Записки Флэшмена. Том 2. (fb2)


Настройки текста:



Джордж Макдоналд Фрейзер ЗАПИСКИ ФЛЭШМЕНА Том II

Записки Флэшмена

Флэшмен

(1839–1842: Англия, Индия, Афганистан)

Флэш по-королевски

(1842–1843, 1847–1848: Англия, Германия)

Флэш без козырей

(1848–1849: Англия, Западная Африка, США)

Флэшмен на острие удара

(1854–1855: Англия, Россия, Средняя Азия)

Флэшмен в Большой игре

(1856–1858: Шотландия, Индия)

Флэшмен под каблуком

(1842–1845: Англия, Борнео, Мадагаскар)

Флэшмен и краснокожие

(1849–1850, 1875–1876: США)

Флэшмен и Дракон

(1860: Китай)

Флэшмен и Гора Света

(1845–1846: Индийский Пенджаб)

Флэшмен и Ангел Господень

(1858–1859: Индия, Южная Африка, США)

Флэшмен и Тигр

(1878–1894: Англия, Австро-Венгрия, Южная Африка)

Флэшмен на марше

(1867–1868: Абиссиния)  




«Эх, если бы все романы были такими умными и такими же смешными!»

DAILY MAIL

«Восхитительная книга, насыщенная интригами, звоном клинков и приключениями в старинном духе. С возвращением, Флэшмен!»

NEW YORK TIMES

«Дж. М. Фрейзер – великий рассказчик. Вряд ли за всю нашу жизнь доведется найти еще одного такого…»

THE BOSTON GLOBE

«Выходящая раз в год новая книга про Флэшмена сделалась одним из самых интригующих вопросов повестки дня, и залежи еще очень богаты…»

OBSERVER

«История и воображение, несущиеся галопом»

VANITY FAIR

 «Фрейзер - первоклассный историк и романист, умеющий изумлять хроникой событий».

КИНГСЛИ ЭМИС.

 «Если и было время, когда я чувствовал себя как „астроном, в чей взор вплывает новое светило“, так это было тогда, когда я читал о Флэшмене».

П.Г. ВУДХАУЗ, создатель Дживса и Вустера.

«Если вам не приходилось читать про Флэшмена… Что ж, даже не знаю, стоит мне жалеть вас или завидовать, поскольку впереди вас ждет по-настоящему отличное чтение».

ДЖОРДЖ Р.Р. МАРТИН, автор бестселлера «Игра престолов».

«Я прочту все, что напишет Джордж Макдоналд Фрейзер. Он великолепен!»

БЕРНАРД КОРНУЭЛЛ, автор книг о стрелке Шарпе. 


ФЛЭШМЕН, Гарри Пэджет, бригадный генерал. Кавалер креста Виктории, кавалер ордена Бани, рыцарь-командор ордена Индийской империи, кавалер ордена Почетного легиона; орден Марии-Терезии, Австрия; орден Слона, Дания (временно); медаль Почета США; орден Чистоты и Правды Сан-Серафино IV степени.

Род. 5 мая 1822. Сын Г. Бакли Флэшмена, эсквайра из Эшби и достопочт. Алисии Пэджет. Жен. на Элспет Ренни Моррисон, дочери лорда Пэйсли; имеет сына и дочь.

Образ.: Рагби-скул. п-й гусарский, 17-й уланский. Служил в Афганистане, 1841-1842. (медали, благодарность Парламента); начальник штаба Его Велич. Джеймса Брука, раджи Саравака, Батанг-Лупарская экспед. 1844; воен. советник в уникальном ранге генерал-сержанта при Ее Велич. королеве Ранавалуне Мадагаскарской, 1844—1845; Сатледжская кампания, 1845-1846 (Фирозшах, Собраон, чрезвычайный посол к махарани Джиндан, двор Лахора); полит, советник герра (позднее князя и канцлера) фон Бисмарка по делам Шлезвиг-Гольштейна, 1847-1848; Крымская кампания, штаб (Альма, Севастополь, Балаклава), военнопленный, 1854; артиллерийский советник Аталыка-Гази во время кампании на Сырдарье, 1855; Индия, Сипайский мятеж, 1857-1858, дип. представитель при Ее Кор. Высоч. махарани Джханси, рядовой 3-го полка Сипайской кавалерии, Мирут, впосл. приписан к «головорезам Роуботема», Канпур (Лакноу, Гвалиор и т.д., Крест Виктории); адъютант капитана Джона Брауна при Харперс-Ферри, 1859; Китайская кампания 1860 г., дип. миссия в Нанкин, восстание тайпинов, полит, и прочие услуги при дворе императора в Пекине; служба в армии США: майор (юнионисты), 1862, полковник (штаб) армии Конфедерации, 1863; адъютант Его Имп. Велич. Максимилиана, императора Мексики, 1867; переводчик и наблюдатель во время кампании против сиу, 1875—1876 (конференция в Кемп-Робинсон, Литтл-Бигхорн и т.д.); Зулусская война, 1879 (Исандлвана, Роркс-Дрифт); Египетская кампания, 1882 (Кассасин, Тель-эль-Кебир); личный телохранитель Его Имп. Велич. Франца-Иосифа, императора Австро-Венгрии, 1883; Суданская кампания, 1884—1885 (Хартум); дип. представительство в Пекине, 1900.

Много путешествовал по долгу военных и гражданских профессий: суперкарго торгового флота (Западная Африка), агроном (долина Миссисипи), капитан каравана фургонов и управляющий отелем (Тропа Санта-Фе), охотник на бизонов и скаут (Орегонская тропа), курьер («Подземная Железная дорога»), мажордом (Индия), старатель (Австралия), торговец и миссионер (Соломоновы острова, Флай-ривер и т.д.), контролер лотереи (Манила), посредник в торговле алмазами и конский барышник (Пенджаб), помощник шерифа (США), актер и имитатор по случаю. Почетн. член различных клубов и обществ, как-то: Сыны Вельсунгов (Штракенц), племя Медных рудников (мимбреньо-апачи, Нью-Мексико), Кокандская орда (Средняя Азия), Ребята Кита Карсона (Колорадо), Ягнята Брауна (Мэриленд), Мэрилебонский крикетный клуб, клубы «Уайте» и «Юнайтед Сервис» (Лондон, вышел из обоих), «Блэкджек» (Батавия). През. Общества с ограниченной ответственностью «Флэшмен и Боттомли» (Батавия); директор «Британской Опиумной Торговой компании»; член попечительского совета Рагби-скул; почетный председатель Миссии по поддержке угнетенных женщин.

Труды и публикации: «Дни и странствия солдата», «Между казаками и пушками», «Трактат против реформы армии».

Увлечения: восточные языки, рыбная ловля, крикет (осуществил первый зафиксированный хет-трик, калитки Феликса, Пилча и Минна за 14 перебежек в матче Прошлых и Нынешних выпускников Рагби против джентльменов Кента в «Лорде», 1842; пять калиток из двенадцати в матче команды Минна против сборной «Англия XI», 1843). Проживает: Гандамак-лодж, Эшби, Лестершир.

(Из справочника «Кто есть кто»)

ФЛЭШМЕН И КРАСНОКОЖИЕ  (пер. Александр  Яковлев)

Проклинающий подагру, политику и человеческую глупость старикашка с Беркли-сквер, сэр Гарри Флэшмен, снова в седле. Он вспоминает о лучших годах своей бурной молодости – Америке времен Золотой лихорадки и Войны за Черные холмы, паническом бегстве от закона в компании с чокнутым капитаном, мрачных трудовых буднях в шайке охотников за головами, знакомстве с легендарными ганфайтерами Старого Запада – следопытом Китом Карсоном и шерифом из Дедвуда Диким Биллом Хикоком, встречах с вершителями большой истории – Грантом, Кастером, Бешеным Конем.

В очередном, самом большом и, возможно, самом непредсказуемом приключении Флэшмена, скользкому викторианцу предстоит ступить на индейскую тропу войны, активно поучаствовать в «психической атаке» при Литтл-Бигхорне, лишиться скальпа и получить сокрушительный удар в самое сердце.


Посвящается Ичиманипи-Вихопавин (Прекрасной Путешественнице) на пути по тропе Санта-Фе из форта Бент к Черным Холмам.

Пояснительная записка

Своеобразной чертой «Записок Флэшмена» – мемуаров пресловутого задиры из «Школьных лет Тома Брауна», обнаруженных на распродаже в Лестершире в 1966 году, является то, что автор разделил их на отдельные пакеты, каждый из которых самодостаточен и описывает целиком тот или иной эпизод. Это существенно облегчало мой труд редактора «Записок», доверенных мне ближайшим законным наследником Флэшмена, мистером Пэджетом Моррисоном из Дурбана. Речь вот о чем: открывая очередной пакет, я находил в нем практически готовую книгу, которую оставалось снабдить только кратким предисловием и комментариями. Так было с шестью томами мемуаров.

Седьмой оказался исключением. Если не считать краткой преамбулы пожилого автора, по хронологии он продолжает – буквально с той же самой минуты – описание событий, на которых оборвался третий пакет[1]. Именно поэтому я счел необходимым дополнить это предисловие небольшим резюме третьего тома, чтобы новые читатели смогли ухватить нить событий, предварявших седьмое приключение Флэшмена.

Как следует из ранних частей мемуаров, Флэшмен, в промежутках между выдающимися, но скандальными кампаниями в составе британской армии, не единожды посещал Америку. Данный, седьмой, том посвящен его одиссее на Диком Западе. На мой взгляд, эти записи уникальны. Многие люди могли последовательно участвовать как в Золотой лихорадке 1849 года, так и в битве при Литтл-Бигхорне, но они не оставили письменных воспоминаний об этих событиях, и ни один из них не был так близко, как Флэшмен, знаком с тремя самыми известными вождями индейцев, не говоря уж о знаменитых американских солдатах, пионерах и государственных деятелях того времени. Наш же герой оставил довольно живые, а местами даже слишком откровенные их портреты.


Как и в случае с предыдущими мемуарами, я не ставлю под сомнение правдивость автора. Проштудировавшие первые тома читатели знают, что характер его был неприглядным, поступки – низкими, а способность к различного рода проделкам – просто неисчерпаемой. Похоже, единственным его достоинством можно признать беззастенчивую правдивость как мемуариста. Надеюсь, комментарии и приложения к книге послужат доказательством того, что я всеми силами стремился проверить свидетельства Флэшмена, где это возможно, и не могу не выразить свою признательность библиотекарям, архивариусам, музейным работникам и прочим достойным членам американского общества городов Санта-Фе, Альбукерке, Миннеаполиса, форта Ларами, мемориальных заповедников Поля битвы Кастера, рек Йеллоустон и Арканзас, а также форта Бент.


Дж. М. Ф.

Введение

В мае 1848 года Флэшмен вынужден был покинуть Англию в результате карточного скандала и отплыл в Африку на «Бэллиол Колледже», судне, принадлежавшем его тестю, Джону Моррисону из Пэйсли, и находившемся под командой капитана Джона Черити Спринга, магистра искусств, бывшего наставника из колледжа Ориэль. Уже слишком поздно понял Флэшмен, что корабль занимается незаконной перевозкой рабов, а его капитан, вопреки своему ученому прошлому, является опасно эксцентричным типом. Приняв в Дагомее груз рабов, «Бэллиол Колледж» пересек Атлантику, но был захвачен американскими военными кораблями. Флэшмену удалось улизнуть от властей в Новом Орлеане, где он нашел временный приют в доме терпимости, хозяйка которого, сострадательная английская матрона по имени Сьюзан Уиллинк, подпала под чары плутовского шарма нашего героя.

Затем Флэшмен провел несколько насыщенных событиями месяцев в долине Миссисипи, по преимуществу улепетывая во все лопатки. На время ему пришлось изображать из себя английского морского офицера, также довелось против воли выступать в качестве агента «Подземной Железной дороги»[2], помогая беглым рабам добраться до Канады. К несчастью, порученный его заботам беглец был опознан мстительным плантатором по имени Омохундро, и Флэши, оставив свой пост, спешно ретировался за борт парохода. Затем он занял вакансию надсмотрщика на плантациях, но лишился места, когда хозяин обнаружил его и свою жену при компрометирующих обстоятельствах. Впоследствии Флэшмен украл рабыню-метиску Касси, продал ее под чужим именем, после чего помог бежать и с вырученными от аукциона деньгами направился вместе с ней через покрытую молодым льдом реку Огайо, преследуемый по пятам охотниками за неграми, подранившими его в ягодицу. Тем не менее, благодаря своевременному вмешательству конгрессмена Авраама Линкольна, двум беглецам удалось выпутаться из переделки.

Находясь под угрозой обвинения в торговле рабами, хищении рабов, мошенничестве и даже убийстве, Флэшмен ощущал непреодолимое желание поскорее вернуться в Англию. Вместо этого злая фортуна вернула его в Новый Орлеан, и ему не осталось ничего иного, кроме как просить о помощи прежнего своего начальника – капитана Спринга, который был оправдан продажным американским судом и собирался отплыть. За время своих злоключений Флэшмену довелось завладеть некими документами «Бэллиол Колледжа», которые подтверждали факт участия судна в перевозке невольников. С помощью этих бумаг он рассчитывал шантажировать своего тестя, которого ненавидел, но теперь предложил вернуть их в обмен на проезд до дома. Капитан Спринг, неприязнь коего умерялась желанием заполучить назад столь опасные для него самого бумаги, согласился.

На этом самом месте, оставив нашего измученного рассказчика выбирать между Сциллой американского правосудия и Харибдой в лице демонического Спринга, завершается третий пакет «Записок Флэшмена» и начинается новая глава его американского приключения.

Часть первая Сорок девятый

I

Я так и не выучился толком говорить по-апачски. Да это не так просто, хотя бы потому, что красные скоты нечасто спокойно стоят на месте – да и вы, если котелок варит, тоже не станете торчать колом, иначе занятие по изучению их системы гласных (совершенно уникальной, кстати сказать) вам придется провести, вися вниз головой и поджариваясь на медленном огне или же улепетывая во все лопатки по Хорнада дель Муэрто, пока они будут улюлюкать и стараться воткнуть копье вам в спину. С обоими этими затруднениями мне довелось в свое время столкнуться, вам же советую не испытывать судьбу.

И все-таки странно, что я не преуспел с языком, ибо помимо талантов делать ноги и задирать юбки способность «ворочать битой»[3] входит в список главных моих достоинств – о, да, я на девяти языках говорю лучше самих их носителей и способен объясниться еще на дюжине или около того. Да и с апачами знаком был довольно близко – избави господи, – и даже был женат на красотке из племени – все по закону: заклинания, песнопения, танец бизона и все прочее… Ох и шустрая маленькая бестия это была, с персиковой бархатной кожей и жгучими черными глазами, а эти ее туго облегающие белые леггины из оленьей кожи с серебряными колокольчиками по бокам… Вот закрываю глаза и даже сейчас, шестьдесят лет спустя, слышу их мелодичный звон и ощущаю шелест сосновых иголок под коленями, и вдыхаю запах дыма, сплетающийся с мускусным ароматом ее волос и диких цветов прерий… И нежные губки шепчут мне на ухо: «Заставь мои колокольчики звенеть снова, о пинда-ликойе…»[4] Ах, как давно это было! Скажу без обиняков: лучше всего учить язык между вздохами и стонами, и если в тот раз ничего не вышло, тот только потому, что моя милая туземка была не только дочерью великого вождя, но и мексиканской идальги и, стремясь обособиться от прочего стада, предпочитала говорить по-испански, а не на племенном диалекте. О, в викупах индейцев-мимбреньо встречаются такие же снобы и зазнайки, как в какой-нибудь гостиной в Белгрейвии[5], смею вас уверить. К счастью, против них есть средство.

Но довольно пока об этом. Даже если я не продвинулся в апачском далее фразы «нуитчши-ши, иицан», что можно приблизительно перевести как «иди сюда, девочка», – этого будет вполне достаточно, ну, может, добавьте еще пару уверений в дружбе и вопли о пощаде, которые вам весьма пригодятся, – то вполне способен узнать это дьявольское наречие, если услышу его. Это гортанное, шипящее бормотание, со всеми этими «тц», «цл» и «рр» – как у пьяного шотландского еврея, выронившего вставную челюсть, – не из тех штук, которые быстро выветриваются из памяти. Так что, услышав его пару недель назад в «Тревеллерз-клабе»[6] и подавив инстинктивный импульс кинуться прочь, вопя: «Апачи! Уноси ноги, ребята, спасай скальпы!», я заинтересовался и выяснил, что словесный поток извергается из одного скользкого вида субъекта с хорошо поставленным голосом и дешевеньким орденком на груди, который собрал вокруг себя в углу курительной кучку подхалимов. Я спросил, какого дьявола тут происходит, и оказалось, что это некий выдающийся антрополог, читающий в Королевском географическом обществе лекции о североамериканских индейцах.

