ИЗБРАННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ. I том (fb2)


Настройки текста:



Филип ДИК Избранные произведения I том


СОЛНЕЧНАЯ ЛОТЕРЕЯ (роман)

…Хорошая стратегия использует принцип Минимакса, то есть поведения, основанного на знании вероятных результатов, которое учитывает, что противник может разгадать ход игры. Чтобы он не смог этого сделать, в игру вводят элемент случайности, чем её усложняют, делая стратегию совершенно непредсказуемой…

Стратегия в покере, в делах и на войне. Джон Макдональд. Соч., 1953

В этом обществе царит настоящая демократия. Любой гражданин в любой момент может стать обладателем верховной власти, если его гражданская карточка выиграет главный приз на Колесе Фортуны. В этой новой должности он может править всего несколько минут, а может- лет пятнадцать-двадцать… ведь пути Фортуны неисповедимы.

Важная деталь номер один: для окончательной поддержки демократии через сутки после избрания нового правителя Совет Фортуны выбирает по гражданской карте Ассасина — человека, который должен совершить покушение.

Важная деталь номер два: у нового правителя есть Гильдия Телепатов, которая должна защищать его от всех новых Ассасинов. Баланс продолжает сохраняться…

Итак, всего один поворот Колеса, и религиозный фанатик-престонит Леон Картрайт получает верховную власть. Всего один поворот колеса, и Риз Веррик, мечтавший о диктаторстве, которое поможет ему сломать систему, скрывается в изгнании. Всего один поворот колеса, и молодой амбициозный биохимик Тед Бентли становится участником проекта по созданию Идеального Ассасина…

Глава 1

Сначала были предзнаменования. В первых числах мая 2203 года над Швецией пролетела стая белых ворон. Через некоторое время серия пожаров опустошила бо́льшую часть Холма Лирохвост — одного из основных индустриальных центров системы. Небольшие круглые камешки выпали вблизи колонии на Марсе. В Батавии, где располагался Директорат Федерации девяти планет, родился двухголовый теленок — верный признак приближения чрезвычайных событий.

Каждый толковал эти знаки со своей точки зрения; рассуждения о вероятных последствиях действия сил природы стали любимым занятием миллионов людей. Все гадали, высказывали предположения и спорили, собираясь у Колеса Фортуны — инструмента случайного выбора. Все делали ставки, уповая на внезапную удачу.

Но то, что для одних было всего лишь предзнаменованием, для других обернулось настоящей катастрофой. Половина классифицированных служащих Холма Лирохвост лишилась работы. Присяги на верность были расторгнуты, и людей просто выбросили на улицу. Предоставленные самим себе, они превратились для системы в ещё один симптом приближающегося времени испытаний. Большинство специалистов пошли на дно, растворившись среди неклассифицированных масс, неклов. Но не все.

Тед Бентли, забрав уведомление об увольнении, направился к своему кабинету. По дороге он спокойно разорвал бумагу на мелкие кусочки и выбросил в корзину для мусора. Его реакция на увольнение оказалась незамедлительной, решительной и энергичной. Она отличалась от поведения других служащих одной важной особенностью: он был рад тому, что теперь свободен. Вот уже тринадцать лет он всеми законными средствами пытался расторгнуть присягу на верность Лирохвосту.

Войдя в свой кабинет, он запер дверь, отключил внутренний видеоэкран и принялся быстренько обдумывать ситуацию. Для того чтобы разработать план дальнейших действий, ему потребовался всего час, и план оказался ободряюще простым.

В полдень отдел кадров Лирохвоста вернул ему правовую карточку, которую они и обязаны были вернуть по расторжении присяги на верность. Непривычно было вновь увидеть эту карточку по прошествии стольких лет. Он покрутил её в руках, а потом спрятал в бумажник. Карточка теперь — его единственный шанс в великой лотерее с шестью миллиардами участников, ничтожная возможность с помощью Колеса Фортуны занять первую позицию в обществе. По сути, его отбросили на тридцать три года назад: карточка была заведена сразу после того, как он появился на свет.

В половине третьего Тед навсегда распрощался с Лирохвостом. К четырем часам он уже в срочном порядке распродал за полцены свое имущество и купил билет первого класса. А вечером покинул Европу, направляясь в столицу Индонезийской империи.

В Батавии он снял недорогую комнату и вынул из чемодана вещи. Кое-какое имущество все ещё оставалось во Франции; если повезёт, то можно будет забрать его и попозже, а если нет, то это уже не будет иметь значения. Он с удивлением обнаружил, что его жилье находится напротив здания Директората. Множество людей, как тучи тропических мух, роились у многочисленных дверей. Все пути и дороги вели в Батавию.

Его сбережений надолго не хватит, он продержится всего ничего, поэтому действовать нужно было побыстрей. В Публичной информационной библиотеке Бентли набрал целую охапку кассет с видеофильмами и в течение нескольких дней изучал новейшие достижения биохимии — науки, по которой и получил первоначальное образование. Он работал как одержимый, подгоняемый единственной мыслью: предложение принять присягу верховному крупье делается только один раз; если его предложение будет отвергнуто, он проиграет.

А проигрывать ему было нельзя, потому что назад, в систему Холмов, он возвращаться не собирался.

В течение последующих пяти дней он выкурил бесчисленное количество сигарет, бесконечное число раз обошел свою комнату и в конце концов взялся за список агентств, предоставляющих девочек для развлечений. Контора того агентства, которое он предпочитал, оказалась совсем близко. Тед позвонил, и не прошло и часа, как большинство его психологических проблем отодвинулось в прошлое. Целые сутки он провел в компании стройной блондинки, то в своей комнате, то в коктейль-баре по соседству. Но большего он уже не мог себе позволить. Настало время действовать. Сейчас или никогда.

Утром Теда бил нервный озноб. Прием на работу к верховному крупье Веррику был основан на принципе Минимакса: здесь все, кажется, зависело от случайного выбора. За шесть дней Бентли так и не смог распознать какую-то систему. Было невозможно вычислить фактор, если такой вообще существовал, который гарантировал бы успех. Приходилось рассчитывать только на удачу, на счастливый случай. Он побрился, оделся, расплатился с Лори и отправил её назад в агентство.

Бентли вдруг охватило чувство одиночества и страха. Он рассчитался за комнату и собрал чемодан. А потом для пущей уверенности купил себе второй талисман. В общественном туалете он прицепил его изнутри к рубашке и, бросив монетку в автомат, получил укол успокоительного. Когда нервная дрожь утихла, он вышел из туалета и остановил такси.

— К зданию Директората, — сказал он роботу. — И можешь не гнать.

— Хорошо, сэр или мадам, — ответил робот Макмиллана и добавил: — Как пожелаете.

Макмиллановские роботы не различали, мужчина перед ними или женщина.

Когда такси заскользило над крышами домов, в салон ворвался теплый весенний ветер. Но Бентли ничего вокруг не интересовало, он не сводил глаз с вырастающего впереди здания. Позавчера он послал в Директорат свои бумаги. Нужно было время, чтобы они появились на столе первого контролера в бесконечной цепи чиновников Директората.

— Мы прибыли, сэр или мадам.

Такси приземлилось. Тед расплатился — и дверца машины открылась.

Повсюду сновали люди. Воздух гудел от множества голосов. Бентли почувствовал, что напряжен, как сжатая пружина. Уличные торговцы предлагали «методы», расхваливая низкие цены и беспроигрышные теории, гарантирующие удачу в игре с Колесом Фортуны. Они обещали, что система Минимакса окажется у тебя в руках. Спешащая масса людей не обращала на торговцев никакого внимания: если бы кто-то действительно имел надежную систему предсказаний, то воспользовался бы ею сам, а не продавал на улице.

Бентли на секунду остановился на тротуаре, чтобы закурить. Руки уже не дрожали. Он ткнул свою папку под мышку, засунул руки в карманы и медленно двинулся к зданию Директората. Прошел под высокой аркой контроля и оказался внутри. Может быть, вскоре он будет заходить сюда уже как служащий Директората… Бентли с надеждой посмотрел на арку и притронулся к талисману, спрятанному под рубашкой.

— Тед! — услышал он тоненький взволнованный голос. — Подожди!

Он остановился. Тряся грудями, Лори проталкивалась через плотную толпу.

— У меня для тебя кое-что есть, — сказала она, добравшись до него и переведя дух. — Я знала, что сумею перехватить тебя тут.

— Что ещё? — натянуто спросил Бентли.

Поблизости, несомненно, находились люди из Корпуса телепатов Директората, а ему вовсе не хотелось, чтобы его интимные мысли попали в руки восьмидесяти скучающих взломщиков чужих мозгов.

— Вот.

Лори обвила его шею и что-то быстро закрепила на ней. Проходившие мимо люди одобрительно улыбались: это был ещё один талисман.

Бентли осмотрел его. На вид это была довольно дорогая штучка.

— Думаешь, поможет? — спросил он девушку. Встречаться с Лори ещё раз он совершенно не собирался.

— Надеюсь. — Она быстро прикоснулась к его руке. — Спасибо, что ты был со мной таким милым. Ты выпроводил меня, прежде чем я успела сказать тебе это. — Она печально вздохнула. — Скажи, у тебя большие шансы? Ух, если тебя возьмут, то, возможно, ты останешься в Батавии!

— Пока ты здесь стоишь, у тебя проверяют мозги, — раздраженно сказал Бентли. — Веррик повсюду напихал телепатов.

— Мне наплевать, — легкомысленно ответила Лори. — Девушкам по вызову скрывать нечего.

Зато Бентли телепаты были не по душе.

— А мне это не нравится. Мне никогда в жизни раньше не залезали в мозги. — Он пожал плечами. — Но думаю, если сумею зацепиться здесь, то мне придется к этому привыкнуть.

Он направился к центральной стойке, держа наготове удостоверение и правовую карточку. Очередь продвигалась довольно быстро. Уже через несколько минут робот-клерк принял у него документы, заглотил их и пророкотал:

— Все в порядке, Тед Бентли. Вы можете пройти внутрь.

— Ну что ж, — жалобно сказала Лори, — думаю, я ещё тебя увижу. Если, конечно, ты зацепишься здесь…

Бентли затушил сигарету и повернулся к двери во внутренние помещения.

— Я поищу тебя, — пробурчал он, даже не взглянув в сторону девушки.

Он пробился сквозь ряд людей, стоявших в ожидании, прижал к себе папку и быстро прошел в дверь, которая тут же за ним захлопнулась.

Он попал внутрь — это было начало.

Небольшой мужчина среднего возраста в очках с металлической оправой и с маленькими прилизанными усами внимательно рассматривал его.

— Вы — Тед Бентли?

— Да, — подтвердил Бентли. — Я хочу видеть верховного крупье Веррика.

— Зачем?

— Мне нужна работа по классу восемь-восемь.

В кабинет ворвалась девушка. Не обращая никакого внимания на Бентли, она быстро заговорила:

— Ну вот, все кончено. — Она дотронулась до виска. — Видел? Теперь ты удовлетворен?

— Не надо обвинять в этом меня, — сказал низкорослый мужчина. — Таков закон.

— Закон?!

Девушка присела на стол и откинула с глаз прядь темно-рыжих волос. Нервно подрагивающими пальцами выхватила из лежащей рядом пачки сигарету и закурила.

— Давай убираться отсюда к чертовой матери, Питер. Здесь уже ничего хорошего не будет.

— Ты же знаешь, что я остаюсь, — ответил мужчина.

— Ну и дурак.

Девушка слегка повернулась и наконец заметила Бентли. В её зеленых глазах промелькнули удивление и интерес.

— А вы кто такой?

— Может быть, вы зайдете как-нибудь в другой раз? — обратился маленький мужчина к Бентли. — Сейчас не совсем…

— Я не затем зашел так далеко, чтобы разворачиваться, — хрипло оборвал его Бентли. — Где Веррик?

Девушка с любопытством уставилась на него:

— Вы хотите видеть Риза? А что вы можете предложить?

— Я биохимик, — зло ответил Бентли. — Я ищу работу по классу восемь-восемь.

Девушка слегка скривила губы:

— Правда? Интересно… — Она пожала голыми плечиками. — Приведи его к присяге, Питер.

Мужчина был явно в нерешительности. Он неохотно протянул руку Бентли:

— Меня зовут Питер Вейкман. А это — Элеонора Стивенс. Она личная секретарша Веррика.

Это было не совсем то, что ожидал Бентли. На какое-то время повисла тишина, все трое рассматривали друг друга.

— Робот впустил его, — наконец сказал Вейкман. — Была вакансия для людей восемь-восемь. Но я не думаю, что Веррик сейчас нуждается в биохимиках. У него их достаточно.

— Что ты в этом понимаешь? — возмутилась девушка. — Это не твое дело, ты персоналом не занимаешься.

— В данном случае я руководствуюсь здравым смыслом. — Вейкман встал между Бентли и девушкой. — Извините, — сказал он Теду. — Вы здесь просто потеряете время. Идите в бюро по найму… они постоянно покупают и продают биохимиков.

— Я знаю, — отчеканил Бентли. — Я с шестнадцати лет работал на систему Холмов.

— Тогда что вы здесь делаете? — поинтересовалась Элеонора.

— Меня уволили из Лирохвоста.

— Идите в Сун.

— Я больше на Холмы не работаю, — повысил голос Бентли. — Я с Холмами покончил.

— Почему? — поинтересовался Вейкман.

— Холмы насквозь прогнили, — зло проворчал Бентли. — Вся система разваливается. Её пора продавать с молотка… и аукцион уже начался.

Вейкман задумался.

— Не понимаю, каким это боком касается вас. У вас есть своя работа, об этом вы и должны думать.

— Да, за мое время, знания и верность я получал деньги, — согласился Бентли. — У меня была чистенькая беленькая лаборатория, я пользовался оборудованием, которое стоит столько, сколько мне не заработать за всю жизнь. У меня были страховка и полная социальная защита. Но меня интересовал результат собственной работы. Мне интересно было разобраться, где же в конце концов применяются результаты моего труда. Мне хочется знать, куда девалось все, что я сделал.

— И куда же все это ушло? — спросила Элеонора.

— Коту под хвост! Все мои труды никому ничем не помогли.

— А кому они должны помогать? Бентли пожал плечами:

— Не знаю. Кому-нибудь, где-нибудь. Разве вам не хочется, чтобы ваша работа приносила кому-нибудь пользу? Я терпел вонь Лирохвоста, пока это было возможно. Холмы хотят стать отдельными и независимыми экономическими единицами. Они уже занимаются перевозкой, взвинчиванием цен и придумывают, как бы избежать налогов. Дальше этого ничего не идет. Вы знаете лозунг Холмов: «Сервис — это хорошо, а лучший сервис — ещё лучше»? Это же насмешка! Вы думаете, Холмы озабочены сервисом? Вместо того чтобы работать на пользу общества, они паразитируют на теле этого общества.

— А я никогда и не считал Холмы филантропической организацией, — сухо заметил Вейкман.

Бентли, взволнованный, отошел в сторону, а те двое смотрели на него как на клоуна.

Собственно, с чего бы ему расстраиваться из-за Холмов? Положенные выплаты работникам они делают, пока никто не жаловался. Однако он был недоволен. Может быть, он слишком ясно видит реальное положение дел? Этот пережиток не смогла из него вышибить даже клиника детского воспитания. Что бы там ни было, он терпел, пока были силы.

— С чего вы взяли, что Директорат лучше? — спросил Вейкман. — Мне кажется, вы питаете необоснованные иллюзии.

— Пусть принимает присягу, — безразлично сказала Элеонора. — Раз уж он этого добивается, то пусть и получит.

— Я не хочу приводить его к присяге, — покачал головой Вейкман.

— Тогда это сделаю я, — заявила девушка.

— Прошу прощения, — сказал Вейкман и, достав из ящика стола бутылку шотландского виски, налил себе. — Кто-нибудь хочет присоединиться?

— Нет, спасибо, — отказалась Элеонора.

— Что, чёрт побери, здесь происходит?! — раздраженно воскликнул Бентли. — Директорат, вообще-то, функционирует?!

— Видите? — улыбнулся Вейкман. — Ваши иллюзии уже пошатнулись. Оставайтесь там, где были, Бентли. Вы просто не знаете, где лежит ваше процветание.

Элеонора соскочила со стола и поспешно вышла из комнаты, но почти тут же вернулась.

— Идите сюда, Бентли. Я приму у вас присягу. — Она поставила на стол небольшой бюст Риза Веррика и повернулась к Теду. — Ну?

Когда Бентли подошел к столу, она протянула руку и дотронулась до тряпичного мешочка у него на шее — талисмана, который повесила туда Лори.

— Что это за талисман? — спросила она. — Расскажите мне о нем.

Бентли показал ей кусочек намагниченной стали и белый порошок.

— Молоко девственницы, — кратко пояснил он.

— И это все, что вы носите? — Элеонора продемонстрировала ряд талисманов, висевших между её голых грудей. — Не могу понять, как люди живут всего с одним талисманом. — В её зеленых глазах заплясали огоньки. — А может, вы просто не можете свести концы с концами? Наверное, и все ваши неудачи отсюда.

— У меня было достаточно высокое положение! — раздраженно сказал Бентли. — И у меня есть ещё два талисмана. А этот мне подарили.

— Да? — Она наклонилась поближе и внимательней рассмотрела талисман. — Похоже, от женщины. Дорогой, но несколько крикливый.

— Это правда, что Веррик не носит талисманы? — поинтересовался Тед.

— Правда, — ответил Вейкман. — Ему они не нужны. Когда Колесо Фортуны выбрало его первым номером, у него уже был класс шесть-три. Если говорить об удаче, то у этого человека она есть. Он прошел весь путь наверх примерно так же, как это рисуют в детских книжках. Удача прямо струится из его пор.

— Я видела, как люди притрагивались к нему, чтобы заполучить удачу, — сказала Элеонора со сдержанной гордостью. — Я не осуждаю их. Я сама притрагивалась к нему много раз.

— И что хорошего это тебе принесло? — равнодушно полюбопытствовал Вейкман.

— Я не родилась в тот же день и в том же месте, что и Риз, — коротко ответила она.

— Я не верю в астрологию, — так же равнодушно сказал Вейкман. — Я считаю, что удачу можно поймать или потерять. Она идет полосами. — Он повернулся к Бентли. — Веррику, возможно, сейчас везёт, но это не значит, что так будет всегда. Они… — показал он на потолок, — они любят своего рода баланс. — И тут же поспешно добавил: — Я, конечно, не христианин или что-то в этом роде. Я считаю, что все это дело случая. — Он выдохнул странную смесь мяты и лука в лицо Бентли. — Но у каждого когда-нибудь появляется свой шанс. А великие и сильные всегда падают.

Элеонора бросила на Вейкмана предостерегающий взгляд:

— Поосторожней!

Но Вейкман, не отрывая глаз от Бентли, медленно продолжал:

— Запомните, что я вам сказал. Вы не связаны сейчас никакой присягой на верность, вот и воспользуйтесь этим. Не присягайте Веррику. Вы станете одним из его слуг. И вам это не понравится.

Бентли похолодел.

— Вы хотите сказать, что здесь присягают лично Веррику? А не просто верховному крупье?

— Именно, — подтвердила Элеонора.

— Почему?

— У нас сейчас некоторая неопределенность. Я пока не могу объяснить вам более подробно. Несколько позже вы получите место в соответствии со своей квалификацией и требованиями. Это мы вам гарантируем.

Бентли схватил свою папку и растерянно отошел в сторону. Его стратегия, его план — все разваливалось прямо на глазах. Все, что здесь происходило, совершенно не соответствовало его ожиданиям.

— Так, значит, я уже на работе? — спросил он с нотками злости в голосе. — Я уже принят?

— Конечно, — небрежно бросил Вейкман. — Веррику нужны специалисты класса восемь-восемь. Вы определенно подходите.

Бентли невольно попятился. Что-то здесь было не так.

— Погодите, — сказал он, совершенно сбитый с толку и растерянный. — Мне надо это обдумать. Дайте мне время для принятия решения.

— Пожалуйста, — безразлично отозвалась Элеонора.

— Спасибо.

Бентли задумался, оценивая сложившуюся ситуацию. Элеонора начала расхаживать по комнате, заложив руки в карманы.

— Есть что-нибудь новое о том типе? — спросила она у Вейкмана. — Я жду.

— Только одно уведомление по закрытому каналу, — ответил Вейкман. — Его зовут Леон Картрайт. Он принадлежит к какому-то культу, это какие-то свихнувшиеся раскольники. Любопытно было бы на него посмотреть.

— А мне нет.

Элеонора остановилась у окна, глядя вниз, на уличную суету.

— Скоро они завоют. Теперь уже осталось недолго. — Она резко вскинула руки и потерла виски. — Господи, может, я все же совершила ошибку. Но теперь все кончено и ничего уже не исправишь.

— Это была ошибка, — подтвердил Вейкман. — Когда ты чуть-чуть повзрослеешь, то поймешь, какая это большая ошибка.

По лицу девушки пробежала тень страха.

— Я никогда не покину Веррика. Я должна с ним остаться!

— Почему?

— С ним я чувствую себя в безопасности. Он позаботится обо мне. Он всегда заботился.

— Корпус телепатов тебя бы защитил.

— Я не хочу иметь дело с Корпусом. Моя семья, мой старательный дядюшка Питер… все выставлено на продажу, как его Холмы. — Она указала на Бентли. — А он думает, что здесь с этим не столкнется.

— Сейчас речь идет не о продаже, — возразил Вейкман. — Здесь дело принципа. Корпус телепатов выше обычных людей.

— Корпус телепатов — та же мебель, как этот письменный стол. — Элеонора постучала длинным ногтем по столешнице. — Можно купить все — мебель, письменные столы, люстры и Корпус телепатов. — В её глазах промелькнуло отвращение. — Значит, он престонит?

— Да.

— Нет ничего удивительного, что тебе не терпится увидеть его. В каком-то нездоровом смысле мне тоже любопытно посмотреть. Как на какого-нибудь диковинного зверя, привезенного с других планет.

Бентли наконец оторвался от своих мыслей.

— Хорошо! — громко сказал он. — Я готов.

— Отлично! — отозвалась Элеонора.

Она вернулась к столу, подняла одну руку, а другую положила на бюст Веррика.

— Вы присягу знаете? Или потребуется помощь?

Бентли знал присягу наизусть, но медлил, не в силах избавиться от тягостных сомнений. Вейкман стоял, с недовольным видом изучая свои ногти; ему явно не по душе была предстоящая процедура. Элеонора Стивенс пристально смотрела на Теда, и на её лице отражались эмоции, которые менялись с каждым мгновением. С возрастающим чувством, что он поступает неправильно, Тед начал декламировать присягу на верность маленькому пластиковому бюсту.

Он дошел ещё только до середины, когда дверь распахнулась и в комнату шумно вошла группа мужчин. Один возвышался над всеми остальными. Это был крупный широкоплечий человек с серым обветренным лицом и густыми, с металлическим отливом волосами. Риз Веррик, окруженный группой сотрудников, приносивших присягу лично ему, остановился, увидев, что происходит у стола.

Вейкман взглянул на Веррика, неуверенно улыбнулся и ничего не сказал; его отношение к присяге было ясно и так. Элеонора Стивенс застыла, словно окаменела. Покрасневшая и напряженная, она ждала, когда Бентли закончит произносить присягу. Как только он замолчал, Элеонора ожила. Она вынесла бюст из комнаты, затем вернулась и протянула руку:

— Вашу правовую карточку, мистер Бентли. Мы должны держать её у себя.

Бентли деревянным движением отдал ей карточку. Ну вот, он снова её лишился.

— Что это за парень? — прогремел Веррик, махнув в его сторону рукой.

— Он только что принял присягу. Восемь-восемь. — Элеонора нервно собирала со стола свои вещи; между её грудей позвякивали и колыхались счастливые талисманы. — Мне пора надеть пальто.

— Восемь-восемь? Биохимик? — Веррик с интересом рассматривал Бентли. — Хороший?

— Подходящий, — сказал Вейкман. — То, что мне удалось телепатически прощупать, говорит, это высший класс.

Элеонора поспешно хлопнула дверью стенного шкафа, накинула на голые плечи пальто и начала набивать карманы.

— Он совсем недавно из Лирохвоста. — Она, переводя дух, присоединилась к группе, окружавшей Веррика. — И ещё ничего не знает.

Тяжелое лицо Веррика от усталости и тревог было покрыто морщинами, но небольшая искорка любопытства проскочила в его глубоко посаженных глазах — тяжелых серых шарах, спрятанных под козырьком толстой надбровной кости.

— Это последний. Остальные пойдут к Картрайту, престониту. Как тебя зовут?

Бентли пробормотал свое имя. Когда массивная рука Веррика вцепилась в его ладонь в крепком рукопожатии, Тед спросил слабым голосом:

— Куда мы направляемся? Я думал…

— На Холм Фарбен.

Веррик со своим окружением направился к выходу, а Вейкман остался ждать нового верховного крупье. На ходу Веррик коротко объяснил:

— Мы будем действовать оттуда. С прошлого года Фарбен принадлежит мне. И несмотря ни на что, я все ещё могу принимать присягу там.

— Несмотря на что? — спросил Бентли, внезапно похолодев.

Дверь на улицу была открыта. На них обрушился яркий солнечный свет, смешанный с уличным шумом. В уши ударили выкрики механических информаторов. Группа протискивалась сквозь толпу к летному полю, где их ожидал корабль, и Бентли хрипло спросил:

— Что случилось?

— Вперед, — проворчал Веррик. — Скоро все узнаешь. У нас слишком много работы, чтобы останавливаться здесь для разговоров.

Тед медленно поплелся за группой Веррика, и у него во рту появился медный привкус ужаса. Теперь он все знал. Об этом пронзительно кричали со всех сторон механические информаторы.

— Веррик смещен! — вопили машины. — Престонит стал персоной номер один! Сегодня в девять тридцать утра поворот Колеса Фортуны решил все! Вер-ррр-рик сме-еее-ещен!

Произошла смена власти, на которую указывали предзнаменования. Веррик потерял первую позицию, больше он уже не был верховным крупье. Он упал на самое дно и не имел теперь никакого веса в Директорате.

А Бентли принес ему присягу на верность.

Поворачивать назад было поздно. Он уже направлялся на Холм Фарбен. Они все были захвачены потоком событий, который несся по системе девяти планет, как перехватывающий дыхание зимний шторм.

Глава 2

Ранним утром Леон Картрайт вел свой старенький «Шевроле–82» по узким извилистым улочкам. Его руки твердо сжимали руль, глаза не отрывались от дороги. Как всегда, на нем был вышедший из моды, но безупречный двубортный костюм. На его голове сидела бесформенная шляпа, а в жилетном кармане тикали часы. Все в нем дышало старостью и прошедшими временами; на вид ему было около шестидесяти. Он был высоким и жилистым, с кроткими голубыми глазами и запястьями, покрытыми веснушками. Его руки были тонкими, но сильными и проворными, а лицо спокойным и добрым. Машину он вел так, как будто не доверял до конца то ли себе, то ли старенькому автомобилю.

На заднем сиденье и на полу лежали груды книг и корреспонденции. В углу рядом со свернутым старым плащом приткнулись потрепанная коробка с завтраком и несколько пар поношенных галош. Из-под сиденья торчал заряженный «хоппер-поппер», засунутый туда несколько лет назад.

По обеим сторонам дороги тянулись старые здания с осыпавшейся штукатуркой, пыльными окнами и тусклыми неоновыми рекламами. Это были реликвии прошлого века, такие же как сам Картрайт и его автомобиль. Унылые люди в поношенной рабочей одежде, с руками в карманах и с потухшими недружелюбными глазами слонялись по улицам или стояли, притулившись к стенам домов. Изможденные женщины в бесформенных мрачных плащах волокли продуктовые тележки в темные магазины. Там они будут раздраженно бродить, выбирая продукты, а потом притащат добычу своим несчастным семьям в пропахшие мочой квартиры.

«Судьбы людские неизменны, — подумал Картрайт. — Ни система классификации, ни все эти лотереи не улучшили жизнь. Неквалифицированные низы остались».

В начале двадцатого столетия проблема производства была окончательно решена; после этого оставалось решить проблему потребления, которая стала настоящим бичом общества. В 50–х и 60–х годах потребительские и промышленные товары в западном мире целыми горами скапливались на складах. По возможности их сбывали, но это грозило подорвать свободный рынок. В 1980 году было принято решение регулярно сжигать часть произведенной продукции — вполне пригодные товары стоимостью в миллиарды долларов.

Каждую субботу угрюмые горожане собирались в возмущенные толпы и наблюдали, как солдаты обливают бензином автомобили и тостеры, одежду и апельсины, кофе и сигареты, которые никто не купил, и поджигают все это. В каждом городе имелось место для сжигания — огороженная груда золы, где находили свой конец прекрасные вещи, не дождавшиеся потребителя.

Положение решили спасти, проводя лотереи, но они не очень помогли. Если люди не могут купить дорогие товары, то могут их выиграть. На несколько десятилетий экономика немного взбодрилась, продуманно избавляясь от тонн сверкающих товаров. Но на каждого человека, который выиграл автомобиль, холодильник или телевизор, приходились миллионы ничего не выигравших. С годами призами в лотереях стали не материальные предметы, а нечто иное: власть и престиж. А на вершине всего этого главный пост: распределитель власти — верховный крупье, в руках которого находилось управление самими лотереями.

Процесс распада социальной и экономической системы происходил медленно, постепенно, но неотвратимо. Он зашел так далеко, что люди потеряли веру в сами природные законы. Казалось, не осталось ничего прочного и стабильного, Вселенная утратила постоянство. Никто ни на что не мог положиться. Статистическое прогнозирование получило широчайшую популярность, похоронив понятие причинно-следственных связей. Люди потеряли веру в то, что могут влиять на свою среду обитания; все надеялись только на случайное совпадение — счастливый случай в мире вероятностных событий.

Теория Минимакса, или М-игра, явилась своеобразным отказом, уходом от сопротивления бесцельному водовороту, в котором барахтались люди. Играющий в М-игру ничего на самом деле не совершает, он ничем не рискует, ничего не приобретает… и ничего не ниспровергает. Он копит свои ставки и старается продержаться дольше других игроков. Он сидит и ждет окончания партии, больше ему не на что рассчитывать.

Минимакс, метод выживания в великой игре под названием жизнь, изобрели в двадцатом веке математики фон Нейман и Моргенштерн. Он применялся во Второй мировой, в Корейской и в Окончательной войне. Военные, а затем и финансисты широко использовали этот метод. В середине столетия фон Нейман был включен в Американскую комиссию по атомной энергетике, это было расцветом признания его теории. В последующие два с половиной столетия эта теория служила основой любого управления.

Именно поэтому Леон Картрайт, специалист по ремонту электронной аппаратуры и человеческое существо, обладающее разумом, стал престонитом.

Картрайт просигналил и подогнал машину к тротуару. Перед ним в лучах майского солнца стояло грязно-белое трехэтажное здание. Вывеска над дверью гласила: «Общество Престона. Вход в офис с другой стороны».

Это был черный ход, погрузочно — разгрузочная площадка. Картрайт открыл багажник и начал вытаскивать на тротуар коробки с почтой и литературой. Проходящие мимо люди не обращали на него никакого внимания; в нескольких ярдах от Картрайта разгружал грузовик торговец рыбой. На другой стороне улицы возвышалось здание отеля, облепленное разношерстной семьей магазинчиков и контор: ссудные кассы, сигарные лавки, агентства девушек по вызову, бары.

Картрайт взял коробку и направился по узкому проходу к кладовке. В сыром полумраке тускло горела единственная лампочка, у стен стояли штабеля ящиков и перевязанных проволокой коробок. Он нашел свободное место, поставил туда свою тяжелую ношу, потом прошел через холл и оказался в тесной маленькой приемной.

Офис и отгороженная барьером приемная, как обычно, пустовали. Дверь, выходящая на улицу, была широко распахнута. Картрайт взял пачку корреспонденции, уселся на продавленный диванчик и, разложив её на столе, принялся просматривать. Там не было ничего особенного: счета за полиграфические услуги и перевозку, аренду, электричество, воду и вывоз мусора.

Открыв конверт, он достал из него счет на пять долларов и длинное письмо, написанное дрожащей старушечьей рукой. Было и ещё несколько мелких пожертвований. Не стоило труда подсчитать, что Общество обогатилось на тридцать долларов.

— Они начинают волноваться, — объявила Рита О'Нейл, появившись в двери. — Может, пора начинать?

Картрайт вздохнул. Время пришло. Поднявшись с диванчика, он вытряхнул пепельницу, подровнял стопку зачитанных экземпляров книги «Пламенный Диск» Престона и неохотно последовал за девушкой. Подойдя к засиженной мухами фотографии Джона Престона, висевшей слева от крючков для одежды, он открыл незаметную дверь в потайной ход, который тянулся вдоль коридора, и вошел туда.

Завидев его, люди, собравшиеся в зале, сразу же прекратили разговоры. Все глаза были обращены к нему; в воздухе повисла смесь горячей надежды и страха. Затем несколько человек стали пробираться к нему; снова началось перешептывание, которое превратилось в гул. Теперь они все пытались привлечь его внимание. Когда он начал пробиваться к центру зала, образовался круг взволнованно жестикулирующих мужчин и женщин.

— Ну вот и дождались, — облегченно выдохнул Билл Конклин.

— Мы так долго ждали… мы больше не можем ждать! — взволнованно сказала стоящая рядом с ним Мари Узич.

Картрайт порылся в кармане и нашел список. Удивительно разнообразные люди собрались вокруг него: молчаливые и испуганные мексиканские трудяги, прижимавшие к груди свои пожитки, городская пара с суровыми лицами, техник-ракетчик, японские рабочие-оптики, девушка по вызову с ярко-красными губами, разорившийся торговец средних лет, студент-агроном, аптекарь, повар, медсестра, столяр… Все они потели, переминались с ноги на ногу, волновались и не сводили глаз с Картрайта.

Это были люди, которые умели работать руками, а не головой. Они приобрели свои навыки за годы практики. Они могли выращивать растения, закладывать фундаменты, чинить протекающие трубы, управлять машинами, шить одежду, готовить пищу. С точки зрения системы классификации все они были неудачниками.

— Думаю, что все уже собрались, — напряженным голосом сказал Джерети.

Картрайт глубоко, как перед молитвой, вздохнул и заговорил громким голосом, чтобы все могли его услышать:

— Перед нашим расставанием я хочу кое-что сказать. Корабль к отправке готов. Его проверили наши друзья на летном поле.

— Так точно, — подтвердил капитан Гровс, негр с суровым лицом, в кожаном комбинезоне, перчатках и сапогах.

Картрайт обвел глазами собравшихся:

— Ну что ж… Может быть, кто-то колеблется? Хочет остаться? Ответом была напряженная тишина. Мари Узич улыбнулась Картрайту, а потом стоявшему рядом с ней молодому человеку; Конклин обнял её и прижал к себе.

— Это то, ради чего мы трудились, — продолжал Картрайт. — Во что мы вложили наше время и деньги. Если бы здесь был Джон Престон, он остался бы доволен. Он знал, что когда-нибудь это случится. Он верил, что появится корабль, который пронесется мимо колонизированных планет и выйдет за пределы, контролируемые Директоратом. Его сердце верило, что люди достигнут новых рубежей… и обретут свободу. — Он посмотрел на часы. — До свидания! И удачи вам!.. Вы уже в пути. Держитесь за свои талисманы, а Гровс привезет вас куда надо.

Один за другим они начали подбирать свой нехитрый багаж и покидать зал. Картрайт пожимал им руки и тихо говорил обнадеживающие и успокаивающие слова. Когда вышел последний человек, он ещё какое-то время задумчиво стоял посередине опустевшего зала.

— Я рада, что все кончилось, — успокоенно сказала Рита. — Я боялась, что кто-нибудь из них пойдет на попятную.

— Неизвестность всегда пугает. Там могут оказаться какие-нибудь чудовища. В одной из своих книг Престон описывает таинственные зовущие голоса. — Картрайт налил себе кофе. — А наш долг — делать работу здесь. И я даже не знаю, что труднее.

— Я никогда по-настоящему в это не верила, — сказала Рита, приглаживая ладонями свои черные волосы. — Ты можешь изменить Вселенную… теперь для тебя нет ничего невозможного.

— Существует множество вещей, которых я сделать не могу, — сухо возразил Картрайт. — Я перепробовал многое, действовал то там, то тут… Это непременно кончится моим поражением.

— Как ты можешь говорить такое! — ужаснулась Рита.

— Я реалист, — сказал он твердо, почти сурово. — Убийцы могут уничтожить того, на кого указало Колесо Фортуны. Как много времени, по-твоему, потребуется, чтобы собрать Конвент Отбора? Система работает против нас. По их понятиям, я нарушил правила уже тем, что начал игру. Во всем, что может случиться со мной, виноват я сам.

— Они знают о корабле?

— Сомневаюсь… Надеюсь, что нет.

— Ты можешь продержаться до тех пор, пока корабль в безопасности. Разве это не… — Рита замолчала на полуслове и в страхе обернулась.

Снаружи раздался шум реактивных двигателей. Корабль опустился на крышу со свистом, который могло бы издать какое-то стальное насекомое. Раздалось несколько глухих ударов, потом послышались голоса и шаги на верхних этажах.

Рита увидела, как на лице её дяди на какое-то мгновение проступил страх, сменившийся пониманием. Затем Картрайт вновь стал усталым и спокойным.

— Они прибыли, — слегка улыбнувшись Рите, еле слышно сказал он.

В коридоре застучали тяжелые сапоги военных. Гвардейцы Директората в зеленых мундирах ворвались в зал и выстроились вдоль стен. Вслед за ними, с портфелем в руке, появился чиновник Директората. Лицо его было бесстрастным.

— Вы Леон Картрайт? — спросил он. — Дайте мне ваши документы. Они у вас с собой?

Картрайт вытащил из внутреннего кармана пиджака пластиковую трубку, открыл её и вынул тонкие металлические пластинки. Одну за другой он выкладывал их на стол:

— Свидетельство о рождении. Школьный аттестат. Диплом о профессиональном образовании. Психоаналитическая характеристика. Медицинский сертификат. Справка о судимости. Свидетельство о гражданском статусе. Перечень мест работы. Освобождение от последней присяги на верность. Ну и все прочее.

Он придвинул все это к чиновнику, снял пиджак и засучил рукав рубашки.

Служащий Директората быстро пробежал глазами документы, потом сравнил идентификационный знак со знаком на предплечье Картрайта.

— Мы возьмем отпечатки пальцев и психологический слепок мозга позже, хотя это и лишнее; я знаю, что вы Леон Картрайт. — Он вернул документы. — Я майор Шеффер из Корпуса телепатов Директората. Сегодня утром, чуть позже девяти, произошла смена власти.

— Понятно. — Картрайт опустил рукав и надел пиджак.

— Вы не классифицированы? — спросил Шеффер, проведя пальцем по ровному краю свидетельства о гражданском статусе.

— Нет.

— Полагаю, ваша правовая карточка находится на вашем Холме-протекторе. Так ведь обычно бывает, правильно?

— Да, обычно так и бывает, — согласился Картрайт. — Но я сейчас не связан присягой ни с одним из Холмов. Как вы могли заметить по моим документам, я был уволен в начале этого года.

— Тогда, конечно же, вы продали её на черном рынке, — пожал плечами Шеффер. — Чаще всего выбор Колеса Фортуны падает на неклассифицированных, так как их гораздо больше. Зато классифицированные всегда умудряются завладеть вашими правовыми карточками.

Картрайт выложил на стол карточку:

— Вот она.

— Невероятно! — Шеффер был изумлен.

Он быстро прозондировал мозг Картрайта, и на его лице появилось озадаченное выражение.

— Вы уже знали. Заранее знали.

— Да.

— Это невозможно! Мы прибыли, как только это произошло. Даже Веррик ещё не в курсе. Вы первый человек, не считая Корпуса телепатов, кто об этом узнал. — Он придвинулся к Картрайту. — Здесь что-то не так. Откуда вы узнали, что это должно произойти?

— Теленок с двумя головами, — туманно ответил тот. Озадаченный чиновник продолжал читать мысли Картрайта. Внезапно он прервал свое занятие:

— Теперь это не важно. Видимо, у вас есть какие-то дополнительные каналы информации. Я мог бы найти их при тщательном обследовании вашего мозга. — Он протянул Картрайту руку. — Мои поздравления. Если вы не против, то мы возьмем это место под охрану. Через несколько минут Веррик будет проинформирован. Мы должны подготовиться к этому. — Он вернул Картрайту правовую карточку. — Берегите её. Это единственное доказательство вашего нынешнего положения.

— Догадываюсь, — согласился Картрайт, начиная снова дышать. — Думаю, я могу на вас рассчитывать. — Он спрятал карточку поглубже в карман.

— Думаю, можете. — Шеффер задумчиво облизал губы. — Как странно… Теперь вы наш руководитель, а Веррик — никто. Нам потребуется время для психологической перестройки. Некоторые молодые сотрудники Корпуса не помнят другого верховного крупье… — Он повел плечом. — Предлагаю вам первое время побыть поближе к Корпусу. Мы не можем оставаться здесь, многие люди в Батавии присягали на верность именно Веррику, а не его должности. Нам придется всех прозондировать и отсеять подозрительных. Веррик использовал этих людей для контроля над Холмами.

— Меня это нисколько не удивляет.

— Веррик довольно прозорлив. — Шеффер окинул Картрайта оценивающим взглядом. — В то время, когда он занимал должность верховного крупье, на него несколько раз готовились покушения. Но у нас всегда кто-то был внедрен в организацию. Пришлось повозиться, но полагаю, что мы для этого и существуем.

— Я рад, что вы прибыли, — признался Картрайт. — Когда я услышал шум, то подумал, что это Веррик.

— Это вполне мог быть он, если бы мы его заблаговременно предупредили. — Глаза Шеффера зловеще блеснули. — Если бы не старшие телепаты, то, вполне возможно, мы сначала сообщили бы эту новость ему, а потом уж направились сюда. В этом большая заслуга Питера Вейкмана. Он напомнил нам об ответственности и долге.

Картрайт взял на заметку это имя. Надо будет взглянуть на этого Питера Вейкмана.

— Направляясь сюда, — медленно продолжал Шеффер, — мы перехватили мысли большой группы людей, очевидно вышедших из этого здания. Они думали о вас и об этом месте.

Картрайт мгновенно насторожился:

— И что?

— Они удалялись от нас, поэтому мы не смогли узнать побольше. Они думали что-то о космическом корабле. Что-то о долгом перелете.

— Вы говорите как правительственный предсказатель.

— Их окружало плотное облако возбуждения и страха.

— Не могу вам ничего по этому поводу сказать, — с нажимом произнес Картрайт. — Я ничего об этом не знаю. И с легкой иронией добавил: — Наверное, какие-нибудь кредиторы.

А во дворе Общества ходила кругами Рита О'Нейл. Она чувствовала какую-то опустошенность. Великий момент настал и прошел, сразу же став историей.

Рита посмотрела на небольшой простенький склеп с останками Джона Престона. Темное уродливое тельце лежало в пожелтевшем, засиженном мухами пластиковом саркофаге. Маленькие, изувеченные артритом ручки сложены на птичьей груди, на закрытых глазах — теперь уже ненужные очки. Тщедушный горбатый человечек… Склеп был покрыт пылью, вокруг валялся мусор. Затхлый ветерок перегонял его с места на место. Никто не навещал останки Престона. Склеп был забытым одиноким памятником, заброшенным глиняным сооружением…

А в полумиле отсюда, у летного поля, из старых автомобилей выходили люди. На стартовой площадке стоял потрепанный грузовой корабль. Люди неуклюже поднимались по узкому металлическому трапу и исчезали внутри.

Фанатики отправлялись в путь. Они собирались найти в глубинах космоса мифическую десятую планету Солнечной системы, легендарный Пламенный Диск, мир Джона Престона, затерявшийся в пустоте.

Глава 3

Картрайт не успел ещё добраться до здания Директората в Батавии, а новость уже вырвалась на волю. Пока скоростная межконтинентальная ракета переносила его через южную часть Тихого океана, он сидел, не отрывая взгляда от телевизионного экрана. Под ним раскинулся голубой океан с бесконечным множеством черных точек: это были плавучие домики из пластика и металла, в которых жили семьи азиатов. Эта хрупкая цепочка протянулась от Гавайев до Цейлона.

Экран телевизора жил сенсационной новостью. Мелькали лица, кадры сменялись с головокружительной быстротой. Вспоминалась история десятилетнего правления Веррика: записи, показывавшие массивного, с густыми бровями бывшего верховного крупье, сопровождались текстом, повествующим о его деятельности. О Картрайте говорили мало и неопределенно.

Он мысленно рассмеялся, чем всполошил сопровождавшего его телепата. Кроме того что он каким-то боком связан с Обществом Престона, о нем никто ничего не знал. Стали рассказывать о самом Обществе, но материалов было мало. Показали фрагменты из жизни Джона Престона: вот маленький хрупкий человечек плетется из Информационной библиотеки в обсерваторию, пишет книгу, собирает бесконечные факты, тщетно спорит, теряет свою ненадежную классификацию и в конечном итоге опускается на дно и умирает в безвестности. Появляется скромный склеп. Проходит первое собрание Общества. Начинают издаваться полубредовые-полупророческие произведения Престона.

Картрайт надеялся, что это все, что они сумели пронюхать об Обществе. Он мысленно молился, чтобы его надежды сбылись, и не отрывал взгляда от экрана телевизора.

Теперь он стал высшей властью в системе девяти планет. Он был верховным крупье, его охранял Корпус телепатов, в его распоряжении находились большая армия, флот и полиция. Он оказался полноправным администратором системы случайностей — Колеса Фортуны, огромного аппарата классификации, всех игр, лотерей и образовательных учреждений.

А ещё существовали пять Холмов, пять индустриальных центров, которые поддерживали социальную и политическую системы.

— Как далеко зашел Веррик? — спросил он майора Шеффера.

Шеффер заглянул к нему в мозг, чтобы понять, что именно интересует Картрайта.

— О! Он действовал довольно успешно. К августу он бы уже устранил случайный выбор и разрушил всю структуру М-игры.

— А где он сейчас?

— Он вылетел из Батавии на Холм Фарбен, там его позиции наиболее сильны. Он будет действовать оттуда. Мы уже кое-что знаем о его планах.

— Я вижу, что вы — ценное приобретение.

— Корпус телепатов был создан сто шестьдесят лет тому назад. За это время мы оберегали пятьдесят девять верховных крупье. Из этого числа одиннадцать человек мы спасли от Отбора.

— Как долго они находились у власти?

— Одни — всего несколько минут, другие — несколько лет. Веррик продержался почти больше всех, но рекорд у старика Мак-Рея: тот занимал должность целых тринадцать лет, до семьдесят восьмого года. В его времена Корпус задержал свыше трехсот убийц, но без его помощи нам бы это не удалось. Это была хитрая лисица. Иногда мне кажется, что он и сам был телепатом.

— Корпус телепатов, чтобы меня охранять, — задумчиво пробормотал Картрайт, — и выбранные убийцы, чтобы меня убить.

— За один раз один убийца. Конечно, вы можете пасть от руки не санкционированного Конвентом убийцы-любителя. Какой-нибудь псих с личной обидой. Но такое случается редко. Кроме утраты правовой карточки, он ничего не добьется. Он будет нейтрализован политически, ему будет запрещено становиться верховным крупье. Ну, а дальше — очередной поворот Колеса Фортуны. И ваше время кончится.

— Как долго я смогу продержаться?

— Думаю, недели две.

Две недели, а Веррик весьма силен… Конвент Отбора не соберется так сразу по желанию одного человека, жаждущего власти. Веррик должен прежде все как следует организовать. И этот эффективный и согласованный механизм примется засылать в Батавию одного убийцу за другим до тех пор, пока он, Леон Картрайт, не будет уничтожен.

— В вашей голове какая-то странная мешанина, — сказал Шеффер. — Обычный страх переплетается с неким чувством, в котором я не могу разобраться. Что-то связанное с космическим кораблем.

— Вам разрешено зондировать мозг в любой момент, когда вы захотите?

— Я ничего не могу с этим поделать. Когда я сижу, болтая с вами, то не могу не слышать всего того, что происходит у вас в голове. Когда вокруг находится много людей, ваши мысли становятся расплывчатыми, как бормотание в хоре голосов. Но сейчас мы с вами сидим вдвоем.

— Корабль уже в пути, — сказал Картрайт.

— Он далеко не уйдет. Как только он сядет на первой же планете, на Марсе, Юпитере или Ганимеде…

— Корабль полетит дальше. Мы не собираемся создавать ещё одну колонию.

— Вы слишком многого хотите от этого древнего потрепанного рудовоза.

— Все, что у нас было, мы вложили в него.

— Думаете, вы сможете продержаться достаточно долго?

— Надеюсь.

— Я тоже, — бесстрастно произнес Шеффер. — Кстати, — он показал на цветущий остров прямо по курсу, — когда мы приземлимся, вас будет ждать агент Веррика.

— Уже? — простонал Картрайт.

— Это не убийца. Конвент Отбора ещё не собирался. Этот человек присягал на верность лично Веррику, он из его личного персонала. Его имя Герб Мур. Его обыскали, но никакого оружия не нашли. Он хочет просто поговорить с вами.

— Как вы об этом узнали?

— В течение нескольких последних минут я связывался со штаб-квартирой Корпуса телепатов. Информация переходит от одного телепата к другому, получается этакая цепочка. Вам не о чем беспокоиться, по крайней мере двое из нас будут рядом с вами во время разговора.

— А если я не хочу разговаривать с ним?

— Ваше право.

Когда корабль начал опускаться на магнитные захваты, Картрайт выключил телевизор.

— Что бы вы мне порекомендовали?

— Поговорите с ним. Выслушайте, что он вам скажет. Возможно, это подскажет вам, с чем придется столкнуться.

Герб Мур оказался симпатичным блондином лет тридцати с небольшим. Когда Картрайт, Шеффер и ещё два телепата из Корпуса вошли в большой холл Директората, он грациозно поднялся со своего места и громко сказал:

— Приветствую.

Шеффер распахнул дверь в личные апартаменты верховного крупье и отступил в сторону, пропуская Картрайта. Новый верховный крупье впервые осматривал то, что досталось ему в наследство. Он застыл на пороге с перекинутым через руку плащом, завороженный открывшимся ему видом.

— Да, это не то, что мой прежний офис, — наконец вымолвил он.

Медленно обходя кабинет, он осторожно притронулся к полированной поверхности письменного стола из красного дерева:

— Странно… Я размышлял о том, что власть может то, может это. Однако все мои мысли были довольно абстрактными, но вид этих ковров, этого стола…

— Это не ваш стол, — заметил майор Шеффер. — Это стол вашей секретарши, Элеоноры Стивенc. Бывшей телепатки.

— О! — Картрайт покраснел. — Ну и где же она сама?

— Уехала вместе с Верриком. Интересная ситуация. — Шеффер закрыл за собой дверь, оставив Герба Мура ожидать в роскошном холле. — Она была новичком в Корпусе, пришла туда после того, как Веррик стал верховным крупье. Ей только что исполнилось семнадцать, и Веррик был первым человеком, на которого она начала работать. Через пару лет она поменяла, как мы говорим, должностную присягу на личную. Когда Веррик перестал быть верховным крупье, она собрала свои вещички и последовала за ним.

— Значит, у Веррика есть свой телепат.

— В соответствии с законом её лишили этой способности. Интересно, как можно было добиться такой преданности? Насколько мне известно, интимной связи у них не было. На самом деле она была любовницей Мура, молодого человека, ожидающего за дверью.

Картрайт принялся бродить по помещению, рассматривая шкафы с документами, массивные устройства случайного выбора, стулья, письменные столы, непрерывно меняющиеся узоры на стенах.

— А где мой кабинет?

Шеффер толчком открыл тяжелую дверь. Он вместе с двумя другими телепатами из Корпуса провел Картрайта через несколько контрольных устройств и защитных блоков в ничем не примечательную комнату со стенами из прочного рексероида.

— Большой, но не роскошный, — сказал Шеффер. — Веррик мыслил трезво. Когда он сюда пришел, здесь была сплошная восточная эротика: кругом возлежали девочки для развлечений, уйма выпивки, диванчики, постоянная музыка и меняющееся цветовое оформление. Веррик вымел все это, отправил девочек в марсианские рабочие лагеря, сорвал всю мишуру и построил это. — Шеффер постучал по стене, и она издала глухой звук. — Добрых двадцать футов рексероида. Не боится бомбежки, не поддается режущим инструментам, защищает от радиации. Здесь есть своя вентиляция, автономная система контроля за влажностью и температурой, запас продовольствия. — Он открыл стенной шкаф. — Взгляните.

В шкафу оказался настоящий небольшой арсенал.

— Веррик умел обращаться с любым видом оружия. Раз в неделю мы отправлялись в джунгли и палили по всему, что попадалось на глаза. Посторонний может войти в кабинет только через ту дверь, через которую мы вошли. Или… — Шеффер пробежал рукой по одной из стен. — В хитрости Веррику не откажешь. Он сам спроектировал все это и строго следил за исполнением. Когда перестройка была закончена, он всех рабочих отправил в лагеря. Это чем-то напоминает времена фараонов. В последние часы строительства люди из Корпуса телепатов сюда не допускались.

— Почему?

— Веррик устроил тут кое-что, чем не собирался пользоваться, пока был верховным крупье. Однако мы сумели прощупать мозг нескольких рабочих, пока их грузили на транспорт. Телепаты становятся очень любопытны, когда от них что-то скрывают. — Он отодвинул в сторону панель на стене. — Это тайный ход для Веррика. Ведет наружу. Но по нему можно пройти и сюда.

Картрайта прошиб пот. Проход открывался позади большого стального письменного стола; нетрудно было представить, как убийца появляется прямо за спиной нового верховного крупье.

— Что вы предлагаете? — спросил он. — Замуровать его?

— Мы устранили опасность, — заверил Шеффер. — Усыпали весь пол в проходе капсулами с ядовитым газом. Убийца погибнет ещё до того, как доберется до двери. — Шеффер повел плечом. — Об этом можно не беспокоиться.

— Хорошо, я так и сделаю, — сумел выдавить из себя Картрайт. — Есть ещё что-нибудь, что мне было бы полезно узнать?

— Вам бы следовало выслушать Мура. Он высококлассный биохимик, своего рода гений. Руководит научными исследованиями в лабораториях Фарбена. Появился здесь впервые за много лет. Мы попытались прозондировать его мозг, чтобы узнать побольше о его работах, но его мысли для нас оказались слишком сложны с точки зрения технических терминов.

Один из телепатов, невысокий мужчина с усиками и редеющими волосами, включился в разговор:

— Интересно было бы узнать, Мур умышленно использует профессиональный жаргон, чтобы запутать нас?

— Это Питер Вейкман, — представил его Шеффер. Картрайт и Вейкман пожали друг другу руки. Рука телепата была хрупкой и вялой, в ней не чувствовалось той силы, с которой Картрайт привык сталкиваться у неклассифицированных рабочих. Трудно было поверить, что именно этот человек взял на себя руководство Корпусом телепатов и вовремя лишил Веррика поддержки.

— Спасибо вам за помощь, — сказал Картрайт.

— Всегда к вашим услугам. Но я это делал не ради вас именно. — Телепат с интересом взглянул на собеседника. — А как становятся престонитами? Я не читал его книг. Их, кажется, три?

— Четыре.

— Престон был довольно странным астрономом, который использовал обсерваторию только для того, чтобы найти свою планету, правильно? После него её долго искали, но так и не нашли. Престон отправился на её поиски на своем корабле и погиб. Да, я однажды пролистал «Пламенный Диск». Человек, который дал мне эту книгу, был настоящим сумасшедшим. Я попробовал прозондировать его мозг и обнаружил там только хаотический сгусток эмоций.

— А у меня? — в упор спросил Картрайт.

На какое-то время установилась полнейшая тишина. Все три телепата пытались прозондировать мозг Картрайта; он же попробовал сконцентрироваться на стоящем в углу телевизоре и не обращать на них внимания.

— Почти то же самое, — наконец сказал Вейкман. — Вы словно помешаны на вашем Обществе. В М-игре важно придерживаться «золотой середины» Аристотеля. А вы все поставили на этот космический корабль. Все или ничего, и если с кораблем что-то случится, вы погибли.

— С ним ничего не случится, — резко ответил Картрайт. Такая уверенность удивила всех трех телепатов.

— Во вселенной случайностей ничего нельзя предвидеть, — сухо заметил Шеффер. — Возможно, корабль погибнет. А возможно, и дойдет до своей цели.

— Интересно, останется ли у вас уверенность в успехе после разговора с Муром? — добавил Вейкман.

Когда Картрайт и Вейкман вышли в холл, Герб Мур легко вскочил на ноги.

— Садитесь, — предложил Картрайт. — Мы поговорим здесь. Мур продолжал стоять.

— Я не отниму у вас много времени, мистер Картрайт, — сказал он. — Я знаю, что у вас ещё очень много дел.

Вейкман хмыкнул.

— Что вам нужно? — спросил Картрайт.

— Обрисуем ситуацию. Вы здесь, Веррик в отставке. Теперь бразды правления системой в ваших руках. Правильно?

— Его стратегия, — задумчиво сказал Вейкман, — заключается в том, чтобы убедить вас, что вы любитель. Это мы выяснили вполне точно. Он хочет заставить вас думать, что вы всего лишь уборщик, забравшийся в кресло босса, пока тот отлучился.

Мур начал расхаживать по холлу. Его щеки пылали от возбуждения, из него полился поток слов, который сопровождался оживленной жестикуляцией:

— Риз Веррик был верховным крупье десять лет. Каждый день на него покушались, но он сумел уцелеть. Главное — Веррик грамотный лидер. Он выполнял работу намного более эффективно и умело, чем все предыдущие верховные крупье, вместе взятые.

— За исключением Мак-Рея, — заметил Шеффер, входя в холл. — Не забывайте и о нем. — Глаза Шеффера заметно потеплели. — Старый добрый Мак-Рей…

Картрайт почувствовал внезапную слабость. Он опустился в кресло, которое тотчас приняло форму, соответствующую его фигуре. Спор продолжался без него; словесная перепалка двух телепатов и защитника Веррика казалась отдаленной и нереальной. Как Картрайт ни пытался, он не мог уловить суть разговора.

Во многих отношениях Герб Мур был прав. Он, Картрайт, ввалился в чужой кабинет, ввязался в чужие проблемы, занял чужое место. У него проскочила смутная мысль о корабле. Где он сейчас находится? Если все идет как задумано, то он уже должен быть где-то между Марсом и поясом астероидов. Прошли ли они таможню? Он посмотрел на часы. В этот момент корабль должен был уже пойти на ускорение.

Резкий голос Мура вернул его к действительности. Картрайт выпрямился и открыл глаза.

— Хорошо! — возбужденно сказал Мур. — Новость уже разнеслась. Конвент, вероятнее всего, соберется на Холме Вестингауз; там достаточно гостиниц, чтобы разместить всех.

— Да, — согласился Вейкман. — Это обычное место для сбора убийц. Там уйма дешевых номеров.

Вейкман и Мур принялись обсуждать Конвент Отбора. Картрайт неуверенно встал.

— Я хочу поговорить с Муром, — сказал он, обращаясь к телепатам. — Оставьте нас на время.

Те молча посовещались, затем направились к двери.

— Будьте спокойней, — предупредил его Вейкман. — Сегодня у вас было слишком много эмоций. Ваш таламический индекс довольно высок.

Картрайт закрыл за ними дверь и повернулся к Муру:

— А теперь давайте расставим все точки над «i».

— Как скажете, мистер Картрайт, — усмехнулся Мур. — Вы — босс.

— Я не ваш босс.

— Да, это так. Некоторые из нас остались верны Ризу. Некоторые из нас не дадут ему упасть.

— Вы очень заботитесь о нем.

Выражение лица Мура показало, что так оно и есть.

— Риз Веррик — великий человек, мистер Картрайт. Он совершил много великих дел. У него большой размах. — Мур расплылся в улыбке. — И он исключительно рационален.

— Чего вы от меня хотите? Желаете, чтобы я вернул ему его место? — Голос Картрайта дрожал от эмоций. — Я не собираюсь сдаваться! И мне плевать, рационально это или нет! Я пришел сюда, и я здесь и останусь. Вам не удастся запугать меня! И вы не сумеете выставить меня на посмешище!

Картрайт сорвался на крик и тут же попытался взять себя в руки. Герб Мур широко улыбался.

Картрайту внезапно пришло в голову, что этот парень годится ему в сыновья.

«Ему не более тридцати, а мне уже шестьдесят три. Он всего лишь мальчишка, одаренный мальчишка…»

Картрайт попытался унять дрожь в руках, но так и не смог этого сделать. Он был возбужден, слишком уж возбужден. И ещё ему было страшно.

— Вам не справиться со всем этим, — спокойно сказал Мур. — Это не ваша стихия. Кто вы такой? Я просмотрел записи в архивах. Вы родились пятого октября две тысячи сто сорокового года неподалеку от Имперского Холма. Там и прошла вся ваша жизнь. Сейчас вы впервые оказались на этом полушарии, в одиночестве, словно брошенный на чужой планете. Вы десять лет получали весьма условное образование с помощью департамента благотворительности Имперского Холма. Вы никогда ни в чем не блистали. В высшей школе вы бросили курс символизации и перешли на отделение ручного труда. Вы занялись настройкой и ремонтом электронной аппаратуры и прочей техники. Какое-то время вы пробовали заняться печатным делом. Работали на орудийном заводе механиком. Пробовали внести усовершенствования в схему отображения случайных процессов, но Директорат отклонил ваши предложения как тривиальные.

— Несколькими годами позже эти предложения были применены в самом Колесе Фортуны, — с трудом возразил Картрайт.

— Но о вашем авторстве никто и не вспомнил. Вы обслуживали Колесо Фортуны в Женеве и видели свои усовершенствования в действии. Более пяти тысяч раз вы пытались выиграть классификацию, но вам недоставало теоретических знаний. В сорок девять лет вы бросили это занятие. А когда вам исполнилось пятьдесят, присоединились к этой сумасшедшей команде, Обществу Престона.

— Я посещал их собрания в течение шести лет.

— В те времена Общество было немногочисленным, и в конце концов вы были избраны его президентом. Все ваше время и все ваши деньги были брошены на этот бред. Это стало вашим движущим мотивом, вашей манией. — Лицо Мура так просияло, словно он решил запутанное уравнение. — И вот вы ухватились за новое место! Верховный крупье, стоящий над всем человечеством, над миллиардами людей… Бесконечные возможности распоряжаться людьми и вещами единственной, может быть, цивилизации во Вселенной. И вы на все это смотрите лишь как на возможность расширить ваше Общество.

У Картрайта перехватило дыхание.

— Что вы собираетесь делать? — нажимал Мур. — Издавать миллиардными тиражами трактаты Престона? Развесить по всей системе его объемные портреты? Поставить статуи? Открыть музеи, полные его одежды, вставных зубов, ботинок, обрезков ногтей, пуговиц и прочих реликвий? У вас уже есть один памятник: его бесценные останки в заброшенном склепе в трущобах Имперского Холма. Выставленные кости, мощи святого, которые можно потрогать и которым можно молиться.

Вы это планируете: новую религию и нового бога для поклонения? Вы хотите создать целый флот и отправить бесчисленную армаду кораблей на поиски его мифической планеты? — Мур заметил, что Картрайт вздрогнул и побледнел, и продолжил наступление: — Мы все должны будем проводить время, перепахивая космос в поисках его Пламенного Диска, или как вы там его называете? Вспомните Робина Питта, верховного крупье номер тридцать четыре. Девятнадцатилетнего гомосексуалиста и психопата. Он всю жизнь прожил с матерью и сестрой. Он читал древние книги, малевал картины и записывал поток собственного психопатического сознания.

— Это были стихи.

— Он пробыл верховным крупье всего одну неделю, затем, слава богу, Конвент Отбора достал его. Он бродил по окрестным зарослям, собирал цветы и писал сонеты. Вы об этом читали. А может, это было уже при вас, ведь вы достаточно стары.

— Мне было тринадцать, когда его убили.

— Помните, что он планировал для человечества? Вспомните. Почему существует процесс Отбора? Вся система Колеса Фортуны защищает нас; она по случайному принципу поднимает и низвергает людей, выбирает случайных людей через случайные интервалы времени. Никто не может получить власть и удержать её: никто не знает, каков будет его статус в следующем году, даже на следующей неделе. Никто не может планировать стать диктатором: все приходит и уходит в соответствии со случайными событиями. Отбор защищает нас ещё кое от чего. Он защищает нас от некомпетентности, дураков и сумасшедших. Мы в полной безопасности: никаких деспотов и никаких придурков.

— Я не придурок, — прохрипел Картрайт.

Его удивил звук собственного голоса. Он был слабым и жалким, в нем не было и тени уверенности. Улыбка Мура расплылась ещё шире; он чувствовал себя хозяином положения.

— Мне потребуется время, чтобы освоиться, — неуверенно закончил Картрайт. — Мне просто нужно время.

— Думаете, что вы сможете освоиться? — поинтересовался Мур.

— Конечно!

— А я вот в этом не уверен. У вас есть примерно двадцать четыре часа. Столько нужно, чтобы Конвент собрался и определил подходящего претендента. А уж выбор у них будет.

— Почему? — вздрогнул всем своим тщедушным телом Картрайт.

— Веррик пообещал тому, кто вас убьет, миллион долларов золотом. Обещание остается в силе до тех пор, пока не будет достигнута цель, то есть пока вас не убьют.

Картрайт слышал ещё какие-то слова, но их значение уже не доходило до его сознания. Он едва заметил, что в холле появился Вейкман и направился к Муру. Тихо переговариваясь, они вышли.

Фраза о миллионе долларов леденящим кошмаром просачивалась в мозг и пропитывала его.

От желающих не будет отбоя. С такими деньгами любой бродяга может купить на черном рынке какую угодно классификацию. Лучшие умы системы сделают ставки на его жизнь или смерть, ведь это общество, которое живет постоянной игрой, в котором идет непрекращающаяся лотерея.

Вейкман вернулся, покачивая головой.

— Ну и баламут! У него в мозгу столько разных дикостей, что мы не все сумели уловить. Что-то про тела, бомбы, убийц, случайность. Он уже ушел. Мы отправили его восвояси.

— То, что он сказал, правда, — выдохнул Картрайт. — Он прав, мне здесь не место. Я не подхожу для этой роли.

— Его стратегия и заключалась в том, чтобы заставить вас думать именно так.

— Но это правда! Вейкман неохотно кивнул:

— Знаю. поэтому-то его стратегия так хороша. Думаю, у нас тоже есть хорошая стратегия. Вы узнаете об этом в свое время. — Внезапно он схватил Картрайта за плечо. — Лучше присядьте. Я налью вам выпить. Веррик оставил здесь настоящее шотландское виски, целых два ящика.

Картрайт молча помотал головой.

— Успокойтесь. — Вейкман вынул из кармана носовой платок и промокнул лоб. Его руки дрожали. — А я бы выпил, если вы не против. После зондирования такого мощного патологического потока мне это необходимо.

Глава 4

Тед Бентли стоял у двери на кухню и вдыхал ароматы готовящейся еды. Дом Дэвиса был уютным и веселым. Сам Ал Дэвис, вполне всем довольный, сидел с босыми ногами на полу гостиной перед телевизором и с серьезным видом смотрел рекламу. Его жена, хорошенькая шатенка Лора, готовила ужин.

— Если это протин, — сказал ей Бентли, — то это лучшая маскировка, которую я когда-либо нюхал.

— Мы никогда не пользуемся протином! — воскликнула Лора. — Мы попробовали его в первый год, когда поженились, но он же чувствуется, чтобы они с ним ни делали. Конечно, натуральные продукты покупать безумно дорого, но они того стоят. Протин — для неклассифицированных.

— Если бы не протин, — вмешался Ал, услышав её, — то неклы вымерли бы от голода ещё в двадцатом веке. Вечно ты разносишь сомнительные сплетни. Позволь мне просветить тебя.

— Давай, — согласилась Лора.

— Протин — это вовсе не натуральная водоросль. Его начали выращивать в искусственных прудах на Ближнем Востоке, а потом он переселился в различные природные водоемы.

— Знаю. Думаешь, я не вижу эту гадость каждое утро, когда захожу в ванную? Она там повсюду: на раковине, на трубах, на ванне, даже на… унитазе.

— Он также покрыл все Великие Озера, — поучительно сказал Ал.

— Ну а это не протин, — сказала Лора Теду. — Это настоящий ростбиф, настоящая молодая картошка, зеленый горошек и булочки.

— С того времени, как я был тут в последний раз, вы стали жить значительно лучше, — заметил Бентли. — Что произошло?

Хорошенькое личико Лоры стало довольным.

— Разве ты ничего не слышал? Ал перепрыгнул сразу через класс. Он выиграл на правительственном Колесе Фортуны; мы с ним готовились каждый вечер, когда он возвращался с работы.

— Я никогда не слышал, чтобы кому-нибудь удалось обыграть Колесо Фортуны. Об этом говорили по телевизору?

— Вообще-то да, — обиженно нахмурилась Лора. — Этот ужасный Сэм Остер только об этом и говорил в течение всей своей программы. Это тот пустобрех, который имеет столько поклонников среди неклов.

