспешил на пароход в Нью-Йорк. Я не рассказал о своих планах ни одной живой душе, поскольку при сделках подобного рода чем меньше людей посвящено в детали, тем лучше. Я справедливо рассудил, что если кому-то и удастся уговорить Деймона Пенрита из Филадельфии продать картину, то именно мне – вашему маленькому Генри. Судно находилось в океане, когда по радио сообщили новости о Мадригале. Я быстро взвесил возможности и решил вернуться. Телеграмма в полицию была мной отправлена незамедлительно, и у трапа они уже поджидали меня. Нам удалось быстро добиться взаимопонимания. Никаких проблем не возникло, как я и предполагал с самого начала.

– Вы вернулись только по этой причине?

– Эта причина стала главной.

– Не совсем понятно, почему вы захватили с собой только свои личные средства, мистер Лукар, – на это замечание мисс Дорсет подвигло негодование, охватившее ее. – Ведь информация поступила обычным порядком в наш офис, значит, это была работа галереи!

– Это не имеет значения, – подала голос Габриэлла, и пренебрежение в ее тоне звучало типично викторианским проявлением властности и гибкости ума. – Насколько я понимаю, мистер Лукар… Вас ведь так зовут? Мистер Лукар созвал нас сюда не для того, чтобы обсуждать заурядный трюк, который попытался провернуть в своих целях. Переходите к теме, мистер Лукар, способной, по вашему мнению, всерьез заинтересовать нас. Самое время, – она проявляла нетерпение, и делала это намеренно. В таком же настроении пребывали остальные. Да, они его ненавидели, презирали за вульгарность и мелочность, но готовы были выслушать.

Между тем Лукар по-прежнему получал удовольствие от происходящего.

– Что ж, вы правы, – негромко сказал он. – Я подумал, что нам необходимо всем вместе побеседовать. Мне надлежит позаботиться о своем будущем положении. Наш босс скоро возвращается, верно? И я могу решить, что мне лучше всего будет остаться служить в его фирме.

Присутствующие смотрели на него растерянно. В конце концов, как выразилась позднее Габриэлла, в массовом шантаже нет ничего противоестественного, но подобные случаи так редки, что люди никогда не бывают к ним готовы.

– Мне кажется, мы не совсем поняли вашу мысль, Лукар, – произнес Дэвид, и знавшим его людям такая интонация могла послужить предостережением об опасности.

– Очень жаль, Филд! – Лукар заговорил вдруг с неожиданным напором. – Я как раз надеялся на понимание… в первую очередь с вашей стороны.

– Боюсь, я все-таки не постигаю пока смысла ваших речей.

– Не постигаете? Хорошо, я кое-что проясню. Вы попали в затруднительную ситуацию, не так ли? Вы все. Пока я отсутствовал в стране, оставался шанс, хотя только в глазах неосведомленных людей, что именно меня и разыскивает полиция. Мое исчезновение снимало подозрения с вас. Но это только так вам казалось. Для простонародья с улицы из меня получался превосходный козел отпущения. Однако теперь я вернулся, побеседовал с полицейскими, и они мной больше не интересуются. Все изменилось. Улавливаете, к чему я клоню?

Никто ему не ответил, и его улыбка стала еще шире.

– Значит, вы хотите предоставить мне возможность и дальше излагать все самому, – продолжил Лукар. – Меня это вполне устраивает. Если у кого-то возникнет желание вставить реплику, то пожалуйста. Моя свобода превращается в путы, связывающие вас. И не занимайтесь самообманом. Веревочка затягивается все туже. Вы же не ожидаете, что полиция будет сидеть сложа руки? Тихо, исподволь, но они проделывают большую работу. И постепенно крупицы самой разнообразной информации ложатся на рабочий стол полицейского начальника. Но лично я до сих пор не внес в этот процесс своего вклада.

– Вас послушать, так получается, будто мы не хотим, чтобы полицейские нашли убийцу Роберта, – заметила Фрэнсис.

Лукар повернулся к ней:

– Один из вас определенно не хочет этого, а вы сами ни на что не способны.

– На что, черт вас возьми, вы намекаете? – Годольфин не без труда поднялся. – Мы уже наслушались от вас вздора. Чего еще ожидать от типа, подобного вам. В последний раз, когда мне пришлось иметь с вами дело, вы только всем мешали и причиняли неудобства. Хорошо помню: вы беспрестанно ныли и норовили стащить излишек провизии у своих товарищей. Когда я решился на свой героический, но совершенно дурацкий поступок, я в последний раз посмотрел, как вы спите в ногах у Мадригала, и подумал, что зря иду на верную гибель.

В его голосе звучало такое презрение, что никто не решался посмотреть ему в глаза. Истинный героизм, как и трусость, способен обескуражить, а потому, забыв о других эмоциях, присутствующие смутились при упоминании об истории, которая попала в заголовки газет. Роберт Мадригал сумел вернуться из опасной экспедиции и всем рассказать о произошедшем. Даже Лукар, лишь на мгновение встретившись с Годольфином взглядом, побагровел и опустил голову.

– Можете говорить что угодно, – заявил он. – И думайте тоже. Никогда не обращал внимания на чужие мнения о себе и только так сумел добиться определенного успеха в жизни. Я знаю, чего хочу, беру то, к чему стремлюсь, и, если у вас осталось хотя бы немного здравого смысла, вам всем придется вести себя тихо и обходиться со мной почтительно. Один из присутствующих здесь убил Роберта Мадригала… Может, это еще не дошло до кого-то из вас, но, уж поверьте, так считают все за пределами дома. И в глубине души вы тоже все прекрасно понимаете. Вот почему вы здесь. Вот почему вы меня слушаете. До сих пор я никому не рассказывал ничего, что было необходимо исключительно для оправдания самого себя, и, если все пойдет так, как я спланировал, у меня не возникнет необходимости дополнять свои показания. Я посчитал важным сообщить вам об этом, собрав всех вместе, чтобы никто не совершил непростительной ошибки.

Годольфин, прихрамывая, подошел к письменному столу и взялся за телефон.

– Соедините меня с полицейским участком, – громко и внятно произнес он в трубку.

Лукар положил палец на рычажок, разъединив связь.

– Подождите, – сказал он. – Вы ведь не единственный и неповторимый среди окружающих вас людей, Годольфин. Дайте же другим высказать свою точку зрения. Здесь достаточно свидетелей, чтобы полиция снова начала с пристрастием допрашивать меня, но все ли присутствующие хотят, чтобы я заговорил?

Воцарилась мертвая тишина. Годольфин продолжал стоять с телефонной трубкой в руке, а палец Лукара придавливал рычажок.

– Сейчас всем представится возможность высказаться. Кто первым воспользуется ею?

– Не надо, – хрипло промолвила Габриэлла. – Не торопитесь. Сядьте, мистер Годольфин. Мы позвоним в полицию, когда настанет время.

В комнате отчетливо прозвучали по меньшей мере три глубоких вздоха, а в окно застучали капли дождя в тот показавшийся вечностью момент, пока Годольфин укладывал трубку на место. Лукар снова просиял улыбкой.

– Слава богу, хотя бы кто-то разобрался в ситуации, – сказал он и кивнул в сторону Габриэллы.

– Это блеф, – заявил Дэвид, откашлявшись. – Чистейшей воды блеф. Нет ни одной причины считать, что убийство не мог совершить кто-то, проникший в дом извне.

– Вам так кажется? – Губы Лукара скривились в мрачной усмешке. – Тогда как вы объясните, что убийца Мадригала смог в полной темноте бесшумно уйти, а первый же вторгшийся в дом чужак, не знавший расположения вещей в холле, перебудил всех слуг и опрокинул на пол гонг, стоило ему пробыть здесь пару минут?

Фрэнсис вздрогнула, услышав эту фразу. В самом деле, вот в чем заключался важный вопрос, не дававший ей покоя. Вспомнились быстрые и уверенные шаги через холл, которые она слышала дважды: прошлой ночью, а впервые – в ту злосчастную ночь почти две недели назад. И это в кромешной тьме! Шаги пересекли холл мимо того угла, где стоял гонг, а на пути могли повстречаться еще несколько препятствий. Тот, кто так четко промаршировал по холлу, был хорошо знаком с его обстановкой.

Фрэнсис посмотрела на Габриэллу и Доротею. Две старухи теперь разглядывали сидевшего за столом рыжеволосого мужчину, как могли бы всматриваться во внезапно явившееся им привидение. Сами они, разумеется, знали дом досконально. За тридцать лет успели изучить каждый его дюйм. Но мысль об их причастности показалась Фрэнсис настолько невероятной, что она улыбнулась, не заметив нервного взгляда, брошенного Дэвидом на Филлиду.

Лукар был доволен эффектом, который возымели его слова. Он откинулся на спинку кресла Мейрика и скрестил свои пухлые ноги.

– Полицию заинтересовал тот чернокожий мужчина, которого якобы видела одна из служанок, – произнес он. – Я не стал высказывать своего мнения по этому поводу, поскольку никто его не спрашивал. Хотя лично у меня гораздо больше любопытства вызвали другие мелкие детали… Песенка из мюзик-холла, например.

Он разглядывал их удивленные лица все с более возраставшим удовлетворением.

– Никого больше она не развлекла? Странно. Это популярный шлягер «Только мне эта девушка позволит себя поцеловать». Вам должен быть знаком текст. «Она – гордость Айдахо, но тебе нужно знать, попытайся за ней приударить хоть раз, и ты сразу поймешь: только мне эта девушка позволит себя поцеловать». Неужели никто не помнит? Тогда я попробую воспроизвести ее.

Лукар сложил губы трубочкой и принялся насвистывать простенькую мелодию. В его исполнении она звучала, конечно, получше, чем получилось бы у мальчишки-посыльного, но и он слегка перевирал мотив. Лукар вложил в нее определенную индивидуальность, и все равно прозвучала она немного монотонно.

– Господи! – воскликнула мисс Дорсет. – Это же тот свист по телефону!

– Действительно тот самый? – хором спросили Филлида и Габриэлла и сразу замолчали, словно ляпнули лишнее.

– Что это? Мне ни о чем таком не рассказывали, – тут же повернулся к ним Годольфин, и показалось, будто вся его злость исчезла, сменившись интересом к новой подробности дела, возможной улике.

– Зато вы уж точно узнали песенку, верно? – Лукар наблюдал за мисс Дорсет, склонив голову набок.

– Да. Я слышала ее… однажды, – мисс Дорсет ответила ему очень тихо. Она боялась и не могла скрыть этого. – Это было восемь месяцев назад… Или десять? К нам в офис позвонили и попросили к телефону мистера Мадригала. Голоса звонившего я не узнала. Но это был голос иностранца, причем какой-то немного сдавленный. Что-то в нем вызвало мое любопытство, и я не сразу положила телефонную трубку. Но услышала только вот это – мелодию насвистывали так же, как вы сделали минуту назад. Потом мистер Мадригал дал отбой. Вскоре он ушел и в тот день на работу больше не возвращался. После этого мистер Мадригал сильно изменился. Как подменили человека.

Годольфин смотрел на нее и, казалось, воспринимал ее воспоминания как полнейший бред.

– Никогда не слышал от вас ничего подобного, – заявил он. – Я хочу сказать, что ваша история напоминает плод больной фантазии. Какая-то глупейшая мелодрама. А еще похоже на заклятие циркового факира. Возьмите себя в руки и расскажите, как все произошло на самом деле.

– Но это правда! – воскликнула Филлида, выпрямившись в кресле. На щеках горели два алых пятна румянца. – Такое происходило часто. Или, по крайней мере, так он мне говорил. Мелодия просто сводила его с ума. Она порой звучала даже во сне. Меня это пугало. Казалось, что он слегка помешался. На следующий день после… После того как был обнаружен его труп, я сидела в спальне у Габриэллы и обо всем ей рассказала. Она посчитала меня сумасшедшей. А теперь, когда мисс Дорсет рассказывает вам, вы тоже смотрите на нее…

Она замолчала, а потом начала смеяться, и смех становился все громче, тоньше, визгливее. Филлида уже явно не контролировала себя. Габриэлла вмешалась с неожиданной для ее возраста скоростью реакции.

– Быстрее, – сказала она. – Пусть кто-то поможет ей.

Фрэнсис первой сумела дотянуться до Филлиды, встряхнула ее и остановила начинавшуюся истерику.

– Тише. Тише. Все в полном порядке, – произнес Годольфин, когда присутствующие немного успокоились. – Не нужно так переживать, Филлида. Если ты рассказала о реальных происшествиях, то мне остается только поверить тебе. Хотя я знал Роберта близко и плохо представляю его безумным. Ты уверена, что он не ломал комедию? Не пытался вас разыгрывать?

– Нет. Здесь вы глубоко заблуждаетесь. Роберт действительно изменился. Когда я в последний раз видел его, именно такого описания он и заслуживал – безумный. – Дэвид промолвил это спокойно, без эмоций, и невозмутимое выражение его лица нисколько не изменилось под пристальным и недоверчивым взглядом Годольфина.

– Я сама слышала это однажды, – сказала мисс Дорсет. – Как я уже упоминала, мне довелось услышать свист в трубке, но потом я всякий раз догадывалась, что он повторился, стоило мне присмотреться к поведению мистера Мадригала.

– Удивительно! – воскликнул Годольфин. – Я вам верю, но факт просто поразительный, согласитесь. Как часто это случалось? Раз в месяц? Раз в неделю?

– Под конец звонки с песенкой раздавались регулярно, верно? – Лукар адресовал вопрос Филлиде с долей лукавства в голосе, словно их связывал некий общий секрет. – Начало было положено примерно год назад, и с тех пор странные инциденты повторялись через равные промежутки времени. У вас сложилось такое же мнение, миссис Мадригал?

Филлида закрыло лицо руками.

– Да, я тоже так думаю, – тихо ответила она. – И с каждым разом Роберт становился все более раздражительным. Но только летом начал постоянно рассказывать мне обо всем, и у меня зародилось подозрение, что он обезумел.

– Это не могло быть проявлением безумия, если миссис Дорсет тоже слышала свист, – резонно заметил Годольфин.

– Вот именно! Как раз тот вывод, к какому я старался вас подвести. – Лукар говорил негромко, но заставил присутствующих снова повернуться к нему. – Больше я ни о чем не собирался пока вам рассказывать, с вас и этого достаточно. Можете при желании позвонить в полицию, но подчеркиваю: каждый, кто вознамерится связаться с властями, должен убедиться, что его лучший друг не возражает против такого поступка. А теперь не смею вас больше задерживать. Полагаю, у вас найдутся темы для обсуждения. Простите, что не приглашаю задержаться в этой комнате, но у меня накопилось слишком много дел. Однако весь остальной мавзолей в вашем распоряжении. Мисс Дорсет, будьте любезны, принести мне сюда чашечку чая через пятнадцать минут.

Это стало с его стороны последним оскорбительным выпадом, завершающей попыткой овладеть ситуацией, завинтить потуже гайки, и он с любопытством огляделся, чтобы убедиться, насколько прочными были отныне его позиции.

В другом углу комнаты Фрэнсис тоже с интересом смотрела по сторонам. Она ожидала если не общего взрыва возмущения, то хотя бы одного решительного протеста, мощного словесного удара по зарвавшемуся самозванцу, который заставил бы его вспомнить об отведенной ему здесь прежде скромной роли. Однако ничего подобного не последовало. Они готовы были смириться. Осознание этого внесло смятение в ее душу. Все представлялось невероятным, но очевидным. Габриэлла предостерегающим жестом прикоснулась к руке Годольфина, а остальные молчали.

Они вышли, предоставив Лукару насладиться своим триумфом, и собрались в зале антиквариата. Посетителей там сейчас не было. Габриэлла, при поддержке Доротеи возглавившая процессию потерпевших поражение людей, остановилась, чтобы обратиться к тем, кто следовал за ней.

– Я сяду здесь, – сказала она, глядя на мисс Дорсет. – Распорядитесь, чтобы сюда никого не пускали. Сегодня галерея закрыта.

– Нужно ли тебе задерживаться в галерее? – чрезмерная забота о близких никогда не отличала Филлиду, но сейчас ее голос звучал искренно. – Тебе необходимо лечь в постель. Я сама так и сделаю. Я долго не выдержу напряжения.

Габриэлла подозвала к себе Годольфина.

– Отведите ее домой, – попросила она. – И вы все уходите отсюда. Надеюсь, возражений нет? Я хочу побыть одна, оставив при себе только Доротею. Я стара. Слишком стара. Мне надо посидеть тут, отдохнуть и собраться с мыслями.

После подобного заявления никто не возразил ей. Габриэлла привыкла давать указания почти восемьдесят лет и овладела приемами этого мастерства в совершенстве.

Остальные подошли к лестнице и образовали там две небольшие группы, перешептываясь между собой. Дэвид задержался рядом с Фрэнсис.

– Я возвращаюсь к себе в мастерскую, – сообщил он. – Меня ждет работа.

– Работа? – удивилась она.

Он кивнул:

– Да. Я начал рисунок. Портрет. И должен закончить его. Скоро увидимся. Оставайся весь вечер дома. Я тебе позвоню.

Фрэнсис промолчала, и Дэвид рассмеялся, взял ее за руку, с силой сжал, а потом повернулся и торопливо сбежал вниз по лестнице. Фрэнсис подошла к высокому окну лестничной площадки, встала на колени поверх низко расположенного подоконника, чтобы посмотреть на площадь и увидеть, как он уходит. Сгущались сумерки, и уличные фонари желтыми кругами загорелись среди синего марева. Фрэнсис не могла видеть дверь соседнего дома, поскольку она находилась за углом, зато площадь простиралась перед ней. Почерневшие деревья раскачивал ветер, а редкие прохожие низко наклоняли головы, придерживая шляпы. Полы их плащей нелепо липли к ногам или развевались знаменами. Дэвида она не разглядела и решила, что пропустила его уход. И все равно не двигалась, оставаясь в той же позе.

Знакомый пейзаж за окном был привычным и мирным даже в такой момент, когда обычные размышления давались с трудом. В голове Фрэнсис воцарился хаос из страхов и смутных впечатлений, и ей захотелось вновь стать ребенком, который у окна затевает простенькие игры. Например, считает проезжающие мимо автомобили. Это позволило бы загнать новые страхи вместе с прежними далеко в глубину сознания и немного насладиться одним лишь мгновением.

Фрэнсис не заметила, как постепенно разошлись все остальные, как не обращала внимания на проходивших мимо нее сотрудников галереи. Она стояла на коленях и неотрывно смотрела в окно почти двадцать минут, наблюдая за движением транспорта по площади. К реальности ее вернул шум, донесшийся из задней части здания. Первым признаком тревоги стал звон металлического подноса, упавшего на паркет, а потом поднялась суматоха, когда мальчик-рассыльный из офиса оповестил всех о случившемся.

В четверть пятого юноша, посланный мисс Дорсет, постучал в дверь кабинета Мейрика и вошел с подносом, на котором нес чай, бесцеремонно потребованный ранее Лукаром. Он уже приближался к столу, когда разглядел сидевшего за ним мужчину, и поднос выскользнул из его рук.

Лукар был мертв. Это смог сразу понять даже четырнадцатилетний мальчик-посыльный. Самодовольное выражение застыло на лице, и он по-прежнему восседал в кресле Мейрика. Отчетливо виднелась узкая рана в боку, где стальное лезвие проникло ему сквозь ребра, пробило грудину и поразило прямо в сердце. Лукар умер так же, как Роберт Мадригал – мгновенно и не издав ни звука. А орудия убийства, как и в прошлый раз, нигде не было.

Когда все работники галереи столпились у задней лестницы, откуда можно было попасть в кабинет, поскольку Габриэлла завладела находившимся на пути залом антиквариата, Фрэнсис, еще не до конца понимая причину возникшей суеты, внезапно увидела, как Дэвид Филд спустился по ступеням прямо под окном и быстрыми шагами пересек площадь.

Глава 16

В восемь часов вечера в галерее ярко горел свет, а в соседнем доме царила деятельная атмосфера, способная отвлечь внимание от любого кризиса. Когда Фрэнсис с бутылочками горячей воды пересекала холл, она не обратила внимания на человека в штатском, молча сидевшего там с видом официального лица, исполнявшего важное поручение. Даже не удостоив его взглядом, она поспешила подняться по лестнице, наверное, в двадцатый раз с тех пор, как состояние Филлиды заметно ухудшилось. Фрэнсис уже привыкла к его присутствию, и строгая внушительная фигура полисмена больше не вызывала тревоги.

Годольфин стоял на том же месте, где она его оставила. Он прислонился к перилам лестничной клетки, сложив руки там, где врач небрежно сбросил с себя плащ на балюстраду, и тоже даже не взглянул на прошедшую мимо Фрэнсис.

Холл второго этажа выглядел необычно, со всеми дверями, распахнутыми настежь, отчего открывался обзор внутреннего убранства комнат, уютного и привычного. Кипами лежали одеяла. Заранее принесенная доска для глажки белья стояла наготове. А каталки с тазами и кувшинами, выстроившиеся в коридоре у спальни больной, лишь усугубляли беспорядок. Дом 38 на Саллет-сквер перестал походить на величавую и нарядно одетую даму, превратившись в леди, носившую ночную сорочку и не полностью натянутые чулки. Отовсюду доносились перешептывания, звон глиняной посуды, шипение закипавших чайников и торопливые шаги.

Миссис Сэндерсон, повязавшая вокруг талии широкий белый фартук, чтобы поразить доктора своей эффективностью и пониманием дела, на цыпочках вышла из комнаты Филлиды с двумя свертками в руках.

– Я хочу снова нагреть эти кирпичи, – пробормотала она, встретив Фрэнсис. – Если нужно тепло, ничто не заменит разогретых в печи кирпичей. Входите, мисс. Стучаться не нужно. Бедняжка. Она по-прежнему в бреду. Но разве это удивительно? Чудо, что мы все не свалились в горячке. Даже Норриса два раза стошнило. Это чисто нервное. У многих любое недомогание в первую очередь затрагивает желудок.

Она поспешила дальше, хрустя крахмалом фартука, вниз по лестнице, а Фрэнсис вошла в спальню Филлиды.

Внутри было очень тепло. Доротея склонилась над очагом, на котором закипал небольшой медный чайник. Около кровати стоял врач, сложив руки за спиной. Фрэнсис испытывала к нему огромную благодарность. Он умел вести себя благодушно, но в то же время обладал манерами человека, чьи способности далеко превосходят заурядные, отчего метания Филлиды в постели и ее несвязное бормотание не казались чем-то пугающим и опасным.

Доротея забрала у Фрэнсис бутылочки и положила их под одеяло. Она непрерывно ворчала что-то себе под нос и фыркала, однако каждое движение было уверенным.

– Бедняжка, – сказала Доротея. – Бедняжка. Тихо! Не шумите. Глупенькая маленькая бедняжка.

Филлида выглядела постаревшей, со сморщенным лицом, посеревшими губами и заострившимся носом. Время от времени она начинала что-то говорить или, вернее, шептать как пьяная. Ее слова были неразборчивыми, но некоторые из них неожиданно звучали ясно.

– Мечта, – произнесла Доротея. – Она повторяет и повторяет это свое – «мечта». Тепла мало. Здесь недостаточно тепло. Так нельзя. У нее руки холодные, как камень.

Доктор в очередной раз стал считать у больной пульс. Затем молча засунул безвольную руку под одеяло.

– Что с ней такое? – спросила Фрэнсис. – Это же не может быть следствием испуга? Или я не права?

– Вы имеете в виду шок? – Он улыбнулся чуть заметно. – Еще как может! Она пережила своего рода удар в область сердца. Ничто не может так поразить систему циркуляции крови, как сильные эмоции. Начать с того, что она уже находилась в нервном расстройстве, а последние события окончательно вывели ее из равновесия.

– Но она оправится?

Он ответил не сразу, а сначала повернулся в сторону постели.

– Думаю, что да. Подлинную опасность для нее сейчас может представлять только инфекция. В подобном состоянии сопротивляемость организма снижается практически до нуля, а потом неизбежно возникает риск подхватить воспаление легких или другую гадость, витающую в воздухе. Она нуждается в постоянном наблюдении и уходе.

Последняя фраза показалась Фрэнсис несколько двусмысленной:

– Вы хотите сказать, что ее нельзя перевезти, например, в больницу? А можно пригласить сюда двух опытных медсестер или сиделок? Дом большой, и в нем найдется достаточно комнат, чтобы разместить их.

Доктор замялся, не сумев скрыть неловкость:

– Данное решение проблемы стало бы идеальным, конечно, если бы удалось осуществить его.

– Так в чем же дело? Разве вы не можете позвонить и вызвать кого-нибудь?

– Я мог бы попытаться, – ответил доктор, и Фрэнсис поняла суть его затруднительного положения, что заставило ее побледнеть.

– Вы намекаете на их нежелание работать у нас? – Расстроенное выражение ее нежного лица тронуло доктора, и он ласково погладил Фрэнсис по плечу.

– Вы переживаете сложный период, – промолвил он. – А нанимать неопытный персонал я бы не посоветовал. Но я все же постараюсь найти кого-нибудь. Я хорошо знаком со многими на Пелэм-стрит, чтобы найти для них нужные слова. Посмотрим, чего я сумею добиться. Но мне придется воспользоваться не этим, а каким-нибудь другим телефоном.

– Да, да, разумеется. – Фрэнсис чувствовала, что еле держится на ногах. Только теперь она разобралась в ситуации. – Моя комната рядом, и в ней тоже есть аппарат. Пройдете со мной?

Она провела его к себе и хотела удалиться, но он остановил ее.

– Погодите минуточку. Надеюсь, вы не станете возражать, если я побеседую сначала с вами? Наверное, нам следует прикрыть дверь. Припадок случился с миссис Мадригал сразу после того, как она услышала о смерти мистера Лукара. Кто сообщил ей эту новость? Вы?

– Да, я. После того как я помогла Доротее перевести из галереи в дом бабушку, сразу же навестила Филлиду. Она собиралась лечь в постель. У нее целый день кружилась от слабости голова, а мне не хватило здравого смысла не рассказывать ей об этом. Проблема в том, что я давно привыкла к постоянному болезненному состоянию Филлиды. Как и мы все.

Врач хмуро кивнул:

– Ясно. Порой мало что выдает нервное перенапряжение. И вы, значит, прямо выложили ей все?

– Я сказала, что Лукара убили.

– Она лишилась чувств?

– Да. Я посчитала это обычным для нее обмороком. Позвала Доротею, и мы вместе уложили Филлиду в кровать. Но потом заметили выступивший у нее на лбу холодный пот и поняли, что она к тому же сильно мерзнет. Тогда я и решила вызвать вас.

Ей представлялось важным все объяснить, однако каждая новая ее фраза лишь выставляла случившееся в еще более невыгодном для нее свете.

– Мы устроили нечто вроде семейного совета, – продолжила Фрэнсис. – Мистер Лукар сам созвал его, избрав местом кабинет моего отца в соседнем здании, где расположена галерея. Когда разговор закончился, большинство из нас задержались там на время. Филлида почувствовала себя плохо, и мистер Годольфин помог ей вернуться в ее комнату.

– Ах, это сделал он? – Врач, казалось, воспринял информацию с облегчением. – Я не знал об этом. И он оставался с ней до вашего прихода?

– Нет. – Фрэнсис сделала паузу. Она оказалась в сложном положении. Ей не хотелось даже пытаться понять, что подразумевает вопрос врача. – Нет, – повторила она, – если на то пошло, он даже в доме не задержался. Уехал куда-то на своей машине.

– На машине?

– Да. Простите за бестолковый рассказ. Когда мы вернулись назад, то увидели новый автомобиль, который мистер Годольфин собирался купить. Его прислали сотрудники автосалона. Торговый представитель дожидался потенциального покупателя достаточно долго, а потому Годольфин лишь довел Филлиду до комнаты, а затем быстро спустился вниз, чтобы опробовать машину.

– Значит, она оставалась одна примерно… полчаса или даже три четверти часа до вашего появления?

– Около тридцати минут. Тело Лукара обнаружили минут через двадцать после того, как мы с ним расстались. И как только узнали новости, вернулись в дом. Прежде всего нас беспокоила бабушка. Хотя слуги оставались здесь постоянно, разумеется.

– Но разве им не положено было находиться на цокольном этаже?

– Вероятно, вы правы. Бо́льшую часть времени они действительно не поднимались оттуда.

– Ясно, – сказал доктор, и на его лице отчетливо читалось смущение. Фрэнсис и самой стало неловко. – Вам нужно тоже поберечь себя, – продолжил он. – Это трудное испытание… Послушайте. Я понимаю, что вопрос не из разряда обычных, но есть один факт, который мне хотелось бы установить. Существует ли дверь, которая прямо соединяет дом с галереей?

Фрэнсис покраснела. Краска разлилась по ее лицу и шее. Как всегда в таких случаях, она выглядела даже моложе своих лет.

– Да, – кивнула она. – Это личная дверь Мейрика, моего отца. Никто другой не осмеливался пользоваться ей. Вот почему и сегодня никому из нас в голову не взбрело вернуться в дом тем путем, хотя для Габриэллы он стал бы короче и удобнее. Вам это может показаться странным, но я ни разу в жизни не переступала порога той двери. Мейрик наложил запрет на это.

– Где она расположена?

Фрэнсис глубоко вздохнула. В конце концов, какое это теперь могло иметь значение? Полиция уже была осведомлена, а через несколько дней знать о двери будут все.

– Она открывается, если раздвинуть заднюю стенку стенного шкафа в спальне Мейрика, – объяснила она, – и ведет в его кабинет.

– В его кабинет? То есть туда, где нашел свою смерть мистер Лукар?

Фрэнсис кивнула с несчастным видом, и доктор ощутил сочувствие к ней, однако задал следующий вопрос:

– Но если ею не пользовался никто, кроме вашего отца, то она была заперта?

Фрэнсис пожала плечами. Она ожидала подобных вопросов от полиции, но если интересовался всего лишь врач, то не было причин что-либо скрывать.

– Дверь закрывалась на замок с этой стороны, – ответила она. – Мейрик следил за этим строго. И была заперта все время за исключением того времени, когда в галерею уходил он сам. А когда уезжал, неизменно оставлял на запоре. Сейчас той комнатой пользуется моя бабушка, и дверь была по-прежнему заперта, когда мы сегодня вернулись домой. Бабушка вообще почти не покидает той комнаты, надо заметить.

– И все же ее там не было в момент убийства Лукара?

– Она оставалась в галерее.

Доктор посмотрел на телефон.

– Я попал в довольно-таки сложное положение, – заметил он. – Вы же понимаете, что будет справедливо, если я поделюсь данной информацией с любой медсестрой, которая согласится приехать сюда?

– Тогда постарайтесь пригласить не слишком болтливую женщину, – фраза сорвалась с ее языка, и Фрэнсис пожалела об этом.

– Хорошо, – после паузы произнес врач. – Мне понятно, почему это так важно для вас. Посмотрим, как у меня получится. Не могу дать никаких обещаний, но приложу все усилия, чтобы выполнить ваше пожелание.

Фрэнсис оставила его, когда он начал набирать номер, и уже собиралась вернуться в спальню Филлиды, но заметила миссис Сэндерсон, вышедшую на лестничную площадку. Годольфин покинул свой наблюдательный пост, и, как ей померещилось, она могла слышать его перешептывание с Доротеей за углом коридора, где располагалась комната Филлиды. Миссис Сэндерсон дожидалась появления именно Фрэнсис. Она расположилась посреди лестницы и теперь подавала оттуда сигналы, в которых настойчивость и торопливость сочетались с предельной осторожностью. Когда Фрэнсис их уловила, миссис Сэндерсон спустилась и провела ее за собой через холл в столовую для завтраков с такой напускной небрежностью, что даже погруженный в дрему полицейский оглядел их с интересом. Но стоило лишь двери столовой плотно закрыться за ними, как в поведении экономки произошла разительная перемена.

– Вам будет лучше присесть, мисс, – заявила она. – Сядьте и приготовьте носовой платочек. Я только что услышала нечто, о чем вам следует узнать раньше остальных. Наберитесь храбрости, моя дорогая. Они его взяли.

У Фрэнсис земля ушла из-под ног, а в ярко освещенной комнате вдруг стало темно. Она помнила, как вынуждена была ухватиться за край стола с такой силой, что боль пронзила пальцы. Мисс Сэндерсон наблюдала за ней со смешанным выражением сострадания и удовлетворения. Она обладала темпераментом вурдалака, но даже упыри бывают порой добры к людям, не совсем лишены человечности.

– Молли вытянула это у топтуна, который торчит у нашей задней двери, – продолжила она. – Адрес был им известен. Осталось лишь отправиться за ним и привезти в участок. А теперь они чего только не вытворяют в галерее! Бедный мистер Дэвид! В это просто невозможно поверить, правда же?

Последний вопрос прозвучал настолько нелепо, до такой степени походил на угрозу, что вопреки обстоятельствам показался Фрэнсис даже забавным. Но она сразу сообразила, насколько мало забавным все это будет выглядеть в глазах Дэвида.

– Правда, – ответила она, и убежденность в ее тоне испортила миссис Сэндерсон удовольствие. – В это поверить невозможно.

– Он и сейчас в полицейском участке. – Экономке хотелось от Фрэнсис мужества, а не пустого, на ее взгляд, оптимизма. – Теперь всем известно, что произошло. Мистер Лукар сообщил о своих подозрениях, и убийца нанес новый удар. Ужас-то какой! Он был приятным мужчиной. Никак не подумала бы, что он это сделал. Но ведь люди непредсказуемы. У каждого есть какая-то своя червоточина, помяните мои слова. Вы же теперь, наверное, захотите уйти куда-нибудь, чтобы поплакать? Сейчас как раз пусто в холле для прислуги. Там вас никто не потревожит. А я приготовлю вам горячее молоко.

– Нет, мне необходимо вернуться к Филлиде, – ответила Фрэнсис, ощущая себя матросом на палубе тонущего корабля, но одновременно испытывая желание принять предложение экономки.

– Моя отважная девочка! – На глаза миссис Сэндерсон навернулись слезы.

Полицейского не оказалось на привычном месте, но Фрэнсис и представить не могла, что он тихо прокрался в гостиную, чтобы сквозь внутреннюю дверь подслушать откровения экономки. В тот момент она вообще соображала плохо. Не лучшее время для трезвых и рациональных размышлений. Дэвид арестован? Его вина установлена? Доказано, что он убил Роберта, а затем и Лукара? Это представлялось абсурдным, нелепым, невероятным, безумным.

Безумным? Слово яркой вспышкой вдруг вспыхнуло в ее сознании, высветив странные воспоминания, показав их в живом, хотя и неестественном свете. Для большинства людей безумие – пугающая загадка, за которой кроется оборотная сторона жизни. Обыватели связывают с безумием так много самых фантастических идей, как ни с чем другим в цивилизованном мире. И Фрэнсис не являлась исключением. Она тоже выросла с такими же предрассудками, а потому улыбающийся, наделенный светскими манерами маньяк-убийца, обладающий сверхъестественной силой и хитростью, вполне мог существовать для нее в реальности.

Безумие. За этим словом крылось множество допустимых вероятностей. Запертые двери внезапно распахивались, показывая мрачные и отвратительные сцены, происходившие по их другую сторону. И если кто-то близкий и хорошо знакомый тебе оказывался умалишенным, то все становилось возможным.

Фрэнсис остановилась около лестницы, стараясь успокоиться, когда где-то у нее за спиной, за углом коридора, невидимо, но совсем рядом тихо закрылась дверь зимнего сада. Она замерла и вслушалась. В коридоре царил мрак, однако тот, кто прошел через него, не стал включать свет. Донесся звук шагов по каменному полу – уверенных, но осторожных. Ждать ей пришлось несколько секунд. Шаги по мрамору приближались, приближались…

А потом ее взору открылась двигавшаяся к ней фигура, и изумление сразу вытеснило остальные эмоции. Это была Габриэлла. Совершенно одна, в своем клетчатом халате, сшитом в стиле театральных костюмов, она тем не менее выглядела самостоятельной, не нуждавшейся в посторонней помощи. В сумрачном свете ее одежда казалась серой, а капюшон придавал наряду дополнительную странность, делая непохожим на обычный домашний халат. Заметив Фрэнсис, Габриэлла замерла, и ее черные глаза виновато забегали.

– В доме уютно и тепло, – сказала она.

– Дорогая моя, вам не следовало покидать постели! – Фрэнсис даже не заметила откровенной попытки завести разговор на нейтральную тему. – Вы не должны спускаться вниз одна.

– Милое дитя. – Старая миссис Айвори покраснела от раздражения. – Я, может, одряхлела, но пока еще не легла в могилу. – И она снова двинулась вперед, держась весьма уверенно.

Но подъем по лестнице дался ей тяжело, и она оперлась на руку внучки. Фрэнсис почувствовала, что Габриэлла дрожит.

– Бабушка, вы просто убиваете себя, – тихо заметила она. – Что вам понадобилось внизу? Разве я не могла принести вам это?

Миссис Айвори остановилась, чтобы перевести дух. Она с трудом дышала, и ее покачивало.

– Нет, не могла, – ответила она. – Ты славная девочка. Похожа на меня в молодости, унаследовала мою силу и ум, но ты не обладаешь моим ви́дением. Никто не способен взглянуть на мир моими глазами. Никто не в состоянии думать вместо меня. О боже, Фрэнсис, если бы я знала способ завладеть твоим телом, как бы мне хотелось этого!

Ее последняя фраза странным образом не прозвучала эксцентрической старушечьей фантазией. Габриэлла говорила чистейшую правду.

– Мадам!

На верхней площадке лестницы стояла Доротея, у которой глаза, казалось, готовы были выскочить из орбит.

– Мадам! – воскликнула она со страхом и упреком.