– А что вам еще про них известно помимо их дурацкой болтовни? – спрашиваю я довольно резко, поскольку он мне сразу не понравился – я быстро смекнул, что он один из тех мерзких зануд, которые повсюду шныряют с сачком для бабочек и записной книжкой, якшаются с ниггерами и растрачивают университетские фонды на драгоманов[7]. Он вскинулся, но ему рассказали, с кем имеет честь и что я не понаслышке знаком с индейцами, не говоря о разных других аборигенах. Тогда субъект протянул мне свою дряблую ладошку и даже снизошел до пары вопросов, касающихся моих странствий по Америке. Услышав про то, что я был в семьдесят шестом с Терри и Кастером, он воскликнул кисло: «Да неужели?», повел плечом и пустился в разглагольствования, которые только и слышишь от всей этой компании. Ну, в общем, про скверное обращение янки с племенами равнин после их Восстания и вообще про индейскую политику, про ужасы резерваций, о жестокостях, которые под флагом цивилизации обрушиваются на ни в чем не повинных кочевников, которые хотят только, чтобы их оставили в покое, дали вести спокойную жизнь мирных пастухов, лелеять свою немудреную культуру, почитать древних богов и пороть всякую чепуху насчет фавнов в Аркадии. По счастью, я не успел пообедать.

– Благородные дикари, значит? – говорю я, воспользовавшись моментом, пока он переводил дух, и удостоился в ответ взгляда, исполненного сентиментального негодования.

– Смею придерживаться подобного мнения. А вы, надо полагать, не согласны?

– Смотря кого именно имеете вы в виду, – отвечаю. – Пятнистый Хвост, скажем, был настоящим джентльменом. А вот Чико Веласкес, наоборот – негодяй, каких свет не видывал. Впрочем, вам, скорее всего, не доводилось встречаться с ними. Так, может, по коньячку?

Он сделался пунцовым.

– Спасибо, нет. Под джентльменом, насколько я понимаю, – продолжает он, весь кипя, – вы подразумеваете сломавшегося человека, в отчаянии сложившего оружие, а негодяем называете любого непокорного патриота, не смирившегося с несправедливой властью чужаков и восставшего против грабительских договоров…

– Если для того, чтобы стать непокорным патриотом, нужно отрезать женщинам пальцы и украшать ими одежду, то Чико – настоящий патриот, это точно, – говорю я. – И это, заметьте, самая безобидная из его выходок. Эй, человек, еще стаканчик, и нечего на меня так таращиться, слышишь?

Мой новый приятель покраснел еще пуще, у него перехватило дух. Он явно был не готов спорить на тему Чико Веласкеса и вышел из себя, на что я и рассчитывал.

– Варварского поведения вполне естественно ожидать от варвара – особенно когда его вынуждают вести себя так! – Ученый фыркнул. – В самом деле, сэр, можно ли сопоставить единичные случаи жестокости, совершенные этим… э-э… Веласкесом, происходящим, насколько можно понять по имени, из несчастного народа пуэбло, сотни лет страдавшего под игом испанцев… Так вот, можно ли сопоставить их с продуманной политикой уничтожения и угнетения, изобретенной современным христианским правительством? Вы говорите о дикости индейцев? В то же время хвастаете знакомством с генералом Кастером и наверняка слышали о Чивингтоне? Сэнд-Крик, сэр! Вундед-Ни! Уошита! Как видите, – торжествующе восклицает он, – я не хуже вас знаком с этими названиями! Перед лицом таких фактов осмелитесь ли вы оправдывать политику Вашингтона в отношении американских индейцев?

– Я ее и не оправдываю, – отвечаю я, едва сдерживаясь. – Но и не осуждаю тоже. Случилось то, что случилось, и поскольку мне довелось быть тому свидетелем, я далек от того, чтобы делать идиотские сентиментальные умозаключения, столь модные сейчас среди ученой братии, позвольте заметить…

Раздались возмущенные вопли, а мой антропологист прям запрыгал.

– Да уж, модные! Вы читали миссис Джексон[8], сэр? Неужто вам неизвестны те унизительные условия существования, в которые оказались поставлены эти гордые и благородные люди? Раз вам приходилось участвовать в войнах с сиу, вы не можете не знать, с каким бессердечным и мстительным рвением проводились в жизнь эти последовательные экспедиции! Против беззащитного врага! Вы осмеливаетесь защищать истребление модоков, апачей и десятка других племен? Стыдно, сэр! – Он явно закусил удила, да и я уже несколько разгорячился. – И это в то самое время, когда неисчерпаемые ресурсы этого государства можно было направить на гуманное обращение, сдерживание, просвещение! Но нет: старинные ненависть и предрассудки получили возможность править бал, и вот «презренные негодяи» уничтожены или низведены до рабского почти состояния!

Он яростно жестикулировал.

– А вы только говорите: «Так получилось». Чушь, сэр! Вот и Пилат мог сказать: «Так получилось», – сравнение ему понравилось, и он стал развивать его. – Из прокуратора Иудеи вышел бы отличный адъютант для вашего генерала Терри, смею заявить! Желаю спокойной ночи, генерал Флэшмен.

Это позволяло ему с почетом покинуть поле боя, но я не привык бросать спор, не утвердив торжество разума и справедливости.

– Нет уж, постой, болтливый выскочка! – говорю. – Хватит с меня твоих лицемерных разглагольствований. А что ты скажешь на это? – под заинтригованный шум я наклонил голову и раздвинул волосы на макушке. – Видишь это лысое пятно? Так вот оно, дорогой мой неутомимый исследователь, это след скальпировального ножа индейца из племени брюле, того самого мирного скотовода, и находится он на черепе человека, приложившего все свои силы к тому, чтобы с этими брюле и прочими дакота обращались по совести. – Ну, последнее было небольшим преувеличением, но не важно. – Вот вам ваша гуманность и просвещение…

– Боже правый! – Он отшатнулся. – Ладно, сэр, вы получили рану. Но это не доказывает вашей правоты. Зато объясняет личную вашу неприязнь…

– Она доказывает хотя бы то, что я знаю, о чем говорю! Чем вы похвастаться не можете. Что до Кастера, то тот и впрямь был идиотом, каким его считали, а Чивингтон являлся не только чокнутым маньяком, но и – что гораздо хуже – любителем. Но если вы считаете их хоть на гран более виновными, нежели ваших дорогих краснокожих, то вы еще больший дурак, чем кажетесь. Чего никак не могут уяснить подобные вам бьющие себя в грудь ослы, – я уже орал, и собравшиеся зеваки держали меня за руки, зовя на помощь лакеев, – это то, что когда перепуганные насмерть мужчины – без разницы, белые они или красные, цивилизованные или дикие – сходятся лицом к лицу, обуреваемые жаждой повелевать дебрями, которые им с какой-то стати сдались, неизбежно начинается война, и горе побежденным! Политика тут гроша не стоит, безмозглый школяр: только человеческие ярость, страх и подозрительность! А ты про свое просвещение, черт тебя…

– Хватай его за другую руку, Фред! – кричит один лакей другому. – Ну же, генерал, пожалуйста, идемте.

– … может попробуешь просветить военный отряд команчей[9], а? Напомни о человечности и умеренности апачам-хикарилья, которые растерзали миссис Уайт и ее младенца на Рок-Крик! А приходилось тебе видеть ранчо на Дель-Норте после того, как туда заглянут с визитом мимбреньо? Нет? Конечно нет, рыхлозадый ублюдок! Ладно, ладно, швейцар, иду я… Но дайте только сказать… – заключил я и, смею сказать, даже погрозил университетскому хлыщу пальцем, отчего тот попятился за стул и, судя по виду, готов был дать деру, – что мои взгляды сулят индейцам больше пользы, нежели ваши – как и в отношении всех других народов, впрочем, – и я не стану оправдывать их лишь для того, чтобы выпятиться самому, не сделав им ничего доброго ни на грош, как это у вас принято! Я вашу породу знаю! Нарушенные договоры, значит, бумагомарака ты этакий? Да Чико Веласкес не признал бы договора, даже если бы об него в темноте споткнулся…

К этому времени я уже был на Пэлл-Мэлл и сотрясал небеса втуне.

– Да и кто сказал, что правительство в Вашингтоне – христианское? – вопрошал я, но швейцар заявил, что решительно не знает и предложил мне сесть в кеб.

Вас, наверное, удивляет, почему я так обрушился на этого напыщенного пустозвона – обычно я помалкиваю и посмеиваюсь в кулак, слушая, как какой-нибудь всезнайка порет чушь про бедных угнетенных язычников, журя их разве за рабскую покорность. О, я собственными ушами слышал, как один такой провозгласил сипайских мятежников честными патриотами – я так обалдел, что даже ветры забыл пустить в качестве контраргумента. Знаю я этих язычников, и их угнетателей тоже знаю, и мне смешно даже слышать, как начитавшиеся книжек умники делают вид, что лучше всех понимают события, случившиеся годы назад. Человечество жестоко и глупо, и еще беспомощно, и ничего тут не поправишь. Вот взять хотя бы Бешеного Коня или Кастера – оба они давно сгинули, и слава богу. Но имея дело с такими вот антропологическими полуврунами, стоит уметь отделять зерна от плевел. В их словах есть доля истины, о да. Но это лишь одна сторона медали, и когда я слышу, что каждый белый – подлец, а каждый краснокожий – ангел, причем утверждается это с таким апломбом, и простаки глотают все и чувствуют вину перед… Ну, тут я обязательно закушу удила, особенно если хорошо набрался и почки пошаливают. Тогда меня выставляют из «Тревеллерз» за неджентльменское поведение. Плевать, я ведь даже не член клуба, кстати.

Напрасная трата нервов, согласен. Суть, полагаю, кроется в том, что пока я бегал по всему Дикому Западу, стуча зубами и мечтая только унести живым ноги, у меня тем не менее выработалась странная привязанность к этому месту, сохранившаяся и до сей поры. Это, наверное, удивляет вас, знакомых с историей старины Флэши: увенчанного лаврами героя и трусливого подонка, за всю свою скандальную и распутную жизнь не питавшего ни к чему привязанности. Все так, но у меня, как увидите, имеется своя причина.

К тому же, если бы вы видели Запад почти у самых его истоков, как видел я, в бытность свою торговцем, возницей фургона, охотником, солдатом иррегулярных частей, сутенером, шулером, скаутом, бойцом с индейцами (ну, облачаясь доспехами перед лицом противника, вы приобретаете право так называться, пусть это и продлилось недолго) и невольным заместителем маршала у Дж. Б. Хикока, эсквайра – да-да, ни больше ни меньше, – то не скоро позабыли бы про те края, даже в восемьдесят девять.[10] И достаточно сущей мелочи: дыма костерка, красивого заката, вкуса кленового сиропа в пироге или нескольких слов, неожиданно произнесенных по-апачски и… снова поскрипывают фургоны у переправы через Арканзас; бренчит пианино, полуувязшее в береговом иле; все смеются, а Сьюзи играет «Банджо на колене»; «Олд Глори»[11] вьется над воротами форта Бент; слышится зловещий шорох стрел навахо, пронзающих парусиновый тент; огромные стада бизонов растекаются по желтой прерии, словно гигантское масляное пятно; звонко стучат по полу каблучки побланас[12], а шелковые их юбки вертятся вокруг колен; мерцают в огне костерка заросшие физиономии всадников Галлантина; легкие вдыхают сладкий, как нектар, весенний воздух, и мы едем из славного Орлиного Гнезда мимо покрытых белыми шапками гор к фортам Сент-Врен и Ларами; в ноздри бьет смрад темных туш, гниющих в апачской палатке для потения в Санта-Рите; могучие воины шайенов гордо скачут в своих пернатых уборах, словно короли на совет; вспоминаю упругую податливую плоть в лесу Хила и нежные губы, шепчущие: «Заставь мои колокольчики звенеть снова…» Ах, конечно, мэм… А еще передо мной встает тот кошмар: крики, выстрелы, боевой клич орды хункпапов Желчного Пузыря, обрушившейся на нас в облаке пыли; и Джордж Кастер, оседающий на землю, сжимая руками израненную голову и прощаясь с жизнью; и красно-желтое дьявольское лицо с разверстым в крике ртом под рогатым бизоньим шлемом, и взметнувшийся над моим лбом томагавк…

«Ну, ребята, я убит», – как говаривал Дикий Билл. Только все проходит, и вот я сижу у себя дома на Беркли-сквер, гляжу на мокрые от дождя деревья, проклинаю подагру, мешающую держать перо, и припоминаю, как все это начиналось, когда ваш покорный слуга послушно семенил по улице Нового Орлеана в 1849-м вслед Джону Черити Спрингу – магистру искусств, члену колледжа Ориэль, работорговцу и чокнутому на всю голову маньяку по совместительству. Капитан, в расстегнутым жилете и сдвинутой набекрень шляпе, яростно прокладывал себе путь сквозь толпу по дороге к пристани, сыпя вперемежку ругательствами и цитатами из Горация…

– Надо мне было вышвырнуть тебя за борт у Финистерре! – ворчал он. – Большего ты не заслуживаешь, ей-богу! Что ж, я упустил свой шанс: quandoque bonus dormitat Homerus[13]. – Он резко повернулся ко мне, и от пронзительного взгляда этих ужасных глаз даже коньяк замерз бы. – Но в следующий раз Гомер дремать не будет, мистер Флэшмен, можете не сомневаться. Один неверный ваш шаг – и вы пожалеете, что не достались тогда амазонкам!

– Капитан! – в сердцах восклицаю я. – Мне так же хочется поскорее убраться отсюда, как и вам. Да и как, скажите на милость, я сумею обмануть вас?

– Если бы я был таким же мерзким маленьким иудой как и ты, то знал бы, – огрызнулся Спринг. – Чем больше я размышляю об этом деле, тем сильнее крепнет мое желание заполучить бумаги Комбера, прежде чем мы сделаем еще хоть шаг.

Да, эти бумаги: они, способные отправить как Спринга так и моего жадного шотландского тестюшку на виселицу за незаконную торговлю невольниками, являлись единственным моим козырем. Стоит капитану заполучить их, и ничто не удержит его от намерения отправить меня кормить рыб. Даже будучи напуган до полусмерти, я отрицательно затряс головой, и он оскалил зубы в хищной усмешке.

– Чего дрейфишь, червяк? Я же сказал, что отвезу тебя домой, и сдержу свое слово. Или ты хочешь сказать, – зарычал капитан, и шрам у него на лбу налился алым – явный знак подступающего бешенства, – что я обманываю тебя, мразь?! Хочешь, да? Лучше не стоит! Да я все равно заполучу их не далее как через пять минут после того, как ты ступишь на мою палубу. Потому что они у тебя с собой, не так ли? Ты бы не посмел выпустить их из рук. Я знаю, – и он мерзко ухмыльнулся. – Omnia mea mecum porto[14] – это в твоем стиле. Ну и где они: за подкладкой сюртука или под стелькой?

Факт, что вместо названных мест они были зашиты в пояс, утешал слабо. Он взял меня за горло, и если я не питал намерения отдаться на милость американского правосудия, преследовавшего меня за убийство, хищение рабов, выдачу себя за морского офицера, кражу фургона и лошадей, лжесвидетельство и размещение фальшивого предложения о продаже – боже правый, разве только двоеженство не приписали! – мне оставалось только уповать на его порядочность. Он посмотрел мне в глаза и хмыкнул.

– Так я и думал. Ты для меня все равно что раскрытая книга – скверное издание, кстати сказать. Будьте любезны передать их мне тотчас же. – Его палец указал на таверну на другой стороне улицы. – Идем!

– Капитан, умоляю, давайте повременим с этим до прихода на корабль! Ищейки из американского флота разыскивают меня по всему городу… Пожалуйста, капитан, клянусь, вы их получите…

– Так и гони их сюда, черт тебя дери! – прорычал он и, как клешней, ухватив меня своей лапищей, затащил в паб и усадил в дальнем от стойки углу. Там стоял полумрак; за столиками расположилась пара гуляк, да несколько торговцев обменивались новостями у бара – впрочем, мои приятели из полиции и флота вполне могли прикинуться ими. Я робко обратил на это внимание Спринга.

– Пятью минутами раньше или позже тебе уже погоды не сделает, – говорит тот. – А я заодно выясню, изменил ли ты на сей раз своей привычке никогда не говорить правду.

Пока он заказывал джулеп[15] и распекал черного слугу за медлительность, я, моля Бога, чтобы столь вежливые манеры капитана не привлекли к нам внимания, повернулся к стене и начал осторожно распарывать перочинным ножом швы на поясе.

Спринг нетерпеливо барабанил пальцами и урчал. Наконец я извлек пакет – эти бесценные, плотно исписанные листки, за которые Комбер отдал свою жизнь – и капитан погрузился в них, скребыхая по мере чтения зубами.

– Неблагодарная скотина! Вовремя он помер! Я был этому ублюдку вместо отца, и вот чем он отплатил мне за благодеяния: подглядывал и вынюхивал все, словно крыса! Да вы все такие, мерзкие джентльментишки! Да, мастер Комбер, Федр начертал тебе эпитафию: «Saepe intereunt aliis meditantes necem»[16]. И поделом тебе, скотина!