— Не знаю такого, — признался Бентли.

На экране телевизора пожаром полыхали огни рекламы. Надписи застывали на какое-то время, потом медленно уплывали и сменялись новыми. Реклама считалась высшей формой искусства, её делали первоклассные специалисты. Сюжеты поражали гармонией цвета, ритма, композиции и невероятной жизненностью, стирающей все барьеры между изображением и реальным миром. Сама неутомимая жизнь, пульсируя, перетекала с экрана в уютную гостиную Дэвиса. Из встроенных в стену высококачественных динамиков лились различные комбинации звуков, сопровождавших рекламу.

— Конвент, — объявил Дэвис, указывая на экран. — Приглашают претендентов и обещают приличный приз.

На экране вспыхнул водоворот огней и переплетение цветных нитей — эмблема Конвента Отбора. Узор рассыпался, обломки застыли, а потом образовали новую комбинацию. Затанцевали на экране разноцветные шары, сопровождаемые музыкой, добравшейся до самых высоких нот.

— Что там говорят? — поинтересовался Бентли.

— Могу переключить на первый канал, там тебе все подробно объяснят.

Вошла Лора, неся столовое серебро и фарфор.

— Не надо нам первого канала; его смотрят только неклы. Это им надо все разжевывать, а для нас существует вот этот.

— Ты не права, дорогая, — серьезно возразил Ал. — Первый канал существует для новостей и официальной информации. А этот — развлекательный. Мне он тоже нравится, но… — Он повел рукой, переключая телевизор. Яркие краски и громкая музыка исчезли. Вместо них появилось спокойное лицо диктора программы новостей. — Ну вот, а тут все то же.

Лора накрыла на стол и снова ушла на кухню.

Гостиная была опрятной и уютной, с прозрачной стеной. Внизу, расположившись вокруг Холма Фарбен, темного конуса на фоне ночного неба, раскинулся Берлин. В холодной темноте мелькали желтые огоньки автомобилей, исчезая внутри конуса, как раскаленные мотыльки в дымоходе.

— Сколько времени ты служишь Веррику? — спросил Бентли. Ал оторвался от телевизора, где рассказывали о каких-то новых экспериментах с реакторами.

— Ты о чем? А… Года три-четыре.

— Тебя это устраивает?

— Конечно. А почему нет? — Ал обвел рукой хорошо обставленную гостиную. — Кого бы это не устраивало?

— Я не об этом. На Лирохвосте у меня было то же самое. Большинство классифицированных все это имеют. Я говорю о Веррике.

Ал Дэвис пытался уловить, чего хочет Бентли.

— Я никогда не видел Веррика, — сказал он. — До сегодняшнего дня он все время находился в Батавии.

— Ты знаешь, что я присягнул Веррику?

— Ты мне это говорил ещё днем. — У Дэвиса было добродушное и беззаботное лицо. — Надеюсь, это значит, что теперь ты переедешь сюда.

— Зачем?

— Ну… — заморгал Дэвис. — Тогда мы будем чаще видеть тебя и Джулию.

— Я не живу с Джулией уже полгода, — нетерпеливо оборвал его Бентли. — С этим все кончено. Она сейчас на Юпитере, какой-то служащей в рабочем лагере.

— Извини, не знал. Мы же с тобой не виделись уже пару лет. Я до чертиков удивился, когда увидел твое лицо на экране видео.

— Я прибыл вместе с Верриком и его командой. — Голос Бентли был пропитан иронией. — Когда меня уволили с Лирохвоста, я двинул прямиком в Батавию. Хотел навсегда порвать с системой Холмов. Вот и направился прямо к Ризу Веррику.

— И правильно сделал.

— Веррик надул меня! Он был уже снят, изгнан из Директората навсегда. Я знал, что кто-то накручивает цену Холмам, кто-то с огромными деньгами за спиной. Я не хотел иметь с этим ничего общего… И вот смотри, — негодование Бентли нарастало с каждым словом, — вместо того чтобы порвать со всем этим, я влип. Это самое последнее место на земле, куда бы я хотел попасть.

Лицо Дэвиса вспыхнуло.

— У меня есть много знакомых, которые тоже служат Веррику.

— Это те люди, которым наплевать, как и на чем они зарабатывают деньги.

— Ты что, набрасываешься на Веррика, потому что ему сопутствует успех? Веррик способствовал развитию этого Холма. Разве это его вина, что никто другой не может так, как он, поставить дело? Есть естественный отбор и эволюция. Те, кто не может выжить, отсеиваются.

— Это Веррик разогнал наши лаборатории.

— Наши? Слушай, ты сам теперь на стороне Веррика. — Дэвис уже начал закипать от негодования. — Ты чёрт знает что несешь! Веррик твой покровитель, а ты стоишь здесь и…

— Довольно, мальчики! — воскликнула Лора; её щеки ещё больше разрумянились от кухонной возни. — Ужин на столе, так что берите стулья и садитесь. Ал, сначала вымой руки и обуйся.

— Непременно, дорогая, — покорно ответил Дэвис и встал.

— Чем — нибудь помочь? — спросил Бентли у Лоры.

— Просто бери стул и усаживайся. У нас есть настоящий кофе. Я не помню, ты любишь со сливками?

— Да, спасибо, — ответил Бентли.

Он подтащил к столу два стула и угрюмо уселся на один из них.

— Да не будь таким мрачным, — сказала Лора. — Ты только посмотри, что я приготовила. Ты же больше не живешь с Джулией. Могу поклясться, что теперь ты все время питаешься в ресторанах, где подают эту ужасную пищу из протина.

Бентли вертел в руках нож и вилку.

— Ты отлично устроилась, — наконец сказал он. — Когда я видел тебя в последний раз, ты жила в общежитии Холма. Но ты тогда была ещё не замужем.

— А помнишь, как мы с тобой жили вместе? — Лора начала нарезать булочки. — Насколько я помню, это длилось не больше месяца.

— Без малого месяц, — согласился Бентли, вспоминая прошлое. Запах вкусной еды, светлая уютная комната и сидящая напротив миловидная женщина несколько успокоили его. — Это было, когда ты ещё служила на Лирохвосте, когда ещё не лишилась классификации.

Появился Ал. Он уселся за стол, развернул салфетку и оживленно потер руки:

— Пахнет великолепно! Давайте начинать, я умираю с голоду.

Пока они ели, телевизор по-прежнему бормотал и бросал в комнату разноцветные блики. Бентли время от времени прислушивался к нему и не очень следил, о чем говорят Лора и Ал.

— Верховный крупье Картрайт объявил об увольнении двухсот служащих Директората, — сообщил диктор. — Основание: НБ.

— Низкая благонадежность, — пробормотала Лора, отпивая кофе. — Они всегда так говорят.

Диктор продолжал:

— …подготовка Конвента идет полным ходом. Уже сотни тысяч заявок поступили в правление Конвента и его офис на Холме. Риз Веррик, бывший верховный крупье, согласился взять на себя руководство по технической подготовке того, что обещает стать самым волнующим и зрелищным событием последнего десятилетия…

— Уверен, Веррик все устроит как надо, — заявил Ал. — Он держит этот Холм в кулаке.

— А что, старик Воринг все ещё председатель правления? — поинтересовалась у него Лора. — Ему ведь уже лет сто.

— Он все ещё в правлении. Пока не умрет, в отставку не уйдет. Он уже как окаменелое ископаемое! Ему бы следовало уйти с дороги и уступить место молодым.

— Зато он знает об Отборе досконально, — заметила Лора. — Он заботится о поддержании моральных принципов на высоком уровне. Помню, я была ещё маленькой девочкой и бегала в школу, когда убрали того верховного крупье, ну, который заикался. Появился такой симпатичный молодой человек, темноволосый убийца, и убрал такого замечательного крупье. А старик Воринг собрал тогда правление и руководил, как Иегова из старых христианских мифов.

— У него была борода, — вставил Бентли.

— Ага, длинная белая борода.

Картинка на экране телевизора сменилась. Теперь там возник огромный зал, в котором собрались участники Конвента Отбора. Почти все места были заполнены; на возвышении, в президиуме, сидели члены правления. По проходам взад и вперед сновали люди, в зале стояли шум и гам.

— Подумать только, — сказала Лора, — происходит такое важное событие, а мы здесь спокойно сидим и ужинаем.

— Это далеко отсюда, — равнодушно заметил Ал.

— … Риз Веррик обещал выплатить миллион долларов золотом тому, кто выполнит решение Конвента. Статистики зарегистрировали рекордное количество заявок, а они все продолжают прибывать. Многие готовы попробовать свои силы в самой замечательной роли системы. Риск велик, но и ставка высока! Глаза шести миллиардов зрителей на девяти планетах прикованы к Конвенту. Кто первый выступит в роли убийцы? Кто из этого множества замечательных претендентов, представляющих все классы и Холмы, первым попытается получить за свое умение миллион долларов золотом и аплодисменты и восхищение всей цивилизации?

— А ты почему не попробуешь? — внезапно спросила Лора у Бентли. — Почему ты не подал заявку? У тебя же сейчас нет никакого занятия.

— Это не мое занятие.

Лора рассмеялась:

— Так сделай это своим занятием! Ал, у нас же есть эта большая запись, где рассказывается об успешных убийцах прошлого, об их жизни и вообще обо всем про них? Покажи её Теду.

— Я видел, — коротко ответил Бентли.

— Разве когда ты был мальчишкой, то не мечтал вырасти и стать успешным убийцей? — Карие глаза Лоры затуманились от ностальгических воспоминаний. — Я помню, как ненавидела себя за то, что я девчонка и поэтому, когда вырасту, не смогу стать убийцей. Я тогда накупила массу разных талисманов, но они так и не превратили меня в мальчишку.

Ал Дэвис отодвинул тарелку и удовлетворенно рыгнул.

— Можно, я ослаблю ремень?

— Конечно, — сказала Лора.

Ал расстегнул ремень.

— Хороший ужин, дорогая. Я не прочь бы питаться так каждый день.

— Фактически так оно и есть. — Лора допила кофе и изящно промокнула губы салфеткой. — Ещё кофе, Тед?

— …эксперты предполагают, что для первого убийцы вероятность успеха, а соответственно, и получения миллиона долларов золотом, обещанного бывшим верховным крупье, ушедшим в отставку менее чем двадцать четыре часа назад в результате неожиданного поворота Колеса Фортуны, равна семидесяти процентам. Если первый убийца потерпит неудачу, то на второго ставки изменятся в соотношении шестьдесят к сорока. По мнению экспертов, к этому моменту Картрайт уже усилит свой контроль над армией и Корпусом телепатов, для этого ему отводят два дня. Для убийцы, особенно на первой стадии, скорость более важный фактор, чем умение. Впоследствии дело осложнится, поскольку…

— Уже, наверное, заключено множество пари, — заметила Лора. Она умиротворенно откинулась на спинку стула, держа между пальцев сигарету, и улыбнулась Бентли. — Здорово, что ты вернулся. Собираешься перевозить свои вещи сюда, на Фарбен? Пока будешь подыскивать себе подходящее жилье, можешь остановиться у нас.

— Сейчас много подходящего жилья занято неклами, — заметил Ал.

— Они теперь повсюду, — согласилась Лора. — Тед, ты помнишь то прелестное местечко неподалеку от лаборатории синтетических материалов? Такие приятные участочки с розовыми и зелеными домиками? Так вот там теперь поселились неклы, и, естественно, все запущено, грязно, повсюду стоит вонь. Это просто безобразие! Почему им не наняться на работу в рабочие лагеря? Им там самое место, а то болтаются где ни попадя.

Ал зевнул.

— Я засыпаю. — Он взял из стоящей на столе вазы финик. — Финик… Что такое, чёрт побери, эти финики? — Он медленно начал жевать. — Слишком сладкий. С какой это планеты? С Венеры? На вкус напоминает те сочные венерианские фрукты.

— Это из Малой Азии, — сказала Лора.

— Отсюда, с Земли? А кто занимался их мутацией?

— Никто. Это натуральный фрукт. Растет на пальмах.

— Чудны дела Твои, Господи, — с удивлением покачал головой Ал.

— А если бы кто-нибудь из твоих коллег услышал, что ты говоришь такое?! — ужаснулась Лора.

— И пусть слышат. — Ал потянулся и ещё раз зевнул. — Меня это не волнует.

— Могут подумать, что ты христианин.

Бентли медленно поднялся:

— Лора, мне пора.

— Куда ты? — удивился Ал.

— Надо собрать вещи и перевезти их сюда с Лирохвоста.

Ал похлопал его по плечу:

— Фарбен перевезет. Ты теперь служишь Веррику, не забыл? Позвони в службу перевозок, и они все сделают. Бесплатно.

— Лучше уж я сам, — сказал Бентли.

— Почему? — искренне удивилась Лора.

— Целее будет, — двусмысленно ответил Бентли. — Возьму такси и за выходные все соберу. Не думаю, что потребуюсь ему раньше понедельника.

— Не знаю, — с сомнением сказал Ал. — Постарайся управиться побыстрее. Иногда Веррик требует человека немедленно, а когда он требует немедленно…

— Да чёрт с ним, с Верриком, — ответил Бентли. — Сколько надо, столько и буду собираться.

Когда он отходил от стола, они смотрели на него с удивлением и испугом. Его желудок был полон вкусной, хорошо приготовленной пищи, а вот мозг оставался пустым и голодным, едкая корка над… чем? Он не знал.

— Нельзя так говорить, — пожурил его Ал.

— Я говорю, что думаю.

— Знаешь, мне кажется, ты оторвался от реальности.

— А может, и нет, — возразил Бентли, забирая свое пальто. — Спасибо за ужин, Лора. Он был великолепен.

— Что-то это у тебя неубедительно прозвучало.

— А я ни в чем не убежден, — ответил Бентли. — У вас здесь чудесное маленькое местечко, полное удобств и комфорта. Надеюсь, что вы будете здесь очень счастливы. Надеюсь, что твое кулинарное искусство сохранит твою убежденность, что бы я ни говорил.

— Так и будет, — заверила его Лора. Диктор продолжал:

— …уже более десяти тысяч, со всех концов Земли. Председатель Воринг объявил, что первый убийца будет выбран на этом собрании…

— Сегодня! — воскликнул Ал и восхищенно присвистнул. — Веррик время даром не теряет! — Он выразительно покивал. — Это действительно человек дела, Тед. И ты должен это признать.

Бентли нагнулся и выключил телевизор. Экран погас, и буйство красок, света и звука исчезло. Бентли выпрямился:

— Вы не возражаете?

— Что случилось? — запинаясь, спросила Лора. — Он испортился?

— Я выключил его. Мне надоело слушать этот нескончаемый чёртов гвалт. Я уже устал и от Конвента, и от всего, что с ним связано.

Наступило напряженное молчание.

— Как насчет того, чтобы слегка выпить на дорожку? — натянуто улыбнулся Ал после недолгой паузы. — Это тебя немножко успокоит.

— Я спокоен, — ответил Бентли.

Он пересек комнату и встал спиной к Алу и Лоре около прозрачной стены, уставившись в ночь и бесконечное мигание кружащих вокруг Холма Фарбен огоньков. В его голове творилась такая же фантасмагория цветов и форм, но телевизор можно выключить, стену сделать непрозрачной, а вот остановить быстрый водоворот мыслей в голове нельзя.

— Ну что ж, — в конце концов сказала Лора в пространство. — Похоже, заседание Конвента Отбора мы сегодня смотреть не будем.

— Завтра получишь запись и можешь смотреть её до конца жизни, — добродушно предложил Ал.

— А я хочу видеть это сегодня!

— Не переживай, это продлится долго, — начал искать выход из положения Ал. — Они пока ещё проверяют оборудование.

Лора обиженно фыркнула и покатила обеденный стол на кухню. Оттуда послышался плеск воды в раковине и громыхание тарелок.

— Она вышла из себя, — заметил Ал.

— Это моя вина, — неуверенно произнес Бентли.

— Ничего, успокоится. Ты её, наверное, помнишь. Послушай, если хочешь, расскажи мне, что с тобой происходит. Я весь внимание.

«А что рассказывать?» — подумал Бентли.

— Я поехал в Батавию, рассчитывая на нечто иное, — начал он. — На что-то отличное от того, когда люди по головам и трупам лезут на вершину. А вместо этого оказался здесь… рядом с этой штуковиной, которая орет во всю свою мощь. — Он махнул рукой в сторону телевизора. — Вся эта реклама… словно подкрашенные нечистоты…

Ал Дэвис торжественно воздел пухлый палец:

— В течение недели Риз Веррик снова станет человеком номер один. За деньги он подберет убийцу. Убийца у него под присягой. Как только он убьет этого Картрайта, место сразу же вернется Веррику. Ты уж слишком нетерпелив, чёрт возьми, вот и все. Подожди недельку, старик. Все вернется на круги своя, а может быть, будет даже и лучше.

В дверях появилась Лора. Её гнев утих, но лицо все ещё было сердитым.

— Ал, включи, пожалуйста, заседание Конвента. Мне был слышен соседский телевизор, они прямо сейчас выбирают убийцу.

— Я включу, — устало сказал Бентли. — Все равно я ухожу.

Он нагнулся и включил телевизор. Тот прогрелся довольно быстро; когда Тед был у двери, ему в спину ударили крики толпы. Возгласы тысяч голосов покатились за ним в ночь.

— Убийца, — вопил телевизор, в то время как он, засунув руки глубоко в карманы, удалялся по темной дорожке. — Они прямо сейчас объявят его имя… Я сообщу вам его уже через секунду. — Восторженные крики перешли в дикое крещендо, покатились волнами и тут же заглушили голос комментатора. — Пеллиг! — прорвался он через безумный рев. — Под аплодисменты народа… по желанию всей планеты… убийцей стал Кит Пеллиг!

Глава 5

Поблескивающий холодным серым цветом бок машины тихо проскользнул перед самым носом Бентли. Открылась дверца, и стройная фигура вышла в прохладу ночной темноты.

— Кто это? — спросил Бентли.

Ветерок играл во влажной листве растущих возле дома Дэвисов деревьев. Небо казалось холодным. Издалека доносился шум заводов Холма Фарбен.

— Где, чёрт побери, вас носит? — раздался взволнованный женский голос. — Веррик послал меня за вами уже час назад.

— Я все это время был тут, — ответил Бентли.

Из тени к нему быстро шагнула Элеонора Стивенс.

— С того момента, как мы находимся здесь, вы обязаны постоянно держать с нами связь. Он сердится. — Она нервно огляделась. — А где Дэвисы? Дома?

— Конечно. — Бентли начал злиться. — Что все это значит?

— Не надо волноваться! — Голос девушки был холоден, как свет звезд над головой. — Идите обратно и позовите Дэвиса и его жену. Я буду ждать вас в машине.

Когда Тед снова появился в дверях залитой теплым желтым светом гостиной, Ал Дэвис с изумлением уставился на него.

— Он нас вызывает, — произнес Бентли. — Скажи Лоре, это и её касается.

Когда Ал вошел в спальню, Лора, сидя на кровати, снимала сандалии.

— Пойдем, дорогая, — сказал он.

— Что-нибудь случилось? — вскочила на ноги Лора. — В чем дело?

Вскоре все трое, в пальто и тяжелых рабочих ботинках, вышли в холодную ночную темноту. Элеонора завела двигатель, и он тихо зарокотал.

— Забирайся, — пробормотал Ал, помогая Лоре найти дверцу в кромешной темноте. — А как насчет света?

— Чтобы сесть в машину, свет вам ни к чему, — ответила Элеонора.

Она закрыла дверцу, машина выкатилась на дорогу и тут же начала набирать скорость. Мимо мелькали темные дома и деревья. Внезапно с тошнотворным свистом машина взмыла в воздух. Какое-то мгновение она ещё скользила над шоссе, а потом по дуге устремилась вверх. Через несколько минут она уже летела высоко над домами и улицами, окружавшими Холм Фарбен.

— Что все это значит? — поинтересовался Бентли. Машина содрогнулась от соприкосновения с магнитными захватами, которые начали опускать её к мигающим огням находившегося под ними здания. — Мы вправе хоть что-то знать.

— У нас будет небольшая вечеринка, — ответила Элеонора с улыбкой, едва тронувшей её тонкие алые губы.

Она подождала, пока машина опустится в предназначенную для неё ячейку и закрепится у магнитного диска. Затем выключила двигатель и открыла дверцу:

— Выходите. Приехали.

Элеонора быстро вела их вперед, и стук их каблуков гулко отдавался в пустынных коридорах. Через равные интервалы стояли молчаливые вооруженные охранники в форме. Их широкие физиономии были сонными и безразличными.

Элеонора открыла двойные двери и кивком предложила войти внутрь. Когда Дэвисы и Бентли неуверенно переступили порог помещения, их обдала волна ароматизированного воздуха.

Спиной к ним стоял Риз Веррик. Он со злостью возился с каким-то предметом, его огромные руки что-то упорно крутили.

— Как, чёрт побери, ты запускаешь эту штуковину? — раздраженно прорычал он. Тут же раздался протестующий скрежет металла. — Господи, я, кажется, что-то сломал.

— Дайте мне, — сказал Герб Мур, вставая из глубокого кресла в углу. — У вас не та сноровка.

— Это точно, — прорычал Веррик.

Он повернулся, похожий на огромного, вставшего на дыбы медведя, его низкие и крупные надбровные дуги воинственно выдавались вперед. Горящие глаза принялись буравить застывших в дверях людей. Элеонора Стивенс расстегнула пальто и бросила на спинку роскошного дивана.

— Вот они, — сказала она Веррику. — Вместе проводили вечер.

Она скользнула к камину, длинноногая, в бархатных широких брюках и кожаных сандалиях, и начала отогревать открытые грудь и плечи. В отблесках пляшущего пламени её обнаженная кожа казалась багровой.

— Ты должен находиться только там, где я могу тебя отыскать, — без всяких церемоний заявил Веррик Бентли. Слова эти прозвучали высокомерно. — У меня больше нет телепатов, которые разыскивали бы людей по одной мысли. Приходится теперь искать старыми способами. — Он ткнул пальцем в сторону Элеоноры. — Она пошла за мной, но уже без своих способностей.

Элеонора грустно улыбнулась и промолчала.

Веррик резко обернулся к Муру:

— Так ты починил эту чертову штуковину или нет?

— Уже почти готово.

Веррик недовольно хмыкнул.

— У нас своего рода праздник, — сказал он Бентли. — Только вот я не знаю, что мы должны праздновать.

Мур направился к прибывшим, держа в руке маленькую модель межпланетного корабля.

— У нас масса всего, что можно было бы отпраздновать. Впервые бывший верховный крупье сам выбрал убийцу. Пеллига выбрала не эта кучка престарелых маразматиков, как это было раньше. Веррик пропихнул его, и теперь все задуманное получится, так как…

— Ты слишком много говоришь, — обрезал его Веррик. — Ты, чёрт побери, просто набит ничтожными словами. Половина из них вообще ничего не значит.

Мур рассмеялся:

— Вот именно это и обнаружили телепаты из Корпуса.

Бентли, чувствуя себя неловко, отошел в сторону. Веррик был слегка пьян и казался зловещим и опасным, как медведь, выпущенный из клетки. Но за его неуклюжими движениями скрывался острый и проницательный ум, который не пропускал ни одной мелочи.

Помещение было высоким, деревянные панели на стенах, похоже, раньше принадлежали какому-то древнему монастырю. Да и все здесь напоминало церковь: сводчатый рифленый потолок скрывался в полумраке, в камине дымились огромные поленья. Все вокруг было массивным и тяжелым. Насыщенные цвета, закопченные стены, колонны толщиной в три обхвата… Бентли притронулся к стене. Дерево было изъеденным, но на ощупь оказалось на удивление гладким.

— Это дерево из средневекового дома терпимости, — пояснил Веррик.

Лора рассматривала запылившиеся гобелены. На полке огромного камина стояли древние помятые кубки. Бентли осторожно взял один из них. Он был весьма увесистым. Средневековая Саксония.

— Через несколько минут вы увидите Пеллига, — сказал им Веррик. — Элеонора и Мур с ним уже встречались.

Мур снова рассмеялся. Его смех напоминал лай собачонки.

— Это точно, я с ним уже встречался.

— Он очень мил, — бесцветным голосом произнесла Элеонора.

— Пеллиг побудет здесь, — продолжал Веррик. — Поговорите с ним, займите его. Я хочу, чтобы вы его увидели. Я собираюсь послать всего лишь одного убийцу. — Он нетерпеливо махнул рукой. — Нет смысла посылать их бесконечным потоком.

Элеонора пристально взглянула на него.

— Давайте займемся этим, — сказал Веррик.

Он направился к большим двустворчатым дверям в конце помещения и распахнул их. За ними было шумно, светло и многолюдно.

— Входите, — сказал Веррик. — А я сейчас найду Пеллига.

— Напитки, сэр или мадам?

Элеонора Стивенс взяла стакан с подноса проходившего мимо невозмутимого макмиллановского робота.

— А вы? — обратилась она к Бентли.

Она кивком вернула робота и взяла второй стакан.

— Попробуйте. Очень приятная вещь. Приготовлено из ягод, растущих на солнечной стороне Каллисто в сланцевых расщелинах. Их собирают всего лишь один месяц в году. У Веррика там специальный рабочий лагерь.

Бентли взял стакан:

— Спасибо.

— Будем здоровы.

— Что все это значит? — поинтересовался Бентли, указывая на собравшихся людей. Отовсюду звучали разговоры и смех. Все они были хорошо одеты, вокруг царила смесь совершенно невероятных цветов. Присутствующие явно представляли собой высший класс общества. — У меня такое ощущение, что сейчас зазвучит музыка и все примутся танцевать.

— Они успели и поужинать, и потанцевать. Ну и ну, уже почти два часа ночи! Сколько всего сегодня произошло… Поворот Колеса, Конвент Отбора, всеобщее возбуждение. — Элеонора, отыскав кого-то глазами, сделала шаг вперед. — Ну, вот и они.

Внезапно повисла напряженная тишина. Бентли, как и все вокруг, повернулся. Все жадно и нервно смотрели на приближавшегося Риза Веррика. Рядом с ним шел худощавый мужчина в обычном серо-зеленом костюме. Его руки свободно висели вдоль тела, лицо не выражало никаких чувств. За его спиной плыл шепоток, раздавались одобрительные и удивленные высказывания.

— Это он, — процедила Элеонора, сверкнув глазами, и сильно сжала руку Бентли. — Пеллиг. Посмотрите на него!

Пеллиг шагал молча. У него были влажные, гладко зачесанные волосы соломенного цвета. Он казался невыразительным, почти незаметным рядом с гигантом, который вел его мимо внимательно следивших за ними глаз. Вскоре эта пара растворилась среди атласных пиджаков и длинных вечерних платьев, и оживленное гудение вокруг Бентли возобновилось.

— Они ещё появятся позже, — сказала Элеонора и передернула плечами. — Меня от него в дрожь бросает. Ну? — Она продолжала сжимать руку Теда. — Что вы о нем думаете?

— Он не произвел на меня никакого впечатления.

В отдалении он разглядел Веррика, окруженного группой людей. Из фона негромких разговоров выделялся возбужденный голос Герба Мура — он что-то объяснял. Раздосадованный Бентли сделал несколько шагов в сторону.

— Вы куда? — спросила его Элеонора.

— Домой. — Слова вылетели совершенно непроизвольно.

— Что вы под этим подразумеваете? — поинтересовалась Элеонора и неловко улыбнулась. — Я больше не могу зондировать твой мозг, дорогой. Я утратила эту способность.

Она отвела свои темно-рыжие волосы и показала две свинцово — серые точки на висках, которые резко выделялись на фоне общей белизны её кожи.

— Не могу тебя понять, — произнес Бентли. — Способность, с которой ты родилась, — уникальный дар.

— Ты говоришь как Вейкман. Если бы я осталась в Корпусе, то мне пришлось бы использовать этот дар против Риза. Что же мне оставалось делать? — Её глаза стали страдальческими. — Знаешь, я действительно его лишилась. Это все равно что ослепнуть. После этого я долго плакала. Не могла с этим смириться. Я была полностью раздавлена.

— А как теперь?

Она сделал неопределенный жест:

— Живу… Этого уже не вернешь. Забудем об этом, дорогуша. Пей свой напиток и отдыхай. — Элеонора чокнулась с ним. — Он называется «Метановая буря». Полагаю, что на Каллисто атмосфера состоит из метана.

— Ты когда-нибудь была на одной из колонизированных планет? — поинтересовался Бентли. Он сделал глоток янтарной жидкости из своего стакана. Напиток оказался довольно крепким. — Видела какие-нибудь рабочие лагеря или колонии переселенцев, до того как с ними разделалась полиция?

— Нет, — ответила Элеонора. — Я никогда не покидала Землю. Я родилась в Сан-Франциско девятнадцать лет назад. Ты же знаешь, что все телепаты родом оттуда. Во время Окончательной войны советская ракета попала в научный центр в Ливерморе. Те, кто выжил, получили сильную дозу радиации. Мы все потомки одной и той же семьи, Эрла и Верны Филлипс. Весь Корпус — сплошные родственники. Меня готовили к этому с самого рождения, такова была моя судьба.

Из угла раздалась музыка. Музыкальный робот воспроизводил случайные звуки, обертоны и тональности, и музыка запорхала в воздухе. Несколько пар начали вяло танцевать. Группа мужчин стала спорить ещё громче и раздраженней. До Бентли долетали только обрывки фраз.

— Говорят, он только в июне покинул лабораторию.

— Ты заставишь кота носить брюки? Это антигуманно.

— К чему такая спешка? Лично я придерживаюсь старого доброго суб-Си.

Несколько женщин вышли в двустворчатые двери. На их лицах лежала печать скуки и усталости.

— Вот так всегда, — сказала Элеонора. — Женщины отправляются в дамскую комнату, а мужчины затевают спор.

— А что собирается делать Веррик?

— Сейчас услышишь.

Могучий бас Веррика перекрыл голоса спорщиков. Люди вокруг прекратили разговоры и начали подтягиваться к нему, чтобы послушать. Кучка угрюмых и серьезных людей образовала плотное кольцо вокруг отчаянно жестикулировавших и кричавших Веррика и Мура.

— Наши проблемы мы создали сами, — заверял Веррик. — Они такие же надуманные, как проблемы продовольствия и избытка рабочей силы.

— И как вы все это представляете? — интересовался Мур.

— Вся система искусственна. М-игра была изобретена двумя математиками ещё в начале Второй мировой войны.

— Вы хотите сказать, открыта, а не изобретена. Они обнаружили, что социальная система обладает стратегией, сходной со стратегией игр, например покера. Принцип, который заложен в игре в покер, оказался годным и в социальных ситуациях: в бизнесе или в войне.

— А в чем разница между случайной игрой и стратегической? — поинтересовалась Лора Дэвис, стоявшая рядом с Алом.

— Во всем, — раздраженно ответил Мур. — В случайной игре нет места продуманным решениям. А при игре в покер у каждого игрока своя система блефа, ложных жестов, отвлекающих слов. Все это рассчитано на то, чтобы сбить противника с толку и заставить его делать глупости.

— Вы хотите сказать, что человек делает хорошую мину при плохой игре?

Мур проигнорировал этот вопрос и снова обратился к Веррику:

— Так вы отрицаете, что социальную систему можно рассматривать как стратегическую игру? Минимакс — это блестящая теория. Она дала нам научный метод для разрушения любой стратегии, превратила стратегическую игру в случайную, к которой применимы статистические методы точных наук.

— И все равно, — гремел Веррик, — это чертово Колесо Фортуны по случайному принципу выбрасывает за борт достойных людей и выбирает на их место пустышку, глупца и даже не принимает во внимание его способности или класс.

— Конечно! — воскликнул Мур. — Вся наша система построена на Минимаксе. Колесо Фортуны заставляет людей или принимать правила игры, основанной на Минимаксе, или давит этой системой. Мы не позволяем людям идти на жульничество и заставляем их принять рациональную процедуру выбора.

— В случайном вращении Колеса Фортуны нет ничего рационального, — зло возразил Веррик. — Каким это образом случайный механизм может быть рациональным?

— Случайный фактор является функцией абсолютно рационального образа действий. Сталкиваясь со случайными переходами, никто не может выработать выигрышной стратегии. Таким образом, все вынуждены принять случайный метод: точный статистический анализ случайных событий плюс пессимистическое предположение, что любой твой план будет заранее раскрыт противником. Предположим, вы ищете способ, который защитил бы от того, что противник откроет ваши планы. Если вы действуете на случайной основе, то противник никогда не догадается, каким будет ваш следующий ход, потому что даже вы этого не знаете.

— Вот таким образом мы и превратились в стадо суеверных дураков, — вздохнул Веррик. — Все стараются толковать знамения и намеки. Все пытаются объяснить, к чему бы это родился теленок с двумя головами и появилась стая белых ворон. Мы все зависим от случайностей. Мы не можем управлять событиями, так как не можем ничего планировать.

— А как можно планировать, если повсюду телепаты? Они прекрасно содействуют правилам Минимакса: заранее выявляют любую стратегию. Они раскусят вас, как только вы начнете игру.

Веррик ткнул пальцем в свою широкую грудь:

— У меня на шее нет никаких идиотских талисманов. Никаких лепестков роз, бычьего навоза или кипяченой слюны совы. Я действую на основе собственного мастерства, а не случайностей. Возможно, у меня даже нет стратегии, которую вы могли бы раскрыть. Я никогда не лезу в дебри теоретических абстракций. Я практик. Я делаю то, что от меня требует та или иная ситуация. Это опыт. И я им обладаю.

— Опыт тоже функция случайности. Это просто нахождение лучшего выхода из случайной ситуации. Вы, чёрт побери, достаточно прожили, чтобы в большинстве ситуаций заранее знать, как лучше поступить…

— А что насчет Пеллига? Это ведь стратегия.

— Стратегия подразумевает обман, а в случае с Пеллигом никто не может быть обманутым.

— Ерунда, — прорычал Веррик. — Ты из кожи вон лез, лишь бы Корпус не пронюхал про Пеллига.

— Это была ваша идея, — сердито возразил Мур. — Я говорил это раньше и повторю сейчас: пусть они обо всем узнают, они все равно ничего не смогут с этим поделать. Будь моя воля, я бы завтра же объявил об этом по телевидению.

— Ты круглый идиот, — обрезал его Веррик. — Ты бы, конечно, так и сделал.

— Пеллиг непобедим! — закричал Мур, взбешенный тем, что его прилюдно оскорбили. — Мы использовали самую суть Минимакса. Поворот Колеса Фортуны был моей отправной точкой, я начал…

— Заткнись, Мур, — проворчал Веррик, поворачиваясь к нему спиной. — Ты слишком много болтаешь. — Он сделал ещё несколько шагов в сторону, люди расступались, освобождая ему проход. — Пора кончать со всеми этими случайностями. Пока они висят у тебя над головой, нельзя говорить ни о каком планировании.

— Вот поэтому-то мы и держимся за них! — крикнул ему вслед Мур.

— Так откажитесь. Отбросьте эти случайности.

— Минимакс нельзя включить или выключить. Это как гравитация, это абсолютный закон.

Бентли подошел поближе.

— Вы верите в законы природы? — поинтересовался он у Мура. — У вас класс восемь-восемь?

— Что это за парень? — прорычал Мур, с яростью глядя на Бентли. — Какого черта ты вмешиваешься в наш разговор?

Веррик обернулся:

— Это Тед Бентли. У него, как и у тебя, класс восемь-восемь. Я только что его нанял.

— Восемь-восемь! — побледнел Мур. — Нам не нужны больше сотрудники класса восемь-восемь. — Его лицо приобрело неприятный желтый оттенок. — Бентли? Один из тех, кого недавно вышвырнул Лирохвост. Изгой.

— Именно так, — спокойно согласился Бентли. — И я сразу же пришел к вам.

— Зачем?

— Мне интересно, чем ты тут занимаешься.

— Мои занятия тебя не касаются!

— Хватит! — хрипло приказал Веррик Муру. — Заткнись или убирайся. Нравится тебе это или нет, а с этого момента Бентли работает вместе с тобой.

— Я никого не допущу к моему проекту! — Мура терзали ненависть, страх и профессиональная ревность. — Если он не смог удержаться на третьеразрядном Холме вроде Лирохвоста, то он не подходит и для…

— Посмотрим, — холодно оборвал его Бентли. — У меня руки чешутся посмотреть на твои записи и расчеты. Я с большим удовольствием посмотрю на твою работу. Похоже, это именно то, что я искал.

— Я хочу выпить, — пробормотал Веррик. — У меня ещё слишком много дел, чтобы попусту болтать здесь с вами.

Мур бросил на Бентли негодующий взгляд и поспешил за Верриком. Их голоса, удаляясь, затихли за дверью. Толпа устало забормотала и начала рассасываться.

— Хозяин нас покинул, — с нотками горечи сказала Элеонора. — Хорошенькая вечеринка, согласны?

Глава 6

От постоянного гула, мелькания ярких нарядов и множества лиц у Бентли разболелась голова. Пол был усыпан раздавленными окурками и прочим мусором. В зале царил такой беспорядок, как будто его наклонили на один бок. От непрерывно меняющейся яркости освещения, смены форм и цвета фонарей он чувствовал резь в глазах. Какой-то проходящий мимо мужчина больно толкнул его в ребра. Прислонившись к стене, молодая женщина с зажатой в губах сигаретой сняла сандалии и стала растирать ноги с покрашенными красным лаком ногтями.

— Чего тебе хочется? — спросила Элеонора.

— Уйти.

Элеонора, как опытный проводник, повела его сквозь небольшие группы людей к одному из выходов.

Прикладываясь на ходу к стакану, она сказала:

— Все это кажется совершенно бессмысленным, но у этого сборища есть своя цель. Веррик может…

У них на пути вырос Герб Мур. Его лицо покрывал густой нездоровый румянец. Рядом с ним стоял бледный и молчаливый Кит Пеллиг.

— А вот и вы, — проворчал Мур. Его слегка покачивало, он расплескивал содержимое своего стакана. Уставившись на Бентли, он хрипло продолжил: — Ты хочешь участвовать в этом. — Он хлопнул Пеллига по спине. — Это величайшее событие в мире. Это самая важная из живущих ныне личностей. Вглядись в него хорошенько, Бентли!

Пеллиг молча смотрел на Бентли и Элеонору. Его худощавое тело казалось ватным. Он был каким-то бесцветным. Глаза, волосы, кожа, даже ногти казались блеклыми и прозрачными. В нем было что-то от чисто вымытой, стерильной вещи. Ничто без запаха, цвета и вкуса…

Бентли протянул руку:

— Привет, Пеллиг.

Рука Пеллига была холодной, слегка влажной, безвольной и бессильной.

— Ну и что ты о нем думаешь? — напористо поинтересовался Мур. — Разве он не заслуживает внимания? Разве это не величайшее открытие со времени изобретения колеса?

— Где Веррик? — спросила Элеонора. — Пеллиг должен все время находиться в поле его зрения.

Мур помрачнел.

— Это смешно! Кто…

— Ты слишком много выпил. — Элеонора начала поспешно озираться. — Чёртов Риз опять с кем-нибудь спорит.

Бентли смотрел на Пеллига как загипнотизированный. В этой вялой худой фигуре было что-то отталкивающее. Что-то бесполое, лишенное жизненных соков, что-то напоминающее гермафродита. Пеллиг стоял без стакана. Его руки были пусты.

— Вы не пьете? — полюбопытствовал Бентли.

Пеллиг отрицательно покачал головой.

— А почему? Выпейте немного «Метановой бури».

Он взял стакан с подноса проходившего мимо робота. При этом три других стакана упали и захрустели под ногами автомата. Тот тут же остановился и начал подбирать осколки.

— Держите. — Бентли протянул стакан Пеллигу. — Пейте, ешьте и веселитесь. Завтра обязательно кто-то умрет, но это будете не вы.

— Прекрати, — прошипела Элеонора ему в ухо.

— Послушайте, Пеллиг, — не унимался Бентли, — а каково быть профессиональным убийцей? Вы совершенно не похожи на профессионального убийцу. Вы вообще ни на что не похожи. Даже на человека. Уж человеческое существо вы точно не напоминаете.

Вокруг них стали собираться люди. Элеонора яростно вцепилась ему в рукав:

— Тед, ради всего святого! Веррик идет!

— Оставь, — высвободился Бентли. — Это мой рукав. — Он расправил ткань онемевшими пальцами. — Это почти все, что у меня есть, оставь мне хотя бы это. — Он впился взглядом в безучастное лицо Кита Пеллига. В его голове постоянно что-то громыхало, в носу и горле жгло. — Пеллиг, а каково убивать человека, которого вы никогда в жизни не видели? Человека, который вам лично ничего не сделал? Безобидного чудака, который перешел дорогу сильным мира сего. Временного избранника Колеса Фортуны…

— Что ты этим хочешь сказать? — вмешался Мур, и в голосе его прозвучали опасные злые нотки. — Ты хочешь сказать, что с Пеллигом что-то не так? — Он странно фыркнул. — С моим приятелем Пеллигом?

Из боковой комнаты появился Веррик и, расталкивая людей, направился в их сторону.

— Мур, уведи его отсюда. Я же велел вам идти наверх. — Он взмахом руки указал собравшимся на двустворчатые двери. — Вечеринка окончена. Расходитесь. Когда вы понадобитесь, с вами свяжутся.

Люди начали разбредаться, двигаясь к выходам. Роботы подавали им пальто и плащи. Гости выходили маленькими группами, продолжая переговариваться и с любопытством глядя на Веррика и Пеллига.

Веррик взял Пеллига за плечо:

— Уходите. Поднимайтесь наверх. Господи, уже поздно. — Он, ссутулившись, направился к широкой лестнице, его большая голова склонилась к плечу. — Несмотря ни на что, мы сегодня многого добились. Я пошел спать.

Тщательно стараясь сохранить равновесие, Бентли громко крикнул ему вслед:

— Слушайте, Веррик! У меня есть идея! А почему бы вам самому не убить Картрайта? Уберите посредника. Это ведь будет более научно.

Веррик неожиданно разразился смехом, продолжая идти, не замедляя шага и не оборачиваясь.

— Я поговорю с тобой завтра, — крикнул он через плечо. — Иди домой и ложись спать.

— Я не собираюсь идти домой, — упрямо заявил Бентли. — Я пришел сюда, чтобы выяснить вашу стратегию, и не уйду отсюда, пока не узнаю.

Веррик резко остановился и обернулся. Его массивное рельефное лицо стало удивленным.

— Что ты сказал?

— Вы слышали, — ответил Бентли.

Он зажмурился и широко расставил ноги, удерживая равновесие посреди внезапно закачавшегося и закружившегося зала. Когда он снова открыл глаза, Веррик уже поднимался по лестнице, а Элеонора Стивенс отчаянно тянула его за руку.

— Круглый идиот! — пронзительно закричала она. — Что на тебя нашло?

— Его развезло, — нетвердо сказал Мур и потащил Пеллига к лестнице. — Лучше убери его отсюда, Элеонора. А то он скоро начнет жевать ковры.

Бентли был озадачен. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но так и не издал ни звука.

— Он ушел, — выдавил он наконец. — Все ушли. И Веррик, и Мур, и это восковое чучело.

Элеонора вывела его в боковую комнату и закрыла дверь. Комната была маленькой. В ней царил полумрак, углы скрывались в темноте. Элеонора трясущимися руками прикурила сигарету и начала резко затягиваться, пуская дым из ноздрей.

— Бентли, да ты помешанный.

— Я просто пьян. Это твой каллистианский тараканий сок виноват. А это правда, что тысяча работяг погибает в метановой атмосфере только ради того, чтобы Веррик мог пить свое пойло?

— Садись. — Она усадила его на стул и начала ходить кругами, как марионетка на веревочке. — Все рушится. Мур настолько горд своим Пеллигом, что готов показать его всему миру. А Веррик никак не может смириться со своей отставкой, он все ещё думает, что рядом с ним Корпус телепатов, которые будут подсказывать ему, что делать дальше. О боже!

Она отвернулась и закрыла лицо руками.

Бентли, ничего не понимая, смотрел на неё. Она справилась с собой и начала вытирать распухшие глаза.

— Я могу тебе чем-то помочь? — участливо спросил он.

Элеонора взяла со стола графин с холодной водой. Вытряхнула на стул сладости из фарфоровой чаши и наполнила её водой. Поспешно вымыла лицо и руки, потом сорвала с окна занавеску и вытерлась.

— Пошли, Бентли, — сказала она. — Давай убираться отсюда.

Она направилась к двери. Бентли поднялся и последовал за ней.

Её маленькая тень скользила, как фантом, между предметами, составлявшими собственность Веррика: массивными величественными статуями и стеклянными шкафами. Они поднимались по устланным темными коврами лестницам и заворачивали за углы, где в молчаливом ожидании приказов застыли роботы-слуги.

Они вышли на пустынный пыльный этаж, погруженный в темноту. Элеонора подождала, пока он нагонит её.

— Я в постель, — напрямик сказала она. — Если хочешь, можешь пойти со мной, нет — ступай домой.

— Мой дом накрылся. У меня нет дома.

Он последовал за ней по коридору мимо ряда полузакрытых дверей. То там, то здесь мелькал свет. Он слышал голоса. Некоторые из них показались ему знакомыми. Мужские голоса смешивались с неразборчивым сонным женским бормотанием. Внезапно Элеонора исчезла, и он остался один.

Он начал искать дорогу среди колеблющихся теней. Неожиданно на что-то наткнулся, и на него что-то посыпалось. Бентли растерянно отошел в сторону и нелепо застыл на месте.

— Что ты здесь делаешь? — раздался резкий голос.

Из темноты возникло лицо Герба Мура.

— Тебе здесь не место! — закричал Мур. — Убирайся отсюда к чертовой матери! Иди откуда пришел, третьесортный изгой. Класс восемь-восемь? Да не смеши ты меня. Кто тебе сказал, что…

Бентли с размаха врезал ему, и Мур замолчал. Что-то опять посыпалось сверху.

— Угомонитесь! — взволнованно прошептала Элеонора. — Ради бога, угомонитесь оба! Успокойтесь!

Бентли отступил от Мура. Тот тяжело дышал и вытирал кровь с лица.

— Я убью тебя, ублюдок! — всхлипывая от боли и бессильной ярости, пообещал он. — Ты ещё пожалеешь, что ударил меня!

Следующее, что Бентли мог припомнить, — это как он сидел на чем-то низком и, согнувшись, искал свои ботинки. Пальто валялось на полу. Ботинки оказались в разных концах толстого ковра. Стояла полная тишина; комната была безмолвной и холодной. В дальнем углу вспыхнула тусклая лампа.

— Запри дверь, — раздался где-то рядом голос Элеоноры. — Мур совсем потерял голову. Бродит по коридорам, как берсеркер.

Бентли нашел дверь и закрыл её на старомодную задвижку. Элеонора стояла посередине комнаты, подняв ногу и расстегивая ремешок сандалии. Пока Бентли в нависшей тишине благоговейно наблюдал за ней, она скинула сандалии, расстегнула и сняла брюки. На какое-то мгновение в тусклом свете мелькнули голые коленки и бледные икры. У него перед глазами все заплясало, и он зажмурился. Стройные красивые ноги от ступней до самых колен и выше, до трусиков…

Он подошел к ней, и она подняла руки. Грудь её вздымалась, темно-красные соски набухли и затвердели от его прикосновения. Она глубоко вздохнула, вздрогнула и обняла его. Гул в его голове становился то громче, то тише; он закрыл глаза и отдался уносящему его потоку.

Когда он проснулся, в комнате стоял жуткий холод. Вокруг было тихо. Он с трудом поднялся и с удивлением осмотрелся. Его память выдала калейдоскоп отрывочных воспоминаний. Через открытое окно в комнату просачивался серый свет раннего утра, наполненного холодным ветром. Он отошел от окна и попробовал собраться с мыслями.

Повсюду среди одежды и постельного белья лежали обнаженные люди. Он прошелся между ними, шокированный этим зрелищем, и нашел Элеонору. Она лежала у стены, вытянув руку с полусогнутыми пальцами и поджав ноги. Её дыхание было беспокойным. Он отошел и тут же застыл на месте. Серый свет выхватил из темноты ещё одну знакомую фигуру. Его старый друг Ал Дэвис мирно спал в объятиях жены.

Чуть дальше тоже лежали люди: кто-то тяжело храпел, кто-то беспокойно ворочался, кто-то постанывал и искал одеяло. У него под ногой захрустело стекло; он увидел осколки и лужицу темной жидкости. Ещё одно знакомое лицо. Кто же это такой? Мужчина, темноволосый, с правильными чертами лица…

Это было его собственное лицо!

Он с разбегу врезался в дверь и очутился в залитом желтым светом коридоре. Его охватил ужас, и он молча побежал вперед, не разбирая дороги: босой, по дорогим коврам, по бесконечным пустынным коридорам, мимо серых окон, вверх по бесчисленным лестницам, которым, казалось, не будет конца. Не помня себя, он повернул за угол и оказался в нише. Путь ему преграждало зеркало в человеческий рост.

Там отражалась неясная фигура. Казалось, что это засохшее насекомое, висящее в желтоватой прозрачной глубине. Он уставился на отражение: прилизанные волосы, вялые невыразительные губы, бесцветные глаза. Руки, слабые, словно без костей, висели плетьми; бледная безвольная фигура молча и не двигаясь смотрела на него из зеркала.

Он закричал — и изображение пропало. Он понесся по залитым серым светом коридорам, его ноги почти не касались ковров. Он вообще ничего не чувствовал под ногами. Он мчался, объятый ужасом, и его прерывистые вопли уносились к высокому куполообразному потолку.

С вытянутыми руками он проносился мимо стен и панелей, влетал в пустые комнаты и тут же вылетал из них и продолжал мчаться по безлюдным коридорам. Ослепленное, перепуганное создание, которое отчаянно металось и бросалось на закрытые окна в безуспешных попытках найти выход.

Со всего размаха он врезался в камин. Сломленный и подавленный, бессильно растянулся на мягком пыльном ковре. Какой-то момент лежал без движения, затем вскочил и вновь бездумно рванулся вперед, вытянув перед собой руки, закрыв глаза и беззвучно крича.

Впереди послышались какие-то звуки. Из полуоткрытой двери в коридор струился свет. В комнате, склонившись над бумагами, сидели вокруг стола несколько мужчин. Над столом висела яркая люминесцентная лампа, миниатюрное теплое солнце, которое гипнотически его притягивало. Мужчины, обставившись чашечками кофе, что-то писали. Среди них выделялась крупная тяжелая фигура с массивными сутулыми плечами.

— Веррик! — закричал он мужчине, голос его прозвучал пискляво и слабо. — Веррик, помогите!

Риз Веррик недовольно поднял взгляд:

— Чего тебе надо? Я занят. Нужно сделать это прежде, чем мы начнем действовать.

— Веррик! — закричал он, охваченный ужасом и безумной паникой. — Кто я?!!

— Ты Кит Пеллиг, — раздраженно ответил Веррик, вытирая лоб одной здоровенной ручищей, а другой отодвигая записи. — Ты убийца, выбранный Конвентом. Менее чем через два часа ты должен быть готов приступить к выполнению задания. Работа должна быть выполнена.

Глава 7

В этот момент в комнату вбежала Элеонора Стивенс.

— Веррик, это не Кит Пеллиг! Вызовите Мура и заставьте его все рассказать. Он мстит Бентли: они вчера подрались.

— Это Бентли? — вытаращил глаза Веррик. — Чёрт бы побрал этого Мура! Совсем мозгов нет! Он все нам испортит.

Безумие Бентли начало потихоньку проходить.

— Это можно исправить? — непослушными губами спросил он.

— Он чуть с ума не сошел, — сдавленно сказала Элеонора. Она уже успела натянуть брюки и сандалии и накинуть на плечи пальто. Её лицо было бесцветным, темно-рыжие волосы спутались. — Ему не выйти из этого состояния, пока он в сознании. Велите дать ему успокоительное. И ничего ему не говорите, пока он не придет в себя. Сейчас ему этого не перенести, понимаете?

Появился трясущийся и перепуганный Мур.

— Ничего страшного не произошло. Я просто чуть-чуть опередил события. — Он взял Бентли за руку. — Пойдем. Сейчас все исправим.

Бентли оттолкнул его. Он отошел от Мура и начал изучать свои незнакомые руки.

— Веррик, — его голос был тихим и безжизненным, — помогите мне!

— Мы все уладим, — пробасил Веррик. — Все будет в порядке. А вот и врач.

Веррик и врач принялись за Бентли. Герб Мур стоял поодаль, боясь подойти ближе к Веррику. Элеонора курила около стола, наблюдая, как врач вводит иглу в руку Бентли.

Когда Теда уже поглощала темнота, он услышал далекий и глухой голос Веррика:

— Тебе нужно было или убить его, или просто не связываться. Не тот материал. Думаешь, он это забудет?

Мур что-то ответил, но этого Бентли уже не расслышал. Темнота вокруг него сомкнулась и отрезала от внешнего мира.

Откуда-то издалека до него донесся голос Элеоноры Стивенс:

— Ты знаешь, Риз так до конца и не понимает, что такое Пеллиг. Ты это заметил?

— Он не понимает никаких теорий, — прозвучал угрюмый и недовольный голос Мура.

— Ему и не надо их понимать. Он всегда может нанять кучу талантливых мальчиков, которые разберутся для него в любой теории.

— Полагаю, ты имеешь в виду меня.

— Почему ты с Ризом? Ты ведь его не любишь. Ты не пойдешь с ним до конца.

— У Веррика есть деньги, которые он вкладывает в мои работы. Если бы не они, то не видать бы мне удачи.

— Когда со всем этим будет кончено, Риз присвоит себе результат работы.

— А это не важно. Вот смотри, я изучил труды Макмиллана и его основные достижения в создании роботов. И что у него вышло? Просто безмозглые механизмы, все эти хваленые пылесосы, кухонные плиты, тупые официанты. Макмиллан не туда пошел. Он сосредоточился на том, чтобы делать что-то прочное и сильное, способное поднимать и переносить грузы, дабы неклы могли спокойно себе лежать на боку и спать. Таким образом, неклы стали больше не нужны в качестве слуг и чернорабочих. Макмиллан был на стороне неклов. Возможно, он купил свою классификацию на черном рынке.

Послышались звуки: чьи-то шаги, звон бокалов.

— Виски с содовой, — попросила Элеонор.

Кто-то сел и шумно выдохнул.

— Я устал. — Это был Мур. — Ну и ночка. Лягу пораньше. Весь день потерян!

— По твоей вине.

— Он справится. Он поможет старине Киту Пеллигу.

— Ты не можешь в таком состоянии руководить работой.

— Он мой, — возмутился Мур.

— Он принадлежит всему миру, — заметила Элеонора ледяным тоном. — Ты так увлекся своей словесной шахматной игрой, что не видишь, какую опасность навлекаешь на всех нас. Каждый час, который этот чудак проводит у власти, повышает его шанс выжить. Если бы ты не сходил с ума и не сводил личные счеты, то Картрайт, возможно, был бы уже мертв.

Был вечер.

Бентли заворочался. Он приподнялся на кровати и с удивлением обнаружил, что полон сил, а голова у него достаточно ясная. В комнате стоял полумрак. Единственным источником света была маленькая мерцающая точка, которую Бентли определил как сигарету Элеоноры. Мур сидел рядом с ней, положив ногу на ногу, со стаканом виски в руке. Лицо у него было недовольное. Элеонора быстро встала и включила настольную лампу.

— Тед?

— Который час? — поинтересовался Бентли.

— Половина девятого. — Она подошла к кровати, держа руки в карманах. — Как себя чувствуешь?

Он спустил ноги на пол. Они одели его в ночную пижаму; своей одежды Тед нигде не заметил.

— Я голоден, — сказал он.

Внезапно он сжал кулак и яростно ударил себя по лицу.

— Это ты, — сказала Элеонора, — уверяю тебя.

Бентли неуверенно встал, его ноги дрожали.

— Рад это слышать, — заметил он. — Это все действительно происходило?

— Происходило. — Она поискала сигарету. — И произойдет ещё раз. Но в следующий раз ты будешь подготовлен. Ты и ещё двадцать три других талантливых молодых человека.

— Где моя одежда?

— Зачем она тебе?

— Я хочу уйти отсюда.

Мур вскочил:

— Ты не можешь уйти. Взгляни фактам в лицо. Ты теперь знаешь, что такое Пеллиг… неужели ты думаешь, Веррик позволит тебе после этого уйти?

— Вы нарушили правила Конвента Отбора. — Бентли нашел в стенном шкафу свою одежду и разложил её на кровати. — Вы можете послать только одного убийцу за один раз. А эта ваша штука сделана так, что выглядит как один, но…

— Не так быстро, — прервал его Мур. — Ты же ещё не разобрался.

Бентли расстегнул пижаму и отбросил её в сторону.

— Пеллиг всего-навсего синтетическая штуковина.

— Правильно.

— Пеллиг — автомобиль, который вы загрузите дюжиной блестящих умов и отправите в Батавию. Как только Картрайт умрет, вы спалите эту штуковину, и никто ничего не узнает. Вы расплатитесь с этими умами и отправите их обратно на рабочие места. Как и меня.

— Мне бы хотелось суметь проделать такое, — оживился Мур. — Кстати, мы уже попробовали. Загрузили в Пеллига сразу три личности. В результате получили хаос. Каждый тянул в свою сторону.

— А у Пеллига есть что-нибудь вроде собственной личности? — спросил Бентли, продолжая одеваться. — Что происходит, когда в нем никто не присутствует?

— Пеллиг превращается, как мы говорим, в овощ. Он не умирает, но переходит к примитивной форме существования. Жизненные процессы в теле продолжаются. Он находится в этаком сумеречном состоянии.

— А кто управлял им на вечеринке?

— Служащий из моей лаборатории. Как ты мог заметить, пренеприятнейший тип. Личность почти не меняется. Пеллиг очень хороший посредник: он почти не вносит искажений.

Бентли покопался в памяти.

— Когда я был в его шкуре, то мне казалось, что он тоже там присутствует.

— У меня было такое же ощущение, — негромко заметила Элеонора. — Когда я попробовала это в первый раз, мне казалось, что у меня в штанах змея. Это просто иллюзия. Когда ты ощутил это впервые?

— Когда посмотрелся в зеркало.

— Старайся не смотреться в зеркало. А как ты думаешь, как я при этом себя чувствовала? Ты-то, по крайней мере, мужчина. А вот для меня это было настоящим испытанием. Думаю, следует отказаться от женщин-операторов. Слишком велика вероятность шока.

— Но вы же не запихиваете их туда без предупреждения.

— У нас обученная команда, — сказал Мур. — За последние несколько месяцев мы привлекали десятки людей. Большинство из них не подошли. Пара часов в его шкуре, и они начинают испытывать что-то вроде клаустрофобии. Они хотят оттуда выбраться. Как сказала Элеонора, им кажется, что их обвивает что-то скользкое и грязное. — Он пожал плечами. — Я такого не испытываю. Мне кажется, что он прекрасен.

— И как много людей вы уже отобрали? — поинтересовался Бентли.

— Тех, кто может это вынести, оказалось около двух дюжин. Один из них — твой друг Дэвис. Вполне подходящий тип: спокойный, уравновешенный, покладистый.

— Так вот откуда его новая классификация, — сообразил Бентли. — Вот каким образом он обошел Колесо Фортуны.

— Каждый должен что-то получить. Все это, конечно, куплено на черном рынке. Веррик и тебя зачислил в команду. Это не так уж и рискованно, как кажется на первый взгляд. Если что-то пойдет не так, если они начнут палить в Пеллига, того, кто в нем в этот момент находится, сразу же оттуда уберут.

— Так вот каков ваш метод, — задумчиво сказал Бентли, скорее самому себе. — Поочередный…

— А теперь давай посмотрим, нарушаем ли мы правила Конвента, — оживленно продолжал Мур. — Наши юристы рассмотрели все вдоль и поперек. Нас ни в чем нельзя упрекнуть. По закону за один раз может быть только один убийца, избранный Конвентом. Кит Пеллиг избран Конвентом, а другого убийцы и нет.

— Не вижу, как таким методом можно достичь цели.

— Увидишь, — сказала Элеонора. — Мур сейчас расскажет длинную историю.

— Только после того, как я поем.

Все трое направились по покрытому толстыми коврами коридору в столовую. Войдя в зал, Бентли замер в дверях. Прямо напротив него за столом Веррика сидел Пеллиг. Перед ним стояла тарелка с картофельным пюре и телячьей отбивной, у бледных бескровных губ он держал стакан с водой.

— Что с тобой? — спросила Элеонора.

— Кто сейчас в нем?

— Кто-нибудь из техников лаборатории, — равнодушно пожал плечами Мур. — Мы постоянно держим кого-то в нем. Так мы его лучше сможем узнать, а это увеличивает наши шансы на успех.

Бентли направился к дальнему от Пеллига столу; восковая бледность убийцы вызывала в нем отвращение. Пеллиг напоминал ему только что вылупившееся из куколки насекомое с ещё не затвердевшим панцирем, которое не успело обсохнуть на солнце.

И тут он что-то вспомнил.

— Послушайте, — хрипло сказал он. — Есть ещё кое-что.

Мур и Элеонора обменялись быстрыми взглядами.

— Смотри на вещи проще, Бентли, — предложил Мур.

— Полет. Я отрывался от пола. Я не просто бежал. — Его голос дрогнул. — Со мной что-то произошло. Я летел и летел, как призрак. Пока не врезался в камин.

Он дотронулся до лба, но там не было ни шишки, ни ссадины.

Ну конечно же, этого и не могло быть. Ведь тогда у него было чужое тело.

— Объясните, — хрипло потребовал он. — Что со мной произошло?

— Просто тело Пеллига более легкое, — сказал Мур. — Поэтому эффективнее обычного.

Очевидно, на лице Бентли было написано недоверие, так как вмешалась Элеонора:

— Вполне возможно, что перед тем, как ты вошел в его тело, Пеллиг выпил какой-нибудь наркотический коктейль. Распространенная штука. Я видела, как некоторые женщины на вечеринке баловались такими напитками.

Её прервал громкий голос подошедшего Веррика:

— Слушай, Мур, ты хорошо разбираешься в теоретических вопросах. — Он бросил перед Муром пачку листков фольги. — Вот конфиденциальные сведения на этого чудака Картрайта, я их изучил. Ничего важного, но кое-что меня беспокоит.

— Что именно? — спросил Мур.

— Во-первых, у него есть правовая карточка, — усевшись за стол, ответил Веррик. — Для некла это необычно. Шанс, что ему когда-нибудь в жизни может пригодиться правовая карточка, так мал, что бессмысленно…

— Но всегда же остается статистическая вероятность.

Веррик презрительно фыркнул:

— Колесо Фортуны — величайшее надувательство. Проводится эта чертова лотерея, в которой у каждого есть билет. Зачем держать карточку, которая дает тебе всего лишь один шанс из шести миллиардов, шанс, который никогда не выпадет? Неклы достаточно умны, чтобы загнать свою карточку на черном рынке, если её не отобрали на Холмах. Сколько сегодня стоит карточка?

— Около двух долларов. Использованная может стоить и подороже.

— Отлично. Но вот Картрайт свою сохранил. И это ещё не все. — Веррик хитро прищурился. — По моим сведениям, Картрайт купил — а не продал! — за последний месяц с полдесятка правовых карточек.

— Правда? — выпрямился на стуле Мур.

— Может быть, — задумчиво начала Элеонора, — он наконец-то нашел талисман, который действует?

Веррик взревел как разъяренный бык:

— Прекрати болтать про все эти дурацкие несчастные талисманы! — Он свирепо ткнул пальцем в обнаженную грудь девушки. — Что тебе дают вывешенные здесь мешочки с глазами саламандр? Сними и вышвырни. Это пустая трата времени.

Элеонора мягко улыбнулась; все уже давно привыкли к эксцентричности Веррика, к его неверию в силу любых талисманов.

— А что ещё? — поинтересовался Мур. — Есть ещё какая-нибудь информация?

— В тот день, когда Колесо Фортуны его выбрало, состоялось собрание Общества Престона. — Веррик сжал кулаки так, что у него побелели костяшки. — Возможно, он нашел то, что я искал. То, что ищут все… способ надуть Колесо Фортуны. Способ вычислить следующее его движение. Если правда то, что Картрайт сидел там и ждал извещения о своем выигрыше…

— И что вы тогда сделаете? — спросила Элеонора.

Веррик ничего не ответил. Странная гримаса исказила его лицо, в глазах проскочил какой-то огонек, который удивил Бентли и заставил насторожиться остальных. Внезапно Веррик переключил внимание на свою тарелку, и все последовали его примеру.

Когда они покончили с едой, Веррик отодвинул свою чашку кофе и закурил сигару.

— А теперь слушай, — обратился он к Бентли. — Ты говорил, что хочешь узнать нашу стратегию, так вот она. Как только телепат уловит мысли убийцы, убийцу можно считать конченым человеком. Корпус никогда не дает убийце шанса уйти, они передают его от одного к другому по цепочке. Они узнают о том, что он собирается сделать, сразу же, как он об этом подумает. Никакая стратегия здесь не может сработать. Мозг убийцы постоянно зондируют, он под колпаком.

— Именно эти телепаты и заставили нас обратиться к Минимаксу, — заметил Мур. — Ты не можешь использовать стратегию против телепатов: нужно действовать по случайному принципу. Ты сам не должен знать своего следующего шага. Ты должен закрыть глаза и бежать вслепую. Проблема состоит в том, как сделать свою стратегию случайной и в то же время приближаться к цели?

— Раньше убийцы пытались найти способ случайного принятия решений, — продолжал Веррик. — В этом им помог генератор случайных чисел. Собственно, он стал обычной практикой убийц. Карманный калькулятор выдает случайную комбинацию цифр, которая помогает принять решение любой степени сложности. Убийца смотрит на свой калькулятор, читает выданную комбинацию цифр и в зависимости от неё принимает то или иное решение. Ни телепат, ни убийца не знают заранее, какая комбинация выпадет.

И все же этого недостаточно. Убийца играет в эту чертову М-игру и проигрывает. Он проигрывает, потому что в эту же игру играют и телепаты, но он один, а их восемьдесят. Он вычисляется статистически. Только один сумел преуспеть в давние времена. Этот убийца сумел добраться до цели. Де Фафл открывал на произвольной странице «Закат и падение Римской империи» Гиббона и довольно сложным образом обрабатывал почерпнутый оттуда материал.

— Пеллиг — это наш выход, — вмешался Мур. — Мы имеем двадцать четыре различные головы. Между ними нет никакого контакта. Все двадцать четыре сидят в отдельном помещении здесь, на Фарбене. Каждый подключен к исполнительному механизму. Через произвольные промежутки времени мы подключаем к Пеллигу произвольно выбранный мозг. В каждой голове уже имеется тщательно разработанная стратегия. Но никто не знает, когда и какой мозг будет подключен к убийце. Телепаты не могут предсказать, что сделает в следующую минуту тело Пеллига.

Бентли был восхищен этим дерзким, сверхлогичным решением.

— Неплохо, — признал он.

— Видишь, — гордо сказал Мур, — Пеллига можно сравнить с неопределенной частицей Гейзенберга. Телепаты могут вычислить его путь до самого Картрайта, но только не его скорость. В какой точке этого пути Кит Пеллиг окажется в следующий момент, никто предсказать не может.

Глава 8

Квартира Элеоноры Стивенс находилась в жилом районе для классифицированных служащих Холма Фарбен и состояла из нескольких хорошо обставленных комнат. Бентли с одобрением осматривал их, пока хозяйка закрывала двери и ходила по квартире, включая свет и убирая по местам разбросанные вещи, которые попадались по пути.

— Я только что сюда переехала, — пояснила она, — поэтому здесь такой беспорядок.

— А где Мур?

— Полагаю, где-то в этом здании.

— Я думал, вы живете вместе.

— Уже нет.

Элеонора повернула регулятор прозрачности стены. Ночное небо, усыпанное сияющими звездами, сверкающие искры автомобилей и контуры Холма поблекли и исчезли.

Элеонора бросила на него косой, смущенный взгляд и сказала:

— По правде говоря, в данный момент я живу одна.

— Извини, — смутился Бентли. — Я не знал.

Элеонора пожала плечами, глаза её блестели, красные губы грустно искривились.

— чертовски печально. После того как ушел Мур, я жила ещё с одним специалистом из лаборатории, его другом. Потом у меня был ещё один, из группы планирования. Не забывай, я была телепаткой. Большинство нетелепатов не хотят жить с телепатами. А в Корпусе я никого не нашла.

— Теперь это в прошлом.

— Конечно. — Она начала расхаживать взад-вперед по комнате, глубоко засунув руки в карманы. Взгляд её внезапно стал грустным и задумчивым. — Наверное, я испортила себе жизнь. Я никогда не представляла, что стану кем-то иным, а не телепатом. Я должна была пройти обучение для работы в Корпусе телепатов или отказаться от своего дара. Но дала подписку, что не претендую на место в рабочих лагерях… У меня нет классификации. Ты это знаешь? Если Веррик меня бросит, я пропала. Я не смогу уже вернуться в Корпус, но не смогу и участвовать в игре с Колесом Фортуны. — Она умоляюще посмотрела на Бентли. — У тебя изменилось мнение обо мне, когда ты узнал, что я одинока?