Доротея спустилась на несколько ступеней, и Габриэлла, отпустив руку Фрэнсис, прибегла к ее помощи.

– Все хорошо, – произнесла она и рассмеялась. – Все хорошо, Доротея. Не надо лишних разговоров. Просто доставь меня в мою комнату.

Доротея выполнила распоряжение в буквальном смысле. Она склонила широкую спину, нагнула голову и взяла хозяйку на руки. У Габриэллы было крошечное, почти невесомое тело. Она вела себя как ребенок, обхватив одной рукой Доротею за шею. Ее голова при каждом шаге служанки подергивалась.

– Идите к доктору, мисс, пока я буду укладывать хозяйку! – бросила Доротея через плечо. – С ним никого нет. Бедняга, он, верно, думает, будто попал в сумасшедший дом.

– Бедняга! – скривила гримасу Габриэлла и издала свое обычное хихиканье, в котором презрение странным образом сочеталось с женственностью.

Доротея унесла ее в сторону спальни, а Фрэнсис поспешила в противоположный конец холла к комнате Филлиды. Доктор стоял у двери и разговаривал с Годольфином. С ее приближением они прекратили беседу, но Годольфин энергично кивнул.

– Я вас прекрасно понимаю, – сказал он. – Я сейчас же отправлюсь и найду кого-нибудь. О, мой дорогой друг, вы не должны передо мной извиняться. Я полностью с вами согласен. Это необходимо или, по крайней мере, разумно. Так что теперь предоставьте все заботы мне. – И Годольфин захромал прочь, довольный тем, что может быть полезен.

– Вам удалось найти медсестру? – озабоченно спросила Фрэнсис.

– Да, – улыбнулся доктор. – Две добрые женщины прибудут сюда одновременно. Хотя я подумал, что лучше поехать самому и привезти их в дом.

– Это любезно с вашей стороны.

– Не надо меня благодарить. – Он выглядел смущенным. – Дело в том, что мне еще предстоит поговорить с каждой из них, и автомобиль – самое удобное место для подобного общения. Я… Э-э-э… Я решил, что для всеобщего спокойствия, как и во избежание осложнений с агентством медицинских услуг, мне следует попросить одного из этих полисменов, которые шатаются по всему дому, встать на дежурство у этой двери. Тогда сиделки не будут чувствовать себя в опас… Я хочу сказать, что в таком случае им не придется волноваться.

Он смотрел на нее, ожидая поддержки, и Фрэнсис вновь подумала, как доброжелателен к ним всем этот человек.

– Это, разумеется, излишняя предосторожность, – продолжил врач. – Но важный шаг, чтобы сохранить хорошие отношения с агентством.

– Вы имеете в виду, что тогда никто не посмеет напасть на них извне, – пробормотала она.

– Тогда вообще никто не посмеет напасть на них! Мистер Годольфин взялся организовать охрану. Он проявляет инициативу во всем. Это же тот самый мистер Годольфин, верно? Какое отношение он имеет к вашей семье?

Фрэнсис хотела заявить: «Он – настоящий муж Филлиды» – и посмотреть на реакцию врача, но она сдержалась и выразилась более осмотрительно:

– Он не наш родственник, однако давний друг. Когда он вернулся и обнаружил, что у нас происходят чудовищные события, а папу задержал карантин, то предложил остаться здесь и помогать.

– Ясно, – доктора ее ответ удовлетворил. – Очень благородный поступок, – добавил он, но Фрэнсис заметила, как при этом он бросил взгляд в спальню, и встревожилась, подумав о том, чего могла наговорить ему Филлида в горячечном бреду.

С отъездом доктора и с возвращением миссис Сэндерсон к дежурству у постели больной в доме установился относительный покой. Полицейский снова занял позицию в холле, а Годольфин встречался в галерее с Бриди, чтобы исполнить взятую на себя миссию.

Фрэнсис прошла в свою комнату и села на кровать. Только сейчас она почувствовала, что смертельно устала. Она вспомнила о матери. Поселившись в доме, вторая жена Мейрика часто садилась и как бы вслушивалась в боль любого своего недуга. «Только так можно справиться с болезнью», – объясняла она детям, когда те забирались к ней в постель. «Вслушайтесь в боль, и она перестанет быть вашей, мои дорогие. Это надо уметь. Как только у вас что-то заболит, научитесь слушать боль».

И теперь Фрэнсис словно слушала свою усталость, тупую боль, обручем сжимавшую сердце, проявлявшуюся реально, физически, создавая впечатление, будто в сердце открылась рана.

Она по-прежнему сидела, не меняя позы, когда ее разыскала Доротея. Старая служанка вошла, бормоча какие-то утешения, но одновременно не переставая сыпать упреками в свой адрес. Она грузно опустилась в кресло, стоявшее рядом с кроватью.

– Прошу прощения, мисс, – произнесла Доротея. – Но ничего не могу с собой поделать. Такое чувство, что ноги могут вот-вот отказаться служить мне.

– Доротея! – Фрэнсис вскочила с постели, встревоженная и исполненная раскаяния. – Мне так жаль! Что я могу для тебя сделать? Постоянно забываю, насколько ты старше всех нас. А следовало бы помнить.

– Я говорю не о работе. Работа для меня пустяки. Садитесь, мисс. – Доротея тяжело дышала, а ее квадратной формы морщинистое лицо выглядело бледнее обычного. – Я по-прежнему сильная, как не устаю повторять своей племяннице, когда она начинает допытываться, почему я не ухожу со службы у вас. Нет. Тут дело не в работе. У меня сердце ноет. – И она выразительным жестом приложила ладонь к своей плотно обтянутой черной тканью груди. – Сердце не на месте, – промолвила Доротея, посмотрев на Фрэнсис. – Я очень люблю хозяйку. Будь она даже моей матерью, я бы не смогла любить ее сильнее. Я у нее в услужении еще с девичества, с пятнадцати лет. На моих глазах она состарилась.

Она замолчала, и Фрэнсис заметила, как слезы закапали из ее глаз, стекая по щекам. Слезы на морщинистом лице всегда приводят в смущение, но на лице Доротеи, истинной носительницы силы и здравого смысла, они выглядели пугающе.

– Я вроде как сама чуток умом тронулась, – продолжила Доротея, яростными движениями протирая глаза. – Но мне так страшно, дорогая мисс Фрэнсис, что и описать не могу. Понимаете, ведь я уже не в первый раз застаю ее разгуливающей по дому.

– Что?!

– Ну-ну, милая, не надо волноваться. – Теперь, когда признание было сделано, а секрет раскрыт, Доротея снова стала похожа на себя прежнюю. – Ведь, коли на то пошло, это ничего особо не значит. Но я должна была рассказать кому-то об этом. С полицией говорить не хочу. Они опять начнут понапрасну тревожить ее, а она слишком старая. Я не допущу их к ней. Только через мой труп, вот как я вам скажу. Чтобы эти грубияны приставали к хозяйке? Не дозволю.

– Но откуда такие мысли, Доротея? О чем ты беспокоишься? Когда ты видела ее бродившей по дому? Не в ту самую ночь…

– Именно. Той ночью, когда, как говорят, помер мистер Роберт. Она разгуливала по дому в кромешной тьме. Понимаете, она очень хорошо знает, как все устроено в этом доме. Мы же тридцать лет прожили тут. За такое время успеешь изучить каждый закуток.

Фрэнсис снова села. Она прищурилась, а губы плотно сжались от внезапно пережитого испуга.

– Ты должна мне все рассказать! – потребовала она.

Доротея склонилась к ней ближе и заговорила тихо и монотонно:

– Помните, как в ту ночь повстречали меня у двери спальни мисс Филлиды. Вы еще обмолвились тогда, что хозяйке не следовало приезжать сюда, а я с вами согласилась, но объяснила: уж больно сердита она на мистера Роберта. А еще сказала вот о чем. Мол, хозяйка не хочет ложиться спать, а сидит у камина и вспоминает прежние времена.

– Да, помню. Продолжай.

– Вернулась, значит, я к ней. Она вроде как угомонилась, но заставить ее лечь мне не удавалось. Ее и то раздражало, и это. А я лишь уговаривала ее. Вскоре я вышла, а хозяйку оставила одну. Это всегда ей не нравилось, и я подумала, что хоть так приведу ее в чувство. Спустилась в кухню разогреть для нее немного молока. Норрис в ту ночь отсутствовал, и я разговорилась с миссис Сэндерсон и с Молли. Даже не знаю, долго ли там проторчала, но не менее часа. А когда стала возвращаться обратно со стаканом молока на подносе, то заметила, что весь свет в доме потушен.

– Кто же его выключил?

– Неизвестно. Тогда я решила, что мистер Роберт позаботился об этом. Сама не стала включать свет в холле, потому как тоже хорошо знаю дом и запросто могу ходить по нему в темноте. Я же по лестнице поднималась множество раз. Взошла на верхнюю площадку, толкнула дверь. «А вот и я», – говорю, сама же готова выслушать от нее всяких колкостей из-за долгого отсутствия.

Доротея сделала паузу и посмотрела на Фрэнсис.

– Но ее там не оказалось. В комнате было пусто. Я глазам своим не поверила. Она же была так слаба весь прошлый год! Я даже думала, что один только переезд сюда из Хэмстеда может дорого ей обойтись. Понимаете? У меня ум за разум зашел. Я поставила поднос с молоком на столик, а сама снова вышла, не зная, как мне поступить.

Она описывала все необычайно живо, и Фрэнсис представила старую служанку, стоявшую на пороге огромной темной спальни, где лишь угасавшие угольки в камине служили источником освещения.

– Я испытала жуткий страх! Я ведь знала только дом, но люди в нем оставались для меня чужаками. Каждую комнату изучила как свои пять пальцев, но понятия не имела, кого могу встретить в любой из них. В доме уже раздался шум, и мне вовсе не хотелось шуметь самой.

– Шум?

– То была ссора, если уж быть точной. Но такие слова мне не по нраву. Днем мистер Роберт позволил себе забыться в разговоре с хозяйкой. Несчастный! Прознав, что он умер, я, конечно, пожалела его, но все равно не простила бы того, что он наговорил ей в тот день, доживи я хоть до ста лет! И вот стояла я, не зная, как поступить, и вдруг услышала шаги в холле. Я сразу поняла, что это хозяйка. Ее походку я везде узнаю. Но я ушам своим не могла поверить. Я не слышала, чтобы она так проворно ходила, уже лет двадцать. Словно молодая леди. Я подбежала к лестнице и тихо окликнула ее, потому как не хотела разбудить весь дом. «Это вы?» – спросила я. «Да, это я», – ответила она, и даже ее голос помолодел. Я подумала опять, что у меня не все в порядке с головушкой. А потом поняла. Хозяйка буквально рассвирепела, и это придало ей сил. Я спустилась вниз, нашла ее и довела до спальни. Она тогда быстро успокоилась. Совсем не тряслась, как нынче. Вела себя тихо, хорошо соображала. И сразу велела мне отправить телеграмму.

– Она отдала это распоряжение именно тогда?

– Да. – Доротея похлопала Фрэнсис по колену. – И адресом снабдила. Говорю же, хозяйка в ту ночь лет на десять помолодела, хотя потом ей пришлось поплатиться за это, бедняжке моей. Она вдруг стала такой, как в давние времена. Ум острее иглы, а память… Моментально вспоминала любой факт, какой ей требовался. Вот вам пример. Вспомнила, что мистер Мейрик продиктовал ей когда-то свой адрес для телеграмм в Гонконге, а она записала его в свою черную записную книжку, лежавшую в бюваре. И заставила меня составить текст. «Возвращайся домой немедленно. Твое присутствие необходимо в силу новых событий. Габриэлла». Вот что у нас с ней получилось. Я пообещала ей отправить сообщение на следующий день. Вот почему послала Молли утром на почту с той бумажкой. У меня не было времени передать слова телеграммы по телефону или самой сходить на почту, поскольку хозяйка слегла от переутомления.

– Значит, телеграмму отправила Молли? Теперь ясно, откуда инспектору стало о ней известно. И по той же причине вы ее уволили, когда было обнаружено тело Роберта?

Доротея ухмыльнулась:

– Верно. Хотя я поступила глупо, как дура последняя. Когда его нашли, у меня голова пошла кругом. Я же не могла забыть, как хозяйка бродила по дому ночью. Не спрашивайте, что у меня в мозгах творилось. Сама до сих пор не разберу. И я решила не допустить, чтобы нашу Молли допросила полиция. И проще всего показалось избавиться от горничной, пока она не начала всем рассказывать о телеграмме. Я спустилась вниз и приказала ей собирать вещички. В дни моей молодости подобное происходило постоянно. Людей увольняли, и никого это не интересовало, никому не приходилось объяснять причин, почему кого-то выставили под зад коленом. Но я забыла, как сейчас все изменилось. Поднялся такой переполох, словно я решила избавиться от члена парламента, а не от простой уборщицы комнат. И вместо того, чтобы тихо спрятать концы в воду, я привлекла ко всему общее внимание. Мне пришлось пойти к хозяйке, а уж она сообразила, как выручить из беды нас обеих, моя прелесть.

Доротея замолчала, и на минуту в комнате установилась тишина, прежде чем Фрэнсис набралась смелости задать вопрос, не дававший ей покоя.

– Скажите, Доротея, а сегодня вы, случайно, не оставляли Габриэллу в одиночестве?

– Оставляла.

Старуха откинулась на спинку кресла. У нее напряглись мышцы лица, а губы беззвучно зашевелились еще до того, как она продолжила говорить.

– Всего-то на четверть часа, – уточнила она. – Хозяйка сидела в кресле и заснула. Или мне так показалось. С ней ведь ничего сразу не поймешь. Она мастерица на разные проделки. Я знала наверняка, что в том зале ее никто не потревожит, а мне захотелось лично проверить огонь в камине спальни. Она была сильно расстроена, и я не могла допустить, чтобы мы вернулись в холодную комнату. Я прошла тем же путем, каким и вы все, – мимо двери кабинета Мейрика, а потом спустилась вниз по лестнице к черному ходу. Перебежала через двор и попала на нашу кухню. Завела разговор с Норрисом и с двумя служанками. Он сказал, что недавно поднимался в спальню и проверял камин. Тут мне вдруг пришло в голову: Норрис ведь мог все подслушать, стоя за дверью в стенном шкафу. Хотя не уверена, слышно ли что-то сквозь ту дверь – такая она крепкая. А прислуга сгорала от желания узнать, что произошло во время вашей встречи, а я, уж поверьте, ни словечком не обмолвилась об этом. В кухне я задержалась минут на десять или пятнадцать, не более. А когда вернулась в галерею, там уже нашли мертвого мистера Лукара, и поднялся страшный переполох.

– Бабушка проснулась, когда вы снова увидели ее?

– Да. Она расхаживала по залу. Полная энергии, как сегодня вечером. Я опять заметила перемену в ней. Так и кажется, что эти печальные события дают ей новый интерес к жизни.

Ее голос затих. Она сидела в задумчивости. А потом рассмеялась:

– Какая же я глупая! Хозяйка не могла этого сделать. Даже если бы ее несчастный разум помутился и она решилась бы на что-то столь страшное, то не смогла бы. У нее нет силы. Это мы, мисс Фрэнсис. Мы – сумасшедшие. Нас так запутали и запугали, что мы лишились рассудка. Она не могла этого совершить. А кроме того, чем?

Фрэнсис вспомнила цитату из иллюстрированной исторической книги времен ее детства: «Если лезвие достаточно острое, даже ребенок сумеет вонзить его, мой лорд Берли».

– Но стала бы она делать это? – произнесла Фрэнсис. – Предположим, она смогла бы. Стала бы? Ты можешь вообразить ее убийцей?

Вопрос представлялся риторическим, и она была готова к возражениям служанки. Но реакция Доротеи оказалась неожиданной:

– Нет, если бы только не посчитала, что в ее возрасте ничто уже не имеет значения.

– Не имеет значения?

– А что может произойти с ней? Очень старые люди порой становятся странными, мисс. Они свыкаются с мыслью о собственной смерти и пускаются вразнос, совершая отчаянные поступки, как иной раз те, кто собирается вскоре эмигрировать. Хозяйка вбила себе в голову, что ее жизнь окончена и она наполовину уже существует в потустороннем мире. Я никогда прежде не встречала никого, кто относился бы к своему телу так, будто оно – старое платье, которое осталось доносить до лохмотьев. Поймите, сердцем хозяйка все еще молода, по-прежнему смелая и готова на решительные действия. И она нетерпелива. Это в ней главное. А потому я даже не знаю, на что она способна.

– Но не могла же она…

– Нет, моя дорогая, слава богу, не могла. – Доротея вытерла слезы. – Мне стало теперь намного легче, – призналась она. – Только пока держишь все в себе, тебя одолевают бредовые фантазии. Но стоит произнести их вслух, и понимаешь, насколько была глупа.

– Но кто-то же совершил это, – медленно произнесла Фрэнсис.

– Что? Да, конечно. Кто-то сделал. – Голос Доротеи прозвучал почти равнодушно. – Но ей никакие неприятности не грозят. Она сидит сейчас у огня. Ее ум прояснился. Сейчас я пойду и проверю, как себя чувствует Филлида. Если мы приглашаем в дом сиделок, то миссис Сэндерсон придется мне помочь привести комнату в порядок. А вы, милая, ступайте к своей бабушке. Скажите ей, я скоро тоже буду у нее.

Свобода ее движений казалась поразительной. Признание не только помогло облегчить ей душу, но и подействовало на физическое состояние. Доротея порывисто поднялась.

– Что ж, жизнь продолжается, – сказала она. – Я размещу медсестер в бывшей игровой комнате. Там тепло. Комнату согревает бак с водой. Ни о чем не беспокойтесь, дорогая. Все будет хорошо.

Фрэнсис вышла в коридор вместе с ней. На лестничной площадке они расстались, и она направилась к спальне Габриэллы. Фрэнсис шла медленно, с трудом. Доротея могла летать теперь как на крыльях, занимаясь обычными хлопотами по дому, но для самой Фрэнсис новые подробности дела выглядели пугающими. Зачем Габриэлла разгуливала по дому в ночь смерти Роберта? С какой целью? И где успела побывать?

Она вошла в затененную нишу перед дверью в комнату Мейрика и уже подняла руку, чтобы постучать, когда услышала, как Габриэлла с кем-то разговаривает. Пронзительный высокий голос звучал громко и властно, а слова доносились отчетливо даже сквозь дверь и слой кожаной обивки:

– Всю жизнь я поступала наилучшим для всех образом. И не вижу причин изменять себе сейчас. Кстати, тебе кто-нибудь говорил прежде, что ты похож на супруга королевы?

Фрэнсис замерла. Насколько она знала, в доме не было никого, кто мог бы сейчас находиться со старой леди. Она резко открыла дверь и вошла. И сразу же увидела Габриэллу. Та сидела лицом к двери в кресле с высокой спинкой, которое обернули шалью из лебяжьего пуха. Лампы излучали приглушенный свет, и лишь более яркое сияние огня в камине выделяло блеск ее черных глаз, отражалось в кольцах на пальцах, а постель у нее за спиной, как и большой платяной шкаф, почти полностью поглотила темнота.

Сначала Фрэнсис показалось, будто Габриэлла одна и разговаривает сама с собой. Она уже приготовилась столкнуться с еще одной проблемой, какую могло представлять столь странное поведение старухи, когда мягкое кресло, стоявшее на ковре как раз между ними, скрипнуло, спинка чуть подалась назад, и из него поднялся мужчина.

– Дэвид!

Его появление было настолько неожиданным, что Фрэнсис даже испугалась.

– Прошу прощения, – произнесла она, – но я думала, что вы…

– Под арестом, – усмехнулась Габриэлла. – Однако, как видишь, его либо освободили, либо ему удалось сбежать.

Дэвид встал у камина, держа руки в карманах и слегка наклонив голову. И хотя внешне его поза выглядела свободной, мышцы заметно напряглись, а лицо приобрело взволнованное выражение.

– Я уговаривал миссис Айвори полностью изолировать дом, оставив его пустым, – сказал он. – Всем необходимо покинуть его. Уволить прислугу. Если Филлида нездорова, нужно перевезти ее в больницу. Ты можешь пожить в отеле, Фрэнсис. Сама миссис Айвори вернется в Хэмстед. В доме не должно оставаться никого.

– Как? Сегодня же?

– Да, это следует сделать именно сегодня.

– Но это же невозможно, Дэвид! – воскликнула Фрэнсис, забыв, что ее присутствие здесь не предполагалось вообще. – Мы попросту не справимся. Кроме того, всем запрещено покидать дом. Нам предписано оставаться на своих местах до тех пор, пока мистер Бриди не закончит обследование галереи и вернется, чтобы снова допросить каждого из нас. Один полицейский дежурит в холле, а другой охраняет черный ход. Разве ты не заметил их, когда входил?

– Нет. Видишь ли… Я проник сюда другим путем.

– Я услышала его стук в дверь за стенным шкафом, – объяснила Габриэлла. – Подумала, что это полиция, и открыла дверь. Правда, он даже не потрудился рассказать мне, каким образом проник в личный кабинет моего сына.

Однако упрека в ее тоне не слышалось. Она говорила об этом как о мелком причиненном неудобстве, выяснять причины которого ей не позволяла вежливость.

Фрэнсис посмотрела на невысокий стенной шкаф, располагавшийся рядом с камином. Дверь снова оказалась заперта. На фоне дерева она отчетливо видела медный засов. Дэвид хмуро проследил за ее взглядом, но промолчал, и старой леди пришлось вернуться к основной теме разговора.

– Совершенно невозможно, – сказала она, удобнее пристраиваясь в кресле. – Но я осталась бы здесь в любом случае. Мне необходимо установить кое-какие факты.

В ее голосе прозвучало нечто новое, и Дэвид повернулся к ней. На мгновение показалось, будто он испугался, но, оценив ее внешнюю хрупкость и приняв во внимание преклонный возраст, сумел справиться с тревогой.

– Надеюсь, вы не собираетесь взять на себя роль сыщика, миссис Айвори? – пробормотал Дэвид.

Габриэлла, похоже, всерьез рассматривала такую возможность.

– Нет, – ответила она. – Нет. Но я любопытная старушка, а во всем этом ужасном деле есть одна деталь, которая представляется мне странной. Сначала Мадригал – несчастный, хотя и никчемный, найден мертвым с раной в груди. Затем несносный маленький мерзавец умирает подобным же образом. Любой здравомыслящий человек не может не прийти к заключению, что оба преступления совершены одним и тем же человеком. Причем убийца – некто, пребывающий либо в доме, либо в галерее по соседству. Пока все представляется очевидным. И любой пренебрегающий этими фактами просто глуп. Но вот что для меня совершенно необъяснимо. Оба здания тщательно обыскали не один раз, однако орудие убийства так и не нашли. Я долго размышляла над причинами, и мне в голову пришла идея, которая поможет установить истину.

Викторианский английский язык и бесхитростная разговорная интонация Габриэллы неожиданно придали фразе драматизма.

– Я не собираюсь ничего рассказывать ни вам, ни кому-либо другому, – продолжила она, – поскольку если я не права, то рискую совершить серьезную, непростительную ошибку. А потому задержусь здесь до тех пор, пока сама не разберусь в проблеме. Что с вами такое, мистер Филд?

Во взгляде Дэвида читалось предостережение, а заговорил он, с трудом подбирая слова:

– Это очень опасное заявление. Вы делились своими подозрениями с кем-либо еще?

Старая леди окинула его взглядом, а потом посмотрела на дверь внутри стенного шкафа.

– Так делились или нет? – повторил Дэвид вопрос, чуть повысив голос.

– Нет. Ни с одной живой душой. Но раз уж вы явились ко мне со своим предложением, мне необходимо было объяснить, почему оно меня не устраивает. А теперь извините, но я очень устала. Фрэнсис проводит вас вниз.

Так она неизменно просила оставить ее одну. И просьба не подразумевала никаких возражений, настолько безапелляционно звучала. Дэвид покорно двинулся к двери, но посреди комнаты снова повернулся к Габриэлле.

– Вы не должны так поступать, – произнес он. – Ради бога, подумайте обо всех остальных.

Черные глаза сверкнули в его сторону, и на секунду обоим молодым людям оказалось легко представить Габриэллу во времена полновластного могущества, когда ее мозг работал четче, чем у большинства других обитателей Лондона, а невероятная энергия оказывала влияние на судьбы многих людей.

– Мне необходим всего один день, – произнесла она так тихо, что ее никто не смог бы подслушать даже через самую тонкую дверь. – Всего один день.

– Что она имеет в виду? – прошептала Фрэнсис, когда они с Дэвидом покинули комнату.

Его рука тут же коснулась ее руки. Он не двигался, а продолжал стоять и вслушиваться, удерживая их обоих в тени ниши. Никого не было видно, хотя в доме царило оживление. Из холла доносились незнакомые голоса и чьи-то шаги. Фрэнсис услышала разговор Годольфина с какой-то женщиной. Потом вмешался доктор. Дэвид наклонился к Фрэнсис:

– В доме есть пожарная лестница? Отвечай как можно тише.

Фрэнсис замерла. До этого момента она не относилась к легкомысленному предположению Габриэллы, что Дэвид мог сбежать из-под ареста, серьезно. Он заметил выражение ее лица и опустил голову:

– Извини, герцогиня, но тут уж ничего не поделаешь. Так где у вас путь к спасению от огня?

– Там, дальше.

Фрэнсис ухватила его за руку и торопливо провела через самое узкое пространство лестничной клетки к крутым ступеням, ведшим на четвертый этаж. Оба молчали, пока не выбрались на крышу, встав в тесном проходе под каминной трубой. Было очень темно. Весь свет остался где-то внизу под ними, отбрасывая на крышу лишь причудливо изломанные тени. Их сразу атаковал ветер, пытаясь ухватиться за полы одежды и задуть в глаза печную сажу.

Фрэнсис вступила в желоб водостока, с трудом сохраняя равновесие.

– Отсюда пойдешь прямо, – хрипло сказала она. – Затем вдоль парапета доберешься до соседнего здания. Там располагаются служебные помещения, где сейчас никого нет, и твоих шагов никто не услышит. А на противоположной стороне того дома есть металлическая лестница. Где-то с высоты футов в восемь придется спрыгнуть, но ты ничем не рискуешь, если сделаешь все осторожно.

– Понятно. Спасибо.

– Ну, что же ты медлишь?

Дэвид нащупал в темноте плечо Фрэнсис и крепко сжал его. Еще долго он ничего не говорил, а лишь мягко раскачивался вместе с ней.

– Пойдем со мной, – наконец промолвил Дэвид.

– Куда?

– Мы можем отправиться в Голландию. Одному богу известно, во что я тебя втягиваю, но последуй за мной. Рискнем… Хотя это чистейший эгоизм с моей стороны.

– Почему?

Он негромко рассмеялся:

– Как же ты мила! Даже в такой момент! Так ты уедешь со мной?

– Не могу. Филлида больна, Габриэлла совершенно одинока… Нет, не могу. Мой долг оставаться с ними.

Дэвид отпустил ее.

– Да, – неожиданно согласился он. – Да, разумеется. – А затем заговорил с горячностью, какая никогда прежде не звучала в его голосе: – Фрэнсис, будь осторожна! Никого не слушай. Ни о чем не думай. А главное, никому ничего не рассказывай. Присматривай за Габриэллой. Постарайся сделать так, чтобы она не оставалась одна. Ни на минуту. Ты меня понимаешь?

– Да. Но чего ты так боишься?

– Ничего. Это как раз то, о чем тебе следует забыть. Оставь эти мысли. Отбрось их от себя. Превратись в бездумный овощ. Не думай вообще ни о чем. Не пытайся вычислить, сколько будет дважды два. И держи Габриэллу в узде. Уложи в постель и запри дверь, сама оставаясь снаружи.

– Ты собираешься отплыть в Голландию?

Дэвид тихо выругался.

– Я не должен был говорить тебе об этом, – сказал он. – Но сорвалось с языка, как случается с каждым из нас. Непростительно. Эта одна из тех вещей, о которых ты не должна никому рассказывать. Никогда. Обещай. Дай мне слово.

– Обещаю, – отозвалась Фрэнсис. – Честью клянусь.

Она услышала, как во мраке Дэвид шевельнулся, а потом вдруг склонился и поцеловал ее, снова обняв так крепко, что, несмотря на нахлынувшее на нее облегчение, она одновременно ощутила даже боль в тисках его сильных рук. А уже через секунду Дэвид оставил ее одну и двинулся вдоль края крыши.

Глава 17

– Они передают по радио очень точный словесный портрет, о чем приходится лишь сожалеть. Начали еще со вчерашнего вечернего выпуска новостей без двадцати двенадцать. Вот дурачок. У него же нет шансов сбежать. У нас слишком маленькая страна, чтобы спрятаться в ней надежно, – угрюмо сказал Годольфин и отодвинул от себя тарелку.

В столовой дома 38 стояла невыносимая духота, а включенный электрический свет вносил путаницу во время дня (дело шло к полудню), подчеркивая затянувшийся период безвременья, воцарившийся здесь уже давно. Фрэнсис, сидевшей по другую сторону стола перед нетронутой чашкой чая, опустив подбородок на сложенные перед собой ладони, события прошлого вечера уже представлялись бесконечно далекими. Сценой из прошлого, помнившейся смутно, однако наводившей страх. В доме был полный хаос. Привычный уклад жизни оказался окончательно нарушен, и создавалось ощущение, не оставлявшее нигде, что находишься внутри осажденной крепости.

Как только распространились известия о втором убийстве, толпа зевак вернулась на площадь. Только старомодные жалюзи, плотно закрытые, стали хлипким барьером между обитателями дома и любителями «жареного», терпеливо выносившими дождь и пронизывающий ветер.

Поданная еда представляла собой странную смесь – нечто среднее между завтраком и обедом. Миссис Сэндерсон старалась изо всех сил, но сейчас то, что они употребляли в пищу, являлось наименее важным из стоявших перед ними вопросов, а потому Норрис, с трудом сохраняя достоинство, сновал между кухней и столовой с подносами, где на старинном фарфоре и начищенном серебре соседствовали картофель, холодные сосиски, ветчина, джем и кофе.

Холл и лестничные площадки превратились в захваченную неприятелем территорию. Там власть принадлежала полиции. Сыщики с трудом сдерживали напор пытавшихся проникнуть в дом репортеров. И лишь одна из медсестер в накрахмаленном халате и в предусмотрительно заготовленной мягкой обуви проходила сквозь это скопище людей, спускаясь за водой в кухню и возвращаясь обратно.

Инспектор Бриди провел тщательный обыск в обоих зданиях. По его приказу были вскрыты полы и осмотрено пустое пространство под паркетными досками, взрезаны матрацы, размонтированы водосточные трубы. Но все было напрасно. Орудие, с помощью которого убили Роберта Мадригала, а затем и Генри Лукара, бесследно исчезло. Как будто его никогда и не существовало.

Никому в доме больше не удавалось выспаться. Бесконечные допросы продолжались часами, и первоначальное раздражение, которое они вызывали, сменилось мрачным терпением, только и позволявшим выносить их. Даже на прошедшем огонь, воду и медные трубы Годольфине эта пытка начала постепенно сказываться. Еще одна пара глубоких морщин пролегла по обе стороны его рта, а когда он хромал по дому, опираясь на трость, на руке, сжимавшей рукоятку, под желтоватой кожей вздувались вены.

Фрэнсис даже не представляла, как сама выглядит со стороны, но ее это не волновало. Бриди, с тревогой начавший ощущать, что почти влюблен в нее, видел призрачно-бледное создание с огромными, полными боли и тоски глазами. При каждом удобном случае он пытался заставить ее что-нибудь съесть, порой прибегая к командирскому тону.

– Молодой дурачок. Ведет себя как последний осел, – произнес Годольфин, но тут же одернул себя: – Простите мои слова, – добавил он. – Не следовало мне затрагивать эту тему. Как я понимаю, вы с ним помолвлены? Тогда лучше было промолчать.

Годольфин смотрел на Фрэнсис с нескрываемым интересом в темных глазах, и она подумала, как часто люди в моменты стресса отмечают ничего не значащие детали, например что белки глаз все еще оставались желтыми после перенесенной путешественником лихорадки.

Стоило Годольфину вспомнить о ее помолвке, и в нем вновь пробудилась волна энергии.

– Вам тоже следует сознавать, что вы занимаетесь самообманом, – заявил он. – Вы еще слишком молоды и не разбираетесь в таких вещах. Любовь – чувство, легко овладевающее каждым, но на самом деле под ней скрывается пустота. Стоит вам прожить со своим Филдом достаточно долго, как он наскучит вам до слез. Он ведь художник. А все живописцы окружены романтическим ореолом, но в сущности, если познакомиться с ними поближе, они не более чем простаки, склонные к бродячему образу жизни и до крайности обидчивые. Да еще и непрактичные. Взять, например, этот его безумный побег. Чего он так перепугался? Против него у полиции нет ни единой улики, никаких доказательств. И хорошо, что вы избавились от него. Я не жду от вас немедленного согласия с моим мнением, но рано или поздно вы придете к такому же выводу. Вы же разумная девушка. И опять-таки, как я уже говорил, взгляните на любовь в общем виде. Я познал ее. Прекрасное ощущение, пока продолжается, но оно быстро исчезает. И это самое главное, о чем следует помнить. Ты любишь всем сердцем несколько лет, но потом бросаешь на предмет своей любви взгляд со стороны, и он предстает перед тобой в ином свете.

Фрэнсис глубоко вздохнула. Столь пламенная речь из уст знаменитой личности дохнула на нее горячим жаром печи. У нее закружилась голова, подкатила тошнота к горлу. Годольфин пересел в другое кресло, поближе к ней, и, предвидя, что он готовит новую атаку, она невольно подалась назад. Причем Годольфин не питал к ней недобрых чувств, но идея настолько овладела им, что в своей обычной манере он собирался донести ее до Фрэнсис в полной мере.

– Если бы только ему хватило здравого смысла остаться, – продолжил он. – Допустим, дошло бы даже до суда. Разве вы не встали бы на его защиту? Или я? Филлида и старая леди? Разумеется, мы все поддержали бы его, пусть только для спасения собственной репутации. Человек уравновешенный понял бы это.

Фрэнсис готова была разрыдаться. Его слова наводили ужас, и она поднялась, с трудом дыша. Но стоило ей повернуться к выходу, как дверь открылась и появилась мисс Дорсет, которая вела за собой Доротею. Обе женщины выглядели изможденными и неопрятными. Мисс Дорсет производила впечатление человека не столько нуждавшегося в смене одежды и в правильной шнуровке туфель, сколько в душевном покое.

– Я заставила ее спуститься вниз, – сообщила она. – Ей обязательно нужно что-то съесть, иначе она не выдержит. Норрис сказал, здесь есть свежий кофе.

– Конечно. – Фрэнсис подставила для старой женщины кресло.

– Я не должна была спускаться сюда, – проворчала Доротея, с неохотой берясь за чашку, – но миссис Айвори задремала, а миссис Сэндерсон пообещала побыть с ней. Ну и ночка нам выдалась! Вряд ли она вообще сомкнула глаза хотя бы на минуту, и мне с трудом удавалось не позволить ей выходить из комнаты. Все это убьет ее. Я ей сказала: вы ведете себя как непослушный ребенок, а не как достойная пожилая леди. Она вбила себе в голову какую-то мысль. И потому так взбудоражена. Мне померещилось, что она сейчас же выскочит из постели, когда полицейский спросил, могла ли воспользоваться дверью в стенном шкафу мисс Дорсет.

Фрэнсис и Годольфин посмотрела на нее, и мисс Дорсет покраснела.

– Инспектор считает, что лучше не выходить на улицу, – сказала верная секретарша. – Толпа только и ждет появления женщины.

Фрэнсис выпрямилась в кресле:

– Вы имеете в виду меня?

Мисс Дорсет положила ладонь на ее руку.

– Но ведь это мистер Филд сбежал, – мягко промолвила она. – Поймите, эти люди не умеют думать. Их увлекает любое событие. Не обращайте на них внимания. Все утрясется, поверьте. Я только что узнала новости. Мистера Мейрика отпустили из карантина, и он уже на пути сюда. Вылетел сегодня утром, приедет к нам около четырех часов. Я чуть не расплакалась, прочитав сообщение. Бог услышал наши молитвы.

Она с таким счастливым видом поделилась своим известием, что присутствующие обменялись скептическими взглядами. А Доротея бесхитростно высказала вслух то, о чем все подумали:

– Я буду очень рада снова увидеться с ним, но вот только не знаю, что он сможет сделать, бедняга. Теперь уже никто не сможет ничего поделать, если хотите знать мое мнение.

– У нас, по крайней мере, появится человек, который посоветует, как нам быть дальше, – слова мисс Дорсет прозвучали так, словно лично ей больше ничего и не требовалось.

Ее вера в Мейрика была настолько несокрушимой, что, вопреки скептицизму, приободрились все, и атмосфера стала менее тягостной. Но стоило раздаться громкому стуку в дверь, как всеобщий страх вернулся.

Появился Бриди собственной персоной. Он тоже провел ночь без сна и не успел побриться, но, если не считать серой щетины вокруг подбородка, в остальном он выглядел как всегда подтянутым. Все почувствовали разочарование, когда Бриди с порога не сказал им вообще ничего, но принял из рук Фрэнсис чашку кофе с такой радостной благодарностью, что ей показалось – только за этим он и пришел сюда. Его присутствие заставило женщин замолчать, зато Годольфин ухватился за возможность задать интересовавшие его вопросы:

– Есть какие-то новости по поводу Филда?

– Нет. Пока нам не известно ничего нового об этом глупом молодом человеке. – Инспектор пребывал в благостном настроении, а его голос с северным акцентом только всех встревожил своим дружелюбием.