Спринг сунул бумаги в карман, осушил стакан и вперился в меня безумным взором, так хорошо знакомым мне по «Бэллиол Колледжу».

– А ты, зачем ты хранил их, а? Чтобы отправить меня в последний док? Говори!

– Ничего подобного! – взвизгнул я. – Да если бы я собирался, то обнародовал бы их на суде, но я ведь не сделал этого, не так ли?

– И сунуть собственную шею в петлю? Только не ты, – он лающе рассмеялся. – Во мне роится смутная догадка, что ты собирался выжать с их помощью кое-что из шотландского скупердяя Моррисона. Я угадал, не так ли? – Хоть Спринг и был чокнутым, голова у него варила. – Сыновняя почтительность, значит?! Ну, если таков был твой расчет, тебе не повезло. Он мертв, и горит в аду, без сомнения. Три недели назад я получил весточку от нашего агента в Нью-Йорке. Неожиданный поворот, а парнишка?

Так оно и было, но только на мгновение. Ну, на трупе отыгрываться не получится, но и о чем печалиться? Состояние маленького прохвоста отойдет к его дочерям, среди которых моя милая простушка Элспет числилась в любимицах. Святой Георг, да я богат! По слухам, у него было аж два миллиона, и четверть достанется ей и мне… Если только старый хрыч не нашел в законе какую-нибудь лазейку, чтобы не дать мне наложить лапы на его денежки, как ему это удалось десять лет назад. Но нет – не может же он лишить Элспет наследства, а обвести ее вокруг пальца – для меня плевое дело… Впрочем, так ли это? Она всегда обожала меня, хоть, как я подозревал, наставляла рога при каждом удобном случае. Уверенности у меня не было, да и стоило ли обращать внимание на такие пустяки, как периодическая супружеская измена? Пока она зависела от своего отца, по крайней мере. Теперь же, когда с нее сняли уздечку, ей можно таскаться вволю, а подобное пресыщение может притупить страсть к отсутствующему мужу. Кто возьмется угадать, как примет она своего возвратившегося Одиссея теперь, когда у нее куча денег и все удовольствия к ее услугам? Помимо прочего, я не сомневался, что моя пустоголовая половина сорит сейчас деньгами – моими уже деньгами – как подвыпивший герцог в день рождения. Чем скорее окажусь я дома – тем лучше. Но как ни крути, то, что Моррисон откинул копыта – отличная новость.

Спринг, насупленный и суровый, не спускал с меня глаз, и зная, насколько этот кровожадный пират привержен соблюдению внешних приличий, я постарался изобразить траурную мину и пролепетал что-то про неожиданный удар, ужасное несчастье, непоправимую потерю, ну и так далее.

– Да ты, я вижу, – ухмыльнулся он, – просто сражен горем, смею заметить. Узнаю эти признаки: физиономия унылая, словно зима в Тайнсайде, а в глазах блеск долгожданного наследства. И почему ты не сделался плакальщиком, лицемерный выродок? Nulli jactantius moerent, quam qui loetantur[17], или, если переложить Тацита вольно, ты считаешь, что чертовы денежки уже у тебя в руках! Однако ты еще не получил их, парень, и если рассчитываешь снова увидеть Лондонский мост, – тут его рот ощерился в издевательской усмешке, – тебе стоит стать очень осторожным, как Агаг[18], и держаться с подветренной стороны от Джона Черити Спринга.

– Что вы хотите сказать? Я же отдал вам бумаги, и вы обещали доставить меня живым….

– О, так и будет, не сомневайся, – в этих ужасных пустых глазах мелькнула зловещая тень. – Me duce tutus erist[19]. И знаешь почему? Потому что, когда достигнешь Англии и заявишь, наряду с прочим выводком Моррисона, права на его наследство, тебе предстоит узнать, что столь обширной торговой морской империи требуется опытный руководитель, знающий законы и все такое прочее. – Он торжествующе усмехнулся. – Ему придется платить сумасшедшее жалованье, зато ты получишь надежного, академически образованного делового человека, способного не только управлять флотом, но и присматривать за тем, чтобы никто не пронюхал о твоих недавних американских делишках или о том, что твоя подпись в качестве суперкарго значится в судовых документах работоргового судна…

– Кто бы говорил! – не сдержался я. – Меня хватают, силком затаскивают на этот корабль, а вы…

– Чтоб мне сдохнуть, как ты смеешь так со мной разговаривать?! – взревел Спринг, и несколько голов повернулись к нам. Он заметил это и понизил голос до обычного рыка: – Английский закон меня не страшит: я буду уже в Бресте или Кале, переводя денежки во франки и гульдены. Спасибо тем безмозглым пням из Оксфорда, которые из ненависти выставили меня за дверь, лишив достоинства и плодов, добытых учением…

Шрам снова сделался пунцовым, как случалось всегда при упоминании об Оксфорде: его, как вам известно, выперли из Ориэля – за то, что украл вывеску колледжа или придушил декана, не сомневаюсь, – но сам он объяснял все происками коллег-завистников. Капитан скорчился, застонал, но взял себя в руки.

– Англия для меня теперь ничто. Зато все твое будущее связано с ней – и будущее это не наступит, если выплывут наружу кое-какие твои прошлые делишки. Армия? Выгонят. Новообретенное наследство? Отберут. А то еще и повесят, – добавил он, облизнувшись. – Да и твоя супруга наверняка найдет себе партию получше. Уж коли зашла речь, – злорадно продолжает Спринг, – мне даже интересно, как воспримет она весть, что ее муженек – на самом деле распутный потаскун, прыгавший на борту «Бэллиол Колледжа» на все, что шевелится. Короче говоря, держать язык за зубами – обоюдный наш интерес, как думаешь?

Чокнутый ублюдок сардонически улыбнулся мне и осушил стакан.

– По пути домой у нас еще найдется время обсудить дела, да и продолжить твое классическое образование: уверен, перерыв в наших занятиях, учиненный этими ублюдками-янки, был для тебя столь же прискорбен, как и для меня. «Hiatus valde deflendus»[20] – так, кажется, говаривал ты прежде. Теперь вливай в себя остатки пойла и пойдем.

Как я уже сказал, капитан был настоящим сумасшедшим. Если он рассчитывал запугать меня своими смешными угрозами – он, разжалованный преподаватель, ставший пиратом, и которому стоит только рот раскрыть в приличном обществе, чтобы оказаться в Бедламе, – то явно попал пальцем в небо. Но я понимал, что сейчас не время его разочаровывать – полоумный или нет, Спринг оставался единственной моей надеждой убраться из этой треклятой страны. И если придется терпеть его бесконечные пассажи из Горация и Овидия за время путешествия через Атлантику, так тому и быть. Я покорно допил, отодвинул стул, повернулся лицом к залу – и шагнул прямиком в кошмар.

Произошла самая обычная, повседневная вещь, и как это всегда и случается, она совершенно изменила всю мою жизнь. Возможно, ей Кастер обязан своей смертью, не знаю. Едва сделал я первый шаг от стола, располагавшийся у стойки высокий мужчина громко расхохотался и непроизвольно отступил назад, случайно зацепив меня плечом. Миг – и я уже шмыгнул ему за спину, пряча лицо. Но он толкнул меня и намерен был принести извинения.

– Прошу прощения, сэр, – говорит он.

Его глаза встретились с моими и расширились; добрых три секунды мы молча смотрели, узнавая друг друга. Да, я узнал это лицо: щетинистые баки, шрам на щеке, далеко выступающие вперед нос и подбородок и глубоко посаженные глаза. Я узнал его прежде, чем в памяти всплыло имя: Питер Омохундро.

II

Разве не доводилось вам переживать такие маленькие встречи? Человек, которому ты должен, парень, жена которого флиртовала с тобой, или семейство, чьим приглашением ты пренебрег, или какой-нибудь хам, прилюдно тебя оскорбивший. Омохундро трудно было отнести к перечисленным случаям – во время последней нашей встречи я был занят тем, что прятал украденного у него раба; гремели выстрелы, и он гнался за мной с явно читавшимся в глазах намерением убить, почему мне пришлось вплавь добираться до берега Миссисипи. Но принцип тот же самый, поэтому я, смею похвастать, прибег к проверенному средству.

Не раскрывая рта, я пробормотал извинения, развязно кивнул и поспешил к выходу. Такие вещи срабатывают, но только не с этим лишенным воспитания ублюдком. Он издал богохульственный клич и схватил меня за воротник обеими руками.

– Прескотт! – заорал он. – Бог мой, Прескотт!

– Прошу простить меня, сэр, – выдавил я, – не имею чести знать вас.

– Да неужели, ворующий ниггеров сукин сын? А я вот имею честь, адом клянусь! Джим, констебля сюда, живо! Ах ты, воровское отродье! – И пока все смотрели, разинув рты, Омохундро с силой прижал меня к стене и заорал своим дружкам: – Это Прескотт из «Подземной Железной дороги», который в прошлом году увез украденного у меня Джорджа Рэндольфа на «Султане»! Не дергайся, чтоб тебя! Это он, говорю вам! Эй, Уилл, хватай его за другую руку! Вот так, пес, стой, не шевелись!

– Вы ошибаетесь! – вскричал я. – Я – кто-то другой, то есть вы меня не за того приняли, клянусь! Меня зовут не Прескотт! Уберите от меня свои грязные лапы!

– Это англичанин! – прорычал Омохундро. – Все слышали? Этот ублюдок – англичанин, и Прескотт тоже был англичанином! Попался, похититель невольников! Я живо с тобой разберусь – ты пойдешь в тюрьму, а когда тебя опознают, отправишься на виселицу, черт возьми!

По счастью, в пабе оказалось не более дюжины посетителей, и пока те, кто был с Омохундро, сгрудились возле меня, остальные глазели, но не подходили близко. Народ это был благовоспитанный, и то, что мы с Омохундро были крупными парнями, не вдохновляло их вмешиваться в дискуссию.

Человек, которого назвали Джимом, нерешительно застыл на полпути к дверям, а Уилл, здоровый деревенщина с бородой и в цилиндре, хоть и схватил меня за руку, но как-то неуверенно.

– Погоди-ка, Пит, – говорит он. – А ты уверен, что это тот самый молодчик?

– Еще как уверен, балда! Джим, да приведешь ты, черт побери, констебля? Это Прескотт, говорю вам, и это именно он украл ниггера Рэндольфа и вез его в Канаду!

Двоих из собравшихся это убедило, и они подошли и схватили меня за руки, тогда как Омохундро перевел дух и отступил немного, разглядывая меня.

– Я этого мерзавца где хочешь узнаю, как и его дурацкий говор…

– Это ложь! – не сдавался я. – Ужасная ошибка, джентльмены, уверяю вас… Этот человек пьян… Я в жизни не видел ни его, ни того проклятого ниггера! Отпустите меня, кому говорю!

– Я – пьян? – Омохундро потряс кулаком. – Ах ты, вонючая тупая свинья!

– Проклятье, Пит, помолчи-ка! – восклицает Уилл, явно выходя из себя. – Разговор у него не как у этих подземщиков, это факт, но погоди-ка, мистер, не горячитесь, и мы во всем разберемся. И ты остынь, Пит, – Джим успеет привести констебля, а мы пока выясним, что к чему. Эй, сэр! – Последнее адресовалось Спрингу, который за все время и бровью не повел – стоял, засунув руки в карманы и глядел как сыч. – Вы были с этим парнем – что можете сказать про него, сэр?

Все повернулись к Спрингу, который равнодушно посмотрел на меня и отвел взгляд.

– В глаза его раньше не видел, – решительно заявляет он. – Этот тип без приглашения уселся за мой столик и стал клянчить выпивку.

С этими словами подлая свинья направляется к двери; я буквально язык прикусил, и не столько из-за предательства мерзавца, сколько из-за его глупости. И недаром.

– Но вы болтали с ним добрых минут десять, – нахмурившись, говорит Уилл. – Болтали, смеялись – да я своими глазами видел.

– Они пришли вместе, – раздается еще чей-то голос. – Рука об руку, ей-ей.

Омохундро ловко преградил Спрингу путь к отступлению.

– А ну, повремените-ка, мистер! – подозрительно восклицает плантатор. – Вы ведь тоже англичанин? И у вас общие делишки с этим аболиционистским сморчком Прескоттом – на Библии клянусь, Уилл, тот малый у стены и есть Прескотт. Полагаю, нам придется задержать вас обоих до прихода полиции.

– Прочь с моей дороги! – рявкнул Спринг, и хотя он даже не повысил голоса, тот прозвучал резко, как звук напильника.

Уилл сделал шаг назад.

– Прикрой рот! – говорит Омохундро, вскинувшись. – Может, ты чист, может, и нет, но предупреждаю: ни шагу больше! Отойди-ка туда, к стене, да поживее!

Я никогда не испытывал особой симпатии к Омохундро, и менее всего в тот миг, когда двое его громил прижимали меня к стене, обдавая ароматом табачной жвачки, но признаюсь: на долю секунды мне стало жаль его – парень сморозил глупость не хуже, как если бы передал портвейн направо[21]. Ибо есть одна простая вещь, делать которую категорически не рекомендуется: отдавать приказы Дж. Ч. Спрингу. По сравнению с этим дернуть за ухо спаривающуюся гориллу будет совершенно безобидной проделкой. Пару мгновений капитан стоял неподвижно, и только шрам его наливался пунцом, потом в глазах у него появился тот самый бешеный блеск. Его руки медленно выползли из карманов и сжались в кулаки.

– Ах ты треклятый выскочка-янки! – говорит. – Отойди по-хорошему, или хуже будет!

– Янки?! – взревел Омохундро. – Да чтоб тебе…

Но не успел он воздеть кулак, как Спринг бросился на него. Мне-то уже приходилось наблюдать картину, когда капитан измочалил едва не до смерти здоровенного матроса на борту своего корабля; однажды я сам подвернулся под удар, и должен сказать, это было все равно что получить по башке молотом. Взглянув на него, вы не поверили бы: самого обычного вида морячок средних лет, с седоватой бородой и изрядным пузцом; плотный, но совсем не верзила – короче, типичный гражданин, цитирующий Катулла; а в следующую минуту – берсерк не хуже Аттилы. Один короткий шаг – и его кулаки обрушились на торс Омохундро. Плантатор загудел, словно футбольный мяч, и отлетел на стол; но не успел он еще приземлиться, как Спринг схватил тугодума Уилла за шиворот и с силой пригвоздил к стене.

– К черту вас всех! – заревел он, сдергивая шляпу, что было неумно, поскольку дало Джиму время накинуться на него со стулом в руке. Рыча, Спринг развернулся, но прежде чем Джим успел вкусить плодов своей глупости, один из державших меня парней отпустил мою руку и схватил капитана за воротник. Будь я поумней, не спешил бы дергаться, но видя, что сторож остался один, попытался вырваться, и мы с янки покатились по полу. Ему было не сравниться со мной по массе, и после непродолжительной шумной возни я оказался сверху и принялся молотить его, пока он не заверещал. Будь у меня время, я потешился бы еще минуту-другую, но первым пунктом в меню значилось бегство, так что я слез с него и стал лихорадочно искать самый удобный путь наружу.

В шаге от меня царил ад кромешный: Омохундро уже встал, держась за живот – он у него не иначе как из чугуна был – и хватая ртом воздух; Уилл лежал на полу, но крепко держал Спринга за лодыжку, в то время как второй мой тюремщик обхватил капитана за шею. Прямо на моих глазах Спринг стряхнул его и повернулся, намереваясь наступить на лицо Уиллу. «Да, – думаю, – вечера в зале для симпозиумов в Ориэле не были потрачены впустую». В этот миг один тщедушный малый из зрителей вскидывает руку, выкрикивает что-то по-французски и пытается выбить из моего отважного капитана мозги при помощи своей тросточки.

Спринг схватился за нее и потянул – и трость осталась у него, зато в руке лягушатника блеснули два фута обнаженной стали. Тот взмахнул ею и что-то прокукарекал по-галльски. Бедный простофиля. Взметнулся вихрь, раздался хруст ломающейся кости – и вот наш лягушатник уже стенает, лежа на полу, а Спринг сжимает в руке его трость-шпагу. Я слышал, как закричал Омохундро, бросаясь на капитана и извлекая пистолет из-под полы сюртука. Спринг прыгнул навстречу ему с кличем: «Habet!»[22] И, о Боже, прямо перед моим остекленевшим от ужаса взором Омохундро зашатался, глядя на пронзившую его сталь, потом опустился на колени, выронив пистолет, и рухнул ниц с душераздирающим стоном.

Воцарилась мертвая тишина, нарушаемая только скрежетом ногтей Омохундро по доскам, а спустя миг еще и торопливыми шагами одного из основных действующих лиц, спешащего покинуть сцену. Уж если я чему-то и научился в жизни, так это вовремя откланиваться: махом перескочив прилавок, я нырнул через дверь в подсобку, а из нее – в открытое окно, и вот уже улепетываю вовсю по улице, не думая ни о чем, только бы оказаться подальше.