— Вовсе нет.

— чертовски неприятно чувствовать себя предоставленной самой себе. — Она сделала неопределенный жест. — Я совершенно изолирована. Живу сама по себе. Для меня это очень суровое испытание, Тед. Я вынуждена была уйти с Верриком, потому что это единственный мужчина, с которым я чувствую себя в полной безопасности. Но это оторвало меня от семьи. — Она с грустью посмотрела на Бентли. — Я ненавижу одиночество. Я так боюсь…

— А не надо ничего бояться. Наплюй ты им всем в глаза.

— Я не смогу этого сделать, — пожала плечами Элеонора. — Как можно жить в одиночестве? Тебе обязательно нужен человек, на которого можно было бы положиться, кто-то сильный, кто-то, кто будет о тебе заботиться. Это огромный, равнодушный ко всему мир, совершенно холодный и враждебный, начисто лишенный теплоты. Ты прекрасно знаешь, что он сделает с тобой, если ты потерпишь неудачу.

— Знаю, — кивнул он. — Они таких трамбуют миллионами.

— Мне следовало бы остаться в Корпусе. Но я ненавижу Корпус. Вынюхивать, подслушивать, всегда следить, что происходит у других в голове. Это не настоящая жизнь, люди так не живут. Ты становишься частью коллективного организма. Ты не можешь по-настоящему любить, не можешь по-настоящему ненавидеть. Все, что у тебя есть, — это твоя работа. Да и она не твоя. Я разделяла её с восьмьюдесятью другими наподобие Вейкмана.

— Ты хочешь быть независимой и в то же время боишься этого.

— Я хочу быть самой собой! Но не одинокой! Я ненавижу просыпаться по утрам и видеть, что рядом никого нет. Я ненавижу приходить домой в пустую квартиру. Ужинать в одиночестве, готовить и прибираться только для себя самой. Включать по вечерам весь свет, чтобы разогнать тени. Сидеть и смотреть телевизор. Просто сидеть. Думать.

— Ты ещё молода. Ты к этому привыкнешь.

— Я никогда к этому не привыкну! — Она слабо улыбнулась. — Конечно, я живу лучше многих других. — Элеонора отвела от лица свои пламенные кудри, её глаза были печальными, болезненными и милыми. — С тех пор как мне исполнилось шестнадцать, я жила с очень многими мужчинами. Я даже не могу вспомнить, сколько их вообще было. Я встречалась с ними так же, как встретилась с тобой; на работе, на вечеринках, иногда знакомилась через друзей. Какое-то время мы жили вместе, а затем ссорились. Всегда что-нибудь получалось не так; это никогда не затягивалось надолго. — Её снова охватил прежний страх. — Они уходили! Они какое-то время жили со мной, потом собирали вещички и оставляли меня одну. Или… просто бросали меня.

— И такое случается, — сказал Бентли.

Погруженный в свои мысли, он почти не слышал её.

— В один прекрасный день я обязательно найду кого-нибудь единственного, — горячо заявила она. — Правда? Мне же всего девятнадцать. Я ведь уже хорошо устроилась для девятнадцати лет. Девятнадцать лет это же совсем мало. К тому же Веррик мой покровитель, я всегда могу на него положиться.

Бентли наконец очнулся:

— Ты предлагаешь мне жить вместе?

Она покраснела.

— А ты как?

Он ничего не ответил.

— Что случилось? — резко и взволнованно спросила Элеонора, в её глазах промелькнула настороженность.

— Ты к этому не имеешь никакого отношения.

Он повернулся к ней спиной, подошел к стене и восстановил её прозрачность.

— По ночам Холм очень красив, — угрюмо сказал он. — Когда вот так смотришь на него, то ни за что не догадаешься, что же он представляет собой на самом деле.

— Забудь ты про Холм! — Она снова сделала стену непрозрачной. — Я к этому не имею никакого отношения? Значит, дело в Веррике. Я знаю, дело — в Веррике. Господи, ты пришел в тот день к нам, прижимая к животу свою папку, как спасательный пояс, такой взволнованный! — На её лице промелькнула улыбка. — Ты сиял, как христианин, который наконец-то попал в рай. Ты так долго ждал… и так многого ожидал. В тебе было что-то ужасно притягательное. Я надеялась, что ты будешь с нами.

— Я хотел вырваться из системы Холмов. Мне хотелось чего-то лучшего. Хотелось в Директорат.

— Директорат! — рассмеялась Элеонора. — А что это такое? Абстракция! Из чего, как ты думаешь, состоит Директорат? — Её дыхание участилось, глаза расширились. — Главное — это живые люди, а не учреждения и отделы. Как ты можешь сохранять верность учреждению? Новые люди приходят, старые умирают, лица постоянно меняются. И ты считаешь, что при этом твоя верность сохраняется? С чего бы это? И верность чему? Структуре! Ты верен слову или названию. А вовсе не живому существу из плоти и крови.

— В этом есть что-то большее, — возразил Бентли. — Это не просто кабинеты и письменные столы. Это само по себе что-то собой представляет.

— И что же представляет?

— Это стоит выше любого из нас. Это больше, чем любой человек или группа людей. И в то же время это — каждый из нас.

— Это никто. Если у тебя есть друг, то это определенный человек, а не класс или рабочая группа. Ты же не имеешь в друзьях весь класс четыре-семь, согласен? Если ты ложишься в постель с женщиной, то это какая-то определенная женщина, или я не права? Все остальное во Вселенной изменчиво… подвижно, случайно, это серый дым, который проходит у тебя сквозь пальцы. Единственное, что постоянно, так это люди: твоя семья, твои друзья, любовница, твой покровитель. Ты можешь дотронуться до них, быть близок к ним… вдыхать жизнь, теплую и осязаемую. Пот, кожа и волосы, слюна, дыхание, тело. Вкус, осязание, обоняние, цвета. Боже праведный, это все то, что ты можешь почувствовать! А что имеет смысл, кроме людей? На что ты можешь положиться, если не на своего покровителя?

— Положиться на себя.

— Риз заботится обо мне. Он большой и сильный!

— Он тебе как отец, — сказал Бентли. — А я ненавижу отцов.

— Ты… психопат. С тобой что-то не в порядке.

— Знаю, — согласился Бентли. — Я — больной человек. И чем больше я смотрю на окружающий мир, тем сильнее становится моя болезнь. Я настолько болен, что мне кажется, будто вокруг меня больны все, а я — единственный здравомыслящий человек. Это очень плохо.

— Да, — тихо ответила Элеонора.

— Мне бы хотелось с большим грохотом обвалить всю эту систему. Но мне этого даже не надо делать: она разваливается сама. Кругом все тонкое и пустое. Игры, лотереи — детские игрушки! Все держится на присяге. Продажность, циничность, роскошь и нищета, равнодушие… вопящие телевизоры. Человек идет убивать другого человека, а все аплодируют и с интересом наблюдают. Во что мы верим? Что имеем? Умелых преступников, работающих на влиятельных преступников. Присяги, которые мы даем пластиковым бюстам.

— Бюст — это символ. И это не продается. Это то, что ты не можешь ни продать, ни купить. — Зеленые глаза Элеоноры победно сверкнули. — Ты сам это знаешь, Тед. Это самое ценное, что мы имеем. Обоюдная верность, верность, связывающая покровителя и подопечного, мужчину и любовницу.

— Может быть, и так, — медленно кивнул Бентли. — Верность человека идеалу.

— А что такое идеал?

Но Бентли не смог найти ответа. Какие-то колесики, шестеренки и рычажки у него в голове вдруг застопорились. В его мозгу закружились незнакомые, непонятные мысли, непрошеные и нежеланные, они-то и застопорили весь механизм. Откуда они там появились? Ответа на этот вопрос у него не было.

— Это все, что у нас осталось, — наконец сказал он. — Наши присяги. Наша верность. Это тот цемент, который ещё сдерживает разваливающуюся систему. Но чего это стоит? Насколько это прочно? Все это тоже потихонечку исчезает.

— Неправда! — выдохнула Элеонора.

— Разве Мур верен Веррику?

— Нет! Поэтому мы и расстались. С ним и с его теориями. Он только им и верен, им и Гербу Муру. — Её хорошенькие черты исказила ярость. — Меня тошнит от этого.

— И Веррик неверен своей присяге, — осторожно сказал Бентли. Он попытался оценить реакцию девушки, но её лицо стало каменным и бесцветным. — Не только Мур, не надо все валить на него одного. Он стремится к тому, что может ухватить. Точно так же поступают и все остальные. И Риз Веррик не исключение. Любой из них отбросит в сторону свою присягу, чтобы оттяпать лишний кусок пирога, захватить место получше. Это часть общего стремления наверх, и ничто их не сдержит на этом пути. Когда все карты будут раскрыты, ты сама увидишь, как мало стоит верность.

— Веррик никогда не предаст! Он не допустит падения людей, которые на него положились!

— Он это уже сделал. Он нарушил моральные нормы, когда принимал мою присягу. Ты это сама знаешь, ты в этом тоже замешана. А я присягал, полностью доверяя верховному крупье.

— Господи, — устало сказала Элеонор. — Ты этого никогда не забудешь. Ты злишься, потому что считаешь, что из тебя сделали дурака.

— Это серьезнее, чем ты хочешь представить. Тут проявилось истинное лицо нашей структуры. В один прекрасный день ты сама все поймешь. А я знаю уже сейчас, и готов ко всему. Что ещё можно ждать от общества игр, лотерей и убийц?

— Не надо винить Веррика. Отбор был введен много лет назад, когда система начала руководствоваться М-игрой.

— Веррик даже не собирается следовать правилам Минимакса. Наоборот, он хочет разрушить их своей стратегией с Пеллигом.

— Но это сработает. Разве нет?

— Вполне возможно.

— Так на что же ты жалуешься? Разве это не главное? — Она с жаром схватила его за руку. — Брось, забудь про это. Чёрт, ты слишком много думаешь. Мур слишком много говорит, а ты слишком много думаешь. Наслаждайся жизнью, завтра будет великий день.

Элеонора налила выпивку и поднесла один стакан Бентли.

Он мрачно прикладывался к стакану, а она пристроилась рядом на диване. Её темно-рыжие волосы поблескивали в полумраке. Элеонора поджала под себя ноги. Две свинцового цвета точки на её висках стали уже менее заметными, но ещё не пропали. Прижавшись к Бентли, она тихо спросила:

— Скажи мне, ты останешься с нами?

Какое-то время Бентли хранил молчание.

— Да, — в конце концов сказал он.

— Слава богу, — выдохнула Элеонора. — Я очень рада.

Бентли подался вперед и поставил свой стакан на низенький столик.

— Я поклялся, я принял присягу Веррику. У меня нет выбора, разве что нарушить клятву и сбежать от него.

— Такое тоже делают.

— Я никогда не нарушал присягу. Я уже давно по горло был сыт Лирохвостом, но никогда не пытался сбежать. А мог бы рискнуть. И меня бы поймали и убили. Я принял закон, который дает право покровителю распоряжаться жизнью и смертью подопечного. Но не думаю, что покровитель или подопечный имеют право нарушать присягу.

— Кажется, ты говорил, что и это разваливается.

— Разваливается. Но я не собираюсь помогать этому процессу.

Элеонора поставила стакан и обвила его шею своими нежными руками.

— Как ты жил раньше? Что делал? У тебя было много женщин?

— Немного.

— А какими они были?

— Разными, — пожал плечами Бентли.

— Они были хорошенькими?

— Наверное.

— А кто была последней?

Тед мысленно вернулся в прошлое.

— Это было несколько месяцев назад. Девушка класса семь-девять по имени Джулия.

Зеленые глаза Элеонор внимательно следили за ним.

— Расскажи мне, какой она была?

— Маленькая. Хорошенькая.

— Совсем как я?

— У тебя волосы красивее. — Он притронулся к мягким, темно-рыжим волосам девушки. — У тебя очень красивые волосы. И глаза. — Он крепко прижал её к себе и не отпускал. — Ты очень милая.

Девушка зажала в своих маленьких кулачках талисманы, висевшие у неё на груди.

— Все так и получилось. Удача, большая. Большая удача. — Она наклонилась и поцеловала его в губы. Какое-то время её лицо оставалось перед его глазами, а потом она со вздохом отстранилась. — Все будет хорошо. Все мы будем вместе работать и не расстанемся.

Бентли промолчал.

Элеонора закурила сигарету. Потом сложила руки на груди, вздернула подбородок и с серьезным видом посмотрела на него.

— Ты далеко пойдешь, Тед. Веррик о тебе высокого мнения. Вчера я так испугалась за тебя! Когда ты начал все это говорить. Но ему понравилось. Он тебя уважает; он считает, что в тебе что-то есть. И он прав! В тебе действительно есть что-то своеобразное и сильное. — Она возвела глаза вверх. — Как бы мне хотелось прозондировать твой мозг. Но это ушло. Ушло безвозвратно.

— Интересно, понимает ли Веррик, чем ты для него пожертвовала?

— У Веррика есть дела поважнее. — В её голосе внезапно появилось воодушевление. — Возможно, уже завтра мы вернемся обратно! Все будет, как и прежде, так, как ты и хотел. Разве это не чудесно?

— Думаю, да.

Элеонора положила сигарету и поцеловала его.

— Ты действительно остаешься с нами? Ты и вправду поможешь действовать Пеллигу?

— Да, — слегка кивнул Бентли.

— Значит, все просто замечательно. — Она жадно заглянула ему в лицо, в полумраке её глаза пламенели от возбуждения. Её дыхание стало частым и прерывистым, он ощущал её аромат. — Квартира хорошая. Вполне достаточно места. У тебя много вещей?

— Не очень, — ответил Бентли. Он вдруг почувствовал какую-то тяжесть в груди. — Все прекрасно.

С довольным видом Элеонора соскользнула с дивана и залпом осушила свой стакан. Она выключила лампу и, счастливая, легла рядом с ним. В темноте горела сигарета, оставленная в медной пепельнице, и этот слабый огонек отражался на её волосах и губах. В сумраке комнаты четко выделялись темные соски девушки. Бентли, возбужденный её телом, привлек Элеонору к себе…

Они лежали среди смятых одежд, удовлетворенные и расслабленные, их тела были влажными от любовных утех. Элеонора протянула обнаженную руку, чтобы взять то, что осталось от сигареты. Она поднесла окурок к губам, и он почувствовал исходящий от неё странный аромат сексуального удовлетворения.

— Тед, — прошептала она спустя некоторое время, — я подхожу тебе? — Она слегка приподнялась. — Я знаю, что я немного… маленькая.

— Ты прекрасна, — рассеянно ответил он.

— А может, тебе бы хотелось вернуться к кому-нибудь из прошлого? — Не дождавшись ответа, она продолжила: — Я, наверное, не очень хороша для этого.

— Все хорошо. Ты превосходна. — Его голос был невыразительным. — То, что надо.

— Тогда что же не так?

— Ничего, — ответил Бентли. Он поднялся с дивана. — Я просто устал. Думаю, пора спать. — Внезапно его голос обрел твердость. — Как ты сказала, завтра будет великий день!

Глава 9

Когда оператор видеосвязи сообщил, что по закрытому каналу получен вызов с корабля, Леон Картрайт завтракал вместе с Ритой О'Нейл и Питером Вейкманом.

— Извините, — сказал капитан Гровс, когда они посмотрели друг другу в лицо через миллиарды миль космического пространства. — Вижу, у вас сейчас утро. Вы все ещё в этом старом синем халате.

Лицо капитана было бледным и осунувшимся. Изображение плыло, слишком большое расстояние заставляло его колебаться и меркнуть.

— Где вы сейчас находитесь? — тихо, с запинкой спросил Картрайт.

— В сорока астрономических единицах от вас, — ответил Гровс. Облик Картрайта его поразил, но он не знал, насколько в этом виноваты искажения дальней связи. — Вскоре мы войдем в неисследованную зону. Я уже перешел от навигационных карт к данным Престона.

Корабль, возможно, уже проделал половину пути. Пламенный Диск, если он, конечно, существует, имел орбиту с радиусом в два раза большим, чем у орбиты Плутона. Орбита девятой планеты являлась границей обжитого пространства; за ней простиралась бесконечная даль, о которой мало что было известно, но имелось множество предположений. Очень скоро корабль пройдет мимо последнего сигнального буя и покинет мир, обжитый людьми.

— Кое-кто из нашей группы хочет вернуться, — сказал Гровс. — До них дошло, что они покидают освоенную часть Солнечной системы. Они ещё могут оставить корабль. Если они не сделают этого сейчас, то им придется лететь до конца.

— И сколько таких?

— С десяток. Или больше.

— Вы сможете обойтись без них?

— У нас останется больше продовольствия и других припасов. Конклин и его девушка Мари остаются. Старый столяр Джерети. Японские оптики. Наш техник-ракетчик… Думаю, справимся.

— Если это не угрожает безопасности корабля, то пусть возвращаются.

— Я ещё не поздравил вас, — сказал Гровс.

— Поздравить меня? А! Спасибо.

— Мне бы хотелось пожать вам руку, Леон. — Гровс поднес свою большую ладонь к экрану видеосвязи, Картрайт сделал то же самое, и их руки как бы соприкоснулись. — Ваши приверженцы на Земле, конечно, уже это сделали.

У Картрайта дернулась щека.

— Дела плохи, Гровс. Мне все это кажется каким-то кошмаром, от которого я никак не могу пробудиться.

— Кошмаром! Вы имеете в виду убийцу?

— Именно, — поморщился Картрайт. — Полагаю, он уже на пути сюда. Я сижу здесь и жду, когда он появится.

Окончив сеанс связи, Гровс вызвал в рубку управления Конклина и Мари и бесстрастно сообщил:

— Картрайт разрешил покинуть корабль тем, кто пожелает. С ними вопрос решен. За обедом я сделаю объявление.

Он указал на огонек, вспыхнувший на пульте управления:

— Видите, эта ржавая стрелка начала двигаться? Этот индикатор включился впервые за всю историю корабля.

— Мне это ни о чем не говорит, — признался Конклин.

— Это сигнал автомата. Можно включить звук, и тогда вы сразу поймете, что это такое. Это означает, что мы достигли конца обжитого пространства. Ни один корабль не пересекал этот предел, кроме научных экспедиций, преследовавших теоретические цели.

— Когда мы достигнем Диска, — восторженно воскликнула Мари, — этот рубеж уже не будет иметь смысла!

— Экспедиция восемьдесят девятого года ничего не нашла, — неуверенно заметил Конклин. — А у них были все документы Престона, все, что от него остались.

— Может быть, Престон столкнулся с необычайно крупным космическим змеем, — полушутя — полусерьезно сказала Мари. — Вдруг он и нас сожрет, как это рассказывают в народных легендах.

Лицо Гровса оставалось непроницаемым.

— Я продолжу заниматься навигацией, — сказал он. — А вы вдвоем проследите за погрузкой в спасательный бот, чтобы все желающие покинули корабль. Вы оба живете в трюме?

— Вместе с остальными, — подтвердил Конклин.

— Когда отойдет спасательный бот, вы, возможно, захотите перебраться в каюту. Большинство из них опустеет, выбирайте любую. — Гровс помрачнел и добавил: — Боюсь, опустеет бо́льшая часть корабля.

Это помещение раньше было лазаретом. Они вдвоем тщательно подмели и вычистили каждый его дюйм. Мари вымыла потолок и стены, протерла пол и тщательно пропылесосила вентиляционные решетки.

— А здесь не так уж и много грязи, — весело заметила она Конклину, когда выбрасывала собранный мусор в контейнер.

— Это помещение предназначалось для больных.

— Если корабль успешно сядет, то мы сможем первое время пожить здесь. Это лучше, чем возвращаться обратно на Землю. — Мари устало упала на узкую железную койку и сбросила сандалии. — У тебя есть сигарета? Мои кончились.

Конклин задумчиво протянул ей свою пачку.

— Как-нибудь все устроится.

С удовольствием затянувшись, Мари откинулась на койку и закрыла глаза.

— Здесь так тихо, — сказала она. — Никто не кричит в коридоре.

— Даже слишком тихо. Я все не прекращаю думать о том, что нас ждет там. Безлюдная планета. Граница Солнечной системы. Господи! Холод. Он будет там повсюду. Холод, тишина, смерть… а то и что-нибудь похуже.

— Не думай об этом. Мы будем трудиться.

— Когда дошло до дела, то мы оказались не такими уж и фанатиками. Идея представлялась неплохой: десятая планета для каждого желающего эмигрировать. Но теперь, когда мы уже на пути туда…

— Ты злишься на меня? — беспокойно спросила Мари.

— Я злюсь на всех нас. Половина группы уже сбежала. Я злюсь, потому что Гровс сидит в рубке и прокладывает курс, опираясь не на точные данные, а на фантазии сумасшедшего. Я злюсь, потому что это старый, потрепанный рудовоз, который готов развалиться. Я злюсь, потому что мы прошли последний буй и оказались на пути, по которому до нас следовали только мечтатели и сумасшедшие.

— А мы кто? — тихо спросила Мари.

— В ближайшие дни станет ясно.

Мари приподнялась и робко взяла его за руку.

— Даже если мы и не доберемся до цели, здесь ужасно хорошо.

— Здесь? В этой клетке? В этой келье?

— Ну да. — Она серьезно посмотрела на него. — Это то, чего мне все время хотелось. Когда я бесцельно слонялась, переезжая с места на место. Переходя из одних рук в другие. Я не хотела быть девушкой для развлечений… но и не знала, чего же хочу на самом деле. Теперь я думаю, что поняла это. Возможно, мне не следовало бы об этом говорить… ты опять рассердишься. У меня есть талисман, который должен приворожить тебя ко мне. Мне помогла его сделать Джанет Сибли, а она знает в этом толк. Я хочу, чтобы ты безумно меня любил.

Конклин улыбнулся и наклонился, чтобы поцеловать её.

Внезапно, не издав ни звука, девушка исчезла. Всю каюту заполнило белое ослепительное пламя. Ничего не осталось, только это белое пламя, накрывшее все. Вселенная белого сверкания, которое поглотило все формы и очертания, которое ничего вокруг не оставило.

Он отпрянул назад, споткнулся и упал в объятия моря света. Он заплакал, жалостливо закричал, куда-то пополз, старался за что-то ухватиться, застонал. Он безуспешно искал что-нибудь твердое, но вокруг было только фосфоресцирующее море.

И тут раздался голос.

Он зародился где-то глубоко внутри него и необузданной волной вырвался на поверхность. Сила этого голоса поразила его. Конклин ползал по полу и что-то бормотал, потом, ошеломленный и беспомощный, скрючился, как эмбрион, растекся, как протоплазма. Голос гремел внутри и вокруг него. Мир звука и света совершенно уничтожил его. Он сам себе казался жалкой кучкой мусора, развалиной, лишенной жизненной энергии.

— Земной корабль, — сказал голос. — Куда ты следуешь? Почему ты здесь?

Звук сотрясал Конклина, беспомощно лежавшего в пене ослепительного света. Голос так же, как и свечение, плавал в воздухе, пульсирующая масса необузданной энергии безжалостно обрушилась на человека со всех сторон.

— Вы вышли за пределы своей системы, — эхом гремел голос в опустошенной голове. — Вы вышли во внешний мир. Вы это понимаете? Это промежуточное пространство, пустота между вашей системой и моей. Для чего вы забрались так далеко? Каковы ваши цели?

А в рубке управления Гровс отчаянно боролся с охватившим его тело и мозг потоком неистовства. Он навалился на штурманский стол, инструменты и карты рассыпались, как искры, в разные стороны. Голос продолжал хрипло звучать в его голове. Он говорил без пауз, в нем слышались высокомерие и безграничное презрение к существам, к которым он обращался.

— Ничтожные земляне, забравшиеся сюда, возвращайтесь в свою систему. В свой маленький упорядоченный мир, в свою цивилизацию. Держитесь подальше от незнакомых вам краев! Держитесь подальше от мрака и чудовищ!

Гровс с трудом добрался до люка и на ощупь выбрался из рубки в коридор. Голос зазвучал снова, неотвратимый удар страшной силы, который прижал капитана к переборке.

— Я вижу, вы ищете десятую планету вашей системы, легендарный Пламенный Диск. Зачем вы ищете её? Зачем она вам?

Гровс затрясся от ужаса. Теперь он знал, что это такое. Голоса, предсказанные в книге Престона. Гровса охватила безумная надежда. Голоса, которые ведут… Он открыл рот, чтобы заговорить, но гремящий голос яростно его оборвал:

— Пламенный Диск — это наш мир. Это мы привели его сквозь пространство в эту систему. Это мы его запустили, чтобы он вращался до бесконечности вокруг вашего Солнца. У вас нет на него никаких прав. Каковы ваши цели? Мы хотим знать.

Гровс попробовал направить свои мысли наружу. Ему хотелось передать все свои надежды, планы, все нужды расы, острые желания всего человечества…

— Возможно, так оно и есть, — отозвался голос. — Мы обдумаем и проанализируем ваши мысли… и ваши подсознательные побуждения. Мы должны быть осторожны. Если возникнет необходимость, мы можем испепелить ваш корабль. — Последовала непродолжительная пауза, затем голос задумчиво добавил: — Но это, по крайней мере пока, может подождать. Нам нужно время.

Гровс нашел видеорубку. Он заковылял к передатчику, который казался расплывчатой тенью за границами белого пламени. Его пальцы нащупали тумблер питания; связь заработала.

— Картрайт, — выдохнул он.

Сигнал помчался сквозь космос к Директорату, ретранслируясь сначала на Плутоне, а затем на Уране. Следуя от планеты к планете, он направлялся прямо в главный офис в Батавии.

— У нас были свои соображения, чтобы поместить Пламенный Диск именно сюда, — продолжал мощный голос. Он помолчал, как будто в это время консультировался с невидимыми компаньонами. — Контакт между нашими расами мог бы привести к новому уровню культурной интеграции… — После небольшой паузы он добавил: — Но мы должны…

Гровс подался к видеоэкрану. Изображение было очень слабым, и ослепленный капитан не смог его разглядеть. Он горячо молился, чтобы сигнал дошел до пункта назначения, чтобы там, в Батавии, Картрайт увидел то, что видит он, услышал бы этот жуткий голос, который слышит он, понял бы ужасные и в то же время обнадеживающие слова.

— Мы должны изучить вас, — продолжал голос. — Нам нужно узнать вас получше. Мы не будем принимать скоропалительных решений. Пока ваш корабль добирается до Пламенного Диска, мы придем к окончательному решению. Мы рассмотрим и решим: уничтожить ли вас или довести до Пламенного Диска, дабы ваша экспедиция успешно завершилась.

Риз Веррик принял срочный вызов оператора видеосвязи.

— Пошли со мной, — сказал он Гербу Муру. — Перехват передачи с корабля Картрайта. Передача шла на Батавию, что-то важное.

Усевшись перед экраном, Веррик и Мур с изумлением принялись наблюдать невероятную сцену. Среди бушующего пламени крохотная фигурка Гровса, казалось, уменьшилась до размеров беспомощного насекомого, борющегося с бушующим вокруг него безумством неукротимой энергии. А из динамика над экраном гудел мощный громовой голос, искаженный и приглушенный миллионами миль космического пространства.

— …наше предупреждение. Если вы проигнорируете нашу дружескую попытку провести ваш корабль, если вы попробуете начать самостоятельно прокладывать курс, то мы не можем ничего обещать …

— Что это? — прохрипел побледневший Веррик. — Это подделка? Они нашли наш «жучок» и решили подурачить нас? — Он вздрогнул. — Или же это действительно…

— Замолчите, — прервал его Мур. Он начал шарить взглядом по сторонам. — Есть ещё одна запись?

Веррик растерянно кивнул.

— Господи, с чем же это мы столкнулись? — пробормотал он. — Все эти слухи и легенды о таинственных существах… Я никогда им не верил. Я никогда не допускал, что это может оказаться правдой!

Мур, внимательно следивший за записью, резко повернулся к Веррику:

— Вы считаете, что это проявление сверхъестественных сил?

— Это иная цивилизация. — Голос Веррика дрожал от благоговейного ужаса. — Это невероятно. Мы вошли в контакт с иной расой.

— «Невероятно» — это правильно, — язвительно заметил Мур.

Как только экран погас, Мур схватил записи и со всех ног бросился в Публичную информационную библиотеку Холма Фарбен.

Через час из Центра исследований игр в Женеве пришел результат анализа. Мур схватил отчет и помчался к Ризу Веррику.

— Взгляните-ка. — Мур положил отчет на стол Веррика. — Мы кое-кого схватили за руку, только вот я ещё не выяснил кого.

— Что это такое? — в замешательстве заморгал Веррик. — Что здесь говорится? Этот голос…

— Это Джон Престон, — с нажимом заявил Мур. — Когда-то он начитал для записи текст своего «Единорога». Эта запись хранится в библиотеке. Проведен сравнительный анализ. Полное совпадение, в этом нет никакого сомнения.

— Не понимаю, — с дурацким видом признался Веррик. — Объясни.

— Там Джон Престон. Он ожидал этот корабль и теперь вошел с ним в контакт. Он доведет корабль до Диска.

— Но Престон же умер сто пятьдесят лет назад!

— Не надо себя обманывать, — колко засмеялся Мур. — Как можно скорее откройте его саркофаг, и вы все поймете. Джон Престон до сих пор жив.

Глава 10

Макмиллановский робот ходил по проходу и собирал билеты. За бортом высоко в небе сияло солнце, отражаясь от сверкающего корпуса стройного межконтинентального ракетного лайнера. Внизу раскинулся синий Тихий океан, вечная поверхность света и цвета.

— Приятно смотреть, — сказал молодой человек с волосами цвета соломы сидящей рядом миловидной девушке. — Я имею в виду океан. Как он сливается с небом. Земля, наверное, самая прекрасная планета в системе.

Девушка сняла телеочки, заморгала от света и посмотрела в окно.

— Да, очень мило, — смущенно признала она.

Это была очень молодая девушка, она ещё не дотягивала до восемнадцати. Её грудь была маленькой и округлой, волосы вьющиеся и короткие, их темно-оранжевый ореол (последний писк моды) окружал стройную шею и милое личико. Она покраснела и поспешно нацепила телеочки.

Безобидный молодой человек с бесцветными глазами достал золотистую пачку сигарет, вынул одну, затем вежливо протянул пачку девушке.

— Спасибо, — поблагодарила она грудным голосом, выуживая сигарету пальцами с покрытыми красным лаком ногтями. — Спасибо, — повторила она, когда он поднес к кончику сигареты золотую зажигалку.

— Куда вы летите? — поинтересовался молодой человек.

— В Пекин. Думаю, что получу место на Холме Сун. Я получила от них приглашение на собеседование. — Она указала на свою миниатюрную сумочку. — Оно у меня где-то там. Может быть, вы взглянете и объясните мне, что там сказано? Мне трудно разобраться во всех этих юридических терминах. — Она тут же добавила: — Конечно, когда мы прибудем в Батавию, Уолтер сможет…

— Вы классифицированы?

Девушка залилась краской.

— Да, класс одиннадцать-семьдесят шесть. Класс невысок, но и это играет роль. — Она поспешно стряхнула пепел с расшитого шелкового шейного платка. — Я получила классификацию всего лишь в прошлом месяце.

Немного поколебавшись, она спросила:

— А вы классифицированы? Я знаю, что некоторые люди иногда очень нервно относятся к таким вопросам, особенно те, кто не…

— Класс пятьдесят шесть-три, — указал молодой человек на свой рукав.

— Вы такой… раскованный.

Молодой человек рассмеялся бесцветным смехом.

— Возможно, так оно и есть на самом деле. — Он покровительственно поглядел на девушку. — Как вас зовут?

— Маргарет Ллойд. — Она застенчиво опустила глаза.

— А я Кит Пеллиг, — представился молодой человек, и его голос был чуть выше и суше, чем прежде.

На какое-то мгновение девушка задумалась.

— Кит Пеллиг? — Она наморщила свой лобик. — Мне кажется, я где-то уже слышала это имя.

— Может быть. — В его бесцветном голосе проскочили веселые нотки. — Однако это не важно. Не беспокойтесь.

— Меня всегда раздражает, когда я не могу что-нибудь вспомнить. — Теперь, когда она знала имя молодого человека, можно было разговаривать более откровенно. — Я бы не получила свою классификацию, если бы не жила с очень важным человеком. Он встретит меня в Батавии. — На её хитроватом личике отразилась гордость, смешанная со скромностью. — Уолтер все для меня устроил. Иначе меня не пригласили бы на эту работу.

— Очень мило с его стороны, — согласился Кит Пеллиг.

К ним подошел робот и протянул свой захват в ожидании билетов. Маргарет Ллойд поспешно отдала ему билет, Кит Пеллиг сделал то же самое.

— Приветствую тебя, братец, — загадочно сказал он, когда робот прокомпостировал и вернул билет.

После того как робот отошел от них, Маргарет Ллойд спросила:

— А куда направляетесь вы?

— В Батавию.

— По делам?

— Назовем это «по делам», — с холодной улыбкой согласился Пеллиг. — После того как я там пробуду некоторое время, вполне возможно, стану называть это развлечением. Мои взгляды меняются.

— Вы говорите как-то непонятно, — озадаченно заметила девушка, все больше удивляясь странностям молодого человека.

— Да, иногда мне даже самому трудно догадаться, что я скажу или сделаю в следующее мгновение. Бывают случаи, когда мои поступки удивляют меня самого и я никак не могу их объяснить. — Пеллиг загасил сигарету и тут же закурил новую; ироническая улыбка сошла с его лица, и оно стало серьезным и озабоченным. — Жизнь хороша, если не спасуешь.

— Что вы хотите этим сказать? Я никогда не слышала ничего подобного.

— Это фраза из древнего манускрипта. — Пеллиг смотрел мимо неё в широкое окно на раскинувшийся внизу океан. — Скоро уже прибудем. Давайте поднимемся в бар, и я угощу вас выпивкой.

Маргарет Ллойд охватили страх и возбуждение.

— А это ничего, что я живу с Уолтером, ну и все такое?..

— Все нормально, — ответил Пеллиг, вставая. Он двинулся по проходу, глубоко засунув руки в карманы. — Я куплю вам даже два стаканчика. Учитывая то, что я теперь знаю, кто вы такая.

Питер Вейкман залпом допил томатный сок, передернул плечами и подвинул данные анализа через стол к Картрайту.

— Это действительно Престон, а не какое-то там сверхъестественное существо из другой системы.

Картрайт непослушными пальцами крутил кофейную чашку.

— Я не могу в это поверить.

Рита О'Нейл дотронулась до его руки:

— Он говорит об этом в своей книге. Он собирался быть там, чтобы провести нас туда. Голоса.

— Меня больше интересует кое-что другое, — задумчиво сказал Вейкман. — За несколько минут до нашего запроса в Информационную библиотеку поступил аналогичный запрос.

— Что это может значить? — встрепенулся Картрайт.

— Не знаю. Они предоставили отрывки аудиовидеозаписей для проведения анализа. Это примерно тот же самый материал, что и наш. Но мне отказались ответить, от кого пришел запрос.

— Вы можете что-нибудь сказать по этому поводу? — неуверенно спросила Рита О'Нейл.

— Во-первых, они определенно знают, кто прислал этот первый запрос. Но не хотят говорить. Это сразу наводит на множество мыслей. Я подумываю послать туда парочку телепатов, чтобы прозондировать мозг тех, кто принимал запрос.

— Забудьте об этом, — нетерпеливо махнул рукой Картрайт. — У нас с вами есть дела поважнее. Есть какие-нибудь новости о Пеллиге?

— Только то, что он предположительно покинул Холм Фарбен.

Лицо Картрайта передернулось.

— И вы не смогли обнаружить его?

Рита успокаивающе сжала его запястье:

— Они обнаружат его, как только он появится в охраняемой зоне. Пока его там нет.

— Ради всего святого! Неужели вы не можете выйти ему навстречу и там поймать его? Вы что, собираетесь сидеть здесь и ждать, когда он появится? — Картрайт устало покачал головой. — Извините, Вейкман. Я знаю, что мы уже сотни раз обсуждали это.

Вейкман смутился, но никак не из-за себя. Он смутился из-за поведения Леона Картрайта. За последние дни, с того момента, как тот стал верховным крупье, с ним произошли разительные перемены, и не в лучшую сторону. Картрайт сидел и крутил в руках свою кофейную чашку — сгорбленный, пожилой, насмерть перепуганный человек. Его лицо было темным и помятым от усталости. Бледные глаза озабоченно блестели. Он снова и снова пытался заговорить, но передумывал и погружался в темное облако молчания.

— Картрайт, — мягко сказал Вейкман, — вы плохо выглядите.

— Сюда идет человек, который собирается убить меня, не таясь, средь бела дня, с одобрения всей системы. Весь мир сидит и приветствует убийцу, не сводит глаз с экранов телевизоров. Они смотрят и ждут результатов. Ждут победителя этого… национального вида спорта. И что, полагаете вы, я при этом должен испытывать?

— Это всего лишь один человек, — спокойно сказал Вейкман. — У него не больше сил, чем у вас. За вашей спиной стоит целый Корпус телепатов и все ресурсы Директората.

— Если мы остановим этого, то появится другой. Бесконечный поток.

— Каждый верховный крупье сталкивается с этим, — поднял брови Вейкман. — Мне казалось, что вы хотите остаться в живых только до того момента, пока ваш корабль не будет в безопасности.

Серое измученное лицо Картрайта послужило ему ответом.

— Я хочу остаться в живых. Что в этом такого? — Картрайт выпрямился и постарался унять дрожь в руках. — Конечно, вы во всем правы. — Он слабо, почти извиняющеся улыбнулся. — Но попробуйте влезть в мою шкуру. Вы имеете дело с убийцами всю свою жизнь. А для меня это внове. Я был обычным маленьким безымянным человеком, о котором никто ничего не знал. А теперь я сижу, как под тысячью прожекторов. Прекрасная цель… — Он повысил голос: — И меня пытаются убить! Скажите, ради бога, какова ваша стратегия? Что вы собираетесь предпринять?

«Он совершенно перепуган, — подумал Вейкман. — Он совсем расклеился. Он уже больше не думает о своем корабле. А ведь именно из-за него он и пришел сюда».

В его мысли вторгся Шеффер; он сидел за своим письменным столом в другом конце Директората и был связным между Вейкманом и Корпусом телепатов:

«Настало время убрать его отсюда. Хотя я и не думаю, что Пеллиг уже близко, но, учитывая, что всем руководит Веррик, мы должны исключить любые возможности».

«Согласен, — послал ответную мысль Вейкман. — В любой другой момент Картрайт сошел бы с ума от радости, узнав, что Джон Престон жив. Сейчас он почти не обратил на это внимания. Но он уверен, что корабль достиг цели».

«Вы верите в существование Пламенного Диска?»

«Теперь в этом нет сомнений. Но для нас это не имеет значения. По-видимому, для Картрайта тоже. Он решил стать верховным крупье, чтобы обезопасить свой корабль на пути к Пламенному Диску. Но теперь, попав в переделку, он видит только одно — смертельную ловушку для себя».

Вейкман повернулся к Картрайту и уже вслух сказал:

— Хорошо, Леон. Готовьтесь, мы увезем вас отсюда. У нас ещё уйма времени. Никаких сообщений о появлении Пеллига пока не поступало.

Картрайт заморгал и в недоумении посмотрел на Вейкмана:

— Отсюда? Я думал, что защитная комната, которую соорудил Веррик…

— Веррик предполагает, что вы ею воспользуетесь, поэтому он и попробует проникнуть туда в первую очередь. Мы увезем вас с Земли. Корпус выбрал для вас одно чудесное местечко на Луне. Оно зарегистрировано как психооздоровительный курорт. Там защита более серьезная, чем та, что устроил Веррик здесь, в Батавии. Пока Корпус разбирается с Пеллигом, вы будете в двухстах тридцати девяти тысячах миль отсюда.

Картрайт растерянно посмотрел на Риту О'Нейл:

— Что мне делать? Соглашаться?

— Здесь, в Батавии, — продолжал Вейкман, — каждый час совершает посадку сотня кораблей. Тысячи людей перебираются с острова на остров. Это самое населенное место во всей Вселенной. Господи, это же функциональный центр системы девяти планет! А на Луне людей можно пересчитать по пальцам. Наш курорт расположен в стороне от других поселений. Устроители купили кусок Луны в непопулярной зоне. Вы будете окружены тысячами миль мертвого безвоздушного пространства. Если Кит Пеллиг сможет выследить вас и отправится туда же, то его фигуру в неуклюжем скафандре Парли, со счетчиком Гейгера, радаром и прочими приспособлениями обнаружить, я думаю, не составит труда.

Вейкман пробовал пошутить, но Картрайт даже не улыбнулся.

— Другими словами, вы не можете защитить меня здесь. Вейкман вздохнул:

— На Луне мы сможем защитить вас более надежно. Там очень мило. Мы все предусмотрели. Вы сможете там купаться, заниматься спортом, принимать солнечные ванны, отдохнуть и выспаться. Если хотите, то до окончания всей этой кутерьмы мы погрузим вас в летаргический сон.

— Боюсь, что я от него уже не очнусь, — угрюмо сказал Картрайт.

Это было похоже на разговор с ребенком. Перепуганный беспомощный старик уже не внимал никаким доводам. Он был охвачен упрямством и страхом. Вейкману чертовски хотелось поскорей покончить со всем этим и пропустить стаканчик. Он встал и посмотрел на часы.

— Мисс О'Нейл отправится с вами. — Он постарался, чтобы его голос прозвучал убедительно и твердо. — Я тоже. Вы сможете вернуться на Землю, как только того захотите. Но я предлагаю, чтобы вы осмотрелись там и только после этого приняли какое-то решение.

Картрайта охватили мучительные сомнения.

— Вы сказали, что Веррик ничего не знает об этом месте? Вы в этом уверены?

«Будет лучше сказать ему, что уверены, — донеслась до Вейкмана мысль Шеффера. — Ему нужна уверенность. Сейчас не стоит рассказывать ему статистику».

— Мы уверены, — вслух произнес Вейкман, и это была хладнокровная ложь.

«Надеюсь, мы поступаем правильно, — мысленно сказал он Шефферу. — Возможно, Веррику известно про это убежище. Но если все пойдет так, как задумано, Пеллиг никогда не сможет выбраться из Батавии».

«А если сможет?» — пришел ему скептический вопрос.

«Такого не должно случиться. Это ваша работа — остановить убийцу. Я не слишком-то волнуюсь, но готовиться нужно ко всему…»

Бар межконтинентального лайнера был шикарным и блестел хромированными деталями. Кит Пеллиг стоял и ждал, пока мисс Ллойд не устроилась в глубоком кресле, положив руки на пластиковую столешницу. После этого он уселся напротив.

— Что случилось? — спросила девушка. — Что-то не так?

— Все нормально. — Пеллиг мрачно изучал меню. — Что будешь пить? Давай сделаем это быстренько: мы уже почти приехали.

Мисс Ллойд почувствовала, как у неё начали пылать щеки. Симпатичный молодой человек стал мрачным и угрюмым; у неё появилось непреодолимое желание выскочить отсюда, бегом спуститься вниз и занять свое место. Он вел себя отвратительно, оскорбительно и гадко… но глубоко гнездившийся страх не позволил ей сбежать, поэтому она стала покорной и тихой.

— Какому Холму вы давали присягу? — робко спросила она.

Ответа не последовало.

— Что желаете, сэр или мадам? — подскочил к ним официант — робот.

В голове Пеллига сейчас распоряжался Тед Бентли. Он заказал бурбон с содовой для себя и «Тома Коллинза»[1] для Маргарет Ллойд. Он едва заметил, как робот поставил перед ними два стакана, машинально расплатился и начал пить маленькими глотками.

Мисс Ллойд несла обычную девичью чепуху; она была возбуждена, глаза её блестели, зубы сверкали белизной, оранжевые волосы пылали, как пламя свечи. Но мужчине напротив на все это было наплевать. Бентли заставил пальцы Пеллига поставить бурбон на стол. Покручивая стакан, он продолжал раздумывать.

Пока он размышлял, переключился механизм. Мгновенно и бесшумно он вернулся в лабораторию на Холме Фарбен.

Он испытал шок. Зажмурившись, он вцепился в металлическое кольцо, обхватывающее его тело и служащее для поддержки и фокусировки сознания. На видеоэкране перед ним продолжала разыгрываться сцена, участником которой он только что был. Изображение передавалось по каналу видеосвязи на Холм Фарбен. Миниатюрная Маргарет Ллойд сидела напротив миниатюрного Кита Пеллига в миниатюрном баре. Из динамика тихо доносилась болтовня мисс Ллойд.

— Кто в нем? — нетвердо спросил Бентли.

Он начал вылезать из защитного кольца, но Герб Мур толкнул его обратно.

— Не двигайся! Ты рискуешь оставить половину мозгов там!

— Я только что оттуда. Могу отдохнуть.

— Ты вполне можешь оказаться следующим. Сиди спокойно, пока не отключится твоя фокусирующая система, тогда ты и выберешься из кольца.

В этот момент загорелась четвертая слева кнопка в третьем ряду. На экране новый оператор уже принялся за работу, переход произошел без всякого перерыва. Бентли заметил, что в первый момент оператор испытал шок и Пеллиг разлил свой бурбон.

Мисс Ллойд мгновенно оборвала болтовню.

— С вами все в порядке? — спросила она тело Пеллига. — Вы как-то… побледнели.

— Все нормально, — пробормотало тело Пеллига.

— Прекрасно работает, — сказал Мур Теду. — Это твой приятель Ал Дэвис.

Бентли запомнил расположение светящихся кнопок на пульте.

— А какая из кнопок относится к тебе, Мур? — спросил он.

Мур проигнорировал вопрос.

— Твой индикатор загорится на несколько мгновений раньше, чем ты окажешься в его теле, — сказал он. — Следи за ним внимательно. Если отвлечешься, то можешь обнаружить себя стоящим под пальмой в окружении целой армии телепатов.

— Или мертвым, — сказал Бентли. — И что случится, если я выйду из этих «музыкальных стульев»?[2]

— Тело не будет уничтожено. Оно должно добраться до Картрайта и убить его.

— Твоя лаборатория уже сконструировала второго андроида, — сказал Бентли. — Если этот будет уничтожен, вы сразу же представите Конвенту Отбора другого.

— Если что-то случится, мы вытащим сюда оператора до того, как тело Пеллига будет уничтожено. Можешь подсчитать, каковы твои шансы находиться в нем именно в этот момент. Одна двадцать четвертая, умноженная на сорок процентов вероятности провала.

— Ты действительно тоже входишь в группу операторов?

— Точно так же, как и ты.

Мур направился к выходу, и Бентли спросил вдогонку:

— А что происходит с моим телом, пока мое сознание находится там?

— Как только твое сознание меняет тело, начинает работать этот агрегат. — Мур жестом обвел наполненную аппаратурой камеру. — Все эти устройства помогают поддерживать жизнь в твоем теле: снабжают воздухом, пищей, водой, следят за кровяным давлением, биением сердца, дыханием, обменом веществ. В общем, обеспечивают тело всем необходимым.

Замок камеры щелкнул. Бентли остался в полном одиночестве.

На экране Ал Дэвис покупал девушке вторую порцию выпивки. Ни он, ни мисс Ллойд ничего не говорили, из динамика слышался только обычный для баров шум голосов и звон стаканов. Бентли успел разглядеть промелькнувший за окном лайнера вид, и его сердце сжалось. Корабль снижался над Индонезийской империей, самым крупным скоплением человеческих существ в системе девяти планет.

Трудно было определить телепата, занимающегося перехватом. В первом перехвате мог участвовать телепат, слоняющийся по летному полю, или телепат, изображающий мелкого клерка и печатающий на машинке в билетной кассе. Или это могла быть женщина, затерявшаяся в стае девушек по вызову, которые пришли встречать лайнер. А мог быть и ребенок-телепат, которого тащат за руку родители. Или уродливый старик, ветеран войны, который сидит в кресле, укутав ноги одеялом.

Кто угодно. Где угодно. То, что выглядит как губная помада, коробка конфет, зеркальце, газета, носовой платок, монета, все это при современном высококачественном оружии могло оказаться для убийцы смертельным.

На экране пассажиры оживились и начали подниматься со своих мест, готовясь к высадке. В такие моменты всегда возникало беспокойство, оно проходило только после того, как двигатели умолкали и открывались люки.

Кит Пеллиг неуверенно встал и неопределенно махнул Маргарет Ллойд. Они присоединились к толпе, медленно продвигавшейся к выходу. Дэвис действовал довольно сносно; один раз он споткнулся, но и только. Бентли напряженно взглянул в сторону хорошо видного здания Директората. Летное поле примыкало к окружающей здание территории. Позиция Пеллига отмечалась на плане светящейся движущейся точкой.

Однако никакими точками не отмечались позиции телепатов. Бентли без особого труда сумел прикинуть, когда может произойти первый контакт между андроидом Пеллигом и сетью телепатов. Это можно было подсчитать на пальцах одной руки.

Вейкман приказал вывести ракету Си-плюс из ангара на взлетную площадку. Он налил себе немного виски и поспешно осушил стакан, после чего вошел в контакт с Шеффером.

«Через полчаса Батавия станет для Пеллига ловушкой. Все готово, дело только за добычей».

«У нас уже есть сведения о Пеллиге, — поспешно ответил Шеффер. — Он сел на безостановочный межконтинентальный лайнер в Бремене. Полетит через Яву. Сейчас он в пути, где-то между нами и Европой».

«Вы знаете, на каком именно лайнере он вылетел?»

«У него билет без обозначения рейса. Но мы полагаем, что он уже в воздухе».

Вейкман поспешил в личные апартаменты Картрайта. Тот с помощью двух роботов и Риты О'Нейл торопливо паковал свои вещи. Рита была бледной, собранной и спокойной. Она высокоскоростным сканером проверяла кипу документов, отбирая среди них те, которые стоило взять с собой. Вейкман поймал себя на том, что улыбается, разглядывая её стройную фигуру с качающейся между грудей кошачьей лапкой.

— Держись за неё, — сказал Вейкман, указывая на талисман.

Она бросила в его сторону быстрый взгляд:

— Есть новости?

— Пеллиг появится с минуты на минуту. Лайнеры приземляются один за другим; наши люди их проверяют. Наш собственный корабль почти готов. — Он кивнул в сторону ещё не упакованных вещей. — Вам помочь с багажом?

Картрайт встал:

— Я не хочу быть пойманным в космосе! Я… не хочу…

Вейкмана поразили не только его слова, но и те мысли, которые стояли за ними. Сплошной страх пропитал весь мозг этого старика, пропитал до самых глубин.

— В космосе нас не поймают, — поспешно заверил Вейкман, времени для переливания из пустого в порожнее не было. — Наш корабль — это новый экспериментальный Си-плюс, только что со сборки. Мы прибудем на место назначения почти мгновенно. Никто не может остановить летящий Си-плюс.

— А разумно ли разделять Корпус? — спросил Картрайт, скривив серые губы. — Вы сказали, что кто-то останется здесь, а кто-то отправится. А насколько я знаю, вы не можете связываться друг с другом на таком большом расстоянии. Не лучше ли…

— Чёрт возьми! — взорвалась Рита О'Нейл. Она бросила на стол охапку отобранных записей. — Прекрати так себя вести! Это на тебя совсем не похоже!

Картрайт испуганно посмотрел на неё и начал рыться в куче рубашек.

— Я сделаю все, что вы скажете, Вейкман. Я вам доверяю.

Он начал неловко паковать вещи, но из его охваченного ужасом мозга тянулись тонкие щупальца примитивного атавистического страха. С каждым мгновением эти щупальца становились все сильнее и сильнее; Картрайту ужасно хотелось убежать в безопасный кабинет Веррика и закрыться там. Вейкман почувствовал, как в него ударила волна неприкрытой паники, безудержное стремление вернуться обратно в чрево. Он постарался переключить свой мозг с Картрайта на Риту О'Нейл.

Но едва он это сделал, как получил новый удар. Тонкий ледяной луч ненависти исходил от девушки в его направлении. Захваченный врасплох, он поспешно начал разбираться, в чем дело; раньше ничего подобного он не замечал.

Рита заметила выражение его лица и быстро изменила мысли. Теперь она думала только о тех записях, которые звучали в её ушах при сканировании. Она передавала содержание записей Вейкману: яростный рев голосов, речи, доклады, отрывки из книг Престона, доводы, комментарии…

— Что случилось? — спросил он её. — Что вам так не понравилось?

Рита ничего не ответила, но сжала губы так, что они побелели. Затем резко отвернулась от него и выскочила из комнаты.

— Я вам могу объяснить, в чем дело, — хрипло сказал Картрайт. Он захлопнул набитый чемодан и застегнул замки. — Она во всем обвиняет вас.

— В чем — во всем?

Картрайт подхватил два чемодана и направился к двери.

— Вы знаете, что я её дядя. Она всегда видела меня в первых рядах, руководителем, отдающим приказы другим, обдумывающим дальнейшие планы. А теперь я впутался в дела, в которых плохо разбираюсь. — Его голос упал до невнятного шепота. — Я попал в ситуацию, которой не могу управлять. — Он неловко отошел, давая возможность Вейкману открыть для него дверь. — Полагаю, с того момента, как я попал сюда, я очень изменился. Это её расстроило… и она обвинила в этом вас.

— Вот оно что, — пробормотал Вейкман.

Теперь, отойдя от Картрайта, он понял две вещи: он не настолько понимает людей, как считал раньше; Картрайт пришел к решению беспрекословно подчиняться указаниям Корпуса.

Си-плюс-корабль, готовый к взлету, уже стоял на площадке срочного запуска посередине главного здания Директората. Как только Картрайт со своей племянницей и группа телепатов поднялись на борт, входные люки плавно встали на место и плотно закрылись. Створки крыши распахнулись, и над площадкой засияло яркое полуденное небо.

— А корабль маленький, — заметил Картрайт. Вид у него был бледный и болезненный; когда он пристегивал себя к сиденью, руки у него тряслись. — Интересная конструкция.

Вейкман быстро пристегнул ремень Риты, а потом и свой собственный. Девушка ничего не сказала, но ледяной стержень ненависти начал таять.

— Мы можем вздремнуть во время полета, — сказал Вейкман. — Корабль управляется роботами.

Он уселся в свое кресло и мысленно подал исполнительному механизму, расположенному под ним, сигнал к старту. Чувствительные датчики сразу же ответили на команду, механизм пришел в действие, и с пронзительным свистом включился двигатель.

Почувствовав реакцию корабля на его мысленный приказ, Вейкман испытал наслаждение, представив корпус ракеты продолжением собственного тела. Он расслабился и утонул в мягкой вибрации прогревающегося двигателя. Это был прекрасный корабль, единственный в своем роде.

— Вы знаете, что я чувствую, — внезапно сказала Рита О'Нейл, нарушая его блаженство. — Вы зондировали мой мозг.

— Я знаю, что вы чувствовали. Но, думаю, сейчас эти мысли несколько изменились.

— Возможно, что и так. Мне самой трудно разобраться в своих чувствах. Но обвинять вас неразумно. Вы делаете все, что в ваших силах.

— Думаю, что я избрал правильный путь, — сказал Вейкман. — Я рассчитываю, что ситуация у нас под контролем. — Он подождал немного. — Ну что? Корабль готов к старту.

Картрайт сумел заставить себя кивнуть:

— Я готов.

«Ничего нового?» — послал Вейкман мысленный запрос Шефферу.

«Приземлился очередной лайнер, — пришел быстрый ответ. — Сейчас начнем зондировать прибывших».

Пеллиг обязательно прибудет в Батавию, в этом можно было не сомневаться. Он начнет поиски Картрайта, это тоже вполне определенно. Не ясно было, где и когда его обнаружат и как он умрет. Можно предположить, что если он ускользнет из сети телепатов, то узнает о лунном курорте. А если он узнает о лунном курорте…

«На Луне нет никакой защиты, — мысленно напомнил Вейкман Шефферу. — Отправляя его туда, мы очень рискуем».

«Это так, — согласился Шеффер. — Но я думаю, что мы возьмем Пеллига в Батавии. Как только обнаружим, так и схватим».

«Хорошо. Рискнем, шанс на успех довольно велик».

Вейкман отдал мысленный сигнал, и корабль начал выдвигаться на стартовую позицию. Автоматические кронштейны придали ему нужное положение, тупой нос уставился в полуденное небо. Вейкман закрыл глаза и расслабился.

Корабль вздрогнул. Сначала послышался обычный рев турбин, затем в дело вступил Си-плюс — реактор.

На какой-то момент корабль завис над зданием Директората, сверкая и искрясь. Затем Си-плюс — двигатели с головокружительной скоростью помчали его в небеса.

Питер Вейкман медленно погружался в темноту, неясная волна удовлетворения нахлынула на его уставший мозг. В Батавии Кит Пеллиг не найдет ничего, кроме собственной смерти. Стратегия Корпуса должна сработать.

Как раз в тот момент, когда Питер Вейкман приказал стартовать Си-плюс-ракете, на летное поле Батавии совершил посадку очередной межконтинентальный лайнер. Он медленно остановился и открыл выходные люки.

Вместе с другими пассажирами на ступеньках трапа, щурясь от солнечного света, появился Кит Пеллиг. Моргая, он начал осматривать здания Директората, бесконечный поток спешащих пешеходов и автомобилей — и готовиться к атаке телепатов.

Глава 11

В половине шестого утра тяжелая грузовая ракета приземлилась в центре той территории, которая когда-то называлась Лондоном. Впереди и позади неё опустились небольшие быстроходные корабли, из которых выгрузились несколько групп вооруженной охраны. Они быстро рассеялись по местности и заняли позицию так, чтобы не допустить вторжения случайных патрулей полиции Директората.

Через несколько минут ветхое старое здание, в котором располагалось Общество Престона, было окружено.

Риз Веррик в тяжелом шерстяном пальто и ботинках, окруженный группой своих строительных рабочих, прошел по тротуару и начал огибать здание. Воздух был прохладный и прозрачный; дома вокруг ещё мокры от утренней влаги — унылые серые строения без признаков жизни.

— Вот это место, — сказал бригадир. — Этот сарай принадлежит им. — Он указал на заваленный всяким хламом и мусором двор. — Склеп находится вон там.

Веррик зашагал впереди бригадира по заваленной мусором дорожке. Строительные рабочие уже успели разобрать надгробие. Желтоватый пластиковый саркофаг с останками Джона Престона вытащили наружу и поставили на промерзшей бетонной плите, окруженной мусором и бумагами, которые годами копились здесь. Высохшее тело в саркофаге завалилось набок, лицо наполовину закрывала тонкая рука, лежавшая поперек носа и очков.

— Значит, это и есть Джон Престон, — задумчиво сказал Веррик.

Бригадир присел на корточки и принялся изучать швы саркофага.

— Он, конечно, герметичный. Если мы его здесь откроем, тело сразу же превратится в пыль.

Веррик поколебался.

— Хорошо, — наконец неохотно сказал он. — Доставьте в лабораторию, откроем там.

Рабочая команда стала выносить из здания кипы брошюр, записи, мебель, светильники, одежду, пачки чистой бумаги и печатного материала.

— Там целый склад, — сказал один из них бригадиру. — У них барахло навалено до самого потолка. Там возвели фальшивую стену и подземный зал для собраний. Мы пробили стену и попали в зал.

Это была ветхая убогая штаб-квартира, из которой управлялось Общество. Веррик вошел в здание и оказался в приемной. Рабочая команда подобрала все, что попалось на глаза; остались голые побеленные стены, облезлые и грязные. Из приемной можно было попасть в желтый зал. Веррик прошел туда мимо засиженной мухами фотографии Джона Престона, которая осталась висеть среди ржавых крючков для одежды.

— Не забудьте снять это, — сказал он бригадиру. — Этот портрет.

Часть стены возле портрета проломили. Оттуда тесный тайный проход тянулся вдоль зала. Внутри бродили рабочие в поисках других замаскированных ходов.

— Мы полагаем, это своего рода аварийный выход, — пояснил бригадир. — Теперь мы ищем его окончание.

Веррик сложил руки на груди и начал изучать фотографию Джона Престона. Как и большинство чудаков, Престон был маленьким человечком. Морщинистым хрупким созданием с большими оттопыренными ушами и в массивных роговых очках. У него была буйная темно-серая шевелюра, нестриженая и нечесаная, и маленький, почти женский, рот. Его заросший подбородок нельзя было назвать выдающимся, но в нем чувствовалась твердость. У него был большой крючковатый нос, выступающий кадык и тощая шея, торчащая из запачканного ворота рубахи.

Но главное, что привлекло внимание Веррика, — это глаза: жесткие и горящие за толстыми стеклами очков. Престон выглядел как древний пророк. Одна рука поднята, пальцы на ней скрючены артритом. Можно было подумать, что это некий защитный жест, но все же он скорее был указующим. Живость глаз Престона поразила Веррика. Даже под стеклом, покрытым толстым слоем пыли, они жили, сверкали возбуждением. Престон был свихнувшимся калекой, ученым — самоучкой, астрономом и лингвистом… И кем ещё?

— Мы нашли выход потайного коридора, — доложил Веррику бригадир рабочих. — Он ведет в дешевый общественный подземный гараж. Очевидно, они приезжали и уезжали на обыкновенных машинах. Это здание, похоже, было их единственной штаб-квартирой. У них ещё имелись клубы, разбросанные по всей Земле, но они располагались в частных квартирах, и в каждом было всего по два-три престонита.

— Все погрузили? — спросил Веррик.

— Все готово к отправке: саркофаг, прочее имущество, план помещения для дальнейшего изучения.

Веррик последовал за бригадиром к грузовому кораблю. Через несколько минут они уже возвращались обратно на Фарбен.

Как только пожелтевший куб водрузили на лабораторный стол, появился Герб Мур.

— Это и есть его саркофаг? — спросил он.

— Я думал, ты занят в группе операторов Пеллига, — заметил Веррик, снимая пальто.

Мур проигнорировал эти слова и начал вытирать пыль с полупрозрачной поверхности над высохшим телом Джона Престона.

— Вытащите его оттуда, — приказал он лаборантам.

— Он старый, — запротестовал один из них. — Надо быть осторожным, а то все это превратится в пыль.

— черта с два в пыль. — Мур пустил в дело резак. — Он рассчитывал на миллион лет.

Верхнее покрытие, хрупкое и сухое от времени, треснуло. Мур отодрал его и сбросил обломки на пол. Из открытого куба пахнуло застоявшимся пыльным воздухом, клубы пыли затанцевали перед лицами Мура и его помощников. Все отпрянули назад и принялись чихать. Видеокамеры, расставленные вокруг стола, записывали процесс вскрытия саркофага.

Мур сделал нетерпеливый знак рукой. Два макмиллана вынули тело из вскрытого куба и подняли на своих магнитных конечностях на уровень глаз. Мур ткнул его щупом, затем внезапно схватил за руку и дернул. Рука без особого сопротивления отделилась, и Мур застыл с дурацким видом, держа её перед собой.

Тело оказалось пластиковым манекеном.

— Видите? — вскричал он. — Подделка!

Он яростно отбросил руку манекена; один из макмилланов успел поймать её и не дать упасть на пол. Там, где только что была рука, зияла дыра. Само тело было пустым. Оно держалось на металлических ребрах, аккуратно сделанных мастером.

Мур с мрачным желчным лицом ходил вокруг тела, ничего не говоря Веррику, пока не осмотрел со всех сторон. Наконец он ухватился за волосы манекена и потянул. Покрытие лица сползло, оставив тускло поблескивающий металлический шар. Мур бросил парик одному из роботов и повернулся к кубу спиной.

— А выглядел совсем как на фотографии! — восхитился Веррик.

— Естественно! — засмеялся Мур. — Сначала был сделан манекен. А уж потом фотография. Но возможно, Престон именно так и выглядел. — Его глаза блеснули. — Или выглядит.

Элеонора Стивенс отделилась от группы лаборантов и осторожно приблизилась к манекену.

— И что же здесь нового? Твоя работа зашла намного дальше, чем его. Вполне возможно, что Престон воспользовался работами Макмиллана точно так же, как и ты. Он создал свою синтетическую копию, примерно как ты — Пеллига.

— Тот голос, что мы слышали, — сказал Мур, — настоящий голос Престона. Не искусственный. Нет двух совершенно одинаковых голосов. И даже если он и сделал синтетическую копию собственного тела…

— Ты думаешь, он до сих пор живет в своем собственном теле? — воскликнула Элеонора. — Но это же невозможно!

Мур ничего на это не ответил. Он угрюмо уставился на манекен Джона Престона; снова взял оторванную руку и машинально начал выдергивать пальцы один за другим. Такого выражения на его лице Элеонора ещё не видела.

— Мой синтетический человек проживет год, — без всяких эмоций сказал Мур. — Затем он развалится. Он будет работоспособным только в этот период.

— Чёрт побери! — прорычал Веррик. — Если мы за год не уберем Картрайта, то нам это уже и не понадобится.

— А ты уверен, что синтетическое тело нельзя сделать так аккуратно, чтобы и видео-, и аудиозаписи совпадали… — начала было Элеонора, но Мур оборвал её.

— Я такого не могу, — отрезал он. И добавил со странными нотками в голосе: — Если такое возможно, то, чёрт побери, я не знаю, как это сделать. — Внезапно он бросился к дверям лаборатории. — Пеллиг сейчас подойдет к защитной цепи телепатов. Я должен включиться в кольцо, когда это произойдет.

Веррик и Элеонора Стивенс, забыв про манекен Джона Престона, двинулись за ним.

— Это будет интересно, — коротко сказал Веррик, когда они поспешно шли к его кабинету.

Когда он включал видеоэкран, который для него установили техники, его лицо излучало нетерпение. Он и стоявшая за его спиной нервничающая Элеонора приготовились увидеть на экране картинку, как Китт Пеллиг выходит из лайнера на летное поле Батавии.

Китт Пеллиг глубоко вдохнул теплый влажный воздух и огляделся.

Возбужденно болтая, за ним по трапу спешила Маргарет Ллойд.

— Я хочу, чтобы вы встретились с Уолтером, мистер Пеллиг. Он где-то здесь. О господи! Сколько народу…

На летном поле собралась масса людей. Пассажиры высаживались из лайнеров, чиновники Директората выстроились в очередь в ожидании транспорта, который отвезет их домой. Кучки пассажиров ждали посадки на свои лайнеры. Повсюду лежали груды багажа и усердно работали макмилланы. Над всем этим висел постоянный гул собравшихся людей, объявления из динамиков, рев двигателей лайнеров, гудки автомобилей и автобусов.

Ал Дэвис заметил все это, когда остановил тело Пеллига, чтобы подождать отставшую мисс Ллойд. Чем больше народу, тем лучше. Океан звуков окружал его собственное сознание.

— Вон он, — выпалила Маргарет Ллойд. Её глаза заблестели, грудь выпятилась. Она начала отчаянно махать рукой. — Смотрите, он нас заметил! Он идет к нам!

Мужчина лет сорока пяти неторопливо пробирался сквозь разговаривающих, смеющихся и потеющих людей. Он выглядел спокойным и скучающим, типичный классифицированный чиновник Директората, частица его обширной армии бумагомарателей.

Он махнул рукой мисс Ллойд и что-то крикнул, но его слова исчезли в общем гуле.

— Мы можем где-нибудь вместе пообедать, — сказала Пеллигу мисс Ллойд. — Вы здесь знаете какое-нибудь приличное местечко? Уолтер должен знать, он знает все обо всем. Он здесь уже давно, и он действительно получил… — Звук её голоса потонул в реве проезжавшего мимо огромного грузовика.

Дэвис её не слушал. Он должен постоянно двигаться, нужно избавиться от этой болтливой девицы и её приятеля и пробираться к зданию Директората. Под его рукавом по правой руке спускался тоненький проводок, который подавал питание на палец-пистолет. Как только он увидит Картрайта, как только верховный крупье появится перед ним, он поднимет палец и выпустит заряд энергии…

В этот момент он заметил выражение лица Уолтера.

Ал Дэвис наугад повел тело Пеллига сквозь толпу по направлению к улице и ряду наземных машин. Уолтер, несомненно, был телепатом. Он опознал Пеллига, это произошло в тот момент, когда он уловил мысли Дэвиса о плане убийства. Группа людей разделилась и прижала тело Пеллига к ограде. Одним прыжком Дэвис перемахнул через ограждение и оказался на тротуаре.

Он огляделся… и его охватила паника. Уолтер упрямо следовал за ним.

Дэвис зашагал по тротуару. Он должен продолжать двигаться! Он достиг перехода и поспешил на другую сторону. Вокруг него ревели и гудели наземные машины; не обращая на них внимания, он побежал.

И тут до него дошла суть происходящего. Любой из прохожих может оказаться телепатом. Сигнал уже пошел, двигаясь от одной головы к другой. Сеть телепатов представляла собой замкнутое кольцо. Его опознал первый телепат и подал сигнал всем остальным. Нет смысла убегать от Уолтера, следующий телепат может в любой момент возникнуть на пути и перехватить его.

Он приостановился, а потом нырнул в магазин. Его окружил мир одежды и тканей, смесь цветов и текстуры. Несколько хорошо одетых женщин рассматривали и обсуждали товар. Дэвис проскочил мимо прилавка и направился к задней двери.