– Как вы считаете, вам удастся поймать его?

– Естественно. Здесь не может быть никаких сомнений. Это всего лишь вопрос времени. Сбежать от нас никому не под силу. Меня куда больше тревожат журналисты. Поистине, их наглости нет предела. Одного мы только что отловили на крыше вашего дома. Но с ним не оказалось молодой леди, чтобы помочь улизнуть от нас. – Бриди рассмеялся, глядя на Фрэнсис. – Где ваша хозяйка? – вдруг громко спросил он у Доротеи.

– Она у себя с миссис Сэндерсон, сэр.

– Вот оно как? Впрочем, она всегда была разумной старушкой. Хотя иногда…

Бриди замолчал, потому что дверь приоткрылась и в образовавшуюся щель просунул голову инспектор Уитерс. Его лицо выражало живейшее любопытство.

– Там у входа ждет молодой человек, который утверждает, что ему необходимо срочно встретиться с мистером Годольфином по важному делу, – сообщил он. – Речь идет о жизни и смерти, так он изволил выразиться, – добавил Уитерс с ноткой подозрительности в голосе.

– Неужели? – Годольфин взялся за трость и поднялся из-за стола. – Кто это может быть? О чем еще он вам рассказал?

– Он ничего больше не говорит, – ответил Уитерс раздраженно. – Просто дожидается там вас и клянется, что дело срочное. Ему удалось прорваться мимо наших сотрудников.

– Уже иду. Где он? Вы впустили его в холл?

Годольфин удалился с поразительным проворством. Двое полицейских обменялись многозначительными взглядами, после чего Уитерс тоже ушел.

Бриди вернул пустую чашку хозяйке с благодарным кивком.

– Я не большой любитель кофе, если честно, – сказал он, – но эта чертова работа вызывает жажду.

Его необычайно дружеское отношение, как ни странно, вызывало у присутствующих страх, и Фрэнсис приняла чашку дрожавшей рукой. Позвякивание чашки о блюдце привлекло внимание Бриди, и он улыбнулся:

– Не надо так волноваться. Дело действительно внушает страх, но мы приближаемся к разгадке всех тайн. Здесь тоже нет места ни малейшим сомнениям. Нам предстоит пережить несколько тревожных часов, но, уверяю вас, сегодня ночью вы все будете безмятежно спать в своих постелях, и больше никто не подвергнется опасности быть убитым.

– Вы уверены, инспектор? – Мисс Дорсет склонилась через стол, и в ее бесцветных глазах мелькнуло любопытство.

– Разумеется, – ответил он. – Четыре часа дня. Вот крайний срок. К тому времени мы будем знать почти все об этой трагедии. Кстати, мисс Дорсет, информация лично для вас. Телефоны в этом доме, как и в соседнем, прослушиваются.

Эффект, который произвели на нее эти простые слова, был поразительным, и Бриди не без удовольствия наблюдал, как его ловушка захлопнулась. Лицо мисс Дорсет побелело, она плотно сжала губы и тяжело опустилась в кресло.

Напряжение снял оглушительный взрыв смеха из-за двери, а потом в нее вместе вошли Уитерс и Годольфин. Оба были веселыми, хотя Годольфин пытался сдерживаться, а инспектор продолжал хохотать, не скрывая своих чувств. Бриди посмотрел на них с неодобрением.

– Наслаждаетесь шуткой? – произнес он.

– Да, сэр. – Уитерс снова стал серьезным. – А причиной послужил невероятный энтузиазм того паренька, который явился сюда, – добавил он, и Годольфин опять рассмеялся.

– Этот молодой парень – торговец автомобилями из салона, расположенного на соседней улице, – объяснил он. – Я хотел приобрести у них новый «Паккард», и вчера они позволили мне совершить на нем пробную поездку. Но когда я вернулся, в доме воцарился переполох. Я же обещал молодому бизнесмену позвонить утром, но напрочь забыл об этом.

– Он прорвался через наш двойной кордон, – пробормотал Уитерс. – Тот еще бизнесмен!

– Теперь он появится здесь не скоро, – заявил Годольфин. – Подобный напор всегда только злит меня. Надо не иметь в мозгах ни одной извилины, чтобы пытаться навязывать свой товар потенциальному покупателю в такое время.

– Вероятно, он получает крупные комиссионные с каждой сделки, – тихо заметила мисс Дорсет.

– Разумеется, немалые! – презрительно бросил Годольфин. – Вот почему он поступил глупо, поставив наш уговор под угрозу срыва.

Они все находились в взвинченном состоянии, когда достаточно малейшего повода для возникновения перепалки, и Бриди, чтобы пресечь ее, громко стукнул кулаком по столу.

– Ничего особенного, – сказал он, поднимаясь из кресла. – Просто молодой человек поторопился, вот и все. Ему следовало явиться позднее.

– После четырех часов, – со вздохом сказала Фрэнсис.

– После четырех часов, – повторил Бриди.

На лице инспектора Уитерса отразилось изумление, и Фрэнсис добавила к своим наблюдениям еще одно: Бриди озвучил информацию, до сих пор считавшуюся официальным секретом. Интересно, почему он это сделал?

– Значит, это решающий час? – воскликнул Годольфин. – Я не знал об этом. А что нам делать до той поры?

– Ничего. – Бриди собрался развить тему, но ему помешала распахнувшаяся дверь, и в столовую ворвалась разъяренная женщина.

Медсестра Кинг была крупной дамой со смуглым оттенком кожи и с густыми бровями, сросшимися на переносице. Ее халат производил такие звуки, словно его сшили из листов плотной бумаги, а видневшиеся из-под него покрасневшие руки выглядели очень сильными. Она явно не принадлежала к числу людей, легко сносивших обиды. А в этот момент к ее гневу добавилось еще и удивление. Она встала на пороге и сообщила:

– Я увольняюсь. Если мое слово здесь ничего не значит, мной помыкают, как обычной служанкой, обзывают по-всякому, выставляют из комнаты моей пациентки, будто я здесь не для того, чтобы ухаживать за ней, а приставлена шпионить, то мне лучше сразу уйти. Никто не потерпел бы к себе такого отношения, и от меня не ждите бесконечного терпения.

– Конечно же, вы правы. – Фрэнсис подошла к ней. – Вы правы во всем, сестра. Она ведь очень больна. Пережила шок. Разве доктор не предупредил вас? Она сама не ведает, что говорит.

– Пусть даже так. Пусть так, мисс Айвори, но я все же заслуживаю хотя бы немного уважения. Мне пришлось трудно с миссис Мадригал, чтобы мной начала командовать еще и вторая пациентка!

– Черт побери! – Бриди рванулся с места так резко, что опрокинул кресло. – О ком вы говорите, сестра?

– О, я не жалуюсь на свою основную подопечную. – Она стала пунцовой от стыда, вообразив, будто кто-нибудь мог заподозрить ее в этом. – Я не имею привычки обращать внимание на слова, которые мои пациенты произносят в бреду. Но когда является кто-то из жильцов дома и приказывает мне выметаться из комнаты, словно я какая-то девчонка-практикантка, тут уж мне не сдержаться. «И не смейте подслушивать под дверью, милочка, – говорит она мне. – Чтобы и ноги вашей тут не было». Со мной так никто не разговаривал!

– Габриэлла! – воскликнула Фрэнсис. – Видимо, миссис Сэндерсон покинула ее.

– Боже милостивый! – крикнул Бриди, развернулся и бросился в холл.

Уитерс последовал за ним.

Его реакция не нуждалась в комментариях, и они все устремились к широкой лестнице, охваченные страхом. На верхней площадке они прошли мимо Уитерса. Он стоял в углу и разговаривал с констеблем, который нес дежурство рядом с комнатой больной. Полисмен бормотал оправдания, не способный внятно объяснить, почему престарелой женщине удалось запугать его.

Дверь спальни была распахнута. Первой внутрь вошла Доротея, а остальные столпились у нее за спиной. Филлида лежала, откинувшись на подушки, с лицом белее простыни, а на другом краю кровати сидела Габриэлла, выглядевшая хозяйкой положения. Никто давно не видел ее такой. Она замерла, погруженная в свои мысли, завернувшись в шаль из белой шерсти. Со стороны Габриэлла очень напоминала фигурку нэцкэ, но вот только главной чертой ее облика перестала быть старческая хрупкость тела. Напротив, она лучилась энергией и жизненной силой. Хотя ее лицо так густо покрывали морщины, что возраст почти не поддавался определению. Такими же нереальными бывают лица престарелых итальянских крестьянок. Но глаза ярко сияли опасным блеском.

Бриди смотрел на нее с суеверным трепетом, и впервые всем стало ясно, до какой степени случившееся потрясло его. Фрэнсис взглянула на Филлиду, но лежавшая в кровати женщина с открытыми, но ничего не видящими глазами не узнавала ее. Тогда Фрэнсис обратилась за помощью к медсестре. Та приблизилась к кровати и после мимолетного осмотра сделала жест рукой. Всем следовало незамедлительно покинуть помещение, или она уже ни за что не могла ручаться.

Ее тревога передалась Бриди, который откашлялся, прочистив горло, и негромко произнес:

– Нам нужно положить всему этому конец. И не надо никаких вопросов. Некоторое время я обязан не сводить глаз ни с одного из вас, а поскольку разорваться я не в состоянии, придется собрать всех в одном месте. Прислугу тоже. Мы спустимся в главную гостиную и будем находиться там до четырех часов.

– Только не она! – Впервые в жизни Доротея забыла об отведенном ей месте и положении, которое сама с гордостью именовала службой в благородном семействе. Ее квадратное лицо налилось кровью. – Она никуда не пойдет. Только через мой труп. Она очень стара. И не в себе. Неужели вы сами не видите, что такую старую женщину нельзя мучить? Она станет невменяемой и наговорит вам невесть чего. Я провожу ее к ней в спальню. Вы отведете ее вниз только через мой труп!

– Спасибо, Доротея. Ты сказала вполне достаточно, – тонкий голос отдавал холодом. – Я непременно спущусь в гостиную, как предложил инспектор. Есть пара идей, которые я хотела бы высказать.

– Но мне показалось, что вы очень плохо себя чувствовали, когда мы в последний раз с вами общались, – тихо произнес Бриди.

Габриэлла одарила его одной из своих наиболее утонченных улыбок:

– Возможно, я чувствовала себя нормально. Возраст – странная штука, мой дорогой друг. Иногда вдруг наступают моменты, когда ты внезапно больше не ощущаешь себя такой уж старой.

Детектив недоуменно заморгал, а старая леди разразилась смехом победительницы. Легкое движение в противоположном конце комнаты отвлекло внимание Бриди, и он повернулся как раз вовремя, чтобы заметить, как мисс Дорсет бочком пытается перебраться ближе к двери. Он окликнул ее, и она замерла.

– Ну, я-то едва ли вам понадоблюсь, – сказала мисс Дорсет.

– Это касается каждого, – напомнил Бриди. – Я должен собрать там всех.

– Но я не могу. У меня назначена важная встреча после половины четвертого.

– Если вы хотели встретить поезд мистера Мейрика, то уж, извините, вынужден просить вас изменить планы.

Мисс Дорсет недолго колебалась и, как показалось, обдумывала, следует ли оспорить его решение.

– В гостиную проведена телефонная линия, – добавил Бриди. – Я отдам распоряжение, чтобы ваши деловые звонки переводили туда.

И это простое предложение с ударением на слове «деловые» произвело нужный эффект. Мисс Дорсет стояла и хлопала глазами в растерянности, а потом хрипло пробормотала:

– Что ж, будь по-вашему.

Глава 18

Все направились в главную гостиную, как старомодная семья, собиравшаяся на общую молитву. В их движениях ощущалось такое же смутное недовольство, такое же смирение перед навязанной им необходимостью. Норрис включил свет, потому что зимой уже в послеобеденное время за окнами темнело, а поспешность, с которой миссис Сэндерсон и Молли задернули на окнах тяжелые шторы, снова напомнила о толпе зевак, по-прежнему не покидавшей площади. Фрэнсис ощущала легкий испуг, когда думала об этих странных людях. Зловещие сами по себе мотивы поведения отдельных личностей уже мало занимали ее. Она рассматривала их как единое сборище представителей общества, наделенных стадным инстинктом, готовых сколько угодно ждать, пока не восторжествует закон, согласно которому существовало все их племя. Двое людей были убиты, и они вправе были рассчитывать, что преступника поймают, осудят и повесят. Конечно, они не могли сами стать участниками освященного веками ритуала, однако стремились увидеть, как его осуществят. Их присутствие вносило элемент зрелища, а потому, хотя Фрэнсис сама оказалась по другую сторону рампы, она старалась воспринимать происходящее беспристрастно, поставить себя на место в зрительном зале перед ярко освещенной сценой.

Габриэлла заняла самое просторное кресло у камина. Около нее встала Доротея. Ее ничто не смогло бы заставить тоже присесть куда-нибудь, и ее фигура, крупная и внушительная, отделяла хозяйку от присутствующих в комнате.

Фрэнсис пристроилась в углу в честерфилдском кресле, Годольфин прислонился к подлокотнику, а мисс Дорсет нашла для себя место поближе к столику, на котором стоял телефонный аппарат. Трое слуг расположились на стульях вдоль стены при входе. Они соблюдали порядок старшинства в доме и со стороны выглядели членами жюри присяжных, хотя старательно делали вид, будто не имеют к делу никакого отношения.

И лишь когда Бриди сел за письменный стол времен Людовика XV, Уитерс по правую от него руку, Фрэнсис впервые обратила внимание на часы. Позолоченный циферблат с цветочным рисунком был ей хорошо знаком, как и сама эта комната, но сегодня он представлялся чем-то новым и угрожающим.

Стрелки показывали половину третьего – она не предполагала, что уже так поздно, и поежилась в своем плетеном кресле. В гостиной возникла напряженная атмосфера. Казалось, всем здесь тяжело дышится. Представлялось, что каждый ощущал то неприятное покалывание в ступнях ног, какое часто предшествует моменту сообщения плохих новостей.

Фрэнсис перевела взгляд на огонь в камине. Появилось ощущение, что она находится в самолете, у которого отвалилось шасси. Топлива хватит на полтора часа, а потом – неизбежная катастрофа, и пассажирам ничего не останется, кроме ожидания.

– Это нарушит полицейский протокол, если я начну допрашивать кого-либо из свидетелей в присутствии других, – произнес Бриди с добродушной улыбкой. – Но тем не менее я не собираюсь держать вас просто так до четырех часов, а потому решил прочитать нечто вроде лекции на тему двух совершенных преступлений. Если затрону тему, в которой не до конца уверен, то рассчитываю на вашу помощь.

Простые слова и доверительная улыбка казались столь наивными, что всех обманули, кроме Фрэнсис, уже однажды сталкивавшейся с манерой поведения Бриди.

– Превосходная идея, – промолвила Габриэлла с оттенком снисходительности и покровительства в голосе.

– Итак, начнем, – сказал Бриди с все той же обманчивой добротой в глазах. – Поскольку никто из вас не владеет мастерством и приемами профессионального следователя, мне придется дать несколько пояснений самого общего характера. Рассматривая преступления, ставшие шокирующими для вас, поскольку были совершены в вашем ближайшем окружении, я бы хотел, чтобы вы представили огромных размеров квадратную доску с наполовину собранной на ней картиной-головоломкой. И тогда вы сразу обратите внимание, что в ней явно не хватает портрета человека, лица, которое бы сделало картину завершенной.

Он замолчал, в его глазах мелькнуло лукавство.

– Да, не хватает головы человека со знакомыми чертами лица.

Теперь его улыбка производила неприятное впечатление на присутствующих.

– Фрагменты головоломки находятся в руках разных людей, и большинство из них присутствуют сейчас в этой комнате. Причем каждый, рассматривая свой фрагмент в отдельности, считает его загадочным, но как только все они окажутся выложенными на стол, уголки и овальные вырезы начнут попадать один в другой, а потом постепенно появится лицо. Любопытно, не правда ли?

– Впечатляющая работа, сэр, – пробормотал Годольфин еле слышно, но обращаясь при этом к Фрэнсис, которая его слов не разобрала.

Ее взгляд теперь был устремлен на часы. Прошло еще пятнадцать минут.

– Прежде всего, – добавил Бриди, – нам важно определить форму головы. Это главное. Конечно, нужно получить и задний план, общий вид, но особое искусство в завершении такого рода головоломок заключается в том, чтобы отбросить затем все лишнее. Я не слишком сложно выражаюсь?

– Отнюдь нет, – резко ответила Габриэлла. – Нам все ясно. Извольте продолжать.

– Рад слышать это, мадам, – Бриди отреагировал на ее реплику с удовлетворением. – Так, а теперь о конкретных деталях. Три недели назад мистер Роберт Мадригал исчез. Позднее его труп обнаружили в стенном шкафу, и в тот же день Генри Лукар отплыл в Нью-Йорк. Однако, как только получил известие о случившемся, он немедленно вернулся, причем по доброй воле. После допроса в полиции ему разрешили отправиться домой. На следующий день Лукар собрал нечто вроде совещания родственников и сотрудников Роберта Мадригала, а затем был сам таинственным образом убит тем же орудием, жертвой которого стал его босс. Прискорбное происшествие имело место всего через несколько минут после окончания совещания, пока большинство его участников находились в галерее. Это неоспоримый факт. Теперь устраним фактор, являющийся здесь лишним. Убийство Генри Лукара не заслуживает нашего первоочередного рассмотрения, и я объясню вам причину. Генри Лукар был негодяем и шантажистом, это нами доказано. Мы собрали улики, показывающие: на протяжении длительного периода времени Роберт Мадригал выплачивал значительные суммы, и они по датам совпадали с поступлением денег на счет в банке мистера Лукара. Нам известно также, что незадолго до исчезновения мистер Мадригал с мистером Лукаром находились в галерее, когда неизвестный человек повредил ножом одно из полотен мистера Филда. Это стало последним из серии подобных инцидентов. Их целью, как мы допускаем, послужило стремление мистера Лукара оказать давление на мистера Мадригала, дать ему обоснование серьезности нового и более крупного вымогательства со стороны подчиненного. Так сказать, демонстрацией силы и власти, если вы меня понимаете.

– Понимаем! – бросила Фрэнсис, и детектив одарил ее очередной улыбкой.

– Пока все выглядит запутанно, – продолжил он, – но уже скоро клубок развяжется. Итак, мистер Лукар являлся шантажистом, а посему едва ли мог расправиться с мистером Мадригалом, не выжав из него всех нужных ему денег до последнего пенни. Более того, убежден, что Лукар действительно покинул Англию до того, как узнал о смерти Мадригала. Но как только новости им были получены, он поторопился вернуться домой, доказать свое алиби и снова взяться за шантаж. Каким образом он возымел такую мощную власть над мистером Мадригалом, нам неизвестно, зато мы прекрасно осведомлены, что этот великий секрет он делил с кем-то еще. И, следовательно, знал, кто убил Мадригала. Как только Лукар услышал об убийстве, он мог сразу назвать имя преступника и, когда созвал совещание, дал это недвусмысленно понять кому-то из присутствовавших. Был ли то сам убийца или сообщник, роли для нас не играет. Достаточно было намека, что ему известна правда, и уже через час он сам оказался мертв. Вот такая история. Мы выяснили мотив, а со временем установим и человека, совершившего убийство Лукара, но пока оставим Лукара. Как только соберем из фрагментов портрет на нашей головоломке, сможем вернуться снова к этой загадке.

Он замолчал, чтобы посмотреть на часы, и присутствующие последовали его примеру. Пять минут четвертого. Мисс Дорсет высморкалась в платок. Слуги, чувствовавшие себя не слишком уютно в обществе хозяев, ерзали на стульях.

– Основная же картина, – спокойно продолжил Бриди, – имеет в центре изображения убийцу Роберта Мадригала. Элементы головоломки уже попали в мои руки, и с их помощью я сумел сложить внешний фон картины, окружающий ее центр. Первое, в чем мы нуждаемся, это определить мотив убийства. Руководства по криминалистике указывают на семнадцать основных мотивов, но я никогда не забивал себе голову никакими другими из них, кроме трех основных – любовь, деньги и месть. А из этих трех, если судить по моему опыту, главным являются деньги. Вероятно, я удивлю кое-кого из вас, заявив, что вы все имели денежный мотив для устранения мистера Мадригала.

Бриди произнес последнюю фразу небрежно, словно констатировал научный факт, и поспешил продолжить до того, как раздадутся протестующие возгласы присутствующих:

– Мадригал постепенно подводил вас всех к финансовому краху. И если бы не были приняты решительные меры, он довел бы фирму до банкротства и ликвидации. Некоторые из вас понимали ситуацию, другие – нет, но для внесения полной ясности в вопрос я изложу факты прямо и недвусмысленно. Много лет назад Роберт Мадригал вложил свое состояние в фирму семьи Айвори, которая понесла ощутимые потери в результате войны и последовавшего затем экономического спада. Ему удалось добиться влияния, войдя в исполнительное руководство компании, но вот только он показал себя деятелем опасным для бизнеса, не умевшим вести дела. Это ведь так? Подтвердите, мисс Дорсет.

– Да, с самого начала, – тихо промолвила она.

– Естественно, мистер Мейрик Айвори был глубоко обеспокоен. Уже на раннем этапе сотрудничества мистера Мадригала с фирмой, когда никакие предостережения и иные меры не возымели нужного эффекта, он сделал все, чтобы, скажем так, направить энергию Мадригала в другое русло, и даже убедил его отправиться в длительное зарубежное путешествие. Однако по возвращении домой Мадригал ухитрился быстро разрушить положительные результаты, достигнутые за время его отсутствия. Главным недостатком Мадригала являлось тупое и непреодолимое упрямство. В большинстве случаев, если в руководстве фирмы возникают принципиальные разногласия между двумя основными партнерами, один из них собирает средства, чтобы выкупить пакет акций, принадлежащий второму, а мистер Айвори, как выясняется, за последние два года несколько раз предпринимал подобные попытки. Но, как мы отметили, мистер Мадригал всегда проявлял упрямство. Даже досконально зная о тех убытках, которые несла компания, он упорно видел их причину в консерватизме мистера Айвори, а не в своих необдуманных решениях, подводивших фирму к разорению. Даже собственная жена просила его проявить здравый смысл, но он не внимал ее мольбам, и таким положение дел оставалось до вынужденного отъезда мистера Айвори в Китай. Не будем забывать, что его командировка была вызвана необходимостью решить важные вопросы, и представлялась неизбежной, хотя полностью оправданной. Превосходная коллекция произведений живописи на шелке из императорского собрания вскоре выставлялась на продажу, и мистеру Айвори следовало принять личное участие в торгах. А тем временем руководств фирмой перешло под контроль мистера Мадригала. Как только его старший партнер покинул пределы нашей страны, Мадригал стал совершать все более и более опрометчивые поступки. Он изымал из оборота компании огромные суммы, которые, как мы теперь знаем, отправлялись в карманы Лукара, а его манера поведения вызывала тревогу среди тех, кто наблюдал за ним.

Бриди вынул из кармана часы и положил перед собой на стол так, чтобы откидная крышка с гравировкой в виде охотничьей сцены скрывала циферблат от сидевших поблизости людей.

– Поистине, – сказал он, – мало что деморализует человека сильнее, чем когда он видит, как его кусок хлеба с маслом небрежно отбирает дурак, не поддающийся контролю. Как правило, дураки управляемы. Их можно либо уговорить, либо запугать, вернув хотя бы какое-то здравомыслие. Но есть и тот тип идиотов, которые совершенно несносны. Как только в руках такого экземпляра оказывается штурвал корабля, он не уступит его никому. Темперамент не позволит. Он скорее сам направит судно на скалы и потерпит кораблекрушение, чем освободит место штурвального другому. Недоумок способен заставить даже самого кроткого из нас задуматься о том, чтобы прибегнуть к насилию. А фирма, подобная вашей, компания с историей, традициями и репутацией, порождает среди сотрудников излишне ревностную преданность. Я упоминаю об этом, поскольку многие из вас активно работали на фирму и знали реальное положение ее дел. Мисс Дорсет, к примеру. Как и миссис Мадригал. Да и вы тоже, миссис Айвори, если не ошибаюсь.

– Да, я обо всем знала, – тихо ответила старая Габриэлла.

Если это признание принесло Бриди удовлетворение, он ничем не выдал его.

– И меня не удивило бы, если бы вы делились озабоченностью и тревогой со своей помощницей, которая преданно служит вам почти всю жизнь.

– Да, я тоже все знала, – кивнула Доротея.

– Как и вы, – Бриди резко повернулся в сторону Норриса. – Вы служите здесь уже двадцать лет. Наверное, и от вас не укрылась сложность положения компании.

Дворецкий поднялся. От нервного напряжения он побледнел, а его слова звучали нечетко:

– Верно… Да, сэр. Я имел счастье… Пользовался полным доверием мистера Мейрика много лет. Думаю… Да, можно считать, что я кое-что знал о… сути вопроса.

– Да! – Бриди посматривал то на свои часы, то на циферблат настенных. – Но самое главное, что обо всем знал мистер Мейрик. Он всегда оставался главным действующим лицом. Отправился в Китай… То есть, если выражаться точнее, покинул Англию за четырнадцать недель до того, как Мадригал умер. В дни моей молодости Китай представлялся таким же далеким, как звезды, но даже сейчас многие относятся к этой стране как к континенту, почти не связанному с Западным полушарием. Однако с появлением аэропланов расстояние сократилось, а кто-то даже скажет, что оно вообще перестало иметь значение. Позвольте ознакомить вас с любопытными фактами. Самолетом компании «Империал эйруэйз» можно добраться от Гонконга до Бангкока всего за четырнадцать часов. Время в полете от Бангкока до Калькутты составляет девять с половиной. От Калькутты до Карачи еще девять часов, а из Карачи уже появляется возможность добраться до Саутгемптона менее чем за три дня. Должен отметить – это не доказательство, а лишь новый фрагмент головоломки, который может не совпасть с другими ее фрагментами, и я хотел…

– Я решительно протестую!

Формально выраженное, но в то же время исполненное драматизма возражение, донесшееся из противоположного угла комнаты, изумило присутствующих. Все повернулись к мисс Дорсет. Ее лицо покрылось красными пятнами, а губы задрожали. Неожиданно телефон, стоявший на столике, зазвонил и наполнил своими резкими звуками комнату. Бриди улыбнулся:

– Ответьте же!

Мисс Дорсет сняла трубку трясущейся рукой. Все наблюдали, как постепенно мрачнело ее лицо.

– Да, – произнесла она. – Да, мисс Дорсет слушает. Да, я заказывала этот звонок. Из фирмы «Айвори лимитед» на Саллет-сквер. Да, понимаю. Спасибо.

Она медленно положила трубку, и щелчок при разъединении связи на линии разнесся по всей гостиной.

– Ну и как? – поинтересовался Бриди. – Получили ответ на свой вопрос? – Мисс Дорсет хотела что-то сказать, но лишь молча кивнула. – Ваши подозрения подтвердились?

– Я… Не спрашивайте меня ни о чем.

Она рухнула в свое кресло и закрыла лицо руками.

– Бедняжка, – проговорил Бриди, а потом продолжил: – Теперь нам необходимо рассмотреть события того вечера, когда было совершено преступление. Известно, что последним, кто видел Роберта Мадригала живым, был Дэвид Филд.

Фрэнсис готовила себя к этому, но при упоминании его имени вздрогнула. Снова посмотрела на часы, заметив, что минутная стрелка миновала нижнюю точку циферблата и начала подниматься вверх. Бриди бросил на нее внимательный взгляд и произнес:

– Вы знаете, что тогда произошло. Мистер Филд пришел к мистеру Мадригалу поговорить о своей помолвке с мисс Айвори. Разговор происходил в садовой комнате, занавески на окнах остались незадернутыми. Но, вероятно, не всем известно о присутствии при их беседе Генри Лукара, который тоже обменялся несколькими словами с мистером Филдом. Не слишком приятными, естественно. Филд вообще возражал против вовлечения Лукара в обсуждение столь деликатной темы. Грубые манеры Лукара оскорбляли мистера Филда, а потому он поспешил бесцеремонно выставить незваного гостя за дверь. Лукар удалился. Филд, хотя и художник по профессии, обладает недюжинной силой, и хлипкому Лукару пришлось улепетывать от него. Но особенно интересно происшедшее после этого. Мадригал, напуганный подобным обращением с шантажистом, поскольку тот по некой причине имел над ним власть, потерял голову и тоже наговорил Филду грубостей. Представьте, я могу даже процитировать одну из произнесенных им фраз. Согласно полученным мной показаниям, Мадригал повернулся к Филду и сказал следующее: «Ты долго ждал, чтобы поймать в свои сети женщину с большими деньгами, и теперь не желаешь рисковать потерять ее, верно?»

Бриди помолчал и оглядел присутствующих.

– Не слишком приятно слышать такое, как по-вашему?

– Да, но до чего же это было характерно для Мадригала, – пробормотал Годольфин. – Готов предположить, что Дэвид ударил его.

– Так он и сделал. Филд нанес ему удар в челюсть, оцарапав при этом костяшки, а собеседника послав в глубокий нокдаун, заставив какое-то время пролежать на полу. По крайней мере, так эта история звучит в изложении самого Филда. Но вот мисс Айвори, оказавшаяся во внутреннем дворе в тот момент, утверждает, будто видела, как двое мужчин просто стояли и разговаривали друг с другом. Вы не хотели бы изменить свои показания, мисс Айвори? Ведь ясно, зачем вы сказали нам неправду.

– Да, хотела бы, – поспешила признать Фрэнсис, и Уитерс записал ее слова.

– Подобный метод сложения фрагментов головоломки неординарен, но поразительно эффективен. Как видите, мы с пользой проводим время за увлекательным занятием, – заметил Бриди. – Очертания головы начинают вырисовываться. Каждый фрагмент занимает отведенную ему позицию. Вернемся теперь к двум мужчинам в зимнем саду: Мадригал полулежал в кресле, куда его поместил Филд, и нижняя часть его лица распухла. Филд стоял рядом, глядя на него сверху вниз.

Эта фраза не понравилась Фрэнсис. Не нужно было Дэвиду пытаться бежать. Ему следовало поступить так, как считал даже Годольфин, – остаться в доме и пройти через все положенные процедуры. Она снова посмотрела на часы. Двенадцать минут. Всего двенадцать минут.

Бриди повел свой неспешный рассказ дальше:

– По словам Филда, он вышел в холл и принес оттуда плащ и шляпу Мадригала. Кроме того, выключил в холле свет, поскольку они собирались покинуть дом другим путем. Мадригал не желал, чтобы кто-то видел его в таком состоянии. И сам Филд не хотел, чтобы история получила огласку. Он уже имел репутацию импульсивного человека с крепкими кулаками, скорого на расправу. Они сговорились вместе навестить доктора, который привел бы в порядок лицо Мадригала. Филд оставил плащ и шляпу в комнате, задернул занавески, а потом поднялся наверх пожелать добрых снов своей невесте – она данный факт подтверждает. С ней он пробыл пять минут, после чего спустился в сад.

Сделав паузу, Бриди многозначительно посмотрел на присутствующих.

– С этого момента его версия истории становится особенно важной, поскольку если она не правдива, то мы можем установить, с какой целью он лжет. Филд утверждает, что уже собирался открыть дверь, когда услышал голос Мадригала, разговаривавшего с кем-то. Речь звучала отчетливо, и он хорошо запомнил слова. Если верить Филду, Мадригал заявил следующее: «Какого дьявола ты явился сюда в столь неподходящее время?» Филд решил, что Мадригал мог вести беседу только с вернувшимся некстати Лукаром. А он уже был сыт по горло ими обоими и потому отправился домой, предоставив теперь уже Лукару отвести Мадригала к врачу. Такое заявление сделал Филд, и вы можете посчитать его объяснения неудовлетворительными. Но при этом мы не должны забывать, что мисс Айвори пришлось в спешке покинуть двор. Ей, видите ли, померещилось, будто кто-то прячется в расположенном там небольшом сарае. И это никак не мог быть Лукар, которого мисс Дорсет снабдила надежным алиби. Другой важный факт. Филд признает, что принес в зимний сад плащ и шляпу Мадригала. Ему пришлось пронести их через освещенный холл. Его могли случайно заметить с вещами в руках, и ему, вероятно, пришлось выдумать версию, объяснявшую свой поступок. Но меня не покидала мысль, что убийца – будь то мужчина или женщина – усмотрел в пропаже одежды с вешалки в холле прекрасную возможность сделать так, чтобы жертву не принялись сразу искать внутри дома. Вот преступник и бросил плащ и шляпу поверх трупа в стенном шкафу.

– Вовсе нет, – неожиданно возразила Габриэлла. Она всегда словно оживала ближе к вечеру, а теперь ее утонченный и мелодичный голос прозвучал почти молодо. – Нет, – повторила она. – По большей части вы изложили убедительную версию событий, инспектор, однако по части одежды заблуждаетесь. Мне это известно, поскольку я сама положила плащ и шляпу на мертвое тело этого никудышного человека.

– Вы не могли этого сделать! Вы сами не понимаете, о чем говорите! – Крики Доротеи могли бы, наверное, сотрясти стены дома, но странным образом их почти заглушало мягкое тиканье настенных часов с расписным циферблатом, вечно спешивших, чтобы поспеть за стремительно убегавшим временем. Доротея встала в позе стража перед Габриэллой, раскинув руки в стороны, и обратилась к инспектору: – Я вас предупреждала: от нее можно услышать все, что угодно. Не верьте ей!

Престарелая женщина, сидевшая в огромном кресле, издала необычный звук. Это было тонкое, едва различимое хихиканье. Должно быть, именно так смеются привидения.

– Моя дорогая Доротея, – промолвила Габриэлла. – Неужели же ты всерьез думала, что это я убила того несносного, вульгарного и мелкого человечка? Или даже двоих? Присядь, Доротея. Инспектор стремится решить свою головоломку, и я чувствую себя обязанной внести свой вклад в эту работу. Тем вечером я спустилась вниз. Проводя первую ночь в своем прежнем доме, я не находила себе места от охвативших меня эмоций. Доротея оставила меня у камина, и я предавалась воспоминаниям. О том, что произошло недавно, и о том, что случилось много лет назад. Я была очень зла на Роберта. Он грубо обошелся со мной, а еще меня тревожили его планы в отношении моей любимой внучки Фрэнсис и этого отвратительного маленького человека, похожего на верблюда-недомерка.

Ее голос звучал ясно, громко и выразительно, но когда она пару раз посмотрела на часы, то нахмурилась, потому что слабость зрения не позволяла ей узнать, сколько сейчас времени. Бриди не осмеливался прерывать Габриэллу. Она до такой степени шокировала инспектора, что с него мгновенно слетел налет вальяжной расслабленности. Он сидел молча, словно ожидая в любой момент появления колдовского котла и помела ведьмы.

– Сначала я поднялась из кресла и принялась расхаживать по своей комнате, – продолжила она. – Ощутила себя намного сильнее, чем раньше, и тут меня осенило, что при желании я смогу пройтись по всему дому. Бог свидетель, я знаю его достаточно хорошо. Я приняла решение спуститься к Роберту и снова поговорить с ним. До того момента я не считала себя в достаточной степени здоровой, чтобы прочитать ему нотацию, но в ту ночь, а особенно после ссоры вечером, почувствовала себя вполне в силах справиться с ним или с кем-либо другим.

Габриэлла прервала свой рассказ, и каждый мысленно нарисовал себе ее маленькую согбенную фигурку, легко ступавшую по лакированному паркету, с волочившимся позади шлейфом из шерстяных кружев.

– Было темно, – произнесла Габриэлла, – но я знала каждый дюйм дорогого моему сердцу старого дома. Остановилась в холле и прислушалась. Царила тишина, но я заметила, что дверь зимнего сада оставалась открытой и оттуда лился свет. Я направилась в ту сторону.

– Боже милостивый! – воскликнул Уитерс, но тут же прикрыл рот ладонью.

Габриэлла проигнорировала его восклицание:

– Я толкнула дверь и приоткрыла ее пошире, а потом вошла. Занавески были задернуты, и мне сначала показалось, будто в комнате никого нет. Но вскоре я заметила приоткрытую дверцу стенного шкафа.

– Дверь была приоткрыта? Вы уверены, мадам?

Оба полицейских хором задали вопрос, и Габриэлла смерила их неодобрительным взглядом.

– Да, приоткрыта. Я подошла ближе и заглянула внутрь. – Она покачала головой: – Бедняга, он выглядел гротескно, начисто лишенный достоинства.

– Вы прикасались к нему?

– Я? – Презрение в ее голосе заставило Бриди пожалеть, что он спросил об этом. – Разумеется, нет. Было совершенно очевидно, что он мертв. У него даже отвисла челюсть. Я слишком часто видела смерть, чтобы ошибаться. Перешла в другой конец комнаты и села, чтобы все обдумать. Ситуация была сложная. Я – старая женщина. Фрэнсис молода, а несчастная Филлида – неврастеничка. Стало очевидно, что ни одна из нас не сможет правильно себя вести в условиях неизбежного скандала и полицейского расследования. А потому я решила, что Роберту придется подождать возвращения моего сына, который сумеет взять ситуацию под свой контроль.

Габриэлла сделала свое заявление столь уверенно, что никто ни на секунду не усомнился в ее праве на подобное поведение. Разумеется, именно так она и должна была поступить. Насколько же это соответствовало ее натуре! Бриди от изумления даже забыл посмотреть на часы, а между тем большая стрелка приближалась к верхней точке циферблата.