Даже не знаю, сколько я пробежал, петляя по улицам, перепрыгивая через заборы, пробираясь по дворам, но остановился, только когда совершенно вымотался. Погони слышно не было. Слава богу, день клонился к вечеру, стремительно наступали сумерки. Я заковылял по пустынному переулку, переводя дух и собираясь с мыслями.

Мое возвращение в Англию плакало горючими слезами: судя по всему, Спринга вздернут, и не сделай я ноги, болтаться мне рядом с ним. На меня и так уже повесили всю вину за парней, которых убила Касси – разве я не собственными глазами видел свое имя в объявлении о розыске? – в сравнении с этим дела Рэндольфа и Омохундро – не более чем закуска. Надо бежать, но куда? Во всех этих треклятущих Штатах не найти мне укромного местечка. Усилием воли подавив панику, я принялся думать. Бежать нельзя, надо спрятаться – да только где? Стоп, возможно, есть одно местечко. Сьюзи Уиллинк укрыла меня в прошлый раз, принимая за дезертира из американского флота; но пойдет ли она на это теперь, когда мне вменяют серьезное преступление? Но я ведь не убивал Омохундро – да и она может не узнать ни про него, ни про Спринга. А ведь эта милая старушка была без ума от меня, все глаза проплакала при прощании. Да-да, небольшая порция Гарри на ночь, и Сьюзи готова будет прятать меня хоть до второго пришествия.

Проблема в том, что у меня нет ни малейшего представления, в какой точке Нового Орлеана я сейчас нахожусь и где располагается заведение Сьюзи. Я помнил, что оно где-то в районе Вьё-Карре. Но нельзя же мне расхаживать по городу с расспросами, когда флотские – да теперь и городские полисмены – повсюду рыщут в поисках меня. Я осторожно пошел вперед, держась тихих переулков, пока не набрел на старого ниггера, сидящего на крылечке, и тот указал мне верную дорогу.

Вьё-Карре, как вам должно быть известно, это древнее французское ядро Нового Орлеана, представляющее собой один гигантский квартал развлекательных и игорных заведений, роскошных парков и ресторанов. Ночью он весь сияет, повсюду музыка, смех, яркие краски, а каждая вторая дверь ведет в бордель. Дом свиданий Сьюзи числился среди лучших в Новом Орлеане и располагался в уединенном тенистом садике, что очень меня устраивало, поскольку я намеревался пробраться через кусты и разыскать свою патронессу, привлекая как можно меньше внимания. Держась в стороне от оживленных улиц, я направился через тот самый переулок, где несколько месяцев тому меня прижали ребята из «Подземки». Сегодня он был пуст, а задняя калитка не заперта, так что я вошел в сад и укрылся в зарослях, откуда мог наблюдать за парадной дверью дома. И тут понял: что-то здесь не так.

Это был один из тех солидных французских колониальных особняков, с затейливой ковкой, балюстрадами и дощатыми панелями, и выглядело все именно так, как мне помнилось, вот только чего тут не наблюдалось, так это признаков жизни. Стояла душная ночь, и окна и двери должны были быть открыты настежь, позволяя слышать музыку и смех; не видно ни ярких огней, ни полуобнаженных желтых шлюх, снующих по большому холлу или отдыхающих, подобно избалованным кошечкам, в шезлонгах на веранде, помаргивая в полутьме зелеными глазами. Здесь должны царить танцы и веселье, а подвыпившим денди полагается стремиться к дверям, вожделея томных красоток, и оглашать верхние этажи звуками счастливого разврата. Ничего подобного – тишина. Входная дверь заперта, и хотя из-за закрытых ставень кое-где пробивался свет, становилось ясно – если тут и размещается по-прежнему бордель, то его, видимо, арендовала «Организация Надежды»[23].

Вопреки духоте ночи, я поежился. Темный сад показался вдруг мрачным и исполненным угрозы. Со стороны соседнего дома за деревьями летели звуки музыки, стучали колеса подъезжающих к воротам экипажей, над моей головой выводили унылые трели ночные птахи; я слышал скрип в своих коленках, когда присел и, почесывая свежезалеченную пулевую рану в ягодице, пытался понять, что же здесь не так. Может, Сьюзи переехала? Ледяной страх сковал мне сердце, поскольку другой надежды у меня не было.

– О Боже! – вполголоса протянул я. – Она должна быть тут!

– Кто? – раздался прямо под ухом у меня вопрос, и железная рука ухватила меня за шею.

Раззявив в крайнем ужасе рот, я обнаружил прямо перед собой искаженное яростью бородатое лицо Джона Черити Спринга.

– Заткни свою пасть, или я сам заткну ее навеки! – прошипел он. – Говори: что это за дом и зачем ты сюда забрался? Живо, и не шуми!

Последнее было излишним: я был перепуган так, что не только кричать, но и говорить не мог. Он с рыком встряхнул меня, я же тем временем пришел к ужасному умозаключению, что ему, похоже, удалось выследить меня, незаметно следуя за мной по пятам. Страшно было представить, как крался этот маньяк, наблюдая за каждым моим движением, но еще страшнее обнаружить его здесь. Бесцветные глаза капитана пристально оглядывали сад и дом. Зная его нрав, я хриплым шепотом изложил все без утайки.

– Дом… принадлежит моему… другу. Э-э… подруге. Из Англии. Но я не знаю… дома ли она сейчас.

– Так давай выясним, – говорит он. – На нее можно положиться?

– Не… не знаю. Она… приютила меня здесь однажды…

– Она что, шлюха?

– Нет… То есть да – она владелица этого заведения. Или была таковой.

– Сводня, значит? – осклабился он. – Конечно, где же ты еще мог прятаться, как не в борделе. Plura faciunt homines e consuetudine, quam e ratione[24], мерзкий развратник. Теперь слушай сюда: по твоей милости я попал в переплет; могу я отсидеться тут, пока все не уляжется? Я спрашиваю твоего мнения, а не разрешения, черт возьми!

Я ответил честно:

– Не знаю. Боже, вы ведь убили человека, она может не …

– Самозащита! – буркнул он. – Но не спорю, новоорлеанское правосудие может посмотреть на это с менее просвещенной точки зрения. А эта… эта проститутка… Она, по твоим словам, англичанка? Добронравная? Терпимая? С умом?

– Ну… ну да, славная… – Я пытался подобрать слова, чтобы описать Сьюзи. – Она из кокни, публичная женщина, но…

– Конечно, раз она впустила тебя, – говорит этот заклинатель. – И нам не остается ничего иного, как попытать счастья. Значит так, – и железная хватка сдавила мою шею еще сильнее, – распахни уши: если я пойду ко дну, то и ты вместе со мной, сечешь? Лучше этой ведьме приютить нас, ибо в противном случае… – Спринг встряхнул меня, рыча, словно мастиф. – Ты уж убеди ее и помни, что сказал Сенека: «Qui timide rogat, docet negare».

– Чё?

– Иисусе, да Арнольд тебя совсем ничему не научил? Кто просит робко – получает отказ. Шагом марш, ать-два!

Стуча в парадную дверь, я, стоя рядом с капитаном, начищавшим рукавом шляпу, дивился про себя: много найдется еще бедолаг, которым чокнутый профессор преподает посреди ночи у ворот публичного дома латынь, или я такой один? Потом дверь открылась и наружу высунулась голова пожилого негра-привратника. Я спросил хозяйку.

– Миз Уиллинк, масса? Ах, простите, масса. Миз Уиллинк уезжать.

– Ее нет здесь?

– О нет, масса, она здесь, но вот-вот уезжать. Наше заведение, масса, закрываться. Насовсем. Но если вы заходить в соседний дом, к миз Риверс, она обслужить жантельменов…

Спринг оттеснил меня.

– Иди и скажи своей хозяйке, что два английских джентльмена желают видеть ее по безотлагательному делу, – чертовски официозным тоном заявляет он. – Передай наши извинения за вторжение в такой неурочный час.

Черномазый затопал по лестнице, а Спринг поворачивается ко мне и говорит:

– Раз уж ты в моей компании, так изволь следить за своими манерами.

Я в изумлении оглядывался вокруг. В просторном холле все было укрыто чехлами от пыли, горой высились чемоданы, оклеенные ярлычками, как для далекого путешествия – походило на то, что отсюда съезжают насовсем. Тут с лестницы донесся озадаченный женский голос и показался ниггер-дворецкий в сопровождении так хорошо знакомой мне пышной фигуры, облаченной в роскошное шелковое платье.

Как обычно, она была наряжена не хуже маркизы Помпадур: крашеные хной волосы уложены в высокой прическе, обрамляющей миловидное полное личико, бриллианты горят в ушах, на запястьях и роскошной груди, о которой у меня сохранились такие нежные воспоминания. Даже в моем растрепанном состоянии чувств я с трудом заставил себя отвести взор от колыхающихся полушарий, пока она, покачиваясь – как правило, к вечеру в ней оказывалась пара пинт портвейна, – спускалась по ступенькам. Шла она медленно и величаво, словно герцогиня, пытаясь разглядеть нас в полутьме холла; потом с губ ее сорвался неожиданный крик: «Бичемп!» – и Сьюзи, ласточкой перелетев последние порожки, устремилась к нам, раскрасневшись от радости.

– Бичемп! Ты вернулся! Ну и дела! Где же ты был, негодник? Дай-ка разглядеть тебя!

На миг я растерялся, но потом вспомнил, что ей я известен под именем Бичемпа Миллуорда Комбера. Бог знает сколько имен сменил я тут, в Америке: Арнольд, Прескотт, Фиц-там-такой-или-этакий. Но она хотя бы рада мне – сияет, как медный грош, и простирает руки; полагаю, мне было не миновать объятий, если бы присутствие Спринга, склонившегося в чопорном поясном поклоне, со шляпой, прижатой к животу, не пробудило в ней скромности.

– Сьюзи, – начинаю я, – это… э-э… мой друг, капитан Джон Черити Спринг.

– Ах, право слово, – говорит она и улыбается ему; и разрази меня гром, если он не ухватил ее за руку и не припал к ней.

– Почту за честь познакомиться с вами, мэм, – заявляет. – Ваш покорный слуга.

– С ума сойти! – говорит Сьюзи, окидывая капитана взглядом. – Радость просто невероятная, не сомневаюсь. Ах, брось, Бичемп – неужто ты думаешь, я с тобой тут политесы разводить буду? Иди сюда, давай поцелуемся!

Так я и поступил, и был обмусолен по первому разряду, каковую картину Спринг наблюдал, растянув губы в некоем подобии снисходительной улыбки.

– Так где же ты был? Я-то думала, ты давно уже в Англии, и сама туда собиралась! Но идемте же, и расскажи скорее, что привело тебя назад. Ох, меня едва удар не хватил, когда увидела тебя вот так, внезапно!

И тут она в нерешительности замирает, радость в ее прекрасных зеленых глазах потухает, и они начинают стремительно перебегать с одного из нас на другого. Сьюзи была женщиной мягкой, в том, что касалось мужчин, но далеко не дура, а кроме того, имела такой нюх на обман, что любой сыщик ей мог позавидовать.

– Что случилось? – резко спрашивает она и добавляет: – У вас трудности, не так ли?

– Сьюзи, – говорю, – все так плохо, что и не придумаешь.

С минуту женщина молчала, а когда заговорила, первые слова ее были обращены к дворецкому Бруту и заключались в приказе закрыть дверь на засов и не пускать никого без ее разрешения. Потом она проводила нас наверх, в свои личные апартаменты, и совершенно спокойно предложила мне выложить все как на духу.

И только когда я начал рассказывать, до меня дошло все безумие случившегося и риск, которому я подвергаюсь, говоря об этом. Мне пришло в голову ограничиться событиями сегодняшнего вечера и ничего не сообщать о пережитых мной с момента нашего расставания приключениях. Все, что ей известно обо мне, это что я англичанин, сбежавший из американского флота – напел ей в тот момент первое, что пришло на ум. Сидя в своем обитом шелком салоне, она молча, с серьезным лицом, слушала мой рассказ, а Спринг, как в рот воды набравший, расположился рядом на кушетке, положив шляпу на колени. Он был важен и спокоен, как банкир, но я чувствовал в нем скрытое напряжение. Я молился, чтобы Сьюзи поверила нам, ибо один Бог знает, что выкинет этот умалишенный, если ей взбредет в голову выдать нас. Но волнения были напрасны: когда я закончил, она посидела с минуту, теребя кисти на кричаще-ярком покрывале кровати, потом говорит:

– Никто не знает, что вы здесь? Отлично, значит, у нас есть время все обдумать и не натворить глупостей, – Сьюзи задумчиво посмотрела на Спринга. – Вы ведь тот самый Спринг – работорговец, не так ли?

«Ох, Моисей, – думаю, – ну, влипли». Но он подтвердил, и она кивнула.

– Мне довелось приобрести нескольких из ваших гаванских красоток, – говорит. – Отличные девочки, первый сорт.

Потом Сьюзи позвонила слуге и приказала принести еды и вина. Наступившую тишину неожиданно нарушил Спринг.

– Мадам, – заявляет. – Наша судьба – в ваших руках.

Это факт мне казался до оскорбительного очевидным, но Сьюзи снова кивнула, теребя свою длинную серьгу.

– Это была самозащита, говорите? Он преградил вам путь, началась заваруха, у него оказался пистолет?

Спринг сказал, что все в точности так и было, и она помрачнела.

– Не много пользы вам будет от этого в суде. Думаю, его дружки расскажут совсем другую историю… Если они из одного с ним теста. О, этот Омохундро бывал здесь, но только однажды, доложу я вам. Редкий негодяй. – Она презрительно сморщила носик. – У них это называется «пороть дурочку». Он, конечно, не единственный такой, но зато настоящая скотина, если вы меня понимаете. Едва не забил насмерть одну из моих девочек, и я указала ему на дверь. Так что плакать по нему у меня желания нет. И если все так, как вы говорите – не пройдет и часа, как мне все будет известно, уверяю вас, хотя я вполне доверяю вам, – то можете оставаться здесь пока не уляжется кутерьма, или, – тут Сьюзи бросила на меня быстрый взгляд и, как мне показалось, чуточку покраснела, – мы придумаем еще что-нибудь. Здесь только я, девочки да слуги, так что все свои. Посетителей мы в последнее время не принимаем.

В этот момент вошел Брут с подносом, а наша хозяйка отправилась проверить приготовленные для нас комнаты. Когда мы остались одни, Спринг с торжеством пристукнул кулаком по столу и набросился на съестное.

– Надежно, как в банке. Лучше и не придумаешь.

Ну, я был с ним согласен, но не мог понять, откуда у него такая уверенность – в конце концов, он ведь ее совсем не знает.

– Да неужели? – фыркает Спринг в ответ. – Что до доверия, то она не лучше любого дельца – было заметно, что ей наплевать на убийство, покуда оно не затрагивает ее личных интересов. Нет, Флэшмен, полная наша безопасность читается в этих полных губах и округлых глазах, которые говорят мне, что мы имеем дело с особой чувственной, изнеженной и развратной! – прорычал он, терзая зубами куриную ножку. – Похотливая распутница! Вот почему я буду спать спокойно. В отличие от тебя.

– Что вы хотите сказать?

– Она не может выдать меня, не выдав и тебя тем самым, тупица! – Капитан ухмыльнулся. – А тебя она не выдаст, не так ли? Да ее глаза и на миг от тебя не отрывались! Бедная потаскушка втюрилась в тебя. Видно, ты здорово обихаживал ее в прошлый раз. М-да, тебе лучше хорошенько подкрепиться, ибо soevit amor ferri[25]. Или я ничего не понимаю, или аппетит у леди разгорается не на шутку, и ради наших шкур тебе лучше будет удовлетворить оный.

Мне и без него все было понятно, но даже прояви я недогадливость, поведение нашей хозяйки дало красноречивый намек. Вернувшись назад, заново подкрашенная, она тяжело дышала – я сообразил, что это последствие тугого корсета, поддетого под платье. Мне, прекрасно знакомому с ее повадками, не нужно было слов. Все читалось и в ее беспокойно бегающем взгляде, и в той веселости, с которой поддерживала она разговор, явно не в силах дождаться, когда мы останемся наедине. Спринг не замедлил откланяться, церемонно поцеловав ей руку и рассыпавшись в благодарностях за ее доброту и заботу о двух попавших в беду соотечественниках. Когда Брут увел его за собой, Сьюзи заметила, что капитан показался ей настоящим джентльменом и человеком надежным, но есть в нем нечто суровое и зловещее, заставляющее ее всю прямо трепетать.

– Впрочем, разве не должна я то же самое сказать и про тебя, милый? – хихикнула она и притянула меня к себе, запустив одну руку в волосы, а другой оглаживая меня повсюду. – О-ох, небеса! Иди же ко мне! Ах, ты ничуть не изменился, ни капельки! Ах, как мне не хватало тебя, мой милый негодник!