Около выхода его остановил служащий магазина, полный мужчина в синем костюме; его пухлое лицо горело от негодования.

— Стойте, сюда нельзя! Кто вы такой, чёрт бы вас побрал?

Его обширное тело загородило выход.

Мозг Дэвиса отчаянно работал. Он скорее почувствовал, чем увидел, как группа людей с невозмутимыми лицами вошла за ним следом в магазин. Он бросился в сторону, проскочил мимо остолбеневшего служащего и устремился в проход между прилавками. Пролетел мимо перепуганной пожилой женщины и вынырнул около большого дисплея, который отобразил особенности его анатомии. Что дальше? Обе двери перекрыты. Он сам загнал себя в капкан. Дэвис судорожно обдумывал ситуацию. Что дальше?

Пока он прикидывал, что делать, раздался тихий звук — и он почувствовал под ребрами защитное кольцо. Он снова оказался на Фарбене.

Перед его глазами на миниатюрном экране метался Пеллиг. Теперь проблему бегства решал другой оператор, но Дэвиса это уже не интересовало. Он тяжело осел в кресло и позволил сложному механизму, прикрепленному к телу, его настоящему телу, удалить избытки адреналина, которые сдавливали горло и грудь.

Загорелась очередная, но уже не его красная кнопка. Он никак не отреагировал на пронзительные звуки, режущие уши; выход из этого положения будет искать кто-то другой, хотя бы какое-то время. Дэвис попробовал притронуться рукой к талисману, который висел у него на груди под рубашкой, но защитное кольцо не позволило. Но это уже и не играло роли: он был в безопасности.

А на экране Кит Пеллиг вырвался на улицу из роскошного магазина одежды сквозь огромную пластиковую витрину. Люди в ужасе визжали, повсюду царили неразбериха и паника.

Толстый краснолицый клерк застыл как каменный. В то время как все вокруг судорожно метались, он стоял без движения, его губы скривились, тело свело судорогой. Из его рта капала слюна. Глаза закатились. Внезапно он обмяк и осел на землю бесформенной кучей.

Пеллиг выбрался из толчеи у магазина, и картинка изменилась. Клерк пропал из поля зрения. Ал Дэвис был озадачен. Неужели Пеллиг убил клерка? Пеллиг легко бежал по тротуару, его тело было приспособлено для быстрых движений. Он повернул за угол, на мгновение в нерешительности остановился, а затем заскочил в театр.

В театре было темно. Пеллиг в замешательстве остановился.

«Плохая стратегия», — подумал Дэвис.

Телепатов темнота не остановит, они движутся, ориентируясь на телепатический контакт. Мозг оператора в темноте работает точно так же, как и при дневном свете, а вот двигаться сложней.

Оператор понял свою ошибку и быстро нашел выход наружу. Но смутные тени уже перемещались в его направлении. Подозрительные фигуры были почти не видны. Пеллиг в нерешительности замедлил ход, а потом стремительно бросился в туалет. какая-то женщина последовала за ним до двери, но чуть задержалась. За это время Пеллиг при помощи пальца-пистолета прожег проход в стене и выскочил в переулок позади театра.

Тело остановилось в раздумье, решая, что предпринять. Впереди маячило огромное здание Директората, золоченая башня, сверкавшая под полуденным солнцем. Пеллиг глубоко вздохнул и легкой трусцой направился туда…

Зажглась новая красная кнопка.

Тело споткнулось. Новый оператор слегка растерялся. Тело наткнулось на кучу мусора, пошатнулось, но тут же направилось дальше размашистым шагом. Никто его не преследовал. Нигде не было видно ни одной подозрительной фигуры. Тело вышло на оживленную улицу, осмотрелось и остановило такси.

Уже через мгновение такси устремилось в сторону башни Директората. Оно набирало скорость, вокруг мелькали машины и люди. Пеллиг развалился на подушках заднего сиденья, лицо его было невозмутимым. Этот оператор быстро освоился. Он равнодушно закурил сигарету и начал смотреть на проносящиеся за окном улицы. Затем почистил ногти, проверил складки на брюках, попробовал заговорить с роботом-водителем и ещё удобнее устроился на сиденье.

Случилось нечто странное. Дэвис посмотрел на общую схему города, которая показывала местонахождение тела. Тело зашло слишком далеко. Невероятно, сеть телепатов не сумела его остановить.

Почему?

У Дэвиса взмокли подмышки и вспотели ладони. Комок подступил к горлу. Может быть, план все же сработал. Может быть, тело действительно доберется до цели.

Уверенно развалившись на заднем сиденье такси, Кит Пеллиг приближался к Директорату, спокойно положив палец-пистолет на колено.

Майор Шеффер, охваченный страхом, стоял около своего письменного стола.

«Это невозможно! — бесновалась в его голове мысль ближайшего телепата Корпуса. — Это совершенно, совершенно, совершенно невозможно».

«Этому должна быть какая-то причина», — послал ответную мысль Шеффер.

«Мы потеряли его, — металась по сети телепатов невероятная пугающая мысль. — Шеффер, мы потеряли его! Уолтер Ремингтон засек Пеллига, когда тот спускался с трапа лайнера. Уолтер определил его. Он уловил все его характеристики. Палец-пистолет, страх, его стратегию, его личные характеристики. А потом…»

«Вы дали ему уйти».

«Шеффер, он исчез, — последовал эмоциональный поток изумления. — Совершенно внезапно он исчез. Он просто растворился в воздухе. Я могу сказать только одно: мы его не теряли. На следующем звене он перестал существовать».

«Как?»

«Не знаю. — В мыслях телепата чувствовалось мучительное ошеломление. — Ремингтон передал его Элисон в магазине одежды. Мысли были ясными, как стекло, в этом никакого сомнения нет. Убийца начал метаться по магазину. Элисон без труда ухватила его мысли; они не отличались от мыслей обычных убийц, ярко расцвеченные, определенные».

«Возможно, он поставил защиту».

«Но не было никакого ослабления потока сознания. В одно мгновение полностью исчезла вся личность — не говоря уж о мыслях».

У Шеффера в голове все спуталось.

«Раньше с нами такого никогда не случалось. — Он выругался вслух так, что задрожали предметы, стоящие на письменном столе. — А Вейкман на Луне. Мы не можем телепатировать ему. Придется воспользоваться обычной видеосвязью».

«Скажи ему, что-то здесь не так. Убийца растворился в воздухе».

Шеффер поспешил в комнату связи. Не успел он включить систему закрытой связи с лунным курортом, как новый поток кипящих от возбуждения мыслей ударил ему в голову.

«Я поймала его! — передавала по цепочке возбужденная телепатка. — Я держу его!»

«Где ты? — пробежала по цепочке волна требовательных запросов. Чувствовались срочные призывы телепатов к действию. — Где он?»

«В театре. Около магазина одежды. — Последовали быстрые отрывочные распоряжения. — Он направляется в туалет. Всего в нескольких футах от меня. Мне следовать за ним? Я легко могу…»

Мысль оборвалась.

Шеффер почувствовал, как по цепочке прокатилась волна отчаяния и ярости.

«Продолжай!»

Тишина. А затем… в мозгу раздался вопль.

Шеффер в отчаянии схватился за голову и закрыл глаза. Постепенно шторм в мозгу стих. Яростные мысли, прокатившиеся по цепочке, угасли. Теперь от мозга к мозгу хлынули боль, потеря сознания, перегрузка. Убийственная боль пронеслась по цепочке телепатов в одну сторону, потом обратно к источнику.

Трое подряд.

«Где он? — мысленно закричал Шеффер. — Что случилось?»

«Она потеряла его, — слабо ответил ближайший в цепочке. — Она выпала из нашей сети. Думаю, мертва. Сожжена! — Поток изумления. — Я нахожусь там, но не могу найти мозг, который она зондировала. Мозг, который она зондировала, исчез!»

Шеффер настроил видеоэкран, и на нем возникло изображение Питера Вейкмана.

— Питер, — хрипло крикнул он, — мы проиграли!

— Что ты несешь? Там же нет Картрайта!

— Мы выследили убийцу и потеряли его. Мы выловили его несколькими минутами позже, уже в другом месте. Питер, Питер, он ушел от троих наших! И продолжает продвигаться. Как он…

— Слушай меня, — оборвал его Вейкман. — Как только обнаружите его, оставайтесь все время рядом. Держитесь поближе друг к другу. Следуйте за ним, пока его не примет очередной перехватчик. Может быть, вы расположились слишком далеко друг от друга. Может быть…

«Я засек его, — зазвучало в голове у Шеффера. — Он где-то рядом со мной. Я его найду, он совсем близко».

Сеть телепатов взорвалась возбуждением и тревожным ожиданием.

«Происходит что-то странное. — Поток сомнения, смешанного с любопытством, перешел в изумление. — Похоже, что убийца не один. Но это же невозможно! — Теперь в мыслях нарастало возбуждение. — Я его отлично вижу. Пеллиг только что вышел из такси и идет по улице прямо передо мной. Он собирается пройти через главный вход в Директорат; все это ясно читается в его мыслях. Я убью его. Он остановился у светофора. Теперь он думает о том, чтобы пересечь улицу и пойти…»

Тишина.

Шеффер подождал. Телепат молчал.

«Ты убил его? — спросил он. — Он мертв?»

«Он исчез! — Мысль была истерической и как бы хихикающей. — Он стоит прямо передо мной, и в то же время он исчез. Он здесь — и его нет. Кто ты? Кого ты хочешь здесь найти? Мистера Картрайта сейчас здесь нет. Как тебя зовут? Ты тот же самый человек, которого я… или есть… то, что здесь и не здесь… не здесь…»

Повредившийся умом телепат перешел на детский лепет, и Шеффер исключил его из сети. То, что он сообщил, было бессмыслицей. Это было невозможно. Кит Пеллиг продолжал стоять все там же, лицом к лицу с телепатом из Корпуса, на таком расстоянии, на котором его легко можно убить… и в то же время Кит Пеллиг исчез с лица земли.

Веррик повернулся к Элеоноре Стивенс, оторвавшись от экрана, который показывал продвижение Пеллига:

— Мы оказались не правы. Это работает даже лучше, чем мы рассчитывали. Почему?

— Предположим, что вы разговариваете со мной, — отрывисто начала объяснять Элеонора. — Разговор продолжается. И вдруг я исчезаю. Вместо меня появляется совсем другой человек.

— Другой человек физически, — согласился Веррик. — Да.

— Даже не женщина. Молодой человек или старик. Совершенно другое тело, которое как ни в чем не бывало продолжает разговор.

— Понятно, — с живостью сказал Веррик.

— Телепаты работают с импульсами мозга, — продолжала свое объяснение Элеонора, — а не с визуальным изображением. Мозг каждого человека имеет свои особенности. Телепат вступает в ментальный контакт, а когда тот нарушается… — Лицо девушки посерьезнело. — Риз, я думаю, вы сведете их с ума.

Веррик встал и отошел от экрана.

— Последи пока, что будет дальше.

— Нет. — Элеонора передернула плечами. — Я не хочу этого видеть.

На столе Веррика зазвучал зуммер.

— Список рейсов в Батавию, — сказал дежурный. — Время отбытия и прибытия на последний час. Особо выделены специальные рейсы.

— Хорошо. — Веррик едва заметно кивнул и бросил полученный листок фольги в кипу других таких же листков. — Господи, — хрипло сказал он, обращаясь к Элеоноре, — теперь уже скоро.

Спокойно, засунув руки глубоко в карманы, Кит Пеллиг поднимался по широкой лестнице главного здания Директората в Батавии, направляясь прямиком в апартаменты Леона Картрайта.

Глава 12

Питер Вейкман допустил ошибку.

Он долго сидел, осознавая эту ошибку. Потом дрожащими руками достал из багажа бутылку виски и налил в стакан. В стакане оказалась засохшая крошка протина. Он вылил содержимое стакана в мусоросборник и приложился к горлышку. Затем встал, подошел к лифту и поднялся на верхний уровень курорта.

Телепаты Корпуса, одетые в яркие костюмы для отдыха, резвились в большом бассейне, наполненном искрящейся голубой водой. Над их головами большой купол из прозрачного пластика поддерживал атмосферу свежего весеннего воздуха и открывал вид на бледный лунный ландшафт. Смех и плеск воды сопровождали Вейкмана, пока он шел к бассейну.

Рита О'Нейл выбралась из воды и лежала, принимая солнечную ванну, в стороне от других. Её стройная влажная фигура блестела в солнечных лучах, проникающих сюда сквозь фильтрующие линзы в защитном куполе. Увидев Вейкмана, она быстро села, черные волосы каскадом рассыпались по её голым плечам и спине.

— Все в порядке? — спросила она.

Вейкман тяжело опустился в кресло. Макмиллан подскочил к нему, и он машинально взял с подноса стакан.

— Я разговаривал с Шеффером, — сказал он. — С Батавией.

Рита взяла расческу и начала расчесывать свои тяжелые волосы. Водопад капель полился на пол вокруг неё.

— И что он сказал? — спросила она спокойно, однако её глаза широко распахнулись, потемнели и посерьезнели.

Вейкман машинально прикладывался к стакану, позволяя теплым лучам погрузить его в полудрему. Совсем неподалеку толпа веселых купальщиков плескалась и играла в насыщенной хлором воде. Огромный сверкающий мяч взлетел над бассейном, завис в воздухе и упал прямо в руки улыбающемуся белозубому телепату. Смуглое тело Риты дышало жизнью и юностью.

— Они не сумели остановить его, — сказал Вейкман. Виски в его желудке собралось в комок, который холодом и тяжестью отдавался в пояснице. — Вскоре он будет здесь. Я где-то ошибся в своих расчетах.

Темные глаза Риты ещё больше расширились. Она на мгновение прекратила расчесывать волосы, потом начала снова, но теперь уже тщательно и медленно. Затем откинула их назад и встала.

— Он знает, что Леон здесь?

— Пока нет. Но это всего лишь вопрос времени.

— И мы не сможем защититься?

— Мы попробуем. Может быть, я сумею разобраться, где мы ошиблись. Может быть, я сумею добыть побольше информации о Ките Пеллиге.

— Вы увезете Леона куда-нибудь в другое место?

— Это не имеет смысла. Это место не хуже любого другого. По крайней мере, здесь не надо будет зондировать слишком многих. — Вейкман тяжело поднялся и отставил в сторону недопитый стакан. Он почувствовал себя старым, и у него вдруг заломило кости. — Я пойду вниз и ещё раз просмотрю записи на Герба Мура, особенно те, когда он приходил поговорить с Картрайтом. Может быть, я и смогу что-нибудь оттуда извлечь.

Рита накинула халатик и завязала на гибкой талии пояс. Затем сунула ноги в сапожки и собрала расческу, солнечные очки и лосьон.

— Сколько у нас времени до того, как он доберется сюда?

— Нам следует уже начать подготовку. События развиваются очень быстро. Можно сказать, даже слишком быстро. Кажется, все… идет прахом.

— Я надеюсь, вы сможете что-то сделать. — Голос Риты был очень спокойным, без всяких эмоций. — Леон отдыхает. Доктор сделал ему какой-то укол, от которого он уснул.

— Я делал то, что считал правильным. Но что-то, видимо, не учел. Сейчас уже совершенно ясно, что мы боремся с чем-то намного более сложным и хитрым, чем себе представляли.

— Вам не следовало отстранять Леона, — заметила Рита. — Вы забрали из его рук инициативу. Вы такой же, как Веррик и все остальные. Вы не надеялись, что он может справиться с этой ситуацией. Вы обращались с ним как с ребенком до тех пор, пока он и сам не начал верить в то, что беспомощен.

— Я остановлю Пеллига, — спокойно сказал Вейкман. — Я все поправлю. Выясню, с чем мы имеем дело, и остановлю его раньше, чем он доберется до вашего дядюшки. Операцией руководит не Веррик. Тому бы никогда не додуматься до такого умного хода. Это, должно быть, Мур.

— Очень плохо, что Мур не на нашей стороне, — сказала Рита.

— Я остановлю его, — повторил Вейкман. — Где-нибудь, как-нибудь.

— Да, может быть, между двумя стаканчиками.

Рита задержалась только для того, чтобы завязать шнурки на сапожках, а потом исчезла, спустившись по лестнице в личные апартаменты Картрайта. Она даже не оглянулась.

Кит Пеллиг уверенно поднимался по широкой мраморной лестнице главного здания Директората. Он двигался быстро, стараясь не отставать от толпы классифицированных бюрократов, которые добродушно толкались в лифтах, проходах и офисах. В центральном вестибюле Пеллиг остановился, чтобы сориентироваться.

И тут взвыл сигнал тревоги.

Добродушные бюрократы и многочисленные посетители застыли на месте. С лиц слетело дружелюбное выражение, в одно мгновение легкомысленная толпа превратилась в подозрительную испуганную массу. Из скрытых динамиков зазвучали резкие механические голоса:

— Освободите здание! Все должны покинуть здание! — Голоса слились в оглушительную какофонию. — Убийца в здании! Все должны покинуть помещение!

Пеллиг затерялся в нахлынувшей волне мужчин и женщин, несущейся вперед со зловещей неумолимостью. Он толкался, пинался, протискивался, стараясь как можно быстрее выбраться из центрального вестибюля в лабиринт боковых коридоров.

Послышался визг. Кто-то его опознал. Раздалась быстрая беспорядочная стрельба, упало несколько обугленных, дымящихся тел. Пеллиг метнулся в сторону и начал лихорадочно кружить, стараясь быть в постоянном движении.

— Убийца в центральном вестибюле! — загрохотал механический голос. — Сосредоточьтесь на центральном вестибюле!

— Он здесь, вот он! — закричал какой-то мужчина.

— Это он! Он здесь! — подхватили другие голоса.

На крышу здания совершил посадку первый эшелон военного транспорта. Облаченные в зеленое солдаты высыпали наружу и начали на лифтах спускаться вниз. Появилось тяжелое вооружение и оборудование, его подтаскивали к лифтам или спускали на крючьях прямо с крыши.

Риз Веррик повернулся от видеоэкрана к Элеоноре Стивенс:

— Они ввели в действие нетелепатов. Это значит…

— Это значит, что Корпус сдался, — ответила Элеонора. — Они проиграли. Кончились.

— Значит, они будут следить за Пеллигом визуально. Это сведет на нет всю нашу хитрость.

— Убийца в вестибюле! — раздался механический голос, перекрыв общий гвалт.

В коридор вкатили тяжелые макмиллановские орудия; пушки блестели как вороново крыло. Солдаты из ручных метательных орудий набрасывали на входы в коридоры пластиковую сетку. Толкающиеся взбудораженные клерки стремились к дверям, ведущим на улицу. А солдаты уже взяли здание в кольцо; это был сплошной круг из людей и оружия. Когда служащие оказывались на улице, каждый сначала проходил тщательную проверку, и только после этого его выпускали из круга.

Но Пеллиг и не думал выходить. Он двинулся назад… но в этот момент загорелась другая красная кнопка, и он передумал.

Новый оператор рвался в бой и был наготове. К тому моменту, как он вошел в синтетическое тело, он уже все решил. Он метнулся в боковой коридор и наткнулся на неповоротливую макмиллановскую пушку. И успел проскочить мимо неё до того, как она установила упоры. Упоры ударились в стенку за его спиной, и проход оказался забаррикадированным.

— Убийца покинул вестибюль! — прогремел механический голос. — Уберите макмиллановские пушки!

Пушки поспешно сняли с позиций. Солдаты устремились по следам Пеллига, который несся по опустевшим коридорам, покинутым рабочими и служащими, по освещенным желтым светом проходам, в которых эхом отдавался стук башмаков.

Он при помощи своего пальца-пистолета прожег стену и оказался в главной приемной. Здесь было пусто и тихо. Там были стулья, кассеты с аудио- и видеозаписями, толстые ковры и стены… но людей не было.

Глядя на свой экран, Бентли узнал это место. Это было то помещение, где он ожидал встречи с Ризом Верриком…

Синтетическое тело неслось от кабинета к кабинету, с равнодушным, спокойным лицом сжигая и разрушая на своем пути все, что мешало движению. Вдруг оно наткнулось на кабинет, в котором продолжали работать служащие. С визгом мужчины и женщины бросились к выходу. Все стулья опустели в мгновение ока. Пеллиг не обратил никакого внимания на охваченных паникой людей и продолжил свой путь, едва касаясь ногами пола. Около пункта контроля он почти что поднялся в воздух. Этакий Меркурий с бесстрастным лицом и прилизанными волосами. Последний офис остался у него за спиной. Пеллиг остановился у прочных запертых дверей, за которыми располагались помещения верховного крупье. Он отшатнулся, когда его палец-пистолет безрезультатно полоснул лучом по рексероиду. Неудача поставила его в тупик.

— Убийца во внутренних помещениях, — эхом отдавался механический голос в опустевших кабинетах и коридорах. — Окружите и уничтожьте его!

Пеллиг неуверенно повернулся… и зажглась новая красная кнопка.

Новый оператор споткнулся и упал у стола, но тут же поднял тело на ноги и прожег себе путь в обход дверей из рексероида.

Сидя в своем кабинете, Веррик удовлетворенно потер руки:

— Ну, теперь совсем недолго. Это Мур действует?

— Нет, — ответила Элеонора, взглянув на сигнальную панель. — Это один из его сотрудников.

Синтетическое тело издало ультразвуковой сигнал, и одна из секций стены отъехала в сторону, открывая потайной ход. Тело без колебаний устремилось в него.

Под ногами, не причиняя Пеллигу никакого вреда, хрустели и лопались капсулы с ядовитым газом. Синтетическое тело не дышало.

Веррик хохотал, как разыгравшийся ребенок.

— Видели? Они не могут его остановить. Он внутри! — Он подпрыгивал в кресле и колотил себя кулаками по коленям. — Сейчас он его прикончит! Сейчас!

Но убежище, массивная внутренняя крепость из рексероида, с вооружением и контрольными устройствами, оказалось пустым.

Веррик разразился проклятиями.

— Его там нет! Он ушел! — Его тяжелое лицо выражало полное разочарование. — Они увезли сукина сына!

Сидя у своего экрана, Герб Мур судорожно нажимал переключатели. Лампочки, индикаторы, счетчики и циферблаты реагировали с бешеной скоростью. А в это время тело Пеллига растерянно застыло в проходе — одной ногой в опустевшем кабинете. Там стоял массивный письменный стол Картрайта. Кругом находились сигнальные устройства, оборудование и механизмы. Не было только Картрайта.

— Пусть ищет! — вскричал Веррик. — Картрайт должен быть где-то рядом!

Голос Веррика гремел в наушниках Мура. Мур лихорадочно думал. Экран показывал, как один из операторов заставляет Пеллига делать неуверенные движения. Точка на схеме, обозначающая местоположение Пеллига, горела в самом сердце Директората: убийца пришел, но жертвы не оказалось.

— Это ловушка! — кричал Веррик в ухо Мура. — Приманка! Сейчас они его уничтожат!

А к стенам сломленной крепости уже стягивались войска и оружие. Огромные военные ресурсы Директората исполняли четкие команды Шеффера.

— Убийца во внутренних помещениях! — триумфально ревели громкоговорители. — Блокируйте и уничтожьте его!

— Взять убийцу!

— Пристрелить его и покончить с этим!

Элеонора низко склонилась к широкому плечу Веррика:

— Они специально позволили ему войти. Смотрите… они сейчас его возьмут.

— Заставьте его двигаться! — завопил Веррик. — Господи! Они же спалят его дотла, если он будет продолжать стоять!

Вскрытый проход был уже блокирован, туда в ожидании жертвы уставились жерла пушек. Медленно передвигающееся орудие готовилось сеять смерть: торопиться было некуда.

Пеллиг растерянно топтался на месте. Потом он бросился в коридор и, как загнанный зверь, начал метаться от одной двери к другой. Ему удалось спалить неповоротливую макмиллановскую пушку, которая неточно прицелилась. Пушка развалилась, и Пеллиг проскочил мимо дымящихся обломков. Но дальше коридор был забит вооруженными солдатами. Он развернулся и помчался назад.

— Они увезли Картрайта из Батавии, — со злостью рявкнул Мур Веррику.

— Ищите его!

— Его здесь нет. Это пустая трата времени. — Мур быстро обдумывал ситуацию. — Мне нужны данные о всех вылетах из Батавии. Особенно за последний час!

— Но…

— Мы знаем, что час назад он был ещё там. Быстрее! Лист фольги вывалился из устройства доставки прямо в руки Муру. Он быстро просмотрел его, все понял и заявил:

— Он на Луне. Они вывезли его на своем Си-плюс-корабле.

— Откуда ты знаешь? — раздраженно возразил Веррик. — Он может быть и в каком-нибудь подземном убежище.

Мур, не слушая его, щелкнул переключателем. Возбужденно замигали лампочки; тело Мура обвисло на защитном кольце.

На своем экране Тед Бентли увидел, как тело Пеллига подпрыгнуло и напряглось. По его лицу пробежала судорога, оно слегка изменилось. В тело вошел новый оператор. У Бентли над головой одна красная кнопка сменилась другой.

Новый оператор не стал терять времени. Он сжег группу солдат и секцию стены. Смешавшись, сталь и пластик пролились на пол огненным потоком. Синтетическое тело проскользнуло в проем и с бесстрастным лицом полетело вперед по дуге. Мгновением позже оно вырвалось из здания и, набирая скорость, устремилось к бледному диску Луны, который можно было разглядеть в утреннем небе.

Земля удалялась от Пеллига. Он уходил в космическое пространство.

Бентли, оцепенев, сидел у экрана. Внезапно все встало на свои места. В то время как тело двигалось по небу, которое постепенно становилось все темнее, а на экране начали появляться немигающие звезды, он сообразил, что случилось с ним в тот памятный вечер. Это был не сон. Тело являлось миниатюрным космическим кораблем, изготовленным в лаборатории Мура. И он с восхищением понял, что телу совершенно не нужен воздух. Кроме того, ему безразличны экстремальные температуры. Тело было способно к межпланетным перелетам.

Шеффер вышел на видеосвязь с Вейкманом через несколько секунд после того, как Пеллиг покинул Землю.

— Он ушел, — сообщил Шеффер. — Устремился в небо, как метеор.

— В каком направлении? — спросил Вейкман.

— К Луне. — Лицо Шеффера внезапно искривилось. — Мы проиграли. Мы вызвали регулярные войска. Корпус уже ничего не мог сделать.

— Значит, я могу ожидать его в любой момент?

— В любой, — устало сказал Шеффер. — Он уже в пути.

Вейкман отключил связь и вернулся к своим записям. Его письменный стол был завален документами, окурками и чашечками из-под кофе. Над ними возвышалась все ещё не допитая бутылка виски. Теперь не оставалось никаких сомнений: Кит Пеллиг не был человеческим существом. Было ясно, что это снабженный реактором робот, сконструированный в лаборатории Мура. Но это ещё не объясняло смену сознания, которая так сбила с толку телепатов Корпуса. Если только…

В нем несколько разумов. Пеллиг состоит из многочисленных структур, каждая из которых имеет собственную линию поведения, собственный характер и собственную стратегию. Шеффер был прав, когда вызвал обычные, нетелепатические войска.

Вейкман закурил сигарету и начал крутить приносящий удачу амулет, пока тот не выпал из его руки на заваленный записями стол. Он почти докопался до сути. Если бы у него было побольше времени, хотя бы несколько дней для подготовки…

Он резко встал и направился к шкафу со снаряжением.

«Ситуация следующая, — послал он мысленное сообщение телепатам Корпуса, которые находились на курорте. — Убийца ушел от нашей сети в Батавии. Он уже на пути к Луне».

Это его сообщение породило ужас и растерянность. На площадках для солнечных ванн и в бассейне, в спальнях, залах для отдыха и коктейль-барах — повсюду началась суматоха.

«Я хочу, чтобы все члены Корпуса облачились в лунные скафандры, — продолжал Вейкман. — В Батавии это не сработало, но прошу вас создать здесь сеть. Убийца должен быть перехвачен на подступах к курорту».

Он передал им все свои соображения по поводу Пеллига, и тут же посыпались отклики:

«Робот?»

«Множество личностей в синтетической оболочке?»

«Тогда мы не можем работать по телепатическим связям, нам надо будет ориентироваться на визуальный контакт».

«Вы сможете уловить мысли об убийстве, — возразил Вейкман, надевая скафандр Парли. — Просто не надо ожидать постоянства. Мыслительный процесс будет меняться без предупреждения. Будьте готовы к такой неожиданности, именно она и вывела из строя телепатов Корпуса в Батавии».

«Каждая новая личность будет выступать со своей стратегией?»

«Скорее всего, да».

Среди телепатов прошла волна восхищения и удивления.

«Фантастика! Великолепная выдумка!»

«Найдите его, — мрачно подумал Вейкман, — и убейте на месте. Как только вы уловите мысль об убийстве, сразу же испепелите его. Не ждите указаний».

Вейкман взял бутылку виски и налил себе напоследок ещё один стаканчик. Это была бутылка из личных запасов Риза Веррика. Выпив, он надел шлем и подключил воздушные шланги. Взял излучатель и направился к одному из выходных шлюзов курорта.

Безжизненное пространство за шлюзом выглядело уныло. Он постоял, регулируя системы контроля влажности и гравитации, привыкая к бескрайней мертвой действительности.

Лунная поверхность представляла собой пустынную равнину. То тут, то там попадались метеоритные кратеры. Кругом простиралось голое пространство без всяких признаков жизни. Куда бы Вейкман ни бросил взгляд, везде было одно и то же: каменные осколки, утесы и расселины. Лицо Луны высохло и растрескалось. Кожа и плоть были изъедены тысячелетней безжалостной коррозией. Остались только череп, пустые впадины глазниц и щель рта. Шагнув вперед, Вейкман подумал о том, что пробирается по голове мертвеца.

У него за спиной мирно светился купол, под которым было тепло, уютно и спокойно.

Вейкман побрел по лунной пустыне, и тут в его мозг ворвалось тревожное сообщение:

«Питер, я его засек! Он опустился примерно в четверти мили от меня!»

Вейкман, сжимая излучатель, неуклюже побежал по каменистой равнине.

«Не упускайте его из виду, — послал он ответную мысль. — И не давайте приблизиться к куполу».

Телепат был возбужден и не верил своим глазам.

«Он прилетел как метеор. Я был уже примерно в миле от купола, когда получил ваш приказ. Я увидел вспышку и пошел посмотреть, что это такое».

«Как далеко вы от купола?»

«Милях в трех».

Три мили. Так близко подобрался Кит Пеллиг к своей жертве. Вейкман свел до минимума силу гравитации и на бешеной скорости ринулся вперед. Огромными прыжками он быстро покрыл расстояние, разделяющее его и обнаружившего Пеллига телепата; у него за спиной скрывался за горизонтом купол курорта. Задыхаясь, ловя ртом воздух, он бежал навстречу убийце.

Он споткнулся о камень и упал ничком. А когда начал вставать, услышал в ушах шипение выходящего воздуха. Одной рукой Вейкман вытащил пакет аварийного ремонта, а другой пытался отыскать свой излучатель. Оружие пропало. Потерялось где-то среди рассеянных вокруг обломков камней.

Воздух быстро выходил в пустоту. Вейкман выбросил из головы мысли об излучателе и сосредоточился на ремонте скафандра. Пластиковая замазка быстро затвердела, и шипение прекратилось. Он начал отчаянно искать оружие среди камней и расселин, и до его сознания долетел ещё один поток тревожных мыслей:

«Он приближается! Он идет к куполу. Он обнаружил курорт».

Вейкман выругался и отказался от попыток найти оружие. Он рысью бросился по направлению к телепату. Перед ним возвышался высокий каменистый гребень. В несколько прыжков он взобрался на его вершину, а вниз наполовину сполз, наполовину скатился. Перед ним простиралась огромная впадина. Кругом виднелись кратеры и уродливые трещины. Поток мыслей телепата стал очень сильным. Он был где-то совсем рядом.

И тут он впервые поймал мысль убийцы.

Вейкман застыл как вкопанный.

«Это не Пеллиг, — взволнованно передал он остальным. — Это Герб Мур».

Мозг Мура работал очень активно. Не зная, что его зондируют, он снял все барьеры. Его возбужденные, полные энергии мысли полились беспрерывным потоком, когда он заметил купол, покрывший курорт Директората.

Вейкман застыл на месте, сконцентрировавшись на потоке ментальной энергии, которая обволакивала его. Здесь читалась вся история задуманного плана. Переполненный мозг Мура содержал весь план до мельчайших подробностей, здесь было и то, до чего Вейкман ещё не дошел.

Пеллиг состоял из множества человеческих разумов, различных личностей, которые были подключены к переключающему механизму, работавшему по случайному принципу, без какой-либо системы, хаотично, придерживаясь Минимакса, основываясь на теории М-игры…

Но это была ложь.

Вейкман содрогнулся. Под толстым слоем теории М-игры лежал другой слой, ясно прослеживающийся синдром ненависти, желания и ужасающего страха: зависть к Бентли, бесконечный страх смерти, задуманные схемы и планы, сложная структура желаний и кувалда целеустремленных амбиций. Муром управляла неудовлетворенность. И эта неудовлетворенность сплелась в паутину жестокой стратегии.

Сознания, управлявшие Пеллигом, переключались отнюдь не произвольно. Мур имел полный контроль над этим. Он в любой момент мог подключить оператора и в любой момент отключить его. Он мог установить любую комбинацию по своему желанию. По собственному желанию он мог подключить и отключить себя. И…

Мысли Мура внезапно сфокусировались. Он почувствовал, что за ним следит телепат Корпуса. Тело Пеллига подпрыгнуло, зависло над лунной поверхностью и выпустило смертельный луч в бегущего навстречу телепата.

Мозг человека послал наполненный болью импульс, после чего его телесная сущность превратилась в горстку пепла. Миг смерти телепата отразился в Вейкмане невыносимым ужасом. Питер почувствовал мучительную, но бесполезную попытку мозга сохранить свою целостность, сохранить личность и удивление, что тело исчезло.

«Питер… — Мозг телепата начал рассеиваться, как облако летучего газа. Его мысли слабели. — О боже…»

Человеческое сознание, его сущность превратилась в произвольные скопления свободной энергии. Мозг перестал быть единым целым. Структура, которая была человеком, распалась… и человек умер.

Вейкман выругался, вспомнив о потерянном излучателе. Он проклинал и себя, и Картрайта, и всю систему. Он бросился к большому камню и, скорчившись, залег за ним, а Пеллиг в это время плавно опустился на мертвую поверхность Луны. Он осмотрелся, очевидно удовлетворился увиденным и начал осторожно продвигаться к светящемуся куполу, который находился всего в трех милях от него.

«Остановите его! — послал отчаянную мысль Вейкман. — Он уже почти у самого курорта!»

Ответа не последовало. Поблизости не было ни одного телепата, кто бы мог уловить его мысль и передать дальше. Со смертью ближайшего к Вейкману телепата редкая сеть разорвалась. Пеллиг спокойно шагал сквозь образовавшуюся брешь.

Вейкман вскочил на ноги и начал толкать огромный камень, доходящий ему до пояса, на вершину холма. А внизу со спокойным, почти улыбающимся лицом шагал Пеллиг. Он казался безобидным светловолосым юношей, лишенным коварства и вероломства. Вейкман умудрился поднять камень над головой, слабая лунная гравитация была на его стороне. Он покачнулся — и швырнул камень в легко шагающее синтетическое создание.

Пеллиг бросил изумленный взгляд в сторону летящего камня и отскочил в сторону. Его мозг испустил поток страха и удивления. Он начал поднимать свой палец-пистолет, наводя его на Вейкмана…

И тут Герб Мур исчез.

Тело Пеллига претерпело едва уловимые изменения. От этого жуткого зрелища у Вейкмана похолодела кровь. Здесь, на пустынной лунной поверхности, тело человека менялось у него на глазах. черты лица дрогнули, на мгновение расползлись, а потом стали иными. Это было уже другое лицо… потому что это был другой человек. Мур исчез, а на его место пришел другой оператор. Теперь за бледно — голубыми глазами проглядывала иная личность.

Новый оператор поначалу слегка растерялся, но быстро восстановил контроль над телом. Пеллиг выпрямился, когда камень, не причинив ему никакого вреда, ударился о поверхность. В то время как Вейкман пытался поднять новый камень, до него донесся поток удивления и моментальной растерянности. «Вейкман! — долетела до него мысль. — Питер Вейкман!» Вейкман выронил камень и выпрямился. Новый оператор его узнал. Система мышления была телепату знакома, он быстро и глубоко прозондировал мозг оператора. Какое-то время он никак не мог определить эту личность; она была ему известна, но безотлагательность ситуации не давала времени сосредоточиться. Личность была переполнена настороженностью и враждебностью. Но он знал эту личность, это определенно. Сомнений не осталось.

Это был Тед Бентли.

Глава 13

А в глубоком космосе, за пределами известной системы, старый потрепанный рудовоз неуверенно двигался вперед. В рубке управления, внимательно прислушиваясь, сидел Гровс, на его темном лице был написан восторг.

— Пламенный Диск ещё очень далеко, — бормотал в его голове голос. — Не теряй контакта с моим кораблем.

— Ты — Джон Престон, — тихо сказал Гровс.

— Я очень стар, — ответил голос. — Я слишком долго пробыл здесь.

— Полтора столетия, — подтвердил Гровс. — В это трудно поверить.

— Я ждал здесь. Я знал, что вы придете. Мой корабль летит недалеко; возможно, вы время от времени и засекаете его массу. Если все пойдет как надо, то я сумею вывести вас в нужное место посадки на Диске.

— Вы будете там? — спросил Гровс. — Вы нас встретите? Ответа не последовало. Голос начал слабеть и совсем затих.

Он снова остался один.

Гровс неуверенно поднялся и вызвал Конклина. Вскоре Конклин и Мари Узич вошли в рубку. За ними следовал Джерети.

— Вы его слышали, — глухо сказал Гровс.

— Это был Престон, — прошептала Мари.

— Он, должно быть, чертовски стар, — сказал Конклин. — Маленький старичок, который здесь, в космосе, ждал нашего прибытия, ждал все эти годы…

— Думаю, что мы туда попадем, — сказал Гровс. — Даже если они и убьют Картрайта, мы все равно доберемся до Диска.

— А что сказал Картрайт? — поинтересовался Джерети. — Он обрадовался, узнав про Престона?

Какое-то мгновение Гровс колебался.

— У Картрайта слишком много дел.

— Но он наверняка…

— Его вот-вот убьют! — Гровс с силой ударил кулаком по пульту управления. — У него нет времени думать о чем-то ещё.

Какое-то время все молчали. Наконец Конклин спросил:

— Есть какие-нибудь новости?

— Я не смог связаться с Батавией. Военные блокировали все линии связи. Я перехватил приказ о срочной переброске войск с внутренних планет[3] на Землю. Подразделения Директората возвращаются домой.

— И что это означает? — спросил Джерети.

— Пеллиг добрался до Батавии. И что-то у них там не заладилось. Картрайт, должно быть, приперт к стене. По всей видимости, Корпус телепатов потерпел поражение.

— Бентли! — отчаянно закричал Вейкман. — Послушайте меня, Бентли! Мур жульничает, вас обманули. Переключения происходят не случайным образом.

Но это было бесполезно. Звук здесь не распространялся. Без атмосферы его голос не мог покинуть шлема. Мысли Бентли доходили до Вейкмана ясными и четкими, но вот ответить на них телепат никак не мог. Он был в этом шлеме немым. Фигура Кита Пеллига и мозг Теда Бентли были всего лишь в нескольких футах от него, а он не мог установить с ними контакт.

Мысли Бентли перемешались.

«Это Питер Вейкман, — думал он. — Телепат, которого я встретил тогда в приемной верховного крупье. Он понимает, что он в опасности. Он знает о расположенном поблизости освещенном куполе курорта».

Вейкман уловил изображение Картрайта, цели убийцы. А под всем этим были глубокое нежелание и сомнение, недоверие к Веррику и недовольство Гербом Муром. Бентли был в нерешительности. Его палец-пистолет подрагивал.

Вейкман спустился на ровную поверхность. В судорожной спешке он начертил в вековой пыли крупными буквами:

МУР НАДУЛ ТЕБЯ. СЛУЧАЙНОСТИ НЕТ

Бентли увидел слова, и невыразительное лицо Пеллига стало мрачным. Мысли Бентли застыли. Что за чёрт?! Он обдумывал ситуацию. Потом он понял, что Вейкман зондирует его мозг и таким образом можно поддерживать односторонний разговор: он будет передатчиком, а Вейкман — приемником.

«Продолжай, Вейкман, — поспешно послал мысль Бентли. — Что значит «надул»?»

У Бентли в мыслях было ироничное любопытство. Он смотрел на телепата, продвинутого человеческого мутанта, который первобытным образом царапал на земле каракули. Вейкман быстро начертил:

МУР УБЬЕТ ТЕБЯ ОДНОВРЕМЕННО С КАРТРАЙТОМ

В мыслях Бентли проскочил интерес:

«Что ты хочешь этим сказать?»

Затем подозрение:

«Это своего рода стратегия. Должно быть, сейчас подойдут остальные телепаты».

Он вскинул палец-пистолет.

БОМБА.

Вейкман нацарапал это и тут же, задыхаясь, начал искать новую поверхность для письма. Но он уже и так написал достаточно. Бентли сам дополнил детали. Фантасмагория понимания: живое изображение его драки с Муром, его сексуальные отношения с любовницей Мура, Элеонорой Стивенс, ревность Мура к нему. Все это промелькнуло в мозгу Бентли с поразительной быстротой; палец-пистолет снова опустился.

«Они видят это, — подумал Бентли. — Все операторы сидят у экранов. И Мур тоже видит».

Почувствовав приближающуюся опасность, Вейкман прыгнул вперед и побежал к фигуре Пеллига. Отчаянно жестикулируя, стараясь докричаться через шлем, он подскочил к Бентли. Тот остановил его в двух футах от себя взмахом пальца-пистолета.

«Не подходи ко мне, — мрачно подумал Бентли. — Я все ещё тебе не доверяю. Ты на стороне Картрайта».

Вейкман впопыхах нацарапал:

ПЕЛЛИГ БУДЕТ ВЗОРВАН РЯДОМ С КАРТРАЙТОМ. В ЭТОТ МОМЕНТ МУР ПОДКЛЮЧИТ К ТЕЛУ ИМЕННО ТЕБЯ.

«Веррик знает об этом?» — спросил Бентли.

ДА.

«Элеонора Стивенс?»

ДА.

В мозгу у Бентли промелькнула ярость.

«Почему я должен в это поверить? Докажи!»

ОСМОТРИ СВОЕ ТЕЛО. НАЙДИ ПРОВОДА ПИТАНИЯ. ПРОСЛЕДИ ИХ ДО САМОЙ БОМБЫ.

Пальцы Бентли поспешно разорвали синтетическую грудь. В его мозгу замелькали технические термины, пока он отыскивал провода, проходящие под искусственным слоем кожи. Он оторвал довольно большой кусок материала, продолжая изучать проводку в синтетическом теле. В это время Вейкман сидел перед ним на корточках, сердце у него в груди замерло, он очень жалел, что бросил свой талисман на письменный стол и так и не забрал его.

Бентли начал осознавать ситуацию. Последнее облачко верности Веррику быстро рассеивалось. На его месте зарождались ненависть и отвращение.

«Так вот как это должно было сработать, — наконец подумал он, схема стратегии вырисовалась в его голове. — Хорошо, Вейкман. — Его мысли стали твердыми. — Я уношу тело обратно. Прямо на Фарбен».

Вейкман осел на лунную поверхность.

— Слава богу, — громко сказал он.

Бентли быстро начал действовать. Понимание того, что Мур следит за ним, придало его пальцам судорожную поспешность, пока он изучал реактор и его систему управления. А затем он, не сказав ни слова, устремил синтетического робота-ракету в темное небо, направляя его прямо на Землю.

Тело уже пролетело с четверть мили, когда Герб Мур переключил механизм смены операторов. Резко, без всякого предупреждения, Тед Бентли оказался на своем стуле на Фарбене, окруженный защитным кольцом.

На маленьком экране перед ним тело Пеллига, описав широкую дугу, снова устремилось к лунной поверхности. Оно обнаружило внезапно побежавшую фигурку Питера Вейкмана и навело на него палец-пистолет. Вейкман понял, что сейчас произойдет. Он резко остановился и стоял спокойно, с достоинством. Синтетическое тело спустилось, развернулось и испепелило телепата. Телом снова управлял Мур.

Бентли выбрался из своего защитного обруча. Он сорвал провода, которые были подключены к его коже, языку, подмышкам и ушам. В одно мгновение он оказался около двери камеры и взялся за тяжелую стальную ручку.

Дверь была заперта.

Он ожидал этого. Он вернулся ко все ещё работавшему оборудованию и вырвал из него несколько реле. Раздался громкий хлопок, сопровождаемый яркой вспышкой, — это замкнулись главные кабели питания. Обесточенный замок перестал работать, и дверь открылась. Бентли бросился по коридору к лаборатории Мура. По дороге он наткнулся на охранника. Бентли сбил его на пол и выхватил из рук оружие. Завернул за угол и ворвался в лабораторию.

Мур без движения, расслабленно лежал в своем защитном обруче. Вокруг него группа техников работала над сборкой второго синтетического тела. Собранные части тела плавали в ваннах, подвешенных над рабочими столами. Никто из техников не был вооружен.

По всему периметру лаборатории были установлены небольшие кабинки, в которых сидели люди, напряженно следившие за событиями на экране. Их тела были окружены таким же, как у Мура, оборудованием. Бентли мгновенно охватил взглядом эти камеры, подобные его собственной, только с другими операторами, и отвернулся. Он отмахнулся от удивленных техников и бросил быстрый взгляд на экран Мура. Тело ещё не достигло купола, он успел вовремя.

Бентли вскинул оружие и выстрелил в расслабленное, незащищенное тело Мура.

Это событие моментально отразилось на теле Пеллига. Оно конвульсивно дернулось и закрутилось на лунной поверхности. Тело извивалось и содрогалось, исполняя странный безумный танец в яростном ритме смерти. Падая и подпрыгивая, оно всё-таки умудрилось подняться над поверхностью, описало полукруг и устремилось в открытый космос.

На экране лунная поверхность начала удаляться. Сначала Луна превратилась в шарик. Потом в пятнышко. А затем исчезла вообще.

Двери лаборатории распахнулись, и в них стремительно вошли Веррик и Элеонора Стивенс.

— Что он делает? — хрипло закричал Веррик. — Он с ума сошел! Он удаляется от поверхности…

Он увидел безжизненное тело Мура.

— Так вот оно что, — тихо сказал он.

Бентли выскочил из лаборатории. Веррик даже не попытался остановить его. Он стоял, потрясенно склонившись над телом Мура.

Бентли быстро спустился на первый этаж и выбежал в вечернюю темноту улицы. Когда группа работников Холма Фарбен появилась в дверях здания, он уже добрался до таксопарка и сел в такси.

— Куда едем, сэр или мадам? — спросил макмиллановский робот-водитель, закрывая двери и запуская турбины.

— В Бремен, — выдохнул Бентли. Он торопливо пристегнул ремни безопасности и откинулся на спинку кресла. — И побыстрее.

Робот согласно пробормотал что-то в ответ своим металлическим голосом и стартовал. Маленький скоростной корабль устремился в небо, оставляя Фарбен позади.

— Приземлись на каком-нибудь большом поле для межконтинентальных кораблей, — сказал Бентли. — Знаешь расписание межконтинентальных полетов?

— Нет, но я могу соединить вас с информационной сетью.

— Не надо, — отказался Бентли.

Он задумался о том, слышали ли его разговор с Вейкманом другие телепаты Корпуса. Нравилось ему или нет, но сейчас Луна была для него наиболее безопасным местом. Все девять планет оставались ловушками, которыми управляли Холмы: Веррик не успокоится, пока не отомстит ему. И трудно предсказать, какой прием окажет ему Директорат. Его могут не задумываясь пристрелить, как агента Веррика. С другой стороны, они могут рассматривать его как спасителя Картрайта. «Куда отправилось синтетическое тело?»

— Вот летное поле, сэр или мадам, — сообщил робот.

Такси начало опускаться на стоянку.

Летное поле обслуживали работники Холма. Тут и там стояли межконтинентальные лайнеры, вокруг толпился народ, и повсюду, исполняя полученный приказ, сновали охранники Холма.

Бентли переменил свое решение:

— Не опускайся. Я лечу дальше.

— Хорошо, сэр или мадам.

Корабль послушно начал набирать высоту.

— Здесь есть где-нибудь поблизости военное летное поле?

— У Директората есть небольшие военные ремонтные мастерские в Нарвике. Хотите туда? Но там запрещено садиться гражданским кораблям. Я высажу вас где-нибудь рядом.

— Прекрасно, — сказал Бентли. — Похоже, это именно то, что мне надо.

Леон Картрайт уже проснулся, когда в его комнату вбежал телепат Корпуса.

— Он ещё далеко? — спросил Картрайт. Даже после снотворного укола он проспал всего несколько часов.

— Полагаю, уже совсем близко, — ответил телепат. — Питер Вейкман погиб.

Картрайт мгновенно вскочил:

— Кто его убил?

— Пеллиг.

— Значит, он здесь! — Картрайт выхватил пистолет. — Какую защиту мы можем здесь организовать? Как он меня нашел? Что случилось с сетью телепатов в Батавии?

В комнату вошла Рита О'Нейл, бледная, но спокойная.

— Корпус окончательно проиграл. Пеллиг добрался до твоего кабинета и не обнаружил тебя там.

Картрайт бросил в её сторону быстрый взгляд, затем снова повернулся к телепату:

— Что случилось с вашими людьми?

— Наша стратегия провалилась, — просто ответил телепат. — Веррик прибег к какому-то жульничеству. Думаю, Вейкман его раскусил перед самой своей смертью.

— Вейкман мертв? — поразилась Рита.

— Пеллиг убил его, — кратко ответил Картрайт. — Теперь мы отрезаны от остального Корпуса. Мы можем рассчитывать только на самих себя. — Он повернулся к телепату. — Какова ситуация на данный момент? Знаете ли вы точно, где находится убийца?

— Наша защитная сеть разорвалась. С того момента, как убили Вейкмана, у нас нет никаких данных о Пеллиге. Мы даже не представляем, где он может сейчас находиться. Мы больше не смогли установить с ним контакт.

— Раз уж Пеллиг зашел так далеко, — задумчиво сказал Картрайт, — то у нас не слишком много шансов на то, чтобы остановить его.

— До сих пор этим руководил Вейкман, — жестко заявила Рита. — Ты бы сделал это намного лучше.

— Почему?

— Потому что… — Она нетерпеливо пожала плечами. — Вейкмана нельзя и сравнивать с тобой. Он был просто пустым местом. Мелкий бюрократ.

— Помнишь это? — Картрайт показал ей свой пистолет. — Он лежал у меня в машине годами. Мне никогда не доводилось пользоваться им. Я послал людей, чтобы забрать его. — Он провел пальцами по знакомой металлической поверхности. — Полагаю, это просто сентиментальная привязанность.

— И ты собираешься этим защитить себя? — В глазах Риты сверкали искры. — Это все, что ты собираешься сделать?

— На данный момент я хочу есть, — спокойно сказал Картрайт. — Который час? Пока мы ждем развития событий, вполне могли бы подкрепиться.

— Сейчас не время для… — начала было Рита, но телепат прервал её.

— Мистер Картрайт, — сказал он, — только что прилетел корабль с Земли. — Он внимательно вслушивался в себя. — На борту майор Шеффер и остальные телепаты. И… — Он помолчал. — Тут что-то ещё. Шеффер хочет немедленно с вами переговорить.

— Прекрасно, — ответил Картрайт. — Где он?

— Сейчас будет здесь. Он уже поднимается сюда. Картрайт полез в карман и вытащил смятую пачку сигарет.

— Странно, — сказал он Рите. — Вейкман все так тщательно спланировал, а сейчас оказался мертвым.

— Мне не жаль Вейкмана. Но я хочу, чтобы ты что-то предпринял, а не просто стоял здесь.

— Что ж, — отозвался Картрайт. — Мне больше некуда бежать. Мы попробовали спрятаться, но не получилось. В нашей ситуации не очень много возможностей. Я понял, что если один человек задумал убить другого, то его не так-то просто остановить. Ты можешь создать ему трудности, можешь его задержать, придумать хитрости, на преодоление которых ему потребуется уйма времени и энергии, но рано или поздно он все равно доберется до тебя.

— Я прихожу к выводу, что ты мне больше нравился, когда был перепуган, — с горечью заметила Рита. — По крайней мере, это было для меня понятно.

— А то, что я сказал сейчас, непонятно?

— Тогда ты боялся смерти. А теперь ты просто не человек… у тебя не осталось никаких эмоций. Ты как будто уже мертвый. Можно считать, что тебя уже убили.

— Я принял решение, — заявил Картрайт. — Я буду сидеть лицом к двери. — Он решительно сел на край стола, держа в руке пистолет, и лицо его стало бесстрастным. — Как выглядит Пеллиг? — спросил он телепата.

— Молодой. Худощавый. Блондин. Без особых примет.

— Что у него за оружие?

— Палец-пистолет, излучатель. Конечно, у него может быть что-то ещё, о чем мы не догадываемся.

— Я хочу узнать Пеллига сразу же, как только его увижу, — объяснил Картрайт Рите. — Он вполне может оказаться следующим, кто войдет в эту дверь.

Но следующим в дверь вошел майор Шеффер.

— Я привез с собой этого человека, — пояснил он, оказавшись в комнате. — Думаю, вы захотите с ним поговорить.

Темноволосый, аккуратно одетый молодой человек лет тридцати с небольшим легкой походкой вошел вслед за Шеффером.

— Это Тед Бентли, — представил его Шеффер. — Он находится под присягой Ризу Веррику.

— Вы несколько поспешили, — обращаясь к Бентли, сказал Картрайт. — Можете спуститься к бассейну или пойти в комнату для игр. Или в бар. Убийца должен появиться здесь в любой момент. Это будет недолго.

Бентли резко и напряженно рассмеялся. Теперь было заметно, что он возбужден намного больше, чем это казалось с первого взгляда.

— Шеффер несколько неточен, — сказал он. — Я больше уже не под присягой Ризу Веррику. Я покинул его.

— Вы нарушили свою присягу? — спросил Картрайт.

— Это он нарушил присягу по отношению ко мне. Мне пришлось покинуть его очень поспешно. Я прибыл сюда прямо с Фарбена. У меня возникли некоторые трудности.

— Он убил Герба Мура, — пояснил Шеффер.

— И опять не совсем так, — поправил его Бентли. — Я убил его тело.

— Что случилось? — на одном дыхании выпалила Рита.

Бентли начал объяснять. Когда он рассказал половину своей истории, Картрайт прервал его вопросом:

— Где Пеллиг? Последний раз, когда мы о нем слышали, он находился поблизости, всего в нескольких милях отсюда.

— Тело Пеллига сейчас по пути в дальний космос, — ответил Бентли. — Вы Мура не интересуете: у него свои проблемы. Когда он понял, что ему теперь не вернуться в свое тело, что он навсегда привязан к синтетическому, то покинул Луну и направился прямо в космос.

— Куда именно в космос? — поинтересовался Картрайт.

— Не знаю.

— Это и не имеет значения, — нетерпеливо вмешалась Рита. — Он больше не охотится на тебя: это самое главное. Может быть, он просто сошел с ума. А может быть, потерял контроль над этим телом.

— Вполне возможно, — согласился Бентли. — Такого развития событий он не ожидал, ведь он сумел прорвать вашу телепатическую сеть. — Тед рассказал, как Мур уничтожил Питера Вейкмана.

— Мы об этом знаем, — сказал Картрайт. — Какую скорость может развить синтетическое тело?

— У него Си-плюс, — ответил Бентли. — Разве вам мало того, что Мур убрался отсюда?

Картрайт облизал губы:

— Я знаю, куда он направился.

Последовали удивленные возгласы, а потом Шеффер сказал, быстро прозондировав мозг Картрайта:

— Конечно. Ему надо найти какой-то способ остаться в живых. Бентли мне многое рассказал по дороге сюда; после этого вся картина мне стала ясна. Мур явно хочет найти Престона.

— Престона? Он жив? — удивленно воскликнул Бентли.

— Это объясняет наличие второго запроса на анализ записи, — сказал Картрайт. — Очевидно, Веррик перехватил наши переговоры с кораблем. — Его сигарета истлела, он бросил окурок на пол, сердито его затоптал и закурил новую. — Мне надо было более внимательно отнестись к той информации, которую предоставил мне Вейкман.

— И что бы вы тогда сделали? — поинтересовался Шеффер.

— Наш корабль летит рядом с кораблем Престона. Вполне возможно, что Мура это очень заинтересовало. — Картрайт раздраженно тряхнул головой. — Мы можем наладить визуальную связь с Муром?

— Полагаю, что да, — сказал Бентли. — Тело поддерживает постоянную видеосвязь с Фарбеном. Мы можем подключиться к этой связи, она все ещё действует. Я знаю частоту этого канала. — Он внезапно замолчал, словно ему в голову пришла внезапная мысль. — Но Гарри Тейт под присягой Веррику.

— Складывается впечатление, что нынче все под присягой Веррику, — заметил Картрайт. — Есть кто-нибудь из связистов, с кем мы могли бы работать?

— Надавите на Тейта. Если вам удастся отсечь его от Веррика, то он будет сотрудничать с вами. Элеонора Стивенс мне говорила, он не в восторге от всей этой компании.

Шеффер с интересом прозондировал его мозг.

— Она вам многое рассказала. Так как она была раньше с нами, а потом перешла к Веррику, то принесла ему большую пользу.

— Да, я хотел бы иметь возможность следить за Пеллигом. — Картрайт повертел в руке пистолет и наконец сунул его в полураспакованный чемодан. — Мы легко отделались. Спасибо, Бентли. — Он слегка поклонился Теду. — Итак, ситуация изменилась. Пеллиг сюда не заявится. Об этом больше не надо беспокоиться.

Рита пристально посмотрела на Бентли:

— Так вы не нарушили присягу? Вы не считаете себя предателем?

— Я ведь уже сказал, — ответил Бентли, так же пристально глядя на неё. — Веррик сам нарушил свою присягу по отношению ко мне. Он освободил меня от присяги, предав меня.

Наступила неловкая пауза.

— Ладно, — сказал Картрайт. — Я все ещё хочу поесть. Давайте пообедаем, поужинаем, или что там у нас сейчас, а за едой вы объясните нам все остальное. — Он направился к двери, на его усталом лице играла облегченная улыбка. — У нас есть время. Мой первый убийца теперь закрытая книга. Спешить нам уже ни к чему.

Глава 14

Пока они ели, Бентли попробовал описать свои чувства словами:

— Я убил Мура, потому что у меня не было другого выбора. Через несколько секунд он бы передал управление Пеллигом кому-нибудь из своих техников, а сам вернулся бы в свое тело на Фарбене. Пеллиг появился бы здесь и взорвал вас вместе с собой; у Мура есть достаточно преданные ему сотрудники.

— Как близко тело сумело подойти ко мне? — поинтересовался Картрайт.

— Тело было менее чем в трех милях от вас. Ещё две мили, и Веррик праздновал бы победу.

— Разве для этого не требовался непосредственный контакт?

— У меня не было времени подробно изучать схему проводки, но стандартное опознавательное устройство было настроено на вашу мозговую структуру. К тому же учтите и мощность самой бомбы. Закон запрещает применять оружие, которое человек не смог бы нести в одной руке. Это водородная граната, сохранившаяся с последней войны.

— Бомба осталась, — напомнил ему Картрайт.

— Рассчитывали только на Пеллига? — спросила Рита.

— Существует второе синтетическое тело. Оно уже наполовину собрано. Никто на Фарбене не ожидал такой полной дезорганизации Корпуса телепатов; они получили больше, чем ожидали. Но теперь у них нет Мура. Второе тело никогда не заработает: только Мур мог довести это устройство до завершения. Он никого не подпускал слишком близко к своим работам, и Веррик это знает.

— А что случится, когда Мур найдет Престона? — спросила Рита. — Мур снова выйдет на сцену?

— Я ничего не знал о Престоне, — ответил Бентли. — Я убил тело Мура, а в синтетическом он не сможет долго оставаться. Если Престон согласится помочь Муру, то ему придется действовать очень быстро. Синтетическое тело в открытом космосе долго не протянет.

— Почему вы не хотели, чтобы он меня убил?

— Меня совершенно не беспокоило, убьет он вас или нет. Я думал не о вас.

— Это не совсем так, — возразил Шеффер. — Эта мысль присутствовала у вас на заднем плане. Когда у вас произошел психологический перелом, вы автоматически выступили против стратегии Веррика. Вы действовали как помеха — полусознательно.

Но Бентли его не слушал.

— Меня надули с самого начала, — признался он. — И в этом были замешаны все: Веррик, Мур, Элеонора Стивенс. С того самого момента, как только я появился в приемной, Питер Вейкман пытался предупредить меня; он сделал все, что мог. Я пришел в Директорат, чтобы избавиться от разложившейся системы. Но меня подрядили на работу для Веррика; после этого он отдавал распоряжения, а я выполнял. А что ещё прикажете делать в насквозь прогнившем обществе? Вы предлагаете мне подчиняться гнусным законам? Разве это преступление — нарушить подлый закон или мерзкую присягу?

— Преступление, — неторопливо сказал Картрайт. — Но, возможно, это был единственный правильный поступок.

— В обществе преступников, — заметил Шеффер, — невинный попадает в тюрьму.

— А кто определит, когда общество стало преступным? — спросил Бентли. — Как узнать, что общество пошло по неверному пути? Как узнать, что настало время прекратить подчиняться законам?

— Но вы — то это знаете, — горячо заявила Рита.

— У вас есть встроенный механизм? — спросил её Бентли. — Тогда это великолепно; я бы тоже хотел иметь такую штуку. Я хотел бы, чтобы такая штука была у каждого… Это же чертовски удобно. В нашей системе живет шесть миллиардов человек, и большинство из них считает, что система работает просто замечательно. И вы предлагаете мне пойти против большинства окружающих меня людей? Они все подчиняются законам. — Он подумал об Але и Лоре Дэвис. — Они довольны, удовлетворены, счастливы; у них есть хорошая работа, они хорошо едят и живут в уютных квартирах. Элеонора Стивенс сказала, что у меня больной мозг. Откуда мне знать, что я не слабое звено в цепи? Не свихнувшийся чудак?

— У вас должна быть вера в самого себя, — сказала Рита.

— У каждого есть вера в себя. Это обычное явление. Я терпел эту прогнившую систему, пока у меня хватало сил, а потом взбунтовался. Может быть, вы и правы, может быть, я и преступник. Но я считаю, что Веррик нарушил свою присягу по отношению ко мне… После этого я посчитал себя свободным от всяких обязательств. Но может быть, я был не прав.

— Если вы не правы, — заметил Шеффер, — то вас расстреляют.

— Я знаю, но… — Бентли судорожно подыскивал слова. — В каком-то смысле это уже не важно. Я никогда не нарушал присягу, уже потому, что просто боялся её нарушить. Я придерживался присяги, потому что считал, что её нельзя нарушать. До сих пор я так и жил. Предел наступил в тот момент, когда меня довели до того, что я уже не мог больше терпеть. Больше я так жить не могу! Даже учитывая, что в конце концов меня могут выследить и застрелить.

— Это не исключено, — согласился Картрайт. — Вы говорите, что Веррик знает про существование бомбы?

— Безусловно.

Картрайт задумался.

— Покровитель не имеет права посылать на смерть своего классифицированного служащего. Так поступать можно только с неклами. Он обязан защищать своих классифицированных служащих, а не уничтожать их. Я полагаю, что судья Воринг в этом разберется, он специалист в таких вопросах. Вы не знали, что Веррик смещен, когда давали присягу?

— Нет. Но они все это знали.

Картрайт потер заросший подбородок:

— Ну что ж, может быть, вы и сумеете вывернуться. А может быть, и нет. Вы очень интересный человек, Бентли. И после того как вы отбросили в сторону все правила, что вы собираетесь делать? Вы опять намереваетесь принять присягу на верность?

— Не думаю, — покачал головой Бентли.

— Почему нет?

— Человек не должен быть слугой другого человека.

— Я не это имел в виду, — сказал Картрайт, тщательно подбирая слова. — Я имею в виду должностную присягу.

— Не знаю, — вяло ответил Бентли. — Я устал. Может быть, позже.

— Вы должны присоединиться к команде моего дяди, — сказала Рита О'Нейл. — Вы должны принять присягу ему.

Все взгляды устремились на него. Какое-то время Бентли хранил молчание.

— Члены Корпуса телепатов принимают должностную присягу? — наконец поинтересовался он.

— Именно так, — подтвердил Шеффер. — Именно такой присяге и оставался верен Питер Вейкман.

— Если вы заинтересованы, — сказал Картрайт, устремив на Бентли проницательный взгляд, — я могу, как верховный крупье, принять у вас должностную присягу.

— Мне никогда не забрать у Веррика свою правовую карточку, — заметил Бентли.

Мимолетное лукавое выражение промелькнуло на лице Картрайта.

— Да? Ну, это вполне можно исправить.

Он залез в карман и вытащил оттуда небольшой аккуратный сверток. Неторопливо развернул его и выложил содержимое на стол.

Там оказалась дюжина правовых карточек.

Картрайт перебрал их, выбрал одну, внимательно осмотрел, затем тщательно запаковал остальные. Вернул пакет в карман, а оставшуюся карточку протянул Бентли:

— Это стоит два доллара. И можете оставить её у себя, я не стану её забирать назад. У вас должна быть карточка, каждый должен иметь шанс сыграть в большую игру.

Бентли медленно встал. Вынул бумажник, вытащил оттуда два доллара и положил на стол. Спрятал правовую карточку и остался стоять, ожидая, пока встанет Картрайт.

— Это мне знакомо, — сказал он.

— А я понятия не имею, как принимается присяга, — признался Картрайт. — Кто-нибудь должен мне помочь.

— Я знаю эту процедуру, — сказал Бентли.

Под молчаливым наблюдением Риты О'Нейл и Шеффера он присягнул верховному крупье и вновь сел. Его кофе давно остыл, но он все равно выпил его. Он почти не почувствовал вкуса, настолько глубоко был погружен в раздумья.

— Теперь вы официально один из нас, — сказала Рита О'Нейл.

В ответ Бентли издал невнятный звук.

Глаза молодой женщины были темными и взволнованными.

— Вы спасли жизнь моему дяде. Вы спасли всех нас: тело разнесло бы на куски весь курорт.

— Оставьте его в покое, — предупредил Шеффер.

Но Рита не обратила на его слова никакого внимания. Подавшись к Бентли, она продолжала, глядя ему в глаза:

— Пока вы были там, вы должны были убить Веррика. Вы вполне могли сделать это, ведь он тоже был там.

Бентли отложил вилку.

— Я поел. — Он встал и вышел из-за стола. — Если никто не возражает, я поброжу поблизости.

Он вышел из столовой в коридор. То тут, то там стояли служащие Директората и тихо беседовали. Он бесцельно начал бродить взад-вперед по коридору, в его голове царила суматоха.

Через некоторое время в дверях столовой появилась Рита О'Нейл. Какое-то время она стояла, сложив руки на груди, и молча наблюдала за ним.

— Извините, — наконец сказала она.

— Все нормально.

Рита подошла к нему. Она часто дышала, губы её были полуоткрыты.

— Мне не следовало этого говорить. Вы и так достаточно сделали для нас. — Она быстро дотронулась своими горячими пальцами до руки Бентли. — Спасибо.

Бентли отступил на шаг:

— Давайте смотреть фактам в глаза: я нарушил свою присягу Веррику. Но это все, что я мог сделать. Я убил Мура… но у него не было души точно так же, как и тела. Он всего лишь расчетливый разум, а не человек. Но я не собирался трогать Риза Веррика.

— Здравый смысл должен был подсказать вам больше, — сверкнула глазами Рита. — Вы так благородны и напичканы этикой! Но разве не знаете, что с вами сделает Веррик, если сумеет поймать?

— Вы не умеете останавливаться. Я принес присягу вашему дяде, разве этого недостаточно? По документам я преступник, я нарушил закон. Но я не считаю себя преступником. — Он с негодованием взглянул на неё. — Вам это понятно?

— Я тоже не считаю вас преступником, — ответила Рита. И немного поколебавшись, спросила: — Вы будете пытаться подсказывать ему, что делать?

— Картрайту? Да конечно же нет!

— Вы позволите действовать ему на свое усмотрение? Вейкман ему этого не позволял. Он должен сам решать, что делать, вам не надо в это вмешиваться.

— Я за всю свою жизнь никогда не говорил никому, что надо делать. Все, что я хотел, так это… — Бентли горестно пожал плечами. — Даже не знаю. Полагаю, стать ещё одним Алом Дэвисом. Иметь дом и хорошую работу. Заниматься только своим делом. — В отчаянии он повысил голос: — Но, чёрт побери, только не в этой системе! Я хочу стать ещё одним Алом Дэвисом, но не в этом мире, а в том, в котором я бы подчинялся законам, а не нарушал их! Я хочу подчиняться законам! Я хочу их уважать, и мне очень хочется уважать окружающих меня людей.

Какое-то время Рита хранила молчание.