– И лишь позднее я обратила внимание на плащ и шляпу, – тем же хладнокровным тоном продолжила Габриэлла. – Поскольку шкаф обычно пустовал, открывали его крайне редко, а если бы Роберт исчез вместе со своей верхней одеждой, никто не стал бы его искать в доме. Я сначала донесла тяжелый плащ до шкафа, затем вернулась за шляпой и перчатками. Отмечу, что положила вещи на его тело почтительно, а потом закрыла дверь, использовав шаль, чтобы скрыть отпечатки своих пальцев. Какое-то время мне пришлось отдыхать, чтобы вернуться в свою комнату. Выключая свет, я снова воспользовалась шалью. Помню, что сохранила ясность мышления и попросила Доротею отправить телеграмму Мейрику. О Роберте я ей не рассказала. Мне представлялось, что чем меньше людей будут знать о его смерти, тем менее опасной и зловещей будет ситуация.

– Но какой же ужасный секрет вам пришлось хранить одной все эти дни, мэм! – Бриди не столько упрекал ее, сколько восхищался смелостью этой престарелой леди.

– Если бы вам довелось жить в мои времена, уважаемый инспектор, вы бы научились хранить множество ужасных секретов. Именно это так возмущает меня в нынешнюю эпоху. Многие сейчас лишь посмеиваются над реликтами Викторианской эры, но ни один другой исторической период не заставлял людей до такой степени заботиться о том, чтобы сохранить свое лицо.

– Охотно вам верю, мэм, – пробормотал Бриди.

Он хотел что-то добавить, но Габриэлла помешала ему:

– Подождите, я еще не закончила. Значительная часть вашей головоломки заполнена, инспектор, но остаются важные фрагменты, которых не хватает, чтобы мы увидели наконец портрет, о котором вы нам толкуете. Вот вам, к примеру, один из них. В тот день, когда тело бедного Роберта обнаружили слуги, эта жалкая пародия на человеческое существо, мистер Лукар, спешно отплыл в Америку. Поначалу подобный образ действий приводил к очевидному выводу любого, кто не знал, сколь долго труп Роберта пролежал в стенном шкафу, но вот для меня причины его поступка оставались непостижимыми. Если именно Лукар убил Роберта, то почему не скрылся раньше? Вскоре выяснилось, как вы сказали сами, что Лукар не мог знать о страшной находке в стенном шкафу, когда поторопился покинуть страну. Но это объясняет далеко не все. Остается важный фрагмент, инспектор. Почему Лукар вообще сбежал?

В комнате воцарилась тишина, но неожиданно из вестибюля холла донесся звук, заставивший присутствующих вскочить, устремив взгляды на часы.

– Мейрик!

Годольфин, хромая, пересекал гостиную, чтобы встретить вновьприбывшего, когда дверь распахнулась. Мейрик Айвори вошел один, хотя у него за спиной в холле сверкало множество серебряных пуговиц полицейских мундиров. Это был крупный, широкоплечий мужчина с густыми седыми волосами и гладким красноватым лицом, скорее похожим на лицо сельского джентльмена, чем на постоянного обитателя Лондона. Он расцеловал дочь, поприветствовал Бриди и поспешил к своей матери.

– О, моя дорогая мамочка, – промолвил Мейрик. – Как твое здоровье, милая?

Престарелая Габриэлла посмотрела на него с нежностью, какой никто прежде не видел в ее глазах. Но затем ее изящно очерченные тонкие губы скривились.

– Держу ситуацию под контролем, мой мальчик, – сообщила она. – Под полным контролем.

Фрэнсис не слышала ничего. С той минуты, когда Бриди огласил впечатляющие факты о новых возможностях для путешествий, ставших доступными с появлением самолетов, у нее в голове зародилась необычная идея. Она посмотрела на часы. Почти четыре часа. Стрелке не хватало миллиметров, чтобы встать вертикально. Она украдкой бросила взгляд на Бриди. Он тоже следил за часами. Дверь вновь открылась. На сей раз очень медленно. Первыми порог пересекли двое полицейских в штатском, а между ними, бледный и как будто чем-то потрясенный, шел Дэвид с папкой для рисунков под мышкой. Он мгновенно оглядел всю комнату, заметил Фрэнсис и грустно улыбнулся ей.

Постепенно он привлек к себе всеобщее внимание. Самые тихие голоса умолкли, и наступила тишина. Мейрик, стоя рядом с креслом матери, поднял голову и холодно оглядел небольшую группу вошедших.

– Ну так что же? – спросил Бриди.

– Это был тот человек с маленькими усиками, – произнес Дэвид.

Один из полицейских обратился к Бриди:

– Все обстоит так, как я вам докладывал по телефону утром, сэр. У нас есть пять надежных свидетелей, располагающих нужными данными. Их показания в папке вместе с рисунками.

Детектив расплылся в улыбке и направился к столу, куда Дэвид положил папку. Но тут вновь вмешалась Габриэлла:

– Инспектор, я задала вам важный вопрос. Почему сбежал Лукар? Что еще произошло в тот день, когда обнаружили труп Роберта?

Присутствующие повернулись к ней. Ответ неожиданно дала Фрэнсис:

– В газетах сообщили новости о чудесном спасении Годольфина.

– Да, конечно, – кивнула Габриэлла. – Как я не сообразила сама? Стало известно, что Годольфин жив. Вот почему Лукар поспешил скрыться.

– Любопытная версия, но я что-то никак не разберусь в ней. – Годольфин шагнул вперед. – Почему?

– Вероятно, он опасался встречи с вами, – усмехнулся сидевший за столом Бриди.

Он развязал тесемки папки и теперь разглядывал нечто, издали казавшееся крупных размеров фотографией. Внезапно он поднял ее так, чтобы изображение смогли увидеть все. Это был портрет индийца в европейской одежде, но в тюрбане, которому художник даже придал блеск с помощью особого белого карандаша. У него были маленькие темные усики, но его индийское происхождение не вызывало сомнений. Однако что-то знакомое было в его лице. Постепенно все взгляды присутствующих в комнате, кроме одного, устремились на Годольфина. Исключением стала миссис Сэндерсон. Она неотрывно смотрела на рисунок, а потом ее торжествующий возглас нарушил тишину.

– Темнокожий! – воскликнула мисс Сэндерсон. – Вот он, как я вам и говорила! Это тот самый черный человек, которого я видела!

Казалось, что только на Годольфина ее странное поведение не произвело впечатления.

– Кому-то пришла в голову странная идея нарисовать мой портрет в столь необычном виде! – небрежно бросил он. – Вероятно, твоих рук дело, Филд? Интересно посмотреть на плоды твоих трудов, мой дорогой, но вряд ли это хоть что-то доказывает.

– Пять сотрудников голландских авиалиний, служащих в аэропорту Амстердама, опознали в портрете пассажира, прибывшего туда в день убийства Роберта, а затем улетевшего обратно в пять часов следующего утра, – заявил Дэвид. – Извини, Долли, но ты вполне успевал совершить убийство.

Годольфин рассмеялся:

– Еще не встречал европейца, способного отличить одного индийца от другого!

Бриди подал знак мисс Дорсет:

– Когда представители «Ассоциации защиты свободы торговли» позвонили ей сегодня, что они сообщили? Ничего не бойтесь. Приведите их ответ дословно. Ведь не у вас одной зародились подозрения, когда обнаружилось, что мистер Годольфин, покинувший Англию без денег в кармане, вернулся из неудавшейся экспедиции достаточно богатым, чтобы покупать бриллианты и дорогие автомобили. А потому вы поступили разумно, попросив ассоциацию разобраться в его делах. Что конкретно было установлено?

– Меня информировали, – ответила мисс Дорсет неуверенным тоном, словно каждое слово ей приходилось выдавливать, – что «Бэнк оф Индия» выплатил ему не менее девяноста тысяч фунтов в течение нескольких месяцев под гарантии, выписанные человеком по имени Рапут Хабиб.

Годольфин присвистнул. Теперь уже его небрежное отношение ко всему выглядело насквозь фальшивым, но он продолжал стоять в свободной позе, держась на ногах так крепко, насколько это позволял каминный коврик под подошвами ботинок.

– Отчасти это правда, – произнес он. – Рапут Хабиб из Пенанга – мой близкий друг. Я оказал ему важную услугу, и он пожелал финансово обеспечить меня по возвращении домой. А упомянутые мнимые несколько месяцев ваша ассоциация добавила к этой истории красного словца ради. Кроме того, восхищаясь вашей общей, почти гениальной изобретательностью, я все же боюсь, вам не удастся вписать именно мое лицо в центр пресловутой головоломки. Скажите, какого дьявола мне нужно было предпринимать столько усилий, чтобы убивать Роберта в Англии? Уж поверьте, возникни у меня подобное намерение, я имел достаточно возможностей для его устранения еще в горах Тибета. И вообще, разве я не спас ему жизнь?

– А разве спас? – еле слышный вопрос Габриэллы таил в себе угрозу. – Действительно спас? Когда я впервые услышала историю о вашем героизме, мистер Годольфин, на меня повеяло плагиатом. А затем, встретив вас снова, ощутила новые сомнения. Когда-то давно я была знакома с человеком, способным пожертвовать собственной жизнью ради спасения своих друзей, но он принадлежал к совершенно иному типу личностей, разительно отличался от вас. Он был великодушным, простосердечным, немного сентиментальным, истинным героем и первопроходцем. Если мне будет позволено использовать теперь уже старомодное выражение – благородный мужчина, – но вот остротой ума не отличался. Историю вашего героизма нам поведал один только Роберт. И его рассказ стал лишь бледным подражанием реальной жизненной истории. Сочинить нечто оригинальное он был не способен.

Ее голос затих, но стоило Годольфину угрожающе податься вперед в сторону Габриэллы, как она заговорила быстрее, энергичнее и громче:

– Думаю, что подлинная история была примерно такой. В экстремальной ситуации, которую Роберт описал настолько детально и красочно, что говорил скорее всего правду, вы с поврежденной ногой превратились в бремя для всех. Вас приходилось метр за метром нести на руках. Туземцы дали понять, что собираются покинуть вас, и единственной поддержкой для Роберта остался жалкий Лукар, еще более трусливый и слабый физически, чем он сам. А вы вовсе не занимались самопожертвованием. Ничего подобного вам и в голову не пришло бы. – Габриэлла немного помолчала, собралась с силами и продолжила: – Это история не о величайшем героизме, а о беспрецедентной трусости. Уверена, что Роберт бросил вас на снегу, мистер Годольфин. Оставил вам одеяло, пару банок консервов, а потом ушел, слыша за спиной ваши беспомощные крики. Полагаю, он и Лукара уговорил уйти с собой, а когда они благополучно вернулись домой, чтобы скрыть свою подлость, припомнил где-то услышанную историю об отчаянной храбрости другого человека. И не сомневаюсь, именно это дало Лукару возможность шантажировать Роберта. Вот так, мистер Годольфин.

Тот смотрел на нее с изумлением. На лбу выступили бисеринки пота.

– Колдовство! – воскликнул Годольфин, но шутливые интонации, которые он пытался вложить в восклицание, прозвучали неубедительно. – Боже мой, впервые на своем веку встретился с настоящей ведьмой. Допустим, вы правы. Предположим, что по прихоти судьбы вы узнали частичку правды. Так докажите это! Докажите, что он бросил меня! Докажите, что я насмерть замерзал и умирал с голоду три дня, когда группа монахов подобрала меня. Хвала Всевышнему за это! Докажите, что я сумел втереться к ним в доверие. Докажите, что они выходили меня и поставили на ноги. Докажите, что они снарядили новую экспедицию, позволив мне все-таки добраться до Танг-Кинга, вернувшись с таким количеством драгоценностей, которое позволило мне пожизненно купить услуги Рапута Хабиба. Докажите, что я вернулся в Англию с его документами, обнаружив, как Роберт дошел до предела низости, женившись на Филлиде. Докажите, что с помощью того же Рапута Хабиба я разработал четкий план, чтобы расплатиться с Робертом за все. Докажите, что именно я прятался в сарае на заднем дворе. Докажите, что я убил его. Докажите, что мне пришлось убить и Лукара, когда он, по сути, выдал вам все, что ему известно. Ведь песенка, которую он насвистывал в телефон, называется «Мечты маленькой Долли», и он терзал ею Роберта до тех пор, пока убить его стало чуть ли не актом милосердия. Но докажите, что я убил его, миссис Габриэлла-Ясновидящая. И каким же оружием? Есть улики?

Он довел себя почти до экстаза, опьяненный собственными словами, своей отчаянной смелостью. Его спина выпрямилась, сутулость пропала. Произнося свою речь, Годольфин размахивал руками, а когда замолчал, кончик его трости просвистел в опасной близости от лица Габриэллы. Маленькая рука взметнулась вверх, ухватилась за кольцо на трости и резко вывернула ее влево.

– Мне эта штука уже давно не давала покоя. У моего мужа была когда-то такая же, – прошептала престарелая Габриэлла, а Годольфин попятился от нее, выдернув из трости сверкающее лезвие шпаги в два фута длиной.

Глава 19

Даже лучший полицейский в мире, каким втайне от всех считал себя Бриди, не всегда психологически готов к моменту ареста, если повод возникает неожиданно.

Годольфин получил секундное преимущество и в полной мере им воспользовался. Он успел добраться до двери и открыть ее, прежде чем хоть кто-то успел преградить ему путь, и Фрэнсис опять вспомнила четкие, быстрые шаги, которые уже слышала раньше.

Находившийся ближе всех к двери дворецкий Норрис попытался поставить ему подножку, но Годольфин ранил его в плечо. Двое полицейских голыми руками атаковали вооруженного беглеца, чего требует от них глупейшая дисциплинарная инструкция. Более молодой из них, новобранец из Уолдса, схватился за лезвие, мгновенно лишившись пальца. Другой был старше и опытнее товарища. Он применил захват из приемов регбиста, однако Годольфин тоже был знаком с этим видом спорта и легко уклонился в сторону.

Две недели хромоты ничуть не сказались на его природной подвижности и легкости. Он стремительно спустился по ступеням крыльца. Годольфина мог бы остановить Петри, репортер из газеты «Курьер», стоявший прямо на его пути, но он оказался занят своим профессиональным делом и сумел получить фотографию, признанную потом одним из лучших снимков года, повысив тираж издания.

Только толпа зевак сумела нанести Годольфину поражение, и в этом заключалась определенная символика, своего рода высшая справедливость. Ведь в итоге он совершил преступление и против них, против представителей той самой цивилизации, которая породила его. В цивилизованном обществе всякое убийство считается преступлением против общества, а преступник, если не взят под стражу полицией, не защищен от толпы и от ее самосуда, даже порой казни на месте.

Когда Годольфин появился на ступенях, толпа обывателей сохраняла спокойствие, погрузившись в мрачное созерцание, смысл которого непостижим для наделенных интеллектом индивидуалистов. Люди стояли в унынии, несмотря на ветер и дождь, устремив взгляды на темную громаду дома, отделенные от него только блестящей полосой мокрого асфальта.

Люди в толпе никогда не отличаются сообразительностью, и Годольфин успел спуститься по лестнице и броситься бежать по мостовой в сторону огней Сент-Джеймса. Однако среди зевак все же нашелся один человек, который правильно оценил ситуацию. Он перепрыгнул через ограждение и выскочил на середину улицы, и тогда толпа пришла в движение. Рык, примитивный и дикарский в своей сущности, пронесся среди них, и все скопом они бросились в погоню, заставив преступника бежать еще быстрее.

Впрочем, поймать его никому так и не удалось. Он стал жертвой плотного транспортного потока на Пиккадилли, попытавшись одним рывком пересечь ее и направляясь, как потом объяснялось в газетах, к автомобилю на противоположной стороне. Предполагалось, что Годольфин намеревался незамеченным юркнуть в двери одного из них, а потом умчаться прочь на машине, о покупке которой заранее договорился. В общем, с Годольфином расправились именно автомобили, которые неслись по маслянистому асфальту, напоминая неудержимую лавину с преобладанием красных и золотистых тонов. Автобусы спешили, чтобы не выбиться из расписания, мелкими черными жучками летели такси, грохотали трехтонные грузовики. Прибавьте к этому еще и несметное число вечно куда-то торопящихся частных лимузинов. А потому попытка перебежать через самую известную магистраль Лондона в час пик становилась смертельно опасной.

Он и погиб буквально через две секунды после того, как выскочил на проезжую часть. Завизжали тормоза двух автобусов, оба вильнули, врезавшись боками друг в друга с грохотом и звоном разбитых стекол, человек отлетел от радиатора первого из них, угодив под сдвоенные задние колеса второго.

На минуту или две потоку пришлось остановиться, а вновь оробевшая толпа окружила место происшествия.

В тот поздний вечер Фрэнсис и Дэвид отправились на прогулку.

К одиннадцати часам на Саллет-сквер установилось относительное спокойствие. Мейрик и мисс Дорсет все еще продолжали совещаться в галерее с главой бухгалтерии фирмы. Медсестра Кинг дремала над книгой в комнате Филлиды. Норрис в кухне залечивал глубокую рану в плече под присмотром Молли и миссис Сэндерсон. Габриэлла лежала в своей огромной постели под гобеленом, с которого Матфей, Марк, Лука и Иоанн благословляли ее своими вышитыми улыбками. Доротея чуть слышно бормотала молитвы, благодаря Бога за чудесное спасение хозяйки и настойчиво внушая Всевышнему, что он не должен больше никогда проявлять неосторожность, подвергая ее риску, избавлять от всех напастей.

Совместная прогулка стала идеей Дэвида, и уже через десять минут после того, как они вышли за порог, Фрэнсис почувствовала, насколько рада покинуть дом. Прогулки пешком – лекарство для расшатанных нервов. Царящий вокруг покой и громады домов старого города обычно помогают всем личным проблемам – даже самым серьезным – становиться мелкими на фоне этого древнего и величавого умиротворения.

Небо прояснилось, над шпилями церквей проглядывали звезды, а все еще напоенный влагой воздух навевал странное приподнятое настроение, как случается почему-то только в Лондоне.

Фрэнсис и Дэвид долго молча брели рядом, направляясь по Хеймаркету в сторону Уайтхолла и реки. Стоило им покинуть более оживленный театральный квартал, как вокруг них образовалась пустота, и они даже смогли двигаться по самой середине улиц.

– Бедный старина Долли, – внезапно произнес Дэвид. – Знаешь, я почти готов простить его за все. У него ведь был справедливый мотив. И он обладал незаурядным мужеством. Потрясающей смелостью. Убийство Лукара непросто было совершить. Он должен был проводить Филлиду наверх, а затем быстро войти в опустевшую спальню Габриэллы, проникнуть через дверь в стенном шкафу в кабинет Мейрика, расправиться с жертвой, чтобы успеть даже не запыхавшись вернуться тем же путем и совершить пробную поездку на доставленном ему «Паккарде». Мы забыли, насколько хорошо он знал устройство дома. Вот Филлида, по-моему, обо всем догадывалась. Как считаешь?

– Ты прав, – ответила Фрэнсис. – Наверное, Габриэлла заставила ее все рассказать, когда со скандалом прогнала от нее медсестру. Вот почему она могла потом говорить с такой уверенностью. Но ведь и ты знал тоже?

– Да, – признался Дэвид. – По крайней мере, знал, что это Годольфин убил Роберта. Понял все, когда мы собрались в зале и он бросил обвинение мне в лицо. Помнишь? Он так распалился, описывая воображаемую сцену убийства, что внезапно выдал себя, упомянув седую прядь волос, упавшую Роберту на глаза. Я был настолько поражен, что сначала ушам своим не поверил. Ведь Роберт начал седеть только в последние полгода своей жизни, пока Годольфин странствовал. Это происходило у нас на глазах – появление седой пряди в его шевелюре. – Он покачал головой. – Тот свист по телефону стал изощренной пыткой, придуманной Лукаром. Как бы то ни было, стоило Долли упомянуть о седине в волосах, и я сообразил, что он описывал сцену, которую в действительности видел. Я не понимал только, как мне поступить. Это стало бы страшным ударом для Филлиды и вообще наводило ужас даже на меня. Но постепенно, разумеется, у меня в голове сложилась общая картина. Я начал размышлять, как он сумел сделать это, и все встало на свои места, когда масштабная схема прояснилась. Известно, что Годольфин владеет тибетскими диалектами, и вдруг до меня дошло: если он каким-то образом сумел выбраться оттуда с крупными ценностями, ему необходимо было где-то тихо залечь, чтобы продать добычу, обратив ее в наличные. За это время он, конечно же, услышал легенду о своей героической смерти, историю женитьбы Роберта, а потом тайно проник в Англию, совершил убийство, после чего вернулся, чтобы принять участие в торжественной церемонии своего воскрешения из мертвых. «Империал эйруэйз» не совершали нужного ему рейса утром после убийства, но зато в расписании голландской авиакомпании я нашел то, что искал. Все стало ясно. Годольфин мог легко уложиться в шесть дней.

Дэвид сделал паузу, а затем продолжил:

– Возвращение Лукара заставило меня действовать. Как только я догадался о том, что неминуемо произошло бы, мне пришлось взяться за дело. Хотя, разумеется, мне не хватило времени, чтобы предотвратить новое несчастье.

– Я видела тебя. Заметила, как ты покидал галерею, когда поднялась суматоха после обнаружения трупа Лукара.

– Неужели? Это потрясло маленькую герцогиню? А направлялся я в багетную мастерскую. Ее хозяин собрал на стене великолепную коллекцию портретов знаменитостей, и я подумал, что наверняка найду у него фотографию Годольфина гораздо лучшего качества, чем те два или три снимка, добытые мной в агентстве новостей. Но удача не сопутствовала мне, и пришлось довольствоваться имевшимися материалами. Идея у меня зародилась простая. Основываясь на употребленном миссис Сэндерсон слове «чернокожий», я предположил, что она могла иметь в виду высокую касту древних индийцев, чьи предки создали собственную систему философии и теологии. Тогда я взялся за карандаши и украсил фотографии Долли из прессы разного рода тюрбанами и усами, какие только смог вообразить. Это мало напоминало настоящую маскировку, вот в чем и заключался секрет успеха. Он сам сказал, что рядовому европейцу не под силу различить между собой двух индийцев. И обычный наблюдатель прежде всего обращает внимание на темный цвет кожи и тюрбан. В самый разгар работы ко мне явилась полиция с новостями о смерти Лукара, начав с подозрительностью задавать мне множество вопросов личного характера. Я был напуган до чертиков. Герой из меня никудышный, знаешь ли. И я раскололся, как хрупкий орешек, выложив им свою версию до последней детали. И, думаю, в итоге они мне поверили. По крайней мере, я добился доверия Бриди, когда меня привезли к нему на допрос в здание галереи. В противном случае он никогда не позволил бы мне навестить Габриэллу в ее спальне, воспользовавшись дверью в стенном шкафу. Сам же подслушивал, стоя по другую сторону. Уверен, она догадывалась, что Бриди притаился там. Однако он и слышать не хотел о том, чтобы разрешить мне самому отправиться в голландский аэропорт и проверить версию на месте. Вот почему мне пришлось сбежать. Он намеревался сначала побеседовать с миссис Сэндерсон. Я предупреждал его, насколько опасным станет подобный разговор, когда Долли свободно разгуливал повсюду, и, как мне кажется, он прислушался к моим словам, хотя не желал признаваться в этом.

– Они тебя сумели позднее поймать?

– Нет. Скажу больше, они меня даже не сразу хватились, чем задели мое самолюбие. Решили, что я вернулся в дом и больше никуда не выходил. А когда я исчез, передали по радио приметы беглеца и потенциального убийцы. А я позвонил Бриди, как только оказался в аэропорту Амстердама. На всякий случай, чтобы предотвратить начавшуюся на меня охоту. Утренним самолетом он прислал мне в помощь двух своих людей, которые и проделали всю тяжелую работу, беседуя со служащими, таможенниками и прочей публикой. Бриди все еще не был уверен, что собрал достаточно улик против Долли. Вот почему он устроил целое шоу в момент, когда мы вернулись с протоколом опознания. А сам тем временем, как умел, развлекал вас в своей неподражаемой манере. Мы все ожидали финального фейерверка, но я никак не предвидел трюка, проделанного Габриэллой со скрытой в трости шпагой.

Фрэнсис поежилась.

– Да, это было незабываемо, – сказала она. – Как только она сумела раскрыть тайну, все встало на свои места. Годольфин никогда не выпускал трости из рук, но пока все верили в его хромоту, это казалось естественным. Трость была при нем даже той ночью, когда он разыграл вторжение в дом грабителя.

– То есть когда приходил Лукар?

– Лукар?

– Конечно же, Лукар! Разве ты не поняла? Даже до полиции со временем дошло. Лукар наверняка позвонил Долли, пока тот находился в полицейском участке. Именно Долли оставил для него открытой дверь черного хода. Так он проник в дом. Открыл дверь стенного шкафа, поставил стул вверх ножками и приготовился ждать. Как мне представляется, ему пришло в голову, что он сможет начать теперь шантажировать Долли. Но он поднял слишком много шума, войдя в дом. Норрис услышал странные звуки и спустился вниз, столкнувшись по пути с Долли. Дворецкий все испортил, и Долли воспользовался темнотой, чтобы имитировать ограбление, опрокинув при этом гонг. Должен заметить, что обстоятельства тогда сложились для Лукара самым благоприятным образом. Или быть бы ему убитым уже той ночью.

Они дошли до конца улицы, и Дэвид взял Фрэнсис за руку.

– Где же Годольфин раздобыл такое оружие? – спросила она, все еще прокручивая в уме последние трагические моменты. – Я считала, что в наши дни ничего похожего не существует.

– Ты о шпаге в трости? Верно. Я тоже так думал. Но, как оказалось, они не вышли из моды. Сегодня вечером я задал такой же вопрос Уитерсу. Он ответил, что провел расследование и выяснил, что такое скрытое в трости лезвие можно приобрести чуть ли не в каждом лондонском магазине, торгующем зонтиками. Цена колеблется от пятидесяти шиллингов до пятидесяти фунтов, а средних размеров заведение в год продает около тридцати пяти штук подобных тросточек. Поневоле задумаешься, верно? Лично я отныне стану вести себя осторожно и вежливо, встретив человека, опирающегося на трость даже из малаккского бамбука.

Они вышли на мост и остановились около парапета. Прямо перед ними мерцал циферблат Биг-Бена, а выше по течению отражения светившихся неоном вывесок и рекламных щитов окрасили воду во все цвета радуги. Так они простояли некоторое время, а потом Дэвид повернулся и посмотрел на Фрэнсис:

– Ну и что теперь?

– А что теперь?

– Мы оба думаем об одном и том же, не правда ли, мой славный утеночек?

Не было смысла делать вид, будто она не поняла его, и Фрэнсис громко рассмеялась:

– Вероятно!

– Как ты собираешься поступить? Вложишь все свои деньги в вашу старинную фирму, чтобы потом навязать себя не слишком богатому, но и далеко не нищему художнику, с которым в апреле отплывешь в Новый Свет навстречу сиянию недавно обретенной великой любви?

Фрэнсис критически оглядела его: невыносимый человек.

– Мне кажется, ты будешь шокирован до конца дней своих, если я откажусь, – ответила она и лукаво улыбнулась.

Работа для гробовщика

Всем моим старым и высокочтимым поклонникам посвящается эта книга с уважением и извинениями за неизбежную задержку с ее выходом в свет.

Почти каждый персонаж этой книги представляет собой тщательно прописанный портрет реально существующего человека, причем все герои выразили признательность не только за точность своего описания, но и за его лестный характер. Вероятное сходство с людьми, которые автору не знакомы, является чисто случайным.

Вам историю забавную расскажет старый комик,
А вы будете смеяться, хохотать почти до колик,
Потому что вам порой смешна чужая смерть
(Вот так – взять, пожить, пожить и умереть!).
И работы больше станет для знакомого нам всем гробовщика,
И у мастера надгробий от трудов болеть начнет умелая рука.
А на кладбище на местном, от могил и так уж тесном,
Не замерзнет наш покойник ни в какие холода.
Песенка, исполнявшаяся в мюзик-холле покойным Т. Э. Данвиллом приблизительно в 1890 году

Глава I. Послеобеденные заботы детектива

– Однажды я наткнулся там на труп. Прямо в начале переулка, сразу за аркой, – сказал Станислав Оус, задержавшись перед витриной магазина. – Никогда не забуду этого, потому что, когда склонился над ним, он внезапно поднял руку и холодные пальцы вцепились мне в горло. К счастью, силы уже покинули его. Он умирал и отдал богу душу, пока я освобождался от его хватки. Но перепугал он меня не на шутку. Я тогда служил сержантом-детективом второго ранга.

Он отвернулся от витрины и двинулся дальше по заполненному публикой тротуару. Полы его дождевика, черного с сероватым отливом, развевались за ним подобно мантии директора школы. Полтора года в роли шефа Скотленд-Ярда внешне мало изменили его. Он оставался все тем же чуть потертым жизнью, немного понурым человеком, чья стройная в целом фигура странным образом утолщалась в районе живота, а серое остроносое лицо оставалось грустным и задумчивым в тени полей мягкой черной шляпы.

– Хотя мне всегда нравилось проходить этим путем, – продолжил Оутс. – Здесь располагалась самая важная точка моей зоны ответственности.

– Не сомневаюсь, что она все еще усеяна для вас специфически ароматными лепестками воспоминаний, – дружелюбно заметил его спутник. – Чей был труп? Какого-нибудь лавочника?

– Нет. Одного не слишком умного бедолаги, пытавшего залатать крышу. Свалился с карниза и сломал позвоночник. Это было так давно, что я почти забыл тот случай. Однако какой прекрасный сегодня денек выдался, верно, Кэмпион? Наслаждаетесь погодой?

Шедший рядом мужчина не смог ему ответить, потому что в него с нежданной мощью пушечного снаряда врезался прохожий, чье чрезмерное внимание привлек шеф полиции.

Многие вышедшие за покупками люди совершенно не замечала знаменитого сыщика, но для определенного рода меньшинства его появление становилось сигналом о появлении в реке крупной рыбы, от которой малькам следовало держаться подальше.

Мистер Альберт Кэмпион тоже мог бы привлечь к себе заинтересованные взгляды, хотя сфера его деятельности была у́же и носила особый характер. Высокий мужчина лет сорока с небольшим. Чрезмерно худощавый. Со светлой когда-то шевелюрой, которая теперь поседела. Одежда отличалась добротностью, чтобы ничем не выделяться, а за необычно большими очками в роговой оправе его лицо, хотя принадлежавшее уже достаточно зрелому человеку, казалось совершенно неприметным, как и в дни его молодости. Он был наделен полезным даром казаться элегантной, но безликой тенью. Как однажды не без зависти заметил наш великий полицейский, Кэмпион принадлежал к числу тех людей, кого на первый взгляд можно не опасаться.

Он без особой охоты принял беспрецедентное приглашение начальника полиции отобедать с ним, а затем еще более странное предложение совершить совместную прогулку в парке, все это только укрепило в нем решимость не позволить ни во что себя втянуть.

Оутс обычно двигался быстро, а разговаривал мало, но на сей раз он медлил, и взгляд его холодных глаз устремился куда-то вверх. Проследив за ним, Кэмпион тоже заметил часы над ювелирным магазином, расположенным чуть ниже по улице. Они показывали пять минут четвертого. Оутс удовлетворенно хмыкнул.

– Давайте полюбуемся цветами, – предложил он и пересек улицу.

Шеф явно уже разглядел свою цель и первым направился к ней. Это были небольшие зеленые стулья, уютно расставленные под сенью гигантского бука, крона которого создавала подобие тента. Он сел, обернув полы длинного плаща вокруг коленей наподобие юбки.

Единственной живой душой, различимой по соседству с ними, оказалась женщина, занявшая скамейку, стоявшую вдоль покрытой гравием дорожки. Яркие лучи солнца освещали ее согнутую спину и квадрат сложенной газеты, чтением которой она была поглощена.

Женщина была хорошо видна двоим мужчинам. Ее небольшую коренастую фигуру окутывали предметы одежды различной длины, а поскольку она сидела положив ногу на ногу, то были видны разноцветные швы на сползших чулках. Со стороны казалось, будто одна из ее туфель буквально набита травой – стебельки торчали отовсюду, даже из открытого мыска обуви. Солнце палило нещадно, но на плечи женщина набросила нечто, когда-то являвшееся изделием из меха. Хотя лицо оставалось скрытым, Кэмпион обратил внимание на нежные локоны волос, выбивавшиеся из-под пожелтевших складок вуали для езды в открытом автомобиле, а поскольку она набросила ее поверх грубо оторванного куска картона, плоско лежавшего поверх головы, то все это в совокупности производило одновременно эксцентричное и жалкое впечатление. Так порой выглядят маленькие девочки, напялившие на себя несочетаемые предметы из гардеробов матерей.

Неожиданно на тропе показалась вторая женщина, появившаяся внезапно, как бывает, если вас слепит солнце. Мистер Кэмпион, не желавший занимать свои мысли ничем другим, лениво отметил, как часто природа создает двойников известных личностей, на которые отрадно посмотреть. Сейчас он был счастлив, представив, что видит перед собой вылитую копию знаменитой актрисы Хелен. Она являла собой само совершенство. Маленькие ступни ног, выдающийся бюст, высокая белая шляпка. Фигура напоминала большой винный бокал, украшенный цветами. Но еще больше бросалось в глаза выражение лица, каждая черточка которого демонстрировала неподражаемую напускную скромность. Кэмпион ощутил, как шеф заметно напрягся в тот момент, когда блистательная дама вдруг замедлила шаг. Широкое пальто, которому явно очень хороший портной дал возможность скрыть легкую полноту этой таинственной леди, словно качнулось в воздухе. Белая шляпка повернулась сначала в одну сторону, затем в другую. Маленькие ножки осторожно приблизились к сидевшей на скамье женщине. Крошечная рука в перчатке совершила быстрое движение, а уже через секунду «прославленная актриса» снова шла по дорожке со смиренным видом.

– Ха! – тихо воскликнул Оутс, она проходила мимо них, и оба сумели получше разглядеть розовощекое, исполненное целомудрия лицо. – Вы это видели, Кэмпион?

– Да. Что она ей дала?

– Шестипенсовик. Возможно, девять пенсов. Но, по-моему, это был шиллинг.

Кэмпион посмотрел на своего друга, который не отличался легкомыслием.

– Акт чистой благотворительности?

– Чистейшей.

– Понимаю, – Кэмпион был предельно корректен. – Я знаю, насколько такое редко случается[3].

– Она делает это почти каждый день примерно в одно и то же время. Я хотел увидеть все своими глазами. А вот и вы, старший инспек…

Тяжелые шаги по траве стали слышны отчетливее, и старший инспектор Йео, даже в штатском похожий на полицейского, обошел ствол дерева и пожал им руки.

Мистер Кэмпион обрадовался его появлению. Они были старыми приятелями и питали друг к другу те особо теплые чувства, какие часто возникают между людьми с несхожими темпераментами.

Глаза Кэмпиона приобрели еще более задумчивое выражение. Теперь он был уверен. Если Оутс мог вбить в свою седую голову пустую игру в эксперименты по наблюдательности, то Йео едва ли согласился бы напрасно тратить время, чтобы угодить начальнику.

– Ну что? – с усмешкой спросил Йео. – Теперь и вы видели это.

– Да, – отозвался шеф, погруженный в размышления. – Занятная штука – человеческая жадность. Об эксгумации должно сообщаться именно в этой газете, если номер свежий, но она не читает новостей или же заучивает строки наизусть. За все время, пока мы здесь, она ни разу не перевернула страницу.

Кэмпион вскинул свой чисто выбритый подбородок, но затем вновь наклонился и продолжил случайно найденным обломком ветки рисовать что-то на земле.

– Дело Палиноуда?

Карие глаза Йео сверкнули в сторону шефа.

– По-моему, вы пытаетесь заинтересовать его, – сказал он неодобрительно. – Да, там вы видите миссис Джессику Палиноуд, мистер Кэмпион. Она третья по старшинству сестра и сидит на этой самой скамье каждый день после обеда, невзирая на погоду. Ни солнце, ни дождь не мешают ей. Если приглядеться, она сильно смахивает на тех, кого мы называли когда-то чокнутыми.

– А кто была та вторая дама? – спросил Кэмпион, продолжая выводить свои иероглифы.

– Миссис Дон Боннингтон с Карчестер-террас, – вмешался Оутс. – Конечно, она знает, что не следует поощрять нищенство подаяниями, но, когда видит «женщину, доведшую себя до крайности», не может противиться желанию «хоть чем-нибудь помочь». Это, разумеется, нечто вроде суеверия. Как некоторые стучат по дереву.

– О, не надо никаких выдумок про предрассудки. Расскажите все как есть, – проворчал Йео. – Миссис Боннингтон выгуливает здесь в погожие дни свою собачку, мистер Кэмпион. И заметив постоянное присутствие в этом месте мисс Джессики, пришла к выводу, что у бедной женщины дела обстоят из рук вон плохо. После чего завела привычку обязательно давать ей монету, и ни разу она не была бестактна. Один из наших людей регулярно становится свидетелем подобных сцен и однажды подошел к милой старушке с предупреждением, что попрошайничество и нищенство противозаконны. Но как только он к ней приблизился, то заметил, чем она на самом деле занимается, и откровенно признается – ему пришлось отказаться от первоначального намерения.

– Чем же она занималась?

– Разгадывала кроссворд на латыни, – невозмутимо ответил старший инспектор. – Одна из газет для высоколобых публикует его еженедельно рядом с парой других на английском языке. Один для взрослых, другой для детей. Наш офицер сам относит себя к числу интеллектуалов и порой разгадывает детский вариант, а потому он сразу узнал знакомую газетную полосу. Его так поразило зрелище, как она вписывает слова в клеточки, что он просто в ошеломлении прошел мимо.

– Однако на следующий день, когда она всего лишь листала книгу, офицер выполнил свой долг, – заметил Оутс, – и миссис Палиноуд прочитала полицейскому лекцию об этике и об элементарной вежливости, вручив ему самому полкроны.