Озорная старушка, признаюсь вам: она засасывала мои губы своим жадным алым ртом и шептала мне на ушко эпитеты, от одного воспоминания о которых мне делается стыдно; впрочем, они оказали на меня нужное действие, как и то, насколько мастерски она сумела снять с меня все, ни на секунду не вынимая языка из моей глотки. Мне приходилось знавать дамочек покрасивее и не уступающих ей в искусстве разврата, но что до умения подкидывать дрова в губительный костер похоти – как именовал это Арнольд – тут ей не имелось равных. Когда она склонилась надо мной на кушетке, облизывая губы и нежно лаская затянутым в шелк коленом, одновременно не спеша высвобождая из корсета свои роскошные груди и начиная душить меня ими, я забыл обо всем.

– Ты и впрямь попал в беду, мой соотечественник, – говорит она хрипловатым голосом. – Я буду терзать, мучить и поедать тебя заживо, и если, когда все закончится, сюда пожалуют фараоны, тебя возьмут тепленьким, потому как ты и рукой двинуть не сможешь от утомления!

В последнем я не сомневался, проведя с ней пять незабываемых дней и едва пережив их. Сьюзи из породы тех неутомимых животных, которым все мало – прям как я, только еще хуже, и теперь она принялась за работу с энергией подвыпившей или накурившейся гашиша Мессалины. По моим прикидкам, прошло часа два, прежде чем она, издав последний визг, скатилась на пол, где и осталась лежать, стеная, что никогда-никогда-никогда-де ей не доводилось и впредь не доведется переживать такого. С ней всегда так: сейчас начнет плакать. И точно – послышался всхлип, за которым последовали рыдания, завершившиеся бульканьем – это Сьюзи успокаивала себя убойной дозой портвейна.

Я, как бывает, забылся сном, что неудивительно, так как забавы с мадам Уиллинк способны изнурить даже Голиафа. Но спустя некоторое время я очнулся и, помятуя совет Спринга, начал раздумывать, не стоит ли, в знак бесконечной своей признательности, так сказать, устроить еще один раунд – ей идея явно придется по вкусу. Должно быть, сказались недели сугубого воздержания, иначе я предпочел бы наслаждаться столь необходимым после чертовски трудного дня отдыхом. Но едва я повернулся и стал наблюдать, как она прихорашивается у зеркала, аппетитная, как конфетка, в своих чулочках на поясе, то поймал себя на мысли, что идея и сама по себе не так уж дурна. И когда Сьюзи потянулась и принялась припудривать свои груди кроличьей лапкой, я воспользовался моментом и сграбастал ее. «О нет, Бичемп, – визжала она, – только не опять, честно. Признайся, развратник, ты же не собираешься в самом деле?…» Но я был тверд, как алмаз, если вы понимаете, о чем речь, и наступал, пока она не взмолилась оставить ее в покое – что означало, ясное дело, «ради бога, не останавливайся». Даже не знаю, откуда во мне взялось столько сил, поскольку – подумать только! – я заставил просить пощады не кого-нибудь, а саму Сьюзи. Но это случилось и, как я убежден, послужило причиной дальнейших событий.

Когда все закончилось, она, привалившись к каминной решетке, переводила дух и освежалась джином. После того как глаза вкатились на свою орбиту, она устремила на меня чувственный взгляд и проскулила:

– О боже, и зачем ты вернулся? Как раз в тот момент, когда я только-только начала оправляться после нашей разлуки.

И она опять зашмыгала носом.

– Жалеешь, что я пришел, да? – говорю я, ущипнув ее за ягодицу.

– Ты же сам прекрасно знаешь, что нет! – надувает губки она. – Я такая дура. Ведь понимала, что слишком привязалась к тебе тогда… в прошлом году, но… но только когда ты ушел, я… я… – тут она разревелась по-настоящему, и потребовалось несколько добрых глотков джина, чтобы хоть немного успокоить ее. – И тут… когда я увидела тебя сегодня в холле, то почувствовала… такую радость, и я… Ох, как глупо: в моем-то возрасте веду себя как шестнадцатилетняя!

– Сомневаюсь, что какая-нибудь шестнадцатилетняя способна вытворять такие штуки, – говорю я, а Сьюзи, хихикнув, шлепнула меня, после чего вернулась к своим излияниям.

– Я уже говорила однажды… Я знаю, что ты такой же, как все, и все, что вам нужно, это хорошенько покувыркаться, а я просто старая… ну, слишком зрелая дура, чтобы чувствовать к тебе то, что чувствую… Мне ли не знать, что ты не любишь меня… так, как люблю я… – Теперь слезы хлынули из нее как Уз[26] при паводке, стремительно снижая крепость доброго сорокаградусного напитка.

– Ох… мне так хочется думать, что тебе нравится со мной, даже больше… больше, чем с другими… – Она глядела на меня заплаканными зелеными глазами, губы ее дрожали. – Скажи, тебе… тебе и в самом деле нравится это… со мной… больше… да? Честное слово, когда я поймала твой взгляд в зеркале… ты смотрел на меня… ну, с такой нежностью…

Чушь собачья, разумеется, зато доказывает, насколько я был прав, предприняв повторный натиск. Когда берешься за дело, делай хорошо, и если Сьюзи желает покататься с тобой, пришпорь кобылку. Добрый час я распинался, как схожу с ума по ней и что не знаю никого, способного с ней сравниться – это было не такой уж ложью, – и шептал комплименты до тех пор, пока она не поцеловала меня нежно и не заявила, что я милый мальчуган. Я добавил, что тосковал по ней все эти месяцы, и тут ее взгляд сделался вдруг недоверчивым.

– Уверена, что ты быстро утешился, – фыркает она. – Это когда вокруг столько вертихвосток. Не мели чушь!

– Ну, были одна или две, – продолжаю я, зная, с какой карты заходить. – За неимением лучшего. И не говори мне, – в свой черед фыркнул я, – что какой-нибудь счастливчик не развлекал тебя в мое отсутствие.

Тут, знаете ли, она вспыхнула и начала кричать, что ничего, мол, подобного, как я только мог такое подумать! Но я видел, что ей нравится, и, подмигнув, спрашиваю: неужели совсем никого? Тут она раскраснелась еще пуще, заерзала и говорит, что не ее-де вина, коли некоторые уважаемые и богатые клиенты желают уделить мадам личное внимание.

– Ого, – говорю. – И кто бы это мог быть?

– Это тебя не касается, нахал! – хихикает она, тряся головой. Я помолчал, пока она не повернулась ко мне, потом сдвигаю брови и спрашиваю строго:

– Сьюзи, кто?

Она заморгала, и постепенно вся игривость исчезла с этого простого, милого личика.

– Ну-у, – протянула она, колеблясь. – Почему ты так смотришь на меня? Ты же не… не сердишься, нет? Мне казалось, ты просто шутишь со мной…

Я промолчал, только сердито пожал плечами, отводя взгляд, и она испуганно ахнула и схватила меня за руку.

– Эй, Бичемп! Неужто ты… ты подумал?.. Но нет, любимый, я бы никогда… Ну, в чем дело?

– Да ни в чем, – отрезаю я и играю желваками. – Ты права – это не мое дело.

Но сам тем временем начинаю кусать губы и напускаю на себя вид как у принца Альберта. Тут она испугалась по-настоящему: обняла меня за шею и, обливаясь слезами и рыдая, стала уверять меня, что это-де все оттого, что ей и не грезилось увидеть меня снова, иначе она бы ни-ни… Но это, мол, все ничего для нее не значит, честно, о, Бичемп – всего пару раз, как, например, с тем богатым креолом-плантатором, отвалившим сотню долларов за право принять с ней ванну… Но она бы швырнула этому старому козлу в лицо его деньги, если бы знала, что меня это… А если до меня дошли вдруг слухи про нее и графа Водриана, так это наглая ложь – это был не он, а всего лишь его четырнадцатилетний племянник, которому граф просил преподать несколько уроков…

Продолжи я свою игру, то, без сомнения, насобирал бы сплетен на добрую книгу, но у меня не было настроения заводить свою шараду так далеко. Я потешил тщеславие старой потаскухи, подпитал ее нежные чувства, напугал до смерти и разведал, насколько крепко она привязана ко мне. Заодно здорово развлекся, наблюдая, как Сьюзи изворачивается и трепыхается. Наступило время проявить великодушие и милосердие, поэтому я потискал ее в знак прощения, и она чуть в обморок не грохнулась от облегчения.

– Это ведь просто бизнес, Бичемп, совсем не то, что с тобой. Ах, совсем не то! Знай я, что ты вернешься и примешь это так близко к сердцу… – Похоже, последнее для нее было очень важно, поскольку она только об этом и твердила. – Тебе и впрямь есть дело? Ах, скажи, что есть, дорогой! И ты правда не сердишься на меня больше?

Это был удобный случай – даже и стараться не надо – перейти от суровой печали к нежному обожанию.

– Ах, Сьюзи, милая, – говорю я, стискивая ее буфера пламенной хваткой. – Как же я могу на тебя сердиться?

Последняя реплика, совокупно со стаканом джина, окончательно развеселила ее, и она принялась купаться в лучах благорасположения своего любимого, твердя, что я – честно-честно – самый славный и милый распутник на свете.

Ее упоминание про бизнес напомнило про нечто важное, ускользавшее из памяти в течение наших увлекательных упражнений: когда мы улеглись на роскошную кровать, я спросил, почему дом закрыт и все кругом в чехлах.

– Я еще не рассказала?! Впрочем, ты не дал мне ни единого шанса, не так ли, шалунишка? – ответила она, устраиваясь поуютнее. – Знаешь, на следующей неделе я навсегда уезжаю из Орлеана. Что скажешь? Дела тут пошли хуже некуда, нашего рода услуг хоть завались, а половина мужского населения двинула пытать счастья на золотых приисках, так что мы рады теперь любому безусому юнцу. Вот я и думаю: «Сьюзи, девочка, отправляйся-ка сама в Калифорнию да открой собственный прииск, и если тебе не удастся добыть там золотишка побольше, чем у какого-нибудь старателя, значит, ты не та женщина, за которую…».

– Погоди-погоди: чем ты намереваешься заняться в Калифорнии?

– Да тем же, чем всегда, – организую заведение для отдыха солидных джентльменов! Неужто не понимаешь: там уже сейчас миллион молодых парней, вкалывающих, как негры. У самых везучих карманы лопаются от золотого песка, и нет ни одной нормальной девчонки, с которой можно развлечься, если не считать нескольких грязных потаскух. Где навоз, там и денежки – могу побиться об заклад, что через пару лет Орлеан по сравнению с Сакраменто или Сан-Франциско покажется настоящей деревней. Сейчас там, конечно, неуютно, но подожди немного – и этим парням захочется заполучить все удобства Лондона и Парижа – и у них, кстати, найдется, чем заплатить! Вина, наряды, театры, лучшие рестораны, модные салоны, дорогие магазины и – шикарные шлюхи. Попомни мои слова: кто успеет организовать это первым, да еще как надо, заработает миллион, легко.

Я согласился, что звучит разумно, но выразил сомнение, удастся ли ей воссоздать в тех краях свое заведение. Она хмыкнула.

– Не беспокойся, у меня все схвачено. Через агента я приобрела в Сакраменто участок и в понедельник отправлюсь вверх по реке, до Вестпорта, со всем своим скарбом: мебелью, посудой, столовым серебром, винным погребом… и живым товаром, что самое главное. Под этой крышей сейчас двадцать желтых девчонок, все первый сорт – так что не вздумай расхаживать во сне, негодник! Ну же, дай я погляжу на тебя…

– Постой-ка, – говорю я, послушно давая заключить себя в объятия. – Каким образом ты будешь туда добираться?

– Ну, по реке до Вестпорта, потом на фургонах до – как его там? – Санта-Фе, потом до Сан-Диего. Это займет всего несколько недель; тысячи людей следуют по этому пути ежедневно: на тележках, фургонах, верхом. Даже пешком. Можно, конечно, отправиться вокруг, морем, но это выходит не быстрее и не дешевле, да и у меня нет желания заставлять моих девочек страдать от морской болезни!

– А это не опасно? Ну, индейцы, бандиты и так далее?

– Нет, если у тебя есть охрана и хорошие проводники. Можешь не сомневаться, я обо всем уже подумала, причем не поскупилась. Если ты еще не заметил, я женщина деловая и знаю: хочешь получить лучшее – раскошеливайся. Вот почему еще до конца года у меня будет самый лучший бордель на западном побережье. Если у тебя есть денежки, то больше ничего и не надо, исключая толики здравого смысла.

Насколько я знал, в отношении последнего был полный порядок (если не считать пристрастия к горячим молодым парням) и у нее имелись все качества хорошего предпринимателя. Но если у Сьюзи с планами на будущее все в ажуре, то у меня – совсем наоборот, и я заметил, что у нас остается совсем мало времени, чтобы организовать мой – и Спринга, куда же деваться – безопасный отъезд из Нового Орлеана.

– На этот счет не волнуйся, – уверенно отвечает она. – Я пораскинула мозгами, и, поглядев, какого размаха достигнет завтрашний переполох, мы решим, как поступить лучше. До тех пор здесь ты в безопасности, а заодно в тепле, неге и уюте, – добавляет Сьюзи. – Так что давай споем припевчик из «Джона Пиля»[27], а?

Можете себе представить, что наутро у меня был достаточно изможденный вид, чтобы убедить Спринга в безопасности дальнейшего пребывания в доме Уиллинк. Бегло окинув взглядом меня и зевающую и потягивающуюся Сьюзи, он ухмыльнулся и пробормотал:

– Господи, non equidem invideo, miror magis[28].

А вот я склонен считать, что это была самая настоящая ревность, и знай я сам достаточно латынь, парировал бы:

– Ver non semper viret[29], не правда ли?

Да, неплохо, наверное, быть ученым, вот только ему это не слишком пошло на пользу.

Впрочем, обмен любезностями оказался не к месту, потому как новости были скверные. Сьюзи навела справки, и выяснилось, что смерть Омохундро произвела настоящий переполох: по городу устроена настоящая облава, а наши описания расклеены на всех углах. Убраться из Нового Орлеана по-быстрому нам не светило, как пить дать, и я напомнил Сьюзи, что надо придумать выход в оставшиеся несколько дней. Она похлопала меня по руке и сказала, что все устроит и нет нужды бояться. Спринг молчал, только смотрел на нас своими белесыми глазами.

Что за беда – проторчать четыре дня (как довелось нам) в борделе, можете подумать вы? Но когда шлюхи тебе не доступны и рядом сидит чокнутый убийца, грызя ногти и потчуя тебя цитатами из Овидия, а у дверей может в любую секунду раздаться крик: «Именем закона, откройте!», все становится далеко не так радужно. Нам приходилось торчать в большом пустом доме, не имея возможности выглянуть наружу, из страха, что нас заметят с улицы. Даже из своих комнат мы выходили редко, ибо, хотя апартаменты девиц располагались в крыле здания, они постоянно бродили по дому, а Сьюзи заявила, что им не стоит видеть нас – так же как мне видеть их, наверняка добавляла она про себя. Однако у меня и не было особого настроения встречаться с ними – ну помахать ручкой разве. Когда каждую ночь тебя ждет свидание с миссис Уиллинк, остальные женщины начинают как-то расплываться и двоиться в глазах, и ты приходишь к выводу, что монастырь, быть может, не такое уж скверное место.

Впрочем, не все обстояло так плохо: мадам была невероятно изобретательной любовницей, а человеку, имеющему за плечами опыт главного племенного жеребца и банщика мадагаскарской королевы Ранавалуны – там за плохое обслуживание клиентки тебя мигом сварят заживо или посадят на кол, – упражнения со Сьюзи покажутся детской забавой. Она, похоже, была без ума от них, но вот что странно: даже в моменты наивысшего наслаждения я подмечал, что ум ее занят еще чем-то помимо преходящих развлечений, если вы меня понимаете. Она в это время думала, что совершенно на нее не похоже. Вдобавок я ловил на себе взгляды, которые объяснял исключительно беспокойством за мою судьбу – знай я, что за ними кроется на самом деле, волновался бы за оную куда больше.

Выяснилось все на четвертый вечер. Мы коротали время перед ужином в салоне, и я напомнил Сьюзи, что мое пребывание в Новом Орлеане по-прежнему небезопасно, а до ее отплытия вверх по реке остается всего пара дней. Что я, дескать, стану делать, после их отъезда? Сьюзи в этот момент расчесывала волосы; она остановилась и поглядела на мое отражение в зеркале.

– А почему бы тебе не поехать со мной в Калифорнию? – спрашивает она сдавленным голосом и снова начинает орудовать гребнем. – Там ты сможешь сесть в Сан-Франциско на корабль… если захочешь.