— Вы уважаете моего дядю. Если вы его пока не уважаете, то обязательно к этому придете. — Она смущенно замолчала. — А меня вы не уважаете?

— Уважаю, — заверил Бентли.

— Точно?

Бентли криво усмехнулся:

— Конечно. На самом деле я…

В конце коридора появился майор Шеффер.

— Бентли, бегите! — пронзительно крикнул он.

Бентли замер, как парализованный. Затем отпрыгнул от Риты О'Нейл.

— Идите к своему дяде!

Он выхватил из кармана пистолет.

— Но что…

Бентли повернулся и побежал по коридору к лестнице. Повсюду сновали телепаты и служащие Директората. Бентли выскочил на нижний уровень и в отчаянии побежал к выходу.

Но было уже поздно.

Ему преградила путь неповоротливая фигура в полуснятом скафандре Парли. Это была задыхающаяся Элеонора Стивенс с растрепанными рыжими волосами.

— Убегай отсюда, — выпалила она, неуклюже зацепилась непривычным для неё скафандром за контейнер и чуть не упала. — Тед! Не вздумай с ним бороться, просто убегай. Если он доберется до тебя…

— Я знаю, — сказал Бентли. — Он меня убьет.

Перед куполом стоял на пустынной лунной поверхности единственный скоростной корабль Холма Фарбен. Из него высадились пассажиры, и небольшая кучка неуклюжих фигур побрела к входному шлюзу.

Прибыл Риз Веррик.

Глава 15

К шлюзу подошел Леон Картрайт.

— Вам на какое-то время лучше где-нибудь укрыться, — сказал он Бентли. — Я поговорю с Верриком.

Шеффер отдал быстрые распоряжения; группа телепатов, сопровождаемая кучкой служащих Директората, поспешила прочь.

— Это бессмысленно, — сказал Шеффер Картрайту. — Он вполне может остаться. Он не может покинуть курорт, и Веррик это знает. Мы должны расставить все точки над «i».

— Веррик может вот так просто войти сюда? — беспомощно поинтересовался Бентли.

— Конечно, — ответил Картрайт. — Это общественный курорт. Веррик не убийца, а обычный гражданин.

— Вы не против того, чтобы остаться, Бентли? — поинтересовался Шеффер. — При этом могут возникнуть… некоторые трудности.

— Я останусь, — согласился Бентли.

Веррик со своей небольшой группой прошел узкий входной шлюз, все сняли скафандры и начали осторожно оглядываться.

— Здравствуйте, Веррик, — поприветствовал его Картрайт. Они обменялись рукопожатием. — Проходите, выпейте кофе. Мы как раз обедали.

— Спасибо, — ответил Веррик. — Против кофе возражать не стану.

Он выглядел осунувшимся, но спокойным. Его голос оставался тихим. Он покорно последовал за Картрайтом в столовую.

— Вы уже знаете, что Пеллиг улетел?

— Знаю, — ответил Картрайт. — Сейчас он летит к кораблю Джона Престона.

Картрайт и Веррик прошли в столовую и сели за стол, остальные последовали их примеру. Макмилланы вытерли стол и начали быстро расставлять чашки и блюдца. Бентли уселся рядом с Ритой О'Нейл, на дальнем от Веррика конце стола. Веррик его увидел, и по его лицу промелькнула тень, свидетельствующая о том, что он узнал Теда. Но больше никаких эмоций Веррик не проявил. Шеффер, телепаты и служащие Директората расселись в сторонке и принялись внимательно и уважительно слушать и наблюдать.

— Полагаю, что он найдет этот корабль, — сказал Веррик. — Когда я покидал Фарбен, Мур был уже в тридцати девяти астрономических единицах от нас. Я проверил это по видеосвязи. Спасибо. — Он сделал небольшой глоток кофе. — чертовски много событий произошло за этот день.

— Что будет делать Мур, когда к нему в руки попадут материалы Престона? — поинтересовался Картрайт. — Вы его знаете лучше меня.

— Трудно сказать. Мур всю жизнь был одиноким волком. Тут уж он сам будет принимать решения… Я снабжал его оборудованием, а он разрабатывал свои проекты. Он великолепен.

— У меня тоже сложилось такое впечатление. Он один разработал проект Пеллига?

— Да, это была полностью его идея. Я пошел ему навстречу и нанял его. Я даже не пытался говорить ему, что надо сделать.

В столовую тихо вошла Элеонора Стивенс. Она нервно и неуверенно остановилась в дверях, крепко сжав руки. После нескольких мгновений волнения она уселась в дальнем уголке и стала наблюдать за происходящим широко распахнутыми глазами. Маленькая испуганная фигурка, прячущаяся в тени.

— А я все гадал, куда ты пошла, — сказал Веррик. — Ты опередила меня… — он взглянул на часы, — всего на несколько минут.

— После того как Мур получит то, что хочет, он вернется к вам? — поинтересовался Картрайт.

— Сомневаюсь. Не вижу для этого убедительных причин.

— А его присяга?

— Он никогда не придавал значения такого рода вещам. — Глубоко посаженные глаза Веррика оглядели присутствующих. — Похоже, это входит в моду среди талантливых молодых людей. Для них присяга уже не имеет такой ценности, как раньше.

Бентли молчал. Рукоять пистолета в его руке была холодной и влажной. Перед ним остывала чашечка нетронутого кофе. Рита О'Нейл нервно курила одну сигарету за другой.

— Вы намерены собрать второй Конвент Отбора? — поинтересовался Картрайт у Веррика.

— Даже не знаю. По крайней мере, я немного подожду. — Веррик соорудил из своих пальцев замысловатую фигуру, внимательно изучил её, потом разобрал. Он рассеянно оглядел столовую. — Я не помню этого места. Это собственность Директората?

— Мы всегда устраиваем такие местечки, — ответил Шеффер. — Вы помните межпланетную станцию? Мы соорудили её для вас около Марса. А этот курорт построен во время правления Робинсона.

— Робинсона, — нахмурился Веррик. — Я его помню. Господи, это было десять лет тому назад. Неужели уже прошло столько времени?

— Зачем вы сюда прилетели? — спросила Рита О'Нейл дрожащим голосом.

Веррик сдвинул косматые брови. Очевидно, он ещё не знал, кто такая Рита. Он повернулся к Картрайту за разъяснениями.

— Это моя племянница, — сказал Картрайт.

После того как он представил их друг другу, Рита молча уставилась в свою чашечку кофе. Губы у неё побелели, кулаки сжались. Она так и сидела, пока Веррик не забыл о ней и не начал снова строить пирамиду из пальцев.

— Конечно, — наконец продолжил он, — я не знаю, что вам тут наговорил Бентли. Но думаю, что на данный момент вы понимаете мои намерения.

— То, что Бентли не рассказал нам, мы узнали, прозондировав его мозг, — заметил Картрайт.

Веррик что-то невнятно проворчал.

— В таком случае вы знаете все, что я хотел вам объяснить. — Он поднял массивную голову. — Это, надеюсь, не требует дополнений?

— Конечно нет, — согласился Картрайт.

— Я не собираюсь ничего предпринимать в отношении Герба Мура. Насколько я понимаю, здесь все кончено. — Веррик повозился со своим карманом и наконец вытащил оттуда большой пистолет. Он положил оружие между стаканом с водой и салфеткой. — Я не могу убить Бентли здесь, за столом. Я немного подожду. — Внезапно ему в голову пришла новая мысль. — Я вообще не буду убивать его здесь, на курорте. Он поедет со мной обратно, вот где-нибудь по дороге я с ним и покончу.

Шеффер и Картрайт обменялись взглядами. Веррик не обратил на них никакого внимания, он сидел и мрачно смотрел на пистолет и свои лапищи.

— Действительно, не имеет значения, где вы это сделаете, — согласился Картрайт. — Но нам надо выяснить один вопрос. На данный момент Бентли находится под присягой мне как верховному крупье. Он принял должностную присягу.

— Но он не мог этого сделать, — возразил Веррик. — Он нарушил присягу, данную мне, а значит, не вправе принимать другую.

— Это так, — согласился Картрайт. — Но я не считаю, что он нарушил данную вам присягу.

— Вы предали его, — пояснил Шеффер Веррику мысль Картрайта.

Веррик задумался.

— Я выполнил все свои обязательства по отношению к нему.

— Это не совсем так, — возразил Шеффер.

На какое-то время над столом нависла тишина. Веррик хмыкнул, взял пистолет, повертел его в руках, затем засунул обратно в карман.

— По этому вопросу надо проконсультироваться, — проворчал он. — Давайте попробуем вызвать сюда судью Воринга.

— Прекрасно, — согласился Картрайт. — Меня это вполне устраивает. Не хотите ли остаться здесь?

— Спасибо, — с удовольствием отозвался Веррик. — Я чертовски устал. Хороший отдых мне сейчас нужнее всего. — Он огляделся. — Это место вполне подходит.

Судья Феликс Воринг оказался ворчливым сгорбленным старым гномом в изъеденном молью черном костюме и старомодной шляпе. Он был самым высоким по рангу юристом в системе и имел длинную седую бороду.

— Я знаю, кто вы такой, — проворчал он, бросив мимолетный взгляд на Картрайта. — И вас я знаю, — слегка кивнул он Веррику. — И вас, и ваш миллион долларов золотом. Этот ваш Пеллиг провалился. — Он весело хихикнул. — Мне сразу не понравилось, как он выглядел. Я знал, что ничего хорошего из него не выйдет. Слишком мало мускулов.

На курорте стояло «утро».

Вместе с судьей Ворингом прибыли роботы-информаторы, служащие Холмов и очередная группа бюрократов Директората. Работники связи прибыли на своем собственном корабле; их длинная вереница потянулась через пустынный ландшафт ко входу в купол. Связисты с мотками проводов на плече бродили повсюду и устанавливали видеоаппаратуру. К середине дня курорт напоминал потревоженный улей. Повсюду сновали люди с серьезными лицами.

— Как вам это помещение? — спросил сотрудник Директората одного из связистов.

— Маловато. А как насчет вон того?

— Это главный игровой зал.

— Прекрасно! — Сразу же к дверям игрового зала хлынул поток оборудования. — Акустика здесь несколько глуховата, но вполне сойдет.

— Ни в коем случае. К чему нам плохая слышимость, выберите что-нибудь поменьше.

— Не повредите обшивку, — предупредил солдат телевизионщика, устанавливающего оборудование.

— Она достаточно прочная, — заметил техник. — Ведь это место рассчитано на туристов и пьяниц.

Главный игровой зал очень скоро заполнился мужчинами и женщинами в разноцветных курортных костюмах. В то время как техники и рабочие делали свое дело, эти люди играли. Повсюду среди игроков вертелись макмилланы.

Бентли стоял в углу и мрачно наблюдал за происходящим. Вокруг него мелькали смеющиеся, веселые мужчины и женщины. Шаффлборд[4] был так же популярен, как софтбол[5] и футбол. Чисто интеллектуальные игры не разрешались. На этом психооздоровительном курорте игры рассматривались как один из видов терапии. В нескольких шагах от Бентли девушка с ярко-рыжими волосами склонилась над трехмерной цветной доской, создавая на ней всевозможные узоры и формы быстрым движением рук.

— А здесь очень мило, — шепнула ему на ухо Рита О'Нейл. Бентли кивнул.

— У нас ещё есть время до начала заседания. — Рита задумчиво бросила ярко раскрашенный диск в сторону стаи роботов-уток. Один из роботов тут же упал, а на табло появились цифры, обозначающие очки. — Не хотите сыграть во что-нибудь? Или поупражняться на спортивных снарядах? Мне страсть как хочется попробовать себя в какой-нибудь игре.

Они направились в гимнастический зал. Рита шла впереди и показывала дорогу. Солдаты Директората, скинув свою зеленую форму, боролись с магнитными полями и искусственно повышенной гравитацией, упражнялись на укрепляющих мускулы тренажерах. В центре зала группа людей заинтересованно наблюдала, как телепат из Корпуса борется с роботом.

— Очень полезно для здоровья, — мрачно заметил Бентли.

— Это чудесное место. Вам не кажется, что Леон несколько пополнел? А вообще-то он после окончания истории с Пеллигом выглядит гораздо лучше.

— Он, возможно, доживет до глубокой старости, — согласился Бентли.

— Не надо так, — вспыхнула Рита. — Вы действительно не можете быть никому верны. Вы думаете только о себе.

Бентли направился в другой конец зала, Рита, чуть задержавшись, последовала за ним.

— Неужели судья Воринг будет принимать решение, когда вокруг такая суматоха? — спросил Бентли и подошел к натянутой сети, на которой под солнечными лучами растянулись несколько загорелых фигур. — Складывается такое впечатление, что все прекрасно проводят время. Даже макмилланы и те, похоже, наслаждаются жизнью. Угроза в прошлом. Убийца удалился.

Счастливая Рита сорвала с себя одежды, бросила их стоящему рядом роботу — слуге и плюхнулась на дрожащую сеть. Пониженная гравитация подхватила её тело, она закружилась и погрузилась в паутину сети, а потом, задыхающаяся и раскрасневшаяся, появилась на поверхности, пытаясь за что-нибудь ухватиться.

Бентли помог ей встать на ноги.

— Отдохните.

— Я забыла о пониженной гравитации.

Засмеявшись, она возбужденно оттолкнула его и опять нырнула в глубину сети.

— Давайте сюда! Это очень здорово! Я никогда раньше такого не испытывала.

— Я лучше посмотрю, — мрачно сказал Бентли.

На какое-то время гибкое женское тело исчезло из вида. Сеть дрожала и раскачивалась, потом Рита появилась на поверхности и томно растянулась на животе. Солнце сверкало на её вспотевшей спине и плечах. Она закрыла глаза, зевнула и сонно пробормотала:

— Неплохо бы отдохнуть.

— Для того это место и создано, — перефразировал Бентли Веррика. — Если нет других забот.

Ответа он не услышал. Рита уснула.

Бентли стоял, засунув руки в карманы. Вокруг резвились смеющиеся люди, повсюду продолжались игры. В углу Леон Картрайт разговаривал с коренастым мужчиной с резкими чертами лица. Гарри Тейт, президент межпланетной видеокорпорации, поздравлял его с успешным завершением обороны от первого убийцы. Бентли наблюдал за этой парочкой, пока они не расстались. Наконец он отвернулся от сети и обнаружил прямо перед собой Элеонору Стивенс.

— Кто это? — спросила она напряженным звенящим голосом.

— Племянница Картрайта.

— Ты её давно знаешь?

— Мы только что познакомились.

— Она мила. Но старше меня. — Лицо Элеоноры казалось твердым, как металл, она улыбалась фальшивой кукольной улыбкой. — Ей, должно быть, минимум тридцать.

— Ну, не совсем, — возразил Бентли.

Элеонора пожала плечами:

— Впрочем, это неважно. — Она внезапно отвернулась и направилась прочь; после мимолетного колебания Бентли последовал за ней. — Не хочешь чего-нибудь выпить? — бросила она через плечо. — Здесь так душно. От этого гама у меня разболелась голова.

— Нет, спасибо, — отказался Бентли. — Я хочу оставаться трезвым.

Элеонора взяла по пути высокий бокал и сжала его в тонких пальцах.

— Вот-вот уже начнут. Они договорились, что дело станет решать этот старый козел.

— Знаю, — апатично кивнул Бентли.

— Он вряд ли представляет, что вообще происходит. Веррик напустил ему тумана в глаза во время Конвента, он сделает это и сейчас. О Муре есть какие-нибудь новости?

— Здесь установили видеоэкран для Картрайта. Веррику все это безразлично, он не стал вмешиваться.

— И что на экране?

— Не знаю. Я не удосужился посмотреть. — Бентли остановился. Через полуоткрытую дверь он увидел расставленные столы, стулья, пепельницы, записывающую аппаратуру. — А это?..

— Это та комната, где они будут заседать. — Внезапно Элеонора со страхом воскликнула: — Тед, уведи меня отсюда, пожалуйста!

В дверях комнаты показался Риз Веррик.

— Он знает, — заморожено сказала Элеонора, тщетно пытаясь протолкнуться через толпу смеющихся людей. — Я приехала, чтобы предупредить тебя… помнишь? Тед, он все знает.

— Плохо, — неопределенно ответил Бентли.

— Тебе все равно?

— Извини, — сказал Бентли. — Но я ничего не могу поделать с Ризом Верриком. Все, что мог, я сделал. А может, и не все.

— Ты можешь убить его! — Её голос сорвался на истерические нотки. — У тебя есть оружие. Ты можешь убить его, прежде чем он убьет нас обоих.

— Нет, — отрезал Бентли. — Я не стану убивать Риза Веррика. С этим покончено. Я подожду и посмотрю, как будут разворачиваться события. По крайней мере, я с этим покончил.

— И… со мной тоже?

— Ты знала о бомбе. Элеонора вздрогнула.

— Но что я могла сделать? — Она поспешила за ним, ясно понимая происходящее. — Тед, разве я могла предотвратить это?

— Ты знала об этом в ту ночь, когда мы были вместе. И все равно уговаривала меня принять в этом участие.

— Да! — Элеонора обогнала его и преградила дорогу. — Все правильно. — Её зеленые глаза сверкали. — Я знала. Но все, что я тебе говорила, было правдой. Тед, я говорила только правду.

— Господи, — пробормотал Бентли.

Он с отвращением отвернулся от неё.

— Послушай меня! — Она умоляюще схватила его за руку. — Риз тоже знал. Все знали. С этим ничего нельзя было поделать… ведь кто-то должен был управлять Пеллигом в этот момент? — Она семенила за ним. — Ну ответь мне!

Бентли сделал шаг назад, пропуская ворчащего белобородого старика, который недовольно пробивал себе дорогу сквозь толпу. Старик прошел в соседнее помещение и со стуком бросил свою большую книгу на стол. Высморкался, критически осмотрел ряды стульев и сел во главе стола. Риз Веррик, который мрачно стоял у окна, обменялся с ним несколькими словами. Чуть позже за судьей Ворингом проследовал Леон Картрайт.

Сердце Бентли вновь забилось, медленно и неохотно. Заседание вот-вот должно было начаться.

Глава 16

За столом расселось пять человек.

Судья Воринг в окружении своих сводов законов и записей сидел в одном конце. Леон Картрайт устроился напротив массивной фигуры Риза Веррика, отделенный от него двумя вместительными пепельницами и уродливым графином с водой. Бентли и майор Шеффер сидели напротив друг друга в дальнем конце стола. Последний стул остался пустым. Техников видеосвязи, служащих Директората и руководство Холма на заседание не допустили. Они находились в игровом и гимнастическом залах и в бассейне. Сквозь тяжелые деревянные двери зала заседаний доносились слабые звуки продолжающихся игр.

— Не курить, — проворчал судья Воринг. Он с подозрением перевел взгляд с Веррика на Картрайта и обратно на Веррика. — Запись ведется?

— Да, — ответил Шеффер.

Записывающий робот поспешно проплыл вдоль стола и остановился напротив Риза Веррика.

— Спасибо, — сказал Веррик, собирая свои бумаги и готовясь начать.

— Это тот самый парень? — спросил судья Воринг, указывая на Бентли.

— Да, именно тот, за которым я и приехал, — ответил Веррик, скользнув взглядом по Бентли. — Но он не единственный. Они все нарушили присягу и предали меня. — Его голос слегка задрожал. — Раньше такого не случалось. — Он встал и уже спокойно продолжал: — Бентли был уволен с Лирохвоста. Он стал классифицированным служащим без места. Он сам явился ко мне в Батавию в поисках места класса восемь-восемь — таков его класс. В то время дела у меня шли не блестяще. Я не знал, что меня ждет впереди; я подумывал о том, что мне придется уволить часть собственного штата. И все же, несмотря на собственное шаткое положение, я его взял. Я принял его в свой штат и дал ему квартиру на Фарбене.

Шеффер бросил быстрый взгляд в сторону Картрайта; тот внимательно следил за выступлением Веррика.

— У меня все шло вверх дном, но я предоставил Бентли все, чего он хотел. Я зачислил его в группу биохимических исследований. Я дал ему женщину, которая разделяла с ним ложе, я кормил его, я заботился о нем. Я включил его в работу над моим самым крупным проектом. — Веррик немного повысил голос. — По его настоянию ему была предоставлена ответственная роль в этом проекте. Он утверждал, что хочет работать на руководящей должности. Я доверял ему и предоставил ему все, что он просил. А он в самый критический момент меня предал. Он убил своего непосредственного начальника, бросил работу и сбежал. Он оказался слишком труслив, чтобы продолжать работу, и нарушил присягу. Важный проект потерпел неудачу только из-за него. Он прибыл сюда на корабле Директората и постарался дать присягу верховному крупье.

Веррик замолчал. Он закончил.

Бентли слушал его выступление с нарастающим тупым удивлением. Разве все так и было? Воринг с любопытством посмотрел на него, ожидая, что Бентли заговорит. Но Бентли пожал плечами: ему было нечего сказать. Ситуация полностью вышла из-под его контроля.

— Какова была роль Бентли в этом проекте? — поинтересовался Картрайт.

После недолгого колебания Веррик ответил:

— Он выполнял такую же работу, как и другие специалисты класса восемь-восемь.

— Она ничем не отличалась от их работы?

— Я не помню, чтобы в ней были какие-то отличия, — после небольшой паузы заявил Веррик.

— Это ложь, — сообщил судье Ворингу Шеффер. — Он прекрасно знает отличие.

Веррик неохотно кивнул.

— Да, небольшое отличие было, — признался он. — Бентли просили взять на себя заключительную стадию проекта. Именно он должен было довести проект до конца. Ему полностью доверяли.

— Что это была за стадия? — поинтересовался судья Воринг.

— Смерть Бентли, — ответил Картрайт.

Веррик не стал возражать. Он угрюмо изучал свои бумаги, пока судья Воринг наконец не спросил его:

— Это правда?

Веррик кивнул.

— Бентли об этом знал? — продолжал судья Воринг.

— Сначала нет. Мы не могли сразу предоставить ему всю информацию: он только что вступил в штат. Он предал меня сразу же, как только узнал об этом. — Тяжелые руки Веррика судорожно сжали бумаги. — Он развалил весь проект. Они все отстранились, они все бросили меня.

— Кто ещё предал вас? — С любопытством спросил Шеффер.

Веррик шевельнул челюстью:

— Элеонора Стивенс. Герб Мур.

— Надо же! — воскликнул Шеффер. — А я думал, что Мур был тем человеком, которого убил Бентли.

Веррик кивнул:

— Мур был его непосредственным начальником. Он был ответственным за весь проект.

— Если Бентли убил Мура, а Мур предал вас… — Шеффер повернулся к судье Ворингу. — Похоже, что Бентли действовал как верный сотрудник.

Веррик фыркнул:

— Мур предал меня после. После того как Бентли… — Он замолчал на полуслове.

— Продолжайте, — попросил Шеффер.

— После того как Бентли убил его, — угрюмо, с трудом сказал Веррик.

— Как это так? — раздраженно спросил судья Воринг. — Поясните мне, пожалуйста.

— Объясните ему, в чем заключался ваш проект, и он все поймет, — мягко предложил Шеффер.

Веррик уставился на стол. Потеребил свои бумаги и наконец произнес:

— Мне больше нечего сказать. — Он медленно встал. — Я отзываю материал в отношении смерти Мура. Это действительно не так важно.

— И на чем же вы настаиваете? — поинтересовался Картрайт.

— Бентли бросил свою работу. Он оставил работу, которую я ему поручил, работу, на которую он согласился, когда присягал мне.

— Он сбежал?

— Да, — подтвердил Веррик. — Он должен был остаться. Это была его работа.

Картрайт встал вслед за Верриком.

— Мне тоже нечего больше добавить, — сказал он судье Ворингу. — Я принял присягу от Бентли, потому что считал, что он юридически свободен от прежней присяги Веррику. Я считал, что присяга изначально была нарушена Верриком. Бентли был послан на смерть без предупреждения. Покровитель не должен посылать на преднамеренную смерть своего классифицированного работника без получения от него письменного согласия.

Борода судьи Воринга поднялась и опустилась.

— Классифицированный работник должен дать согласие на такие действия. Покровитель может уничтожить классифицированного работника только в том случае, если тот нарушил присягу. Нарушив присягу, работник теряет все права, но остается собственностью покровителя. — Судья Воринг собрал свои книги и записи. — Вопрос стоит так: если покровитель первым нарушил присягу, то работник вправе бросить свою работу и уйти. Но если покровитель не нарушал своей присяги, то работник виновен и подлежит смертной казни.

Картрайт двинулся к двери. Веррик последовал за ним, его лицо было темным и мрачным, руки глубоко засунуты в карманы.

— Вот так, — сказал Картрайт. — Будем ждать решения.

Бентли узнал, каким было решение, когда сидел с Ритой О'Нейл. К ним быстро подошел Шеффер.

— Я зондировал мозг старика Воринга, — сказал он. — Он наконец определился.

На курорте был «вечер». Бентли и Рита сидели в одном из маленьких баров; две неясные тени в тусклых цветных отблесках плясали вокруг их стола. На столике горела свеча в алюминиевом патроне. В разных концах бара, разговаривая, глазея по сторонам, прикладываясь к своим стаканам, сидели служащие Директората. Мимо бесшумно проплывали макмилланы.

— Ну? — спросил Бентли. — И каково же решение?

— В вашу пользу, — ответил Шеффер. — Он объявит его через несколько минут. Картрайт велел мне сообщить вам решение, как только я о нем узнаю.

— Значит, у Веррика нет ко мне претензий, — удивленно заметил Бентли. — Я в безопасности.

— Именно, — подтвердил Шеффер, отходя от стола. — Мои поздравления.

Он направился к выходу и исчез за дверями. Рита положила ладонь на руку Бентли.

— Слава богу.

Бентли не испытывал никаких эмоций, только оцепенение.

— Я догадывался, что все устроится, — пробормотал он.

Он рассеянно смотрел, как цветное пятно поднялось по стене, повисло на потолке, а потом, как паук, спустилось обратно. Оно растворилось в водовороте похожих пятен, затем появилось снова и все началось сначала.

— Мы должны это отпраздновать, — сказала Рита.

— Да, думаю, я этого и хотел. — Бентли допил стакан. — Работать на Директорат. Присягнуть верховному крупье. Именно за этим я и явился туда в тот день. Теперь кажется, это было так давно. Ну вот я и добился того, чего хотел.

Он замолчал и уставился на стакан.

Рита оторвала полоску от спичечного коробка и сожгла в пламени свечи.

— Что вы теперь чувствуете? — спросила она.

— Почти то же самое.

— Вы не удовлетворены?

— Я так далек от удовлетворения, как только можно.

— Почему?

— На самом деле я ничего и не сделал. Я считал, что вся причина в Холмах, но Вейкман оказался прав. Это не Холмы, а все наше общество. Вонь повсюду. Уход с Холмов ни мне, ни кому-то другому не поможет. — Он со злостью отодвинул стакан. — Я просто могу зажать нос и притвориться, что ничего такого и нет. Но этого недостаточно. С этим надо что-то делать. Все эти яркие погремушки надо отбросить. Все прогнило, разваливается… вот-вот вся система рухнет прямо нам на головы. Но на этом месте должно вырасти что-то новое, должно быть построено что-то другое. Разрушить систему недостаточно. Я должен помочь построить новое. Оно должно быть другим для всех. Я хочу создать что-то такое, что действительно изменит существующее положение вещей. Я должен изменить ситуацию.

— Может быть, вы и сможете.

Бентли попробовал заглянуть в будущее.

— Как? Разве у меня есть шанс? Я все такой же служащий. У меня связаны руки, я под присягой.

— Вы молоды. Мы оба молоды. Перед нами ещё многие годы, за которые мы можем что-то сделать, что-то спланировать. — Рита подняла свой стакан. — Перед нами ещё целая жизнь, чтобы изменить всю Вселенную.

Бентли улыбнулся:

— За это я, пожалуй, выпью. — Он взял стакан и с тонким звоном чокнулся с Ритой. — Но не очень много. — Улыбка медленно сползла с его лица. — Веррик все ещё болтается здесь. Я подожду пить, пока он не уберется.

Рита прекратила жечь на свече бумажки.

— Что ему будет, если он вас убьет?

— Его расстреляют.

— А что случится, если он убьет моего дядю?

— Они отберут его правовую карточку. Он никогда не сможет стать верховным крупье.

— Он и так не станет верховным крупье, — спокойно сказала Рита.

— Что у вас на уме? — встрепенулся Бентли. — О чем вы думаете?

— Я не верю, что он уйдет с пустыми руками. Он не остановится на этом. — Рита подняла на него свои темные серьезные глаза. — Это ещё не кончилось, Тед. Он кого-то убьет.

Бентли собрался было ответить, но в этот момент на стол легла чья-то тень. Нащупав в кармане холодную рукоятку пистолета, он поднял голову.

— Привет, — сказала Элеонора Стивенс. — Не возражаете, если я к вам присоединюсь?

Она спокойно села напротив них, сложив руки, с застывшей улыбкой манекена. Её зеленые глаза сверкнули сначала на Бентли, потом на Риту. Её темно-рыжие волосы блестели в полумраке бара; они были мягкие и тяжелые и падали на шею и голые плечи.

— Кто вы? — спросила Рита.

Зеленые глаза забегали. Элеонора наклонилась вперед и прикурила от свечи сигарету.

— Просто имя. Я уже не личность, правда, Тед?

— Ты бы лучше ушла отсюда, — сказал Бентли. — Не думаю, что Веррику понравится, если он заметит тебя с нами.

— Я не видела Веррика с того момента, как прибыла сюда. Разве что на расстоянии. Может быть, я уйду от него. Просто возьму и сбегу. Похоже, так нынче делают все.

— Будь поосторожней, — предупредил Бентли.

— Осторожней? Ты о чем? — Элеонора выпустила облако серого дыма, которое окутало Бентли и Риту. — Я плохо понимаю, о чем ты, но ты прав. — Она, не отрываясь глядя на Риту, заговорила резким звонким голосом: — Веррик пытается принять решение. Он хочет убить тебя, Тед, но если это не удастся, то его удовлетворит Картрайт. Он сидит внизу в своем номере и пытается на что-то решиться. Он привык иметь под руками Мура, который все рассчитывал с математической точностью. Примем стоимость убийства Бентли за пятьдесят очков. Но в данном случае минус сто очков за то, что в результате он будет расстрелян сам. Примем стоимость убийства Картрайта за сорок, но в данном случае минус пятьдесят очков за потерю правовой карточки. В обоих случаях он теряет.

— Так оно и есть, — устало сказал Бентли. — Он теряет в обоих случаях.

— Но есть и другой выход, — задорно сказала Элеонора. — Я сама его придумала. — Она весело кивнула в сторону Риты. — Ты мог бы и сам об этом догадаться. Но я первая составила уравнение.

— Я что-то не очень понимаю, о чем вы говорите, — безразлично сказала Рита.

— А я понимаю, — сказал Бентли. — Берегись!

Элеонора уже принялась действовать. Она бесшумно, как кошка, вскочила на ноги, схватила со стола свечку в алюминиевом патроне и ткнула Рите прямо в лицо.

Бентли выбил у неё из рук свечу, та упала на пол и покатилась с металлическим звоном. Не говоря ни слова, Элеонора обогнула стол и ринулась к Рите О'Нейл. Рита сидела, беспомощно закрыв глаза руками. Её черные волосы и кожа дымились, в душной атмосфере бара запахло паленым. Элеонора оторвала руки Риты от лица. Что-то сверкнуло между пальцами — острая шпилька, метнувшаяся к глазам Риты. Бентли оттащил Элеонору в сторону, та отчаянно размахивала руками, царапалась и пыталась укусить его, пока он не выпустил её. Сверкая дикими зелеными глазами, она повернулась и бросилась прочь.

Бентли быстро повернулся к Рите О'Нейл.

— Со мной все в порядке, — сказала она сквозь стиснутые зубы. — Спасибо. Свеча — пустяк, а шпилькой она меня не достала. Лучше попробуйте поймать её.

Со всех сторон к ней спешили люди. Элеонора уже выскользнула из бара в коридор. Из отсека «скорой помощи» выкатился макмиллановский робот-санитар и быстро направился к Рите. Он отстранил людей, в том числе и Бентли.

— Идите, — терпеливо сказала Рита, её руки закрывали лицо, локти упирались в стол. — Вы знаете, куда она пошла. Постарайтесь остановить её. Вы знаете, что он с ней сделает.

Бентли выскочил из бара. Коридор был пуст. Он побежал к лифту и через несколько секунд оказался на первом уровне курорта. Там стояло несколько человек. В конце коридора мелькнуло что-то зеленое и красное; он бросился туда. Повернул за угол — и замер как вкопанный.

Элеонора Стивенс стояла перед Ризом Верриком.

— Послушайте меня, — говорила она. — Вы что, не понимаете? Это единственный путь! — В её голосе послышались визгливые панические нотки. — Риз, ради бога, поверьте мне. Возьмите меня обратно! Я прошу прощения. Больше такого не повторится. Я покинула вас, но больше этого никогда не будет! Ведь я пришла не с пустыми руками…

Веррик увидел Бентли. Он слегка улыбнулся и своей железной рукой схватил запястье Элеоноры.

— Мы опять вместе. Все трое.

— Вы ошибаетесь, — сказал ему Бентли. — Она вас не предавала. Она полностью вам верна.

— Не думаю, — возразил Веррик. — Она ничего не стоит. Она ненадежна, ведет себя по-детски. От неё никакого проку.

— Тогда отпустите её.

Веррик задумался.

— Нет, — сказал он наконец. — Я её не отпущу.

— Риз! — взвыла девушка. — Я рассказывала вам, что они говорят! Я рассказывала вам, как вы можете это использовать. Вы что, не поняли? Сейчас вы можете это сделать. Я вам помогла. Возьмите меня обратно, пожалуйста, возьмите обратно!

— Да, — признал Веррик. — Я могу это сделать. Но я уже все решил.

Бентли ринулся вперед, но не успел.

— Тед! — закричала Элеонора. — На помощь!

Веррик схватил её и в три гигантских прыжка подтащил к служебному люку. За прозрачным куполом простиралась мертвая пустая лунная поверхность. Веррик поднял визжащую сопротивляющуюся девушку и одним движением засунул в люк. Девушка вылетела наружу.

В то время как Веррик отходил от люка, Бентли все ещё стоял как парализованный. Девушка, взмахнув руками, упала на груду камней, из её рта и носа вырвалось холодное облако. Она попыталась подняться, наполовину повернулась к куполу, с бледным лицом и выпученными глазами.

Затем разорвались её грудь и живот. Внутренности вылетели в безвоздушное лунное пространство, моментально превратившись в замерзшие комки. Бентли закрыл глаза. Все было кончено. Девушка умерла.

Ошеломленный Бентли выхватил из кармана пистолет. По коридору бежали люди, повсюду заунывно выла тревожная сигнализация. Веррик стоял без движения, его лицо было бесстрастным.

Шеффер выбил оружие из рук Бентли.

— Этим не поможешь! Она мертва! Мертва!

— Да, я знаю, — кивнул Бентли.

Шеффер подобрал пистолет.

— Это пока побудет у меня.

— Ему ведь это сойдет с рук, — заметил Бентли.

— Здесь все законно, — согласился Шеффер. — Она не была классифицирована.

Бентли пошел прочь, машинально направляясь к медицинскому отделению. Перед глазами плавала мертвая девушка, обожженное лицо Риты О'Нейл и холодная, безжизненная, страшная лунная поверхность. Он подошел к пандусу и начал медленно подниматься.

У него за спиной послышались шаги и тяжелое дыхание. Пандус задрожал от внушительного веса. Его догонял Веррик.

— Подожди, Бентли, — сказал он. — Я пойду с тобой. У меня есть предложение, которое я хотел бы обсудить с Картрайтом. Сделка, которая, думаю, его заинтересует.

Веррик подождал, пока судья Воринг, что-то бормоча и пыхтя, усядется на стуле. Напротив него с белым лицом сидел Картрайт, который ещё не до конца отошел от шока.

— Как ваша племянница? — поинтересовался Веррик.

— С ней все в порядке, — ответил Картрайт. — Надо сказать спасибо Бентли.

— Да, — согласился Веррик. — Я всегда считал, что в нем что-то есть. Я знал, что он умеет действовать, когда это необходимо. Элеонора повредила ей лицо?

— Ей пересадят искусственную кожу. Глаза не повреждены, пострадали только волосы и кожа. А эта девушка метила в глаза.

Бентли не мог оторвать взгляда от Риза Веррика. Веррик казался спокойным и собранным. Его дыхание вновь стало размеренным, сероватое лицо было покрыто пятнами, но руки уже не дрожали. Так выглядит человек, когда набирает силы после сексуальных утех, после оргазма, короткого и захватывающего.

— Чего вы хотите? — спросил Картрайт. Он повернулся к судье Ворингу. — Я ещё не знаю, о чем пойдет речь.

— А я тем более, — сварливо заметил судья Воринг. — Так в чем дело, Риз? Что вы ещё задумали?

— Мне бы хотелось, чтобы вы присутствовали при нашем разговоре, — ответил Веррик. — У меня есть предложение Картрайту. Я хочу, чтобы вы его выслушали и оценили законность. — Он достал свой массивный пистолет и положил перед собой на стол. — Мы зашли в тупик. Думаю, с этим все согласны. Вы не можете убить меня, Леон. Я не убийца; это будет убийство, за которое вам придется отвечать. Я здесь гость.

— Мы рады вас здесь приветствовать, — бесстрастно ответил Картрайт, не отрывая глаз от Веррика.

— Я прибыл сюда, чтобы убить Бентли, но не могу этого сделать. Тупик. Патовая ситуация: вы не можете убить меня, я не могу убить Бентли, и я не могу убить вас, Картрайт.

Повисла тишина.

— Или все же могу? — задумчиво произнес Веррик. Он внимательно посмотрел на свой пистолет. — Думаю, что я могу это сделать.

— Вы будете выкинуты из М-игры до конца ваших дней, — с отвращением сказал судья Воринг. — Это будет большая глупость. Что это вам даст?

— Удовольствие. Удовлетворение.

— И вы получите удовлетворение, лишившись своей правовой карточки? — поинтересовался судья Воринг.

— Нет, — признался Веррик. — Но у меня есть три моих Холма. На них это не повлияет.

Картрайт едва заметно кивал, следя за нитью рассуждений Веррика.

— По крайней мере, вы выйдете из этого живым. Но ваше положение не изменится.

— Правильно. Я никогда не стану верховным крупье, но и вы им не будете. Придется опять крутить Колесо Фортуны.

В комнату вошел Шеффер. Он бросил взгляд на судью Воринга, сел и сказал Картрайту:

— Леон, все это с его стороны только блеф. Девчонка дала ему эту идею перед тем, как он её убил. Он не намерен вас убивать. Он хочет вас запугать… — Холодные глаза Шеффера сверкнули. — Интересно.

— Я это знаю, — ответил Картрайт. — Он собирается предоставить мне выбор: смерть или сделка. Так в чем заключается ваша сделка, Риз?

Веррик порылся в кармане и достал оттуда свою правовую карточку.

— Обмен, — сказал он. — Мою карточку на вашу.

— Это сделает вас верховным крупье, — заметил Картрайт.

— А вы останетесь живы. Вы выйдете из этого живым. Я выйду из этого верховным крупье. И из тупика есть выход.

— Тогда вы убьете Бентли, — сказал Картрайт.

— Правильно, — согласился Веррик.

Картрайт повернулся к Шефферу:

— Он меня убьет, если я откажусь?

Шеффер молчал довольно долго.

— Да, — сказал он наконец. — Он убьет вас. Он не улетит отсюда, пока не убьет вас или не заполучит обратно Бентли. Если вы откажетесь, он убьет вас и лишится своей карточки. Если вы согласитесь, он получит Бентли обратно. В любом случае он получает одного из вас. Он понимает, что до обоих ему не добраться.

— И кого же он предпочитает? — с интересом спросил Картрайт.

— Он предпочитает Бентли. Он дошел до той точки, когда начал уважать вас, можно сказать, восхищаться вами. И он хочет опять получить контроль над Бентли.

Картрайт порылся в кармане и вытащил свой аккуратный пакетик с карточками. Он медленно начал их перебирать.

— Это законно? — спросил он судью Воринга.

— Можете меняться, — проворчал судья. — Люди постоянно продают и покупают их.

Бентли приподнялся и беспомощно развел руками:

— Картрайт, вы действительно…

— Сядьте и сидите тихо, — резко оборвал его судья. — Вы не имеете права вмешиваться.

Картрайт нашел нужную карточку, проверил её по своим бумагам и положил на стол:

— Вот моя.

— Вы согласны на обмен? — спросил Веррик.

— Именно.

— Вы понимаете, что это значит? Вы добровольно отдаете свое положение. Вместе с карточкой вы теряете все.

— Знаю, — сказал Картрайт. — Я понимаю законы.

Веррик повернулся к Бентли. Какое-то время они пристально и молча смотрели друг другу в глаза. Затем Веррик хмыкнул:

— Согласен.

— Подождите, — слабым голосом сказал Бентли. — Ради всего святого, Картрайт! Вы не можете просто… — Он беспомощно замолчал. — Вы знаете, что он со мной сделает, разве нет?

Картрайт не обратил на него никакого внимания и положил обратно в карман пакетик с оставшимися карточками.

— Вперед, — тихо сказал он Веррику. — Давайте с этим кончать, мне нужно проведать Риту.

— Отлично, — сказал Веррик. Он протянул руку и взял карточку Картрайта. — Теперь верховный крупье — я.

Картрайт вынул руку из кармана. И выстрелил Веррику прямо в голову из своего антикварного пистолета. Продолжая сжимать карточку, Веррик подался вперед и упал лицом на стол, широко раскрыв глаза и удивленно разинув рот.

— Это законно? — спросил Картрайт старого судью.

— Да, — с восхищением признал Воринг. — Абсолютно. — Он торжественно кивнул. — Только теперь вы лишаетесь вашего пакета с карточками.

— Я понимаю это, — сказал Картрайт. Он бросил пакет судье. — Мне нравится этот курорт. Я впервые могу отдохнуть на современном курорте. Мне не терпится этим заняться. Я старый человек, и я устал.

— Он мертв. Все кончено, — с облегчением сказал Бентли.

— Да, — согласился Картрайт. — Все полностью кончено. — Он встал. — А теперь мы можем спуститься вниз и проведать Риту.

Глава 17

Когда Бентли и Картрайт вошли в медицинское отделение, Рита О'Нейл была уже на ногах.

— Со мной все в порядке, — севшим голосом сообщила она. — Что случилось?

— Веррик мертв, — сказал Бентли.

— Да, мы со всем покончили, — добавил Картрайт. Он подошел к племяннице и поцеловал её в прозрачную перевязку на лице. — Ты потеряла немного волос.

— Отрастут, — сказала Рита. — Он действительно мертв? — Она, потрясенная, села за блестящий медицинский столик. — Ты убил его и покончил с собственной жизнью?

— Я покончил со всем, кроме своей правовой карточки, — сказал Картрайт. Он объяснил, что произошло. — Теперь верховного крупье нет. Надо опять вращать Колесо Фортуны. Для того чтобы запустить этот механизм, потребуется день или что-то около этого. — Он грустно улыбнулся. — Уж я-то знаю. Я достаточно имел с этим дело.

— В это трудно поверить, — сказала Рита. — Казалось, Риз Веррик был вечен.

— И все же это правда. — Картрайт достал из кармана черную записную книжку с загнутыми углами страничек и сделал в ней пометку. Потом закрыл книжку и убрал обратно в карман. — Остается только Герб Мур. Он все ещё нас должен беспокоить. Корабль ещё не совершил посадку, и тело Пеллига где-то в том районе, в нескольких сотнях тысяч миль от Пламенного Диска. — Он помолчал, потом продолжил: — Видеоэкран показал, что Мур достиг корабля Престона и вошел в него.

Наступила неспокойная тишина.

— Он может уничтожить наш корабль? — спросила Рита.

— Без труда, — ответил Картрайт. — Возможно, заодно он способен разнести и добрую часть Диска.

— Может быть, Джон Престон сумеет что-нибудь с ним сделать? — беспомощно спросила Рита. В её голосе не было и тени убежденности.

— Частично это зависит от следующего верховного крупье, — заметил Бентли. — какая-то команда должна будет вылететь туда и устроить облаву на Мура. Тело изнашивается, и мы сможем его как-нибудь уничтожить.

— Но уже после того, как он доберется до Престона, — мрачно сказал Картрайт.

— Думаю, нам надо будет поставить этот вопрос перед следующим верховным крупье, — настаивал Бентли. — Мур является угрозой для всей системы.

— Это очень просто.

— Вы думаете, следующий верховный крупье согласится на это?

— Думаю, да, — ответил Картрайт, — так как следующим верховным крупье станете вы. Это в том случае, если вы ещё сохранили ту правовую карточку, которую я вам дал.

Бентли сохранил карточку. Он вынул её из кармана и начал недоверчиво рассматривать. Карточка выпала из его дрожащих рук. Он нагнулся и поднял её.

— Вы хотите, чтобы я в это поверил?

— Нет, только не в ближайшие двадцать четыре часа.

Бентли начал вертеть карточку в руках и изучать каждый её квадратный дюйм. Она ничем не отличалась от всех прочих карточек: та же форма, размер, цвет и материал.

— Где, чёрт побери, вы её взяли?

— Первоначальный её владелец, учитывая спрос рынка, считал, что больше пяти долларов она не стоит. Я забыл его имя.

— И вы таскали это с собой?

— Я таскал весь пакет с собой, — ответил Картрайт. — Я утратил одну, но был уверен, что вы обладаете другой. И я постарался, чтобы это была законная сделка. Я вам её не одолжил, это обычная продажа, какие происходят постоянно.

— Дайте мне время все это переварить. — Бентли убрал карточку в карман. — Она действительно выиграет?

— Да, — ответил Картрайт. — И не потеряйте её.

— Значит, вы как-то вычисляете, куда укажет Колесо Фортуны. Мечта любого игрока! Вот как вы стали верховным крупье…

— Нет, — ответил Картрайт. — Куда укажет Колесо Фортуны, я знаю не больше других. У меня нет никакой формулы.

— Но эта карточка! Вы знаете, что она выиграет!

— Просто я поработал с самим механизмом Колеса, — признался Картрайт. — Я очень долго изучал принципы его работы и понял, что перемещения элементарных частиц, определяющие повороты Колеса, не могут быть рассчитаны ни одним человеком. С принципом неопределенности не справиться. В этом я вполне убедился, когда работал в Женеве и имел доступ к Колесу. Тогда я прекратил попытки разгадать тайну случайного выбора и придумал механизм подмены счастливой случайности. Таким образом, все находившиеся у меня карточки были выигрышными. Поэтому не сомневайтесь: вы купили у меня карточку верховного крупье.

— Честно ли это? — спросил Бентли. — Запрещенный прием?

— Я играл целые годы, — ответил Картрайт. — Большинство людей продолжает играть всю свою жизнь. Я играл по правилам и не мог выиграть. И какой интерес играть в такие игры? Мы заключаем пари со случайностью, и случайность всегда побеждает.

— Это верно, — согласился Бентли и, помолчав, добавил: — И вы решили вести свою игру…

— А что делать, если игра такова, что в ней практически нельзя выиграть? Нужно создавать новые правила и следовать им. Правила, при которых все игроки будут иметь равные шансы. М-игра не дает таких шансов. Я работал над тем, чтобы создать такие правила, а потом руководствовался ими. И присоединился к Обществу Престона.

— Почему?

— Потому что Престон тоже понимал, что происходит. Он, как и я, мечтал о такой игре, в которой каждый имеет свой шанс.

— Что вы собираетесь делать теперь?

— Воспользоваться своей отставкой. Ни Рита, ни я никогда по-настоящему не отдыхали. Теперь я смогу расслабиться, у меня будет возможность подготовить, а затем издать свои труды по электронике.

В разговор вступила молчавшая до сих пор Рита:

— У вас осталось меньше двадцати четырех часов, Тед. Затем вы станете верховным крупье. Тем же, кем был мой дядя несколько дней. Они прилетят и уведомят вас.

— Шеффер в курсе, — добавил Картрайт. — Мы уже все с ним обсудили. Перед вами, Бентли, стоит важная задача. Вся система должна измениться.

— Вы сможете это сделать? — спросила Рита.

— Думаю, да, — ответил Бентли. — Я хотел быть там, где я могу что-то изменить. Теперь у меня есть такая возможность. — Он внезапно рассмеялся. — Я, наверно, первый, кто будет присягать самому себе. Я и покровитель, и тот, кому покровительствуют, одновременно. Я сам могу распоряжаться собственной жизнью и смертью.

— У меня новость, — сказал торопливо вошедший в палату майор Шеффер. — Видео передало заключительную информацию о Муре.

— Заключительную? — переспросил Картрайт.

— Видеосвязисты проследили за синтетическим телом. Оно проникло на корабль Престона, завело с ним разговор и начало разбираться с оборудованием Престона. И в этот момент изображение прервалось.

— Прервалось? Почему?

— Как считают техники-ремонтники, синтетическое тело взорвалось. Мур, корабль, Джон Престон и его оборудование превратились в пепел.

— А почему оно взорвалось? — спросил Бентли. — Сработала бомба?

— Видеоизображение показало, что Мур умышленно вскрыл синтетическую грудь и привел в действие взрыватель. — Шеффер пожал плечами. — Было бы интересно узнать: почему? Думаю, нужно послать туда команду, чтобы во всем убедиться. Я не буду спокойно спать, пока не узнаю все до конца.

— Согласен, — с жаром сказал Бентли.

Картрайт вынул свою черную записную книжку, что-то зачеркнул и вновь положил в карман.

— Это сейчас не главное. Мы можем собрать пепел и позже. Надо подумать о другом. — Он взглянул на свои большие карманные часы. — Корабль вскоре сядет. Если все пойдет хорошо, Гровс вот-вот будет на Пламенном Диске.

Пламенный Диск был огромен. Тормозные двигатели надсадно гудели, борясь с возрастающей гравитацией. Все вокруг Гровса содрогалось, со стенок рубки управления осыпались частицы краски.

— Как бы нам не грохнуться, — напряженным голосом сказал Конклин.

Гровс поднял руку и выключил верхний свет. Рубка погрузилась в темноту.

— Какого черта? — воскликнул Конклин.

И тут он увидел.

С экрана внешнего обзора струился бледный свет, холодное пламя, освещавшее фигуры Гровса и Конклина и оборудование рубки. Ни звезд, ни черной пустоты — только приближающаяся и увеличивающаяся поверхность планеты, заполненная переливами огня. Пламенный Диск простирался под ними. Долгий полет близился к завершению.

— Впечатляюще, — пробормотал Конклин.

— Вот это и видел Престон.

— Что это? Какие-то водоросли?

— Вряд ли. Вероятно, радиоактивные минералы.

— Где же Престон? — спросил Конклин. — Я думал, он будет вести нас до конца полета.

Поколебавшись, Гровс неохотно ответил:

— Примерно три часа назад приборы зарегистрировали термоядерный взрыв в десяти тысячах миль отсюда. После этого гравитационные индикаторы не засекают корабль Престона. Конечно, находясь так близко к Диску, трудно засечь сравнительно небольшую массу…

— Великий боже! — вскричал ворвавшийся в рубку Джерети, взглянув на экран. — Мы у цели!

— Это наш новый дом, — сказал Конклин. — Большой, верно?

— Что это за странный свет? Вы уверены, что это именно планета? Может, это и в самом деле космический змей? Не думаю, что мне понравится жить на космическом змее, какой бы он ни был величины.

Конклин вышел из рубки и торопливо зашагал по содрогающемуся грохочущему коридору. Покинув центральный уровень, он спустился по пандусу, чувствуя, как все больше нагревается воздух. Возле двери в свою каюту он остановился и постоял, прислушиваясь.

Внизу, в трюме, люди собирали свой скудный груз: кастрюли и сковородки, постельное белье, продукты и одежду. Оттуда сквозь грохот двигателей доносился неясный шум взволнованных голосов. Техник-ракетчик Гарднер начал раздавать скафандры Додса и шлемы.

Конклин открыл дверь каюты и вошел.

Мари быстро взглянула на него:

— Мы уже прилетели?

— Не совсем. Готова шагнуть в наш новый мир?

Мари осмотрела их пожитки:

— Я все укладываю.

Конклин усмехнулся:

— И ты, и все остальные. Положи все на место. Мы будем жить здесь, пока не устроим подземное убежище.

— О! — Она начала распихивать вещи по ящикам, шкафам и шкафчикам. — У нас там будет поселение?

— Да. — Конклин открыл дверцу шкафа и взглянул на Мари, стоявшую с охапкой одежды в руках. — Давай клади.

— Билл, как это будет чудесно! Понимаю, сначала нам придется нелегко. Но это только сначала. Жить под землей, как на Уране и Нептуне. Отлично.

— Мы очень хорошо устроимся. — Конклин мягко забрал одежду из её рук. — Пойдем вниз, за скафандрами. Гарднер уже раздает.

В трюме к ним подошла расстроенная Джанет Сибли.

— Не могу застегнуть скафандр, — пожаловалась она. — Он слишком маленький!

Конклин помог ей и предупредил:

— Ради бога, запомните: когда выйдете наружу, будьте осторожны и не бегайте. У нас устаревшие скафандры. Если порвете его об острый камень, то сразу погибнете.

— Кто выйдет первым? — спросила Мари, медленно застегивая свой громоздкий скафандр. — Капитан Гровс?

— Тот, кто будет ближе к люку.

— Возможно, это буду я, — заявил Джерети, войдя в трюм и забирая свой скафандр. — Возможно, я буду первым человеком, ступившим на Пламенный Диск.

Люди ещё натягивали скафандры и взволнованно переговаривались, собравшись группками, когда раздался вой посадочной сирены.

— Держитесь покрепче! — крикнул Конклин сквозь этот вой. — И берегите скафандры!

Корабль с грохотом ударился о поверхность планеты, и людей разбросало, как сухие листья. Пожитки и продукты пустились в пляс, потому что корпус корабля неистово содрогался. Двигатели продолжали реветь, корабль раскачивался, словно прокладывал огромную борозду по твердой, как лед, поверхности планеты. Ослепительное пламя вырывалось из дюз, скрежет металла о камни оглушал разбросанных по трюму оцепеневших пассажиров.

Конклин влетел в кучу постельного белья. На него сыпались кастрюли и сковородки. В полумраке он отбивался как мог, пока не вцепился в какую-то опору.

— Мари? — крикнул он. — Ты где?

Кто-то заворочался поблизости.

— Я здесь, — слабым голосом откликнулась она. — Кажется, мой шлем треснул и воздух выходит.

Конклин проверил.

— Все в порядке, Мари.

Корабль все ещё двигался, но адский скрежет металла постепенно затихал. Наконец корабль замер. Свет вспыхнул и вновь погас. где-то что-то капало. В коридоре по вывалившимся из шкафа вещам с потрескиванием плясали язычки огня.

— Погасить огонь! — приказал Гровс.

Схватив огнетушитель, Джерети неуверенно отправился в коридор.

— Полагаю, мы прибыли, — сказал он, управившись с огнем. Его голос тонко дрожал в шлемофонах переселенцев.

Кто-то включил фонарик.

— Корпус уцелел, — заметил Конклин. — Утечки не слышно.

— Давайте выйдем, — сказала Мари. — И посмотрим.

Гровс был уже возле люка. Стоя с каменным лицом, он подождал, пока все собрались вокруг него, а затем начал вручную открывать замок, разгерметизируя люк.

— Замок обесточен, — объяснил он. — Где-то короткое замыкание.

Люк скользнул назад. Воздух со свистом вырвался наружу, и Гровс шагнул вперед. Остальные, толпясь, последовали за ним. На мгновение все остановились в испуге и нерешительности, а затем начали спускаться по трапу на поверхность планеты.

На полпути вниз Мари споткнулась, но Джерети поддержал её. Первым ступил на промерзшие камни один из японских рабочих — оптиков. Улыбнувшись, он махнул рукой:

— Все в порядке! Никаких чудовищ не наблюдается.

Мари попятилась.

— Посмотрите, — прошептала она. — Посмотрите на это сияние.

Поверхность планеты была бескрайней равниной, излучавшей зеленый свет. Мягкий, прозрачный, не дающий тени, он освещал лежащие вокруг камни.

— И так здесь всегда, — зачарованно сказал Джерети. — Я никогда не видал такого. — Он ткнул ногой промерзший камень. — Мы первые, ступившие сюда.

— Наверно, нет, — задумчиво ответил Гровс. — Когда мы снижались, я кое-что заметил. Я старался сесть как можно ближе, но не задеть. — Он взял на изготовку свой мощный излучатель. — Престон писал, что Диск, возможно, пришел сюда из другой системы.

Впереди возвышалась металлическая сфера с гладкой матовой поверхностью. Зеленые кристаллики замерзшего газа поблескивали вокруг людей, когда они осторожно шли к ней.

— Как, чёрт возьми, мы туда проникнем? — спросил Конклин.

Гровс качнул излучателем:

— Не вижу другого способа. — Его голос зазвучал в их шлемофонах. Он нажал на спусковой крючок и описал стволом круг. — Этот материал похож на нержавеющую сталь. Эта штука искусственного происхождения.

Конклин и Гровс пролезли сквозь дыру, которую излучатель проделал в металле. Ступив на пол, они почувствовали медленную пульсацию. Они оказались в помещении, забитом жужжащей аппаратурой. Наружу вырвалась струя воздуха.

— Нужно заткнуть, — сказал Гровс.

Они наложили заплату на дыру, проделанную излучателем, и принялись осматриваться.

— Добро пожаловать, — раздался тихий старческий голос.

Гровс вскинул оружие.

— Не бойтесь, — сказал старик. — Я такой же человек, как и вы.

Конклин и Гровс застыли на металлическом полу.

— Боже правый! — выдохнул Гровс. — Но я думал…

— Я Джон Престон, — сказал старик.

По спине у Конклина побежали мурашки. Зубы застучали.

— Вы сказали, что его корабль взорвался. Взгляните на него: ему добрая тысяча лет. А он должен был распылиться на атомы.

Тонкие, как бумага, губы дрогнули, словно соглашаясь, и из динамиков вновь раздался блеклый тихий голос.

— Я очень стар, — сказал Престон. — Я почти мертв и парализован. — Его рот искривился в подобии улыбки. — У меня артрит, вы это, наверное, знаете. И я где-то потерял свои очки. Поэтому вижу вас очень плохо.

— Это ваш корабль? — спросил Конклин. — Вы прибыли сюда раньше нас?

Старик кивнул. Его голову поддерживал бандаж.

— Он наблюдает за нами, — сказал Гровс. — Это страшно. Это неестественно.

— Как долго вы здесь? — Задал вопрос Конклин древнему усохшему существу в ванне с питательным раствором.

— Извините меня, — ответил Престон. — Я не могу подойти и пожать вам руки.

Конклин заморгал.

— Похоже, он не услышал меня, — с тревогой сказал он.

— Мы представляем Общество Престона, — нерешительно начал Гровс. — Мы продолжаем вашу работу. А вы…

— Я так долго ждал, — прервал его старик. — Много тоскливых лет. Много, много длинных дней в одиночестве.

— Что-то тут не так! — С испугом воскликнул Конклин. — С ним что-то неладное.

— Он туг на ухо и плохо видит.

Конклин шагнул вперед, к нагромождению аппаратуры и сплетению проводов.

— Это не корабль. Это что-то другое, похожее на корабль, но не корабль. Я думаю…

— Я хочу рассказать вам о Пламенном Диске, — прервал его сухой голос Джона Престона. — Это именно то, что мне интересно. Именно то, что я считаю важным.

— Так считаем и мы, — сказал сбитый с толку Гровс.

Конклин взволнованно рассматривал гладкую внутреннюю поверхность сферы.

— Тут нет никаких двигателей! Эта штука не может летать! Это какое-то устройство типа сигнального буя. — Он резко повернулся к Гровсу. — Гровс, это буй. Я начинаю понимать…

— Вы должны выслушать меня, — продолжал Престон. — Я расскажу вам о Диске.

— И это не единственный буй, — сказал Конклин. — Этот принесло сюда, притянуло гравитационным полем планеты. Их, должно быть, тысячи, точно таких же.

Он медленно подошел к Гровсу.

— Мы имели дело не с кораблем, а с целой серией буев. Каждый направлял нас к следующему. Мы следовали по цепочке буев на всем нашем пути сюда, шли от одного к другому.

— Чего бы вы ни хотели, — непреклонно продолжал сухой голос, — выслушайте то, что я вам скажу.

— Заткнись! — крикнул Конклин.

— Я останусь здесь, — сказал Престон медленно и с болью, тщательно подбирая слова. — Я не решусь уйти. Если я…

— Престон! — завопил Конклин. — Сколько будет дважды два?

— Я ничего не знаю о вас, — упорно продолжал голос.

— Повторяй за мной! — потребовал Конклин. — У Мэри был барашек, его шерсть была белой как снег!

— Прекрати! — сказал Гровс; он был на грани истерики. — Ты спятил?

— Поиски были долгими, — продолжал бормотать монотонный скрипучий голос, — и ничего не дали. Совсем ничего.

Конклин расслабился. Он направился назад, к заплате в стене сферы.

— Он не живой. Это не ванная с питательным раствором. Там какая-то субстанция, на которую проектируется видеоизображение. Видео- и аудиозаписи синхронизированы так, чтобы получилась точная копия. Он умер сто пятьдесят лет назад.

В тишине продолжал звучать сухой тихий голос Престона. Конклин отодвинул заплату и выбрался наружу.

— Идите сюда, — махнул он остальным. — Заходите.

— Мы слышали по шлемофонам все ваши разговоры, — сказал Джерети, войдя внутрь. — Что все это значит? Чёрт возьми, при чем тут Мэри и барашек?

Он увидел копию Джона Престона и замолчал. Остальные вошли следом за ним, волнуясь и затаив дыхание. Один за другим они входили и останавливались, увидев старика, услышав его тихие слова, продолжавшие звучать в разреженном воздухе сферы.

— Запечатайте дыру, — приказал Гровс, когда вошел последний человек, японский оптик.

— Это он? — С сомнением спросила Мари. — Почему он так говорит? Словно повторяет… молитву.

Конклин положил свою тяжелую гермоперчатку на плечо девушки:

— Это только изображение. Он оставил сотни таких, а может, тысячи. Разбросал в пространстве, вокруг. Чтобы привлечь корабли и направить их к Диску.

— Значит, он мертв!

— Он умер давным-давно, — ответил Конклин. — Судя по его виду, он умер очень старым. Вероятно, через несколько лет после того, как обнаружил Диск. Он знал, что когда-нибудь сюда прилетят корабли. Он хотел привести один из них сюда, в его мир.

— Он, наверное, не знал, что будет создано Общество, — грустно сказала Мари. — Он не представлял, что кто-нибудь ещё отправится на поиски Диска.

— Не знал, — согласился Конклин. — Но он знал, что сюда полетят корабли.

— Как жаль…

— Не поддавайтесь отчаянию, — сказал Гровс. — Мертва только физическая оболочка Джона Престона, и эта оболочка не самое главное.

— Наверное, вы правы, — согласилась Мари и просияла. — Это что-то изумительное, что-то вроде чуда.

— Молчи и слушай, — мягко сказал Конклин.

И все они замолчали и прислушались.

— Это не бессмысленное движение, — говорил бледный образ старика.

Его подслеповатые глаза были устремлены на группу людей; он не видел их, не слышал их, не знал об их присутствии. Он обращался к тем, кто был в тот момент, когда он это говорил, очень далеко от него.

— Не животный инстинкт делает нас беспокойными и неудовлетворенными. Вот что я скажу вам: самое возвышенное, что есть в человеке, — это потребность расти и идти вперед… открывать новое… развиваться. Достигать неизведанных территорий, приобретать новый опыт, эволюционировать. Отбросить рутину и повторение, отказаться от одуряющей монотонности и стремиться вперед. Постоянно идти дальше…

МИР, КОТОРЫЙ ПОСТРОИЛ ДЖОНС (роман)

Конец 20 века, Земля после ядерной войны. Естественно, среди выживших теперь появляется много людей с отклонениями, мутантов. Одним из таких и является один из главных героев романа — Флойд Джонс. Но он не простой мутант, его изменения не физические, а психические — он приобрел свойства предвидеть будущее, но только то, что произойдет ровно через год. Постепенно из Джонса становится некий мессия, и под его руководством происходит переворот — свергают Федеральное Правительство…

Все эти события показаны глазами агента безопасности Кассика — как Джонс пришел к власти? Кто они, все остальные мутанты? И откуда взялись инопланетяне? А может быть Джонс и сам жертва своих видений?

Глава 1

Температура в Убежище колебалась от 99 до 101 градусов по Фаренгейту. В воздухе ленивыми волнами перекатывались клубы пара. Всюду били горячие гейзеры, и «почва» представляла собой зыбкую поверхность теплой слизи, состоящей из воды, растворенных солей и какой-то ноздреватой кашицы. Останки лишайников и простейших окрашивали и уплотняли влажную пену, падавшую отовсюду и покрывавшую влажные скалы, губкообразный кустарник и какие-то сооружения. Виднелся тщательно разрисованный задник: унылое плоскогорье, возвышающееся над бурным морем.

Без сомнения, Убежище было создано по образцу материнского чрева. Трудно было отрицать это сходство — да никто и не отрицал.

Луи угрюмо наклонился, сорвал какую-то бледно-зеленую поганку, растущую под ногами, и раздавил её в пальцах. Под влажной органической оболочкой оказалась пластмассовая сетка: гриб был искусственным.

— Могло быть и хуже, — заметил Фрэнк, глядя, как Луи отшвырнул гриб. — Хорошо ещё, что не пришлось за все это платить. Федправу[6] эта штука, наверное, стоила миллиарды.

— Театр какой-то, — злобно сказал Луи. — Ну зачем все это? Почему угораздило родиться именно здесь?

Фрэнк ухмыльнулся:

— Ты что, забыл, что мы высшие мутанты? Мы ведь сами решили так много лет назад. — Он ткнул пальцем туда, где за стеной Убежища был виден другой мир. — Мы слишком чисты для него.

Снаружи на прохладной постели тумана раскинулся полусонный ночной Сан-Франциско. То здесь, то там ползали редкие машины; пучки проводов, словно перепутанные членистые черви, вылезали из-под земли на станциях подземки. Перемигивались редкие огоньки офисов… Луи повернулся спиной к городу. Мучительно было видеть и сознавать, что ты здесь в ловушке, что тебя окружали всегда одни и те же люди. И тебе ничего не остается, как только сидеть тут да таращиться, подсчитывая годы, впустую проведенные в Убежище.

— Должна же тут быть какая-то цель, — проговорил он. — Хоть какой-нибудь минимальный смысл.

Фрэнк фаталистически пожал плечами:

— Военные игры, радиация. Повреждение генетического кода. Просто несчастный случай… как с Джонсом.

— Но нас оставили в живых, — подала голос Ирма, стоявшая за спинами мужчин. — Все эти годы о нас заботились, нас поддерживали. Ведь для чего-то им это было нужно. Должен же быть и для них в этом какой-то смысл.

— Ты скажи ещё — предназначение, — съязвил Фрэнк, — или, к примеру, вселенская задача.

В Убежище, мрачном, окутанном паром резервуаре, их было семеро. Атмосферой служила смесь аммиака, кислорода, фреона и небольшого количества метана, насыщенная водяным паром и лишенная углекислого газа. Убежище сконструировали двадцать пять лет назад, в 1977 году, и старшие члены группы ещё помнили свою прежнюю жизнь в механических инкубаторах. Сначала Убежище выглядело несколько иначе, но время от времени в его конструкцию вносились усовершенствования. В нем периодически появлялись рабочие, нормальные люди в герметичных скафандрах, за которыми тащились шланги и трубки — средства жизнеобеспечения. Чаще всего из строя выходила подвижная фауна, вот они и являлись её ремонтировать.

— Если бы у нас была какая-то задача, — сердито буркнул Фрэнк, — нам бы сказали. — Лично он доверял специалистам Федправа, которые эксплуатировали Убежище. — Доктор Рафферти обязательно сообщил бы нам, и вам это известно.

— Что-то я не уверена, — сказала Ирма.

— Боже мой, — горячился Фрэнк, — они же нам не враги. Ну что им стоит уничтожить нас, стереть в порошок — но они же этого не сделали? В конце концов, они бы могли напустить на нас Молодежную лигу.

— Они не имеют права держать нас здесь, — запротестовал Луи.

Фрэнк зевнул.

— Если мы выйдем отсюда, — терпеливо, будто обращаясь к детям, проговорил он, — мы умрем.

На верхней кромке прозрачной стены торчал вентиль давления и шли ряды клапанов безопасности. Слабые струйки едких газов просачивались внутрь и смешивались с привычной влажностью воздуха.

— Чувствуете запах? — спросил Фрэнк. — Вот что вас ждет снаружи. Холод и смерть.

— А тебе никогда не приходило в голову, — спросил Луи, — что этой дрянью, которая оттуда сочится, нам морочат голову?

— Это каждому из нас приходило в голову, — ответил Фрэнк. — И через каждые пару лет. Мы давно уже стали параноиками, мы уже готовимся к побегу. Только зачем куда-то бежать, если можно просто выйти. Никто нас не держит. Мы спокойно можем выйти из этого парового котла, только помните: снаружи нам не выжить.