– Он отрицает, что взял у нее полкроны. – Маленький рот Йео, обычно чопорно прямой, скривился в усмешке. – Однако ему хватило сообразительности выяснить ее имя и место жительства, после чего он наедине побеседовал с миссис Боннингтон. Она ему не поверила – такая уж это женщина – и с тех пор продолжает делать то же самое, когда считает, что никто в их сторону не смотрит. Интересно другое: по его словам, мисс Палиноуд нравится брать деньги. Он говорит, она с нетерпением ждет и уходит очень сердитая, если миссис Боннингтон так и не появляется. Что скажете, мистер Кэмпион? Привлекательный для вас случай?

Кэмпион распрямил спину и улыбнулся, одновременно желая и извиниться, и выразить сожаление:

– Прошу прощения, но, откровенно говоря, нет.

– Дело до крайности увлекательное, – Оутс словно не слышал отказа. – Оно обещает стать своего рода классикой в истории криминалистики. Это настолько сложные, но интересные люди! Вы же их знаете, не так ли? Я еще мальчишкой слышал о профессоре Палиноуде и его жене поэтессе. Сейчас мы говорим об их детях. Они странные и тоже очень умные, но теперь вынуждены частным образом снимать комнаты в том самом доме, который когда-то им принадлежал. Полиции всегда трудно общаться с подобными умниками, а сейчас среди них и объявился таинственный отравитель. Мне показалось, это должно привлечь ваше внимание, поскольку попадает в поле вашей профессиональной деятельности.

– Границы данного поля претерпели изменения, – словно извиняясь, пробормотал Кэмпион. – Кто же этот ваш молодой офицер?

Оутс избегал встречаться с ним взглядом.

– Во главе расследования детектив-инспектор Чарли Льюк, – пояснил он. – Младший сын старого Билла Льюка. Вы должны помнить Льюка. Он и присутствующий здесь старший инспектор были близкими приятелями еще по дивизиону «Y». И если сынок пошел в отца, не вижу причин, почему он не сможет раскрыть это дело. С нашей помощью, разумеется. – И он с надеждой посмотрел на младшего коллегу.

– Как бы то ни было, но я в любом случае посвящу вас в детали. История стоит того, чтобы ее выслушать. Кажется, в нее оказалась замешана вся улица, вот ведь какая любопытная штука получается.

– Вновь вынужден извиниться, но я, знаете ли, уже осведомлен почти обо всем. – Мужчина в тяжелых очках грустно разглядывал Оутса. – Женщина, ныне владеющая домом, где они все сейчас обитают, – бывшая актриса варьете Рене Роупер. Мы давно знакомы. Более того, однажды она очень помогла мне, когда я еще пытался крутить романы с балетными примадоннами. Рене навестила меня этим утром.

– Она попросила вас официально действовать от своего имени? – Вопрос оба полицейских задали хором, и Кэмпион рассмеялся.

– Нет, – ответил он. – Рене не вашего поля ягода. Просто она до крайности расстроена тем, что в ее респектабельном заведении произошло уже два убийства – их ведь пока только два, не больше? Рене пригласила меня бесплатно пожить у нее в пансионе и попытаться разобраться во всем. Мне пришлось справиться с сильнейшим желанием отвергнуть ее предложение, но в итоге я покорно выслушал эту ужасающую историю.

– Ну так тем более! – Глаза старшего инспектора округлились, как у циркового медведя, и он произнес: – Я совсем не религиозен, но знаете, чем мне представляется все это? Зловещим предзнаменованием с небес. Никаких совпадений не было, мистер Кэмпион, что очевидно. Видна рука судьбы.

Худощавый мужчина поднялся со своего места, глядя через залитую солнцем лужайку на согбенную фигуру на скамье и на цветы клумбы, располагавшейся чуть дальше.

– Нет, – промолвил он с прежней тоской. – Две вороны – еще не предзнаменование, инспектор. Если верить пословице, для этого требуются по меньшей мере три. Мне пора идти.

Глава II. Третья ворона

Одна ворона знаменует собой опасность. Две служат предупреждением о скором появлении незнакомцев. Три считаются недобрым знаком.

Поднявшись до вершины холма, Кэмпион замедлил шаг, остановился и развернулся, чтобы посмотреть назад. Внизу перед ним развернулась сцена, напоминавшая яркие миниатюры, словно заключенные внутри стеклянного купола. Зеленая трава, полоска тропы и похожая на куклу неопрятная фигура с грибом на голове вместо шляпки. Смутная мистерия на темной скамье.

Немного поколебавшись, он достал из кармана складную подзорную трубу. Стоило ему направить ее на женщину, как та словно рванулась к нему сквозь напоенный солнцем воздух, и он впервые сумел разглядеть ее детально. Она по-прежнему склонялась над газетой, но как будто почувствовала, что за ней наблюдают, вскинула голову и уставилась в его направлении.

Ее лицо произвело на Кэмпиона неожиданно сильное впечатление. Под неровно оторванным краем картона, отчетливо видного там, где расходилась вуаль, оно излучало живой, незаурядный ум. Смуглая кожа, правильные черты и глубоко посаженные глаза, но самое мощное воздействие на наблюдателя возымела несомненная печать интеллекта.

Он поспешно перевел оптический прибор чуть выше, устыдившись своей нескромности, и случайно стал свидетелем небольшого инцидента. Между кустами позади женщины появились парень и девушка. Они наткнулись на нее неожиданно, поскольку, как только оказались в кружке окуляра с семикратным увеличением, которым пользовался мистер Кэмпион, паренек резко замер и ухватил свою спутницу за плечо. Так же тихо, как и пришли, оба ретировались. Парень был старше, лет девятнадцати. Но уже сейчас неуклюжее строение тела обещало ему в будущем изрядные рост и вес. Растрепанные волосы оставались ничем не покрытыми, а розовощекое, заметно взволнованное лицо выглядело и некрасивым, и в чем-то привлекательным одновременно. Кэмпион отчетливо различал выражение на нем, и оно поразило его озабоченностью.

Девушка была немного младше и на первый взгляд казалась странно одетой. Волосы на фоне буйных красок цветов отливали сине-черной сердцевиной маков. Лицо не отличалось особой привлекательностью, но округлые темные глаза излучали неподдельную тревогу, и Кэмпиону, к его немалому удивлению, вновь открылся тот самый глубочайший интеллект, причем совершенно неординарного свойства.

Он не сводил с этой пары подзорной трубы, когда они укрывались среди зарослей тамариска, а затем и вовсе исчезли. Похоже, Йео напророчил ему интерес к делу Палиноудов и целенаправленное вмешательство в него.

Всю неделю разнообразные случайные совпадения заставляли Кэмпиона постоянно думать об этом деле. И неожиданный взгляд на двух молодых людей стал последней каплей, переполнившей чашу. Он понял, что испытывает жгучее желание узнать, кто они такие и почему их настолько перепугал вид невероятно похожей на ведьму женщины, сидевшей на скамье.

Он поспешил прочь. На сей раз древнему заклятию следовало всеми силами воспротивиться. Через час он должен позвонить великому человеку, а потом со смиренной благодарностью принять блестящее будущее, уготованное для него друзьями и родственниками.

Пересекая улицу, Кэмпион заметил сильно подержанный лимузин с гербом на дверце.

Исполненная собственного достоинства леди – вдова, носившая широко известную фамилию, – дожидалась, опустив маленькое окошко автомобиля, чтобы он подошел и встал перед ней с непокрытой головой под палящим солнцем.

– Мой милый мальчик, – тонкий голос отличало изящество произношения, характерное для того мира, который отделяли от нынешних времен уже две мировые войны. – Я заметила тебя издали и решила остановиться, чтобы сказать, как я рада встрече. Знаю, это пока секрет, но вчера вечером меня навестил Дорроуэй и доверительно сообщил обо всем. Итак, проблема улажена. Твоя матушка была бы счастлива за тебя.

Мистер Кэмпион произнес положенные в таких случаях вежливые формулировки, но в глазах его оставалась пустота, которую искушенная в житейских вопросах старая леди предпочла игнорировать.

– Как только окажешься там, тебе сразу понравится, – сказала она, напомнив ложь других людей перед тем, как им впервые предстояло отправить его в приготовительную школу. – В конце концов, это последнее цивилизованное место, оставшееся в целом мире, а погода стоит самая благоприятная для детишек. Как поживает Аманда? Разумеется, она полетит туда вместе с тобой. Аманда ведь изобретает и строит аэропланы, не так ли? До чего же умны и талантливы стали сейчас молодые женщины!

Кэмпион помедлил.

– Да, я надеюсь, что она поедет со мной, – наконец произнес он. – Но ее работа очень важна, и, боюсь, у нее возникнет множество нерешенных вопросов, прежде чем она освободится.

– Неужели? – Старая леди окинула его пристальным и неодобрительным взглядом. – Не позволяй ей надолго задерживаться. С точки зрения общества жена нового губернатора должна находиться при нем с самого начала.

Кэмпион надеялся, что после этого заявления она оставит его в покое, но ей в голову пришла очередная идея.

– Между прочим, я вспомнила об этом твоем совершенно необычном слуге, – продолжила леди. – О Тагге или Лагге, как его там? У него еще совершенно невыносимый голос. Тебе придется расстаться с ним. Ты ведь и сам понимаешь это? Дорроуэй забыл о нем, но обещал при случае упомянуть об этом. Он, конечно, дорог тебе и очень предан, но его поведение и манеры могут быть неверно истолкованы, что создаст тебе проблемы. – Ее посиневшие губы с нажимом произносили каждое слово. – Не будь глупцом. Всю жизнь ты понапрасну растрачивал свой талант и способности, помогая недостойным людям, у которых возникали неприятности с полицией. А теперь перед тобой открылась возможность занять место, какое даже твой дед посчитал бы весьма достойным. И я счастлива видеть, как это происходит. До свидания. Прими мои самые горячие поздравления. Да, и вот еще что. Пусть детскую одежду пошьют в Лондоне. Мне рассказывали, что тамошний стиль весьма специфический, и мальчику это может причинить неудобство.

Огромная машина отъехала от тротуара. Кэмпион медленно побрел дальше с таким чувством, будто на него уже навесили тяжеленный церемониальный меч, и пребывал в том же состоянии глубокой депрессии, когда выбрался из такси перед входом в свою квартиру на Боттл-стрит – тупике, отходившим от Пиккадилли с северной стороны.

Узкая лестница была так же хорошо знакома и удобна, как старое пальто, а стоило ключу провернуться в замке, все тепло этого святилища, принадлежавшего ему со времени окончания учебы в Кембридже, рванулось навстречу, как домовитая хозяйка встречает мужа. Кэмпион пристально пригляделся к своей гостиной впервые за, наверное, последние двадцать лет, и эти джунгли из всевозможных призов, трофеев и прочих связанных с работой аксессуаров сейчас шокировали его. Долго смотреть на них он был не в состоянии.

На письменном столе терпеливо дожидался телефон, а часы, стоявшие позади него, показывали без пяти минут нужный час. Он взял себя в руки. Время настало. Кэмпион быстро пересек комнату, уже протянув руку к телефону.

Записка, лежавшая на блокноте для записей, привлекла его внимание лишь потому, что была приколота кинжалом с отливавшим в синеву лезвием – памятным сувениром, сохраненным как воспоминание о самом первом из пережитых им приключений. Причем острый конец лезвия пробил не только бумагу, но и вонзился в дерево стола. Столь необычный прием подшивать деловую переписку привел Кэмпиона в раздражение, однако необычный шрифт на бланке письма и неожиданное появление того, что с виду представлялось рекламным объявлением, заставили его склониться и прочитать послание.


ОБХОДИТЕЛЬНОСТЬ * СОЧУВСТВИЕ * ВСЕ УДОБСТВА

при переходе в мир иной


«Джас Боуэлс и сын»


опытные похоронных дел мастера

организация погребений


Апрон-стрит, дом 12. Почтовый индекс W3.

_______________________________________________

_____________

«Богаты вы, или для вас непомерны затраты,

Мы вам поможем смягчить горечь вашей утраты».

_______________________________________________

_____________


Мистеру МАГЕРСФОНТЕЙНУ ЛАГГУ

(через А. Кэмпиона, эсквайра)

Район Пиккадилли, Боттл-стрит, дом 12а, W.


Уважаемый Магерс!

Будь Битти жива, хотя ее уже нет с нами, о чем вы, несомненно, сожалеете, как и мы сами, она написала бы вам собственноручно, не поручая этого мне или нашему мальчику.

Сидя сегодня за обедом, мы гадали, не сможете ли вы уговорить своего хозяина, если по-прежнему работаете у него и это письмо дойдет до вас, замолвить за нас словечко в случае с Палиноудами, о котором вы наверняка читали в газетах.

Эксгумации, как они именуются на нашем профессиональном жаргоне, плохи сами по себе и дурно влияют на бизнес, который уже не тот, что в прежние времена, когда ничего подобного не происходило.

Но мы оба считаем, что при небольшой поддержке вашего босса в переговорах с полицией мы могли бы и впредь оказаться полезными в других вопросах тому, кто не нарушал закона, если вы понимаете, к чему я клоню.

Со всем уважением приведите его к нам на чашку чая для доверительного разговора. В любое время после половины четвертого, когда у нас обычно почти не бывает работы.

Мы храним о вас самые добрые воспоминания и надеемся, что все прежние обиды забыты.

Искренне ваш,

ДЖАС БОУЭЛС.


Когда он поднял голову от столь замысловато составленного документа, то уловил движение за внутренней межкомнатной дверью и легкую вибрацию пола.

– Потрясная наглость, сэр, верно я говорю?

Колоритная, крупная фигура Магерсфонтейна Лагга заполнила собой кабинет, как наполняет помещение запах готовящейся пищи из кухни. Он был почти раздет, и на первый взгляд казалось, будто он напялил на себя заднюю часть маскарадного костюма слона, держа перед собой широченную шерстяную нижнюю рубашку. А что касалось «невыносимого голоса», о котором недавно упомянула старая леди, то он являлся исключительно вопросом вкуса. В этом густом гуле присутствовали выразительность и нюансы, к которым безуспешно стремились некоторые актеры.

– И жуткий тип к тому же. Боуэлс по фамилии, как и Боуэлс по характеру[4]. Я так и сказал всем, когда она выходила за него замуж.

– Прямо во время свадьбы? – поинтересовался хозяин.

– Да, влив в себя полбутылки нашего шампанского. – Казалось, ему доставило удовольствие воспоминание о том случае.

Кэмпион опустил ладонь на трубку телефона.

– А кто была она? Любовь всей твоей жизни?

– Упаси господи, нет! Моя сестренка. Он ведь мне зятьком приходится, этот ковыряла в трупных червях. Я с ним ни словом не перемолвился за тридцать годков и даже не вспоминал о нем, пока с почтой не принесли эту писульку от него.

Кэмпион с удивлением обнаружил, что смотрит прямо в глаза своему давнему спутнику жизни, чего стыдливо избегал уже несколько недель.

– А он принял мои слова за комплимент. – Его похожие на крупные бусины глаза смотрели из-под нависавших век со злостью. Как никогда не прятали от окружающих выражения упрека или даже испуга. – Вот такой он тип, этот Джас. Он будто боялся, что если я помру, то утащу его под землю вместе с собой. Вернул мой свадебный подарок для Битти, сопроводив такими словами, какие не пришлись бы по вкусу ни мне, ни вам, сэр. И я тогда начисто стер его из своей памяти. И вот теперь он вдруг объявляется, сообщает мимоходом, что моя сестричка давно умерла, о чем я знал, и просит оказать ему услугу. Простое совпадение, не более. Плюнуть, растереть и забыть. Желаете, чтобы я проваливал и дал вам спокойно поговорить по телефону?

Кэмпион отвернулся от письменного стола.

– Ты собираешься в дорогу? – спросил он.

Брови мистера Лагга взлетели так высоко, что оказались в тесном соседстве с его лысой головой.

– Не совсем так, – ответил он с чувством собственного достоинства. – Я просто укладываю шмотки. Все в порядке. Я уже написал текст своего объявления.

– Что?

– Говорю, что уже написал объявление: «Опытный лакей для джентльмена ожидает интересного предложения новой работы. Отличные рекомендации. Желательна титулованная особа». Примерно так. Я же не могу поехать с вами, хозяин. Не хочу стать причиной международного скандала.

Мистер Кэмпион сел и перечитал письмо.

– Когда именно нам его доставили?

– С последним приходом почтальона. Минут десять назад. Могу показать конверт, если не верите.

– А не могла ли старушка Рене Роупер навести его на такую мысль?

– Но ведь не она отдала Битти замуж за него тридцать пять лет назад, если вы ее подозреваете, – презрительно отозвался Лагг. – Не стоит трепать себе нервы. Его письмо – просто еще одно совпадение. Второе, имеющее отношение к этим Палиноудам. Но вам-то чего волноваться? Нет никакого повода. Кто он вообще такой для вас лично, этот Джас?

– Если действительно хочешь знать, то он стал третьей вороной, – ответил мистер Кэмпион, и на его губах заиграла чуть заметная довольная улыбка.

Глава III. Старомодный и неординарный

Инспектор дожидался его на втором этаже «Рыцарского герба», тихого старомодного паба, расположенного на одной из самых глухих улочек района.

Кэмпион пришел около восьми часов, как и обещал Йео. Причем по телефону голос Йео выдавал облегчение и нескрываемую радость:

– С самого начала знал, что вам никак не устоять перед искушением. Люди так просто не меняются. Всегда есть что-то в характере человека, неудержимо привлекающее его к определенного рода событиям. Подобное часто происходило у меня на глазах. Вы были ниспосланы небом, не говоря уже о роли, сыгранной нашим шефом, чтобы вмешаться в дело семьи Палиноуд. Я сразу свяжусь с Чарли Льюком. Вам будет лучше познакомиться с ним в пабе на Эдвардс-плейс, куда он часто заглядывает. Чарли вам понравится.

И вот теперь, когда он поднялся по деревянной лестнице и вошел в кабинку с обшитыми лакированными панелями стенами, нависавшую над полукруглой стойкой большого бара внизу, бледные глаза мистера Кэмпиона узрели сына Билла Льюка. Дивизионный инспектор (таково было его полное звание) выглядел серьезным парнем. Сидя у края стола в шляпе, надвинутой на глаза, с мышцами, заметными даже под гражданским плащом, он легко мог бы сойти за гангстера. Льюк обладал крупным телосложением, но тонкая кость и умение держать себя неброско скрадывали его рост и общие могучие габариты. У него было подвижное, чуть смуглое лицо с длинным носом, узкие блестящие глаза, а заранее заготовленная для встречи улыбка скрывала яростный темперамент.

Чарльз Льюк сразу поднялся со стула, приветственно протягивая руку.

– Очень рад знакомству, сэр, – сказал он так, что собеседнику лучше было поверить в искренность его слов.

Обычно дивизионный инспектор единолично и полностью отвечает за свой небольшой квартал города, но только до тех пор, пока там не происходит ничего экстраординарного и настолько интересного, чтобы старший районный детектив-инспектор Скотленд-Ярда не почувствовал необходимости прислать ему кого-нибудь в помощь. И несмотря на более близкое знакомство с кварталом, он почти всегда неизбежно попадал в подчинение к присланному помощнику. Кэмпиону оставалось ему лишь посочувствовать.

– Надеюсь, вас это не слишком обидит, – произнес он с обезоруживающей откровенностью. – Сколько убийств в семействе Палиноудов вам сейчас приходится расследовать?

Узкие глаза сверкнули в его сторону, и Кэмпион заметил, что офицер был даже моложе, чем он предполагал. Тридцать четыре, тридцать пять – максимум. Неслыханно молод для своего ранга в полиции.

– Прежде всего, что вы будете пить? – Льюк нажал на кнопку звонка на столе. – А когда мамаша Чабб оставит нас одних, я без помех посвящу вас во все детали.

Владелица паба действительно обслужила их собственноручно. Это была востроглазая суетливая маленькая женщина с лицом, вежливо озабоченным интересами клиентов, и седыми волосами, собранными в пучок под сеткой.

Она кивнула Кэмпиону, даже не удостоив его прямого взгляда, и удалилась, взяв плату за заказ.

– Что ж, – сказал Чарли Льюк, стрельнув глазами по сторонам, и в его голосе неожиданно послышался легкий сельский акцент. Причем голос оказался таким же налитым мощью, как и плечи. – Не знаю, что вы успели выяснить об этом деле, и потому кратко расскажу историю в том порядке, в каком ее докладывали мне самому. Все началось с несчастного доктора Смита.

Кэмпион не слышал ни о каком докторе Смите, но внезапно тот будто оказался рядом с ними. Приобрел реальные очертания, как нарисованный карандашом портрет.

– Высокорослый мужчина лет тридцати пяти, женатый на настоящей мегере. Перегружен работой до предела. Слишком уж добросовестно исполняет свои обязанности. Совестливый. Каждое утро выходит из квартиры, уже запиленный супругой вконец, и отправляется к себе в приемную с витриной, напоминающей прачечную. Сутулится. Спина напоминает верблюжий горб. Носит слишком широкие брюки, ерзает в кресле, словно сам Бог дергает его за невидимые веревочки. Голова почти без шеи, как у черепахи, и он поводит ею чуть заметно из стороны в сторону. Глаза постоянно встревоженные. В общем, хороший человек. Добрый. Не такой умник, как некоторые, нет времени для самосовершенствования, но вполне достойный профессионал. Личность старой закваски, хотя не окончил престижной школы и не причисляется к местной элите. Служит своему призванию, никогда не забывая, что это его долг. И вот Смит начинает получать гадкие анонимные письма. Естественно, это не может не потрясти его.

Чарли Льюк вел свой рассказ, не акцентируя знаков препинания и не слишком связно, зато помогал повествованию всем своим телом. Когда он описывал спину доктора Смита, его спина выгнулась тоже. При упоминании приемной он жестом обозначил форму витрины. Но его огромная сила все же оставалась более физической, чем эмоциональной, и он использовал ее в рассказе, забивая факты на свои места, как гвозди молотком. Кэмпиона он заставил буквально проникнуться пережитым доктором скандальным потрясением. Его речь обрушивалась на собеседника лавиной.

– Позднее покажу вам папку со всей этой грязью. А пока обрисую ситуацию в общих чертах. – И он стал яростно произносить фразы, руками помогая им как бы улечься в отведенные гнезда. – Обычные грубые непристойности. Заставил психолога поработать над письмами. Тот утверждает, что писала женщина, но с большим сексуальным опытом и далеко не такая необразованная, как можно предположить, если обращать внимание на грамматические ошибки. В письмах содержались обвинения в том, что доктор покрывает убийцу. Старая леди Рут Палиноуд была убита, похоронена, никто не задавал никаких вопросов, а врач несет за это ответственность. До доктора не сразу доходит серьезность проблемы, но потом он начинает подозревать, что такие же письма получают его пациенты. Обращает внимание на их случайные обмолвки. И бедолаге поневоле приходится задуматься. Он перепроверяет симптомы болезни той старушки. Сам уже напуган до смерти. Зачем-то делится своими тревогами с женой, которая, разумеется, начинает пользоваться этим, чтобы еще больше мучить его. Смит доходит до нервного срыва, обращается к коллеге-специалисту, и тот заставляет его обратиться к нам. Вот каким образом дело впервые попадает в мои руки. – Он дал себе передышку, глотнув разбавленного водой виски. – «Боже мой! – заявляет мне Смит. – Ведь ее мог убить мышьяк. Я вообще даже не предполагал возможного воздействия яда». «Что ж, доктор, – отвечаю ему я. – Это может быть лишь пустая сплетня. Но кому-то явно хочется распускать ее. Мы найдем, кто именно этим занимается, и все уладим». А теперь переместимся на Апрон-стрит.

– Я слежу за ходом вашей мысли, – кивнул мистер Кэмпион, стараясь не выдать своего волнения. – Мы говорим о доме Палиноудов, верно?

– Не сразу. Для начала общее описание улицы. Это важно для нас. Узкий и короткий проезд. Небольшие магазины по обе стороны. С одного конца – бывшая часовня Братства во Христе, ныне превращенная в репертуарный театр «Феспис», претенциозный, но безвредный, и пансион «Портминстер», он же дом Палиноудов – с другого. Как безнадежный пьянчуга, квартал за последние годы опустился и обнищал. Палиноудов постигла та же участь. Теперь их домом владеет престарелая бывшая птичка из варьете, решившая стать хозяйкой пансиона. Ипотека подешевела, она унаследовала какие-то деньги, в ее собственный дом угодила бомба, и тогда вместе с несколькими своими бывшими постояльцами она перебралась туда, заодно оставив самих Палиноудов в роли обычных квартирантов.

– Мисс Роупер – моя старая знакомая.

– Неужели? Интересно. – Узкие щелки глаз мгновенно расширились. – Тогда, быть может, вы кое-что скажете мне. Могла она написать те письма?

Брови Кэмпиона под оправой очков взлетели вверх.

– Для этого я недостаточно хорошо знаю ее, – пробормотал он. – Но она мне кажется тем редким человеком, который не удержался бы и поставил свое имя в конце письма.

– Вот и я так думаю. Мне она нравится, – Льюк говорил совершенно серьезно. – Но ведь ничего нельзя знать наверняка. – Он вытянул вперед свою большую ладонь и начал загибать пальцы. – Прикиньте сами. Одинокая женщина, счастливые деньки в прошлом, остались рутина, скука и, вероятно, даже ненависть к заносчивым, но обнищавшим жильцам. Они могут донять «самую добрую женщину», когда ее пансион переживает трудные времена. – Льюк сделал паузу. – Я бы даже не стал винить ее, – продолжил он затем с тем же серьезным видом. – У каждого свои заскоки. И порой обстоятельства приводят к обострениям. Я вовсе не имею в виду, что это непременно сделал наш старый увядший цветочек. Я лишь пытаюсь разобраться в мотивах. Ей вполне могло взбрести в голову избавиться от всей семейки разом, но она не знала, как провернуть такой трюк. Или же запала на нашего доктора и решила побольнее ударить его, оставшись без взаимности. Хотя, конечно, она старовата для этого.

– Кто-нибудь еще попал в поле вашего зрения?

– То есть кто мог стать автором писем? Человек примерно пятьсот. Любой из пациентов доктора. Он порой ведет себя с ними странно, когда стервозная жена доводит его до ручки, и к тому же эти люди изначально больны, не так ли? А есть еще остальные обитатели улицы. Я не буду описывать вам каждый дом на ней, чтобы нам не пришлось проторчать здесь всю ночь. Кстати, пейте, пейте, сэр. Но я дам вам представление о царящей там атмосфере. На углу напротив театра расположена лавка бакалейщика и торговца скобяными товарами. Хозяин из бывших деревенских жителей, но превратился в кокни уже лет пятьдесят назад. У него можно делать покупки в кредит до бесконечности. Однако постоянно имеет проблемы с властями. Может хранить сыр вместе с керосином. И стал совершенно другим человеком с тех пор, как умерла его жена. Знаком с Палиноудами почти всю жизнь. Их отец помог ему, когда он только открывался, а теперь, если бы не он, некоторые из них голодали бы к концу каждого месяца. Рядом с бакалейщиком расположился торговец углем, но он тут недавно. Дальше приемная доктора. По соседству с ней зеленщик и его семья. С ними все в порядке. Семейство большое, с множеством дочерей. Все лица в косметике, все руки в грязи. А вот затем, мистер Кэмпион, на нашем пути аптека.

Льюк попытался понизить голос, но его мощи все равно оставалось достаточно, чтобы заставить панели по стенам вибрировать. Наступившая затем краткая тишина, когда он замолк, воспринималась отдохновением от шума.

– Аптекарь представляет для вас интерес? – вопросом поощрил полицейского собеседник, которого успела увлечь манера повествования инспектора.

– Папаша Уайльд представлял бы интерес, даже если бы его просто изобразил художник, – произнес Чарли Льюк. – Что у него за заведение, вы не представляете! Настоящая лавка древностей! Слышали когда-нибудь о патентованном средстве от кашля и несварения желудка под названием «Динамит Эпплярда»? Разумеется, не слышали, зато держу пари, что ваш дед подорвал себе на этом динамите остатки здоровья. И вы по-прежнему можете купить его там при желании. В оригинальной упаковке. У него десятки маленьких шкафчиков с ящиками, набитыми всякой всячиной, а запах стоит как в спальне древней старухи – с ног сшибает. И среди всего этого восседает папаша Уйальд, похожий на пожилую тетушку с крашеными волосами и вот с таким воротничком. – Он вытянул подбородок вперед и вверх, а глаза округлил и выпучил. – Когда Боуэлсы выкапывали из земли мисс Рут Палиноуд, а мы стояли вокруг на холоде, дожидаясь, пока сэр Доберман наберет достаточно материалов в свои баночки с образцами, то я, признаться, уже начал думать, что мне придется-таки обратиться к папаше Уайльду. Не утверждаю, что именно он подсыпал яд, каким бы тот ни оказался, но купили его наверняка в той аптеке.

– Когда вы ожидаете отчет от эксперта-криминалиста?

– Мы уже получили предварительный. Окончательный будет вечером. Обещали никак не позднее полуночи. Если обнаружится нечто, что может содержать в себе состав преступления, нам придется разбудить гробовщиков и сразу же выкопать брата. У меня есть ордер. Ненавижу такую работу. Сплошная грязь и вонь невыносимая.

Он тряхнул головой, как это делает промокшая собака, и приложился к своему напитку.

– Речь идет о старшем брате, насколько я понимаю? Старшем из всех членов семьи?

– Да. Об Эдварде Палиноуде, скончавшемся в марте прошлого года в возрасте шестидесяти семи лет. Сколько минуло с тех пор? Семь месяцев? Будем надеяться, он уже превратился в скелет. Это старое и очень сырое кладбище. Должен был успеть разложиться.

Мистер Кэмпион улыбнулся:

– Вы оставили меня в обществе престарелого и более чем странного аптекаря. – Куда мы отправимся сейчас? В бывший дом Палиноудов?

Инспектор задумался.

– А почему бы и нет? – отозвался он. – На противоположной стороне улицы находится только контора гробокопателей Боуэлсов, банк – небольшой филиал «Клафса», арка, ведущая в Апрон-мьюз, и самый скверный паб в мире «Футманс». Отлично, сэр. Переберемся в тот дом. Он на углу, но соседствует с аптекой. Огромное здание с подвалом. Строение потертое, как шерсть старого верблюда, но сбоку от него расположено даже небольшое подобие садика, который весь усеян кошачьими экскрементами и старыми бумажными пакетами.

Чарли Льюк снова сделал паузу. Показалось, будто его первоначальный энтузиазм исчез, и теперь он искоса бросал на Кэмпиона мрачные взгляды.

– Вот что я вам скажу, – в голосе Льюка прозвучало некоторое облегчение. – Вероятно, я смогу показать вам капитана прямо сейчас.

Он медленно встал и с предельной осторожностью, свойственной людям изрядной физической силы, приподнял большой, обрамленный в багет рекламный плакат ирландского виски, занимавший часть центра внутренней стены кабинки. За ним оказалось небольшое застекленное окошко, через которое бдительный владелец паба мог никем не замеченным вести наблюдение за нижним залом и, соответственно, поведением клиентов. Ряды столов расходились от главной стойки, как спицы велосипедного колеса, образуя сегменты, где и размещалась пьющая публика. Двое мужчин встали на удалении от окошка, почти соприкасаясь головами, и посмотрели вниз.

– Вот он, там, видите? – шепот Чарли Льюка напоминал отдаленные раскаты артиллерийских залпов. – Высокий пожилой мужчина в самом углу.

– Тот, что разговаривает с Прайс-Уильямсом из «Сигнала»? – Кэмпион сразу узнал самого пронырливого местного криминального репортера.

– Прайси от него ничего не добьется. Заметили, насколько ему скучно? Достаточно посмотреть, как вяло он делает записи в блокноте, – сказал инспектор, но теперь он говорил тоном опытного рыбака, знающего, терпеливого и заинтересованного уловом.

Капитан действительно отличался солдатской выправкой. Лет около шестидесяти, он выделялся стройностью фигуры, которую пощадила постепенно наступавшая старость. Волосы и усы он стриг коротко, отчего невозможно было определить их цвет. То ли светлые, то ли уже совершенно седые. Кэмпион не слышал его голоса, но предположил, что он обладал приятным произношением и слегка пренебрежительной тональностью, о чем бы ни шла речь. А еще он готов был поспорить: сложенные за спиной руки покрыты пятнами, как кожа лягушки, на одном из пальцев скрытно перевернутый печаткой вниз перстень, а в кармане лежит пачка визитных карточек.

Кэмпиону показалось неуместным для такого человека иметь сестру, носившую вместо шляпки кусок картона с автомобильной вуалью, и он поделился с полицейским своим наблюдением. Льюку пришлось извиниться:

– Простите, что не объяснил сразу. Он не из Палиноудов. Просто живет в том же доме. Рене перевезла его из своего прежнего пансиона. Там он числился среди ее любимых постояльцев, а теперь ему отведена одна из самых лучших комнат. Зовут его Аластэр Сетон, звание получил в армии, откуда списан по инвалидности. Проблемы с сердцем, насколько я знаю. Финансовые возможности сводятся приблизительно к четырем фунтам и четырнадцати шиллингам в неделю. Но он считает себя джентльменом и из кожи вон лезет, чтобы им казаться, ведя соответствующий образ жизни, бедолага. А посещения этого паба держит в секрете от всех.

– Готов предположить, что именно сюда он отправляется, когда вскользь упоминает в пансионе о предстоящей ему важной деловой встрече.

– Так и есть, – Льюк кивнул, посмотрев на Кэмпиона с уважением. – А встречается с Нелли и с пинтой пива. Но в глубине души он даже получает удовольствие от такого интервью. Капитан возмущен, что оказался замешан в столь мрачное дело, и вместе с тем просто-таки пылает от приятного волнения.

На какое-то время оба замолчали. Взгляд Кэмпиона блуждал по толпе завсегдатаев паба внизу. Вскоре мистер Кэмпион снял очки и спросил, даже не отвернувшись от окошка:

– Почему вы не хотите разговаривать со мной о Палиноудах, инспектор?

Чарли Льюк налил себе виски, а потом посмотрел поверх ободка стакана, и его взгляд показался неожиданно открытым и честным.

– Дело в том, что я не могу разговаривать о них, – ответил он.

– Отчего же?

– Я их совершенно не понимаю, – он сделал это признание тоном лучшего ученика школы, сознающегося в своем невежестве.

– Что вы имеете в виду?

– Только то, что сказал. Я не понимаю, о чем они говорят. – Льюк откинулся на спинку стула и вытянул перед собой на столе длинные мускулистые руки. – Если бы они изъяснялись на иностранном языке, я бы пригласил переводчика, – продолжил он, – но это не тот случай. И дело не в том, что они отказываются говорить. Они разговаривают часами напролет. Но когда я ухожу от них, у меня голова буквально гудит, такой в ней царит хаос, а потом читаю протокол беседы, и мне приходится посылать за стенографом, чтобы проверить, правильно ли он записал. Представьте, он тоже чаще всего затрудняется дать мне определенный ответ.

Снова пауза.

– Э-э-э… Они используют слишком сложные слова и строят чересчур длинные фразы? – неуверенно предположил мистер Кэмпион.

– Нет, не особенно. – Льюка его идея нисколько не обидела. Он только еще больше погрустнел. – Их трое, – добавил он. – Это все, что мне понятно. Двое умерли, трое еще живы. Мистер Лоренс Палиноуд, мисс Эвадна Палиноуд и младшая – мисс Джессика Палиноуд. Это она принимает подачки в сквере. Никто из них не имеет денег, достойных упоминания, и одному богу известно, зачем кому-то понадобилось их убивать. Но они вовсе не чокнутые, как некоторые считают. Я сам тоже сделал подобную ошибку. Хотя здесь никакие описания не помогут, сэр. Вы должны сами познакомиться с ними. Когда вы собираетесь поселиться там?

– Немедленно. Я даже чемодан с вещами прихватил с собой.

Дивизионный инспектор усмехнулся, однако отреагировал серьезно:

– Для меня это хорошая новость. У дверей дежурит наш человек, но он знает вас в лицо. Его фамилия Коркердейл. Простите, что не смог рассказать вам подробнее об этих людях, мистер Кэмпион, но они старомодные и неординарные. Мне самому не по душе такое определение, но оно, увы, соответствует действительности. – Он склонился над стаканом и похлопал себя по животу. – Уже дошел до той стадии, когда стоит мне подумать о них, как дурнота подкатывает к горлу. Я пришлю вам копию отчета эксперта-криминалиста, как только получу его.

Мистер Кэмпион допил пиво и взялся за чемодан. Неожиданно ему в голову пришла мысль поинтересоваться кое-чем еще.

– Кстати, а что это за девушка? – спросил он. – Совсем юная, темноволосая. Вот только лица ее я толком не разглядел.

– Это Клития Уайт, – бесстрастно ответил Льюк. – Она приходится им племянницей. Когда-то Палиноудов было шестеро. Одна из них вышла замуж за врача, который увез ее в Гонконг. По пути туда их судно пошло ко дну, но они оба чудом остались в живых, а младенец – эта девочка – появился на свет, когда его мамочка еще не успела даже обсохнуть от морской воды. Отсюда и имя[5]. Не спрашивайте меня о деталях. Я ничего не понял, но они мне так и сказали: «Отсюда и имя».

– Ясно. Она тоже живет у Рене?

– Да. Родители отправили ее обратно в Англию, в чем ей очень повезло, поскольку их позднее убили. Она была совсем еще крошкой в то время. Сейчас ей восемнадцать с половиной лет. Работает секретарем в редакции «Литературного еженедельника». Облизывает марки и отправляет по почте рецензии. Но как только научится печатать на машинке, начнет сочинять сама.