У меня перехватило дыхание. Я весь извелся, ища способ слинять из Соединенных Штатов, причем даже не брал в расчет Новый Орлеан или порты восточного побережья – все мои устремления, как можете догадаться, были нацелены на северные штаты, – запад мне даже в голову не приходил. М-да, до него бог знает сколько тысяч миль… Впрочем, не так уж это и далеко, как кажется. Вы, быть может, возразите, но учтите – вам не приходилось улепетывать от охотников за рабами, аболиционистов, военно-морской полиции, разъяренных мужей и конгрессмена Линкольна, чтоб ему пусто было, и у каждого наготове виселица, чтобы вздернуть тебя, едва поймают. Когда попадаешь в такую передрягу, любая лазейка кажется спасительной, а по моим прикидкам, путешествие инкогнито в караване Сьюзи выходило намного безопаснее, чем что-либо иное. Поездка вверх по реке будет рискованной, зато к западу от Миссисипи мне уже ничего не грозит… Месяца через три окажусь в Сан-Франциско и…

– А ты возьмешь меня? – вот первое, что сорвалось у меня с языка, прежде чем я успел хорошенько обмозговать предложение. Ее гребень стукнул по столу, а взгляд, который устремила на меня Сьюзи, был таким радостным, что кровь похолодела у меня в жилах.

– Возьму ли я тебя? – говорит. – Да конечно возьму! Я только не знала… захочешь ли. Но это самый безопасный путь, Бичемп, поверь мне! – Она отвернулась от зеркала и начала будто бы хватать ртом воздух и смеяться одновременно. – Ты не против… Хочу сказать, ты не возражаешь побыть со мной… еще немного? – Ее грудь вздымалась так, что ей грозил риск свалиться со стула, а губы трепетали. – Значит… значит, я не надоела тебе? Или… я настолько небезразлична тебе, чтобы… ну, чтобы ты согласился поехать со мной в Калифорнию?

Бог мой, именно так она и сказала.

– Я не безразлична тебе, правда? Ты же говорил, что да, и мне кажется…

Я совершенно механически пробормотал, что, конечно, она небезразлична мне; в уме моем зароились ужасные подозрения, и недаром – следующие ее слова подтвердили их.

– Не может быть… чтобы ты любил меня так же, как я тебя. Ах, нет, это невозможно, знаю! – Она одновременно смеялась и плакала, утирая слезы с глаз. – Ничего не могу поделать с собой… Я просто дура, знаю, но я люблю тебя… И сделаю все, что угодно, только бы ты тоже полюбил меня! И пойду на все, чтобы удержать тебя… Мне подумалось… ну понимаешь, если мы поедем в Калифорнию вместе и все такое, то ты, быть может, и не захочешь искать в Сан-Франциско корабль, а?

Во взгляде ее светилось такое страстное желание, что мне сделалось страшно; последний раз такой взгляд я видел у моего папаши-сатрапа, когда доктора надели на него смирительную рубашку и убрали бренди подальше со стола.

– И мы сможем… быть вместе всегда. Быть может… быть может, ты женишься на мне, Бичемп?

III

Если первая половина искусства выживания заключается в способности быстро бегать, то вторая – в умении сохранять невозмутимое лицо. Даже не упомню, сколько раз судьба моя зависела исключительно от того, как я отреагирую на некое неожиданное и ужасное предложение. Как в ту ночь, например, когда Якуб-бек настаивал на моем участии в самоубийственной попытке взорвать русские корабли с боеприпасами или когда Заптен с улыбочкой намекнул на необходимость голышом плыть через озеро к готическому замку, битком набитому головорезами Бисмарка, или когда Брук поручил мне возглавить штурм пиратского форта. О боже, в какие времена нам пришлось жить! Странно, конечно, но самым ярким подобным воспоминанием почему-то остается тот день в Рагби, когда Булли Доусон подкидывал нас, сопливых фагов, на простынях. Он плотоядно сцапал меня, но я преспокойно улегся в простынь, будто только о том и мечтал, хотя внутри все сжималось от страха; мерзавец был так изумлен, что в сердцах выгнал меня вон, в чем и заключался тайный мой расчет. Так что мне удалось избегнуть подбрасывания, в то время как остальные фаги налетались вдоволь.

А все-таки – и молодому поколению, прокладывающему себе путь, стоит взять это на заметку – нельзя уповать на одну только невозмутимость. Это дает понять, что вы размышляете, а иногда задумчивый вид говорит не в вашу пользу. Вот и теперь, со Сьюзи, был тот самый случай. Радостное согласие требовалось выказать быстро, но в то же время не поспешно, ибо если я с криком восторга заключу ее в объятия, она сразу почует подвох. В один миг в голове моей пронеслась череда мыслей приблизительно в следующем порядке: «1. Я уже женат; 2. Она об этом не догадывается; 3. Если не соглашусь, существует значительный риск, что мне укажут на дверь, хотя, быть может, и нет; 4. Если да, то меня повесят; 5. Итого: лучше всего покуда с благодарностью простереться у ее ног, а там посмотрим».

И все это за долю секунды, как уже сказано – временной промежуток достаточный, чтобы на два удара сердца взгляд мой принял удивленное выражение, сменившееся мгновенным радостным блеском в глазах, плавно перетекающим в восхищение; я нерешительно шагнул вперед, опустился перед ней на колено, нежно взял за руку и прохрипел недоверчиво:

– Сьюзи, ты и вправду хочешь этого?

Чего бы она ни ждала, но уж явно не такого развития событий; Сьюзи пристально вглядывалась в меня, колеблясь между надеждой и недоверием. Она ведь знала меня, знала, с каким законченным мерзавцем имеет дело, но в то же время всей душой хотела верить, что небезразлична мне, и я прекрасно понимал, как сыграть на этом. Не дав ей ответить, я улыбнулся, печально покачал головой и сказал:

– Дорогая Сьюзи, ты знаешь, что ошибаешься. Я не достоин тебя.

У нее, разумеется, имелось противоположное мнение, каковое она и высказала. Разгорелась небольшая дискуссия, ведение которой с моей стороны было затруднено тем, что голова моя оказалась меж двух ее вздымающихся холмов, да и аргументы свои она экстатически выкрикивала в полный голос. Я действовал с тонким расчетом, изображая океан страсти, сдерживаемый плотиной благородного сомнения в себе. Даже не знаю, твердил я, потому как никогда, да, никогда прежде ни одна женщина не одаривала меня истинной любовью, и при всех моих изъянах я слишком тепло отношусь к ней, чтобы позволить совершить поступок, о котором ей, быть может, придется пожалеть. Можете себе представить, какая сопливая любовная чушь полилась из нее, пока я не счел момент удобным для нанесения coup de grace[30]. Со сдавленным стоном: «Ах, моя дорогая!» и, будто не в силах сдерживаться более, я набросился на нее и от души задал ей жару прямо на банкетке. Бог знает, как она не развалилась, поскольку совместно мы запросто тянули стоуна на двадцать два.

Даже после этого я все еще качал головой; моя недостойная душа разрывалась между собственной испорченностью и робкой надеждой на то, что любовь прекрасной женщины спасет меня. Борьба не слишком затянулась, нужды не было: Сьюзи перешла черту и готова была убедить себя в чем угодно вопреки здравому смыслу. Вот что любовь способна сделать с человеком – впрочем, могу только предполагать, поскольку собственного опыта не имею.

– Я знаю, что дура, – говорит она, расчувствовавшись, – и понимаю – ты негодяй, способный разбить мне сердце… Но хочу попробовать. Я знаю, что небезразлична тебе, и постараюсь достичь большего. Любовь преодолевает все, – она всхлипнула, – и хотя мне сорок два, – куда там, все пятьдесят, скажу я вам, – и я немного старше тебя, это ничего не значит. И даже скажу – прошу, не осуждай меня, любимый, – даже в самом худшем случае тебе будет хорошо со мной, поскольку я способна сделать твою жизнь приятной, а не только подарить тебе всю свою любовь. Не стоит недооценивать материальных выгод – думаю, ты не стал бы жениться на мне, будь я без гроша за душой. Но ты меня знаешь, и если я говорю, что могу сделать миллион – это факт. Со мной ты станешь богатым и получишь все, что захочешь, и если ты говоришь «да» только поэтому, я не осуждаю тебя. Но все-таки надеюсь, – тут слезы опять хлынули у нее из глаз, она обхватила меня за голову, гладя по бакам, я же выглядел как сэр Галахад во время ночного бдения, – надеюсь, что ты все-таки достаточно любишь меня, и мы сможем быть счастливы вместе.

Вместо того чтобы изображать пылкость, я поступил мудрее: стащил с ее туалетного столика булавку и воткнул себе в ногу, чтобы выдавить слезу.

– Спасибо, Сьюзи, – тихо говорю я и нежно целую ее. – Но не надо плакать. Мне немногое известно о любви, но я чувствую, – дальше следовал тяжкий вздох, – что не в силах отказать тебе.

И это, кстати, была святая истина, в чем я и признался часом позже Спрингу. Хотя того вряд ли можно было счесть человеком, с которым приятно обсуждать сердечные дела, на карте стояли наши шкуры, и ему стоило быть au fait[31]. Он пучился на меня, как вытащенная на берег акула.

– Но ты ведь женат! – кричит.

– Чш-ш! Не так громко. Она об этом не знает.

Глаза его расширились.

– Это многоженство! Боже Всемогущий, неужто для тебя нет ничего святого?

– Разумеется, и именно поэтому я не намерен продлевать свой союз далее приезда в Калифорнию, откуда…

– Я не допущу! – рявкнул он и в глазах его вспыхнул хорошо знакомый бешеный огонек. – Ты совсем забыл о приличиях? Потерял страх перед Господом, презренное животное? Как осмеливаешься ты попирать его священные законы, а?

По здравом рассуждении этого следовало ожидать. Хотя капитан Спринг доходил в своей эксцентричности до преступлений, на которые даже Нерон не отважился бы, он оставался фанатичным приверженцем формальных приличий вроде воскресной службы и послеполуденного чая. При первом признаке опасности он не моргнув глазом выкидывал за борт закованных в кандалы ниггеров, зато превращался в святошу, едва дело доходило до церковных гимнов, и под аккомпанемент его столь же завернутой супруги вся полупиратская команда «Бэллиол Колледжа» распевала «Господи, просвети разум наш». Все это следствие зубрежки «Тридцати девяти статей»[32], даже не сомневаюсь.

– А что мне оставалось делать? – оправдывался я, пока он расхаживал по комнате, распинаясь про адские муки и несовершенство системы общественного образования. – Старая перечница дала понять, что если я не соглашусь, она тут же свистнет «пигов».[33] Разве не видите: если буду гладить ее по шерсти, мы будем путешествовать без опаски, а потом прощай, миссис Уиллинк. Или Комбер, если на то пошло. В противном же случае нам прямой путь на виселицу!

Я едва не сболтнул, что уже проделывал такое раньше, с герцогиней Ирмой из Штракенца, но посмотрел на него и предпочел промолчать.

– И зачем только дозволил я ступить тебе на борт «Колледжа»?! – вопил он, размахивая руками. – Ты же ходячая куча гнили, porcus ex grege diaboli![34]

Но Спринг не настолько спятил, чтобы не видеть резона, и постепенно успокоился.

– Ладно, – говорит он, окинув меня самым испепеляющим из своих взглядов, – раз ты такой меднолобый, то да смилуется Господь над твоей душой. Чего не случится. Ба! С какой стати это должно меня заботить? Остается воскликнуть вместе с Овидием: «Video meliora proboque, deteriora sequor»[35]. А теперь убирайся с глаз моих!

Но он меня напугал, должен признаться. Даже теперь я опасался: вдруг в его чокнутых мозгах шевельнется какой-нибудь винтик, и он выложит Сьюзи, что ее суженый уже является мужем и отцом? Поэтому я был озабочен и озадачен, когда Сьюзи пригласила нас с ним на ужин à trois[36] в своем салоне. С самого начала еду нам приносили исключительно в наши комнаты, да и к тому же я знал, что первоначальное положительное мнение Сьюзи о Спринге изменилось не в лучшую сторону. Я кинул ей пару намеков на то, какая он свинья, да и, поскольку ему никогда не удавалось более-менее долго скрывать свой очаровательный характер, у нее вскоре начало формироваться собственное суждение.

– Небольшой праздник, – заявила она, когда мы расположились в ее салоне. – Смею предположить, капитан, что Бичемп уже сообщил вам радостную новость?

И она лучезарно улыбнулась мне. На ней был самый лучший наряд, смотревшийся чудовищно-вульгарно, но, должен признать, выглядела Сьюзи ничуть не старше возраста, на который претендовала, и была очень мила. К моему облегчению, Спринг включился в игру и пожелал ей счастья – про меня он забыл, и если выглядел не таким благодушным, как Пиквик, то, по крайней мере, держался вежливо и не бил посуду.

Да уж, бывал я на обедах и повеселее этого. Сьюзи в кои-то веки нервничала, что я списал на счет девичьей застенчивости. Она щебетала про цены на рабов, стоимость первоклассных желтых и про то, что кубинский рынок подскочил в последние дни до небес, и про изнеженных красавиц окторонок[37], совершенно не пригодных к использованию в ее ремесле. Спринг более-менее поддерживал разговор, и они живо обсуждали, дает ли скрещивание коренных африканцев с мулатками наиболее крепкий товар – самая подходящая тема под пудинг. По прошествии времени речь его становилась все более сбивчивой и невнятной. «Неужто это выпивка так подействовала?» – подивился я. Тут капитан вдруг тяжело вздохнул, взгляд его остекленел; он ухватился за подлокотники кресла, как бы намереваясь встать, и рухнул лицом прямо в бланманже.

Сьюзи посмотрела на меня, приложив к губам указательный палец. Потом встала, приподняла его лицо из месива и посмотрела зрачок. Голова его вновь свалилась, как у набитой опилками куклы, лицо сделалось пунцовым.

– Отлично, – говорит она. – Брут!

Перед моим изумленным взором появился дворецкий, а за ним следом двое здоровенных детин в матросских бушлатах. Подчиняясь кивку Сьюзи, они подняли Спринга из кресла и, не говоря ни слова, выволокли его из комнаты. Сьюзи вернулась на место и отпила глоток вина, потешаясь над моим удивлением.

– Превосходно, – заявляет. – Ведь в наши расчеты не входит, чтобы он портил нам наш медовый месяц, не правда ли?

На мгновение я оцепенел.

– Ты ведь не сдашь его фараонам? Он же выдаст нас! Ей-богу, Сьюзи, он так и сделает…

– Если у него и представится такая возможность, то только где-нибудь в Кейптауне. Не думаешь же ты, что я способна на эдакую глупость? Или на подобное с ним обращение? – Она рассмеялась и похлопала меня по руке. – Капитан такого не заслужил: не может быть совершенно плохим человек, покончивший с Питером Омохундро. Кроме того, если бы не этот твой Спринг, разве я заполучила бы тебя? Но он сразу не пришелся мне по душе – прежде всего потому что не желал тебе добра. Я видела, как он смотрел на тебя и бормотал что-то на своем итальянском, или каком там еще, языке.

– Так что, – Сьюзи радостно улыбнулась, – я перемолвилась словечком с кое-какими добрыми друзьями – без них в моем бизнесе не обойтись, поверь мне. И вот ко времени, когда наш капитан очнется, перед ним откроется перспектива длительного морского путешествия, которое полностью излечит его от тяжкой головной боли. Ну же, не гляди так испуганно: он не первый из тех, кто не по своей воле отправился из этого дома в далекий путь, говорю тебе!

Что ж, с одной стороны, это здорово, но с другой – пища для размышлений. По совести, мне сложно было придумать для Дж. Ч. Спринга место лучше палубы какого-нибудь «купца», где здоровенный помощник капитана будет пинать нашего друга под зад, пока тот на карачках надраивает палубу. Впрочем, зная моего приятеля, ко времени подхода к Столовой горе он сам заделается помощником, если не выше. Конечно, лучше было бы отправить его кормить рыб, но разве не должно нам довольствоваться тем, что ниспослало нам провидение, и быть благодарными за это? Зато открытие, что моя без пяти минут супруга способна проворачивать такие жестокие дела, было слегка пугающим. Вот она сидит передо мной – раскрасневшаяся, благоухающая и цветущая; выбрав виноградину, она макает ее в шербет и отправляет мне в рот, сопровождая угощение любящим поцелуем, по силе способным сравняться с доброй пощечиной. А не долее пары минут назад она же вырубила приглашенного на обед гостя, не дав ему даже кофе испить. Мне пришло в голову, что разрыв наших семейных уз в Калифорнии необходимо будет серьезно подготовить, без суеты и спешки, иначе не миновать мне оказаться на каком-нибудь корыте, идущем в Сидней, а то и полететь во Фриско Бэй с переломанными ногами.

Нет, лучше не думать об этом. Я всегда знал, что, хотя Сьюзи питает необоримую слабость к молодым парням с большим орудием, она в то же время женщина с характером: своих рабынь-шлюх держит в ежовых рукавицах, обращаясь с ними хорошо, но без сантиментов. Но хладнокровие, с которым она отнеслась к расправе с Омохундро или опоила Спринга только потому, что тот оказался у нее на пути, говорило о ее способности действовать более жестко, чем я ожидал. Так что я опять влип: оставалось ехать в Калифорнию или попасть под жернова ее мстительности, и лучше уж первое. Если правильно стасую колоду, могу даже прибыть домой с изрядным кушем, чтобы там вдобавок пожать плоды трудов безвременно усопшего Моррисона. При везении я смогу воссоединиться со своей дорогой Элспет по прошествии примерно восемнадцати месяцев – время достаточное, чтобы скандал с Брайантом давно улегся. И нет ни малейшего шанса, что Сьюзи сумеет выследить сбежавшего супруга – ей известно, что я англичанин, и ничего более, поскольку Спринг по понятным причинам предпочел не раскрывать истинного лица Бичемпа Миллуорда Комбера. Так что все прекрасно.