В сотне футов, возле прозрачной стены, застыли остальные четверо. Голос Фрэнка долетал до них глухими, искаженными звуками. Гарри, самый младший из всех, посмотрел в сторону Фрэнка. Он прислушался, но не смог разобрать ни слова.

— О'кей, — нетерпеливо сказала Вивиан, — пошли.

Гарри кивнул.

— Прощай, чрево, — пробормотал он. Протянув руку, он нажал на красную кнопку, вызывающую доктора Рафферти.

— Наши маленькие друзья, похоже, опять словно белены объелись. Они решили, что им все позволено. — Рафферти повел Кассика к подъемнику. — Это будет для вас интересно… по крайней мере сначала. Не удивляйтесь, кое-что вас может поразить. Они совершенно другие, я имею в виду психологически.

На одиннадцатом этаже показались первые элементы Убежища, специальные насосы, которые поддерживали атмосферу в нужном состоянии. Доктора в белом резко выделялись среди затянутых в коричневую униформу полицейских. На четырнадцатом этаже Рафферти вышел из лифта, Кассик последовал за ним.

— Они звонили, звали вас, — сообщил Рафферти один из врачей. — В последние дни они чем-то сильно встревожены.

— Спасибо, — ответил он и обратился к Кассику: — Их можно наблюдать на этом экране. Я не хочу, чтобы они вас видели. Лучше им не знать, что здесь полиция.

Часть стены отодвинулась. Открылся сине-зеленый, весь в вихрях тумана ландшафт Убежища. Кассик видел, как доктор Рафферти через шлюз прошел в этот искусственный мир за стеной. И в ту же минуту его высокую фигуру окружили семеро странных, крохотных, похожих на гномов существ как мужского, так и женского пола. Все семеро были сильно возбуждены. Хрупкие, как у маленьких птичек, грудные клетки вздымались от волнения. Пронзительно крича и отчаянно жестикулируя, уродцы что-то объясняли доктору.

— В чем дело? — оборвал их Рафферти. Он задыхался в смрадных испарениях Убежища, пот капал с покрасневшего лица.

— Мы хотим выйти отсюда, — пропищало существо женского пола.

— И мы уходим, — заявило другое существо, по виду мужчина. — Мы уже решили, и вы не можете держать нас здесь взаперти. Вы не имеете права.

Некоторое время Рафферти что-то им объяснял, потом резко повернулся и вышел обратно через шлюз наружу.

— Это уж слишком, — пробормотал он Кассику, потирая лоб. — Я выдерживаю там не более трех минут, начинает действовать аммиак.

— Вы хотите дать им попробовать? — спросил Кассик.

— Подготовьте Фургон, — приказал Рафферти своим помощникам. — Пусть будет наготове, чтобы подобрать их, когда начнут падать. — Кассику он объяснил: — Фургон — это как бы железное легкое, специально для них. Большого риска не будет: хоть это и очень хрупкие создания, но мы будем наготове и подберем их раньше, чем они успеют себе навредить.

Не все мутанты решили покинуть Убежище. Четыре фигурки нерешительно пробирались вдоль прохода к эскалатору. Позади, сбившись в кучку под защитой родного чрева, осталось трое их товарищей.

— Эти трое — реалисты, — заметил доктор Рафферти. — Они и возрастом постарше. Вон тот, покрупнее, темноволосый, который больше всех похож на человека, — Фрэнк. С молодыми всегда больше хлопот. Придется применить постепенную акклиматизацию — очень уж хрупкие у них организмы, — чтоб не задохнулись или не умерли от остановки сердца. — Он продолжил с тревогой: — Я бы хотел, чтобы вы очистили улицы. Их никто не должен видеть. Хотя уже час поздний и народу там немного, но на всякий случай…

— Я позвоню в районную полицию, — согласился Кассик.

— Сколько времени это займет?

— Несколько минут. Из-за Джонса и этих сборищ полиция всегда наготове.

Рафферти облегченно вздохнул и быстро вышел, а Кассик принялся искать телефон районной Службы безопасности. Он быстро нашел его, соединился с отделением в Сан-Франциско и отдал распоряжения. Пока он разговаривал, отряды воздушно-десантной полиции уже стали собираться вокруг здания, где находилось Убежище. Кассик не клал трубку до тех пор, пока не установили уличные заграждения, а потом пошел искать Рафферти.

Четверо мутантов спустились по эскалатору вниз. Пошатываясь, робко, почти на ощупь, они пересекли вслед за доктором Рафферти вестибюль и подошли к широким дверям, ведущим на улицу.

Улица была совершенно пуста; полиция знала свое дело: Кассик не заметил ни одного пешехода, ни одной машины. Лишь единственный силуэт на углу нарушал однообразие серого пространства: там, с работающим мотором, стоял припаркованный Фургон, готовый следовать куда прикажут.

— Вон они, — сказал врач, стоящий рядом с Кассиком. — Надеюсь, Рафферти понимает, что делает. — Он указал пальцем. — Вон та, весьма недурная собой, Вивиан. Она самая молоденькая. Парнишка — это Гарри, очень смышленый, только неуравновешенный. А вот эти — Дайтер и его приятель Луи. Есть ещё восьмой, ребенок, он в инкубаторе. Они про него пока не знают.

Всем четверым человечкам явно было не по себе. В полубессознательном состоянии, а двое чуть ли не в судорогах, они отчаянно карабкались вниз по ступенькам, пытаясь удержаться на ногах. Далеко они не ушли. Первым упал Гарри; пару секунд он шатался на последней ступеньке, а потом ткнулся лицом прямо в бетонную плиту. Его маленькое тело дрожало, он пытался ещё ползти вперед. Остальные слепо ковыляли по тротуару, не подозревая о том, что их товарищ упал; они и сами были едва живы.

— Ну, — Дайтер судорожно глотнул воздух, — вот мы и выбрались.

— Мы сделали это, — отозвалась Вивиан. Устало опустившись на корточки, она отдыхала, прислонившись к стене. Через секунду и Дайтер растянулся рядом с девушкой. Он распахнул рот, как рыба на берегу, в горле у него клокотало. С закрытыми глазами он бессильно попытался встать на ноги. Рядом повалился Луи.

Потрясенные, ошеломленные неожиданностью столь жалкого финала, все четверо лежали слабо шевелящейся кучей на серой мостовой, ещё судорожно дыша, ещё цепляясь за жизнь. НИКТО уже и не пытался двигаться дальше; они уже забыли, зачем подвергли себя этому испытанию. Задыхаясь, отчаянно пытаясь сохранить остатки уходящего сознания, они слепо уставились на нависшую над ними фигуру доктора Рафферти.

Доктор помедлил немного, сунув руки в карманы.

— Сами виноваты, — холодно сказал он. — Хотите продолжить? — Никто ему не ответил, едва ли они услышали его слова. — Ваш организм не приспособлен к обычному воздуху, — продолжил Рафферти. — И к температуре. И к еде. И ко всему остальному.

Он взглянул на Кассика, на лице которого отражались их боль, их отчаянное страдание. Чиновник Службы безопасности был потрясен невиданным зрелищем.

— Ну все, хватит мучиться, — резко сказал он. — Давайте вызовем Фургон и вернемся назад.

Вивиан слабо кивнула; губы её шевельнулись, но она не проронила ни звука.

Обернувшись, Рафферти дал короткий сигнал. Тут же подрулил Фургон, из него выскочили роботы и затопали к четырем скрюченным гномикам. В мгновение ока всех погрузили внутрь. Экспедиция закончилась полным провалом. Но у Кассика было свое мнение на этот счет. Он видел, как человечки истово боролись, прежде чем проиграли.

Какое-то время он стоял вместе с доктором Рафферти на холодном ночном тротуаре, не произнося ни слова. Каждый думал о своем. Наконец Рафферти пошевелился.

— Спасибо за то, что очистили улицу, — пробормотал он.

— Хорошо, успели вовремя, — ответил Кассик. — Могло быть и хуже… Несколько патрульных из Молодежной лиги Джонса шлялись неподалеку.

— Вечно этот Джонс. У нас нет никаких шансов.

— Будем брать пример с этой четверки: давайте хоть пытаться.

— Но ведь это правда!

— Правда, — согласился Кассик. — Такая же правда, как и та, что ваши мутанты не могут дышать воздухом. Но мы всё-таки ставим свои заграждения на дорогах. Мы очищаем улицы и надеемся, чёрт побери, что когда-нибудь заставим их замолчать навсегда.

— Вы когда-нибудь видели Джонса?

— Приходилось, — сказал Кассик. — Я знал его ещё в те времена, когда у него не было никакой Организации, когда о нем никто и не слыхивал.

— Когда он был священником?

— Ещё раньше, — проговорил Кассик, вспоминая давно прошедшие события. Невероятно, однако было время, когда имя Джонс не переходило из уст в уста. Время, когда не нужно было очищать улицы. Когда не существовало людей в серой униформе, которые всюду теперь бродят по улицам, собираются в толпы. Не было звона разбитого стекла, свирепого треска пылающих зданий…

— Что он тогда делал? — спросил Рафферти.

— Выступал на карнавале, — ответил Кассик.

Глава 2

Ему было двадцать шесть, когда он впервые встретил Джонса. Это произошло 4 апреля 1995 года. Он навсегда запомнил этот день: в прохладном весеннем воздухе пахло свежей травой. Год назад кончилась война.

Он стоял перед длинным широким спуском. То там, то здесь торчали какие-то строения, главным образом самодельные убежища, временные и непрочные. Некрасивые улицы, болтающиеся без дела рабочие — типичная картина небольшого поселка, удаленного от индустриальных центров, благодаря этому и уцелевшего. По обычным дням везде кипела работа: люди пахали землю, звенела кузница, доносился лязг какой-нибудь мастерской. Но сегодня над всей округой повисла тишина. Большинство здоровых взрослых и поголовно все дети потащились на карнавал.

Земля под ногами была влажной и мягкой. Кассик уверенно шагал вперед. Он тоже торопился на карнавал. Его там ждала работа.

Работу в то время найти было нелегко, поэтому Кассик несказанно обрадовался, когда подвернулось дело. Как и многие молодые люди, интеллектуально сочувствующие релятивизму Хоффа, он пошел на государственную службу. Аппарат Федправа предоставил ему шанс участвовать в решении задач Реконструкции; а раз он получал жалованье, и кстати, твердым серебром, значит, служил человечеству.

Тогда ещё он был идеалистом.

Его назначили в Департамент внутренних дел. В Балтиморском учебном центре он прошел политическую подготовку, а потом попал в отдел региональной полиции, в войска безопасности. Но тогда, в 1995 году, казалось, что задачи подавления экстремистов политического или религиозного толка придуманы заскорузлыми бюрократами. Никто их не воспринимал всерьез: при отлаженном механизме распределения продуктов по всему миру с паникой и недовольством было покончено. Каждый мог быть уверен, что средства к существованию он получит всегда. Фанатизм военного времени изжил себя и исчез, контроль за провиантом и тряпками вернулся к доинфляционной отметке.

Перед Кассиком, переливаясь всеми красками, раскинулась площадь. Посередине сверкали яркие неоновые огни, украшавшие десяток зданий из стекла и металла. Широкая аллея вела к огромному конусу цирка. Предполагалось, что там будет происходить самое главное.

Знакомое зрелище встретило его. Кассик с трудом проталкивался в густой толпе, окутанной ядреным запахом пота и кольцами табачного дыма. Запах этот возбуждал Кассика. Протиснувшись за спинами семьи загорелых земледельцев, он достиг ограждения первой выставки уродов.

Жесткое облучение во время войны породило множество сложных болезней, а вместе с ними многочисленные отклонения от нормы в виде самых невероятных уродцев. Здесь, на невеселом карнавале, их было представлено изрядное количество.

Прямо перед Кассиком восседал мультичеловек — хитросплетение из мяса и органов. Вяло шевелились головы, руки, ноги — это чудовище было слабоумно и беспомощно. К счастью, потомство его оказалось нормальным, мультиорганизмы не стали настоящими мутантами.

— Боже мой, — с ужасом произнес осанистый кучерявый человек за спиной Кассика, — это ужасно!

Другой, тощий и длинный мужик, небрежно обронил:

— На войне таких было полно. Мы как-то схоронили их целую кучу, что-то вроде колонии.

Толстый глуповато моргнул, глубоко вонзил зубы в засахаренное яблоко и отодвинулся от старого вояки. Ведя за собой жену и троих детей, он обогнал Кассика.

— Страшно все это, — пробормотал он. — Отталкивающее зрелище!

— В некотором роде, — согласился Кассик.

— Не знаю, зачем я пришел сюда. — Толстяк показал на жену и детей, тупо поедающих жареную кукурузу и сахарную вату. — Им вот нравится. Женщины и дети вообще любят всякую глупость.

— Релятивизм учит, что все должны жить.

— Конечно, — горячо согласился толстяк, энергично кивая. Кусочек засахаренного яблока прилип к его верхней губе. Он смахнул его пятерней, усеянной веснушками. — У них тоже должны быть права, как и у всех. Как у вас, как и у меня, мистер… они ведь тоже живые.

Прислонившись к ограждению, ветеран громко и отчетливо произнес:

— Это не относится к уродам. Это касается только людей.

Толстяк залился краской и горячо зажестикулировал засахаренным яблоком:

— Мистер, может, они думают, что уроды — это мы. Кто знает, что такое урод?

Возмущенный ветеран заявил:

— Я знаю, что такое урод. — Он с отвращением смерил глазами Кассика и толстяка. — А сам — то кто такой, ты, любитель ублюдков?

Толстяк что-то бессвязно залопотал, вздрогнув всем телом, но жена схватила его за руку и потащила прочь, к следующей экспозиции. Все ещё пытаясь протестовать, он затерялся в толпе. Кассик остался один на один с ветераном.

— Шут гороховый, — проворчал ветеран. — Дураку понятно, что они уроды. Чёрт подери, для чего тогда их тут выставили!

— И всё-таки он прав, — заметил Кассик. — Закон дает право каждому жить так, как он хочет. Согласно релятивизму…

— Тогда к чертям твой релятивизм! Значит, мы воевали, били всех этих жидов, атеистов и красных только для того, чтобы всякий, кто захочет, становился проклятым уродом? Ты веришь этому интеллигентскому дерьму?

— Никого мы не побили, — сказал Кассик. — В этой войне никто не победил.

Вокруг них собралась небольшая кучка людей. Ветеран заметил это; его холодный взгляд сразу потускнел и застыл. Он проворчал что-то, в последний раз враждебно посмотрел на Кассика и исчез в толпе. Разочарованные зеваки разошлись.

Следующий урод был получеловек-полузверь. На фронте нередко случались межвидовые спаривания; без сомнения, корни того, что из этого получалось, терялись во мраке фронтовых кошмаров. Кассик пытался догадаться, кем были родители существа, которое сидело перед ним. Один из них наверняка был лошадью. Хотя этот уродец, по всей вероятности, подделка, его, скорее всего, получили искусственным путем, но выглядел он убедительно. После войны ходило множество запутанных легенд об отпрысках человека и животного; простые люди любят подобные закрученные сказочки-трахалки, где бойкие бабенки подставляют корму жутким монстрам.

Чаще всего попадались на выставке многоголовые дети. Он прошел мимо витрины с паразитами, живущими обычно колониями братьев и сестер. Покрытые перьями, чешуей, хвостатые, крылатые гуманоидные уроды пищали и махали всеми своими членами во все стороны — о, как бесконечны причуды взбесившихся генов. Там были люди, внутренние органы которых расположены снаружи, безглазые, безлицые, даже безголовые; уродцы с чрезмерно увеличенными, удлиненными и многосуставными членами; печальные создания, выглядывающие из чужого чрева; нелепые существа с чудовищно искаженным строением и неспособные к воспроизведению; монстры, живущие только тем, что демонстрируют за деньги свои нелепые тушки.

В центре ярмарки уже вовсю шли представления. В них участвовали не просто уроды, свои таланты и способности демонстрировали настоящие исполнители. Тут они уже показывали не самих себя, но свои необычные способности. Танцоры, акробаты, фокусники, пожиратели огня, борцы, боксеры, укротители, клоуны, наездники, водолазы, силачи, заклинатели, предсказатели, хорошенькие девушки — все они представляли искусства, пришедшие к нам из глубины веков. Все как прежде, только исполнители — уроды. Война создала новых чудовищ, но не новые способности.

Так или примерно так размышлял Кассик. Но тогда он ещё не встретил Джонса. Никто ещё не знал этого человека: время его ещё не настало. Мир продолжал отстраиваться, зализывать раны, и до Джонса пока никому не было никакого дела. где-то слева выступали девушки. Почувствовав невольный интерес, Кассик позволил толпе увлечь себя в ту сторону.

По платформе слонялись четыре девицы, движения их были вялыми, они явно скучали. Одна подстригала ножницами себе ногти, остальные с отсутствующим видом глазели на толпящихся внизу мужчин. Все четыре, разумеется, голые. В неярком солнечном свете тела их слабо светились, лоснящиеся, бледно-розовые, округлые. Глашатай время от времени что-то кричал в свой рупор металлическим голосом, который гремел над толпой бесформенной мешаниной звуков. Никто не обращал на него ни малейшего внимания; все просто стояли и пялились на девиц. Позади возвышалось сооружение из листовой жести, где происходило само действо.

— Эй, — позвала одна из девок.

Вздрогнув, Кассик понял, что обращаются к нему.

— Что тебе? — нервно спросил он.

— Который час?

Кассик поспешно посмотрел на наручные часы:

— Полдвенадцатого.

Девица отделилась от остальных и лениво подошла к краю платформы.

— Сигареты есть?

Сунув руку в карман, Кассик вытащил пачку.

— Спасибо. — Болтая грудями направо и налево, девица свесилась с помоста и взяла сигарету.

Помедлив в нерешительности, Кассик достал зажигалку и дал прикурить. Она улыбнулась ему сверху вниз, этакая кареглазая темноволосая малышка со стройными бледными ногами, слегка влажными от пота.

— Ну что, идешь? — спросила она.

Он и не собирался.

— Нет.

Девица насмешливо надула губы.

— Нет? А почему? — Стоящих вокруг, видимо, забавлял их разговор. — Тебе не интересно? Ты что, один из этих?

Люди в толпе хихикали и ухмылялись. Он почувствовал, что краснеет.

— А ты ничего, — лениво сказала девица. С сигаретой в ярких губах, она уселась, расставив ляжки и положив руки на голые коленки. — Пятьдесят-то долларов у тебя найдется? Или для тебя это дорого?

— Да, — рассердился Кассик, — дорого.

— А-а-а… — разочарованно протянула девица, желая, видимо, поддразнить, потом протянула руку и взъерошила его тщательно причесанные волосы. — Это ужасно. А если бесплатно? Хочешь? Хочешь побыть со мной задарма? — Подмигнув, она высунула кончик розового языка. — Я бы тебе кое-что показала. Ты удивишься, сколько я знаю способов…

— Давайте шляпу по кругу пустим, — посмеиваясь, предложил лысый потный человек справа. — Ребята, скинемся для молодого человека? — Взрыв смеха раздался кругом, и под ногами зазвенело несколько пятидолларовиков.

— Я тебе нравлюсь? — Девица наклонилась к нему и положила руку на плечо. — Думаешь, у тебя не получится? — Её мурлыкающий голос поддразнивал и словно уговаривал. — Держу пари, у тебя все получится. И все они уверены, что у тебя получится. Они все хотят посмотреть. Не волнуйся, я тебе покажу, что надо делать. — Вдруг она крепко ухватила его за ухо. — Поднимайся-ка, мама покажет тебе, на что она способна.

Из толпы вырвались ликующие крики, Кассика подхватили и подняли наверх. Девица отпустила ухо и протянула руки, чтобы обнять, но он увернулся и упал обратно в толпу. Протолкавшись подальше от помоста, он стоял, тяжело дыша и пытаясь привести в порядок свою одежду… и чувства.

Но никто уже не обращал на него внимания. Он бесцельно пошел куда глаза глядят, сунув руки в карманы и пытаясь, насколько это было возможно, вновь обрести чувство беззаботности. Толпа двигалась по кругу, все глазели в основном на то, что было представлено в центре площади. Он осторожно обошел человеческий поток; лучше всего держаться периферии, где на открытых площадках раздавали всякое чтиво, вещали ораторы, собирая вокруг себя кучки любопытных. Может, этот тощий ветеран какой-нибудь фанатик, размышлял Кассик, а может, просто узнал в нем фараона.

Место, где показывали девочек, находилось как раз между уродами и талантами. Народ валил туда валом, как правоверные в Мекку. А сразу за помостом с девицами стояли будки предсказателей.

— Все они шарлатаны, — поведал ему снова неизвестно откуда взявшийся курчавый толстяк; он стоял со своим семейством возле будки, где метали дротики, с пучком дротиков в руке, пытаясь выиграть двадцатифунтовый голландский окорок. — Будущее никому не известно, пускай детям дурят головы своими сказками.

Кассик усмехнулся:

— Значит, говоришь, голландский окорок, двадцать фунтов? Да он тоже, скорей всего, из воска.

— Этот окорок я сейчас выиграю, — добродушно заявил толстяк. Его жена промолчала, но дети не скрывали полной уверенности, что это так и будет. — А вечером заберу его домой.

— Ну а я схожу узнаю, что ждет меня в будущем, — усмехнулся Кассик.

— Удачи вам, мистер, — сердечно пожелал толстяк. Он повернулся к огромному, изъеденному временем и мышами щиту с мишенями, сплошь испещренному мелкими зарубками. На нем хозяин намалевал девять огромных планет, а десятая — невероятно крошечная Земля по центру — оставалась девственно нетронутой. Толстяк прицелился и бросил дротик, но не зря хозяин спрятал за щитом магнит: дротик миновал Землю и благополучно вонзился в пустоту как раз где-то возле Ганимеда.

В первой будке предсказателя над низеньким столом сгорбилась толстая темноволосая старуха; перед ней, разумеется, стоял аппарат, который всегда стоит в таких случаях, то есть светящийся шар. Среди безвкусно развешанных тряпок самой кричащей расцветки толкались, выстраиваясь в очередь, несколько человек, готовые расстаться с двадцатью долларами. Сияли неоновые буквы:

ВАШЕ БУДУЩЕЕ ПРЕДСКАЖЕТ ВАМ МАДАМ ЛУЛУ КАРИМ-ЗЕЛЬДА.

УЗНАЙТЕ СВОЕ БУДУЩЕЕ,

БУДЬТЕ ГОТОВЫ КО ВСЯКОЙ

СЛУЧАЙНОСТИ В ЖИЗНИ.

Ничего тут особенного не было. Старуха бормотала посетителю обычную белиберду, какую всегда говорят в подобных случаях, и немолодая тетка из очереди выглядела вполне довольной. Но рядом с заведением мадам Лулу Карим-Зельды была ещё одна будка, убогая с виду и совсем безлюдная. Там сидел ещё один предсказатель, совсем иного рода. Тут не было ни кричащего дешевого убранства, ни сияющего шара, как у мадам Карим-Зельды, всюду царил унылый полумрак. Кассик очутился в сером, едва освещенном замкнутом пространстве, вокруг которого кричал и веселился карнавал.

На пустом помосте сидел молодой человек, не старше самого Кассика, может, и моложе. Надпись над его головой заинтриговала Кассика.

БУДУЩЕЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

(личную судьбу не предсказываем)

Кассик постоял, изучая молодого человека. Сгорбившись, тот угрюмо сидел в неудобной позе и курил, уставившись в пространство. Не было никакой очереди, будку обходили стороной. Лицо предсказателя покрывала щетина, странное лицо: одутловатое, с красными щеками, выпуклым лбом, на носу очки в железной оправе, припухлые, как у ребенка, губы. Он моргал глазами, часто затягивался, то и дело поддергивал рукава на бледных тощих руках. В фигуре его, одиноко сидящей на пустом помосте, было что-то решительное и в то же время мрачное.

«Личную судьбу не предсказываем». Странноватая надпись для ярмарки. Кому интересно счастье вообще, счастье для всех? Старая надпись шелушилась краской, словно лишай у бродячего пса. Похоже, предсказатель — не первый сорт; надпись не сулит ничего определенного. Но Кассика всё-таки что-то заинтересовало. Видимо, парня изрядно потрепало, прежде чем он занялся этим делом. В конце концов, все предсказатели на девяносто девять процентов балаганные актеры, а остальные — просто неглупые люди. На карнавале такой человек всегда может раскинуть мозгами, сориентироваться и выдать что-нибудь такое, что делают все; почему же этот решил заняться явно никому не нужным делом? Наверняка тут некая тайна. Каждая линия его сгорбленного некрасивого тела говорила о том, что этот парень будет стоять до конца, что он должен выстоять, сколько бы ему ни пришлось торчать здесь.

Это и был Джонс, но тогда Кассик конечно же не знал этого.

Перегнувшись к платформе, Кассик сложил ладони и позвал:

— Эй!

Молодой человек повернул голову. Их взгляды встретились. Сквозь толстые стекла очков на Кассика холодно смотрели маленькие серые глаза. Он пристально щурился на Кассика, не двигаясь с места и не говоря ни слова. Пальцы его не переставая барабанили по столу.

— Ну и почему? — спросил Кассик. — Почему не предсказываем личную судьбу?

Парень не ответил. Его взгляд потускнел, он отвернулся и снова тупо уставился на крышку стола. Сомнений не было: этот парень не был специалистом, ему нечем было позабавить публику. И что-то такое с ним случилось: парень был явно не в себе. Другие забавники охотились за публикой, всячески зазывали к себе народ, выворачивались перед ним наизнанку (часто и буквально), лишь бы привлечь к себе внимание, а этот только сидел и сверкал своими очками. Он и пальцем не шевельнул, чтобы заработать; ну и не заработал, видно, ни гроша. Но тогда зачем он тут сидел?

Кассик колебался. Похоже, тут вряд ли что-нибудь вынюхаешь, он только зря тратит время, не за это правительство ему деньги платит. Но что-то такое мешало ему уйти. Он чуял здесь какую-то тайну, а тайн — то он как раз и не любил. Он был оптимистом и верил, что всегда можно решить любую проблему. Мир ему нравился тогда, когда в нем был смысл. А все, что он видел здесь, явно не имело смысла.

Поднявшись по ступенькам, Кассик подошел к парню.

— Хорошо, — сказал он. — Я согласен.

Ступеньки прогибались и трещали, помост шатался, находиться на нем было явно небезопасно. Стул, на который он уселся напротив предсказателя, так и застонал под ним.

Лицо парня было усеяно яркими пятнышками, что могло означать пересадку кожи. Следы войны? Над ним витал слабый запах какого-то лекарства: парень заботился о своем явно хилом здоровье. На лоб спускалась спутанная челка, одежда висела на костлявом теле, как на вешалке. Теперь он в упор смотрел на Кассика, изучая его и что-то прикидывая.

Нет, страшного в нем ничего не было. Было что-то неуклюжее, как бы недоделанное; изможденное тело его как-то странно подергивалось. Но взгляд был колючий и жесткий. Парень-то отнюдь не робкого десятка. В лицо Кассику смотрел человек с характером твердым и решительным. Кассик вдруг почувствовал тревогу. Инициатива явно уплывала из рук.

— Двадцать долларов, — сказал Джонс.

Кассик неуклюже порылся в кармане:

— За что? Что я получу взамен?

Выждав мгновение, Джонс объяснил:

— Вот это видите?

Он показал на круг, лежащий на столе. Поверхность круга была поделена на четыре равные части. Отведя назад рычаг, Джонс отпустил его, и стрелка на круге медленно повернулась; раздалось глухое металлическое пощелкивание.

— У вас две минуты, не больше. Спрашивайте что хотите.

Взял деньги и положил их в карман.

— Спрашивать? — хрипло проговорил Кассик. — О чем спрашивать?

— О будущем. — В голосе Джонса слышалось нескрываемое презрение. Мол, дураку понятно, что о будущем, о чем же ещё. Его тонкие пальцы раздраженно барабанили по столу. Колесо стрекотало.

— Но ничего личного? — ещё раз попробовал Кассик. — Ничего про себя?

Судорожно искривив рот, Джонс выпалил:

— Разумеется. Вы — пустое место. Вы сами по себе — ноль без палочки.

Кассик заморгал от неожиданности. Растерявшись, чувствуя, что краснеет, Кассик изо всех сил пытался овладеть собой.

— Думаю, вы заблуждаетесь. Может быть, я всё-таки кое-что значу.

Он лихорадочно обдумывал положение, в которое попал. Что бы сказал этот юнец, этот недотепа, если бы узнал, что перед ним сидит тайный агент Федправа? Он чуть было не выпалил это ему в лицо, чтобы хоть как-то защититься, но вовремя проглотил все слова. Без сомнения, его карьера в Службе безопасности на этом бы и кончилась, это точно. Ясно было одно: он не на шутку встревожился и чувствовал себя очень даже неуверенно.

— Осталось девяносто секунд, — бесстрастно заметил Джонс. Но потом и в его безжизненном, словно окаменевшем голосе послышались какие-то живые нотки. — Да ради бога, спроси же что-нибудь! Ты ничего не хочешь узнать? Тебе что, разве неинтересно?

Кассик облизал губы.

— Ну ладно. Что там нас ждет в будущем? Какие такие события?

Джонс с отвращением помотал головой. Потом зевнул и погасил окурок. На мгновение показалось, что он не станет отвечать; он уставился на свой окурок, размазанный по грязи, обляпавшей его ботинок. Но вот Джонс выпрямился и, стараясь быть спокойным, заговорил:

— Нужны конкретные вопросы. Хочешь, я придумаю за тебя вопросик? Пожалуйста! Вопрос: кто станет следующим председателем Совета? Ответ: кандидат националистов, некто Эрнест Т. Сандерс.

— Но ведь националисты даже не партия! Это ведь всего-навсего от чего-то там отколовшаяся группка!

Не обращая на него внимания, Джонс продолжал:

— Вопрос: что такое шлынды? Ответ: существа, живущие за пределами Солнечной системы, происхождение неизвестно, природа неизвестна.

В замешательстве Кассик сказал, запинаясь:

— До какого времени неизвестна? — И, собравшись с духом, он спросил ещё: — Насколько вперед вы угадываете будущее?

С той же интонацией, Джонс произнес:

— Я безошибочно вижу будущее на год вперед. Дальше все бледнеет. Я вижу только основные события, подробности мне неясны, и я ничего о них сказать не могу. И, насколько я вижу вперед, происхождение шлындов неизвестно. — Он взглянул на Кассика и добавил: — Я стал говорить о них, потому что скоро они станут для нас проблемой.

— Уже, — сказал Кассик, вспомнив сенсационные заголовки дешевых газет:

НЕОПОЗНАННЫЕ КОСМИЧЕСКИЕ КОРАБЛИ ОБНАРУЖЕНЫ НА ОКОЛОЗЕМНОЙ ОРБИТЕ

— Вы говорите, это существа? Это не космические корабли? Я не понимаю, вы что, имеете в виду, что это мы видели живых существ, а вовсе не искусственно созданных…

— Да, они живые, — нетерпеливо перебил Джонс; он был как в лихорадке. — В Федправе это уже известно. Вот прямо сейчас они там наверху получили подробнейшие описания. А нам об этом скажут только через несколько недель. Эти ублюдки все прячут от нас. Разведчик, возвратившийся с Урана, приволок мертвого шлында на буксире.

Колесо вдруг перестало щелкать, и Джонс откинулся на спинку стула. Возбужденное словоизвержение прекратилось.

— Ваше время кончилось, — объявил он. — Если хотите узнать что-нибудь ещё, платите двадцать долларов.

— Нет, спасибо, — пробормотал ошеломленный Кассик. — Хватит и этого.

Он спустился с помоста и вышел.

Глава 3

В четыре его подобрала полицейская машина и отвезла обратно в Балтимору. Внутри у него все клокотало. Он возбужденно закурил, тут же раздавил сигарету, прикурил другую. Может, он и узнал что-то, а может, и нет. Здание секретной службы, огромный бетонный куб, стояло в миле от города. Вокруг него виднелись металлические сооружения: координационные блоки, к которым была подведена сложная система туннелей. В голубом весеннем небе лениво порхали несколько перехватчиков воздушных мин. Машина притормозила у первого пропускного пункта; к ним не спеша подошли охранники с автоматами и гранатами, болтающимися на поясе, и в сверкающих на солнце касках.

Обычная проверка. Машину пропустили, она покатилась вдоль ограждения в сторону стоянки. Здесь Кассика высадили. Машина зарулила в гараж, а он остался один перед наклонной дорожкой к зданию. В голове его царил полный бардак. Ну как относиться к тому, что он только что услышал? И прежде чем сделать доклад директору Службы безопасности Пирсону, он решил спустить пар в одном классе педагогики. Через минуту он уже стоял в кабинете своего Старшего Политического Наставника.

Макс Каминский внимательно изучал кучу бумаг на столе и не сразу заметил Кассика.

— Домой моряк вернулся, — произнес он, продолжая работать. — Домой вернулся с моря. А где моряк, там и охотник. Ну, много настрелял дичи в этот прекрасный апрельский день?

— Я хочу вас кое о чем спросить, — запинаясь, сказал Кассик. — Пока не пошел с докладом. — Этот круглолицый маленький толстяк с пушистыми усами и морщинистым лбом когда-то был его учителем. Кассик больше не подчинялся Каминскому по службе, но нередко приходил к нему за советом. — Закон я знаю… но многое зависит от человека. Похоже, кто-то собирается нарушить закон, правда, я не уверен, каким образом.

— Ну что ж, — сказал Каминский, отложил авторучку и, сняв очки, сцепил мясистые пальцы, — как тебе известно, нарушения закона бывают трех видов. Классификация опирается на «Начала релятивизма» Хоффа, и мне не следовало бы говорить тебе об этом. — Он похлопал по знакомой голубой книге на краю стола. — Пойди почитай её ещё раз.

— Я знаю её наизусть, — нетерпеливо сказал Кассик, — но все равно сомневаюсь. Лицо, о котором идет речь, высказывало свое отношение не к фактам, оно делало заявление о вещах, ещё не существующих.

— А именно?

— О том, что будет. Он утверждает, что ему известно, что случится через год.

— Прогноз?

— Предсказание, — уточнил Кассик. — Если только я понимаю разницу. А я утверждаю, что предсказание — вещь внутренне противоречивая. Никто не может достоверно знать будущее. По самому определению будущее есть то, что ещё не произошло. А если существует знание будущего, тогда будущее можно изменить и, следовательно, само это знание станет недостоверным.

— Какой-нибудь предсказатель на карнавале?

— Да. — Кассик покраснел.

Усы его учителя сердито задрожали.

— И ты собираешься об этом докладывать? Ты собираешься предлагать правовые действия против какого-то шарлатана, зарабатывающего несколько жалких долларов гаданием по руке в бродячем цирке? И ты, щенок, уже готов, высунув язык, бежать по следу… Да знаешь ли ты, насколько это серьезно? Ты знаешь, что означает приговор? Лишение гражданских прав, каторжный лагерь… — Он покачал головой. — Хорошенькое впечатление ты произведешь на начальство: Какой-то безобидный предсказатель что-то там такое предсказывает.

Не утратив достоинства, Кассик сказал:

— Но я думаю, что это нарушение закона.

— Да каждый из нас нарушает закон постоянно. Если я скажу тебе, что у маслин отвратительный вкус, я формально нарушу закон. Если кто-нибудь говорит, что собака — друг человека, он становится вне закона. Это происходит постоянно — но нам на это наплевать!

В кабинет вошел Пирсон. В коричневой полицейской форме он выглядел высоким и строгим.

— Что тут происходит? — раздраженно спросил он.

— Наш молодой друг, которого вы видите здесь, вернулся с добычей, — угрюмо ответил Каминский. — На этом чертовом карнавале он скрыл… он откопал предсказателя.

Обернувшись к Пирсону, Кассик пытался объясниться:

— Это не простой предсказатель, хотя там были и другие. — Чувствуя, что голос его сипло бормочет что-то невнятное, он заторопился. — Я уверен, что это мутант или что-то вроде. Он утверждает, что знает будущее. Он говорил мне, что некто по имени Сандерс станет председателем Совета.

— Никогда не слышал это имя, — равнодушно сказал Пирсон.

— Этот тип говорил мне, — продолжал Кассик, — что шлынды на самом деле вовсе не космические корабли, а живые существа и что наверху об этом уже знают.

Странное выражение исказило жесткие черты Пирсона. Даже Каминский за своим столом вдруг перестал писать.

— Да? — едва слышно произнес Пирсон.

— Он говорил ещё, — продолжал Кассик, — что через год шлынды станут для нас большой проблемой. Связанной с важнейшими для нас вещами.

Ни Пирсон, ни Каминский не сказали ни слова. Да и не нужно было: Кассик все прочитал на их лицах. Он сделал свое дело. Он сообщил начальству все, что было нужно.

Ещё немного, и про Джонса узнают все.

Глава 4

Флойда Джонса немедленно взяли под наблюдение. Это продолжалось в течение семи месяцев. В ноябре 1995 года кандидат от экстремистской Националистической партии победил на выборах в Верховный Совет. Через двадцать четыре часа Эрнест Т. Сандерс был приведен к присяге, а Джонса по — тихому арестовали.

За полгода Кассик растерял все свои юношеские заблуждения. Лицо его стало жестче и постарело. Теперь он меньше разговаривал, а больше думал. И как тайный агент он стал гораздо опытней.

В июне 1995 года Кассика перевели в район Дании. Там он встретил хорошенькую, веселую и очень независимую датчанку, которая работала в департаменте по делам искусств информационного центра Федправа. Её звали Нина Лонгстрен, она была дочерью влиятельного архитектора; все родственники её были богаты, талантливы и занимали положение в обществе. Даже после официальной женитьбы Кассик трепетал перед ней.

Приказ из полицейского управления в Балтиморе пришел как раз, когда они занимались ремонтом квартиры. Некоторое время он пытался привести мысли в порядок — в самом разгаре была покраска.

— Дорогая, — произнес наконец он, — нужно сматываться отсюда к чертовой матери.

Нина не сразу поняла, что ей говорят. Положив локти на стол в гостиной, ладонями подперев подбородок, она внимательно изучала таблицу цветов.

— Что? — пробормотала она с отсутствующим видом.

Гостиная представляла собой хаос первого дня творения: всюду валялись банки с краской, валики, распылители и прочее такое.

Забрызганная краской пластиковая пленка закрывала мебель. На кухне и в спальне стояли все ещё упакованные бытовые машины, тюки с одеждой, мебель, завернутые свадебные подарки.

— Извини… Я прослушала.

Кассик подошел к ней и мягко вытащил из-под её локтя карту красок.

— Сверху пришел приказ. Нужно лететь в Балтимору. Они начинают дело против этого Джонса. Я должен в нем участвовать.

— А-а-а… — едва слышно сказала Нина. — Понимаю.

— Не больше чем на два дня. Ты можешь остаться, если хочешь. — Он очень не хотел, чтобы она оставалась: они были женаты всего неделю, и, строго говоря, у него был медовый месяц. — Пирсон сказал, что дорогу оплатят обоим.

— Все равно у нас нет выбора, — с несчастным видом сказала Нина. Она выпрямилась и начала собирать рассыпанные карты цветов. — Думаю, на ремонт уйдет вся краска.

Она скорбно стала наливать скипидар в жестянку с кистями. Левую щеку её пересекала зеленая полоса цвета морской волны — видимо, Нина поправляла свои длинные белые волосы. Кассик взял тряпку, намочил в скипидаре и осторожно вытер краску.

— Спасибо, — грустно сказала Нина. — Когда нам нужно ехать? Прямо сейчас?

Он посмотрел на часы.

— Лучше поспеть в Балтимору к вечеру. Его арестовали. Это значит, нужно вылететь из Копенгагена в восемь тридцать.

— Пойду приму ванну, — послушно сказала Нина. — И переоденусь. И ты тоже. — Она снисходительно потрепала его по щеке. — И побрейся.

Он кивнул:

— Все, что прикажешь.

— Наденешь светло-серый костюм?

— Лучше коричневый. Как-никак собираюсь на работу. К двенадцати часам я буду на службе.

— Это значит, нужно снова стать надутым и важным?

Он засмеялся:

— Нет, конечно. Но это дело меня беспокоит.

Нина наморщила нос:

— Беспокойся сам. И не жди, что я буду беспокоиться вместе с тобой. У меня и так есть от чего болеть голове… ты понимаешь хоть, что к следующей неделе мы не закончим?

— Наймем пару человек, они все сделают.

— Ну уж нет! — живо ответила Нина. Она скрылась в ванной, пустила горячую воду, вернулась и, сбросив туфли, стала раздеваться. — Ни один алкаш не переступит порога этой квартиры — для меня это не работа, это… — Стаскивая свитер через голову, она нашла нужные слова: — Это наша семейная жизнь.

— Гм, — проговорил Кассик суховато, — пока я не устроился на службу, я сам был одним из таких алкашей. Но как скажешь. Я люблю красить, все равно что.

— Тебе не должно быть все равно, — критически заявила Нина. — Чёрт подери, я хочу заронить искру понимания искусства в твою буржуазную душу.

— Ни слова о том, что это должно быть мне интересно. Это преступление против релятивизма. Сама интересуйся чем хочешь, но не говори, что и я должен.

Нина, хохоча, прыгнула ему на шею.

— Ты большой надутый дурак! Что мне с тобой делать, разве можно все воспринимать так серьезно?

— Вот уж не знаю, — нахмурился Кассик, — что нам с тобой делать с нами обоими?

— Это и вправду беспокоит тебя, — заметила наконец Нина, глядя ему в лицо, и в голубые глаза её закралась тревога.

Кассик принялся собирать разбросанные по полу газеты. Притихшая Нина покорно наблюдала за ним, стоя в одних забрызганных краской спортивных штанах, нейлоновом лифчике, босая, и белые волосы в беспорядке падали на её гладкие плечи.

— Ты расскажешь мне что-нибудь об этом деле? — спросила она.

— Конечно, — ответил Кассик. Сложив газеты, он вытащил из пачки одну, сложил её и подал Нине. — Почитай это, пока будешь принимать ванну.

Статья оказалась длинной и глубокомысленной.

СВЯЩЕННИК СОБИРАЕТ ТОЛПЫ СЛУШАТЕЛЕЙ

ЕЩЕ ОДНО ДОКАЗАТЕЛЬСТВО ВСЕМИРНОГО РЕЛИГИОЗНОГО ВОЗРОЖДЕНИЯ

Граждане пришли послушать предупреждение священника о грядущих бедствиях. Проникновение враждебных форм жизни предсказано в мельчайших деталях.

Ниже помещалась фотография Джонса, но теперь уже не на помосте уличного балагана. Новоиспеченный священник был в потертом черном сюртуке, черных ботинках, относительно выбрит и очень смахивал на бродячего проповедника, странствующего от деревни к деревне с горячими проповедями перед толпами крестьян. Нина быстро окинула статью взглядом, прочитала несколько слов, ещё раз посмотрела на фотографию и, не говоря ни слова, повернулась и пошлепала в ванную, чтобы выключить кран. Газету она так и не вернула; когда через десять минут она появилась опять, газета словно испарилась.

— Ну что ты на это скажешь? — с любопытством спросил Кассик.

Он уже привел в порядок комнату и начал собирать вещи.

— Ты о статье? — Окутанная облаком пара после ванны, светлая, словно Венера, Нина рылась в шкафу в поисках чистого лифчика. — Я потом её прочитаю, сейчас надо скорей собираться.

— Так, значит, тебе наплевать? — раздраженно сказал Кассик.

— На что?

— На то, что я делаю. На все, что касается моей работы.

— Милый, это все не моего ума дело. — И она хитро добавила: — К тому же ведь это тайна. Я просто не хочу совать свой нос.

— Послушай-ка, — сказал он спокойно. Подойдя к ней, он поднял за подбородок её голову, пока она не взглянула ему прямо в глаза. — Дорогая, — продолжил он, — тебе хорошо известно, чем я занимался до того, как ты вышла за меня. Теперь не время выражать недовольство.

Какое-то время они вызывающе глядели друг другу в глаза. Потом быстрым движением она достала из шкафа пульверизатор и стала брызгать ему в лицо одеколоном.

— Марш мыться и бриться! — крикнула она. — И ради бога, надень чистую рубашку, тут их полный ящик. Я хочу, чтобы в самолете ты был красивым, а то мне за тебя будет стыдно.

Внизу, под брюхом самолета, простиралось безжизненное пространство Атлантического океана. Кассик нетерпеливо и хмуро поглядел вниз, потом попробовал сосредоточиться на том, что происходило на экране телевизора, вмонтированного в спинку переднего сиденья. Справа, у окна, в костюме из дорогой ткани, сшитом вдобавок у хорошего портного, Нина читала лондонскую «Таймс» и элегантно покусывала мятные вафли.

Угрюмо достав присланные инструкции, Кассик ещё раз перелистал их. Джонса арестовали в четыре тридцать утра на юге Иллинойса, неподалеку от городка под названием Пинкивилль. Когда его выволакивали из деревянной лачуги, которую он называл «своей церковью», сопротивления он не оказывал. Теперь его содержали в судебном центре в Балтиморе. Генеральная служба юстиции Федправа уже закончила предварительное следствие, и приговор уже был предрешен. Оставалось только предстать перед судом и получить приговор официально…

— Интересно, помнит он меня? — произнес Кассик вслух.

Нина опустила газету:

— Что? Извини, милый, я читала про этот корабль — разведчик, который пробыл на Нептуне больше месяца. Боже, как там должно быть ужасно! Вечные льды, ни воздуха, ни солнца, одни мертвые скалы.

— От этого нет никакой пользы, — сердито согласился он. — Летать туда — значит бросать наши деньги на ветер. — Он сложил бумаги и сунул их в карман плаща.

— Кто он такой? — спросила Нина. — Ты не о нем мне рассказывал, что это какой-то предсказатель, прорицатель или что-то в этом роде?

— Это он и есть.

— И что, его решили наконец арестовать?

— Это было не так-то просто.

— Мне кажется, это все пустые слова. Я думаю, вы можете арестовать любого.

— Да, можем, но не хотим. Мы арестовываем только тех, кто может быть опасен. Как ты думаешь, стану я арестовывать твою кузину только потому, что она повсюду говорит, что единственная музыка, которую можно слушать, — это квартеты Бетховена.

— Знаешь, — лениво сказала Нина, — я ни слова не помню, что там написано у Хоффа. Конечно, в школе я читала его книгу. Мы это проходили по социологии. — Она продолжала болтать: — Я никогда не интересовалась релятивизмом… а теперь вот вышла за… — Она посмотрела по сторонам. — Кажется, об этом нельзя говорить вслух. Я все никак не могу привыкнуть ко всем этим тайнам.

— В этом нет ничего плохого.

Нина зевнула:

— Я просто хотела бы, чтобы ты занялся чем-нибудь другим. Хотя бы шнурками от ботинок. Даже чертовыми почтовыми открытками. От чего не было бы стыдно.

— Я не стыжусь своей работы.

— Да? В самом деле?

— Я городской живодер, — спокойно сказал Кассик. — Никто не любит живодеров. Дети молятся Богу, чтобы гром разразил живодера. А ещё я похож на дантиста. Или сборщика налогов. Я один из тех, кто с неумолимым видом держит в руках листы, на которых написан приговор, и призывает людей к суду. Семь месяцев назад я ещё об этом не догадывался. Теперь я это знаю.

— И все ещё служишь в тайной полиции.

— Да, — сказал Кассик, — все ещё. И скорей всего, прослужу всю оставшуюся жизнь.

Нина слегка запнулась:

— Но почему?

— Потому что Служба безопасности — меньшее из двух зол. Я повторяю, зол. Мы с тобой, уж конечно, знаем, что зла не существует. Кружка пива в шесть утра — это зло. Тарелка каши в восемь вечера — страшная вещь. Все эти демагоги, посылающие на смерть миллионы людей, разрушающие мир святыми войнами, заливающие его потоками крови, терзающие целые народы во имя очередной религиозной или политической «истины», все они для меня… — он пожал плечами, — подонки. Мерзавцы. Коммунизм, фашизм, сионизм — это всего лишь мнения и желания рвущихся к власти людей, навязанные целым континентам. И они не имеют никакого отношения к искренности лидера или его последователей. И от того, что во все эти «истины» кто-то верит, они становятся ещё отвратительней. Люди убивают друг друга, сами идут на добровольную смерть, и из-за чего — пустых слов!.. — Он замолчал. — Ты же видишь, как идет реконструкция. И ты знаешь, что мы будем счастливы, если у нас все получится.

— Но тайная полиция… Она кажется такой ужасной, жестокой… и… циничной, что ли…

Он кивнул:

— Да, я думаю, релятивизм циничен. Да, в нем нет ни капли идеализма. Он порожден тем, что людей всегда убивали, заставляли их проливать кровь и работать с утра до вечера из-за пустых слов, причем они всегда оставались нищими. А почему? А все потому, что из поколения в поколение люди только и делали, что выкрикивали лозунги, маршировали с ружьями и саблями, пели патриотические гимны, воспевали флаги и отдавали им честь.

— Но ты сажаешь их в тюрьмы. Ты же не позволяешь людям, которые с тобой не согласны, не соглашаться с тобой… хотя бы этому преподобному Джонсу.

— Джонс может с нами не соглашаться. Джонс может верить как угодно и во что угодно. Пускай верит, что Земля плоская, что Бог — это луковица, что дети рождаются в целлофановых мешках. Пусть высказывает любые мнения и по любому поводу. Но как только он станет убеждать всех, что это Абсолютная Истина…

— …вы сажаете его в тюрьму, — закончила Нина с непроницаемым видом.

— Нет, — поправил Кассик. — Мы протягиваем руку и просто говорим: «Замолчи» или даже «Заткнись». Докажи, что ты прав. Если тебе хочется утверждать, что все зло от евреев, — докажи это. Говори, пожалуйста, но ты должен чем-то подкрепить свои слова. Иначе — поработай в лагере.

— Это, — она слегка улыбнулась, — это дело непростое.

— Это точно.

— Если ты увидишь, как я сосу через соломинку цианистый калий, ты не можешь меня заставить не делать этого. Никто не имеет права запретить мне отравиться.

— Я могу сказать тебе, что в бутылке цианистый калий, а не апельсиновый сок.

— А если я и так знаю?

— Боже мой, — сказал Кассик, — тогда это твое личное дело. Можешь налить его в ванну и купаться, можешь заморозить и носить на шее. Ты взрослый человек.

— И тебе… — губы её задрожали, — тебе все равно, что со мной случится? Тебе все равно, что я пью, яд или апельсиновый сок?

Кассик посмотрел на часы. Самолет уже летел над Америкой. Полет подходил к концу.

— Мне не все равно. Вот почему я этим и занимаюсь. Мне не все равно, что будет с тобой и с остальными людьми. — Он добавил хмуро: — Но вовсе не в этом дело. С Джонсом мы провалились. Похоже, это как раз тот случай, когда блеф не пройдет.

— Почему?

— Представь, что мы говорим Джонсу: «Выкладывай, давай поглядим на твои доводы». И боюсь, этот ублюдок выложит их перед нами.

Джонс сильно изменился. Кассик молча стоял у двери и не обращал внимания на полицейских в форме, вглядываясь в человека, сидящего на стуле посреди комнаты.

За окном грохотали полицейские танки, за ними шагал батальон вооруженных солдат. Можно было подумать, что само присутствие Джонса вызывает какие-то болезненные сокращения военных мускулов. Но сам он ни на что не обращал никакого внимания. Сидел, курил, уставясь в пол, такой весь подтянутый и аккуратный. Очень похоже на то, как он сидел когда-то на своем помосте.

Но все же он постарел. Семь месяцев сильно его изменили. Отросла борода; лицо казалось зловещим в обрамлении грубых черных прядей, и во всем облике было что-то аскетическое и одухотворенное. Глаза лихорадочно сияли. То и дело он сцеплял и расцеплял пальцы, облизывал сухие губы, осторожным и беспокойным взглядом осматривал комнату. Кассик подумал, что если он и в самом деле провидец и мог знать будущее на год вперед, то эту встречу он мог предвидеть ещё тогда, когда они встретились в первый раз.

Внезапно Джонс заметил его и поднял голову. Их взгляды пересеклись. И вдруг Кассик покрылся испариной: до него вдруг дошло, что уж если Джонс ещё тогда согласился с ним разговаривать, да ещё взял с него деньги, значит, он все предвидел. Он знал, что Кассик доложит об их встрече.

А это означает только одно: Джонс знал, на что он идет.

Из боковой двери вышел Пирсон с пачкой бумаг в руках. Одетый по полной форме, в сияющей каске и с надраенными ботинками. Он подошел к Кассику и без всяких предисловий сказал:

— Мы в дерьме. Просиживали задницы, ожидая, сбудется ли остальная его бредятина. Все сбылось. Все. Мы вляпались по самые уши.

— Но я же говорил вам, — ответил Кассик, — за семь месяцев наблюдения вы должны были получить кучу сбывшихся пророчеств.

— Получили, получили. Об этом составлен специальный доклад. И Сандерс — главный факт. Вы, конечно, слышали официальное разрешение публиковать данные о шлындах.

— Да, что-то такое слышал. Но у меня медовый месяц, и я специально не интересовался.

Пирсон сказал, раскуривая трубку:

— Надо бы этого парня купить. Но вот он говорит, что не продается.

— Так оно и есть. Он не похож на шарлатана.

— Точно, не похож. А вся наша чертова система основана на теории, что он обязательно должен быть шарлатаном. Хофф не мог принять в расчет, что заклинатель способен говорить правду. — Взяв Кассика за руку, он провел его сквозь группу полицейских. — Подойдите и поздоровайтесь. Может, он вспомнит вас.

Джонс сидел не двигаясь и спокойно наблюдал, как двое мужчин пробираются к нему. Он узнал Кассика, выражение его лица не оставляло в этом сомнений.

— Привет, — сказал Кассик. Джонс медленно поднялся, и они посмотрели в глаза друг другу. Потом он протянул руку. Кассик пожал её. — Как жизнь?

— Нормально, — уклончиво ответил Джонс.

— Ты понял тогда, кто я такой? Понял, что я полицейский?

— Нет, — сказал Джонс, — само собой, не понял.

— Но ты ведь знал тогда, что окажешься здесь, — удивился Кассик. — Ты наверняка предвидел и эту комнату, и нашу встречу здесь.

— Я не мог раскусить тебя. Тогда ты выглядел совсем иначе. Ты не представляешь, как ты изменился за семь месяцев. Я знал только то, что в любом случае со мной захотят встретиться. — Говорил он бесстрастно, но с напряжением. Щека дергалась. — Ты похудел… сиденье за столом не пошло тебе на пользу.

— Что ты делал все это время? — спросил Кассик. — С карнавалами покончено?

— Сейчас я священник Высокочтимой Церкви Господа, — ответил Джонс, и судорога прошла по его лицу.

— Ты неважно выглядишь для священника.

Джонс пожал плечами:

— Маленькое жалованье. Сейчас ещё мало кто интересуется. Но все ещё впереди, — добавил он.

— Вам, конечно, известно, — вмешался Пирсон, — что каждое сказанное вами слово записывается. Все это прозвучит на процессе.

— Каком процессе? — грубо ответил Джонс. — Три дня назад вы собирались отпустить меня. — Худое лицо его судорожно задергалось, голос звучал холодно и угрюмо. Он глубокомысленно продолжил: — Теперь вы мне будете рассказывать басню. Я вам сейчас скажу какую, послушайте внимательно. Услышал как-то ирландец, что банки стали прогорать. Побежал он в банк, где лежали все его деньги, и кричит, мол, выдавайте все до последнего цента. «Хорошо, сэр, — вежливо отвечает кассир. — Как вы хотите, наличными или чеком?» Ирландец говорит: «Так они у вас есть? Тогда не надо. Вот если бы у вас их не было, я бы забрал их немедленно».

Наступило неловкое молчание. Пирсон с озадаченным видом поглядел на Кассика.

— Я собирался это рассказывать? — с сомнением спросил он. — В чем тут смысл?

— Он хочет сказать, — ответил Кассик, — что никто никого не дурит.

Джонс одобрительно улыбнулся.

— Не должен ли я заключить, — лицо Пирсона потемнело и стало некрасивым, — что вы думаете, что мы вам ничего не можем сделать?

— Я не думаю, — с довольным видом сказал Джонс. — Тут нечего и думать, вот в чем дело. Так как вы хотите получить мои предсказания, наличными или чеком? Выбирайте.

Окончательно сбитый с толку, Пирсон отошел в сторону.

— Ничего не понимаю, — пробормотал он. — У парня, кажется, крыша поехала.

— Нет, — сказал Каминский. Он тоже стоял рядом и все внимательно слушал. — Странный вы человек, Джонс, — обратился он к костлявому предсказателю, ерзающему на стуле. — Но я вот что не могу понять. Зачем вы, с вашими способностями, тратили время, валяя дурака на карнавале?

Ответ Джонса всех удивил. Прямота и неприкрытая искренность его всех буквально шокировали.

— Потому что я боюсь. Я не знаю, что делать. И самое ужасное, — он шумно сглотнул слюну, — у меня нет выбора.

Глава 5

Все четверо в кабинете Каминского вокруг стола курили и прислушивались к отдаленному глухому стрекотанию выстрелов на подступах к тому месту, где все происходило.

— Для меня, — хрипло сказал Джонс, — все это в прошлом. Вот то, что я сижу здесь с вами, в этом здании, для меня это было год назад. Не то чтобы я видел будущее, нет, скорее одной ногой я стою в прошлом. И я не могу от этого отделаться. Я как бы все время запаздываю. Я как бы постоянно проживаю год своей жизни дважды. — Он содрогнулся. — Снова и снова. Все, что я делаю, все, что я говорю, слышу, чувствую, — все это я должен проделывать дважды. — Он возвысил голос, в котором звучали крайнее страдание и безнадежность. — Я дважды проживаю одну и ту же жизнь.

— Другими словами, — медленно произнес Кассик, — для вас будущее остановилось. Вы знаете его, но это не значит, что можете его изменить.

Джонс холодно рассмеялся.

— Изменить? Оно абсолютно неподвижно. Оно более неподвижно и неизменно, чем эта стена. — Он яростно шлепнул по стене ладонью. — Вы думаете, что я более свободен, чем остальные. Не обольщайтесь… чем меньше вы знаете о будущем, тем вам лучше. Вы способны заблуждаться, вам кажется, что вы обладаете свободной волей.

— А вы нет.

— Нет, — горько согласился Джонс. — Я карабкаюсь по тем же ступеням, по которым карабкался год назад. И не могу изменить ни одной. Я знаю этот наш разговор слово в слово. В нем не прозвучит ни слова лишнего из того, что я помню, и ни слова не потеряется.

— Когда я был мальчишкой, — с расстановкой заговорил Пирсон, — я любил два раза ходить на один и тот же фильм. И во второй раз у меня было преимущество перед остальным залом… И мне это ужасно нравилось. Я мог выкрикивать слова персонажей на долю секунды раньше актеров. Это давало мне ощущение власти.

— Точно, — согласился Джонс. — Когда я был мальчишкой, мне тоже это нравилось. Но я уже давно не мальчишка. Я хочу жить как все, жить обычной жизнью. Меня никто не спрашивал, и не я придумал все это.

— Ваш талант представляет собой особую ценность, — тонко заметил Каминский. — Как говорит Пирсон, человек, который способен выкрикнуть слово на долю секунды раньше, обладает немалой властью. Он возвышается над толпой.

— Я очень хорошо помню, — сказал Пирсон, — как я презирал их восхищенные рожи. Их широко открытые глаза, глупые улыбки, хихиканье, страх, как они верят во все, что там происходит, как они ждут, чем все это кончится. А я-то все знал, и я ненавидел этих дураков. Они внушали мне омерзение. Отчасти поэтому я и кричал в зале.

Джонс не сказал ни слова. Сгорбившись на своем стуле, он уставился в пол и не поднимал головы.

— Как насчет работы у нас? — сухо спросил Каминский. — Старшим Политическим Руководителем?

— Нет, спасибо.

— Ваша помощь нам бы очень даже не помешала, — сказал Пирсон. — В деле реконструкции. Вы могли бы помочь в объединении людей и ресурсов. С вашей помощью мы могли бы внести важные коррективы в нашу деятельность.

Джонс окинул его свирепым взглядом.

— Только одно сейчас важно. Эта ваша реконструкция… — Он нетерпеливо махнул тонкой костлявой рукой. — Вы только даром тратите время… главное теперь — шлынды.

— Почему? — спросил Кассик.

— Потому что перед вами вся Вселенная! Вы тратите время, чтобы переделать эту планету… Боже мой, да у вас могли бы быть миллионы планет. Новых планет, нетронутых планет. Планетных систем с бесконечными ресурсами… а вы тут сидите и пытаетесь переплавить никому не нужный старый лом. Набираете стукачей, и эти бедняги за гроши ковыряются в дерьме. — Он с отвращением отвернулся. — Людей стало слишком много. Еды на всех не хватает. какая-нибудь одна планета, пригодная для жизни, решила бы все ваши проблемы.

— Например, Марс? — мягко спросил Кассик. — Или Венера? Мертвые, пустынные и враждебные планеты.

— Я говорю не про них.

— А про что же вы тогда говорите? Наши разведчики обшарили всю Солнечную систему. Покажите нам место, где можно жить.

— Только не здесь. Только за пределами Солнечной системы. Центавр. Или Сириус. Выбирайте.

— И там непременно будет лучше?

— Межзвездная колонизация возможна, — сказал Джонс. — Как вы думаете, откуда здесь взялись шлынды? Дураку понятно, они решили здесь поселиться. Они делают то, что не мешало бы делать нам самим. Они ищут планету, на которой смогли бы жить. Они небось летели сюда миллионы световых лет.

— Ваш ответ нас не вполне устраивает, — промолвил Каминский.

— Он устраивает меня, — сказал Джонс.

— Догадываюсь, — кивнул Каминский. Он явно встревожился. — Вот это и беспокоит меня.

Пирсон с любопытством спросил:

— Вы что-нибудь ещё знаете о шлындах? Кто может появиться через год?

Лицо Джонса бесстрастно застыло.

— Поэтому я и стал священником, — сурово ответил он.

Все трое с нетерпением ждали продолжения, но Джонс не произнес больше ни слова. Слово «шлынд» означало для него что-то важное, видно было, что одно упоминание об этом пускало в ход внутри него какие-то сложные глубинные процессы. Нечто такое, от чего сразу искажалось его изможденное лицо. Словно из глубин его существа на поверхность всплывала раскаленная кипящая магма.

— Не очень-то ты их любишь, — заметил Кассик.

— Кого «их»? — Джонс, казалось, сейчас взорвется. — Шлындов? Явились сюда чужеродные формы жизни и хотят заселить наши планеты? — Он перешел на истерический визг. — Да вы понимаете, что происходит? Вы думаете, они надолго оставили нас в покое? Восемь мертвых планет — сплошные скалы! А тут Земля — единственное подходящее место. Вы что, ничего не понимаете? Они готовятся напасть на нас; на Марсе и на Венере у них базы. Кому нужен этот хлам, на котором ничего нет? Они пришли захватить Землю.

— Может быть, может быть, — тревожно сказал Пирсон. — Как вы сказали, они — чужеродные формы жизни? А может, и Земля им ни к чему. Может, наши условия жизни им совершенно не подходят.

Пристально глядя в глаза Джонсу, Каминский продолжил:

— Каждая форма жизни имеет свои, только ей присущие потребности… Что для нас ненужный хлам, другому покажется плодородной долиной.

— Единственная плодородная планета — Земля, — повторил Джонс убежденно. — Им нужна Земля. Поэтому они и явились сюда.

Наступило молчание.

Итак, вот он здесь стоит, вот он, этот страшный призрак, которого они так боялись. И смысл их собственной жизни в том, чтобы уничтожить его; они призваны для того, чтобы пресечь это, пока оно не стало слишком огромным и само не пресекло их существования. Он стоял перед ними… или нет, пожалуй, сидел. Джонс снова уселся на стул и курил частыми затяжками; худое лицо его было перекошено, и на лбу пульсировала темная жила. Его безумные глаза под очками подернулись пленкой и затуманились от ярости. Спутанные волосы, клочковатая черная борода, сам весь помятый, длиннорукий, с костлявыми ногами… Человек, обладающий беспредельной властью. И беспредельной ненавистью.

— А ты и в самом деле их ненавидишь, — задумчиво сказал Кассик.

Джонс молча кивнул.

— Но ты ничего про них не знаешь?

— Они здесь, — сказал Джонс срывающимся голосом. — Они вокруг нас. Они нас окружают. Они загоняют нас в ловушку. Разве не видно, чего они хотят? Покрывать огромные расстояния в пространстве, столетие за столетием… разрабатывать целую программу, сначала высадиться на Плутоне, потом на Меркурии… они приближаются, они уже совсем близко к вожделенной награде… они уже готовят базы для нападения.

— Нападения, — тихо и вкрадчиво повторил Каминский. — И вы об этом знаете? У вас есть доказательства? Или это лишь ваши домыслы?

— Через шесть месяцев, считая от этого дня, — заявил Джонс сдавленным металлическим голосом, — первый шлынд высадится на Землю.

— Наши разведчики высаживаются на всякие планеты, — сказал Каминский, хотя вкрадчивой уверенности в нем поубавилось. — Это ведь не означает, что мы хотим их захватить.

— Эти планеты наши, — сказал Джонс. — Мы осматриваем их, вот и все. — Подняв глаза, он закончил: — И шлынды делают то же самое, они осматривают Землю. Вот прямо сейчас они нас разглядывают. Неужели вы не чувствуете их взглядов? Мерзкие, отвратительные, враждебные глаза насекомых…

— Да он просто болен, — испуганно сказал Кассик.

— Вы и это видите? — продолжил Каминский.

— Я это знаю.

— Но вы видите это? Вы видите вторжение? Вы видите, как они захватывают, разрушают и все такое?

— Через год, — упрямо твердил Джонс, — шлынды станут высаживаться по всей Земле. Каждый день. По десятку, по сотне штук сразу. Орды шлындов. Все одинаковые. Орды неразумных, мерзких и враждебных существ.

Пирсон произнес с усилием:

— Ага, станут садиться рядом с нами в автобусах. Ещё захотят брать в жены наших дочерей, правильно?

Должно быть, Джонс предвидел это замечание. Ещё не успел Пирсон открыть рот, лицо его стало белым как мел и он судорожно вцепился в ручки кресла. Пытаясь пересилить себя и не потерять контроля, он процедил сквозь зубы:

— Народ не станет этого терпеть, приятель. Я вижу это. Будет много пожаров. Шлынды состоят из сухого вещества, приятель, они хорошо горят. Предстоит много уборки.

Тихим и злым голосом Каминский выругался.

— Разрешите мне уйти, — начал он, не обращаясь ни к кому в частности. — Мне это все надоело.

— Успокойтесь, — строго сказал Пирсон.

— Нет, я не могу этого выносить. — Каминский бесцельно заходил кругами. — Мы же ничего не можем сделать! Мы ведь и пальцем не можем его тронуть — он ведь на самом деле видит все это! Ему ничто здесь не угрожает — и он знает это.

Приближалась ночь. Кассик и Пирсон стояли в темном коридоре верхнего этажа. В нескольких шагах ожидал посыльный с почтительным выражением лица под стальной маской.

— Так-так, — начал Пирсон. Он весь дрожал. — Что-то здесь холодно. Приходите с женой ко мне обедать. Посидим, поболтаем о том о сем.

— Спасибо, с удовольствием. Вы ещё не знакомы с Ниной, — ответил Кассик.

— Я понимаю, вы в отпуске. У вас медовый месяц?

— Что-то в этом роде. У нас прелестная квартирка в Копенгагене… мы уже начали ремонт.

— Как вам удалось найти квартиру?

— Родители Нины помогли.

— Ваша жена не служит у нас, нет?

— Нет. Она идеалистка и занимается искусством.

— А как она относится к вашей профессии?

— Ей не очень нравится. Она сомневается в том, что полиция вообще нужна. Мол, новая тирания. — Кассик иронически прибавил: — В конце концов, сторонники абсолютизма тоже вымирают. Ещё несколько лет, и…

— Вы думаете, Гитлер тоже был провидцем? — вдруг спросил Пирсон.

— Думаю, да. Конечно, не таким, как Джонс. Ну там сны, предчувствия, интуиция. Для него будущее тоже было неподвижным и определенным. И он слишком полагался на удачу. Думаю, и Джонс скоро поставит на свою удачу. Похоже, он начинает понимать, зачем он появился на свет.

Пирсон держал какую-то бумагу в руке, рассеянно барабаня по ней пальцами.

— А знаете, какая сумасшедшая мысль пришла мне в голову? Спуститься туда, где его держат, ну туда, в камеру, раскрыть ему пасть и забить в глотку такую пилюлю, чтоб его разорвало в клочки, а потом уже подумать, что делать дальше.

— Его нельзя убить, — сказал Кассик.