– А кто тот паренек, который был с ней?

– Юнец с мотоциклом? – Вопрос прозвучал так неожиданно резко, что мистер Кэмпион невольно вздрогнул.

– Мотоцикла я не заметил. Они вдвоем появлялись в том сквере. – Конец фразы он скомкал, потому что все еще моложавое лицо Чарли Льюка мгновенно помрачнело, веки сомкнулись над только что ясно сиявшими глазами.

– Жалкий щенок и бродячий котенок – вот кто они, – злобно процедил он, а потом вдруг вскинул взгляд, рассмеялся над самим собой с обезоруживающей искренностью и добавил: – Но она милый маленький котеночек. Просто у нее еще глазки не открылись.

Глава IV. «Следует быть острожным»

Кэмпион тихо подошел к лестнице, откуда сквозь чисто вымытые окна уже смог заглянуть, казалось, в самое сердце и душу пансиона «Портминстер».

Он сразу увидел Рене, почти не изменившуюся с тех пор, как он впервые встретился с ней почти десять лет назад. Она стояла к нему в профиль, опершись на обеденный стол и разговаривая с кем-то. Возраст мисс Роупер все еще мог попадать в категорию «под шестьдесят», хотя она наверняка была лет на восемь или девять старше. Миниатюрная фигурка оставалась столь же компактной, пусть с виду не столь гибкой, как в те дни, когда она лихо отплясывала в туфлях на высоких каблуках на провинциальных подмостках, а ее волосы сохранили восхитительный оттенок натуральной шатенки, пусть ныне в подлинность цвета верилось с трудом.

На ней был костюм для приема гостей – пестрая шелковая блузка, аккуратно заправленная в опрятную черную юбку, не слишком короткую. Она заслышала появление Кэмпиона еще на полпути к дому, когда тот шел мимо расставленных наподобие мин молочных бутылок. Но он все равно успел разглядеть сквозь окно ее лицо с чуть вздернутым кончиком носа и с глазами навыкате, прежде чем она поспешила к двери и приоткрыла ее.

– Кто там? – вопрос прозвучал мелодично, словно вступление к песне. – Ах, это ты, мой птенчик! – Мисс Роупер отбросила песенную интонацию, но все равно ощущала себя в вечных лучах рампы. – Заходи. Заходи же скорее. Как это мило с твоей стороны. Я ценю любезность и никогда сама не забываю о ней. Как поживает твоя матушка? Надеюсь, у нее все хорошо?


– Ровно настолько, насколько это возможно. – Мистер Кэмпион, осиротевший более десяти лет назад, вышел из положения с неожиданной для самого себя находчивостью.

– Понимаю. Что ж, не станем жаловаться на судьбу. – Она потрепала его по плечу и снова повернулась в сторону комнаты.

Это была типичная полуподвальная кухня старого типа с выложенным каменной плиткой полом, где переплелось множество труб, а в самых неожиданных местах располагались ниши и неясного назначения альковы. Помещение слегка оживляли сотни театральных фотографий и афиш разных периодов, занимавшие значительную часть стен, и яркие, хотя и сильно потертые коврики, расстеленные поверх соломенных циновок.

– Карри, – продолжила мисс Роупер, не в силах сделать свою приветливость менее фальшивой. – По-моему, ты еще не знаком с моим племянником Альбертом. С тем самым, из Бьюри. Представитель более благородной ветви нашего семейства, дорогой мой. Он юрист и очень кстати в столь сложные для нас времена. Его мама написала, что он готов помочь мне, если я того пожелаю, и я ответила ей телеграммой. Тебя ни о чем не предупреждала. Боялась, вдруг он так и не приедет!

Она лгала, как и положено старой актрисе, а ее смех поистине ласкал слух. Над этой способностью говорить неправду легко и свободно, врать от всего сердца время было не властно.

Мистер Кэмпион поцеловал ее.

– Очень рад побывать у тебя, милая тетушка, – сказал он, а она по-девичьи зарделась.

Мужчина в пуловере сливового цвета, поедавший хлеб, сыр и маринованные огурцы, заведя ступни за металлические ножки стула, приподнялся и склонился через стол.

– Приятно с вами познакомиться, – произнес он, протягивая руку с тщательно ухоженными ногтями.

Вид ногтей несколько сбивал с толку, как и проблеск золота в его улыбке и шапка сухих, но прежде, видимо, густых светлых волос, начавших заметно редеть, а потому уложенных мудреными каскадами на голове. Впрочем, его обильно покрытое морщинами лицо казалось добрым, а в несколько второсортную мужскую красоту давно и надежно врезалось выражение лица человека здравомыслящего. Рубашка в розовую и коричневую полоску, видневшаяся в глубоком вырезе пуловера, была ловко заштопана по краям воротничка.

– Моя фамилия Грейс, – продолжил он, – Кларенс Грейс. Не думаю, что вы обо мне слышали, хотя однажды я целый сезон выступал в Бьюри.

– Верно, но то был Бьюри в графстве Ланкастер, милый, – поспешила вмешаться Рене. – А Альберт живет в Бьюри Сент-Эдмундсе, не так ли?

– Совершенно справедливо замечено, – мистер Кэмпион сумел выразить в одной фразе и сожаление об ошибке, и свои извинения. – В наших местах всегда тихо и спокойно.

– Но уж поверь мне, в законах даже там разбираются не хуже, чем где бы то ни было еще, – смело бросилась на защиту «племянника» Рене. – Садись, мой птенчик. Ты наверняка голоден. Я сейчас найду, чем тебя покормить. У нас тут, как обычно, суета сует. Даже самой занятно, почему я никогда не умею вовремя управляться со всеми делами. Миссис Лав![6]

На этот зов, снова прозвучавший как музыкальный аккорд, никто не отозвался, и Кэмпион получил возможность заверить хозяйку, что недавно плотно поужинал.

Рене снова похлопала его по плечу, словно ситуация казалась ей забавной.

– Тогда присядь и выпей с Кларри темного пива, пока я подготовлю для тебя постель. Миссис Лав! Скоро вернутся остальные. По крайней мере, капитан уж точно придет. Он ужинает сегодня со старыми товарищами по оружию, как я догадываюсь. Но он сразу удалится к себе в комнату. Торчать в кухне ему не по нраву. Если услышишь стук входной двери, знай – это точно он. А потом вам, мальчики, придется помочь мне с подносами. Миссис Лав!

Кларри незаметно опустил ступни на пол.

– Я пойду и разыщу ее, – произнес он. – А что по поводу малышки? Ей не следует шататься по улицам в такое позднее время.

– Клити? А ведь верно. – Рене посмотрела на часы: – Четверть двенадцатого. Она действительно припозднилась. Я бы так не волновалась, даже будь она моей собственной дочерью, но мне не нравится безответственность некоторых людей, Альберт. Как, уверена, и тебе тоже. Никогда не знаешь, чего от них ждать. Но ты держи язык за зубами, Кларри. Нам не надо лишних разговоров.

Мужчина уже взялся за ручку двери, а потом задержался.

– Если я что-то и скажу этой старой перечнице, то не по поводу ее племянницы, дорогая, – бодро сказал он, но лицо его хмурилось, а за секунду до того, как он отвернулся, они уловили в его глазах неопределенного цвета проблеск тревоги.

Рене дождалась, чтобы он закрыл за собой дверь, прежде чем сказать:

– Это все от нервов. Но он скоро найдет себе новую работу. – Она защищала жильца, словно Кэмпион отпустил критическое замечание по его адресу. – В провинции я видела много актеров хуже Кларенса. Ей-богу! – А затем, даже не переведя дыхания, но с внезапным острым и испуганным интересом спросила: – Скажите мне, мистер Кэмпион, а другого они тоже собираются выкопать?

Он выразительно посмотрел на нее сверху вниз:

– Держитесь веселее. Это пока не ваши похороны. Хотя, если честно, я не знаю планов полиции.

Мисс Роупер казалась сейчас такой маленькой и старой. Сеточка мелких красных кровяных сосудов проступила на ее щеках сквозь слой пудры и на переносице.

– Меня все это до крайности страшит, – тихо промолвила она. – Только не яд. Я ведь, знаете ли, держу запас продуктов под замком. И пищу не выпускаю из вида, пока она не съедена. Это пиво можете пить смело, оно безопасно. Моя старая служанка только что принесла его, и мы открыли бутылки вместе – я и Кларри.

Внезапно он все отчетливо увидел перед собой. Она как будто сняла крышку с котла и выпустила наружу тот ужас, который прятала под маской наигранной жизнерадостности. Он расползся по ярко освещенной комнате подобием зловещего облака, затмив собой все остальное: возбуждение, интерес, подозрительность полицейских, любопытство со стороны публики и прессы.

– Очень рада вашему появлению, – сказала мисс Роупер. – Я была уверена, что вы согласитесь. Никогда не забуду оказанной вами помощи… Кстати, простыни уже должны были как следует проветриться к этому времени. Миссис Лав!

– Хотели видеть меня, мисс?

Старушечий голос донесся от порога, а за ним последовало шумное удовлетворенное фырканье маленькой пожилой женщины в ярком розовом рабочем халате, которая шаркая вошла в кухню. Небесно-голубые глаза, хотя слегка слезились, смотрели пристально и ясно, редкие волосы она собрала в пучок, стянутый розовой резинкой. Она встала в дверях, с нескрываемым интересом разглядывая Кэмпиона.

– Ваш племянник? – прокричала она. – Верно? Да уж, я вижу семейное сходство. Я говорю: вижу сходство между вами.

– Меня это радует, – столь же громко отозвалась мисс Роупер. – Мы сейчас с тобой подготовим для него постель.

– Подготовить постель? – В устах мисс Лав вопрос прозвучал как только что сделанное открытие. Глазами она так и сверлила гостя. – Я сварила вам овсяную кашу. Я говорю: ваша овсянка уже готова. Поставила ее в шкафчик и заперла на подвесной замок. Ключ у меня, когда он вам понадобится. – Она похлопала по лифу на своей обширной груди.

Кларри, вошедший вслед за ней, начал посмеиваться, и она повернулась к нему, причем выглядела, отметил Кэмпион, как кошка, одетая в кукольное платьице.

– Смейся, смейся. – Ее хриплый, но оглушительный голос с лондонским прононсом мог с таким же успехом доноситься откуда-нибудь с крыши дома. – Нельзя пренебрегать никакими предосторожностями. Я говорю: предосторожности не бывают излишними.

Она вновь посмотрела на Кэмпиона и поймала его взгляд с неожиданно чисто женским блеском в глазах.

– Этот тип ничего не понимает, – заявила мисс Лав, пожимая плечами. – Есть такие мужчины – ни в чем не смыслят. Но нужно быть начеку, если не хочешь оказаться в гробу. Я, между прочим, пришла сюда, обманув друзей. Всем сказала, будто иду в паб. А он все твердит, что не следует мне здесь крутиться, чтобы обо мне распускали слухи и потом приставала с расспросами полиция, но вот я не могу бросить ее одну. Без всякой помощи. И прихожу вечерами. Я говорю: прихожу сюда только по вечерам.

– Верно, моя славная старушенция приходит вечерами. – Рене хихикнула, но вложила в свои слова какой-то подтекст.

– Я тащусь сюда из другого дома, – прогрохотала мисс Лав. – Жить бы здесь ни за что не стала. Не для меня это. Страшновато. Слишком опасно. – Пояснив свою позицию по одному пункту, она тут же перешла к следующему: – А этот тип все равно каждый раз надо мной надсмехается. – Мисс Лав мотнула головой в сторону Кларри, который изобразил прикосновение к полям воображаемой шляпы, заставив ее рассмеяться почти по-детски. – Но он тоже привлекает меня сюда. Нравится он мне. Вторая приманка, чтобы являться в этот дом. Я говорю: он для меня вторая приманка. Вот эти простынки? А где наволочки? Полы я уже помыла. Говорю: полы уже успела помыть.

Она теми же шаркающими шагами удалилась со свежим постельным бельем. Рене последовала за ней с другой охапкой простыней и подушек. Кларри Грейс снова сел, подвинув стакан и бутылку поближе к гостю.

– Цензура точно запретила бы номер комика, который попытался бы изобразить ее в мюзик-холле, – заметил он. – Ей ведь уже за восемьдесят, а все еще тащит такой груз на себе. Работает, как юнга на корабле. Если остановится, может, чего доброго, и помереть. Они с Рене здесь со всем управляются. Но, уж поверьте, ей нравится работа. Боже, до чего ж она ей нравится!

– Что для одной отрава, для другой может быть пропитанием, – легкомысленно предположил мистер Кэмпион.

Кларри замер, не успев поднести стакан ко рту.

– Можно сказать и так, – серьезно отозвался он. – Я часто слышу от людей слова, которых они вовсе не имеют в виду. Ведь вы адвокат, если не ошибаюсь?

– Это только все усложняет, – пробормотал мистер Кэмпион.

Кларри Грейс рассмеялся. У него была приятная улыбка, если он веселился от души, но имелась и отвратительная, если фальшивил или пытался изображать профессионала.

– Скажу откровенно, – небрежно продолжил он. – Рене моя подружка чуть ли не с детских лет, и мне почему-то кажется, что вы не можете приходиться ей племянником. Я бы непременно слышал о вас прежде. Она – одна из лучших людей на этом свете. Я имею в виду Рене. Можете мне ничего не рассказывать, если не желаете. Живи и дай жить другим. Я всегда придерживался такого принципа. И меня трудно чем-либо удивить. Почти невозможно. При моей профессии я не могу позволить себе никаких сюрпризов и осмелюсь предположить, что и вы из того же теста. Сюрпризы стоят денег, так я считаю. Ваш старик ведь не был ее братом, угадал?

– В какой-то степени был, – уклончиво ответил мистер Кэмпион, вспомнив поговорку, что все люди – братья.

– Прекрасно сказано. Отличная ремарка. Я как-нибудь обязательно вставлю ее в один из своих текстов. Такой материал не должен пропадать зря. «В какой-то степени был ее братом». Да вы большой шутник! С вами здесь станет гораздо веселее жить.

Его нервозность исчезла.

– Подкрепитесь пивком, – предложил он, указывая на стакан. – Никто не сможет ничего подсыпать в закупоренную бутылку.

– Кого конкретно вы имеете в виду?

– Ту семейку. Пали-клоунов, что живут наверху. Неужели вы можете думать, что Рене или я… или даже капитан, «извините за руки в перчатках» – такое прозвище я ему дал, «извините за перчатки»… Вы не можете подозревать нас в занятиях химией. Потому что, мой дорогой, даже если бы у нас хватило мозгов, мы властвуем, но не управляем, не можем проявить инициативу, как выражаются монархи. Мы самые обычные люди. С нами все в порядке. И мы знаем друг друга с незапамятных времен. Это Пали-клоуны, поверьте моему слову. Наверняка они. Но уж до пива-то им не добраться. Если хотите, возьмите еще не открытую бутылку.

Его предложение больше походило на требование, и мистер Кэмпион выпил немного темного пива, которое не любил.

– Мне не кажется опасность случайного отравления столь уж большой, – произнес он, пытаясь четко донести свою мысль до собеседника. – Какими фактами мы располагаем? Пару месяцев назад умерла престарелая женщина, и по причинам, известным только им самим, полицейские решили выкопать из могилы ее тело. Никто не знает, к каким выводам придет судебно-медицинский эксперт. Расследование еще не возобновлено. Нет, я решительно не вижу причин считать, что кто-либо в этом доме подвергается в данный момент опасности. И настаиваю на своей точке зрения. Пока полиция не заявит об этом прямо, даже не стоит думать о возможности отравления.

Кларри поставил свой стакан на стол:

– Но вы же юрист, старина! Причем прошу иметь в виду: я ничего не имею против юристов. Обычно вы не умеете видеть ситуацию с общечеловеческой позиции, вот и причина. Разумеется, мы все находимся в опасности! Где-то поблизости бродит убийца, или вы и в это не верите? Его пока не поймали и не повесили. Кроме того, что скажете по поводу старикана? Старшего брата? Первой жертвы? Он умер в марте, верно? Полиция тоже собирается вырыть его прах из земли. И они поступают правильно. Я бы первым выразил разочарование, если бы они не сделали этого.

Кэмпион не был уверен, что понимает логику рассуждений Кларри, но слова того звучали чрезвычайно убедительно благодаря уверенному и напористому тону. А сам Кларри расценил молчание как знак согласия со своими аргументами.

– И окажется, что он тоже по самую макушку накачан отравой, как сестра, – заявил он. – Думаю, Пали-клоуны все здесь замешаны – вот вам моя версия. Вы сразу все поймете сами. Дождитесь только первой встречи с ними.

Мистер Кэмпион поежился. Он уже начал уставать от навязываемой ему версии.

– Насколько я понимаю, они люди достаточно эксцентричные, – пробормотал он.

– Эксцентричные? – Кларри изумленно уставился на него и поднялся. Вид у него был обиженный или даже оскорбленный. – Боже милостивый, да ничего подобного! Никакой эксцентрики в них нет и в помине. Они все себе на уме. Эксцентричные! Может, вы интеллект считаете проявлением эксцентричности? Нет, они с виду приличная семья. Их папаша вообще считался чем-то вроде гения. Служил профессором. Книги писал. – Он дал этой информации занять свое место в ходе рассуждений, а потом продолжил все так же серьезно: – Старая мисс Рут – та, которую убили, – даже недотягивала до общего стандарта своей семьи. Она слегка помутилась рассудком. Порой забывала собственное имя, выносила свой ночной горшок у всех на глазах и еще чудила по-всякому! Иногда казалось, она считает себя невидимкой. Думаю, остальные однажды собрались вместе, все обсудили между собой и… – Он сделал соответствующий жест. – Она позорила семью, вот как они рассудили.

Кэмпион сидел и просто смотрел на него. Но лишь постепенно он окончательно убедился, что этот человек искренне верил в то, о чем говорил.

– Когда я смогу встретиться с кем-либо из них? – спросил Кэмпион.

– Ты можешь подняться к ним прямо сейчас, мой птенчик, если считаешь необходимым, – это произнесла уже Рене, появившаяся откуда-то из глубины большой кухни с подносом в руке. – Заодно отнесешь вот это за меня для мисс Эвадны. Кто-то же должен обслужить ее. А ты, Кларри, займись сегодня мистером Лоренсом. Дай ему чайник, а с заваркой он справится сам.

Глава V. Мелкая неприятность

Пока мистер Кэмпион поднимался по лестнице, мисс Эвадна Палиноуд, пусть даже считавшаяся возможной отравительницей, удивила его странным набором еды, избранной для ужина. Он нес ей небольшой поднос, на котором теснились разнообразные предметы. Чашка с фирменным шоколадно-молочным пудингом, один стакан с горячей водой, второй – с холодной, мисочка с сахарной пудрой или, возможно, с мелкой солью. Рюмка с чем-то отвратительным с виду, как разведенный яичный порошок. Рядом расположилась маленькая баночка с маркировкой «Соли Эпсома», где слово «Эпсом» было перечеркнуто, и еще одна грязноватая жестянка с совсем уже неожиданной этикеткой: «Керосин. Для домашнего употребления».

Интерьер дома, хотя он успел увидеть пока лишь небольшую его часть, тоже удивлял. Лестницу из сосны соорудил кто-то, стремившийся к простоте, но изменивший своему первоначальному принципу, поскольку временами попадались вырезанные в дереве украшения в виде сердечек или эмблемы пик – карточной масти. Ковровая дорожка на ступенях отсутствовала. Лестница поднималась на два этажа, следуя поочередно вдоль каждой из четырех стен, и была скудно освещена единственной лампочкой, свисавшей на проводах с потолка там, где полагалось бы находиться люстре. На каждую лестничную площадку выходили по две массивные двери высотой в восемь футов.

Кэмпион твердо знал, куда именно должен попасть, поскольку пункт назначения был ему в многочисленных деталях описан всеми тремя слегка взволнованными знакомыми, встреченными прежде в кухне.

Осторожно ступая, он приблизился к единственному окну, расположенному на первой из площадок. Задержался, чтобы выглянуть в него. Контуры вытянутого в длину дома выделялись на чуть менее темном фоне освещенной фонарями улицы, но когда взгляд Кэмпиона остановился на одном из выступов, самом близком к нему и более интересно выглядевшем, чем остальные, часть его неожиданно пришла в движение.

Он замер, чтобы глаза постепенно привыкли к темноте. Неожиданно почти на одном уровне с ним появилась фигура, причем она стояла гораздо ближе, чем казалось возможным, и он предположил наличие между выступом дома и окном своеобразной платформы. Вероятно, то был гребень эркера, расположенного прямо под окном лестничной площадки.

По крыше разгуливала женщина. Кэмпион сумел мельком разглядеть ее, когда она прошла сквозь луч света. Он был поражен тем более, что, по первому впечатлению, дама выглядела элегантно, пусть и несколько своеобразно. Белая шляпа с крупным бантом, яркий шарф на тонкой шее. Стиль регентства. Но лица рассмотреть не удалось.

Затаив дыхание, он даже слышал, как она двигается, и невольно задался вопросом: что, черт возьми, она там делает? Если залезла на крышу, чтобы ограбить дом, то не слишком торопилась совершить преступление. Кэмпион собрался приблизиться к окну хотя бы еще на полшага, но в этот момент фигура показалась перед ним снова и опять лишь на мгновение. Виде́ние исчезло, но хрустящие звуки продолжали доноситься снаружи. После долгой паузы створка окна начала пониматься.

Кэмпион кинулся к единственному возможному укрытию. Он скрючился на второй ступени нижнего пролета лестницы, прижал к себе поднос и склонился как можно ближе к защитному экрану, который создавала для него балюстрада. Окно открылось, и с того места, где он теперь стоял на коленях несколькими футами ниже, ему открывался отличный вид на происходившее.

Сначала появилась пара новеньких туфелек на очень высоких каблуках. Маленькая худощавая ручка, не слишком чистая, тихо поставила их на подоконник. За этим последовали белая шляпка и цветочный узор платья, тщательно сложенного и завязанного в форме свертка с помощью шарфа. Под конец пара скрученных чулок увенчала эту пирамиду.

Кэмпион уже с истинным интересом ожидал дальнейшего развития событий. Судя по его предыдущему опыту, люди проникали в дома через окна второго этажа по причинам столь же многочисленным, как поводы для влюбленности, но впервые на его глазах кто-то проделывал это, предварительно раздевшись.

Наконец появилась владелица гардероба. Стройные ноги, затянутые теперь в толстые и старые домашние чулки, перекинулись через подоконник, и с осторожностью, приобретенной, несомненно, долгой практикой, девушка тихо встала на пол лестничной площадки. Сейчас она представляла собой нескладную фигуру, облаченную в старомодную одежду, какую только деревенский житель смог бы охарактеризовать как «удобную и практичную». Поспешно натянутая серая бесформенная юбка свисала с узкой талии, а из-под ужасного кардигана цвета хаки виднелась шафрановая блузка, которую вполне могла бы носить без всякого ущерба для своей внешности женщина в четыре раза старше и вдвое тяжелее. Черный шелковый шарф, который помог Кэмпиону сразу узнать ее, тоже вернулся на прежнее место, завязанный прямым и немудреным образом на голове. Он выглядел настолько неопрятным, что его единственная полезная функция могла заключаться в том, чтобы скрывать лицо.

Снова мисс Клития Уайт, но на сей раз переодевающаяся на крыше. Поправив на руке поднос, мистер Кэмпион резко выпрямился во весь рост.

– Гуляем по черепице? – дружелюбно спросил он.

Он боялся испугать ее, но реакция на его неожиданное появление оказалась непредсказуемой. Она сначала словно окаменела, а потом вздрогнула всем телом, как человек, которого подстрелили из ружья. В каждом скованном движении сквозил такой невероятный страх, что Кэмпион стал опасаться обморока. Нужно было срочно успокоить ее.

– Оглядитесь по сторонам, – тихо промолвил он. – А теперь посмотрите чуть ниже. Не волнуйтесь. Все в полном порядке.

Клития Уайт громко вздохнула, затем стала дышать ровнее и в самом деле оглядела закрытые двери, выходившие на лестничную площадку. Ее тревога передалась Кэмпиону и тоже заставила ненадолго замереть на месте. Она приложила палец к губам, а затем схватила с подоконника свою одежду и небрежно свернула в один большой узел.

– Мне жаль, – все так же тихо сказал он. – Для вас это очень важно, не так ли?

Клития Уайт спрятала узел за занавеску и загородила его спиной, прежде чем повернуться к Кэмпиону, не сводя с него взгляда своих больших темных глаз.

– Жизненно важно, – кивнула она. – Что вы собираетесь делать по этому поводу?

Только сейчас Кэмпион ощутил на себе воздействие ее очарования. Хотя уже поведение Чарли Льюка могло бы подготовить его к восприятию шарма этой девушки. Кларри тоже, как припомнилось ему теперь, невольно выдал свой интерес к ней. Она действительно излучала его, этот почти животный магнетизм, но пользовалась им так неумело, как рука ребенка, который никак не может направить луч фонарика в нужном направлении. И это было самое странное, потому что ее никто бы не назвал красавицей (по крайней мере, не в этих убогих тряпках), но она вся светилась энергией, неподражаемой женственностью и умом, который не могла скрыть никакая, даже самая невзрачная одежда.

– Едва ли меня вообще касаются ваши личные дела, – произнес Кэмпион, намеренно обращаясь к ней как к более взрослой женщине. – Давайте сделаем вид, что ничего не произошло, согласны? Я просто встретился с вами на лестнице, вот и все.

Она восприняла его слова с облегчением.

– Я спешу доставить поднос с ужином мисс Эвадне, – продолжил он. – Она ведь живет на этом этаже?

– Да. Дядя Лоренс там, у себя в кабинете внизу. Вблизи входа. Вот почему… Вот почему я не хотела помешать ему. А вы ведь племянник мисс Роупер? Она предупреждала меня о вашем приезде.

У нее был приятный голос, звонкий и чистый, но с намеком на педантичность в построении фраз, что нисколько не раздражало, хотя сейчас она говорила нервно и отрывисто. Кэмпион не знал, надо ли ему обольщаться из-за этого на свой счет, поскольку именно он сначала послужил причиной ее испуга, а затем привлек к себе внимание, заставив изменить привычную интонацию.

В этот момент белая шляпка, лежавшая поверх беспорядочной кучи одежды, упала, выкатилась из-за занавески на пол у их ног. Клития Уайт проворно подхватила ее, заметила улыбку Кэмпиона и покраснела до корней волос.

– Очаровательная шляпка, – сказал он.

– Вы действительно так считаете? – Она окинула его одним из самых печальных взглядов, какие он видел прежде на столь юных лицах. В нем сквозили грусть и неуверенность в себе. – А у меня возникали по ее поводу сомнения. Понимаете, никак не возьму в толк, как она выглядит на мне. Люди странно смотрят на нее. Я часто замечаю это.

– Просто это шляпа для более взрослой дамы, – объяснил мистер Кэмпион, постаравшись смягчить покровительственный тон и придать ему хотя бы немного уважения к собеседнице.

– Да. Вы правы, – отозвалась она. – Вероятно, причина в этом.

Клития Уайт колебалась, и чувствовалось, что ее одолевает желание продолжить разговор о шляпке, но внезапно где-то в доме захлопнулась дверь. Звук донесся издалека, однако подействовал на нее удивительным образом. Она поникла, поджала губы, а шляпу мгновенно быстрым движением спрятала за спину. Они оба вслушались.

Первым заговорил Кэмпион.

– Я никому не скажу, – произнес Кэмпион, сам не понимая, почему так уверен, что ей необходимо подобное обещание с его стороны. – Можете на меня положиться. Я сдержу слово.

– Если не сдержите, я просто умру, – сказала Клития Уайт, и та простота, с какой она произнесла эту фразу, поразила его.

В ней прозвучала покорность судьбе заколдованной принцессы из сказки, но ни намека на театральный наигранный драматизм. Хотя присутствовала и страсть, нечто тревожившее, бравшее за душу.

И он все еще смотрел на нее, когда она развернулась на месте и с изяществом, неожиданным для столь неискушенной девушки, подхватила свой секретный узел, а потом легко сбежала вниз по лестнице, исчезнув в одном из высоких проемов.

Мистер Кэмпион крепче взялся за поднос и двинулся дальше к своей цели. Его интерес к семейству Палиноудов становился все более острым. Он постучался в центральную дверь, располагавшуюся в нише, откуда лестница тянулась вверх. Это была прочная, хорошо подогнанная дверь, навевавшая воспоминания о двери кабинета директора школы.

Пока он ждал ответа изнутри, дверь неожиданно открылась, и он обнаружил, что смотрит прямо в обеспокоенные глаза элегантно одетого невысокого мужчины лет сорока, в темном костюме. Тот приветствовал Кэмпиона нервной улыбкой и отошел в сторону.

– Заходите, – сказал он. – Да заходите же! Я как раз собирался уйти. Замок за собой закрою сам, мисс Палиноуд. Очень любезно с вашей стороны, – пробормотал он в сторону Кэмпиона, и хотя ремарка прозвучала вежливо, смысл ее остался неясен. Еще не закончив говорить, он проскользнул мимо и удалился, причем закрыл за собой дверь, оставив гостя на коврике при входе в комнату.

Кэмпион мялся, переступая с ноги на ногу, пытаясь взглядом отыскать женщину, так и не ответившую на его стук. Показалось, что ее в комнате нет вообще. Это было прямоугольное помещение, размерами раза в три превышавшее площадь обычной спальни. Притом что потолок здесь оказался высоким и сводчатым, а в дальней узкой стене предусмотрели сразу три больших окна, общее впечатление создавалось мрачноватое. Мебели – громоздкой и темной – было столько, что она делала передвижение по комнате затруднительным. Приходилось лавировать среди нее. Кэмпион заметил кровать под балдахином в дальнем углу справа, а между ним и окнами стояло концертное фортепиано, но все же доминирующим мотивом в обстановке представлялась строгость. Портьеры были скромными, отсутствовали и ковры, если не считать циновки у камина и коврика при входе. Гладкие стены украшали несколько репродукций, которые, как и замеченные им в другой части дома прежде, были выполнены в сепии. Три застекленных книжных шкафа, столик для чтения и еще большой письменный стол с двумя тумбами, на исцарапанной поверхности которого возвышалась настольная лампа, служившая здесь единственным источником электрического освещения. Однако за столом никто не сидел, и Кэмпион гадал, куда будет лучше деть поднос, когда достаточно близко от него раздался голос:

– Поставьте его вот там.

Теперь он сразу разглядел ее, шокированный тем, что в полумраке принял фигуру за цветное покрывало, наброшенное на одно из кресел. Это была крупная, но плоская женщина в длинном халате-накидке из ткани с восточным узором. Голову она обмотала небольшой бледно красной шалью, а ее лицо, почти не отличавшееся от шали цветом, было таким помятым и морщинистым, что сливалось с рыжевато-коричневой обивкой кресла.

Она не двигалась вообще. Никогда прежде не сталкивался он с живым существом, если не говорить о крокодилах, умевших столь надолго замирать в одной позе. Но глаза, уставленные теперь на Кэмпиона, были яркими и умными.

– На тот маленький столик, – произнесла женщина, хотя даже не попыталась жестом указать, на какой именно, или придвинуть его ближе к себе.

У нее был четкий и властный голос, отрывистый голос образованной женщины. Кэмпион выполнил полученное указание.

Столик с инкрустированной поверхностью держался на единственной изящной ножке высотой около трех футов, а предметы, расположенные на нем, показались Кэмпиону странным набором, хотя в тот момент он не придал этому особого значения. Была там небольшая ваза с искусственными цветами, очень небрежно расставленными и покрытыми пылью, и еще два стакана из яблочного цвета стекла, содержавшие такие же изготовленные из проволоки «растения». Рядом стояло блюдо с перевернутой подставкой для пудинга и антикварная чашка без ручки, на дне которой виднелись остатки клубничного джема. Все это казалось слегка липким.

Женщина позволила ему раздвинуть предметы, чтобы освободить место для подноса, не помогая и не разговаривая, она продолжала сидеть и наблюдать за ним с дружелюбным интересом. Он тоже ей улыбнулся, поскольку посчитал это необходимой реакцией со своей стороны, но ее комментарий его удивил:

Мой пастушок, свирель твоя звонка,
А сам ты горд собою, как простак.
Такая гордость мне смешна у бедняка.
Подумай сам: судьба твоя легка?

Светлые глаза мистера Кэмпиона сверкнули. Его не то чтобы обидело обращение к себе как к пастушку или, более того, к простаку, хотя это было уже чересчур, но так случилось, что он буквально накануне сам обратился к творчеству Джорджа Пиля[7] в поисках фамилии, звучание которой не давало ему покоя.

– «Судьба меня гнетет, добрейший Палиноуд, – он постарался процитировать стихотворение дальше как можно точнее. – И для одних несчастий я рожден».

– «Для сплошных несчастий», – рассеянно поправила женщина, но была явно приятно удивлена и сразу стала не только более внимательной к Кэмпиону, но и повела себя гораздо женственнее.

Она позволила красной шали откинуться, приоткрыв высокий, хотя тоже покрытый морщинами лоб и прическу, в которой начавшие пробиваться седые пряди были тщательно убраны назад заколками.

– Вы актер? – спросила женщина. – Ну конечно! Я могла бы догадаться. У мисс Роупер столько друзей лицедеев. Однако они не всегда из тех актеров, с кем свела бы знакомство я сама. Мои театральные друзья больше похожи на ваш типаж. А теперь поделитесь последними новостями из мира Мельпомены, – она произнесла имя музы сценического искусства, словно греческий язык был ей знаком.

– Боюсь, что я уже довольно-таки давно оставил актерскую профессию, – осторожно промолвил Кэмпион.

– Ладно, но теперь нам нужно посмотреть, что мы должны сделать, – женщина говорила, уже не глядя на него. И хотя оставалась почти так же неподвижна в своем кресле, выудила невесть откуда небольшой блокнот, страницы которого оказались покрыты мелким и красивым почерком. – Так, – продолжила она, заглянув в блокнот, – дайте-ка посмотреть, что вы мне принесли. Молочный пудинг? Правильно. Яичко? Верно. Горячую воду? Да. Холодную воду? Соли, сахара и… Разумеется, керосин. Превосходно. Теперь вылейте яйцо в пудинг. Давайте же, смелее. И помешивайте при этом, но только не расплещите. Ненавижу испачканные блюдца. Вы готовы? Приступайте.

Никто не помыкал мистером Кэмпионом так открыто с тех пор, как он был ребенком. Он исполнил все распоряжения, слегка удивившись, что у него дрожали руки.

Пудинг приобрел до странности жуткий оттенок, а на поверхность всплыли какие-то тошнотворные комочки.

– Теперь сахар, – отдала команду старшая мисс Палиноуд. – Этого достаточно. Подайте чашку мне, а ложку выньте. Если вы хорошо все размешали, она мне не понадобится. Ложку поставьте в стакан с холодной водой. Он для того и предназначен. Консервную баночку держите рядом с горячей водой, а керосин вылейте в камин. Это чтобы я не обморозилась.

– Обморозилась? – удивился он. – В такую-то жару?

– Я имею в виду холода через два месяца, – объяснила мисс Палиноуд. – Если все правильно подготовить сейчас, в декабре никакие морозы не будут страшны. Вы прекрасно справились. Думаю, мне следует пригласить вас на свой театральный вечер в следующий вторник. Вы, разумеется, с удовольствием придете. – Это не было вопросом, и она не оставила времени, чтобы у фразы появился вопросительный знак. – Для вас там может подвернуться неожиданная возможность проявить себя, но обещать ничего не могу. Репертуарные театры весьма популярны в этом сезоне. Впрочем, вы наверняка осведомлены об этом.

Ее улыбка теперь светилась добротой.

Кэмпион, мужчина с мягким характером, почувствовал несвойственную для себя необходимость проявить собственное достоинство, но решил продолжать вести себя осторожно.

– Насколько я слышал, здесь поблизости тоже есть небольшой театр? – осмелился спросить он.

– Да. «Феспис». Очень трудолюбивая небольшая труппа. Некоторые из актеров не лишены таланта. Я посещаю каждую их премьеру, исключая те низкопробные постановки, какие они делают, желая привлечь побольше зрителей. А раз в месяц они приходят сюда для небольшого междусобойчика, и у нас порой бывают достаточно интересные беседы. – Она сделала паузу, и чуть заметная тень омрачила ее красивое, но постаревшее лицо. – Хотя я даже подумываю об отмене вечера на следующей неделе. В этом доме воцарилась неловкая атмосфера. Предполагаю, вы уже наслышаны обо всем. Но в то же время мне кажется, что все должно продолжаться по-прежнему. Единственную проблему создадут невыносимые газетные репортеры, но они больше досаждают моему брату, нежели мне.

Как заметил мистер Кэмпион, она прихлебывала свой жуткий напиток шумно, с вызовом, словно ощущала себя привилегированной персоной, чтобы позволить определенные вольности в поведении. Однако сохраняла привлекательность и выглядела на редкость внушительно.

– По-моему, я встретил вашего брата, когда входил сюда, – произнес он, но вынужден был прерваться, поскольку на ее лице отразился страх.

Но она быстро справилась с ним и улыбнулась:

– Нет, это был не Лоренс. Лоренс… Он другого типа личность. Одна из прелестей этого дома заключается в том, что тебе почти никогда не требуется спускаться и выходить на улицу. Улица сама приходит к тебе. Мы уже так давно живем здесь, понимаете?

– Да, – кивнул Кэмпион. – Все торговцы являются сюда сами, насколько я слышал.