Избавившись от неприятных воспоминаний о Спринге, которого, с бородой в заварном креме, волокут под руки двое дюжих парней, я целиком обратился к своей нареченной, поздравив ее с тем изящным способом, которым она вернула капитана в ряды торговых моряков, и выразил свое восхищение и уважение, целиком и полностью ею заслуженные.

– Ты и впрямь не жалеешь? – спрашивает она. – Я понимаю, все произошло несколько неожиданно, но с какой стати тащить капитана с собой, с этой его постной рожей и жуткими пустыми глазами? Прям змея какая-то! Джейк с капитаном Роджером позаботятся о нем, и давай забудем об этом. Теперь нас только двое, не правда ли? – Она уселась мне на колени, обняла за шею, поцеловала игриво и с обожанием посмотрела мне прямо в глаза. – Ах, Бичи, как я счастлива с тобой! Ну, ты уже наелся? Не хочешь ли на десерт немного фруктов? Думаю, хочешь. – Она захихикала, взяла персик, подразнила меня им, потом уронила за вырез платья, прямо между грудями. – Ну же, будь хорошим мальчиком, скушай его!

* * *

Мы отправились вверх по реке спустя два дня, и если вам не доводилось наблюдать, как переезжает бордель, то вы пропустили незабываемое зрелище. Весь домашний скарб был спущен вниз, чтобы разместиться на дюжине подвод, а два десятка шлюх под бдительным надзором хозяйки выстроились со своим багажом в холле. Меня никто туда не приглашал, но я наблюдал за всем из салона через дверную щель, и никогда не доводилось мне видеть картины умилительнее. Все девицы были одеты в скромнейшие кринолины и подвязанные под подбородком чепчики – прям ученицы воскресной школы – и беспрерывно болтали друг с другом, замолкая, только когда Сьюзи по очереди подходила к каждой, чтобы сверить имена и уточнить, не забыла ли девица что из своих пожитков.

– Клаудия… Взяла свой саквояж и шляпную картонку? Отлично. Зубы почищены? Очень хорошо, дай-ка взгляну. Мария, это лучшие твои перчатки? Готова поклясться, что нет, так что смени их сию же минуту. Нет-нет, не надевай черные бархатные, гусыня, мы же на пароходе поедем! Так, теперь ты, Клеония… О, я же говорила, что белое тебе идет лучше всего? Ты выглядишь прямо девственницей… Почем ты сейчас – по тридцать? Так вот, теперь тебе цена все пятьдесят, если я что-то понимаю в своем деле. Нет, Афродита, не надо сдвигать чепчик на затылок. Я знаю, что ты так привлекательнее, но ведь это не то, что нам сейчас нужно, не так ли, дорогая? Ты юная путешествующая леди, а не товар в витрине магазина… Вот, так лучше… Выпрямись, Стефания, ничто так не портит женщину, как сутулость… Жозефина, у тебя слишком короткое платье, удлинишь его, как только поднимемся на борт. И не дуйтесь на меня, мисс, ваши лодыжки не станут толще, если их прикрыть! Так, внимание всем: плечи назад, головы чуть склонены, руки сложены… Правильно… Глаза опустить! Отлично… Молодцы!

Довольная, она прошла вдоль шеренги и обратилась к ним:

– Теперь, детки, слушайте меня внимательно. На пароходе, да и всю дорогу до Калифорнии, вы будете вести себя как юные леди – я имею в виду настоящих леди, а не тех, о которых мы тут имеем обыкновение говорить ради ублажения джентльменов, слышите? Держитесь всегда парами и не поощряйте никаких знаков внимания со стороны мужчин. А их вам на пути будет встречаться множество, так что будьте начеку. Вы не должны обращать внимания на мужчин, заговаривающих с вами, отвечать им, смотреть на них. Ясно?

– Да, миз Сьюзи, мадам, – их голоса похожи были на хор райских птичек, такие нежные и чистые.

– Тем более у вас даже в мыслях не должно быть привлекать внимание мужчин самим. Вы понимаете, о чем я. И имейте в виду: о том, как зацепить взгляд мужчины я даже забыла больше, чем вы когда-нибудь научитесь, так что если поймаю кого за этим делом, всыплю шесть ударов тростью, вот так! Вы не работаете, пока мы не доберемся до Калифорнии, ни одна! И никакого приватного флирта, понятно?

– Да, миз Сьюзи, мадам, – на этот раз хор звучал уныло.

– Ну вот, вы хорошие девочки, я знаю. Иначе не были бы тут, – Сьюзи улыбнулась и обвела взглядом строй, больше всего напоминая директрису пансиона, раздающую награды за учение. – Я горжусь всеми вами. Но никому из вас никогда не доводилось выезжать за пределы Авлина[38]. Да, Медея, я знаю, что вы с Эжени были в Гаване, но вам ведь нечасто приходилось выходить на улицу? Сейчас – совсем другое дело, и смею сказать, в пути вас ждут различные соблазны и испытания. И если вы преодолеете их, то по приезде в Калифорнию будете получать только лучших джентльменов, и никого более. Будьте хорошими девочками, и каждой из вас я обеспечу достойную жизнь, вы понимаете, что это значит. – Она замолчала, приняв строгий вид. – Но если какая-нибудь дрянная девчонка вздумает своевольничать или не подчинится… И глазом не успеет моргнуть, как отправится вниз по реке, и это вам тоже известно. Кое-кто из вас еще помнит Поппею, не так ли? Так вот, эта непокорная штучка в эту самую минуту корчится под плетью на хлопковых плантациях Томбигби и проклинает тот день. Так что имейте в виду.

– Да, миз Сьюзи, мадам, – прозвучал шепот, а кто-то даже всхлипнул.

– Вот и отлично, и не будем больше об этом. Пока. Не плачь, Мария, я знаю, ты – хорошая девочка. – Сьюзи резко хлопнула в ладоши. – По экипажам. Не бегать, не болтать. Брут присмотрит, чтобы ваш багаж погрузили в фургон.

Зачарованный лицезрением этой восхитительной шеренги у стены, внимавшей речи Сьюзи, я непроизвольно выглянул из дверей салона. Одна из шлюх, наверное, Афродита – угольно-черная деваха с распутными глазами, заметила меня и толкнула локтем подружку. Они отвели взгляды и зажали рты, чтобы не захихикать. Отступать было поздно: я стал спускаться по лестнице, и Сьюзи заметила меня как раз в тот миг, когда давала команду разойтись.

– Погодите-ка, девочки! – Она улыбнулась мне и помахала рукой. – Вам следует знать – это ваш новый хозяин… или скоро станет таковым. Поприветствуйте мистера Бичемпа Комбера, девочки! Вот так, хорошо!

Взяв Сьюзи под руку, я небрежно кивнул, произнеся: «Леди!» – и двадцать чепчиков склонились ко мне, а двадцать грациозных фигурок присели в полупоклоне. Святой Георг, я старался не смотреть на них, иначе захлебнулся бы слюной! Все цвета и оттенки, от эбенового до кофейного, кремового и почти белого, все размеры и формы: маленькие и высокие, дородные и худенькие, гибкие и пухленькие – любая так и просилась в иллюстрации к «Арабским ночам». Они перешептывались и переглядывались, а Сьюзи сжала мою ладонь.

– Ну разве они не прекрасны? Это наше состояние, любимый!

Одна из девиц промедлила секунду, наказывая Бруту, как обращаться с ее попугаем в клетке:

– Помни, его нельзя трясти, не так ли, мой маленький голубочек?

У нее был легкий креольский акцент, приятный голос, и ее поза и плавные жесты при разговоре с Брутом подсказали мне, что она рисуется перед своим новым боссом. Кремового оттенка кожа, белоснежный кринолин и чепчик, сдвинутый достаточно, чтобы видно было необычным образом уложенные, с пробором посередине, черные как вороново крыло волосы. Личико невинное, как у святой, зато легкая, неслышная поступь выдавала в ней ту еще штучку.

– Хмм, – протянула Сьюзи. – Это Клеония. Если бы она вовремя не вышла вон, я бы решила, что у нее что-то на уме. Думаю, надо при случае поучить ее тростью… Впрочем, стоит ли осуждать ее за заботу о том, кто ей дорог, не правда ли, дорогой? Знаешь, сколько может она принести нам за год? – Пятнадцать тысяч долларов, а то и больше, причем без особых забот. Но впрочем… – она чмокнула меня и подмигнула. – Нам пора в путь. Мы же не намерены заставлять такого важного джентльмена дожидаться нас, а?

Что это за джентльмен, я узнал, когда мы поднялись на борт стоящей у пристани «Королевы чоктавов». Было это сразу после наступления сумерек – мы решили, что мне не стоит подвергаться риску, и поэтому я старался не показываться на публике при свете дня до тех пор, пока мы не достигнем Вестпорта. Сьюзи зафрахтовала всю техасскую палубу[39] парохода, оказавшегося небольшим суденышком с гребным колесом на корме; пробравшись сквозь груды ящиков и снующих туда-сюда пассажиров – я с высоко поднятым воротником и в надвинутой на брови шляпе, – мы взошли по трапу, миновали склонившегося в поклоне кондуктора и оказались на своей палубе, поспешив к отведенному лично Сьюзи салону. В нем ярко горели свечи, на столе сияли хрусталь и серебро, наготове стояли чернокожие лакеи, а оркестр скрипачей наяривал вовсю. Краснорожий здоровяк-капитан, при форме и баках, поцеловал Сьюзи ручку и радушно поприветствовал меня; рядом суетился, приторно улыбаясь, священник, а еще двое парней делали умный вид, поигрывая перьями и бумагой.

– Так-так, замечательно! – восклицает шкипер. – Добро пожаловать на борт, миз Уиллинк, и вам, сэ’! Как видите, м’дам, все готово – достопочте’ Хуткинс, уважаемый мистэ’ Грейс из муниципии, и клерк!

Он обвел салон рукой, и я понял, что коварная ведьма взяла меня тепленьким; она сладко улыбалась мне, капитан хлопал по плечу, магистрат начал с вопроса, действительно ли я – Бичемп Комбер, холостяк, в здравом уме и твердой памяти, а клерк зашуршал пером по бумаге. Потом мы поставили свои подписи – рука Сьюзи дрожала, – а маленький судовой священник стал перелистывать свою книгу и прочищать горло.

– К-хм! Сьюзан Уиллинк, вдова… и Бошамп, так, кажется? Правильно Би-чемп, да? Мы собрались здесь пред лицом Господа и этих почтенных свидетелей, дабы… священный союз… произведение потомства, да, конечно… пока смерть не разлучит вас… У вас есть кольцо, сэр? Нет? У леди есть кольцо, так-так… Новенькое… Будьте добры, передайте его ему, а вы, сэр, возьмите руку невесты…

В ушах моих звенят колокола штракенцского собора, я вдыхаю аромат ладана, чувствую тяжесть коронных бриллиантов и ощущаю ледяную ладонь Ирмы… Потом она обращается вдруг в ладонь Элспет, горячую и твердую, а за плечом стоит коротышка Эберкромби, приглядывавший, чтобы я не удрал от алтаря. Слышится возбужденный шепот Моррисона: «… Не будь тута достаточно экипажей для тетушек и кузин, мы бы чирр-товски славно прогулялись до свадебного завтрака…» И вот я уже подглядываю за обнаженной королевой Ранавалуной, пока служанки совершают ее ритуальное омовение – церемония эта не относилась к свадебным торжествам, но оказалась первым этапом к моему соединению с этим черным чудовищем… Ко мне поворачивается лицо Ирмы, холодное и гордое, ее губы слегка касаются моей щеки… Элспет сияет улыбкой, ее золотистые кудри скрыты свадебной фатой, алые губки раскрываются навстречу моим… Сумасшедшая черная горилла с глухим рыком срывает с себя платье и хватает меня за причиндалы… Даже не знаю, с какой стати в голове мелькали эти видения прежних моих бракосочетаний – видимо, в основе своей я все-таки весьма сентиментальный малый. Теперь же на меня смотрит пухлое личико Сьюзи, скрипачи стараются вовсю, шкипер с магистратом хлопают и выкрикивают поздравления. Ниггеры-лакеи снуют с подносами, к потолку взлетают пробки, Сьюзи прыскает со смеху, когда капитан галантно заявляет о праве поцеловать невесту, а маленький священник лопочет, что, мол, разве одну только рюмочку… нет-нет, закуски не надо…

Но больше всего запала мне в память не эта неожиданная церемония и не обязательные экстатические упражнения на роскошной кровати под картиной, на которой Пан с подобающим случаю любострастием пожирал взглядом увивающихся вокруг него нимф, и не железные объятия Сьюзи, сонно бормочущей в тысячный раз: «Миссис Комбер… миссис Бичемп Миллуорд Комбер», – нет-нет, ничего подобного. Мне запомнилось, как, дождавшись, пока она уснет, я вышел, и стоя у поручней техасской палубы, окутанной бархатом ночи, курил чируту, окидывая взором маслянистые воды реки и проплывавшие мимо очертания Батон-Ружа. Огромное кормовое колесо мерцало в свете звезд, как волшебный фонарик, на восточном берегу виднелись далекие огни города, из центрального салона на нижней палубе доносились приглушенные звуки музыки и смеха. Я неспешно прошел назад и посмотрел вниз, на открытую главную палубу – и то, что услышал и увидел тогда, так ярко отпечаталось в моей памяти, словно все происходило только вчера.

От края до края обширное пространство было заполнено поклажей и людьми, напоминающими в свете фонарей те темные силуэты на голландских картинках: вот пара черномазых распевает вполголоса, присев на корточки у борта, вот двое коммивояжеров обсуждают сравнительные достоинства своих саквояжей, а вот несколько матросов, расположившихся на переходном мостике, травят байки. Но таких было меньшинство. Большинство же – а это сотни и сотни, – состояло или из молодых людей, разбившихся на компании и оживленно беседующих между собой, смеясь чересчур громко, или из семей – мать кутается в шаль, охраняя сон прикорнувших среди корзин и баулов детишек, а отец либо сидит молча, погруженный в раздумья, либо в сотый раз проверяет, все ли их пожитки на месте, либо прислушивается, качая головой, к болтовне молодых спутников. Вроде все, как обычно, за исключением какого-то странного нервного возбуждения, витавшего над этой переполненной палубой, подобно магнетическим волнам. Я ощущал его, не понимая причины, поскольку не знал тогда, что это не просто пассажиры, а настоящие эмигранты, первая волна того могучего потока, который хлынул в дикие дебри, создавая Америку; исполненные страхов, надежд и сомнений, люди отправлялись на поиски своего эльдорадо, не будучи даже способны объяснить вам, что именно толкнуло их на этот шаг. Отец семейства переживал, Джек с Джимом были переполнены воодушевлением, а мать совсем выбилась из сил, но все они стремились на поиски приключений.

Какой-то глава семейства стоял в толпе, сгрудившейся в два ряда у поручней, устремив сосредоточенный взор на запад, переносясь мысленно через эти тысячи миль, гадая, что ждет их там и не лучше ли было бы остаться в Питтсбурге? Одинокие парни в мятых шляпах и джинсах подобными сомнениями не страдали – по крайней мере, не подавали вида, – они весело передавали по кругу бутылку, а один выводил под мелодион[40]:

Эй, скажи-ка, дружок, есть ли рома глоток?
Дуда-дуда, ду-да!
Я тебе бы налил, у самого кабы был,
Ду-дади-да, ду-дэй!

Потом, хлопая и топая, его приятели подхватывали припев:

Ветер мчится, фью-фью!
В Калифорни-йю!
Говорят, там край богатый!
Золота! – греби лопатой!
В Сакраменто – о-оу!

Теперь уж вы эту песенку вряд ли услышите, разве что на корабле, поднимающем якорь, да и сомневаюсь, что в ней прозвучит та же интонация бесшабашной надежды, которую слышал я там, у Батон-Руж. Ее и тогда приняли неоднозначно: «А не заткнулись бы вы?» – кричали желающие выспаться, на что оптимисты отвечали дружным: «Убирайтесь к чертям, хотим петь – и поем!» Потом заплакал ребенок, и певцы угомонились, ворча и пересмеиваясь. Вспоминая про тот случай, я всегда испытываю странное чувство: в ту ночь мне даже и в голову не приходило, что у меня, у Сьюзи и наших шлюх, коль уж на то пошло, есть хоть что-то общее с этой сгрудившейся на главной палубе толпой, но на самом деле, сами того не зная, мы оказались частью одной, чертовски многочисленной компании, которая в наши дни уже вошла в фольклор. Следом за нами пришли миллионы, но мы были людьми «сорок девятого года».