— Его можно убить. Но врасплох его не возьмешь, вот что. Убить Джонса — значит постоянно держать под контролем каждый его шаг, обложить его со всех сторон. У него целый год форы. Когда-нибудь же он умрет, ведь он тоже смертен. Гитлер же в конце концов умер. Но в свое время в Гитлера были направлены тысячи пуль и бомб, ему подсовывали яды, а он всё-таки ускользнул. Я займусь этим вплотную… я запру его в камеру и прикажу замуровать дверь. Хотя… у него на лице всегда написано, что дверь он все равно найдет.

— Вручить это лично, — обратился к посыльному Пирсон. — Вы знаете кому: вниз по лестнице, сорок пять-А. Где сидит эта высохшая мумия.

Посыльный козырнул, взял бумагу и рысью побежал прочь.

— Вы думаете, он сам верит всему, что тут наговорил? — поинтересовался Пирсон. — Про этих шлындов?

— Неизвестно. Но что-то в этом всё-таки есть. Само собой, они высадятся и на Земле, они ведь продвигаются без плана, вслепую.

— Ну да, — ответил Пирсон. — Один уже приземлился.

— Живой?

— Мертвый. Сейчас ведутся исследования. Скорей всего, мы ничего не узнаем, пока не прибудет следующий.

— Хоть что-нибудь о нем уже можно сказать?

— Почти ничего. Гигантский одноклеточный организм, среда обитания — пустое пространство. Передвигается пассивно, механизм передвижения пока неясен. Абсолютно безвреден. Амеба. Толщиной в двадцать футов. Покрыта грубой шкурой — она предохраняет от холода. Ничего похожего на злобного захватчика: эти забытые богом бедняги просто скитаются там и сям и сами не понимают, где они и что они.

— Чем они питаются?

— Ничем. Они просто живут, пока не помрут. Ни органов питания, ни пищеварения, ни выделения, ни размножения — ничего нет. Какие-то недоделанные.

— Странно.

— Очевидно, мы просто натолкнулись на какое-то стадо. Ну да, конечно, они начали падать. Будут шмякаться то здесь, то там, рассыпаться на куски, пачкать машины, расплющиваться. Засорять озера и реки. Они, конечно, нас ещё достанут! Станут шлепаться нам на голову, станут гнить. А скорей всего, лягут и спокойно все сдохнут. Изжарятся на солнце… Этот, кстати, погиб от жары, изжарился как сухарь. А тем временем мы что-нибудь придумаем.

— Особенно когда Джонс примется за дело.

— Не было бы Джонса, появился бы кто-нибудь другой. Ну да, Джонс способен на многое, в этом его преимущество. Он и стрельбу может вызвать, и все, что угодно.

— Эта бумага — приказ о его освобождении?

— Вы угадали, — сказал Пирсон. — Он освобожден. Пока мы не придумаем нового закона, он свободный человек. И может делать, что захочет.

Глава 6

Джонс стоял в крошечной, кругом выбеленной аскетической камере полицейского участка и полоскал рот специальным тоником доктора Шерифа. Тоник был противным и горьким. Он гонял его от щеки к щеке, задерживал на секунду в горле, а потом сплевывал в фарфоровую раковину умывальника.

За ним молча наблюдали двое полицейских в форме, стоя по обе стороны помещения. Джонс не обращал на них никакого внимания; всматриваясь в зеркало над раковиной, он тщательно причесался, потом протер большим пальцем зубы. Сегодня ему хотелось быть в форме: через час он собирался принять участие в важных событиях.

Он попытался вспомнить, что должно произойти сразу после этого. Он ожидал уведомления об освобождении — так, кажется. Это было так давно, прошел целый год, и подробности стерлись в памяти. Он смутно помнил, как вошел легавый, держа в руках какую-то бумагу. Да, именно так: это был приказ об освобождении. И сразу после этого — речь.

Он до сих пор помнил эту речь слово в слово, нет, он не забыл её. Вспоминая эту речь, он всегда ощущал досаду. Все те же слова, все те же жесты. Все это проделывалось механически… Избитые приемы — как искусственные цветы, высохшие и покрытые пылью, обветшавшие под удушливым покровом унылой старости.

А тем временем его захлестывала волна жизни.

Он был человеком, глаза которого видели настоящее, а тело пребывало в прошлом. Даже теперь, когда он стоял в этой обеззараженной, стерильной камере, разглядывая свою грязную одежду, приглаживая волосы и потирая десны, чувства его были далеко, совсем в ином мире, в мире, который плясал от избытка жизни, который ещё не успел постареть и обветшать. Много событий случилось за этот год. И пока он раздраженно скреб свой заросший подбородок, перебирал в голове старый хлам, волна, которая катилась вперед, в будущее, открывала перед ним всё новые мгновения, всё новые и волнующие события.

Волна будущего несла к его ногам самые диковинные ракушки.

Он в нетерпении подошел к двери и выглянул. Вот это уже было ему не по нутру, вот это вызывало у него отвращение. Время течет: течение его никак не ускорить. Оно тащится и тащится усталым слоновьим шагом. Никак нельзя заставить бежать быстрее это глухое чудовище. Через год он уже истощит свои силы, совершенно вымотается. Однако все это ещё будет. Нравится ему или нет — скорее, конечно, нет, — но он ещё раз переживет каждое мгновение, всем своим существом испытает все то, что раньше знал только разумом.

Так было всегда в его жизни. Всегда существовало несовпадение во времени, несовпадение его отдельных фаз. До девяти лет он думал, что каждый человек ощущает подобное повторение каждого осознанного мгновения. К девяти годам он уже прожил восемнадцать. Он совсем измучился, он чувствовал отвращение к жизни, он стал совершенным фаталистом. Через полгода он обнаружил, что он — единственный человек на Земле, который тащит на себе эту тяжесть. И с этого времени его смирение превратилось в яростное нетерпение.

Он родился 11 августа 1977 года в штате Колорадо. Все ещё шла война, хотя Средний Запад она так и не затронула. Городишко Грили, штат Колорадо, она не только не затронула, могло показаться, что никакой войны вообще и близко не было. Никакая война не может коснуться каждого городка, каждого человека. На ферме, принадлежащей их семье, все шло почти как обычно: вяло текли каждодневные будни, которым, казалось, не было дела до страданий человечества.

Первые воспоминания его были странными. Позднее он попытался распутать их. Вялым зародышем в чреве он уже воспринимал впечатления ещё не существующего для него мира. Скрюченный в раздутом животе матери, он замирает от страха, а вокруг него кружит непостижимая и яркая фантасмагория. Одновременно он дремал в каком-то черном промокшем мешке под ярким солнцем колорадской осени. Он познал страх собственного рождения задолго до того, как был зачат. К тому времени, когда зародышу исполнился месяц, травма рождения была уже в прошлом. А само это событие уже не имело для него никакого значения: когда он висел вниз головой в руке доктора, он уже прожил в этом мире целый год.

Все ломали головы, почему ребенок не кричит. И почему он так быстро всему учится.

Однажды он стал размышлять о своем действительном происхождении. Когда на самом деле, с какой точки началось его бытие? Плавая в чреве, он уже ясно понимал и чувствовал все, что с ним происходит. Как далеко уходят его воспоминания? За год до рождения он ещё не представлял из себя чего-то целого, он не был даже оплодотворен: элементы, которые впоследствии составляли его существо, ещё не сошлись вместе. И к тому времени, когда оплодотворенная яйцеклетка начала деление, видел и сознавал гораздо дальше момента собственного рождения: на три месяца вперед в жаркий, солнечный осенний день пыльного Колорадо.

Ему в конце концов надоело ломать голову над этой неразрешимой загадкой.

Ещё в раннем детстве он привык к такому двойному существованию и научился объединять два временных потока, хотя это было не так легко. Месяцами он осторожно и настойчиво пытался разобраться во всей этой сложной путанице дверей, мебели, стен. Через год он уже добрался до своей первой ложки пищи и капризно отверг давно позабытую материнскую грудь. Эта путаница привела к тому, что он едва не умер от голода; тогда его стали кормить насильно и опять же силой предотвратили его уход из жизни. Натурально, все решили, что он дебил. Ещё бы — ребенок, который ищет невидимые предметы, который пытается просунуть руку сквозь сплошную стенку детской кроватки…

Но в четыре года он уже говорил.

Воспоминания детства, усиленные двойным переживанием, никогда не покидали его. И одно из них настигло его теперь, в этой белоснежной, совершенно стерильной камере в полиции, когда он нетерпеливо ожидал документа об освобождении. Ему было девять с половиной, когда он впервые увидел взрыв водородной бомбы. Не то чтобы это была первая водородная бомба за всю войну, нет, эти бомбы десятками падали по всей Земле. Эта была первая, которая сумела пробить хитроумную систему обороны, прикрывавшую американскую глубинку: район между Скалистыми горами и Миссисипи. Бомба взорвалась в сотне миль от Грили. Радиоактивные частицы и пепел безостановочно выпадали в течение нескольких недель, заражая скот и уничтожая посевы. Из зоны вокруг эпицентра грузовики и автобусы без устали вывозили больных и покалеченных. А в ту сторону ехали колонны с военными строителями, чтобы установить ущерб, нанесенный взрывом, и окружить колючей проволокой гигантскую язву, пока она не будет обеззаражена…

По узкой грязной дороге мимо фермы Джонсов шла, казалось, бесконечная колонна карет «скорой помощи», перевозивших пораженных в больницы и госпитали, срочно выстроенные на окраине Денвера. В обратную сторону двигался поток необходимой помощи для тех, кто ещё оставался жить в пораженном районе. Как зачарованный, он стоял и смотрел на это движение. С утра до ночи не ослабевал поток автобусов, грузовиков, карет «скорой помощи», пешеходов, велосипедистов, с собаками, домашним скотом, овцами, курами — пестрая разноцветная масса, окруженная разнообразными звуками; мальчик вдруг услышал отдаленные стоны и взволнованно бросился в дом.

— Что там такое? — пронзительно кричал он, дико приплясывая вокруг матери.

Эдна Джонс, его мать, выпрямилась над стиркой. Она отбросила прядь прямых жидких волос со лба и сердито обернулась к мальчику: усталость и раздражение — больше ничего не выражало её серое, морщинистое лицо.

— Что ещё ты там болтаешь? — спросила она недовольным тоном.

— Машины! — кричал он, приплясывая у окна и показывая пальцем. — Ты видишь? Куда они едут? Что случилось?

За окном не было ничего, по крайней мере для неё: она не могла видеть того, что видел её сын.

Стремительно выскочив на улицу, он снова стал глядеть на колонну, причудливыми силуэтами в свете заходящего солнца пропадавшую за горизонтом. Они все шли и шли… но куда? Что там такое случилось? Он побежал на самый край фермы — дальше ему ходить запрещали. И вдруг ему преградила путь проволока, ржавая, перепутанная колючая проволока. Он почти видел лица людей, почти понимал боль, которую испытывали эти люди. Если бы только подойти поближе…

И в этот момент он очнулся. Только он один видел это шествие смерти. Все остальные, даже сами обреченные, не видели ничего. Он узнал там одно лицо, лицо старой миссис Лиззнер из Денвера. Да, она была там! И лица других людей, тех, которых он встречал в церкви. Все они были не чужие, все соседи, местные жители. Они составляли его окружение, его мир, сморщенный, высохший мир Среднего Запада.

На следующий день старенький, весь покрытый пылью «олдсмобиль» миссис Лиззнер подкатил к их ферме: она решила навестить его мать и выпить с ней чашку чая.

— Вы видели? — сразу закричал он ей. — Вы это видели?

Нет, она ничего не видела. И в то же время она была частью этого. Итак, сомнения больше не оставалось: без толку искать у других ответы на свои вопросы.

В десять лет он наконец сам понял, что к чему, когда и в самом деле взорвалась эта бомба. Миссис Лиззнер умерла, местность вокруг превратилась в пустыню. Эта единственная в своем роде катастрофа, никогда больше не повторявшаяся, не наблюдавшаяся ни раньше, ни потом, не оставляла ему никаких сомнений. То, что когда-то видел он один, теперь коснулось каждого. И эти два события, без сомнения, были связаны одно с другим.

Само собой, он никому ничего не сказал. Когда до него дошло, в чем тут дело, желание говорить об этом пропало.

Он больше не вернулся на ферму. Поняв, что он не такой, как все другие, он не захотел больше заниматься бессмысленным крестьянским трудом. Монотонная работа на ферме для него ещё и удваивалась, а это было совсем невыносимо. Пятнадцатилетним костлявым, вытянувшимся подростком, с какими-то своими тараканами в голове, он собрал все свои деньги (что-то около двухсот долларов) и уехал.

Окрестности Денвера с трудом приходили в себя после взрыва. Но он ничему не удивлялся. Год назад он уже предвидел это свое путешествие. Снова, и на этот раз непосредственно, он осматривал зияющий кратер, который оставила бомба, размышляя о тысячах людей, в один миг превратившихся в пепел. Потом он сел в автобус и уехал из Колорадо. Через три дня он уже бродил меж руин Питтсбурга.

Многие заводы здесь все ещё продолжали работать. Под землей громыхали кузницы. Но Джонсу на все на это было наплевать, и он продолжил свое путешествие пешком, милю за милей шагая мимо дымящихся развалин и груд искореженного металла — когда-то здесь был крупнейший в мире промышленный центр. Все ещё действовали законы военного времени, часто попадались патрули, то и дело останавливающие его для проверки документов.

Когда ему уже было пятнадцать плюс три месяца, он попал-таки в руки компетентных органов; его допросили, сняли отпечатки пальцев и приставили к делу. Его отправили в трудовой батальон, и хоть противно все это было, но он ведь знал, что именно так и случится. Несколько месяцев подряд вместе с другими он с мрачной яростью голыми руками таскал камни, очищая город от развалин, — других средств или каких-нибудь инструментов почти не было. К концу года прибыла техника, и работу вручную прекратили. Он возмужал и окреп и сильно поумнел. И когда ему вручили автомат и отправили на трещавший по швам фронт, война кончилась.

Все это он предвидел. Он смылся из своей части, первому попавшемуся загнал свой автомат за хороший обед и выбросил военную форму. Через день он уже тащился по той самой дороге, с которой начал путешествие; он шел пешком, на нем были джинсы и рваная футболка, за спиной мешок; он пробирался через хаос развалин, оставшихся от войны, созерцая этот новый мир, превратившийся в пустыню.

Почти семнадцать лет его двойная жизнь проходила совершенно бесцельно. Тяжким, мертвым грузом давила на него эта жизнь. Ему и в голову не приходило, что он может как-то использовать свой дар. Он нес его как крест, ни о чем не задумываясь. Жизнь — тяжелая штука, а для него она была тяжелей вдвойне. Ну что тут хорошего, если знаешь, что тебе не избежать несчастий, которые постигнут тебя через год. Если бы миссис Лиззнер могла видеть, как её останки везут по дороге, ей бы от этого легче не стало.

Нужно было, чтоб кто-нибудь научил его извлекать из своего таланта пользу, чтоб кто-нибудь показал ему, как его можно применить в этой жизни. Таким человеком оказался толстый, вечно потный торговец, одетый в розовую полосатую рубашку и лимонного цвета штаны, владелец потрепанного «бьюика». На заднем сиденье его машины кучами громоздились хрупкие коричневые коробки. Сгорбившись от усталости, Джонс шагал по пыльной обочине, когда возле него с ворчанием остановился «бьюик». Садившийся в эту машину ещё год назад Джонс и не обернулся. Сдернув мешок со спины, он молча уселся рядом с водителем.

— Не слышу благодарности, — обиженно пробормотал Хиндшоу, трогая. — Может, хочешь пройтись пешком?

Джонс откинулся на изодранную обивку сиденья и затих. Он знал, что будет дальше: Хиндшоу и не собирался его высаживать. Хиндшоу очень хотелось поболтать с кем-нибудь. Он любил поболтать. Из этой болтовни юноша узнал для себя немало ценного.

— Куда едем? — спросил любопытный Хиндшоу.

В зубах у него торчал мокрый огрызок сигары. Пальцы элегантно вертели баранку. Заплывшие жиром глазки, казалось, могли перехитрить весь мир. Пятна от пива давно лишили рубашку её естественного цвета. Это был неряшливый, беспечный, насквозь порочный тип, весь пропахший потом и дорожной пылью. И ещё он был великим мечтателем и отпетым мошенником вдобавок.

— Никуда, — сказал Джонс с обычным для него угрюмым безразличием. За двенадцать месяцев этот вопрос ему порядком надоел.

— Держу пари, куда-то ты всё-таки направляешься.

И вот тут случилось это самое. Слова, действия, которые имели место по периметру движущейся волны, замерли. Год назад измученный мальчишка бездумно произнес какую-то грубость. У него было достаточно времени, чтобы собрать приличный урожай с того, что из этого выросло.

— Я вот тоже знаю, куда едешь ты.

— Ну и куда? — весь вспыхнув, отпарировал Хиндшоу (он ехал в местечко неподалеку, с дурной репутацией, а этот район все ещё был на военном положении).

Джонс спокойно стал отвечать.

— Откуда тебе известно? — хрипло спросил Хиндшоу, прерывая подробный рассказ Джонса о его собственной предстоящей деятельности. — Откуда ты набрался таких слов, проклятый щенок? — заорал он испуганно и весь побелев. — Кто ты такой, чёрт подери, ты что, читаешь чужие мысли?

— Нет, — ответил Джонс. — Просто я тоже еду туда с тобой.

Эти слова отрезвили Хиндшоу. Несколько минут он не мог раскрыть рта; присутствие духа совсем покинуло его; он вцепился в баранку и только пристально глядел на изрытую ямами, разбитую дорогу. То здесь, то там по обеим сторонам попадались брошенные коробки домов. Это были окрестности Сент-Луиса; после успешного обстрела советскими снарядами с бактериологическими наполнителями все люди отсюда были эвакуированы. Местные жители до сих пор ещё работали в трудовых лагерях, восстанавливая жизненно важные объекты: в первую очередь промышленные и сельскохозяйственные предприятия.

Конечно, Хиндшоу был напуган, но жадность, вторая его натура, пробудила в нем дикое любопытство. Он из чего угодно мог извлечь для себя выгоду. Бог знает, чего он только не повидал в жизни. И он осторожно продолжил:

— И тебе известно, что в этих коробках, — он ткнул пальцем в сторону заднего сиденья, — попробуй угадать с трех раз.

Но не в природе Джонса было угадывать.

— Магнитные пояса, — не моргнув глазом ответил он. — Пятьдесят долларов за штуку, сорок — оптом, от десяти и выше. Гарантируют безопасность от токсической радиоактивности и бактериологического заражения, если нет — деньги назад.

Взволнованно облизнув губы, Хиндшоу спросил:

— Может, мы с тобой раньше встречались? Где-нибудь под Чикаго? И я говорил тебе об этом?

— И ты ещё попытаешься втюхать мне один. Когда остановимся набрать воды.

Хиндшоу вовсе не собирался останавливаться, он и так опаздывал.

— Воды? — промямлил он. — Какой воды? Ты что, хочешь пить?

— Радиатор течет.

— Откуда ты знаешь?

— Через пятнадцать минут… — Джонс стал соображать — он уже забыл, через сколько точно. — Или где-то через полчаса загорится вот эта лампочка, температура. И ты обязательно остановишься. Воду найдем в заброшенном колодце.

— И тебе все это известно?

— Да, мне все это известно. — Джонс раздраженно оторвал висевшую полоску изодранной обшивки сиденья. — Стал бы я говорить.

Хиндшоу не произнес ни слова. Он молча крутил баранку; прошло минут двадцать, как вдруг загорелась лампочка температуры, и он быстро съехал на обочину.

В полной тишине раздавался только жалобный свист радиатора. Несколько струек дыма от перегретого масла спиралями поднимались вверх из отверстия на капоте.

— Так, — пробормотал Хиндшоу дрожащим голосом, нащупывая дверную ручку. — Пойдем посмотрим? Так где, ты говоришь, колодец?

Джонсу не нужно было искать, он прямо пошел к колодцу. Он был погребен под кучей камня, кирпича и досок — когда-то здесь стоял амбар. Вдвоем они опустили ржавую бадью. Через десять минут Хиндшоу уже открывал бутылки с теплым пивом и объяснял, как действуют его магнитные пояса.

Пока он расхваливал свой товар, в его мозгу одна за другой с бешеной скоростью проносились разные мысли. Да-да, в этом что-то есть. Он кое-что слышал про мутантов и даже встречал их. Большинство — отвратительные уроды, бесформенные чудовища. По приказу властей многих методично уничтожали. Но здесь другое дело, здесь было что-то совсем уж странное. Тот, кто может убрать из своей жизни случайности, кто способен уверенно пробираться сквозь путаницу догадок и предположений…

Потому-то и был Хиндшоу хорошим торговцем — он хорошо угадывал. Но бывало, что и он ошибался и неверно оценивал ситуацию. А этот юнец — ого-го! И они поняли друг друга. Хиндшоу был поражен и очарован. Джонс — высокомерен.

— У тебя много денег? — неожиданно спросил Хиндшоу, прервав самого себя на полуслове. С видом прожженного пройдохи он предположил: — Да у тебя небось за душой нет и пятидесяти баксов. Эти пояса тебе не по карману.

— Да есть у меня пятьдесят баксов, — сказал Джонс, — но на этой дешевке меня не проведешь.

Хиндшоу чуть не задохнулся от негодования: за годы охоты среди доверчивых деревенских жителей, ставших за время войны ещё более запуганными и суеверными, он и сам стал верить тому, что им врал.

— Что ты сказал? — начал было он, но когда Джонс растолковал ему, что именно он имеет в виду, старый жулик заткнулся.

— Ну да, — растерянно сказал Хиндшоу, когда Джонс закончил свою короткую и энергичную речь. — Ты ещё такой юнец… и ты не боишься говорить то, что думаешь?

— А чего мне бояться?

Хиндшоу сказал с расстановкой:

— Что кто-то подсчитает как-нибудь на полу твои прекрасные зубы. Что кто-то может подумать, что ты слишком умный… возьмет и обидится.

— Только не ты, — сказал ему на это Джонс. — Ты и пальцем меня не тронешь.

— Это почему же?

— Ты же собираешься предложить мне вступить в долю. Твои пояса и опыт, мои способности. Пополам.

— Пояса? Ты хочешь продавать со мной пояса?

— Нет, — ответил Джонс. — Это ты хочешь. А я плевать хотел на твои пояса. Мы станем бросать кости.

Хиндшоу совсем растерялся:

— Не понял?

— Играть. Бросать кости. На бабки.

— Я ничего не понимаю в азартных играх. — Хиндшоу заподозрил что-то нечистое. — Ты уверен, что тут все нормально? Что у нас все, чёрт побери, получится?

Джонс не стал отвечать. Он просто продолжил:

— В этом курятнике где-то через месяц мы откроем дело. Ты станешь получать почти все — мне не это нужно. Потом мы разойдемся. Ты попытаешься меня удержать, тогда я сдам все заведение властям, военной полиции. Девочек отправят в лагерь, тебя посадят.

Хиндшоу испуганно раскрыл рот:

— Ах ты сука, да какие с тобой могут быть дела?

Он схватил бутылку с пивом и шмякнул её о стену; донышко разлетелось вдребезги, и рука его судорожно сжала «розочку», с острых краев которой капала влажная желтая пена. Он был на грани истерики — какой-то мальчишка смеет с ним так разговаривать!

— Чокнутый! — заорал он и инстинктивно выставил, защищаясь, «розочку» перед собой.

— Чокнутый? — удивился Джонс. — Это почему это?

Хиндшоу замахал руками. Холодный пот тек по его лицу прямо за открытый ворот.

— И ты ещё спрашиваешь? Сидишь тут и спокойно рассказываешь, как меня посадишь?

— Но это правда.

Отбросив разбитую бутылку, Хиндшоу в бешенстве схватил мальчишку за грудки.

— Ты что, кроме своей правды, ничего больше не знаешь? — в отчаянии прорычал он.

Нет, он и в самом деле ничего больше не знал. Откуда? Он не делал предположений, он не ошибался, понятия не имел, что такое ложь. Он просто знал, и знал наверняка.

— Можешь отказаться, — пожал он плечами. Он уже потерял интерес к судьбе этого жирного торгаша. В конце концов, все это было так давно. — Делай что хочешь.

Отчаянно тряся мальчишку, Хиндшоу простонал:

— Я влип, и ты это знаешь. Ты знаешь, что у меня нет выбора. Ведь тебе это хорошо известно!

— Ни у кого нет выбора, — задумчиво и сурово сказал Джонс. — Ни у меня, ни у тебя — ни у кого. Мы все тащим это ярмо, как скот. Как рабы.

Хиндшоу медленно отпустил мальчишку. Вид у него был жалкий.

— Но почему? — запротестовал он, воздев к небу свои толстые руки.

— Не знаю. Не могу тебе сказать, пока. — Джонс спокойно допил свое пиво и швырнул бутылку в заросли сухих кустов на краю дороги. За год кусты подросли на шесть футов. — Пошли, мне интересно, что там внутри этого сарая. Я там ещё не был.

В стерильно чистую камеру вошел посыльный. Он козырнул охранникам и протянул бумаги Джонса.

— Хорошо, — сказал один из охранников и кивнул Джонсу: — Пошли.

Ожидание кончилось. Он уходит. Джонс, ликуя, последовал за позвякивающим при ходьбе человеком в униформе. Охранник вел его по коридору, залитому желтым светом, через ряд шлюзов с магнитными запорами. Открылась последняя дверь, и за ней он увидел спускающиеся вниз ступени, которые терялись в холодной ночной темноте. По ним разгуливал угрюмый ветер, который тут же стал дергать Джонса за рукава рубашки. Над головой на черном небе мерцали холодные звезды.

Он вышел из здания полиции.

Лестница вела прямо на широкую бетонную дорогу. В нескольких ярдах от обочины, на другой стороне, холодно поблескивала металлом тяжелая влажная машина. Охранник подвел его к ней, открыл перед ним дверь и потом скользнул вслед за ним на сиденье рядом. Шофер включил фары, и машина выехала на дорогу.

Они ехали с полчаса. Когда впереди показались неяркие огни небольшого города, тяжелая машина съехала с разбитой неровной дороги на обочину. Она остановилась среди развалин, заросших сорняками. Дверь перед Джонсом открылась, и ему жестом приказали выходить. Охранник, не говоря ни слова, уселся обратно, хлопнул дверцей, и машина с ревом умчалась, оставив Джонса одного.

Он пошел в сторону огней. Сначала ему попалась полуразрушенная бензоколонка. Потом придорожная таверна, бар, закрытая бакалейная лавка и аптека. И наконец огромная, обшарпанная гостиница.

Несколько человек слонялось в вестибюле, главным образом старики: они курили, равнодушно чего-то ожидая, и в пустых их глазах не было ни лучика надежды. Джонс прошел между ними к телефонной будке возле стойки. Выудив из кармана двухдолларовик, он быстро набрал номер.

— Я в Лаурел Хайте, — сказал он тому, кто снял трубку на другом конце провода. — Приезжай за мной.

Потом стал беспокойно бродить по вестибюлю, глядя сквозь засиженное мухами окно на темную дорогу.

Они все будут выжидать, а ему так не терпится начать наконец. Сначала будет речь, потом вопросы, но для него это все просто правила игры; он давно уже знает, что его условия будут приняты без особой охоты и даже враждебно. Они будут протестовать, но в конце концов все сдадутся: сначала издатель, потом генерал Пацек, а потом и миссис Уайнсток, чье состояние поможет организовать место для собраний и кто станет финансировать саму организацию.

Название ему понравилось. Они станут звать себя «Объединенными патриотами». Его предложит Тиллмэн, крупный промышленник, а легализацию уже провел Дэвид Салливэн, член муниципального совета из Нью-Йорка. Все готово, и все обещает идти точно по плану.

Перед гостиницей появился изящный остроносый флайер. Он осторожно опустился, повис у бордюрного камня ограды, щелкнул замок, и крышка кабины заскользила назад. Джонс торопливо шагнул через порог в холодную темноту. Он подошел к флайеру и нащупал вход.

— Вовремя, — сказал он сидящим во мраке кабины людям. — Все собрались?

— Все до одного, — послышался ответ. — Все в сборе и готовы вас слушать. Вы застегнули ремни?

Он пристегнулся. Крышка кабины скользнула на место, вновь щелкнул замок. Через мгновение остроносая машина взмыла в небо. Она взяла курс на Монтану. Джонс вышел на свою прямую дорогу.

Глава 7

На доске объявлений в помещении почты под толстым стеклом среди плакатов о беглых фальшивомонетчиках и ракетной почте висел большой белый квадрат с жирно отпечатанными буквами:

УВЕДОМЛЕНИЕ ГРАЖДАНАМ!

ЗАПРЕЩАЕТСЯ НАНОСИТЬ ВРЕД

ОДНОКЛЕТОЧНЫМ МИГРАНТАМ

Настоящим уведомляется, что межпланетные мигрирующие простейшие, называемые шлындами, особым указом Федерального правительства отнесены к категории существ, находящихся под охраной государства. В соответствии с этим указом запрещается чинить им какое-либо зло, наносить вред или увечья, истреблять, или причинять страдания, или подвергать иному обращению, имеющему целью нанесение раны или убийство. Государственный закон за № 30d954A гласит, что любой человек или группа людей, замеченные в нанесений таковых действий особям класса межпланетных одноклеточных мигрантов, называемых шлындами, подлежат наказанию штрафом до ста девяноста тысяч долларов по курсу Западного блока и/или содержанию в лагере усиленного режима на срок до двенадцати лет. Согласно с настоящим указом Департамент здравоохранения при Федеральном правительстве установил, что одноклеточные мигранты, называемые шлындами, являются безвредными, недоразвитыми одноклеточными организмами, неспособными нанести вред ни человеческому здоровью, ни его собственности, и умирают естественной смертью при нормальной температуре земной поверхности. Уведомляется далее, что любой, кто стал свидетелем описанных выше действий, наносящих вред одноклеточным мигрантам, называемым шлындами, и донесший об этом властям, будет вознагражден суммой в десять тысяч долларов по курсу Западного блока.

7 октября 2002 года

Большинство объявлений о фальшивомонетчиках и ракетной почте пожелтели, обтрепались от времени, были засижены мухами. А этот плакат оставался новеньким до конца: примерно через три часа после того, как его повесили, стекло было вынуто, а плакат снят. Его изорвали на клочки и выбросили. А стекло вставили обратно.

Впереди толпы шел рыжий одноглазый человек. Этим он и отличался от таких же, как он, широкоплечих работяг, ведущих за собой толпы… Как только он на мгновение появился в лунном свете, стала видна повязка на рукаве; правая рука его сжимала полевой радиотелефон.

Толпа вообще-то не была толпой в точном смысле этого слова. Скорее она была строго организованной колонной решительных людей. И только позади беспорядочно, без всякой дисциплины шла уже сама толпа, состоящая из школьников, девиц в белых шортах, детей на велосипедах, рабочих возрастом за тридцать, домохозяек со злыми лицами, собак и нескольких стариков, съежившихся от холода. Она ни во что не вмешивалась и держалась в стороне; все дело закручивали эти решительные дяденьки, повиновавшиеся каждому слову рыжего.

— Следующее здание, — шипела рация, словно голос говорящего был опутан паутиной. — Мне отлично видно! Будьте внимательны: нас собираются встретить!

Наверху, прямо над своей жертвой, вращал винтами разведчик. Сама жертва лежала на крыше давно заброшенного пакгауза. Она была совершенно не видна снизу; неизвестно, сколько она пролежала там, высыхая и трескаясь на горячем солнце и выделяя холодную влагу долгими ночами. Её только что обнаружили во время дежурного облета города.

Он был большой.

— Чёрт подери, — заверещала рация, когда разведчик осторожно опустился пониже. — Да ему, наверное, лет тыщу. Он здоровый, как футбольное поле, старый чёрт.

Рыжий ничего не ответил; он разглядывал пакгауз в поисках пожарной лестницы. Наконец он её нашел: конец её обрывался в десяти футах над мостовой.

— Тащи сюда вон те ящики, — приказал он одному из подчиненных. — Пустые ящики, вон в том проходе.

От отряда отделилось двое; передав свои фонари стоявшим позади, они рысью побежали через улицу. Было уже поздно, далеко за полночь. Фабричный район в Омаха Фоллс выглядел пустым и зловещим. Слышно было, как где-то далеко урчит мотор машины. Время от времени в напряженно наблюдавшей толпе раздавался кашель, глухое бормотание. Никто не повышал голоса; все сосредоточенно, как зачарованные, почти с религиозным благоговением и страхом наблюдали, как двое таскали пустые ящики и ставили их один на другой под лестницей. Потом рыжий вскарабкался на них, подпрыгнул и ухватился за нижнюю перекладину и подтянулся.

— Полезай, как раз на него выйдешь, — заверещала рация в руках одного из подчиненных. — И осторожней там, на крыше… он лежит на самом краю.

— Он живой? — крикнул рыжий, которому на минутку передали рацию.

— Похоже. Он шевелится, правда еле-еле.

Кивнув, рыжий подхватил десятигаллоновую канистру с бензином и стал карабкаться наверх. Металл лестницы казался влажным под его сильными пальцами. Ворча что-то себе под нос, он миновал второй этаж, зияющие отверстия, когда-то служившие окнами, сквозь которые были видны смутные очертания какого-то военного оборудования, давно проржавевшего и никому не нужного. Наконец он почти добрался. Остановившись, он помедлил немного, переводя дыхание и осматриваясь. Он поравнялся с краем крыши. Ноздри его почуяли слабый, но едкий запах шлында — так хорошо известный ему аромат высыхающего мяса. С большой предосторожностью он поднялся ещё на одну ступеньку и теперь уже очень хорошо видел его.

Этот шлынд был самым большим из всех, которые ему попадались. Он лежал поперек крыши пакгауза, тело его было покрыто толстыми складками. Один край свободно свисал с крыши, и если бы рыжий захотел, то мог бы до него дотронуться. Но нет, такого желания он не испытывал. Он даже, наоборот, испугался и невольно отпрянул от неожиданности. Даже смотреть на них он не мог без отвращения — но что поделаешь, надо. Бывало, что надо было даже трогать их; а как-то раз в недобрый час, будь оно неладно, он поскользнулся и упал на одного из них и чуть вообще не утонул в дрожащей массе протоплазмы.

— Как он выглядит? — крикнул человек снизу.

— Прекрасно.

— Большой?

— Очень.

Искусно балансируя на краю, он вытянул шею и присмотрелся внимательно. Шлынд был явно старым, какого-то мутно — желтого цвета: жидкие его выделения потемнели и обесцветили покрытую асфальтом крышу. Похоже, он сильно похудел: каждая складка была в дюйм толщиной. Чудовище, неизвестно откуда взявшееся, чуждая форма жизни, свалившаяся с неба на крышу этого склада. Тошнота подступила к горлу так, что он чуть не блеванул. Отвернувшись, он наклонился и нащупал крышку баллона с бензином.

Он уже разбрызгал бензин по крыше и зажег спичку, когда прямо на крышу, чуть не задев разведчика, с воем стал опускаться первый полицейский вертолет.

Толпа рассеялась, разведчик поспешно удрал. Стоя в тени, рыжебородый убедился, что огонь уже не потушить. Тщетно выпустив струю пены, пожарный вертолет отлетел в сторону. Он помедлил, потом опустился ниже уровня крыши и попытался остановить распространение огня вниз. Сам шлынд уже погиб. Лишь раз по трупу прошла дрожь, и горящие куски кадавра дождем посыпались на мостовую. Он быстро свернулся, сморщился, пустил какую-то жидкость и превратился в совсем уж какой-то бесформенный комок. По улице запрыгал пронзительный, высокий визг: это жизненный сок шлында слепо протестовал против пожирающего его огня. Потом оставшаяся ткань обуглилась и распалась на дымящиеся куски. Пожарный вертолет поднялся повыше, выпустил несколько бесполезных струй и улетел.

— Готово, — сказал рыжий в рацию. Он ощущал глубокое и прочное удовлетворение от сознания, что это лично он, вот этими руками убил это чудовище. — Теперь можно уходить!

Глава 8

На ярко освещенной сцене спектакль был в разгаре. Разряженные фигуры громко распевали песни и суетливо бегали по сцене. Декорации весело сверкали: маленький светящийся квадрат разрезал дальний угол зала. Третий акт подходил к концу. Вот уже все персонажи вышли на сцену. С бесконечным старанием каждый выводил свою партию. Оркестр в яме — классический оркестр, как и полагается, — играл что есть мочи.

Господствовал голос, принадлежавший немолодой, неуклюже двигающейся по сцене фигуре Гаэтано Табелли, давно пережившего свои лучшие годы и все же до сих пор не утратившего блеска актера и певца. Близорукий, с раскрасневшимся лицом, легендарный Табелли ковылял по сцене, резкие черты его выражали то смущение, то замешательство, когда он нелепо пытался пробраться сквозь путаницу теней, составлявших мир Бомарше. Щурясь сквозь очки, Табелли в упор рассматривал своих партнеров, потрясая всех своим глубоким, бесцеремонным и ярким басовым баритоном. Но величайшего Дона Бартоло там и не бывало. Да и не могло быть. Это представление, эта непревзойденная вершина оперного искусства, драматургии и совершеннейшего вокального мастерства, навсегда теперь оставалось неизменной и застывшей формой. Табелли умер ещё лет десять тому. А яркие фигуры на сцене были роботы, точные копии оригиналов.

И тем не менее спектакль был очень даже убедительным. Удобно откинувшись в глубоком кресле, Кассик с огромным удовольствием смотрел на сцену. Он всегда без ума был от «Женитьбы Фигаро». Он видел Табелли много раз, и эта роль, исполненная великим артистом с тончайшим вкусом, никогда не надоедала ему. Он любовался яркими костюмами, плавным течением лирической мелодии, хором с накрашенными щеками, который единственно что и умел, так только распевать приятные интерлюдии. Музыка, фантасмагория цвета постепенно привели его в полудремотное состояние. Почти грезя, он с наслаждением наблюдал за тем, что происходит на сцене.

Но вдруг словно что-то толкнуло его.

Он очнулся и выпрямился. Возле него сидела Нина и тоже с восхищением смотрела спектакль; лицо её было безмятежно. Не успев осознать, что он делает, Кассик незаметно встал.

Заморгав, Нина очнулась от своего забытья.

— Что случилось? — испуганно шепнула она. Он приложил палец к губам, встал и начал протискиваться вдоль ряда к проходу. Выбравшись, он немного помедлил в конце прохода, в последний раз бросив взгляд на сцену.

Беспокойное чувство не покидало его даже здесь, на этом расстоянии. Он прошел мимо застывших швейцаров и вышел в фойе. Здесь, под сводом зала, застланного коврами, где все ещё пахло сигарным дымом и дорогими духами, он остановился и закурил.

В пустом фойе он был один, никого больше не было. Позади через полуоткрытые двери доносились звуки, голоса, волнующая музыка Венского симфонического оркестра. Ощущая какое-то неясное раздражение, он крадучись прошелся по залу. Беспокойство не покидало его. Его не могло отогнать даже недовольное лицо Нины. Он уже однажды видел такое выражение на её лице и знал, что оно означает. Потом обязательно последует объяснение. Одна эта мысль заставила его содрогнуться.

Ну что он ей скажет?

За стеной фойе оперного театра стыла безлюдная ночная улица. Напротив чернели окна пустых офисов, закрытых на выходные. Вход в один из них был освещен тускло мерцающей лампой. Всюду валялись кучи мусора, нанесенного сюда ночным ветром. Обрывки плакатов, газет, всевозможные городские отбросы. Даже оттуда, где он стоял, отделенный от улицы толстым пуленепробиваемым стеклом дверей, сбегающим вниз пролетом бетонных ступеней, широким тротуаром и, наконец, самой улицей, Кассик мог разобрать буквы на изорванном плакате.

ПАТРИО

массовый ми

щиты ро

ДЖОНС ПРИЗЫ

граждан со

Разорванный пополам плакат едва заметно колебался на ветру. Но на каждый такой плакат, сорванный полицией, тысячи других висели на стенах, дверях ресторанов, витринах, барах, туалетах, бензоколонках, школах, офисах, частных домах. Сумасшедший пастух со своим стадом… и запах горящего бензина.

Лишь когда раздались наконец громовые аплодисменты, Кассик взял себя в руки. Вот первые возбужденные зрители стали стремительно выходить из распахнутых дверей; сбоку вышли швейцары и застыли, придерживая створки. Потом повалила толпа: смеясь и разговаривая, кутаясь в меха, хорошо одетые дамы в сопровождении мужчин заполнили фойе, рассыпались по залу, словно упавшие со звоном драгоценности. По широким ступеням спускались зрители, одетые менее изысканно. Ещё мгновение, и Кассик был плотно окружен болтающей, шепчущейся, назойливо жестикулирующей толпой.

Скоро к нему протолкалась Нина.

— Привет, — сказал он, чувствуя себя очень неловко.

— Что случилось? — спросила Нина взволнованно и немного сердито. — Тебе что-то не понравилось?

— Извини, — сказал он в ответ — вряд ли она поймет, если станешь ей объяснять. — Декорация последнего акта мне кое о чем напомнила. Что-то гнетущее, страшное, словно кто-то крадется в темноте.

Реакция Нины была мгновенной:

— Работу, да? Тюрьмы, полицейских, что-нибудь ещё в этом роде? — Её голос напрягся, стал резким, и в нем зазвучали осуждающие нотки. — А может, это говорит нечистая совесть?

Он вспыхнул.

— Нет, не то, не совсем то. — Видимо, он произнес это слишком громко: несколько человек вокруг с любопытством оглянулись. Кассик сердито стиснул зубы и сунул руки глубоко в карманы. — Поговорим об этом в другой раз.

— Хорошо, — живо ответила Нина, сверкая белоснежной улыбкой. — Никаких сцен сегодня.

Она ловко повернулась на каблуках, оглядывая стоящих кучками людей. Тонкая морщинка на лбу говорила о том, что она все ещё расстроена. Но ссора, видимо, откладывалась.

— Прости меня, — запинаясь, повторил Кассик. — Это все из-за этих проклятых событий. Темная сцена мне про них напомнила. Я всегда забываю, что вся эта сцена происходит ночью.

— Ну ладно, оставь, — ответила Нина, не желая продолжать эту тему. Её острые ногти впились в его руку. — Который час? Уже есть двенадцать?

Он посмотрел на часы:

— Немного больше.

Нахмурившись, Нина пристально вглядывалась в темноту улицы за стеклом. На стоянке то и дело появлялись машины такси, брали пассажиров и тут же исчезали.

— Может, мы разминулись? Как ты думаешь, он стал бы нас ждать? Мне показалось, я его только что видела, когда выходила.

— А разве мы не дома встречаемся? — Он почему-то не мог вообразить Каминского на опере Моцарта: этот круглолицый, вечно встревоженный человек с пышными усами, казалось, жил в другом столетии.

— Нет, милый, — терпеливо сказала Нина. — Мы встречаемся здесь, неужели ты не помнишь? Ну да, ты, как обычно, думал о чем-то другом. Мы договорились, что подождем его здесь, он ведь не знает, где мы живем.

Толпа потекла из дверей фойе на улицу. Порывы холодного ночного воздуха проникали внутрь; мужчины поднимали воротники пальто, женщины кутались в меха. Давешний запах духов и сигарного дыма быстро исчезал, по мере того как враждебная пустота внешнего мира заполняла пространство фойе.

— Наша маленькая уютная вселенная рушится, — меланхолично заметил Кассик. — Наступает настоящая жизнь.

— Ну и ну, — не слушая его, сказала Нина, критически разглядывая окружающих женщин. — Посмотри, что напялила на себя эта девица. Вон там, в голубом.

Пока Кассик отыскивал её глазами, сквозь толпу к ним протолкалась знакомая фигура.

— Привет, — сказал Каминский, как только добрался до них. — Простите, опоздал. Я забыл все на свете.

Выглядел Макс Каминский ужасно. Кассик уже несколько месяцев не видел своего бывшего Политического Наставника. Изможденный и сгорбленный, Каминский глядел на него налитыми кровью глазами, вокруг которых синели широкие круги. Когда он протянул руку, она дрожала. Под мышкой торчал объемистый, завернутый в коричневую бумагу пакет. Слегка кивнув Нине, он пробормотал:

— Здравствуй, Нина. Рад тебя видеть, — и тут же забыл о её существовании.

— Вы не были на представлении, — заметила Нина, с отвращением глядя на его измятый костюм и на неопрятный пакет.

— Нет, я не пошел. — Рука Каминского была влажной и липкой; он неловко отдернул её и неуклюже стоял, с усилием пытаясь сосредоточиться. — Я не могу высидеть, если это долго. Ну как, пошли?

— Конечно, — сказала Нина ледяным голосом — её испуг быстро сменился открытой антипатией.

Каминский, похоже, проработал две смены подряд по пятнадцать часов: утомление и нервное истощение сочились из каждой поры его ссутулившегося тела.

— Что это у вас? — показала она на пакет.

— Я вам попозже покажу, — уклончиво ответил Каминский и ещё крепче прижал к себе пакет.

— Тогда пошли, — живо сказала Нина и взяла мужа под руку. — Куда мы идем?

— К этой девочке, — бормотал Каминский, едва волоча за ними ноги. — Нам пришлось подобрать её. Вы её не знаете. Я забыл вам рассказать. Очень славная. Это навсегда сделает из нас честных людей. — Он попытался засмеяться, но смех его был больше похож на предсмертный хрип. — И не просите, чтобы я вас познакомил, — я не знаю, как её теперь зовут. Я обнаружил её в одном из внешних офисов.

Тогда Нина твердо заявила:

— Сначала я бы хотела зайти домой, надо посмотреть, как там Джеки.

— Джеки? — Каминский, семенящий по бетонной лестнице позади, был явно озадачен.

— Наш сын, — холодно ответила Нина.

— Ну да, ну да, — согласился Каминский. — У вас ребенок. Я никогда его не видел. — Его голос словно волочился за ним, как хвост. — С этой работой я просто не знаю, где я и что я.

— Сейчас вы с нами, — сказала Нина, остановившись у края тротуара. В её напряженной позе читалось недовольство; сложив руки, она застыла, поджидая такси. — Вы уверены, что способны ещё на что-то? Похоже, вы уже получили свое от этого праздника жизни.

— Перестань, — резко сказал Кассик.

Появилось такси, и Нина осторожно скользнула внутрь. Мужчины последовали за ней, и такси немедленно взмыло в небо. Внизу мерцали и искрились огни Детройта, как равномерно рассеянные звезды на рукотворном небосводе. Свежий ночной воздух просачивался в кабину, и этот резкий и живительный сквозняк освежил голову Кассика. Даже Каминский, казалось, слегка очухался.

— Мы с вашим мужем в последнее время не очень ладили, — произнес он запоздалое извинение. — Вы, наверно, заметили.

Нина молча кивнула.

— Мы с ним как-то отдалились друг от друга. — Его лицо исказилось. — Думаете, легко видеть, как все, что тебе близко, разваливается на куски? Кирпичик за кирпичиком.

— Что графики, ползут вверх? — спросил Кассик.

— Круто вверх. В каждом регионе, во всех слоях общества. Он достает каждого… и вверху, и внизу. Ну как, чёрт побери, мы можем это пресечь? По всему свету на каждом углу пылают костры из бензина.

Нина задумчиво спросила:

— И это вас удивляет?

— Это противоречит закону, — резко ответил Каминский, рассердившись, как ребенок. — У них нет никакого права убивать этих несчастных.

Тонкие подведенные брови женщины взметнулись.

— Вас и в самом деле волнует судьба этих… опухолей?

— Нет, — твердо сказал Каминский. — Конечно нет. По мне, так пусть хоть все они попадают на солнце. И он так считает. Так или иначе, всем наплевать на этих шлындов.

— Странно, — сказала Нина четко поставленным голосом. — Миллионы по всей земле возмущены, даже нарушают закон, чтобы высказать свое возмущение, а вы говорите, что всем наплевать.

— Никто так не считает, — сказал Каминский, совершенно теряя смысл того, что он говорит. — Одним дуракам не наплевать, и идиот Джонс прекрасно понимает, и мы это знаем, что шлынды для него — средство, а вовсе не цель. Они лишь предлог, это — символ, это — знамя. Мы все играем в какую-то игру, в какую-то большую и сложную игру. — Он пробормотал устало: — Боже, как я ненавижу все это.

— Ну тогда, — спокойно сказала Нина, — бросьте все это и не играйте.

Каминский задумался.

— Может, вы и правы. Иногда я так и думаю, особенно когда совершенно вымотался, закопался под этими графиками и докладами. Это мысль.

— Пускай себе жгут шлындов, — сказал Кассик, — ну сожгут они всех, а дальше-то что? На этом все и кончится?

— Нет, — неохотно ответил Каминский. — Ну конечно нет. Вот тогда-то и начнется самое главное. Потому что не в шлындах тут дело. К нам-то их прилетело мизерное количество! И где-то существует место, откуда они прилетели, место, где они рождаются.

— За пределами восьми мертвых, — загадочно сказала Нина.

Выйдя из оцепенения, Каминский всем телом повернулся и пристально посмотрел на неё. Морщинистое умное лицо его потемнело; он с подозрением смотрел на неё до тех пор, пока такси не стало снижаться. Нина открыла сумочку и достала пятьдесят долларов.

— Приехали, — коротко сказала она. — Войдете или подождете здесь? Мы недолго.

— Зайду, — сказал Каминский. Видно было, ему не очень-то хотелось оставаться одному. — Взгляну на ребенка… Я никогда не видел его. — Нащупывая выход, он неуверенно промямлил: — Ведь правда же?

— Да, — ответил ему Кассик, потрясенный тем, что его старый Наставник так сдал. Он осторожно протянул руку за спиной Каминского и открыл дверь. — Зайдем погреемся.

Как только Нина толкнула входную дверь, сразу осветилась гостиная. Из спальни раздался раздраженный захлебывающийся вопль: Джеки проснулся и был сердит.

— С ним все в порядке? — тревожно спросил Кассик. — Может, эта штука не работает?

— Просто проголодался, — ответила Нина и швырнула пальто на стул. — Пойду подогрею ему бутылочку. — И она в развевающейся юбке скрылась в коридоре, ведущем на кухню.

— Садись, — сказал Кассик.

Каминский с удовольствием уселся. Пакет он положил рядом, на кушетку.

— Уютное у вас тут гнездышко. Чистенько, все как новенькое.

— Мы сделали ремонт сначала, а потом поселились.

Каминский с беспокойством огляделся:

— Может, нужно что-нибудь помочь?

— Помочь? — засмеялся Кассик. — Нет, ничего не нужно… если ты, конечно, не специалист по кормлению младенцев.

— Какой я специалист. — С несчастным видом Каминский теребил рукав пальто. — Никогда этим не занимался. — Он оглядел гостиную, и на его лице проступило странное чувство, напоминающее голод. — Ты знаешь, я всегда чертовски завидовал тебе.

— Ты это имеешь в виду? — Гостиная действительно была опрятна, хорошо обставлена. В этой маленькой, аккуратной квартирке все говорило о том, что у хозяйки неплохой вкус. — Пожалуй, — согласился Кассик. — Нина хорошо следит за ней. Но у нас тут всего четыре комнаты. — И он сухо добавил: — И Нина любит напоминать мне об этом.

Каминский раздраженно сказал:

— Твоя жена недолюбливает меня. Ты меня прости, но это меня беспокоит. Почему она так ведет себя?

— Потому что ты полицейский.

— Она не любит полицию? — Каминский покачал головой. — Я так и думал. Полицию теперь многие не любят. Все больше и больше народу не любит полицию. Чем больше любят Джонса, тем меньше нас.

— Она никогда не любила полицию, — сказал Кассик как можно мягче; он слышал, как Нина суетится на кухне, разогревая детскую смесь, как цокают её каблучки, когда она спешит в спальню, как негромко разговаривает с ребенком. — Раньше она работала в информационном агентстве. А там такая публика, что им наш релятивизм до лампочки. Им всем там нравятся старые лозунги Добра, Истины, Красоты. В полиции мало красоты, это верно… и вот она до сих пор гадает, насколько хороша моя работа. — Он насмешливо продолжил: — В конце концов, допустить необходимость тайной полиции все равно что допустить существование фанатичных абсолютистских культов.

— Но ведь ей известно про Джонса.

— Знаешь, иногда я думаю, что все женщины поголовно как лакмусовая бумажка — что им скажут, в то они и верят.

— Некоторые, — Каминский помотал головой, — не все, но некоторые точно.

— Что все думают про Джонса, то и она думает. Поговоришь с ней и сразу знаешь, во что верят все. Как это она все улавливает, ума не приложу, каким-то шестым или седьмым чувством. — Он помолчал и продолжил: — Однажды она стащила в магазине очки. Зачем, для чего, я никак не мог понять. Только потом понял… пока до меня дошло, она ещё пару раз проделала то же самое.

— Ого, — сказал Каминский. — Ну да, конечно. Ты же фараон. А ей это чертовски не нравится. Вот она и нарушает закон… чтобы насолить фараонам. — Он поднял глаза. — Она хоть сама понимает это?

— По-моему, не совсем. Она, конечно, понимает, какие чувства испытывает ко мне, к тому, что я — полицейский. Я бы хотел думать, что тут ничего, кроме старых идеалистических лозунгов. Хотя, может, есть и ещё кое-что. У неё есть самолюбие, она из хорошей семьи. В социальном плане она смирилась бы даже с трудностями, лишь бы все было не как у всех. Быть замужем за фараоном, не приносить никакой общественной пользы — ей просто стыдно. Она никак не может свыкнуться с этим. Просто не знаю, что делать дальше.

Каминский задумчиво сказал:

— Скажешь тоже. Я же знаю, что ты влюблен в неё по уши.

— Надеюсь, я смогу сделать так, чтобы ей было хорошо со мной.

— А ты уйдешь из полиции, если она поставит вопрос ребром? Если она скажет: выбирай, я или…

— Не знаю. Надеюсь, никогда не придется делать такого выбора. Возможно, все зависит от того, как далеко зайдут дела с Джонсом. А этого никто не может сказать… кроме самого Джонса.

В дверях показалась Нина:

— Ну, все в порядке. Можно идти.

Вставая, Кассик спросил:

— Ты в самом деле хочешь куда-то пойти?

— А как же? — Нина удивленно вскинула брови. — Я не собираюсь торчать здесь весь вечер. Я тебе сто раз об этом говорила.

Пока она собиралась, Каминский неуверенно спросил:

— Нина, можно мне посмотреть Джека?

Нина улыбнулась. Лицо её смягчилось.

— Конечно, Макс. Пойдем в спальню. — Она положила сумочку. — Только не шуми.

Каминский взял свой пакет, и оба мужчины послушно пошли за Ниной. В спальне было тепло и темно. В детской кроватке, положив руку на щеку и поджав ноги, крепко спал ребенок. Каминский постоял немного, положив руки на решетку кроватки. В полной тишине раздавалось только приглушенное сопение и непрерывное тиканье механизма робота — сторожа.

— Он вовсе не проголодался, — сказала Нина и показала на робота, — он покормил его вовремя. Он просто по мне соскучился.

Каминский наклонился было к ребенку, но потом передумал.

— Выглядит здоровеньким, — сказал он, запинаясь. — Очень на тебя похож, Дуг. У него твой лоб. А волосы Нины.

— Да, — согласился Кассик. — У него будут красивые волосы.

— А глаза какие?

— Голубые. Как у Нины. Это будет идеальный человек: мощный интеллект, как у меня, и красота, как у Нины.

Он обнял жену и прижал к себе.

Пожевав губами, Каминский сказал вполголоса:

— Интересно, каким будет наш мир, когда он вырастет. Может, он тоже будет бегать по развалинам с автоматом, а эти… с повязками на руках… будут выкрикивать свои лозунги.

Нина резко повернулась и вышла из спальни. Когда они вернулись в гостиную, она стояла у выхода в пальто, с сумочкой под мышкой, резкими движениями натягивая перчатки.

— Готовы? — отрывисто спросила она. Острым носком она распахнула дверь. — Тогда пошли. Возьмем с собой эту девчонку Макса и отправимся дальше.

Глава 9

Девочка скромно ожидала во флигеле здания органов безопасности. Каминский попросил высадить их на затемненной взлетно-посадочной площадке; он выскочил и быстро пошел по неосвещенной дорожке к длинному бетонному строению. Скоро он вернулся, ведя за собой маленькую серьезную фигурку. Теперь он уже знал, как её зовут.

— Познакомься, Тайла, — пробормотал он, помогая ей забраться в такси, — это Дуг, а это Нина Кассик. — Указав на девочку, он закончил: — Тайла Флеминг.

— Здравствуйте, — хрипло сказала она, откинув голову назад и застенчиво улыбаясь. У неё были большие темные глаза и короткие, черные как смоль волосы. Кожа гладкая и слегка загорелая. Она была стройная, почти худая, под простеньким вечерним платьем угадывались юные, ещё совсем неразвитые формы.

Нина критически оглядела её и заявила:

— Я вас где-то уже видела. Вы разве не работаете в полиции?

— В исследовательском отделе, — едва слышным шепотом ответила Тайла. — Я всего только несколько месяцев работаю в Службе безопасности.

— Вы далеко пойдете, — заключила Нина и дала знак такси подниматься. Они тут же взмыли вверх. Нина раздраженно ткнула пальцем в кнопку скорости, вмонтированную в подлокотник.

— Уже почти час, — сказала она. — Если не поторопимся, ничего не увидим.

— Увидим? — тревожным эхом отозвался Кассик.

Нина приказала высадить их в Сан-Франциско, в районе Норт-Бич. Кассик заткнул пасть верещавшего счетчика горстью монет на девяносто долларов, и машина улетела. Справа от них сияла своими знаменитыми барами, погребками, кабаре и подпольными ресторанами Коламбус-авеню. По улицам бродили толпы народа, небо над головой кишело идущими на посадку и взлетающими междугородными такси. Мелькали разноцветные буквы, со всех сторон сияли щебечущие, мерцающие витрины.

Увидев, куда притащила их Нина, Кассик слегка испугался. Он знал, что она собирается в Сан-Франциско; в полицейских докладах мелькало, что она бывает и на Норт-Бич, в районе, который всегда держали под наблюдением. Но тогда он думал, что так она выражает свой скрытый, тайный протест, и никак не ожидал, что она осмелится притащить его сюда. А Нина уже уверенно шагала к ступенькам, ведущим вниз, в какой-то подвальчик. Похоже было, что она прекрасно знает сюда дорогу.

Кассик схватил её за руку и спросил:

— Ты уверена, что нам именно сюда?

Нина остановилась:

— Что ты имеешь в виду?

— Это как раз то самое место, которое я с удовольствием бы уничтожил. Жаль, что бомбы не покончили с этим раз и навсегда.

— Не волнуйся, все будет в порядке, — сказала она, поджав губы. — Я здесь всех знаю.

— Боже мой, — воскликнул Каминский, наконец осознав, куда они попали. — Ведь они же здесь совсем рядом!

— Кто «они»? — спросил озадаченный Кассик.

Обвисшее лицо Каминского перекосилось. Больше он не произнес ни слова; положив руку на плечо Тайлы, он повел её к ступенькам. Нина уже спускалась, Кассик неохотно последовал за ней. Каминский спускался последним, весь погруженный в себя, бормоча что-то себе под нос и размышляя о каких-то собственных, только ему известных материях, терзавших его вечно сомневающееся сознание. Тайла серьезно и невозмутимо шла с ним, и не похоже было, что её тащат силой. Несмотря на молодость, она сохраняла полное самообладание, ничему не удивлялась, и ни один мускул не дрогнул на её лице.

Подвальчик был тесно набит людьми; густая толпа шевелилась и двигалась как единый организм. То и дело оглушающе что-то гремело, словно кто-то колотил по листу жести; мерцающие струи дыма стлались по воздуху, ровный гул голосов покрывал атмосферу, насыщенную человеческими испарениями.

Официанты-роботы, свисающие с потолка, скользили по всем направлениям, разнося напитки и собирая пустые стаканы.

— Вон туда, — кивнула Нина и пошла вперед.

Кассик и Каминский переглянулись: подобные заведения были, конечно, не запрещены, но Служба безопасности предпочла бы их всё-таки закрыть. Район Норт-Бич в Сан-Франциско был, так сказать, bete noir[7] злачных мест, последним пережитком довоенного времени, когда районы красных фонарей были обычным делом.

Нина уселась за крохотный деревянный столик, придвинутый к стене. Над головой неровным светом мерцала искусственная свеча. Кассик подвинул к себе какой-то ящик и кое-как притулился рядом. Каминский механически проделал ритуал отыскивания стула для Тайлы, а потом нашел и для себя. Наклонившись, он положил свой пакет на пол, прислонив его к ножке стола. Все четверо сидели, тесно прижавшись друг к другу, касаясь друг друга локтями и коленями, уставясь друг на друга, вокруг квадратного, пропитанного влагой столика.

— Ну вот, — сказала Нина, — мы на месте.

Сквозь шум её голос был едва слышен. Кассик сгорбился, пытаясь спрятаться от непрерывного грохота. Душный воздух, лихорадочное движение огромного количества людей — от всего этого ему стало очень не по себе. Желание Нины повеселиться носило преднамеренно зловещую окраску. Он гадал, о чем сейчас думает Тайла. Но она, казалось, вообще ни о чем не думает: хорошенькая, уверенная в себе, она расстегнула пуговицы плаща и с удовольствием оглядывалась по сторонам.

— Вот цена, которую мы платим, — прокричал Каминский на ухо Кассику, — ведь у нас релятивизм, и каждый понимает его как хочет.

Нина тоже расслышала несколько слов.

— О да, — согласилась она, слегка улыбнувшись, — нужно позволять людям делать то, что они хотят.

Робот-официант свалился с потолка и повис перед ними, как железный паук; Нина стала делать заказ. Глядя в меню, она заказала себе порцию героина, потом передала перфокарту мужу.

Остолбеневший Кассик глядел, как робот выкладывает на стол целлофановый пакетик с белыми капсулами.

— Ты что, употребляешь это? — изумился он.

— Иногда, — уклончиво ответила Нина, разрывая пакет острыми ногтями.

Кассик оцепенело заказал себе марихуану, Каминский сделал то же самое. Тайла с интересом рассматривала меню, наконец она заказала ликер, настоянный на каком-то наркотике, под названием «Артемизия». Кассик заплатил, и официант, быстро обслужив их и забрав деньги, уполз.

Его жена уже приняла дозу, и на неё подействовало: глаза остекленели, дыхание участилось, пальцы были судорожно сцеплены. На шее у неё выступили мелкие блестящие капельки пота; капля за каплей они сочились по ключицам и испарялись в жарком воздухе помещения. Он знал, что особым распоряжением полиции этот наркотик сильно разбавляют, но он и в таком виде был неслабым. Он ощущал, как её тело движется в каком-то неуловимом ритме. Она покачивалась вперед и назад, подчиняясь какому-то неслышному для других звуку.

Он прикоснулся к её побледневшей руке. Она была холодной и жесткой.

— Дорогая, — мягко произнес он.

С усилием она сосредоточилась на нем.

— Привет, — сказала она немного печально, — как дела?

— Ты и в самом деле нас так ненавидишь?

Она улыбнулась:

— Не вас, нас. Всех нас.

— Почему?

— Знаешь, — сказала Нина слабым, бесстрастным голосом, огромным усилием воли вернувшись к реальности, — просто все кажется чертовски безнадежным. Все на свете… как Макс говорит. Кругом сплошная мертвечина.

Каминский весь застыл, делая вид, что не слышит, притворившись, что он вообще не слушает, но каждое её слово отзывалось в нем глубокой болью.

— Понимаешь, — продолжала Нина, — была война, а теперь вот вам, пожалуйста! И вот Джеки тоже. Зачем мы все живем? Что с нами будет? Чего мы хотим? Никакой романтики в жизни, запрещают иметь хоть какие-то иллюзии, понимаешь? Даже себя больше не можешь обманывать. А то, — она улыбнулась, и остатки враждебности её совсем улетучились, — нас всех отправят в лагерь.

В ответ заговорил Каминский:

— Вы забываете про Джонса… Это ураган, который сметет всех нас. Это худшее, что может быть в нашем мире… Мы выпустили зверя из клетки.

Тайла посасывала свой коктейль и молчала.

— Ну и что? — спросила Нина. — Не в ваших силах остановить события… Вы же понимаете, что все кончено. В мир пришел Джонс, вам рано или поздно придется признать это. За ним будущее; ведь все переплелось, все завязано в один узел, одно связано с другим. Нельзя отделить одно от другого… Ваш мир, таков как он есть, обречен.

— Джонс всех нас убьет, — сказал Каминский.

— Но, по крайней мере, в этом будет какой-то смысл. Может, хоть в этом наше назначение, смысл нашей жизни. — Голос Нины становился все глуше, отдаляясь от них. — Хоть что-то мы этим исполним… хоть чего-то достигнем…

— Бессмысленный идеализм, — горестно сказал Кассик.

Нина ничего не ответила. Она вся погрузилась в глубины своего внутреннего мира; лицо её было пустым, с него словно была стерта личность.

На сцене, устроенной в задней части помещения, поднялась какая-то суета. Начиналось ночное представление, и зрелище, видимо, обещало быть интересным. Посетители стали поворачиваться в ту сторону; люди, толпившиеся возле сцены, отчаянно вытягивали шеи. Кассик равнодушно наблюдал за происходящим — ему было на все наплевать; рука его все ещё лежала на руке жены.

Представление начали двое: мужчина и женщина. Улыбаясь публике, они стали медленно раздеваться. Зрелище вдруг напомнило ему тот самый день, когда он впервые встретился с Джонсом, самое начало весны, когда он топал по весенней слякоти на ярмарку. Именно тогда, тем ярким апрельским днем, он в первый раз в жизни наблюдал такое большое сборище отборнейших уродов и мутантов, в огромном количестве появившихся в результате войны. Воспоминание пробудило в нем ностальгию по собственной юности, исполненной стольких надежд, смешанных с неясными ещё амбициями и собственным идеализмом.

Двое на сцене, с четким профессионализмом обозначая каждое движение своих гибких тел, начали заниматься любовью. Это было похоже на некий ритуал: видно, они часто повторяли его, двигаясь, словно в танце, бесстрастно и холодно. Затем ритм стал нарастать, и пол мужчины стал постепенно меняться. Через какое-то время на сцене уже двигались в едином ритме две женщины. И к завершению номера фигура, которая сначала была женщиной, преобразилась в мужчину. И танец закончился тем, с чего начался: мужчина и женщина неторопливо занимались любовью.

— Ловко, — сказал Каминский, когда мужчина и женщина оделись, раскланялись с публикой и покинули сцену. Одеждой тоже они поменялись, и это произвело потрясающий эффект. Гром аплодисментов потряс помещение. — Да это было настоящее искусство. Помню, как я впервые видел выступление мутантов. Похоже, это ещё один… — он иронически пощелкал пальцами, подыскивая слово, — ещё один пример релятивизма в действии.

Все четверо помолчали. Наконец Тайла сказала:

— Интересно, как далеко все это зайдет.

— Дальше некуда, — ответил Кассик. — Нам осталось только одно — сдерживать.

— Неужели и впрямь все зашло так далеко? — растерянно спросил Каминский.

— Да нет, — просто сказал Кассик. — Мы, конечно, были правы. Мы и сейчас правы. Говорить так здесь — парадокс, бессмыслица, преступление. Но мы правы. Пускай тайно, скрытно, но мы должны верить в это.

Его пальцы судорожно сжали холодную руку жены.

— Надо изо всех сил пытаться удержать этот мир от полного развала.

— Может, уже поздно, — сказал Каминский.

— Да, — вдруг согласилась Нина, — уже поздно. — Она вырвала свою руку из пальцев Кассика. Челюсть её нервно подрагивала. Она вся сгорбилась, зубы её стучали, зрачки расширились. — Прошу тебя, милый…

Кассик встал, за ним встала и Тайла.

— Я помогу ей, — сказала она, пробираясь вокруг столика к Нине. — Где тут женский туалет?

— Спасибо, — сказал Каминский, беря сигарету, протянутую Кассиком.

Женщины все не возвращались. Прикуривая, Каминский заметил:

— Ты, надеюсь, знаешь, что Джонс написал книгу.

— Сильно отличается от того, что печатают «Объединенные патриоты»?

Каминский поднял с пола и положил на стол свой коричневый пакет и стал осторожно его распаковывать.

— Это краткое изложение. Называется «Нравственная борьба». Тут изложена вся его программа: чего он на деле хочет, что он защищает. Все идеи и мифы Движения. — Он водрузил толстый том на середину стола и стал перелистывать страницы.

— Ты сам хоть читал? — спросил Кассик, разглядывая книгу.

— Не все. Она не закончена. Джонс продолжает её устно. Вся книга — записанные за ним речи… Она растет не по дням, а по часам.

— А что ты имел в виду, — спросил Кассик, — когда сказал, что они совсем рядом? Это ты о ком?

Странное уклончиво-отсутствующее выражение появилось на лице его старшего товарища. Подвинув к себе книгу, он снова принялся её заворачивать.

— Я не помню, когда говорил об этом.

— Когда мы входили сюда.

Каминский все ещё возился со своим пакетом. Наконец он положил опять его на пол, прислонив к ножке стола.

— На днях ты можешь понадобиться. Но пока ещё рано.

— Можно узнать подробности?

— Нет, не сейчас. Надо подождать, это очень важно. Скорей всего, это будет здесь, в этом районе. Скорей всего, понадобятся люди.