– Торговцев не пускают дальше подвала. Наверх допуск имеют только профессионалы. Это так интересно, не правда ли? Я всегда думала, что социальное расслоение может стать отличной второй темой, если бы не была уже так занята. А вам встретился милейший мистер Джеймс, управляющий. Он ведет наши банковские дела. Я всегда приглашаю его к себе, когда возникает необходимость. Ему это ничего не стоит. Он и живет в квартире прямо над банком через дорогу отсюда.

Женщина сидела в кресле, чуть раскрасневшаяся и грациозная, не сводя взгляда своих красивых и умных глаз с лица Кэмпиона. Его уважение к ней возросло. Если Чарли Льюк был прав и у нее почти не осталось денег, ее способность заставлять людей угождать себе представлялась необычайной.

– Когда вы вошли, – продолжила она, – я подумала, что вы – очередной газетчик. Они порой вытворяют невообразимые вещи. Но как только увидела у вас в руках поднос, поняла свою ошибку.

Кэмпиону не слишком польстило это замечание, однако он промолчал.

– Та мелкая неприятность, случившаяся с нами, – ее тон стал снова величавым, – заставила меня задуматься о чрезвычайном любопытстве, свойственном вульгарности. Разумеется, я употребляю данный термин в его истинном, латинском смысле[8]. Мне пришла в голову занятная мысль: чем образованнее и культурнее человек, тем менее он склонен проявлять любопытство. А ведь здесь заключен определенный парадокс, некое противоречие, не правда ли? Хочется понять, вызвана ли сдержанность приобретенными внутренними табу или она существует изначально сама по себе. Как вы полагаете?

Из всех разнообразных аспектов дела Палиноудов этот пока ускользнул из сферы внимания Кэмпиона, но внезапно открывшаяся дверь спасла его от необходимости давать плохо обдуманный ответ. Она распахнулась, с грохотом стукнувшись о стену, и на пороге возникла высокая нескладна фигура мужчины в очках с очень толстыми линзами. Не приходилось сомневаться, что это и есть ее брат. Он и ростом, и широтой в кости напоминал сестру, имел схожую большую широколобую голову, и только нижняя челюсть не казалась такой же тяжелой, но при этом он явно отличался нервным темпераментом. Волосы и одежда выглядели неопрятными, а тонкая шея, более красная, чем кожа лица, торчала из воротничка под острым углом вперед. В вытянутых руках, словно прокладывая себе путь, Лоренс держал по толстенному тому, утыканному множеством закладок. Он уставился на Кэмпиона будто на случайно встреченного на улице человека, показавшегося знакомым, но, поняв, что это не так, протиснулся мимо и встал перед мисс Эвадной, сказав до странности крякающим и неуверенным голосом человека, редко пользующегося устной речью:

– Гелиотроп до сих пор не дома. Ты знала об этом?

Он казался настолько расстроенным столь простым фактом, что Кэмпион остался бы в полном недоумении, не вспомни он вовремя историю рождения Клитии Уайт, которая появилась на свет если не в море, то уж точно на берегу. Имя уходило корнями в классическую мифологию, а Клития была, вероятно, дочерью Океана. Потом пришло на ум продолжение мифа. Одна из дочерей морского божества претерпела метаморфозу – обычное дело для нимфы, – превратившись в растение. А точнее – именно в гелиотроп. Не совсем уверенный в правильности своих рассуждений, Кэмпион посчитал, что гелиотропом в семье ласково называли Клитию Уайт. От всего этого несло чрезмерной литературщиной, однако версия представлялась вполне правдоподобной.

– Нет, не знала, – ответила мисс Эвадна. – Разве это имеет какое-то значение?

– Разумеется! – Лоренс пребывал в раздражении. – Разве ты забыла о маргаритке, которая никогда не взойдет?

Кэмпион узнал отсылку на стихи. Строки быстро всплыли из какого-то дальнего уголка его памяти:

До нынешнего дня травою не покрыт
Тот холмик, под которым она в земле лежит.
И маргаритка не взойдет из брошенного семени
Там, где посеяли ее, сорвав цветок до времени.

«Рынок гоблинов». Кристина Россетти. Мудрая сестра рассказывает глупенькой сестричке притчу, чтобы та не задерживалась допоздна в сомнительной компании.

Лоренс Палиноуд говорил о чисто практических вещах, пусть и прибегал к усложненным формулировкам из литературы. При всей своей симпатии к Чарли Льюку, который брал показания у людей, прибегавших к такому непонятному для него разделу родного языка, Кэмпион почувствовал облегчение. Если непостижимый для полисмена «семейный жаргон» Палиноудов состоял из многочисленных ссылок на классику, то отменная память и объемистый словарь цитат сделают его собственное общение с ними вполне сносным.

Однако мисс Эвадна развеяла его иллюзию.

– Допустим, все так, – обратилась она к брату. – Но ты справился с кузеном Контропом?

Кэмпион мгновенно поник. В этой фразе он распознал единственный код, не поддающийся расшифровке, – внутрисемейные аллюзии, никому больше не известные.

Эффект, произведенный ее вопросом на Лоренса, оказался удивительным. Он выглядел смущенным и виноватым.

– Пока нет. Но я справлюсь, – сказал он и быстро вышел из комнаты, оставив дверь открытой.

Мисс Эвадна подала Кэмпиону пустую чашку с очевидной целью: ей было лень наклониться и самой поставить посуду на поднос. Она так ни разу и не сменила позы с тех пор, как он вошел в ее спальню, и ему в голову пришла неожиданная мысль. Уж не прячет ли она чего-то у себя за спиной? При этом мисс Эвадна даже не догадалась хотя бы поблагодарить его или предложить присесть.

– Мой брат – исключительно умный человек, – сообщила она. – В своем роде уникальный, хотя и своеобразный интеллектуал. В свободное время составляет кроссворды для «Литературного еженедельника», хотя его главный труд, который он собирается закончить через год-другой, – история происхождения короля Артура.

Брови мистера Кэмпиона полезли на лоб. Вот оно что! Конечно! Лоренс изъяснялся ключевыми словами из кроссвордов и иногда не разрешимыми для посторонних ссылками на кого-то из членов своей семьи или на эпизод из фамильной хроники. Оставалось лишь гадать, все ли в семье поступали подобным образом и насколько часто.

– Лоренс интересуется многими темами, – продолжила мисс Палиноуд. – Из нас всех он один никогда не пытается сосредоточиться на чем-то главном и единственном.

– И не в последнюю очередь, надо полагать, его интересует садоводство? – наивно поинтересовался мистер Кэмпион.

– Садоводство? Ах, ну конечно! – Она тихо рассмеялась, решив, что именно так он истолковал упоминание о гелиотропе и маргаритке. – Да, садоводство – одно из его увлечений, но, увы, боюсь, только на бумаге.

Теперь мистер Кэмпион знал, с чем столкнулся. Туман в свою речь они напускали преднамеренно. И до него дошло, что члены семьи Палиноудов вообще почти все делали преднамеренно. А тем временем из коридора донеслось бормотание, звучавшее далеко не благостно. Вернулся Лоренс и плотно закрыл за собой дверь. Вид у него был, мягко говоря, удрученный.

– Ты была совершенно права, – промолвил он. – Мне следовало использовать Контропа. Между прочим, вот это я принес тебе. У меня все сложилось. Как я не уставал повторять, в иностранном зерне нет никакого рационального зерна.

Он положил сестре на колени книгу, тщательно избегая встречаться с ней взглядами. Она взялась за нее своими крупными и мясистыми пальцами, но вид имела весьма недовольный.

– Разве теперь это имеет значение? – мягко пожурила брата мисс Эвадна и добавила с чуть заметной улыбкой, словно отпускала не слишком веселую шутку: – В конце концов, снопы уже собраны и увязаны.

«Иностранное зерно – чужие семена – Рут?» – рассуждал, выстраивая некую цепочку, мистер Кэмпион. Что ж, бедная мисс Рут Палиноуд или какая-то часть ее находилась сейчас в лаборатории сэра Добермана. Он добрался до этого пункта в размышлениях в тот момент, когда понял, что Лоренс почему-то затаил дыхание.

– И все равно я был обязан проверить! Ты же не станешь отрицать этого?

Когда Лоренс повернулся к выходу, толстые линзы очков сфокусировались на Кэмпионе, стоявшем в нескольких футах от него, и внезапно, словно извиняясь, что столь долго игнорировал гостя, он одарил его милейшей и застенчивой улыбкой. Затем вышел, на сей раз тихо закрыв за собой дверь.

Кэмпион взял со столика поднос, а наклоняясь к нему, успел прочитать название книги, лежавшей на покрытых восточным халатом коленях мисс Палиноуд.

Это был «Справочник Раффа по скачкам».

Глава VI. Сказка перед сном

Мистер Кэмпион мгновенно проснулся, перевернулся на локоть и занял выжидающую позицию.

– Прямо рядом с вами выключатель лампы, птенчик мой, – тихо сказала мисс Роупер. – Нажмите на него. У меня для вас письмо.

Он нащупал кнопку, заметил на часах на прикроватном столике, что было уже без четверти три, и поднял голову, увидев ее уже посреди комнаты. Мисс Роупер выглядела как травести из какой-то более ранней главы истории своей жизни: короткая в японском стиле курточка поверх розовой пижамы из тонкой шерсти, а на голове кружевной будуарный капор на тесемках. Кроме того, в руках она держала сифон, уже наполовину опорожненную бутылку виски и два больших стакана. Синий конверт сжимала между пальцами. Послание написали на официальном бланке полиции, но автором его, судя по размашистому почерку, был человек с характером нетерпеливого школьника.


«Уважаемый сэр!

Относительно дела Рут Палиноуд, покойной. Отчет сэра Добермана поступил в 0 часов 30 минут. Полученный для исследования материал содержит две трети грана гиосцина, а это свидетельствует о значительно более крупной его дозе в организме в целом. Вероятно, был принят в форме гидробромида гиосцина, но нет никаких признаков, ввели его путем инъекции или же она его выпила. Обычная предписываемая медиками доза составляет от одной сотой до одной пятидесятой части грана[9].

Относительно дела Эдварда Бона Чретина Палиноуда, покойного. Предложено срочное вскрытие захоронения. Кладбище Бельведер, северная часть. Приблизительно в четыре часа утра. Был бы от души благодарен за ваше присутствие, но и отказ приму с пониманием.

Ч. Льюк, дивизионный детектив-инспектор».


Кэмпион перечитал записку и сложил ее. Он снова подумал, что ему определенно нравится Чарли Льюк. Это он сам предложил срочное вскрытие захоронения Эдварда. Наверняка милейший человек. Что ж, может приступать к эксгумации.

В этот момент мисс Роупер протянула ему стакан с янтарной жидкостью.

– А это зачем? Подкрепить мою нервную систему?

Его встревожила дрогнувшая рука мисс Роупер.

– О, мой дорогой, – сказала она. – Это ведь не самые плохие новости, верно? Конверт принес полицейский, и я подумала, что в нем, наверное, ваше удостоверение, а вы лежите здесь без сна, с волнением ожидая его доставки.

– Что?

Ее добрые, чуть глуповатые глаза смущенно потупились.

– Ну, даже не знаю. – Она пожала плечами. – Я решила, вам необходим какой-то документ или нечто вроде лицензии, чтобы защитить вас от… от…

– Отравления? – уточнил он, глядя на нее с улыбкой.

– Только ничего не подумайте о виски. С ним все в порядке, – откликнулась она, неправильно истолковав его слова. – Могу чем угодно поклясться. Я держу его под замком, а ключик прячу. Приходится прибегать к подобным мерам в эти дни, ничего не поделаешь. И видите, я сама смело пью его.

Мисс Роупер изящным движением присела на самый край его постели и сделала большой глоток. Кэмпион отпил немного из своего стакана, но без охоты. Он никогда не любил виски, как не имел привычки пить вообще что-либо ночью.

– Полицейский разбудил вас? – спросил он. – Жаль. Не было никакой срочности.

– Нет, я не спала. Ждала чего-то такого. Я хочу поговорить с вами, мистер Кэмпион. Прежде всего, вы уверены, что в письме нет дурных новостей?

– Ничего неожиданного, – честно признался он. – Боюсь, нам сообщают, что мисс Рут все-таки была отравлена.

– Что ж, разумеется, ее отравили. Надеюсь, они примчались к нам среди ночи не только затем, чтобы уведомить об этом. Мы и так знали наверняка. Только дураку что-то могло быть неясно. Но послушайте, мистер Кэмпион, что я хочу вам сказать. Я полностью на вашей стороне. Нет слов, чтобы выразить мою вам благодарность, а вы, в свою очередь, можете полностью доверять мне. Я от вас ничего скрывать не стану. Ей-богу не стану!

Подобное заявление могло бы даже прозвучать подозрительно, если бы исходило от кого-то другого, но в устах мисс Роупер звучало до странности забавно. Ее красноватое личико маленькой птички приняло серьезное выражение.

– Я и не думал, что вы будете скрытной со мной, – заверил ее Кэмпион.

– Верю, но ведь всегда найдутся какие-то мелкие подробности, которые хочется придержать при себе. Но я не буду так поступать. Раз уж вы поселились у меня, можете ожидать полной откровенности.

Он негромко рассмеялся.

– Что у вас на уме, тетушка? Что тяготит вашу совесть? Юная девица, которая переодевается на крыше?

– На крыше… Вот, значит, как она это проделывает. Маленькая обезьянка. – Она казалась не только удивленной, но и явно испытала облегчение. – Я знала, что она где-то меняет одежду. На прошлой неделе Кларри случайно увидел ее на Бэйсуотер-роуд, разряженную в пух и прах, а я тем же вечером встретила ее уже в старенькой домашней одежонке. Мне очень хотелось надеяться, что она… не раздевается где-то на людях. Она ведь вовсе не такая дурная девушка, наша бедная малышка.

Трудно было сразу понять, жалела она об этой странности мисс Уайт в особенности или ссылалась на прочие женские слабости.

– Она вам нравится? – спросил Кэмпион.

– Да, она моя любимица, – кивнула мисс Роупер. – Она ведь воспитывалась в ужасных условиях. Эти нищие старики не способны понять потребностей девочки. Да и как они могут разбираться в них? А сейчас она по уши влюблена и похожа на бутон цветка, готовый раскрыться. Я эту фразу где-то вычитала, обычно я так не говорю. Но про нее – в самую точку. Все еще колючка, понимаете ли, но уже пробивается нежный розовый цвет лепестков. Кларри говорит, что парень относится к ней хорошо. Но если хотите знать мое мнение, он просто еще сам боится даже дотронуться до нее.

– Он тоже совсем молод?

– Нет, он-то почти взрослый. Ему девятнадцать лет. Высоченный худощавый паренек. Ходит в таком заношенном пуловере, что похож на облезлого кролика. Но, думаю, это он помог ей выбрать модный наряд. Хотя платила, конечно, она из своего кармана. Вот только сама не смогла бы купить себе подходящий купальник. Если верить Кларри, то все новые вещи, которые она теперь тайком носит, стали выбором ее ухажера. – Она снова глотнула виски и хихикнула. – Кларри рассказывал, она выглядела то ли как хористка, то ли как курортница, направлявшаяся на пляж. Сплошные оборки и воланы, и, наверно, все чуть ей маловато, чтобы подчеркивать фигуру. Это точно проделки того паренька. Но вот только он возит ее на заднем сиденье мотоцикла. Так опасно!

– Где она с ним познакомилась?

– Она о нем ничего не рассказывает. Краснеет, как заслышит мотоциклетный мотор, но думает, никто этого не подмечает. – Мисс Роупер сделала паузу. – Помню себя в таком же возрасте, – печально вздохнула она, что прозвучало в ее устах невероятно мило. – А вы помните? Хотя вы еще недостаточно стары для этого. Но однажды воспоминания непременно нахлынут.

Сидя в постели со стаканом виски в руке, слыша, как часы ведут ночной отсчет времени, мистер Кэмпион от души пожелал, чтобы этого с ним никогда не случилось. Но она не собиралась заканчивать разговора и склонилась ближе к нему с деликатно-доверительной серьезностью:

– Так вот, мой дорогой, как я вам намекнула, есть кое-что, продолжающееся уже довольно долго, и я почувствовала необходимость упомянуть об этом, чтобы вы сами случайно не наткнулись и не оказались в полной растерянности и в удивлении… Кто там еще?

Последний вопрос она задала, повернувшись в сторону двери, которая тихо приоткрылась. Рослая мужественная фигура в отменно скроенном и сшитом из плотной синей ткани халате показалась на пороге. Капитан Аластэр Сетон мялся при входе в комнату, словно не зная, на что решиться. Он казался смущенным и готовым рассыпаться в извинениях.

– Простите меня, – наконец сказал он. – Я проходил мимо двери этой комнаты, которую считал пустовавшей. И мое внимание привлек свет под дверью.

– Уж скорее почуяли запах, – рассмеялась Рене. – Заходите. Там есть стакан для зубной щетки. Возьмите его.

Капитан обезоруживающе улыбнулся.

– Вы как добрая мамочка, – заметил мистер Кэмпион и пристально взглянул на мисс Роупер.

Она же плеснула в стакан виски. Ровно на два пальца, что, видимо, являлось для нее традиционной порцией.

– Вот так, – кивнула она и добавила: – Это даже хорошо, что вы пришли, потому что сами сможете рассказать мистеру Кэмпиону о том, как заболела мисс Рут. Вы ведь были единственным, кто видел ее, не считая доктора. Но только говорите потише. У нас закрытая встреча, а кроме того, этой бутылки надолго не хватит, если явится кто-нибудь еще.

Она превращала происходившее в странную вечеринку, собираясь повеселиться, но скрытно от прочих обитателей пансиона. Значит, вот в чем заключался ее секрет. И он представлялся достаточно важным.

Капитан удобно уселся в кресло из мореного дуба, формой напоминавшее трон вождей северных племен.

– Но ту леди убил не я, – сразу заявил он, застенчиво улыбнувшись Кэмпиону с надеждой понравиться собеседнику.

– Вы ведь не были знакомы с ней, Альберт, – поспешила вставить ремарку Рене, как будто опасалась выпустить ход разговора из-под контроля. – Это была величавая крупная женщина, выше и толще остальных членов семьи. И не отличалась особым умом и здравым смыслом. Я знаю, что думает Кларри, но он ошибается.

– Да, как ни странно, – пробормотал капитан Сетон в свой стакан и улыбнулся презрительно с тем выражением, какое порой появляется на мордочках котов.

– Убили ее вовсе не из-за этого, если на то пошло, – продолжила она, не обратив на реплику никакого внимания. – Я точно знаю: они все очень злились на нее, но не потому, что ей мозгов не хватало. Она, бедняжка, хворала. Доктор сообщил мне о ее болезни почти за два месяца до смерти. «Если она не станет беречь себя, ее хватит удар. А тебе, Рене, только работы прибавится. Она нас покинет следом за своим братом».

Кэмпион встрепенулся:

– Значит, мистер Эдвард умер от инсульта?

– Так объявил врач. – Мисс Роупер вложила в свои слова и подозрительность и предостережение, по-птичьи склонив голову набок. – Но мы ничего не знаем о его смерти. А в тот день, когда умерла мисс Рут, она рано утром вышла из дома с сумкой для покупок. Накануне вечером у них случилась семейная ссора, и я слышала, как они кричали на нее в комнате мистера Лоренса. И потом ее никто не видел, пока она не вернулась примерно в половине первого. Я находилась в кухне, а остальные разошлись по своим делам, но капитан встретил ее в холле за входной дверью. Теперь продолжайте вы сами, дорогуша.

Капитан благодарно посмотрел на нее и произнес:

– Я сразу заметил, что она плохо себя чувствует. Это просто бросилось бы в глаза любому. Начать с того, что она кричала, если хотите знать.

– Кричала?

– То есть говорила очень громко. – Сам он начал говорить тише. – Лицо покраснело. Она размахивала руками. Ее шатало. А уж поскольку я оказался рядом, то, естественно, попытался что-то сделать, чтобы ей помочь. – Он отхлебнул из своего стакана. – И отвел ее к тому хирургу, что принимает через дорогу от нас. Из нас получилась интересная парочка, доложу я вам. На нас смотрели буквально из каждого окна всей улицы, или мне так показалось.

Он рассмеялся, но в глазах продолжали поблескивать пренебрежительные искорки.

– Действительно неловкая ситуация, но вы все равно поступили благородно, – промолвил Кэмпион.

– Вот и я о том же, – с жаром вмешалась в разговор Рене. – Очень мило с его стороны, не правда ли? Не стал звать на подмогу меня или кого-то другого, а просто сделал что должно. Вполне в духе своей натуры. Доктор оказался на месте, однако не смог ничем облегчить ее состояние.

– Нет, нет, моя дорогая, все получилось не совсем так, – бросив очередной извиняющийся взгляд на сидевшего в постели мужчину, капитан сразу опроверг жалобу на доктора. – Мне следует быть предельно честным. Произошло вот что. Когда мы с шумом перешли через улицу и я выглядел как полисмен, ведущий в участок пьяную женщину, то застали доктора уже запиравшим свою приемную на замок. С ним был громадного роста тип, который, только усугубляя общую неразбериху, так и заливался слезами. Они спешили, чтобы принять роды, насколько я понял. – Он сделал паузу. – Или куда-то еще, но дело было неотложным.

Судя по его виду, вся сцена всплыла у него в памяти очень живо, и он невольно увлекся воспоминанием.

– Так мы все и собрались у порога костоправа, – продолжил капитан. – Вероятно, я выглядел беспомощным в своей зеленой шляпе, и мое лицо, наверное, приобрело тот же оттенок. Доктор устал. Его тревожили какие-то неприятные симптомы, о которых ему все твердил тот тип. И моя престарелая подружка казалась странной в своем так называемом весеннем костюме – сари, похожем на мешок из-под сахара, поверх фланелевой нижней юбки, насколько помню. Верно, Рене?

– Скорее всего, она напялила на себя сразу два платья, дорогуша, без всяких нижних юбок. Они все в этой семьи одеваются как бог на душу положит. Одежде они, видите ли, не придают значения.

– Мисс Рут придавала ей значение, – мрачно возразил капитан. – На ней было столько булавок! И по мере того, как она их теряла, все больше ее телес начинало выглядывать наружу. Она тоже вносила сумятицу, выкрикивая все эти свои цифры…

– Цифры? – удивился Кэмпион.

– Да, цифры. Она в той семейке числилась вроде как математиком. Разве Рене не говорила вам об этом? Полиция все донимает меня: «О чем она вам говорила?», а я только и могу рассказывать об этих самых цифрах или о чем-то на них очень похожем. Мисс Рут с трудом выговаривала слова к тому моменту. Так я понял, что она больна, а не просто рехнулась.

– Доктор обязан был осмотреть ее, – заявила Рене. – Мы знаем, насколько он занят, однако…

– Давайте теперь посмотрим на ситуацию с его точки зрения, – капитан Сетон решительно отстаивал справедливость во всем. – Признаюсь, я тоже расценил тогда его поведение возмутительным, но, черт возьми, у меня нервы расшалились до предела! А он понял, что, во-первых, она в двух шагах от своего дома, а во-вторых, посчитал ее болезнь тем самым ударом, какой он и предсказывал. Доктор лишь взглянул на нее и обратился ко мне: «О боже! Да, да, в самом деле. Это удар. Отведите ее в спальню, уложите и хорошенько укутайте. Я приду, как только освобожусь». Заметьте, – добавил он, опять улыбнувшись Кэмпиону, – к тому моменту тот тип, который был на фут шире любого из нас и лет на тридцать моложе, дал ясно понять, что хотим мы того или нет, но доктор отправится к нему. А нам ничего не светит. Помню, он намекал на применение силы в противном случае. Пришлось мне уступить. И я сопроводил свою экзотического вида спутницу, у которой к тому моменту уже пена пошла изо рта, сквозь начавшую собираться вокруг нас толпу обратно к дому, а потом почти силком втащил наверх в комнату. Там я усадил ее в единственное не заваленное книгами кресло, завернул в несколько слоев старой одежды и спустился вниз в кухню, позвать Рене.

– Где ему пришлось помешивать содержимое стоявшей на плите сковородки, пока я ходила к ней, – добавила мисс Роупер, тепло посмотрев на капитана. – Он славный и добрый малый, наш уважаемый капитан.

– Как скажете. Спорить не стану, – ответил ей тот, обменявшись с ней многозначительными взглядами, и они оба рассмеялись.

– Вы лучше пейте и не будьте таким жадным до похвал, – наставительно рекомендовала она. – Так вот, мистер Кэмпион, когда я к ней поднялась, мне сначала показалось, будто она задремала. Мне не понравилось, как она при этом дышала, но я знала: скоро ее навестит доктор. А потому решила дать ей отдохнуть. Положила еще одно одеяло и вышла.

Капитан опустошил свой стакан и вздохнул:

– А в следующий раз ее увидели уже умирающей. Она никому не доставила хлопот, если не принимать в расчет мою с ней возню.

– Только не надо делать из себя героя. Все обстояло не настолько ужасно! – Розовые банты на капоре мисс Ропер заколыхались. – Я перехватила мисс Эвадну, как только она вошла в дом, и мы вместе поднялись наверх. Было почти два часа пополудни или около того. Мисс Рут спала, но при этом издавала жуткие звуки.

– Мисс Эвадна оказалась хоть чем-то полезна? – поинтересовался Кэмпион.

– Нет, – ответила мисс Роупер. – Да и какой помощи можно было ожидать от нее? Она пыталась разговаривать с сестрой, а когда несчастная женщина так и не проснулась, сняла с полки какую-то книгу, почитала, а затем посоветовала мне позвать врача, словно мы этого еще не сделали.

– Скоро ли появился врач?

– Часа в три. После рождения ребенка ему пришлось заглянуть домой. Мне он объяснил, что ему якобы необходимо было помыться, но я-то уверена – он отчаянно хотел объяснить жене, почему опоздал к обеду. Мисс Рут уже умерла.

Воцарилось молчание, вскоре прерванное капитаном:

– Доктор назвал причиной смерти тромбоз. В конце концов, именно этого исхода он и ожидал. Нам его винить не в чем.

– Но есть, кто винит. – Кэмпион отпустил это замечание и поразился, что оно мгновенно заставило их занять оборонительную позицию, встав на защиту врача.

– Мало ли что болтают люди, – сказала Рене, как будто он намекал на нее. – Такова уж натура человеческая. Любая внезапная смерть вызывает кривотолки, от которых дурно попахивает. «Странно, что она скончалась скоропостижно», – говорят одни. «Нас это тоже удивило», – подхватывают другие. «Членам семьи надо иметь железные нервы, чтобы спокойно вынести такое горе. А они словно вздохнули с облегчением». Меня тошнит от сплетен, – она повысила голос, лицо еще больше раскраснелось, а старушечьи глаза налились злостью.

Капитан поднялся и поставил на место стакан для зубной щетки. У него самого шея приобрела багровый оттенок.

– Но прошу раз и навсегда усвоить: я не убивал эту вульгарную старую даму, – четко произнес он с плохо сдержанным раздражением. – Признаю, я с ней ссорился, и все еще считаю, что был прав. Только зарубите себе на носу: я ее не убивал!

– Да тише вы! – Рене поспешила заставить бывшего солдата умолкнуть с твердостью опытного командира. – Вы так весь дом перебудите, дорогуша. Мы знаем, что вы никого не убивали.

Капитан, стройный и подтянутый даже в домашнем халате, поклонился сначала ей, потом Кэмпиону, поклоны получились несколько театральными.

– Спокойной ночи, – сказал он уже сдержаннее. – Благодарю за внимание к моей персоне.

– Ну, на тебе! – воскликнула хозяйка пансиона, как только дверь закрылась за ним. – Надо же быть таким простофилей! Теперь, как я понимаю, шила в мешке не утаить. Все всплывет. Он вообще легко возбуждается и не умеет держать себя в руках. А стоит ему выпить лишний глоток, слетает с катушек моментально. – Она сделала паузу и смерила своего названого племянника оценивающим взглядом. – Пожилые люди похожи на детей. Они очень ревнивы. Я выделила ему прекрасную комнату, когда мы все переехали сюда, а Рут очень хотела получить ее. Она заявила, что занимала ту спальню еще ребенком, а обнаружив мое решительное нежелание потакать ее прихотям, набросилась на него, и они вдрызг разругались. Вот и все. Я не привираю. С его стороны было вообще глупостью упомянуть об этом.

Она смотрела на Кэмпиона с таким виноватым видом, что он невольно рассмеялся:

– Долго продолжалась междоусобица?

– Вообще-то, слишком долго для такого пустяка, – признала Рене. – Почти все время, что мы здесь. Она то вспыхивала, то затухала, а потом начиналась заново. Вы же знаете, как происходят ссоры по поводу, который выеденного яйца не стоит. Ничего серьезного, и хотя Капитан мог говорить о мисс Рут ужасные вещи, однако первым пришел на помощь, заметив ее болезнь. Уж такой он человек. Милый и добрый. Лично я поручилась бы за него в любом суде.

– Уверен, поручились бы, – кивнул Кэмпион. – Но все же, это и был тот страшный секрет, которым вы собирались поделиться со мной?

– Что?! О наших с капитаном отношениях? – Мисс Роупер откинула голову назад, разразившись искренним смехом. – Мой дорогой, – продолжила она с веселой вульгарностью, – мы с ним прожили под одной крышей почти тридцать лет. Это секрет не для детектива. Нужна всего лишь машина времени! Нет, я хотела рассказать вам о шкафах-гробах.

Кэмпиона, снова начавшего погружаться в дрему, ее фраза застала врасплох.

– Прошу прощения. О чем?

– Разумеется, это могут быть вовсе не гробы. – Мисс Роупер плеснула самую малость спиртного в свой стакан, разбавив большим количеством содовой, и закончила фразу: – Но что-то определенно похожее. Как говорят, из той же оперы.

– Трупы?

– О нет, мой птенчик, – сказала она уже серьезно, но только что отзвеневший смех сделал ее голос лет на десять моложе. – Это могла быть просто старая мебель, годная на доски для заготовок. Или нечто вроде ко́злов, на какие гробы устанавливают. Я никогда не разглядывала. Даже шанса не было. Понимаете, они всегда приходят по ночам.

Кэмпион окончательно проснулся.

– Вам бы лучше пояснить, о чем именно идет речь, – попросил он.

– Я и пытаюсь это сделать. Я сдала внаем часть своего подвала. Даже не совсем своего. А лишь то ответвление, что вообще находится почти не под домом. Люк оттуда ведет от нашего главного входа через улицу к заведению мистера Боуэлса, похоронных дел мастера. Он попросил меня сделать ему одолжение, а мне не хотелось отказывать ему. Всегда полезно иметь хорошие отношения с такими людьми, верно же?

– На случай, если вам понадобится срочно уложить кого-то в гроб? Не знаю, но вам виднее. Продолжайте. Когда это началось?

– Примерно год назад. Он все делает тихо. От него никаких проблем. Но я встревожилась. Вы могли случайно обнаружить запертую дверь, вскрыть замок и подумать, будто сложенные там вещи принадлежат мне, какими бы они ни оказались. Вдруг там что-нибудь странное? А еще мне пришла в голову мысль, что вы могли уже этой ночью услышать, как они с сыном возятся там.

– А сейчас они внизу?

– Даже если еще нет, то скоро объявятся. Он заглянул ко мне, пока вы находились наверху у мисс Эвадны, и предупредил, чтобы я не тревожилась, если услышу передвижения в подвале между тремя и четырьмя часами ночи. Предусмотрительный человек. Немного старомодный.

Мистер Кэмпион уже отвлекся от ее рассказа. Ведь Чарли Льюк сказал, что эксгумация тела Эдварда Палиноуда будет производиться в четыре часа, но на Уилсуичском кладбище. Он все еще плохо соображал, думая, что просто не до конца проснулся, пока до него не дошло объяснение такого несовпадения.

– Ну конечно! Не они ведь хоронили его! – воскликнул Кэмпион.

– Верно. Мистера Эдварда хоронили не Боуэлс с сыном. – Она вдруг разволновалась. – Из-за этого возник скандал! Мистер Эдвард даже включил отдельный пункт в свое завещание, безмозглый старик. Ему было плевать на чувства других. Впрочем, какое дело мертвецу до живых? Но все было оформлено в письменном виде. «После стольких отвратительных ночей, проведенных в подвале, прислушиваясь к угрожающим громовым раскатам вражеских орудий перед атакой. После того как некто Боуэлс наблюдал за мной и прикидывал необходимые для моего тела размеры одного из своих безвкусных ящиков для мертвечины, я заявляю следующее: если мне случится умереть раньше его (в чем, пусть знает, я глубоко сомневаюсь), хоронить меня ни в коем случае не должен ни он сам, ни кто другой из его паршивой фирмы».

Рене явно подражала голосу Эдварда, причем весьма талантливо, а завершила цитату эффектным жестом.

– Я заучила это, как заучивают роли, – пояснила она. – Так меня поразили его странные фразы!

У нее на сей раз оказался благодарный зритель, которому понравилось выступление.

– Он был мужчиной с сильным характером, – отметил Кэмпион.

– Надутым от важности старым идиотом он был! Вечно носился с какими-то заумными идеями, но не обладал достойными манерами. Даже при похоронах. Это ведь он растратил все семейные деньги, от большого-то ума. В общем, если услышите стуки, то знайте – это всего лишь гробовщик шумит.

– Нужно получить тому наглядное подтверждение, – заметил Кэмпион, выбрался из постели и надел халат.

– Значит, мы с вами отправимся посмотреть на них? – Она задала этот вопрос так хладнокровно, что он начал догадываться: к этому его хозяйка и стремилась с самого начала. – Я никогда не пыталась подглядывать за ним, – доверительным шепотом добавила она. – Во-первых, не имела на то официального предлога, а во-вторых, из моей комнаты ничего не видно. С тех пор как он приходил в последний раз, прошло три или четыре месяца.

В дверях Кэмпион задержался:

– А как насчет Коркердейла?

– О нем можно не беспокоиться. Спит себе спокойно в кухне.

– Почему?

– Послушайте, Альберт, ведите себя разумно и не делайте ничего, чтобы у бедняги, который здесь ни при чем, возникли неприятности. Это была моя идея. Я совсем не хотела, чтобы он столкнулся с Боуэлсами. «Все сейчас находятся внутри дома, – сказала я ему, – и если тебе надлежит выполнять обязанности сторожа, то делай это тоже внутри его стен. Пойди и сядь в удобное кресло в местечке потеплее». Он, само собой, согласился. Разве я поступила неправильно?

– Ваша вина лишь в том, что вы устранили полезного нам человека, – мистер Кэмпион произнес эту фразу без упрека. – Идемте же. Показывайте дорогу.

Они бесшумно пересекли обширную лестничную клетку и спустились ниже. В доме царила относительная тишина. Палиноуды спали, как и жили, нисколько не считаясь с интересами прочих обитателей пансиона. Громкий храп из одной спальни напомнил Кэмпиону, что странная интонация в голосе Лоренса объяснялась, вероятно, воспалением аденоидов.

На первом этаже мисс Роупер остановилась. Следовавший за ней Кэмпион тоже вынужден был замереть, но на сей раз его внимание привлек не звук, а запах. Им тянуло из подвала – чуть заметным, но противно ударявшим в ноздри. Он принюхался и с трудом сдержал кашель.

– Боже милосердный, что это?

– Ничего особенного. Все в порядке. Так всегда пахнет, когда у нас готовят пищу. – Она нарочито небрежно отнеслась к его тревоге. – Вы их слышите?

Шум теперь действительно доносился. Отдаленный и приглушенный. Легкий грохот и постукивание, какие производят пустые деревянные ящики.

И хотя отвратительный запах снизу сам по себе ничего не значил, в сочетании со звуками он превращал дом в пугающее подобие склепа. Кэмпион вздрогнул, когда Рене прикоснулась к нему.

– Сюда, – прошептала она. – Мы проберемся в гостиную. Там как раз есть окно прямо над люком подвала. Держитесь ближе ко мне.

Дверь гостиной открылась достаточно тихо, и они вошли в просторное затемненное помещение, лишь скудно освещенное фонарем на углу Апрон-стрит.

Эркер, занимавший значительную часть одного из углов комнаты, был наполовину закрыт полосками венецианских жалюзи. Шум теперь раздавался намного ближе, а вскоре в окне блеснула вспышка света.

Кэмпион осторожно проложил себе путь сквозь архипелаг мебели и посмотрел поверх последнего препятствия перед собой – пустых цветочных горшков, вставленных друг в друга, связанных проволокой и взгроможденных на подставку.

Гроб появился внезапно. Он вдруг поднялся вертикально по ту сторону окна одним концом кверху, когда кто-то начал выталкивать его наружу через открытый люк подвала. Рене чуть не подавилась криком, молча глядя на него, а Кэмпион включил свой фонарик, которым прежде предпочитал не пользоваться.

Яркий белый луч прожектором высветил гроб. Сам по себе зловещий предмет выглядел еще более отталкивающе, поскольку был изготовлен из гладких и темных досок. Он сверкал, как фортепиано: широкий, внушительный и словно шелковистый от тщательной полировки.

Защитный чехол свалился, и стала видна крупная медная табличка. Надпись читалась так четко, что не стала бы яснее, даже если бы ее произнесли вслух через мегафон.


ЭДВАРД БОН ЧРЕТИН ПАЛИНОУД

Родился 4 сентября 1883 года.

Умер 2 марта 1946 года.


Они стояли вдвоем в удушливой тишине комнаты, пока гроб бережно не вынесли наружу, а потом он скрылся из виду под звук вкрадчивых шагов, донесшихся с узкой дорожки внизу.