— Джонс догадывается?

Каминского передернуло.

— Боже упаси. Но очень может быть. Ведь он знает все. Ну и что, он все равно ничего не сможет сделать… у него нет законной власти.

— Тогда все зависит от Федправа.

— О да, — уныло сказал Каминский. — Там все ещё пытаются дергаться. Все что-то придумывают, какие-то жалкие фокусы… пока совсем не развалится.

— Не похоже, что ты веришь в победу.

— Не похоже? Да кто, по-твоему, против нас стоит?.. какой-то там пророк… с ним просто нужно суметь договориться. И раньше бывали пророки, почитай Новый Завет — сплошные пророки.

— Что ты хочешь сказать? Ну есть там Иоанн Креститель, ты про него?

— Я говорю про Того, о Котором Иоанн проповедовал.

— Ты бредишь.

— Нет, лишь повторяю чужие слова. Я же слышу, о чем кругом болтают. Второе пришествие… В конце концов, все ждали, что он когда-нибудь снова явится. И вот как раз теперь мир нуждается в нем, как никогда.

— Но тогда шлынды — это… — Лицо Кассика исказилось. — Как это называется?

— Силы Ада. — Окутанный облаками сигаретного дыма, Каминский продолжал: — Воинство Сатаны. Силы Зла.

— Но тогда мы отброшены назад не на сотню — на тысячу лет.

— Может, ещё не так все плохо. Шлынды не люди, это безмозглые кляксы. Представим самое худшее: представим, что Джонсу удалось развязать войну. Мы покончим со шлындами здесь, потом одну за другой очистим от них другие планеты. Потом, — Каминский махнул рукой, — примемся за звезды. Построим боевые звездолеты. Начнем травить этих ублюдков, все поганое племя под корень. Да? Ну а дальше? Враг уничтожен, расы гигантских амеб больше нет. Так ли это плохо? Я лишь пытаюсь увидеть, какие тут существуют возможности. Мы выходим за пределы Солнечной системы! А что у нас теперь? Никто не подгоняет, ненависти ни к кому нет, воевать нам не с кем, вот и сидим тут гнием в своей дыре.

— Ты повторяешь слова Джонса, — задумчиво сказал Кассик.

— Ещё бы.

— Хочешь, скажу, где твоя ошибка? Опасность не в самой войне, а в том, что делает её возможной. Для того чтобы воевать, нужно верить, что мы правы, а они — нет. Белое против черного, добро против зла. Шлынды здесь ни при чем, они только средство.

— Я бы поспорил с тобой по одному пункту, — горячо возразил Каминский. — Ты убежден, не так ли, что война сама по себе не представляет опасности?

— Конечно, — ответил Кассик. Но он уже был не совсем уверен. — Что нам может сделать примитивная одноклеточная протоплазма?

— Не знаю. Но мы ещё ни разу не воевали с внеземными существами. Я бы не хотел, чтобы это случилось. Не забывай, что мы до сих пор не знаем, что они и кто они. Они ещё могут поднести нам сюрприз. Мы можем очень удивиться, если не сказать хуже. Они нам ещё покажут.

Пробираясь среди тесно поставленных столиков, Тайла и Нина вернулись на свои места. Нина уже совсем оправилась, хотя казалась бледной и слабой; она сидела, сложив руки, и глядела на подмостки.

— Они уже ушли? — слабым голосом спросила она.

— Мы все гадали, — сказала Тайла, — как эти гермафродиты выбирают. То есть, когда мы с Ниной были там, любой из них мог войти, и мы бы не знали, стоит ли придавать этому значение. — Она с удовольствием посасывала свой коктейль. — Туда заходило множество женщин с очень странной внешностью, и, представьте, ни одного гермафродита.

— Вон один из них, — дрожа, сказала Нина, — вон там, возле музыкальной машины.

Облокотившись на квадратный металлический механизм, на сцене стоял один из давешних танцоров, который в начале танца выглядел как юноша. Стройный, с короткой рыжеватой прической, одетый в юбку с блузкой, на ногах сандалии, он представлял из себя совершенный тип андрогина. Гладкое бесполое лицо не выражало ничего, кроме легкой усталости.

— Пригласи её к нам за столик, — сказала Нина, притронувшись к руке мужа.

— Тут и так нет места, — решительно ответил Кассик; ему не очень улыбалась эта затея. — И сама никуда не ходи. — Он видел, как она откинулась на спинку стула. — Сиди на месте.

Нина бросила на него быстрый взгляд, словно испуганное животное, но потом подчинилась.

— Ты все ещё думаешь как прежде.

— Что ты имеешь в виду?

— Ладно, оставим это. — Руки Нины беспокойно бегали по столу. — Давайте чего-нибудь выпьем. Я хочу коньяку.

Когда перед ними поставили коньяк, Нина подняла свой стакан.

— Выпьем за… — начала она. Остальные тоже подняли стаканы и негромко чокнулись, — за лучший мир.

— Боже мой, — устало сказал Каминский, — меня тошнит от всяких таких слов.

Слабо усмехнувшись, Нина спросила:

— Почему?

— Потому что в них нет никакого смысла. — Выпив залпом коньяк, Каминский содрогнулся. — Ну кто, интересно, против лучшего мира?

— А правда, — спросила Тайла после некоторого молчания, — что на Проксиму Центавра послали разведчиков?

— Правда, — кивнул Каминский.

— И есть что-нибудь интересное?

— Данные ещё не обработаны.

— Другими словами, — сказала Тайла, — ничего интересного.

— Кто знает? — Каминский пожал плечами.

— Джонс знает, — пробормотала Нина.

— Тогда спросите у него. Или подождите официального заключения. И отстаньте от меня с этим.

— А что слышно о Пирсоне? — Кассик решил переменить тему. — Ходят слухи, что он день и ночь работает, подбирает людей, строит какие-то планы.

— Пирсон намерен покончить с Джонсом, — как-то отстраненно ответил Каминский. — Он уверен, что это возможно.

— Ну, если стать таким же фанатиком, как и он…

— Пирсон ещё хуже. Он ест, спит, думает, живет одним только Джонсом. Он никак не может успокоиться. Когда я захожу в его крыло, там вечно слоняется не меньше батальона вооруженных до зубов полицейских, а весь двор забит пушками, танками и боевыми флайерами.

— Ты думаешь, из этого что-нибудь выйдет?

— Милый, — сказала Нина с расстановкой, — неужели ты не видишь в этом ничего положительного?

— Например?

— Я говорю, что вот имеется человек с таким удивительным талантом… Он может то, чего мы с вами никогда не сможем. И нам не нужно больше гадать и блуждать в потемках. Теперь мы знаем. Нам известно, куда мы идем.

— Мне нравится гадать и блуждать в потемках, — решительно сказал Кассик.

— Правда? Может, именно здесь и кроется ошибка… Разве ты не понимаешь, что большинство людей хочет определенности. Вот вы отвергаете Джонса. Почему? Потому что ваш мир, ваше правительство опираются лишь на незнание, на какие-то догадки. Вы считаете, что никто не может знать истины. Поэтому в известном смысле вы отстали от времени и скоро останетесь не у дел.

— Ага, — посмеиваясь, сказала Тайла, — а тогда я останусь без работы.

— Чем вы занимались раньше, до работы в органах безопасности?

— Ничем, это первая моя работа. Мне ещё семнадцать. Я до сих пор ещё неловко чувствую себя с вами и с другими… У меня нет никакого опыта.

Кивнув на стакан девушки, Каминский сказал:

— Я тебе одно скажу: эта отрава вконец расшатает твои нервы. Она разрушает верхние центры спинного мозга.

— Не волнуйтесь, — быстро сказала Тайла, — я приняла меры. — Она притронулась к своей сумочке. — У меня есть синтетический нейтрализатор. Иначе я бы не стала и пробовать.

Кассик ещё больше зауважал её.

— Откуда вы сюда приехали?

— Я родилась в Китае. Мой отец был большой шишкой в Хайпинском секретариате компартии Китайской Народной Республики.

— Но ведь тогда вы родились по ту сторону фронта, — изумился Кассик. — И вас воспитывали… — он состроил гримасу, — что называется, в еврейско-атеистическо-коммунистическом духе.

— Мой отец был преданным бойцом Партии. Не жалея сил, он боролся против мусульманских и христианских фанатиков. Воспитывал меня он, потому что мать погибла во время бактериологической атаки. Она была беспартийной, и поэтому убежища ей не полагалось. Я жила с отцом в партийных квартирах, что-то около мили под землей. Пока не кончилась война. — Она поправилась: — То есть я-то там оставалась. А отца расстреляли в конце войны.

— За что?

— За уклонизм. Книга Хоффа появилась и у нас. Мы с отцом вручную набирали её… и распространяли среди работников партии. От этой книги у нас в голове все совершенно перевернулось: мы никогда и не слыхали о возможности множественной системы ценностей. Мысль о том, что каждый может быть прав, что у каждого своя судьба и собственное отношение к жизни, потрясла нас. Концепция Хоффа о личном стиле жизни… это было здорово. Нет больше никаких догм, ни религиозных, ни антирелигиозных; нет споров о том, чье толкование священного текста более правильно. Нет больше сектантства, расколов, фракций; не нужно больше расстреливать, сжигать и сажать в тюрьмы еретиков.

— Но вы не китаянка, — сказала Нина.

— Нет, англичанка. Мои родители сначала были англиканскими миссионерами, а потом отец вступил в партию. В Китае существовала община английских коммунистов.

— Ты хорошо помнишь войну? — спросил Каминский.

— Не очень. Налеты христиан с Формозы…[8] но главным образом запомнилось, как мы печатали по ночам и тайно распространяли все это…

— Как вам удалось спастись? — спросил Кассик. — Почему вас тоже не расстреляли?

— Мне было всего восемь лет — таких не расстреливали. Один из руководителей Партии удочерил меня. Такой добрый старый китаец, который все время читал Лао Цзы; у него ещё были золотые коронки на зубах. Я была под опекой Партии, но тут кончилась война и партийный аппарат распался. — Она покачала головой. — Все это была такая ужасная чепуха… Так легко можно было избежать войны. Если б только люди не были такими фанатиками.

Нина встала.

— Милый, — сказала она мужу, — хочешь сделать мне приятное? Я хочу танцевать.

В одном углу освободили место для танцев, несколько пар механически двигались там взад-вперед.

— Ты правда хочешь? — осторожно спросил Кассик. — Ну хорошо, только недолго.

— Она милая девочка, — сказала Нина холодно, когда они пробирались через переполненный зал.

— Да, все это любопытно, что она рассказывала, особенно как они распространяли среди партийных боссов тексты Хоффа.

Вдруг Нина крепко схватила мужа за руку.

— Я хочу… — её голос пресекся от боли, — неужели нам уже ничего не вернуть?

— Вернуть? — Он был озадачен. — Что вернуть?

— Наше прошлое. Мы ведь раньше никогда не ссорились. Мы так отдалились друг от друга в последнее время. Мы больше не понимаем друг друга.

Он тесно прижал жену к себе; её тело в руках его показалось удивительно хрупким.

— Все этот проклятый… но ведь когда-нибудь это кончится и мы снова будем вместе, как раньше.

Пораженная Нина умоляюще посмотрела на него снизу вверх:

— Но разве так уж нужно, чтобы это кончалось? Разве нужно бежать от этого? Разве нельзя смириться и принять все это?

— Нет, — сказал Кассик, — я никогда не примирюсь с этим идиотизмом.

Острые ногти жены отчаянно впились ему в спину. Она опустила голову ему на плечо; лицо его утонуло в пышной копне её волос. Знакомый запах щекотал ноздри: упоительный аромат её тела, смешанный с теплым запахом волос. Он ощутил всю её: гладкие обнаженные плечи, мягкую ткань платья, слабый блеск мелких капелек пота, выступившего над верхней губой… Охваченный сильным желанием, он крепко прижал её к себе. Оба молчали. Потом она подняла вверх подбородок и с улыбкой, дрогнувшей на губах, поцеловала его.

— Мы будем стараться, — тихо сказала она. — Мы сделаем все, что можно. Правда?

— Конечно, — ответил он, растроганный до глубины души. — Это слишком важная штука… Нельзя, чтобы наша жизнь прошла так бездарно. И у нас есть Джек. — Его пальцы легли ей на шею, подняв вверх копну её распущенных волос. — Ведь мы не хотим отдать его на растерзание стервятникам.

Глава 10

Когда окончился танец, он повел её обратно к столику, сжимая её тонкие пальцы до тех пор, пока оба не уселись. Каминский дремал, развалившись на стуле и что-то бормоча себе под нос. Тайла сидела прямо, и весь вид её говорил, что она в полном порядке. Она уже выпила свой коктейль и заказала ещё.

— Ещё разок, — бодро сказала Нина. Она подозвала официанта и повторила свой заказ. — Макс, у вас такой вид, будто мы надоели вам до смерти.

Каминский с трудом поднял лохматую голову.

— Мадам, — ответил он ей, — не троньте человека.

Ночь подходила к концу. Люди покидали бар, поднимались по лестнице вверх, выходили на улицу. На сцене опять появились те двое, мужчина и женщина, разделись и снова начали свой танец. Кассик не обращал на них внимания; погрузившись в собственные мрачные мысли, он сидел и тупо посасывал напиток, едва сознавая, что пьет, едва замечая рокот голосов в дымном воздухе подвала. Когда выступление закончилось, основная часть зрителей поднялась со своих мест и повалила к выходу. Бар наполовину опустел. От лестницы, ведущей на улицу, потянуло холодным утренним воздухом.

— Уже поздно, — сказал Кассик.

На лице Нины появилось выражение паники.

— Нет, они закрываются ненадолго, — горячо запротестовала она. — Там есть помещение, которое вообще не закрывается. Ну пожалуйста, потанцуем ещё перед уходом.

Кассик покачал головой:

— Извини, любимая. Я падаю с ног.

Нина встала:

— Макс, пригласите меня.

— Конечно, — сказал Каминский. — Я сделаю все, что вы захотите. Повеселимся напоследок.

Неуклюже взяв её за руку, он не то повел, не то потащил её через толпу теснившихся к выходу людей туда, где танцуют. Там уже двигалось взад-вперед несколько измотанных пар. Двое гермафродитов, обе женщины, бесстрастно танцевали с двумя посетителями — мужчинами. Потом им, видимо, это надоело, они переменили пол и уже мужчинами побрели между столиков, подыскивая себе партнерш. Сидя за столом, Кассик спросил:

— Они что, умеют управлять своим полом?

Тайла все посасывала свой напиток.

— Наверно, — сказала она. — Это настоящее искусство.

— Разврат.

Одна за другой гасли лампы. Когда Кассик снова поднял глаза, он увидел, что Каминский сидит, облокотившись о стол. Уже не танцует. Но где Нина? Сначала он не мог найти её взглядом, но потом узнал знакомые белокурые волосы. Она танцевала с одним из гермафродитов. Обняв её за талию, стройный молодой человек танцевал с бесстрастным профессионализмом.

Не сознавая, что делает, Кассик встал.

— Ждите меня здесь, — сказал он Тайле.

Схватив сумку и плащ, Тайла тоже вскочила:

— Нам лучше быть вместе.

Но Кассик думал только о Нине. Его жена и гермафродит, держась за руки, уже шли туда, где, как подсказывал ему инстинкт, были какие-то кабинеты. Оттолкнув какую-то подвернувшуюся пару, он пошел за ними. Проскочив какое-то темное помещение, он оказался в пустом коридоре. Он слепо рванулся вперед. За поворотом он застыл как вкопанный.

Прислонясь к стене, со стаканом в руке стояла Нина и увлеченно разговаривала с гермафродитом. Её белокурые волосы водопадом падали на плечи. Тело поникло от усталости, но глаза сияли ярко и лихорадочно.

Подойдя, Кассик сказал:

— Пойдем, маленькая. Нам пора идти. — Он смутно сознавал, что Тайла с Каминским шли за ним следом.

— Проваливай, — сказала Нина натянутым, металлическим тоном. — Давай, давай шагай отсюда.

— Что с тобой, — потрясенный, спросил Кассик, — а как же Джек?

— К черту Джека, — неожиданно взорвалась она, — все к черту, весь твой мир, я не вернусь больше назад, я остаюсь здесь. Если я тебе нужна, то ради бога — оставайся со мной!

Гермафродит лениво повернул голову и процедил:

— Слушай, приятель, не суй свой нос и вали отсюда. Здесь каждый делает что хочет и никто никому не указ, понял?

Кассик шагнул, сгреб его за воротник и оторвал от пола. Гермафродит оказался поразительно легким; сопротивляясь, он извивался, как червяк, и вдруг выскользнул из рук Кассика. Отступив назад, гермафродит вдруг неожиданно, сразу превратился в женщину. Она пятилась, отступала, извиваясь всем телом, и глаза её словно дразнили Кассика.

— Ну давай, давай, — задыхаясь говорила она, — ну ударь меня.

Нина резко повернулась и пошла по коридору. Гермафродитка, заметив это, заторопилась вслед, лицо её выражало нетерпение. Но не успела она подвести Нину к одной из дверей в конце коридора, как рядом оказалась Тайла. Профессиональным движением она схватила этого оборотня и заломила ему руку в парализующем захвате. Гермафродитка мгновенно превратилась в мужчину. Но тут подбежал Кассик и двинул его в челюсть. Оборотень сразу отрубился и без звука растянулся на полу.

— Она ушла, — просипел Каминский, с трудом держась на ногах.

Отовсюду сбегались люди; появился давешний партнер первого гермафродита, он в ужасе всплеснул руками и бросился к своему лежащему неподвижно товарищу.

Оглядевшись, Тайла быстро сказала:

— Она не в первый раз здесь. Если хотите, чтобы она ушла с вами, её нужно уговорить. — Она подтолкнула его. — Пошли скорей.

Он нашел её почти сразу. Она скрылась в ближайшую боковую комнату, из которой не было другого выхода. Там-то он её и обнаружил. Он вошел, захлопнул за собой дверь. Нина сжалась в углу, хрупкая, жалкая; в глазах её горел страх; она дрожала всем телом, молча глядела на него.

Комнатка была аскетически скромной, чистенькой, без единой пылинки. Занавески, мебель — ну все говорило об одном: только Нина могла обставить эту комнату. Ну конечно, это её комната. Во всем чувствовалась её рука, её неповторимая личность. И больно было сознавать это.

За дверью раздался какой-то шум. Его покрыло грубое рычание Каминского:

— Дуг, ты здесь?

Он вышел и увидел за дверью Каминского и Тайлу.

— Я нашел её. Она в порядке.

— Что вы собираетесь делать? — спросила Тайла.

— Пока остаться. А вам лучше уйти. Сумеете выбраться отсюда?

— Конечно, — сказала Тайла — она сразу все поняла. Взяв Каминского под руку, она повела его к выходу. — Удачи! Пошли, Макс. Нам здесь делать нечего.

— Спасибо, — сказал Кассик, твердо стоя в дверях. — Увидимся. Я разыщу вас обоих.

Хрупкая девушка, крепко вцепившись в руку протестующего и сбитого с толку Каминского, увлекала его за собой.

— Позвони мне, — лепетал он, — когда вернешься… когда выберешься отсюда… чтоб я знал, что с тобой все в порядке.

— Обязательно, — ответил Кассик. — Не забудь свой пакет.

Он дождался, пока они скроются за поворотом, потом вернулся в комнату.

Нина устало сидела на кровати, опершись спиной о стену и поджав под себя ноги. Она слабо улыбнулась, когда он вошел.

— Привет, — сказала она.

— Тебе лучше? — Он повернул замок и подошел к ней. — Они ушли, я отослал их домой.

Присев на край кровати, он спросил:

— Это ведь твоя комната, правда?

— Да. — Она избегала глядеть ему в глаза.

— Давно?

— Нет, что ты, недавно. Может, неделю. Или дней десять.

— Я не совсем понимаю, объясни. Ты хочешь остаться здесь, с этими людьми?

— Я просто хотела сбежать. Мне опротивела эта наша крохотная квартира… Мне хотелось иметь что-то свое, хотелось что-то делать. Не могу тебе объяснить, я и сама не все понимаю, себя не понимаю. Это как воровство, помнишь? Мне казалось, что я должна пройти через это.

— Ага, так вот зачем ты привела нас сюда. Твоя затея не имела бы смысла, если б ты не показала нам всего, что здесь есть.

— Наверное. Да, скорей всего, ты прав. Я хотела, чтобы ты увидел, чтобы ты знал… чтобы тебе стало известно, что мне есть куда уйти… что я могу не зависеть от тебя. Что я не беспомощна, что я ничем не привязана к твоей жизни. Там, за столиком, я ужасно испугалась!.. И героин заказала, чтобы только успокоить нервы. — Она слабо улыбнулась. — Это все так ужасно.

Он наклонился к ней, взял её руки. Они были холодными и слегка влажными.

— Сейчас ты не боишься.

— Нет. — Она уже овладела собой. — Когда ты здесь, не боюсь.

— Я останусь сегодня с тобой, — сказал он. — Хочешь?

Она кивнула, вид у неё был несчастный.

— А завтра утром мы вернемся, хорошо?

Она отвернулась, и в голосе её послышалось страдание:

— Не спрашивай меня. Не дави на меня. Я боюсь пока что-нибудь сказать, понимаешь, пока.

— Хорошо.

Как ему ни было больно, он не стал добиваться от неё ответа типа: «Конечно, дорогой, мы все можем решить завтра, вот выспимся хорошенько, позавтракаем как следует, вся эта дрянь испарится из организма, весь этот яд, вся эта гниль».

Наступило молчание. Нина задремала: глаза закрылись, она полулежала, опершись о стену, подбородок уткнулся в грудь, тело расслабилось.

Кассик долго сидел не двигаясь. В комнате похолодало. За дверью, в коридоре, стояла полная тишина. Часы показывали полпятого. Наконец он наклонился и снял с Нины обувь. Он поставил туфли на пол возле кровати, поколебался, но потом все же расстегнул пуговицы её платья. Это далось ему не так просто: там были какие-то хитроумные петельки. Она дважды пыталась открыть глаза, но безуспешно и снова погружалась в сон. Наконец он справился с пуговицами, начал осторожно стаскивать верхнюю часть платья через голову. Повесив одежду на спинку стула, он поднял её бедра и начал стаскивать юбку.

Боже, какая маленькая она без одежды! Без этого нарядного, пышного платья она казалась странно обнаженной и беззащитной перед любой опасностью. Нет, ну совершенно невозможно на неё злиться. Он накрыл её одеялом и укутал как следует. Тяжелые белокурые волосы разметались по тканой шерсти, как полоски золота по пестрому красно-черному узору. Убрав волосы с её глаз, он сел на кровать рядом и больше не двигался.

Неизвестно, сколько времени он просидел, ни о чем не думая, тупо глядя в полумрак комнаты. Нина спала неспокойно. То и дело она ворочалась, испуганно вскрикивала. Она словно боролась с кем-то во мраке тревожного сна, и эта битва проходила без него, она вела её совсем одна. В конечном счете каждый из них был отрезан от другого. Каждый страдал в одиночку.

Под утро он услышал какой-то отдаленный, приглушенный шум. Сначала он не обратил на него внимания, но потом этот шум пробился — таки к его притупленному сознанию, и он узнал его. Дрожа от холода, он встал, подошел к двери, с величайшей осторожностью отпер замок и вышел в холодный пустой коридор.

Это был голос Джонса.

Кассик медленно пошел по коридору. Он проходил мимо закрытых дверей, боковых проходов, и никто не попался ему навстречу. Было без двадцати шесть; должно быть, только что взошло солнце. Через раскрытое окно в конце зала он увидел тусклый свет серенького неба, такого далекого и враждебного, словно он смотрел в ствол пушки. По мере того как он шел, голос раздавался все громче. Наконец он повернул за угол и очутился в каком-то огромном помещении, напоминавшем склад.

Нет, это не Джонс, нет, конечно. Это просто запись его выступления. Но присутствие самого Джонса ощущалось очень даже живо, создавая отвратительную атмосферу. На стульях, стоящих рядами, сидели мужчины и женщины, они слушали Джонса с напряженным вниманием. Весь склад был заставлен, завален тюками, ящиками, коробками, какими-то огромными связками. Коридор, оказывается, выходил под землей совсем в другое здание: он соединял между собой помещения различных фирм. Это было складом одной из них.

На стенах повсюду висели плакаты. Стоя в проходе, вслушиваясь в неистовый, страстный голос, он вдруг осознал, что попал в молитвенный дом. Сейчас шла предрассветная служба, на которую пришли рабочие, перед тем как отправиться на работу. В дальнем углу, откуда обычно взывают к пастве с проповедью, висела эмблема Джонса: перекрещенные бутылки Гермеса. По залу были рассеяны люди, одетые в форму различных ответвлений организации «Объединенные патриоты», в том числе женских и юношеских, каждый со своими значками, нарукавными повязками, кокардами. В углу прикорнули двое полицейских в касках: собрание было не запрещено. Собрания вообще не запрещались, в этом не было надобности.

Возвращаясь, он снова никого в коридоре не встретил. Здание начало оживать: с улицы заезжали на погрузку и разгрузку грузовики. Он отыскал нужную дверь и вошел в комнату.

Нина уже проснулась и сидела на кровати, широко раскрыв глаза.

— Ты куда ходил? Я думала…

— Я уже вернулся. Ходил посмотреть, кто это там. — Через закрытую дверь все ещё можно было различить отдаленное рычание Джонса. — Слышишь?

— А-а… — Она кивнула. — Да, там собрание. Моя комната тоже к этому относится.

— Ты им помогала?

— Так, пустяки. Подписывала конверты. Раньше я часто выполняла такую работу. Занималась сортировкой информации. Реклама и все такое, да ты все это помнишь.

Сидя на краю кровати, Кассик взял сумочку жены и открыл. Там были какие-то бумажки, карточки, помада, зеркальце, ключи, деньги, носовой платок… Он вывалил все на кровать. Нина спокойно наблюдала. Она подтянулась к спинке кровати и лежала, облокотившись на неё обнаженным локтем. Кассик рылся в этой куче вещей, пока не нашел то, что хотел.

— Очень интересно, — сказал он. — Особенно должность и дата выдачи.

Членский билет организации «Объединенные патриоты» был выдан 17 февраля 2002 года. Восемь месяцев она уже была её членом, вступив сразу после рождения Джека. Символический код, который он хорошо знал, говорил о том, что она является довольно ответственным деятелем Организации с полным рабочим днем.

— Так, значит, у тебя это серьезно, — заметил он, засовывая содержимое обратно в сумочку. — Пока я работал, ты тоже не сидела без дела.

— Да, тут работы хватает, — слабым голосом согласилась она. — Ещё им не хватает денег. Я и в этом могла им немного помочь. Который час? Что-то около шести, наверно?

— Ещё нет шести.

Он закурил сигарету. Как ни странно, он чувствовал себя хорошо, голова была ясной. Он не испытывал никаких эмоций. Может, они появятся позже. Может, и не появятся вовсе.

— Ну что? — сказал он. — Я думаю, ещё рано уходить.

— Я бы ещё поспала. — Глаза её и вправду слипались. Она зевнула, потянулась и с надеждой улыбнулась. — Можно? А ты хочешь?

— Конечно.

Он погасил сигарету и стал развязывать шнурки.

— Это так необычно, — задумчиво сказала Нина, — похоже на приключение: мы здесь, вдвоем, запертая дверь, словно мы прячемся от кого-то… Понимаешь? Я хочу сказать, в этом нет ничего обыденного, банального. — Пока он расстегивал рубашку, она продолжала: — Мне так надоело одно и то же, день за днем одно и то же, я так устала от всего этого. Тусклая, однообразная жизнь замужней женщины с ребенком, зачуханной домохозяйки. Ради этого не стоит жить… разве ты не понимаешь? Разве тебе не хочется делать что-то полезное?

— У меня есть работа.

— Я знаю, — сразу поникнув, ответила она.

Он выключил свет и лег с ней рядом. Белый холодный солнечный свет просачивался в темную комнату сквозь щели ставней. Тело жены четко вырисовывалось в полумраке. Она откинула одеяло: неизвестно когда она успела скинуть остатки одежды. Нигде не видно было ни её туфель, ни чулок, ни белья — все, наверное, аккуратно было сложено в шкаф. Она придвинулась к нему и порывисто обняла его.

— Как ты думаешь, — жарким шепотом сказала она, — может, это в последний раз?

— Не знаю. — Он ощущал только усталость; с огромным чувством благодарности он лег на спину, ощущая огромное напряжение во всем теле. Нина накрыла его своим телом, нежно расправив вокруг него шерстяное одеяло.

— Это твоя личная кроватка? — спросил он с легкой иронией.

— Что-то в этом роде… как в Средние века… маленькая комнатка, узкая кроватка. Шкафчик, умывальник. Целомудрие, бедность, послушание… что-то вроде духовного очищения для меня. Для всех нас.

Кассик старался не думать об этом. Разгульный вечер, наркотики, выпивка, эти упаднические танцы, в которых не было ничего, кроме вырождения, — и вот теперь это. Он ничего не понимал. Но во всем этом было нечто, превосходящее всякую логику. Одно вытекало из другого.

Она тесно прижалась к нему всем своим телом, принимая его, отдаваясь ему полностью и без остатка. Губы её раскрылись, огромные глаза смотрели в упор.

— Да, да, — шептала она, ловя его взгляд, словно старалась заглянуть ему в самую душу, чтобы понять, что он чувствует, о чем сейчас думает. — Боже, как я люблю тебя.

Он молчал. Он лишь касался губами золотистых её волос, словно пылающих в утреннем свете, языками пламени разметавшихся по подушке и одеялу. Снова и снова она порывисто обнимала его, прижималась к нему всем телом, пытаясь удержать его. Но он уже ускользал от неё. Он медленно повернулся на бок и затих, положив руку ей на шею, касаясь пальцами её уха.

— Пожалуйста, — горячо зашептала она, — ну пожалуйста, не уходи.

Но он уже ничего не мог поделать. Он уходил все дальше… и она тоже отдалялась от него. Между их сцепившимися руками, прижавшимися друг к другу обнаженными телами уже лежала целая вселенная, в которой непрерывно раздавался приглушенный расстоянием металлический голос, бесконечная и бессмысленная мешанина слов, жестов и фраз, тупо долбящая стенку. Нескончаемое бормотание неистового безумца.

Глава 11

Слухи всё-таки поползли. Кассик и словом не обмолвился о том, что случилось, все и так узнали. Не прошло и месяца, как где-то в середине ноября ему позвонила Тайла, неожиданно, без всякого предупреждения. Он сидел за столом, окруженный сводками и поступающей информацией, когда зазвонил местный видеофон. Звонок застал его врасплох.

— Извини, что беспокою тебя, — заговорила Тайла с экрана.

Её маленькая, одетая в форму фигурка едва виднелась за большим рабочим столом, за спиной трещал телетайп. Большие темные глаза её смотрели на него серьезно; в руке она держала конец ленты, продолжавшей выходить из механизма.

— Тут пришло сообщение, что твоя жена вернула себе девичью фамилию. Теперь она снова проходит под именем Нины Лонгстрен.

— Все правильно, — ответил Кассик.

— Ты не хочешь сказать мне, что там у вас случилось? Я не видела вас с той ночи.

— Давай встретимся после работы. Где хочешь. Мне сейчас некогда. — Он ткнул пальцем на свой стол, заваленный бумагами. — Да что тебе объяснять, сама видишь.

Они встретились на широкой лестнице главного здания Службы безопасности. Было семь вечера; холодное зимнее небо казалось почти черным. Тайла ждала его, глубоко сунув руки в карманы тяжелой меховой куртки; короткие черные волосы были схвачены шерстяной косынкой. Когда он спустился к ней по бетонным ступеням, она вышла на свет, и облако пара изо рта окружало её светящимся ореолом; меховой воротник весь сверкал крохотными иголками льда.

— Расскажи ровно столько, сколько сам хочешь, — сказала она. — А то ещё подумаешь, что я сую нос в чужие дела.

Рассказывать было особо нечего. В то утро, в одиннадцать или около этого, он отвез Нину домой. Они почти не говорили друг с другом. И лишь войдя в свою до боли знакомую маленькую гостиную, оба сразу поняли, что все кончено. Через три дня он получил предварительное извещение из брачной конторы: Нина возбуждала бракоразводный процесс. Время от времени они мельком встречались, когда она приходила за своими вещами. К тому времени, когда все бумаги были готовы, она уже сняла квартиру в другом районе.

— А как вы теперь? — задала вопрос Тайла. — Вы хоть остались друзьями?

Вот это-то и было самое печальное.

— Да, — коротко ответил он, — мы остались друзьями.

В вечер перед официальным разводом он пригласил Нину поужинать. В кармане у него лежали последние подписанные бумаги. Напряженно просидев около часа в полупустом ресторане, они в конце концов сдвинули в сторону серебряные приборы и подписали все, что осталось. Так и закончилась их супружеская жизнь. Он отвез её в гостиницу, привез ей из дома все, что оставалось из её вещей, и уехал. Идея с гостиницей была тонко продумана: оба пришли к соглашению, что будет лучше, если он так и не узнает, где она теперь живет.

— А что с Джеком? — спросила Тайла. Она вся дрожала, и клубы пара от её дыхания достигали его лица. — Что с ним стало?

— Его забрали в ясли Федправа. Официально он наш сын, но практически мы не имеем права претендовать на него. Мы можем с ним встречаться, если захочется. Но не несем за него никакой ответственности.

— А забрать его нельзя? Прости, я не знаю, какие тут бывают законы.

— Только если подадим заявление о воссоединении. То есть снова поженимся.

— Значит, теперь ты один.

— Да. Теперь я один.

Расставшись с Тайлой, он взял машину на полицейской стоянке и через весь город поехал домой. Мимо него по улицам шли бесконечные толпы сторонников Джонса, у них уже было название: «Парни Джонса». При каждом удобном случае эта организация выходила на улицы, чтобы продемонстрировать свою растущую мощь. В сумерках зимнего вечера демонстранты с плакатами и лозунгами куда-то спешили. Орды одинаково одетых людей с преданными и восхищенными лицами. Он прочитал, что было написано на одном из плакатов:

ДОЛОЙ АНТИНАРОДНЫЙ ТИРАНИЧЕСКИЙ РЕЖИМ РЕЛЯТИВИЗМА!

СВОБОДУ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ МЫСЛИ!

А вот и другой плакат мелькнул в окошке его машины:

ДОЛОЙ ТАЙНУЮ ПОЛИЦИЮ, ГЛАВНОГО ОРГАНИЗАТОРА ТЕРРОРИСТСКОГО ТОТАЛЬНОГО КОНТРОЛЯ ЗА УМАМИ!

ДОЛОЙ КОНЦЕНТРАЦИОННЫЕ ЛАГЕРЯ!

ДОЛОЙ РАБСКИЙ ТРУД!

СВОБОДУ ВСЕМ ЗАКЛЮЧЕННЫМ!

А вот плакат и попроще… и, пожалуй, самый эффектный из всех.

ЧЕРЕЗ ТЕРНИИ К ЗВЕЗДАМ

Всюду развевались знамена — он не мог сдержать волнения, глядя на это. Его действительно волновала эта исполненная неистовой радости мысль вырваться за пределы Солнечной системы, в пространства с бесконечным количеством солнц, достичь звезд, иных миров. Он не был каким-то особенным, он тоже хотел этого.

Утопия. Золотой век. Они не обрели его на Земле; последняя война показала, что он никогда не настанет. Тогда они обратились к другим планетам. Они придумали себе романтическую сказку, сами себя очаровывая её ложью. Другие планеты, говорили они, зелены и плодородны, там в благодатных долинах катят свои воды прозрачные реки, там холмы покрыты густыми лесами, именно там и находится утраченный нами Рай, вновь обрести который всегда надеялись люди. Но нет, они ошибаются. Иные планеты безжизненны и ужасны: кроме застывшего метана и холодных скал, там ничего больше нет. Там нет жизни, ни единый звук не раздается в мертвой тишине среди мертвых скал, окутанных вечным мраком.

Но сторонники Джонса не сдавались: у них появилась мечта, им дано было откровение. Они были убеждены, что где-то существует Вторая Земля. Кто-то каким-то образом ухитрился утаить её от них — это был явно чей-то заговор. На Земле во главе его стояло, конечно, Федеральное правительство; его официальная идеология, релятивизм, душила всякую свободную мысль. За пределами Земли это, само собой, шлынды. Убрать Федправ, уничтожить шлындов — вот и все… Земля обетованная откроется за ближайшим холмом.

И все же не отвращение чувствовал Кассик, глядя на этих шагающих по улицам мечтателей. Нет, это было восхищение. Они были идеалистами. А он, увы, реалист. И он стыдился этого.

На каждом углу стоял ярко освещенный стол, за которым деятель Организации собирал подписи под петицией: «За всемирный референдум по вопросу отставки Федправа и назначения Джонса верховным правителем на время преодоления существующего кризиса». Возле каждого стола стояла длинная очередь.

Зрелище было не из веселых: длинные очереди, люди, измотанные на работе, сами пришли сюда и терпеливо ждут, чтобы поставить свою подпись. Там не было видно лиц, светящихся энтузиазмом, как в толпах с плакатами; там стояли простые граждане, которые хотели одного: свергнуть законно избранное правительство, а на его место поставить авторитет, обладающий абсолютной властью, и тем самым поставить судьбу в зависимость от каприза отдельной личности.

Поднимаясь по лестнице в свою квартиру, Кассик услышал тонкий пронзительный вой. Усталый, почти на грани отчаяния, он не сразу понял, что это такое; лишь когда он открыл дверь и зажег свет, до него дошло, что это сигнал тревоги, раздавшийся из видеофона.

Он нажал кнопку, и на экране появилась запись срочного сообщения: из-за стола встал директор Пирсон и повернулся в его сторону:

— Приказываю немедленно явиться в офис. Все остальное отставить.

Изображение пропало, потом появилось снова, и Пирсон повторил:

— Приказываю немедленно явиться в офис. Все остальное отставить.

Когда сообщение появилось на экране в третий раз, Кассик в бешенстве выдернул шнур.

Сначала он не чувствовал ничего, кроме глухого раздражения. Он очень устал и хотел одного: поужинать и лечь в постель. Был ещё один вариант: пригласить куда-нибудь Тайлу — они говорили об этом, правда, ни о чем конкретном не договорились. Сначала он решил наплевать на приказ: Пирсон никогда бы не узнал, ведь могло так случиться, что его до утра не было бы дома.

Размышляя об этом, Кассик пошел на пустую, заброшенную кухню сооружать себе сандвич. Когда сандвич был готов, решение созрело. Он торопливо вышел из квартиры, сбежал вниз, вывел из гаража машину и помчался в полицейское управление, по дороге уплетая сандвич. Он вспомнил, что говорила ему Тайла, что он слышал на работе, и все это, казавшееся в свое время ему неважным, незначительным, теперь обретало зловещий смысл.

Пирсон принял его немедленно.

— Ситуация такая: ваш дружок Каминский сегодня в полчетвертого собрал все свои бумаги, набил до отказа ими портфель и удрал.

Пораженный Кассик не мог выговорить ни слова. Он стоял как дурак и выковыривал из зубов остатки сандвича.

— Для нас это не было неожиданностью, — продолжил Пирсон; он стоял, расставив ноги, за своим столом, высокий, прямой и беспощадный. — Мы поймали его в сотне миль отсюда и вынудили совершить посадку.

— Куда он направлялся? — спросил Кассик, но тут же догадался сам.

— У него там какие-то делишки с людьми Джонса. Он уже несколько месяцев что-то такое раскручивал. В обмен они ему обещали убежище. У них есть что-то такое в этом роде. Каминский собирался отсидеться там во время войны или что там ещё грянет. Он, видите ли, умывает руки, он решил покончить с полицией. В отставку — то теперь подать невозможно — сейчас из полиции никого не увольняют. Не то время.

— Что с ним сделали? Где он теперь?

— В Саскачеванском лагере. Пожизненно. Я приказал сразу же отправить его туда. Ещё я хочу предать этот случай широчайшей гласности. В назидание другим.

— Но ведь он болен, — хрипло сказал Кассик. — Это старый и больной человек. Он сам не понимает, что делает. Он скоро совсем развалится, не в лагерь его нужно, а в больницу!

— Расстрелять его нужно, вот что. Жаль, что мы больше не расстреливаем. Тогда пусть работает, пока не загнется. Твой старина инструктор будет сортировать болты всю оставшуюся жизнь.

Пирсон вышел из-за стола.

— Я говорю все это вам, потому что часть вины лежит и на вас. Мы со всех вас не спускали глаз: и с Каминского, и с этой бывшей коммунистки Тайлы Флеминг, и с вашей жены. Нам известно, что ваша жена является агентом Джонса; нам известно, что она работала на них, жила там, где они устраивали свои сборища и где им внушали все эти завиральные идеи; нам также известно, что она снабжала их деньгами. — Закрыв блокнот, он добавил: — И Каминский об этом знал. Через него проходила вся эта информация, а он пытался утаить её.

— Он просто не хотел, чтобы я знал об этом.

— Он не хотел, чтобы мы знали, вы это хотите сказать? Мы сразу поняли, что, после того как жена ушла от вас и прекратила с вами всякие отношения, он, скорей всего, сбежит. Мы знали, что рано или поздно он последует её примеру. Что касается вас… — Пирсон пожал плечами, — не думаю, что вы бы могли сделать то же самое, я не верю в это. Как и эта девчонка — она все же на нашей стороне… Но все равно… грязная всё-таки у нас работа. — Неожиданно голос его смягчился. — Все это так ужасно… какой был чудесный старик. Я думаю, вы должны это знать.

— Спасибо. — Кассик стоял ошеломленный.

— Возможно, вы правы. Конечно, его нужно бы отправить в больницу. Но мы не можем позволить себе этого: борьба идет не на жизнь, а на смерть. Многие из нас хотели бы уйти… может быть, даже все.

— Может быть, — согласился Кассик, почти не слушая его.

— Люди Джонса проникают повсюду. Рушится все здание: это происходит везде, во всех слоях общества. Даже здесь, в Службе безопасности… люди куда-то исчезают, бегут… как вот этот Каминский. Я должен посадить его в лагерь. Если бы было можно, я бы не задумываясь убил его.

— Вы бы не захотели.

— Да, — согласился Пирсон. — Не захотел бы. Но сделал бы это.

Какое-то время он молчал. Потом продолжил:

— Каминскому попали в руки материалы, связанные с одной сверхсекретной программой. Что-то там касающееся Департамента здоровья… Что именно, мне неизвестно, да у нас это никому не известно. В Совете, конечно, знают, в чем там дело.

Этим занимался один биохимик, некий Рафферти. Вы могли слышать о нем. Он исчез лет тридцать назад.

— Помню, — рассеянно сказал Кассик; он никак не мог сосредоточиться. — С Максом все в порядке? Его не ранили?

— Все в порядке. — Пирсон нетерпеливо продолжил: — Вам следует взять на себя секретную часть этого проекта. Я догадываюсь, что этот сукин сын Джонс все о нем знает. Каминский не успел передать им документы, но Джонс, вероятно, получал устные сообщения. — Он яростно щелкнул пальцами. — Все равно Джонс ничего не может сделать. У него нет власти… пока. А пока её нет у него, мы будем продолжать проект.

— Что я должен делать? — тупо спросил Кассик.

— Скорей всего, я отправлю вас к Рафферти, и вы на месте увидите, в чем там дело. — Он достал из ящика стола нужные бумаги и протянул их Кассику. — Рафферти уже сообщили про Каминского. Он вас ждет, все готово. Отправляйтесь немедленно и доложите мне, как только там все распутаете. Не проект — мне наплевать на него. Меня интересует только безопасность. Понятно?

Совершенно ошеломленный, Кассик вышел из здания. У обочины тарахтел скоростной полицейский крусер, возле него стояли трое полицейских в блестящих касках с автоматами в руках. Когда он подошел к ним, они вытянулись, но он был так потрясен, что мысли путались в голове и он едва понимал, что происходит.

— Вам что-нибудь известно? — спросил он. — Я даже не знаю, куда ехать.

— Мы уже получили приказ, сэр, — сказал один из полицейских. — Маршрут там указан.

Через минуту они взмыли над темным городом; он представления не имел, куда и зачем он летит. Машина шла на автопилоте. Полицейский справа спокойно дремал, положив автомат на колени. Другие двое затеяли игру в карты. Кассик откинулся на спинку кресла и приготовился к долгому полету.

Однако путешествие закончилось неожиданно. Корабль пошел на снижение, один из полицейских отложил карты и взял управление на себя. Под ними раскинулось море мерцающих огней во мраке ночного города. И только когда корабль опустился на плоскую крышу одного из домов, Кассик узнал Сан-Франциско. Так вот что имел в виду Каминский в ту ночь. Они тут рядом… Эти бессвязные слова имели отношение к проекту; он случайно пробормотал их, размышляя о нем и не решаясь заговорить об этом вслух. Теперь он узнает, в чем там дело… Но думал он теперь не о проекте Федправа, а о том, что сейчас делает Каминский в лагере.

Раздался щелчок, крышка кабины отъехала, и полицейские один за другим вышли. Кассик осторожно спустился за ними. Дул сильный холодный ветер. Дрожа от холода, он вглядывался в темноту, стараясь догадаться, где они сели. Скорей всего, это даунтаун[9]. Огромные непроницаемые очертания зданий маячили в холодной темноте.

— И куда теперь? — раздраженно спросил он.

Его повели к спуску, и через дверь со множеством замков и запоров они спустились на один пролет по металлической лестнице. Через минуту он стоял перед маленьким, скромным, немолодым человеком в медицинском халате. Этот человек снял очки, близоруко сощурил глаза и протянул руку. Лицо его выражало тревогу и озабоченность. Над верхней губой торчали нелепые усики.

— Да-да, — сказал он, пожимая ему руку, — меня зовут Рафферти. Но их теперь здесь нет. Вам нужно подождать.

— Доктор, — сразу заявил Кассик, — я ничего не знаю про ваши дела. — Он протянул ему бумаги, выданные ему Пирсоном. — Меня направили сюда, ничего толком не объяснив. Вы что-нибудь знаете о Каминском?

Рафферти подозрительно посмотрел по сторонам, потом круто повернулся и пошел по коридору. Кассик зашагал рядом.

— Я отослал их, как только Пирсон предупредил меня, что Каминский сбежал. Это была моя инициатива: я не хотел, чтобы они оставались здесь в случае, если Каминский успеет сообщить о них Джонсу. Глупо, конечно: ведь если Джонсу что-то известно теперь, значит, он знал об этом год назад. Но я боялся нападения… Я видел, как его люди карабкаются на крыши домов, чтобы напасть на эту протоплазму. Я подумал, что они под этим предлогом могут забраться и сюда.

— Куда мы идем? — спросил Кассик.

— Я хочу показать вам проект. Я должен это сделать, если вы действительно присланы обеспечивать нашу безопасность. Как вы сможете охранять их, если даже не знаете, что это такое.

Кассик очутился в сложном лабиринте сверкающих чистотой переходов. Туда — сюда сновали люди, одеждой похожие на врачей и занятые каким-то своим, далеким от его понимания делом. Никто не обращал на него никакого внимания.

— Вот это их Убежище, — стал объяснять он, когда они остановились перед длинной прозрачной стеной. — Я приказал почистить и отремонтировать всю их скорлупу, пока их тут нет. Убил сразу двух зайцев. — Он стал осматривать приборы. — Ещё немного, и можно будет войти туда.

Кассик с любопытством заглянул в этот громадный, наполненный паром резервуар. Там волнами ходили густые, сырые, тяжелые клубы пара, в которых утопал мрачноватый пейзаж. С грохотом работали какие-то механизмы, тонкими струйками разбрызгивая какую-то жидкость. Почва на вид была ноздреватой. Кое-где росли тощие кустарники; похоже, они никогда не приносили плодов. То здесь, то там поблескивали грязные лужи. Весь пейзаж был похож на болотистый берег какого-нибудь гнилого залива.

— Атмосфера внутри, — объяснял Рафферти, — состоит из аммиака, кислорода, фреона и малого количества метана. Видите, какая она влажная? Температура для нас довольно высокая — обычно где-то около сотни градусов по Фаренгейту.

В густых облаках пара Кассик различил какие-то здания, крохотные строения, на стенах которых поблескивали капли влаги. Мир сырости, горячего пара, мир, сжатый до размеров комнаты.

— И они тут живут? — медленно спросил он.

— Это их естественная среда. Убежище специально спроектировано для них, там есть все, в чем они нуждаются, все для поддержания их жизни. Они зовут его чревом, но это скорее инкубатор, мембрана, разделяющая чрево и наш мир. Но они никогда не выходят сюда.

Подошел человек из обслуживающего персонала. Посовещавшись с ним, Рафферти пригласил:

— Ну вот, теперь можно войти.

Раздвинулся ряд дверей, вделанных в стены, и они вошли в Убежище. Кассик чуть не задохнулся, когда горячие струи пара окутали его с ног до головы. Он споткнулся, остановился, достал носовой платок и приложил его ко рту и к носу.

— Нужно привыкнуть, — прохрипел Рафферти с перекошенным от отвращения лицом.

— Похоже на турецкую баню, только гораздо хуже.

Кассик отчаянно потел, задыхался, ничего не видел. По мере того как они пробирались вперед, Рафферти давал объяснения:

— Они не могут жить снаружи, а мы не можем жить здесь. Мы тщательно следим, чтобы условия в Убежище строго отвечали определенным параметрам. Их убить очень просто: открыть клапаны, их воздух выйдет, наш попадет внутрь, вот и все. Или, скажем, сломать стену. Или охладить её. Или не снабжать их едой — их организмы требуют совершенно иной пищи, не такой, как наша. Каминский превосходно справлялся с задачей защиты Убежища: он везде расставил своих тайных агентов. Никто, даже я сам, не мог попасть в это здание без проверки вашими людьми.

Воздух постепенно становился чище. Теперь Кассик мог рассмотреть все до мельчайших подробностей. Плотный ком чуждого газа, застрявший в его легких, рассосался.

— Куда вы их отправили? — спросил он.

— Есть небольшое запасное помещение. Чтобы можно было здесь делать профилактический ремонт.

Рафферти указал на бригаду роботов, входящих внутрь и быстро снимающих верхний слой почвы Убежища, чтобы добраться до подводящих коммуникаций.

— Оно, конечно, не такое, как это. Что-то вроде маленького фургона. И им тоже радость: им кажется, что они вырвались отсюда. Какое-никакое, а разнообразие. Мы переведем их обратно часа через два. Они любят посидеть там подольше. Пойдемте, я покажу, как они живут.

Кассику пришлось сильно нагнуться, чтобы войти в дверь дома.

— Должно быть, они маленькие, — пробормотал он.

— Очень маленькие, очень. Самый тяжелый, Луи, весит меньше сотни фунтов. — Рафферти остановился. — Здесь их кухня. Стол, стулья. Тарелки.

Все было миниатюрным, как в кукольном домике: крохотная мебель, крохотное столовое серебро… все было точно так, как и в любой другой кухне, только в уменьшенном виде. Кассик взял со стола пропитанный воском «Уолл-стрит джорнал».

— Они что, читают это? — недоверчиво спросил он.

— Конечно, — ответил Рафферти и повел его по крошечному коридору в боковую комнатку.

— Здесь живет один из них, его зовут Фрэнк. Взгляните. Здесь есть книги, магнитофонные записи, одежда — все как у нас. Это такие же люди, как и мы! Такие же человеческие существа и в культурном, и в духовном, и в моральном, и в психологическом смысле! В умственном развитии они так же близки к нам, как… — он сделал неопределенный жест рукой, — ближе к нам с вами, чем эти маньяки со своими криками, лозунгами и значками.

— Боже мой, — произнес Кассик, разглядывая шахматный столик, электробритву, подтяжки и календарь с изображением красивой девушки. На туалетном столике лежала книга Джеймса Джойса «Улисс».

— Но ведь они мутанты. Они стали такими из-за войны?

— Нет, — ответил Рафферти, — это мои дети.

— Вы хотите сказать, фигурально?

— Нет, буквально. Зародыши были взяты из матки моей жены и помещены в искусственную среду. Я породил каждого из них, мы с женой их родители.

— Но всё-таки, — тихо сказал Кассик, — они же настоящие мутанты.

— Конечно. Я работал над ними более тридцати лет в соответствии с нашей программой. Мы многому научились… К сожалению, большинство первоначальных опытов закончилось смертью.

— Сколько их всего?

— Всего было сорок. Остались живы лишь восемь. Семеро живут в Убежище, а один, ещё ребенок, в отдельном инкубаторе. Работа тонкая, деликатная, взять нужную информацию неоткуда. — Маленький доктор говорил, не повышая голоса, он только перечислял факты. Он гордился своей работой, но в его словах не было и тени хвастовства.

— Искусственно выращенные мутанты… — Кассик прошелся по тесной комнатке. — Так вот почему у них все общее.

— Вы, наверное, видели нечто подобное во время войны?

— Бывало.

— Ну тогда вас не удивишь. Это можно понять не сразу. Конечно, тут есть, я полагаю, что-то слегка забавное. Некоторые мои коллеги сначала просто смеялись. Они такие маленькие, они такие хрупкие, они так смешно хмурят брови, когда их что-то беспокоит. Очень похоже на меня. И они трудятся в своем Убежище, они спорят, что-то обсуждают и дерутся, нервничают, занимаются любовью. Все как у людей. Убежище — это их мир, в котором они составляют органичное человеческое общество.

— Но зачем все это, для чего? — спросил Кассик. Он уже смутно догадывался, для чего именно, но хотел услышать об этом прямо от автора проекта. — Если они не способны жить вне Убежища, в условиях Земли…

— Вот-вот, — сказал Рафферти как о чем-то само собой разумеющемся. — Они не предназначены для жизни на Земле. Предполагается, что они станут жить на Венере. Мы пытались вырастить группу для жизни на Марсе, но ничего из этого не вышло. Марс и Земля — слишком разные планеты, а вот Венера чуточку похожа. Это Убежище, этот миниатюрный мир, по своим условиям — точное повторение условий, которые наши разведчики обнаружили на Венере.

Глава 12

Когда они вышли из миниатюрного здания, доктор Рафферти присел и поднял одну из губок, во множестве произраставших в Убежище.

— Она искусственная. Но на Венере существуют настоящие губки, во всем подобные этим. Несколько штук доставили на Землю, и наши люди смогли сделать по ним модели.

— А почему просто не посадили. Настоящие здесь не растут?

— Я вам объясню почему, но только попозже.

Выпрямившись, он повел Кассика к маленькому озерцу.

— Эти тоже ненастоящие. — И он вытащил из воды извивающееся, как змея, существо, отчаянно бьющее короткими толстыми ножками. Рафферти быстро открутил ему голову, и существо перестало извиваться.

— Механическая игрушка. Видите проводку? Но опять же точная модель одного из представителей фауны Венеры. — Он привернул голову обратно, и ящерица снова принялась отчаянно сопротивляться. Рафферти бросил её обратно в воду, и она с довольным видом юркнула в глубину.

— А вон те горы, — показал Кассик, — на том заднике, тоже срисованы с венерианского пейзажа?

— Совершенно верно. — Рафферти оживился. — Можно подойти поближе, если хотите. Они любят свои горы.

По мере того как они вдвоем переходили от скалы к скале, Рафферти продолжал свои объяснения.

— Это Убежище не только среда их обитания, но вдобавок ещё и школа. Оно призвано приспособить их к жизни во внеземной среде. Когда они попадут на Венеру, они уже будут готовы жить в её условиях — по крайней мере, мы сделаем все, что в наших силах. Возможно, кто-то из них умрет — скажем, на них вредно подействует перемена обстановки. Но в конце концов, без ошибок ничего не бывает; мы сделали все, что могли, чтобы создать точно такие же условия, как и там, хотя, конечно, могут быть некоторые отклонения.

— Подождите, — перебил Кассик, — они-то сами что, тоже смоделированы по образцу гуманоидных форм Венеры?

— Нет, конечно, — ответил Рафферти, — это не имитация уже имеющихся форм, это совершенно новые существа. Эти существа созданы по принципу совокупного изменения всех свойств человеческого зародыша: мы подвергали их воздействию внеземных условий существования… а точнее, воздействию по всей шкале условий, существующих на Венере. Это чрезвычайно сложный процесс, и мы потерпели много неудач. Как только рождался ребенок с измененными свойствами, его тут же помещали в инкубатор, внутри которого были созданы условия, существующие на Венере. Другими словами, каждый зародыш с уже измененным строением подвергался воздействию непрерывно, включая и послеродовую жизнь. Как вы понимаете, человек не может жить в условиях Венеры, любые попытки колонизировать её обречены. Федправ пытался это сделать, но безуспешно. А вот если внести в организм определенные физические изменения, колония землян с измененными свойствами вполне способна выжить на Венере. Если нам удастся соорудить особые шлюзы с промежуточными условиями жизни… организм постепенно привыкал бы… то есть я говорю об акклиматизации, понимаете? Точнее, об адаптации. Со временем в организмах потомства под воздействием внешних условий произошла бы мутация, а нам именно это и нужно. И постепенно в последующих поколениях сформировался бы устойчивый, способный к выживанию тип человеческого организма. Конечно, многие погибнут, но немало и выживет. И в результате мы получим квазичеловеческий вид существ, физически хотя и отличающийся от нас, однако вполне гуманоидного, родственного нам типа. Собственно, это будут такие же люди, только приспособленные к жизни на Венере.

— Понятно, — сказал Кассик. — Это люди из Федправа так придумали.

— Совершенно верно. Нам не найти другой такой планеты, как наша, с такими же условиями жизни, — одинаковых планет не бывает. И боже мой, нам просто повезло, что поблизости оказалась Венера, у которой такая же плотность атмосферы, близкая сила тяжести, влажность, температурный режим. Само собой, нам эти условия покажутся сущим адом. Но не так уж много нужно, чтобы Рай превратился в Ад: поднять температуру всего на десять градусов и увеличить влажность всего на один процент. — Сбив ногой растущий на камне лишайник, Рафферти продолжил: — Нам понадобилась бы тысяча лет, чтобы достичь этой цели другим каким-нибудь способом. А потом бесчисленное количество транспортов с питанием для колонии поселенцев. Люди мерли бы как мухи. Были бы несчастны. Природа может позволить себе такое, но мы нет. Народу это бы не понравилось.

— Да, — сказал Кассик, — я это уже видел.

— А результат неизбежно оказался бы точно таким же. Но готовы ли мы к таким потерям? Я так думаю, что в конце концов мы отказались бы от этой затеи. Не захотели бы жертвовать на неё тысячи жизней, не зная, что из всего этого получится. А все потому, что в конечном счете не мы хотим приспосабливаться к жизни, к условиям другой планеты, а наоборот, мы бы хотели эти условия приспособить к себе. Даже если бы мы отыскали где-нибудь вторую Землю, нам бы этого было мало. А вот в этом нашем проекте заложены семена большого будущего. Если у нас все получится, если мутанты выживут на Венере, мы станем совершенствовать наш проект. Мы станем производить мутантов и для других планет, где условия жизни ещё более жесткие. И в конце концов мы заселим всю Вселенную — мы сможем жить в любых условиях. Если у нас все получится, мы завоюем весь мир. Человеческий род уже никто не сможет уничтожить. Вот это Убежище, этот замкнутый мирок кому-то может показаться чем-то надуманным. Но своей работой я попытался ускорить естественную эволюцию. Я попытался упорядочить её, исключить случайности, потери, привести её к какой-то разумной цели. Не землян мы станем посылать на Венеру, а венериан. Когда они окажутся там, их встретит не чуждый и враждебный мир, но мир, который является их собственным, мир, который они хорошо знают. Они найдут там более совершенное воплощение того самого мира, с которым познакомились и к которому привыкли здесь.

— Они знают, для чего вы их готовите?

— Нет.

— Почему?

— Мы полагаем, что они должны знать одно: никто не виноват в том, что они такие. Если б им стало известно, что это мы изменили их организмы, что мы намеренно сделали их непригодными для жизни на Земле, они бы никогда не простили нам этого. Уже больше двадцати лет они не что иное, как жертвы нашего научного эксперимента. А им всегда говорили, что они — естественные мутанты, ставшие таковыми в результате войны, как и многие другие. Их выбрали, не спрашивая их согласия. Многие умерли в процессе работы. И вы полагаете, они простят нас, если все узнают?

— Но рано или поздно они все равно узнают.

— Они узнают, лишь когда окажутся на Венере. А уж тогда это практически не будет иметь никаких последствий. Потому что нас там не будет, они будут предоставлены самим себе. И с этой точки зрения всякие обиды бессмысленны. Они будут счастливы, что мы их сделали такими, — боже мой, ведь это означает, что они смогут выжить в тех условиях! На Венере мы с вами — уроды, мы погибнем в тех условиях, там именно нам понадобится Убежище.

Кассик подумал минутку и спросил:

— Когда я могу увидеть этих… венериан?

— Я все устрою. Думаю, денька через два-три. Вся эта суматоха нарушила весь наш распорядок. И они это тоже почувствовали. И насторожились.

Через двадцать четыре часа Кассик увидел венерианских мутантов в первый раз.

Доктор Рафферти встретил его внизу. Было два часа ночи, и на улице было холодно и сыро.

— Я позвал вас потому, что именно сейчас предоставляется наилучшая возможность, — сказал он, ведя его к лестнице, ведущей наверх. — Наши маленькие друзья что-то взбунтовались. Они вдруг решили, что им все позволено.

Фургон давно увез полуживых мутантов в Убежище, а Кассик и Рафферти все ещё стояли на мокром тротуаре. Оба были потрясены тем, как отчаянно боролись мутанты за свою свободу, хотя понимали тщетность своей борьбы. Горечь чужого поражения не могла оставить их равнодушными.

— Что касается Джонса, возможно, вы и правы, — наконец произнес Рафферти. — Возможно, он всего лишь человек. — Он вынул из кармана ключи от машины и направился к стоянке. — Но ведь это все равно что воевать с океаном. Мы тонем, каждый день мы опускаемся все ниже. Цивилизация погружается на дно. Наступает новый Всемирный потоп.

— Божий промысел, — иронически заметил Кассик.

— Мы не способны уничтожить Джонса. Остается только надеяться, что существует нечто, ему неподвластное, нечто такое, с чем он сам не в состоянии справиться.

Рафферти открыл дверцу и уселся в машину.

— Вы можете стереть с лица земли целые кварталы. Но лучше сделать так, чтобы их можно было снова собрать.

— Хорошо, — ответил Кассик. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — сказал Рафферти, завел мотор и уехал.

Кассик остался один. По улице катили клубы холодного тумана: его охватила дрожь, когда он представил, что должны были чувствовать мутанты. Хрупкие крохотные создания, у них ведь тоже есть свои надежды, какие-то свои смутные мечты… они даже не знают, кто они и зачем живут на этом свете… а снаружи, за стеклянной стеной их чрева, маршируют ночные серые тени; это их подстерегают отряды Джонса.

Кассик медленно шел по неосвещенному тротуару, пока не уперся в баррикаду, сооруженную полицейскими.

— Все в порядке, — обратился он к сержанту в каске. — Теперь можно разобрать.

Сержант и ухом не повел: весь отряд сгрудился вокруг радиостанции.

Кассик разозлился и схватил сержанта за плечо. Но тут до него дошел смысл сообщения, и он сразу же забыл и сержанта, и Рафферти, и баррикады, и несчастных мутантов-венериан. Он протиснулся к динамику и стал напряженно слушать.

«…уже в самом начале нападения в руки сил безопасности попали по меньшей мере пятьдесят процентов зачинщиков. В главных районах столицы вооруженные группы окружены отрядами полиции. Акция проходит организованно… открытого сопротивления почти не наблюдается. Сообщается, что сам преподобный Флойд Джонс ранен в стычке между своими сторонниками и отрядами полиции. В сообщении из Нью-Йорка говорится, что на главных улицах города происходят бои между толпами фанатиков и танками. Всем правительственным отрядам приказывается немедленно докладывать об обстановке; все предыдущие инструкции отменяются. Повторяем сообщение: Верховный Совет Федерального правительства объявляет, что организация, называющая себя «Объединенные патриоты», объявляется вне закона и все члены упомянутой организации, следовательно, считаются государственными преступниками. Действующее законодательство предписывает тайной полиции немедленно подвергать аресту и предавать суду всех членов вышеупомянутой организации «Объединенные патриоты», а также лиц, состоящих членами примыкающих к ней групп, таких как «Молодежная лига», «Женская…»».

Кассик отошел в сторону. Он почувствовал, что сильно замерз. Он стал топать ногами, дуть на пальцы, хлопать себя руками по бокам. Так, значит, вот оно что: Пирсон начал действовать. Совет ратифицировал его программу: арестовать Джонса и всех его сторонников, предать их суду и раскидать по лагерям. Согласно статье второй закон дает органам безопасности право арестовывать членов любых харизматических культов, угрожающих свободному распространению принципов релятивизма. Статья достаточно обтекаемая и хитрая: под неё можно подогнать любую ситуацию, выходящую из-под контроля.

Но ведь Джонс должен был все это предвидеть. И его организация должна была подготовиться к нападению. Ещё год назад Джонс уже должен был знать, что разозленный Пирсон предпримет последнюю мощную попытку раздавить движение в зародыше. Предательство Каминского подстегнуло Пирсона: он решил наконец действовать, предупредить события, сделать последнее усилие, чтобы спасти Федправ, пока все не решилось само собой. Но Джонс уже давно все решил.

Слушая сообщение, Кассик размышлял о том, каким образом можно захватить Джонса врасплох. Разве что ранить, а потом арестовать. Если только он сам захочет, чтобы его арестовали. Если только это входит в его планы — получить пулю. Из этого, видимо, и исходил Пирсон, делая последний доклад правительству.

Возможно, а скорее всего, именно так и было: Пирсон своим яростным желанием действовать предопределил несомненную победу Джонса.

Глава 13

Толпа ревела. Исторический день настал: под палящими лучами солнца толпа безумствовала и тысячи голосов гремели, выражая поддержку маленькому человеку, что-то кричащему и размахивающему руками с трибуны. Слова его, многократно усиленные мощными динамиками, покрывали собой шум толпы. А позади этой огромной массы народа виднелись развалины: раньше здесь был немецкий город Франкфурт.

— Друзья, — выкрикивал Джонс, — окопавшаяся плутократия пытается заткнуть мне рот. Но они слишком обленились, эти паразиты, эти разжиревшие коты. Они думают, что если они уселись за своими столами, так, значит, могут управлять миром. Они разжирели за наш счет, да, они хорошенько повеселились в свое время. Но их время подходит к концу, и мне это очень хорошо видно!

Гром одобрения.

— Мы должны наконец выступить! — гремел голос Джонса. — Долой этот мир с его отжившим устройством! Сохраним наше достоинство! Человеческая раса не должна отказываться от собственного будущего. Ничто нас не остановит! Мы непобедимы!

Он говорил и говорил. А где-то среди зрителей молча стоял, спокойно слушал и ждал своего часа наемный убийца: его нисколько не трогали горячие речи, несущиеся с трибуны.

На войне он был простым солдатом. Он метко стрелял, и солдатский чемодан его был полон медалей. В конце войны его сделали профессиональным убийцей. Он мог промазать лишь в одном случае из миллиона.

В этот день Пратта взяли из лагеря под Манресой в Испании и доставили на окраину Франкфурта, где должен был выступать Джонс. Пока длинная, с низкой посадкой машина колесила по запутанным дорогам, он ещё раз прокручивал в голове план действий. Впрочем, думать особенно было нечего: каждая клетка его тела была готова к предстоящей работе. Он откинулся на роскошное кожаное сиденье и с удовольствием слушал, как ровно гудит мощный мотор.

Его высадили на каком-то пустыре; кругом развалины и воронки от бомб — район, видимо, ещё не успели отстроить. Пратт устроился в развалинах, достал бутерброды, подкрепился. Потом вытер губы, взял винтовку и поплелся по направлению к городу. Было половина второго — времени в запасе ещё хватало. По дороге шли люди, ехали машины — все они хотели послушать Джонса. Пратт присоединился к ним: он был такой, как все. И винтовку свою не прятал. Это была винтовка военного образца, одна из тех, с которыми он работал в последние дни военной неразберихи. Его ордена позволяли ему носить оружие, винтовка была символом его доблести.

Ему наплевать было на Джонса с его речами. Он был слишком практичен, чтобы дать увлечь себя всяким бредом. Пока Джонс орал и размахивал руками с трибуны, скуластый солдат бродил вокруг, отыскивая местечко, откуда ему будет хорошо видно, когда Джонс погонит вперед своих серых лошадок.

Эта часть города все ещё лежала в развалинах. Жилые кварталы восстанавливались в последнюю очередь. Люди жили во временных бараках, кое-как построенных на средства правительства. Когда Джонс замолчал, группы активистов Организации, очевидно разбитые на отряды заранее, стали строиться. Пратт, держа винтовку в руках, с интересом наблюдал за происходящим.

Прямо на его глазах зловещие, крепко спаянные отряды образовали плотную серую массу. Всюду развевались огромные флаги. Каждый из сторонников Джонса был одет в особую форму с повязкой на рукаве. Перед этой плотно сцементированной массой открывалась Ландштрассе — дорога, ведущая в центр города. Она была п