Глава VII. Опытный похоронных дел мастер

Широкое и розовое лицо, похожее на ломтик свежей ветчины, показалось прямо перед мистером Кэмпионом, как со дна колодца. В луче фонарика мужчина казался крупным и крепким, широкоплечим, с поистине бычьих размеров грудью и животом. Под полями жесткой черной шляпы виднелись пряди седых вьющихся волос. Тяжелый подбородок упирался в накрахмаленный до блеска воротничок. В целом он сам выглядел как отменно высеченное новое мраморное надгробие.

– Доброй вам ночи, сэр, – сказал он отрывисто, но уважительно, следуя своему этикету. – Надеюсь, мы вас не слишком побеспокоили?

– Вам не за что извиняться, – великодушно пробормотал в ответ Кэмпион. – Но чем это вы заняты? Инвентаризацией? Проверкой сохранности имущества?

Широкая улыбка округлого рта дружелюбно сверкнула набором белых зубов.

– Не совсем так, сэр. Хотя здесь есть определенное сходство с этим процессом. Но наше имущество в полном порядке. По крайней мере, если говорить о…

– О том, что еще не лежит в земле? – услужливо подсказал собеседник.

– Нет, сэр. Если говорить о качестве дерева. Я имею честь общаться с мистером Кэмпионом, не так ли? А я – Джас Боуэлс. Всегда к вашим услугам в любое время дня и ночи. Здесь же присутствует мой сын, малыш Роули.

– Я тут, папа.

Другое лицо показалось в круге света. Волосы мистера Боули-младшего отливали чернотой, а в глазах отражалось большее волнение, чем у отца, но в остальном он был одним из тех сыновей, чье сходство с отцами не вызывает сомнений. Два или три качка безжалостным насосом времени, подумал Кэмпион, и этих двоих уже с трудом отличишь друг от друга.

Возникла неловкая пауза, пока они молча стояли и смотрели друг на друга. На сей раз Кэмпион не спешил помочь сгладить неловкость.

– Вот, перетаскиваю его через дорогу, – неожиданно вновь заговорил старший из Боуэлсов. – Мы снимаем уголок в подвале, понимаете ли, сэр, и мне пришлось хранить там гроб почти месяц, пока у нас не было свободного места в главной конторе. А теперь, подумал я, когда такое творится… Полиция, и все такое… Лучше поставить его где положено. Так оно будет пристойнее. И в рекламных целях тоже. Но вы же джентльмен и разбираетесь в подобных вещах.

До Кэмпиона вовремя дошло, что последняя фраза представляла собой комплимент. Как джентльмен, он должен был смыслить в гробах и в кораблях одинаково.

– Прекрасная работа, – осторожно отозвался он.

– Что верно, то верно, сэр. – Голос Джаса выдал гордость за себя. – Это особый заказ. Один из наших товаров класса люкс. Между собой мы с сыном называем его нашей «Куин Мэри»[10]. Не будет преувеличением утверждать, что любой истинный джентльмен был бы доволен, если б знал, что его похоронят в таком качественном изделии. Это как уйти в мир иной, сидя в собственной карете. Как я всегда говорю, если спрашивают мое мнение, это последнее, через что проходит человек, и лучше пройти через церемонию с достоинством. – Его голубые глазки светились наивной невинностью. – Порой жаль, что люди настолько невежественны. Казалось бы, любому должно быть приятно посмотреть, как такое произведение нашего искусства переносят через дорогу даже среди бела дня, но куда там. Вид гроба их будоражит. Вот и приходится заниматься этим, пока никто не видит.

Мистер Кэмпион сменил тон на прохладный.

– Однако мужчина, чье имя указано на табличке, придерживался иной точки зрения, верно?

Маленькие глазки не забегали, но розовое лицо приобрело более глубокий, почти красный оттенок, а уродливый маленький рот скривился в жалком подобии улыбки.

– А, так вы заметили ее, – сказал Джас. – Тут я попался, признаюсь. И поделом мне. Он увидел сделанную тобой табличку, Роули. Он очень востроглазый, наш мистер Кэмпион. Я мог бы догадаться об этом, когда слышал о вас от вашего дяди Магерса.

Идея, что мистер Лагг мог приходиться кому-либо дядей, воспринималась не слишком приятной в любом случае, а в сочетании с очередным комплиментом и льстивым тоном становилась поистине отвратительной. Кэмпион ждал. У окна он успел основательно продрогнуть.

Гробовщик позволил паузе затянуться, пожалуй, чересчур надолго. Потом глубоко вздохнул.

– Тщеславие, – вымолвил он сокрушенно. – Тщеславие. Вы бы удивились, как часто в нашей церкви упоминают в проповедях о его вреде, но только я никак не извлеку из них необходимого урока. Тщеславие, вот что демонстрирует вам эта самая табличка. Тщеславие Джаса Боуэлса.

Это признание показалось Кэмпиону примечательным, однако не ввело его в заблуждение. Он сам промолчал и жестом руки сдержал мисс Роупер, уже набравшую в легкие побольше воздуха, чтобы ответить. Джас заметно погрустнел.

– Придется мне рассказать вам эту историю, – наконец произнес он. – Жил в этом доме джентльмен, который очень нравился нам с сыном. Верно я говорю, Роули?

– Как тебе будет угодно, папа. Но, по-моему, все правильно. – Младший Боуэлс произнес эту фразу не слишком выразительно, но вот глаза выдали его: в них промелькнули удивление и любопытство.

– Мистер Эдвард Палиноуд, – Джас выговорил это имя с глубоким почтением. – Прекрасное сочетание для надгробного камня! Он был видным мужчиной. Почти как я сам. Крупный, широкоплечий, все при нем. Гробы для таких фигур всегда получаются такими красивыми, что просто залюбуешься.

Ясные глаза смотрели на мистера Кэмпиона задумчиво, но не заискивающе.

– Я действительно полюбил этого человека. Конечно, с профессиональной точки зрения. Не уверен, что вы способны оценить подобное чувство, сэр.

– Да если и способен, то очень смутно, – отозвался Кэмпион и мысленно отругал себя. Тон выдал его, и похоронных дел мастер заметно насторожился.

– Порой человеку бывает трудно понять предмет профессиональной гордости другого человека. А ведь это гордость художника, если хотите знать, – продолжил он, приосанившись. – Бывало, сижу в кухне вашей леди и вроде слышу шумные разговоры, которые меня раздражают, а чтобы вернуть себе спокойствие духа, начинаю думать о работе. Смотрю на мистера Палиноуда и размышляю примерно так: «Если ты уйдешь в лучший мир раньше меня, мистер Палиноуд, уж я тебе устрою все по высшему разряду». И я действительно собирался так поступить.

– Папа действительно собирался так поступить, – неожиданно вмешался в разговор Роули, словно молчание Кэмпиона начало действовать ему на нервы. – Папа – настоящий мастер. Почти художник.

– Спасибо, сынок, но не надо больше об этом. – Джас принял высокую оценку своего мастерства как должное, но легко отмахнулся от нее. – Кто-то разбирается в таких материях, а кому-то они недоступны. Но я веду к тому, мистер Кэмпион, что вы уж точно воспримете правильно. Я поступил нехорошо и при этом сам выставил себя дураком. А все – чистое тщеславие, не более.

– Готов поверить вам на слово, – снисходительно промолвил Кэмпион. Его пробирала дрожь. – Вы хотите сказать мне, что изготовили для него гроб заранее. Угадал?

Счастливая улыбка озарила лицо мистера Боуэлса, а его глаза ожили и заблестели энтузиазмом.

– Видите, мы все-таки понимаем с вами друг друга, – сказал он, окончательно отказавшись от попыток ломать комедию, сбросив с себя напускное величие, как актер скидывает плащ. – Я беседовал со стариной Магерсом целый вечер и подумал: «Что ж, любой, кто прибегает к вашим услугам, несомненно, знает, что почем». Подумать-то подумал, но не был уверен до конца. Да, вы, конечно же, правы. Я соорудил гроб заранее. Не сомневался, что когда мистер Палиноуд помрет, заказ непременно получим мы. Добавлю, я начал трудиться над своим шедевром, стоило ему в первый раз заболеть. «Время настало, – сказал я себе. – Начну работу, а если ты окажешься не готов, то придется подождать. Пусть даже долго». Но вот только не мог даже предположить, насколько долго. – Джас рассмеялся, и его смех прозвучал искренно. – Тщеславие, тщеславие. Я посчитал, что его одобрение у меня в кармане, а этот старый чудак, как выяснилось, заранее от него отказался. Это может вам показаться смешным. Я имею в виду причину. Он заметил, как я рассматриваю его профессиональным взглядом, вот в чем штука!

– Я всегда считал, что подобную работу никогда не делают без тщательных измерений, – едко заметил Кэмпион.

Джас оказался готов к такому повороту беседы.

– Именно так, сэр, именно так, – легко и почти весело согласился он. – Однако опытные эксперты вроде меня умеют все вычислить на глаз. Я изготовил гроб по своим размерам. «Ты такой же по фигуре, – сказал я себе, размышляя о нем, – а если зрение меня подведет, придется кое-что подправить, где-то уплотнить, где-то заузить». И у меня получилась прекрасная вещь. Старый дуб, инкрустированный эбеновым деревом. Если вы заглянете ко мне в салон утром, сэр, то я покажу вам гроб во всей красе при ярком свете солнца.

– Я бы хотел взглянуть на него.

– Ни в коем случае, сэр! – Отказ прозвучал вежливо, но решительно. – Ни при свете фонарика, ни при уличном освещении вы не сможете разглядеть его во всем великолепии. Уж простите меня, сэр, но я не пошел бы на это, даже будь вы королем Англии. И в дом внести его я тоже не могу, потому что кто-то из стариков пансиона может спуститься вниз, а это уже будет плохо. Нет. Извинения просим, но только не ночью. А утром увидите, какая это подлинная красота. И тогда вы не просто скажете: «Должен признать, вы подлинный знаток своего дела, Боуэлс». Я не удивлюсь, если вы заявите: «Отложите-ка его подальше в запасник, Боуэлс. Наступит день, и он пригодится мне. Если не для себя, то для лучшего друга».

Лицо улыбалось, глаза радостно сияли, но под жесткими полями шляпы стали заметны выступившие на лбу бисеринки пота. Кэмпион наблюдал за гробовщиком с интересом.

– Мне понадобится всего минута, чтобы спуститься к вам, – сказал он. – Поверьте, я гораздо чаще совершаю дорогие приобретения именно посреди ночи.

– Тогда получится, будто мы навязали вам покупку. – Джас уже не церемонился. – Берись за него, мой мальчик. Нам надо перенести его через дорогу, пока все еще темно. Еще раз прошу прощения, сэр.

Он держался безукоризненно. Ни паники, ни излишней спешки. Только капли холодного пота выдавали его.

– Лагг тоже с вами?

– Он у себя в постели, сэр. – Голубые глаза Джаса снова изобразили детскую наивность. – Мы долго сидели, разговаривали, часто наполняя стаканы, поминая святую женщину, его дорогую сестру, то есть мою покойную жену, сэр. И бедняга Магерс так расчувствовался и накачался, что нам пришлось отнести его на руках в спальню и уложить в кровать.

Зная, что способность мистера Лагга поглощать спиртное в огромных количествах могла сравниться по своим масштабам только с неспособностью переживать сильные эмоции, мистер Кэмпион ему не поверил. Он, однако, сдержался и предпринял последнюю попытку.

– У меня в доме есть свой человек, – сообщил он. – Ему сейчас как раз положено дежурить. Позвольте мне хотя бы отдать ему приказ помочь вам.

Теперь уже гробовщику пришлось проявить свой подлинный характер. Он почти не медлил с ответом, хотя чуть замялся:

– Нет, сэр. Вы очень добры, но не стоит, сэр. Мы с моим мальчиком привыкли все делать сами. Вот если бы гроб не был пустым, как сейчас, тогда, конечно, другое дело. Но нам предстоит перенести только само дерево. Спокойной ночи, сэр. Для нас большая честь – свести знакомство с вами. Встретимся утром, надеюсь. И уж не держите зла за непрошеный совет, но если вы еще дольше простоите у открытого окна в тонком ночном халате, то доведете себя, не дай бог, до смертельной простуды. И тогда я будут вас видеть, а вы меня нет – если вы понимаете, о чем я. Хороших снов, сэр.

Они с сыном стали медленно удаляться во мрак ночи.

– Милый человек, – прошептала мисс Роупер, закрывая окно, через которое уже едва виднелись две фигуры, осторожно пересекавшие мостовую. – Его на нашей улице все уважают, но только порой кажется, будто он прячет внутри своей головы нечто, о чем никому и никогда не догадаться.

– Это не столь уж важно, – рассеянно заметил мистер Кэмпион. – Лично мне сейчас значительно интереснее, что он прячет внутри своей «Куин Мэри».

– Не говорите так, Альберт! Это всего лишь гроб. И в нем не было даже покойника.

– Вы уверены? А вдруг там было тело, но совсем иного рода? – сказал мистер Кэмпион, приободрившись. – Но теперь, милая моя тетушка, вернемся к другой теме. Раз уж мы с вами преодолели барьеры недоверия друг к другу и можем разговаривать без стеснения, должен спросить вас снова об отвратительной вони из вашего подвала. Ее нельзя просто игнорировать. Так что смелее, дорогая, рассказывайте правду. Что там на самом деле готовят?

– Прекрасно вас понимаю! – В своей типичной манере Рене всегда живо в первую очередь реагировала на любое сказанное ей ласковое слово. – Это мисс Джессика. Ей в удовольствие, а вреда никакого. Я только запрещаю ей там хозяйничать днем, потому что запах тогда действительно досаждает остальным постояльцам. Но нынче ночью он даже хуже, чем обычно.

Кэмпиона ее объяснение не успокоило, а, напротив, встревожило. Ему припомнилась мисс Джессика на скамейке в сквере, ее шляпка из картона. Потом всплыли в памяти подробности рассказа Йео о самых необычных из ее привычек, и мысли, пришедшие на ум после этого, едва ли вселяли оптимизм.

– Вы собрали у себя под крышей прелюбопытный маленький зверинец, как я погляжу, – усмехнулся он. – Что именно она там делает?

– Варганит какое-то мерзкое варево, – невозмутимо ответила мисс Роупер. – Не думаю, чтобы это были какие-то лекарства. Она этим приторговывает и зарабатывает себе на жизнь.

– Неужели? Чем же все-таки?

– Не глупите, мой дорогой. Вы заставляете меня нервничать. А мы с вами уже и так пережили немало беспокойства нынче ночью. Надпись на гробе испугала меня, пока мистер Боуэлс все нам не объяснил. Можно подумать, мистер Эдвард даже не слишком разочаровал его. Хотя объяснение и мне показалось не совсем вразумительным, я ведь не сказала ему об этом. Ни к чему обижать людей понапрасну. Особенно если уже все закончилось и осталось лишь подвести итог, заплатить по счетам.

– Вернемся к мисс Джессике, – упорствовал Кэмпион. – Вы имеете в виду, что она там гонит спиртное?

– Ничего подобного! Только не у меня. – Рене вспыхнула от негодования. – Это же противозаконно. В моем пансионе могло произойти убийство, но это не значит, что я содержу какой-то притон, – ее тонкий голосок звенел от раздражения. – Старая бедняжка немного не в себе, и только-то. Верит в так называемое «Новое питание». Я позволяю делать, что ей нужно, хотя она часто доводит меня до бешенства, когда поедает всякую траву и отправляет свои продукты людям, пытавшимся чуть ли не убить ее два или три года назад. «Поступайте, как вам угодно, – говорю я ей, – но если уж вам хочется накормить голодных, так у вас внизу живет брат – кожа да кости. Отдайте пищу ему, и сэкономите на почтовых расходах». А она мне твердит: «Вы обречены на одиночество».

– Где она сейчас? Я могу увидеться с ней?

– Дорогой мой, вы вольны распоряжаться своим временем. Но в данный момент я зла на нее, потому что она считает меня мещанкой, хотя я мещанка и есть, и с вами не пойду. Она совершенно безвредна и, между прочим, самая умная из них троих. По крайней мерее, может сама себя обеспечить. Спускайтесь вниз. Запах приведет вас к ней, только следуйте за ним.

Кэмпион усмехнулся и направил на Рене луч фонарика:

– Хорошо. А вы отправляйтесь почивать. Спящая красавица.

Она поправила на голове кружевной капор.

– Он мне идет, не правда ли? А, вы так насмехаетесь надо мной? Противный мальчишка! Ладно. Я предоставлю вам наслаждаться ароматом, мой птенчик, как и обществом свихнувшейся женщины и всем прочим. Я же сыта по горло. Увидимся утром. Ведите себя прилично, и я подам вам кофе в постель.

Мисс Роупер мелкими шажками удалилась – призраком из более теплого мира, – оставив Кэмпиона в тесноте загроможденной мебелью комнаты. Обоняние привело его к лестнице в подвал, и там он едва не передумал идти дальше. Судя по вони, мисс Джессика вполне могла заниматься дублением кожи. И все же он заставил себя тихо спуститься в зловонную темноту.

Ступени лестницы закончились на площадке, куда выходили несколько дверей, одна была распахнута настежь. Насколько Кэмпион помнил, она вела в главную кухню дома, где они вечером сидели и беседовали с Кларри Грейсом. Сейчас помещение было погружено во тьму, но размеренные звуки храпа, доносившиеся от стула у плиты, напомнили, что офицер полиции Коркердейл одинаково не ведал как чувства служебного долга, так и проблем с дыханием, которые порой возникают при храпе.

Стояла ужасающая духота, и запах воспринимался не только неприятным, но и весьма странным. Так должно пахнуть в сказочном логове дракона – непривычно и жутковато.

Звук, раздавшийся за дверью справа, заставил Кэмпиона решиться. Он осторожно открыл ее. Комната оказалась на удивление просторной – одной из тех обширных дополнительных кухонь, для которых достойное применение находили только давно ушедшие поколения великих едоков, любителей пиров, длившихся неделями. Полы покрывала каменная плитка, стены – штукатурка, мебель отсутствовала напрочь, если не считать грубо сколоченного стола у одной из стен. На нем стояла газовая горелка, две работавших на масле печки и огромное количество жестянок из-под патоки, большинство из которых использовались вместо посуды – кастрюль и сковородок.

Тут и трудилась мисс Джессика Палиноуд, облачившись в халат и в фартук мясника. Она заговорила, не обернувшись, прежде чем Кэмпион понял, что она вообще обнаружила его появление.

– Заходите и закройте за собой дверь, пожалуйста. Не отвлекайте меня. Я скоро закончу.

Голос принадлежал хорошо образованной женщине и был более звучным, чем у старшей сестры, а Кэмпиона в очередной раз поразил властный тон, отличавший речь всех членов семьи Палиноудов. Заметил он и внезапно вернувшееся ощущение полудетского беспокойства, которое испытал, наблюдая за ней прежде в подзорную трубу. Если ведьмы существовали вообще, то сейчас он видел перед собой одну из них.

Без картонной шляпки ее нежные, как у эльфа, локоны лежали свободно и выглядели неожиданно привлекательными. Он молча ждал, пока Джессика Палиноуд помешивала свое варево в жестянке на газовой горелке. К своему облегчению, Кэмпион понял, что она не обладала всевидящим оком, а попросту приняла его за Коркердейла.

– Давайте договоримся. Мне отлично известна ваша обязанность охранять по ночам сад, – сказала она. – Но мисс Роупер пожалела вас и позволила проводить время дежурства в кухне. Ваш секрет я никому не выдам, но рассчитываю, что и вы, в свою очередь, не станете распространяться обо мне. Я не делаю ничего предосудительного, так что ваша бессмертная душа, как и любые надежды, какие вы питаете по поводу служебного повышения, не подвергаются ни малейшей опасности. Я всего лишь готовлю себе еду на завтра и на следующий день тоже. Вам это ясно?

– Не совсем, – ответил мистер Кэмпион.

Она сразу повернулась, оглядела его и вернулась к своим жестянкам.

– Кто вы такой?

– Я теперь здесь живу. Почуял запах и спустился к вам.

– Вероятно, вас не успели предупредить? Неэффективность работы персонала этого пансиона поразительна. Но, впрочем, это не имеет значения. Извините, если потревожила вас. Теперь, выяснив, с чем столкнулись, можете спокойно возвращаться к себе в спальню.

– Вряд ли я сумею заснуть, – признался Кэмпион. – Могу я вам помочь?

Она обдумала предложение очень серьезно.

– Нет, едва ли. Вся простая работа уже выполнена. Я начинаю с нее. Потом необходимо помыть посуду. Займетесь этим, если останется желание.

Он решил, что лучше будет тихо ждать и смотреть. Когда Джессика посчитала, что жидкость в банке кипела достаточно долго, то сняла ее с горелки и перекрыла газ.

– Это не очень сложно, а я даже получаю удовольствие, словно развлекаюсь, – заметила она. – Люди превращают свое питание в тяжелый труд. А если нет, то возводят в разряд ритуала, некоего священнодействия, ради которого следует оставить все остальное. Нелепо. Для меня это процесс расслабления, и я справляюсь без особых затруднений.

– На это я уже успел обратить внимание, – сказал Кэмпион. – Вы очень бодры, что подразумевает правильное питание.

Джессика снова посмотрела на него и улыбнулась. И это была та же неподражаемо милая, обезоруживающая улыбка, какой награждал его брат Джессики. В ней слились доброта и неподдельный свет ума. Кэмпион сообразил, что неожиданно и незаслуженно приобрел нового друга.

– Верно замечено, – кивнула она. – Я бы пригласила вас присесть, если бы здесь было куда. Но времена нынче спартанские. Как насчет вот того ведерка? Нужно перевернуть его.

Было бы грубостью отказаться от ее приглашения, хотя острые края обода ведерка не сглаживала тонкая ткань халата и сидеть так поначалу показалось почти пыткой. Но стоило Кэмпиону наконец пристроиться поудобнее, она снова улыбнулась ему.

– Не желаете чашку хорошего крапивного чая? – спросила она. – Подождите минутку, и я вам его налью. Он такой же вкусный, как парагвайский йерба-мате[11], но только еще полезнее.

– Спасибо, с удовольствием. Но я все же не разобрался в смысле ваших занятий. Что именно вы делаете?

– Говорю же, готовлю пищу. Вам может показаться странным, что я занимаюсь кулинарией посреди ночи в своем собственном доме, но для этого есть рациональное объяснение. Вы слышали о человеке по имени Герберт Бун?

– Нет.

– Его почти никто не знает. Я бы и сама не узнала, но случайно увидела на полке магазина книгу Бун. Купила ее, прочитала, и она сделала мою жизнь значительно легче. Разве не чудо?

Джессика явно ожидала от него какой-то реакции, и он издал приличествующие случаю вежливые междометия. Ее каре-зеленые глаза с четко обозначенной линией вокруг зрачков разглядывали его взволнованно.

– Для меня это совершенно изумительно, – заявила она. – Понимаете, название книги звучало таким банальным, таким дешево-заманивающим, что я не сразу решилась приобрести ее. «Как прожить на один фунт и шесть шиллингов» – вот как Бун ее озаглавил. К тому же написана она была в 1917 году, и с тех пор цены на все, конечно, сильно повысились. Однако это похоже на нечто невероятное, верно?

– Да.

– Но в том-то и заключается самое приятное. Название только кажется абсурдным, потому что уж больно приземленное.

– Что вы имеете в виду?

– Саму по себе тему и простоту. А теперь возьмите, к примеру, «Вечную радость бытия», или «Творческую эволюцию», или «Побочные эффекты цивилизации» – разве не абсурдно звучат названия этих книг, если трактовать их буквально? Они, если разобраться, и сводятся к тому, как прожить на фунт и шесть шиллингов, но выглядят заумно. Не спорьте, так оно и есть. До меня тогда сразу дошла вся польза книги, потому что я как раз стремилась понять, как выжить на самые скромные доходы. Прекрасно обладать развитым интеллектом и пользоваться им, но ведь прежде всего машину следует заправить хоть каким-то топливом.

Мистер Кэмпион заерзал на своем ведерке. Он почувствовал себя так, если использовать усложненный интеллектуальный образ, будто разговаривает с человеком, находящимся в противоположном конце замкнутого в кольцо туннеля, стоя с собеседницей спиной к спине. Но, разумеется, существовала вероятность, что ему выпала роль Алисы в Стране чудес.

– В ваших словах есть элемент неоспоримой истины, – осторожно промолвил он. – И как? Вам все удается?

– Не совсем. Бун жил в районе, больше напоминавшем сельскую местность. Кроме того, его вкусы были не столь взыскательны. А я… Боюсь, я лишь дочь свой матери.

Мистер Кэмпион даже немного удивился, вспомнив о знаменитой Теофиле Палиноуд, поэтессе шестидесятых годов прошлого столетия. Теперь он заметил семейное сходство. Это смуглое, полное жизни лицо, горевшее стремлением к вечным поискам прекрасного, но неосуществимого, однажды улыбнулось ему с обложки небольшого красного томика, стоявшего на одной из книжных полок его бабушки. Мисс Джессика во всем напоминала ее, вплоть до вьющихся кольцами нежных локонов.

Ее ясный и звучный голос прервал его размышления.

– Но мне почти удается. Одолжу вам эту книгу. Она помогает людям решить многие проблемы.

– Я так и думал, – кивнул Кэмпион. – Но могу я полюбопытствовать, что у вас вот здесь?

– В этой жестянке? Самая пахучая смесь находится в другой. Особая мазь для колена бакалейщика. А здесь бульон из части овечьей головы. Только из нижней челюсти. Покупать всю голову слишком дорого. У Буна сказано: «Используйте две нижних челюстных кости стоимостью в фартинг», но напомню, что он жил в сельской местности и в другое время. Современные мясники просят с вас больше и не горят желанием помочь.

Он посмотрел на нее с изумлением.

– Разве это настолько необходимо?

На лице Джессики появилось жесткое выражение, и Кэмпион понял, что разочаровал ее.

– Что вас конкретно интересует? До такой ли степени я бедна, чтобы жить подобным образом, или просто сошла с ума?

Очень верное определение основного направления его мыслей поразило Кэмпиона. Быстрота работы ее интеллекта в одинаковой мере пугала и привлекала. Он сообразил, что честность с ней становилась не только лучшей, но и единственно возможной линией поведения.

– Простите меня, – смиренно произнес он. – Но я все-таки почти ничего так и не понял. Вы должны дать мне возможность ознакомиться с этой книгой.

– Непременно. Но вы должны иметь в виду, что, как и все по-настоящему важные, наполненные ценной информацией книги, эта взывает прежде всего к вашим эмоциональным желаниям. Я пытаюсь сказать, что если вами не овладеет по-настоящему жгучее стремление постичь смысл определенного рода любви, то вам не под силу будет извлечь лучшее из «Пира» Платона. Точно так же, если вы всерьез не ставите перед собой цель жить на значительно более скромные средства, чем даже смеете надеяться, то вам не добраться до подлинной сути труда Герберта Буна. Он вызовет у вас отвращение и скуку. Я ясно объясняю?

– Разумеется, – кивнул Кэмпион.

Его взгляд сначала блуждал среди наводившего депрессию нагромождения грязных банок на столе, а затем он снова всмотрелся в умное и гордое лицо Джессики. Как он догадывался, она была лет на десять-пятнадцать моложе брата и сестры.

– Использование консервных банок вместо сковородок – тоже идея Буна? – спросил Кэмпион.

– Да. Я сама в этом смысле непрактична, а потому безоговорочно следую советам автора. Может, именно поэтому я и добиваюсь относительного успеха.

– От души надеюсь, что добиваетесь. – Он выглядел настолько озабоченным, что она рассмеялась и сразу помолодела еще на несколько лет.

– У меня меньше денег, чем у остальных, не потому, что я младшая сестра. Просто так случилось, что я доверила старшему брату Эдварду право инвестировать бо́льшую часть своего наследства. – Ее тон приобрел возвышенные викторианские нотки. – Он был человеком с множеством деловых идей и в определенном смысле скорее походил на мою маму и меня, чем на Лоренса или старшую сестру Эвадну. Но при этом его не отличала особая сообразительность в бизнесе. Эдвард потерял все наши деньги. Несчастный, мне его жаль. Не раскрою перед вами точную цифру моих нынешних доходов, но измеряются они в шиллингах, а не в фунтах. И все же, благодарение Богу и мудрости Герберта Буна, я вовсе не считаю себя бедной женщиной. Использую дарованный мне интеллект, чтобы жить по-своему. Вам мой образ жизни может показаться странным, но это мой образ жизни, и он никому не наносит вреда. Теперь скажите, вы считаете меня чокнутой?

Кэмпион и сам не был лишен шарма. Его улыбка тоже умела обезоруживать.

– Нет, – сказал он. – Вы – рационалистка, хотя, может, сами не осознаете этого. Это мой чай, не так ли? Где вы собираете крапиву?

– В Гайд-парке. Там много травы, я имею в виду полезные растения, если поискать хорошенько. Поначалу я ошибалась. С растениями, знаете ли, необходимо обращаться очень аккуратно и точно знать их. Я даже болела из-за них в силу своего невежества, но теперь, как мне кажется, постигла эту науку.

Кэмпион, сидевший на перевернутом ведре, с опаской покосился на серую жидкость, от которой еще шел пар, поданную ему в небольшой баночке из-под джема.

– Да, и это полезно, – добавила Джессика. – Я пью такой чай все лето. Попробуйте его, и если вам не понравится, я пойму. Однако книгу вы прочитать обязаны. Мне бы очень хотелось обратить вас в свою веру.

Он попытался сделать хорошую мину при плохой игре. Но вкус все равно показался вызывающим рвоту.

– Лоренсу тоже не по душе этот чай, – призналась Джессика, – но он все равно пьет его. А еще пьет мой чай из тысячелистника. Его интересует мой метод, хотя он ведет более нормальную жизнь. Лоренс не одобряет моего стремления обходиться без денег, хотя не представляю, как бы он себя повел, водись они у меня. Своих-то у него нет, как и у меня.

– Но все же вам нравится брать шестипенсовики, – пробормотал Кэмпион.

Он не то чтобы произнес слова необдуманно, но сделал это словно не по своей воле. Ему показалось, будто Джессика колдовством выманила их. И, судя по выражению ее лица, с изумлением понял: так оно и было.

– Я заставила вас сказать это, – с торжеством заявила она. – Я ведь знаю, кто вы такой. Заметила вас сегодня. Вы – детектив. Вот почему я так с вами откровенна. Вы мне сразу понравились. Вы умный человек. Разве не интересно, как ты можешь усилием воли заставить людей говорить? Что это такое, по вашему мнению?

– Вероятно, телепатическое внушение. – От потрясения Кэмпион даже сделал глоток крапивного чая. – Вы поощряете ту даму, чтобы она подавала вам монеты? – отважился спросить он.

– Нет, но и не отказываюсь от них. Ей это доставляет удовольствие. Кроме того, они приходятся очень кстати. Это ведь тоже проявление рационализма, верно?

– Целиком и полностью. Но вернемся к вашим магическим способностям. Вы способны видеть происходящее у себя за спиной?

Кэмпион думал, что сумел ввести ее в заблуждение, но Джессика поняла, о чем он ведет речь, после краткой паузы.

– Вы имеете в виду Клити и ее молодого человека, пропахшего бензином. Да, я знала, что они там были сегодня. Слышала их перешептывания, но не обернулась. Они вечно прогуливают работу и придумывают себе какие-то мнимые задания. Их обоих скоро уволят. – Она стрельнула в него лукавым взглядом. – И тогда мне придется одолжить им свою книгу тоже. Вот только у Буна ничего не сказано о кормлении младенцев. Могут возникнуть затруднения.

– Вы очень необычная женщина, – признал мистер Кэмпион. – Какова на самом деле ваша мотивация? Хотите привлечь к себе внимание? Продемонстрировать свои странности?

– Сама не знаю, – ответила Джессика. – Честно говоря, не особенно задумывалась об этом, хотя такое вполне возможно. Но к Клити я питаю глубокую симпатию. Я сама была влюблена однажды. Единственный раз. Любовь оказалась платонической по самой простой причине, но нисколько не напоминала «Пир» Платона. Даже не походила на заурядный пикник. Он поощрял мои интеллектуальные шаги навстречу, но вскоре я обнаружила, что тот привлекательный и умный мужчина использовал их для того, чтобы изводить свою жену, с которой, несомненно, сохранял физическую близость. Иначе к чему ему было мучить ее? Будучи рациональной, но не самоубийственно опасной, я предпочла порвать с ним. Однако сохранила достаточно женственности, чтобы у меня вызывала любопытство Клити. Как вы думаете, этот разговор со мной поможет вам выяснить, кто отравил мою сестру Рут?

Кэмпион молчал, глядя в пол.

– Ну, так что скажете? – подзуживала она. – Поможет или нет?

Кэмпион посмотрел ей в лицо, столь исполненное понапрасну растраченной красоты и столь же бесцельно разбазаренного ума.

– Вы сами должны знать, – медленно произнес он.

– Но я не знаю. – Казалось, Джессику удивило такое признание. Мои так называемые магические способности не слишком-то развиты. Любой, кто живет в одиночестве так долго, как я, приобретает повышенную чувствительность к поведению людей, которые ему встречаются. Уверяю вас, я представления не имею, кто отравил Рут. И должна признаться еще кое в чем. Я отчасти даже благодарна отравителю. Вы все равно разнюхаете подробности, так что уж лучше рассказать вам об этом самой.

– С ней приходилось очень трудно? – спросил Кэмпион.

– Я вообще-то редко видела ее. У нас с ней почти не было ничего общего. Она походила в большей степени на брата моего отца. Тот слыл гением в математике и, как мне кажется, на этой почве немного рехнулся.

– Значит, смерть Рут обрадовала вас? – Он намеренно заговорил грубовато, потому что начал опасаться Джессики Палиноуд. Она виделась ему с одной стороны привлекательным существом, но с другой – внушавшим страх и совершавшим намеренно странные поступки.

– У меня была причина бояться ее, – ответила Джессика. – Понимаете, я бы сравнила семью Палиноудов с экипажем маленького, затерянного посреди океана кораблика. Если один из членов экипажа сразу выпьет весь отведенный ему запас пресной воды – между прочим, алкоголизмом Рут не страдала, – то остальным придется либо наблюдать, как их товарищ умрет от жажды, либо делиться с ним. А нам практически нечем делиться, и никакой Герберт Бун здесь не поможет.

– Это все, что вы намеревались сообщить мне?

– Да. Остальное узнаете сами. Впрочем, там нет ничего особенно интересного.

Кэмпион в ночном халате поднялся и поставил на стол баночку из-под джема. Стоя, он возвышался над Джессикой. Она была очень маленькой, и остатки былой красоты проглядывали в ней, как увядшие лепестки цветка. Его собственное, не лишенное примет чувственности лицо приобрело не только серьезное, но страстное выражение, и вопрос, не дававший ему сейчас покоя, представлялся важнее разгадки тайны любого убийства.

– Но почему? – воскликнул Кэмпион. – Почему?

Она мгновенно поняла его. И на серой коже проступил чуть заметный румянец.

– Я лишена какого-либо таланта, – тихо отозвалась она. – Я тупая в том смысле, какой обычно вкладывают в это определение американцы. Ничего не умею делать, не пишу, даже искусством рассказывать интересные истории не владею. – И пока Кэмпион разглядывал Джессику, стремясь вникнуть и постичь всю масштабность, громадное значение ее слов, она спокойно продолжила: – Поэзия моей матери по большей части никуда не годилась. К счастью, я унаследовала частичку интеллекта отца. Но и она написала одно стихотворение, в котором сумела выразить важную мысль. Хотя предполагаю, многие сочли бы эти строки чепухой. Вот как они звучат:

Я построю себе шаткий дом камышовый.
Как плетут мастерицы корзины – пустые, но очень занятные.
И пусть ветер свистящий врывается в каждый шов его,
Он меня не встревожит за моими занятьями.

Предлагать вам еще чаю не нужно?

Через полчаса Кэмпион добрался до своей комнаты и, все еще дрожа, лег в постель. Книга, одолженная им у Джессики, лежала на одеяле. Это было скверное издание и к тому же затрепанное. Обложку отпечатали небрежно, а последние несколько страниц содержали давно устаревшие рекламные объявления. Кэмпион открыл ее наугад, а потом абзацы, которые он успел прочитать, продолжали звучать в его памяти еще долго даже после того, как он закрыл глаза.

«ТВОРОГ (продукт, получаемый в домашних условиях путем отстоя скисшего молока, который невежественные хозяйки часто хранят в банках или в бутылках). Его можно сделать гораздо вкуснее, добавив измельченного шалфея, чеснока или, если вы можете позволить себе такую роскошь, водяного кресса. Лично я, не нуждаясь в больших количествах пищи, мог вполне сносно обходиться этой массой с небольшими ломтиками хлеба несколько дней подряд, добавляя каждое утро какую-то иную приправу.

ЭНЕРГИЯ. Бережно обращайтесь с энергией. Так называемые ученые скажут вам, что речь идет о самом обычном тепле. Расходуйте ее не больше, чем требуется для совершения однократного действия. По моим оценкам, час сна заменяет употребление целого фунта самой сытной еды. Смирите гордыню. Принимайте все, что вам подают, даже если подаяние сопровождается неприкрытым презрением к вам. Дающий получает вознаграждение, ощущая его в своей душе независимо от того, добродетелен он или тщеславен. Сохраняйте спокойствие. Обиды и жалость к себе приводят к столь же обильным затратам энергии (то есть тепла), как глубокая задумчивость. Так вы станете истинно свободными людьми, не делаясь бременем для родственников или общины. Облегчите свое сознание для наиболее полного наслаждения созерцанием красоты природы и осознания тщеты сует человеческих – и то и другое представляет собой роскошь, которая достается интеллигентному человеку совершенно бесплатно.

КОСТИ. Крупная и питательная кость голени быка доступна на рынке всего за пен