Впрочем, дорога в бессмертие еще терялась в расплывчатом будущем. Бросив окурок за борт, я сказал сам себе: «Мне наплевать, чего хотят остальные; я направляюсь домой. Да, дорога будет длинной, и пусть это будет „Калифорни-ийя!“ – тоже не возражаю. Если по пути получится разжиться кое-чем, особенно за счет этой жирной потаскухи, удовлетворенно посапывающей в каюте, я тоже не против – должна же она расплатиться со мной за те многочисленные экзерсисы, что я устроил – и еще, без сомнения, устрою, прежде чем наше путешествие подойдет к концу. Способы пересечь Америку встречаются и похуже». Так по наивности своей думал я. Будь у меня хоть немного здравого смысла, я последовал бы за окурком своей чируты и рискнул бы шкурой, уходя от врагов, рыскающих в поисках меня по всей долине Миссисипи.

IV

За бутылку кларета в отеле «Плантатор» в Сент-Луисе просили в том году пятнадцать долларов, а пить его было все равно что глотать воду из лужи, в которую помочились мулы – даже в Дамском клубе Лондона вино лучше. Но ничего другого пить было нельзя из опасения подцепить холеру: люди в Сент-Луисе мерли, как мухи, весь город провонял касторкой и горящим битумом; трупы валялись прямо на улицах, а единственным местом, перенаселенным более нашего «Плантатора», являлось кладбище – да и удобства для размещения там были, наверное, не хуже.

Но не только эпидемия тревожила меня: не далее как несколько недель назад весь Сент-Луис был увешан объявлениями с обещанием награды в сто долларов и подробным описанием моей персоны с примечанием, что я обладаю «благородными манерами» и говорю с «иностранным акцентом», чтоб им провалиться. Но «Королева чоктавов» не шла дальше, и нам не оставалось ничего иного, как целый день ждать парохода, который отвезет нас вверх по Миссури до Вестпорта. Пришлось мне сойти на берег, что я проделал без особого риска, прикупив за пару центов «патентованную противохолерную маску, гарантирующую полную безопасность от инфекции». Вырядившись на манер грабителя с большой дороги, я прошмыгнул в апартаменты «Плантатора».

В отеле я получил очередное доказательство твердого характера моей новоиспеченной супруги, а заодно и глубины ее кошелька. Вы не поверите: она заказала полдюжины комнат, и когда менеджер узнал, что в четырех из них размещаются двадцать черных шлюх, у него началась истерика. «Гром и молния, – орал он, – я утоплю все вокруг в крови, но не допущу, чтобы мои комнаты марали черномазые девки, и не важно как они выглядят и сколько стоят!» К несчастью для него, Сьюзи успела расселить их по комнатам и сунуть ключи в свой ридикюль прежде, чем менеджер спохватился. В нашей прихожей произошла знатная заварушка – я держался подальше от глаз, спрятавшись в спальне. Сьюзи заявила, что ее «юные леди» ни под каким видом не будут размещаться в бараках с рабами с плантаций и тому подобной швалью, не говоря уж о карантине; ей удобнее сунуть ему в карман сто долларов и забыть об этом. По мне, так пусть ночевали бы и в бараках, но это ее деньги; поупиравшись, менеджер согласился и вышел, пробурчав напоследок, чтобы «юные леди» ради репутации его отеля не покидали своих комнат.

Но учитывая шум, стоявший в перенаселенной гостинице, запах серных окуриваний и страх, что какой-нибудь остроглазый парень узнает в мистере Комбере пресловутого похитителя рабов Тома Арнольда, я испытал необыкновенное облегчение, когда следующим вечером мы погрузились на миссурийский пакетбот. Я наконец швырнул за борт осточертевшую противохолерную маску – среди пассажиров хватало рослых иностранцев с акцентами на любой вкус, как обладающих благородными манерами, так и без оных. Пароходик был много меньше и грязнее «Королевы чоктавов», и девицам пришлось ютиться в третьем классе, вместе с бродягами, чернорабочими, шулерами и прочим фронтирным сбродом. Сьюзи выбрала из этой публики четверых самых здоровых и уродливых и щедро заплатила им за то, чтобы те не давали девочек никому в обиду – и, к моему удивлению, все четыре дня до пристани Канзас-Лендинг они только этим и занимались. Первый же пьяный, попытавшийся облапать одну из шлюх, был без лишних церемоний выброшен за борт, и шулеры, похохатывая, бились об заклад, выплывет он или утонет. После этого наших магдалин оставили в покое, но все равно путешествие для них получилось не из приятных, даже под навесом, натянутым для защиты от брызг и тумана, и, сходя на берег, они представляли собой жалкую кучку растрепанных и грязных дешевых потаскух. Мы со Сьюзи разместились в тесном и душном салоне на техасской палубе, где помимо нас похрапывали еще два десятка торговцев и вдовушек, но я вовсе не сетовал на отсутствие уединения – мне требовался отдых.

Слышал, что в наши дни Канзас-Сити вобрал в себя всю округу, но в те дни Лендинг, Вестпорт и Индепенденс были самостоятельными населенными пунктами, отделенными друг от друга лугами да перелесками. И я сильно удивлюсь, если сегодняшний город населяет больше людей, нежели собралось их тогда, в сорок девятом, на десятимильном пространстве от Индепенденса до реки. Их было тысячи: в палатках и под навесами, в домах и бревенчатых лачугах, под деревьями и кустами, в тавернах и лавках, в конюшнях и загонах – необъятная копошащаяся масса всех сортов и цветов кожи. В прежние годы мне доводилось видеть реку Сингапур, но это ничто по сравнению с Вестпортом и Индепенденсом. Все разделяющее их расстояние было заставлено фургонами, подводами и экипажами, превратившими размокшую от недавнего дождя землю в непролазное месиво; между ними бродили мулы, волы и лошади, аромат пота и навоза наполнял воздух, но это все не шло ни в какое сравнение с шумом.

Создавалось впечатление, что каждый второй дом в городе представляет собой кузницу, конюшню или склад: звон сотен молотов, визг пил, стук топоров, скрип колес, глухие удары перегружаемых тюков и ящиков; возницы щелкают кнутами, выкрикивая: «Дорогу, эй, дорогу!», бригадиры распоряжаются, дети плачут; голоса тысяч мужчин и женщин смешиваются воедино со всей этой ужасной какофонией, отражаясь от стен зданий и постепенно теряясь в окрестных лесах.

Смею предположить, что это показалось бы пустяком спустя год или два, когда золотая лихорадка достигла пика и половина Европы хлынула в Америку в погоне за удачей. Но было похоже, что той весной в Канзас-Сити собрались представители всех сословий Северной Америки, готовые тронуться по великому западному пути. Белые, черные и желтые рабочие, загорелые охотники и бледные клерки, честные эмигранты и искатели приключений; замученные женщины в передниках и с корзинками прицениваются к овощам, шлепая орущих детей, цепляющихся за их юбки; краснорожие торговцы в цилиндрах жуют табак, засунув большие пальцы за расшитые жилеты; солдаты в высоких сапогах и синих брюках, потягивают пивко, побросав на стол сабли; мексиканцы в серапе и сомбреро с огромными полями перегоняют караваны мулов; повсюду фермеры в соломенных шляпах; скорняки с мотками бичей на плече; бородатые пройдохи в кожаных штанах, расшитых бисером и с двухфутовыми ножами «боуи» на бедре болтают между собой на языке, в котором я с изумлением узнал шотландский гэльский; мегеры с горящими глазами выглядывают из дверных проемов своих лачуг; испанские наездники в пончо и беретах с перьями, с парой кремневых пистолетов, засунутых за пояс; группка индейцев под деревьями: лица причудливо размалеваны, за кушаками топорики, копья составлены в козлы; молчаливые равнинники в меховых шапках и отделанных бахромой куртках с бизоньими ружьями и рогами для пороха; парень из охраны дилижансов с двумя шестизарядниками в кобурах на бедре и двумя пятизарядниками на ремне, с револьверной винтовкой и тесаком, вдобавок из-за голенища торчит нож, а изо рта – зубочистка. А вот невероятно худой и древний охотник с седой бородой до пояса, облаченный в потертый костюм из замши и низкую шляпу, с «гвоздильной» винтовкой, перекинутой поперек мула, медленно едет по улице, глядя вперед неподвижным взором, словно факир в трансе, а покорная скво держится за стремя. Они медленно пробираются через толпу забулдыг, носильщиков, босоногих ребятишек, развязных, шумных и пестрых путешественников-французов, коммивояжеров, лавочников, пронырливых янки, плантаторов, жуликов, речников, трапперов, старателей и прочего честного люда, недоумевая, с какой стати занесло их в этот Вавилон? И это картина, которая предстала передо мной только за первую милю нашего пути.

Но постойте-ка: кто этот отчаянный парень с лихими баками, к которым так идет шляпа с загнутыми полями и рубаха из замши с бахромой, с новеньким патентованным кольтом, болтающимся на мужественной заднице, и в отличных сапогах, облегающих стройные голени? Может ли это быть кто-то иной, кроме как «Арапахо» Гарри, гроза прерий? Этот зоркий огненный взгляд, должно быть, становится жестким и решительным, когда Гарри слышит боевой клич или замечает вставшего на задние лапы гризли, но в данный момент, когда наш герой поторапливает пропылившихся шлюх грузиться в экипаж, взор его добр и ласков, а благородные черты озаряет снисходительная улыбка. Отметьте ту грациозность, с какой он скромно занимает место возницы рядом с разряженной в пух и прах зрелой дамой – своей тетушкой, без всякого сомнения, – мастеровито щелкнув вожжами, трогает повозку и… только что вышедшее из мастерской сооружение по оси увязает в вязком иле. Шлюхи визжат в испуге, тетушка – как, это его жена, говорите? – хватается за поручни, оправляя наряды, но наш бывалый фронтирщик, невозмутимый, за исключением пары смачных ругательств, от коих щечки его спутниц покрываются румянцем, не теряется в опасной ситуации: за пару центов ему удается нанять целую шайку бездельников, которые выталкивают экипаж на твердую почву. Дорога на запад полна испытаний, и путь до Калифорнии не близок.

Но по крайней мере, нам предстояло путешествовать не абы как. Выбравшись из толчеи, мы миновали Вестпорт и проплыли сквозь море палаток и фургонов на пути до Индепенденса. Последний оказался приятным местечком с парой шпилей и зданием муниципалитета с колокольней, составлявшей предмет бескрайней гордости горожан. Там нас встретил прославленный полковник Оуэнс – жизнерадостный старикан в клетчатых штанах, с объемистым брюшком и мудрыми глазами. Он был крупным торговцем и получил подряд на снаряжение каравана Сьюзи. Оуэнс со своими парнями препроводил нас в лавку, налил мне шерри-коблера[41] и засновал, расшаркиваясь, перед клиенткой, уверяя, что наше путешествие через прерии окажется просто приятным пикником.

– Вы убедитесь, мэм, – заявляет полковник, задрав лодыжки на стол и дымя сигарой, – все исключительно по высшему разряду. Ваше здоровье, сэр. В самом деле, мэм: шесть питтсбургских фургонов, все самые новейшие; тридцать пар добрых волов, дюжина мулов и самый первоклассный дорожный экипаж работы Хайрема Янга[42]: патентованные спицы, ручная роспись, мягкие сиденья, водонепроницаемый корпус, повышенные удобства. На самом деле, – тут он хитро подмигнул, – это не что иное, как новейший почтовый дилижанс, но Хайрем сделал для меня исключение. В самом деле – более удобного и элегантного транспорта вам и в Бостоне не найти. Разве не так, ребята?

Ребята закивали головами, добавляя вполголоса, что почтовая компания просит по две с половиной сотни с человека за трехнедельный безостановочный перегон до Санта-Фе. Как, мол, насчет этого?

– Мы намерены проделать этот путь за три месяца, – отвечает Сьюзи. – Да и фрахт по десять центов за фунт поклажи – изрядно дороговат. Уж не говоря про полсотни долларов на каждого возницу и охранника, которые к тому же окажутся прожорливыми, как волки, если я что-нибудь понимаю в делах.

– Еще бы, мэм, – хмыкает полковник. – Голова у вас варит как надо, да и к тому же она еще и весьма прелестна, смею заметить. Но хорошие парни не стоят дешево, а, ребята?

Ребята клятвенно заверили, что так и есть: еще бы – хороший пастух способен сделать две сотни за неделю, не уходя на запад дальше Биг-Блю.

– Я не пастухов нанимаю, – отрезает Сьюзи. – Я щедро плачу надежным парням, способным постоять как за себя, так и за меня.

– И вы получите самых лучших, мэм! – с жаром восклицает полковник. – Однако мне по нраву ваш подход! Ваше здоровье, мистер Комбер! В самом деле: восемь сопровождающих с револьверной винтовкой и парой патентованных кольтов каждый – это сотня выстрелов без перезарядки! Целый полк не обеспечит лучшей защиты! Полк? Да что я говорю: трое из этих парней прошли Мексиканскую войну[43] вместе с Керни – закаленные ветераны, все до единого. Не так ли, ребята?

Ребята застучали себя в грудь: даже неизвестно, что стала бы делать армия, не будь у нее этой троицы. Я обронил, что огневая мощь впечатляет, и предложил перейти к обсуждению прочего снаряжения. Мне в глаза бросилась висящая на стене афиша:

«Эй! Постойте! Внимание!

Калифорнийцы!

Почему бы среди прочих нужных вещей не захватить с собой надгробные памятники и монументы? Заказав мемориальные принадлежности нью-йоркской работы прямо сейчас, вы экономите кучу денег!!!».[44]

Полковник посерьезнел и потребовал еще коблера.

– Индейцы последние десять лет жутко бесчинствовали, сэр, прям беда, – мрачно заявляет он. – В самом деле, эти краснокожие сукины дети… Ах, простите мой поганый язык, мэм! Впрочем, при таких многочисленных конвоях эмигрантов, движущихся на запад, я не вижу повода для беспокойства. Спасение в числе, не правда ли, мистер Комбер? К тому же племена сейчас ведут себя на редкость мирно, да, ребята?

Ребята и припомнить не могли такого спокойствия: вся дорога до Скалистых гор – что воскресная прогулка, все индейцы либо откочевали, либо занялись мирным хозяйством, либо передохли от холеры. (Последнее, кстати, было весьма близко к истине.)

Сьюзи поинтересовалась насчет проводника, напомнив полковнику, что просила самого лучшего. Наш хозяин хлопнул себя по коленке и просиял.

– Вот тут уж вы можете быть совершенно спокойны, мэм. В самом деле, не сойти мне с этого места!

И ребята одобрительно загудели, хотя их мнения еще никто и не спрашивал.

– Это мистер Уильямс? – говорит Сьюзи. – Мне в особенности советовали именно его.

– Ну, мэм, боюсь, что старина Билл еще нечасто спускается с гор в эти дни. – Ребята принялись наперебой уверять, что старина Билл сейчас ушел на запад с Фримонтом. – Боюсь, Фицпатрика с Бекуортом нам тоже на найти, но поверьте: вы о них и думать забудете, едва увидите того, кого я нанял! Он согласится встретиться с вами и принять командование, конечно.

Полковник кивнул ребятам, один из которых вышел на крыльцо и гаркнул: «Ричи!»

– Командование? – вскидывается Сьюзи. – Все необходимые команды будет отдавать мой муж! – Признаюсь, я вздрогнул. – Он ведет караван, и проводник будет получать свои деньги за то, что будет исполнять его приказы. Тоже мне, выдумали!

Оуэнс посмотрел на ребят, те посмотрели на Оуэнса, потом все вместе уставились на меня.

– Ну, знаете, мэм, – с сомнением протягивает полковник. – Без сомнения, мистер Комбер – человек больших способностей, но…

– Он офицер английского флота, – заявляет Сьюзи. – И вполне привычен командовать, не правда ли, любимый?

Я кивнул, но заметил, что руководство караваном – работа особая, и существует, вне всякого сомнения, множество людей, более подходящих для нее, нежели я. И это было святой правдой, помимо того, что у меня не имелось ни малейшего желания следить за охранниками или препираться с пьяными возницами в то время, как можно с комфортом прохлаждаться в расписанном вручную водонепроницаемом дилижансе. Видя мое сомнение, жена уставилась на меня круглыми глазами, интересуясь, неужели я соглашусь получать указания от какого-нибудь вшивого возчика? Я что-то замямлил в ответ, полковник тем временем потребовал еще коблера, а ребята тактично пялились в потолок. И тут в лавку входит – мне даже показалось, что вплывает, совершенно бесшумно – эдакое огородное пугало, которое Оуэнс представляет как нашего проводника, мистера Вуттона.

До меня донесся изумленный возглас Сьюзи. Да, он был вшивым, наверняка и не брился уже давненько, а костюм из замши выглядел так, будто его стянули с покойника и носили не снимая целый год. Да и вид у него, когда он стащил с головы шляпу и уставился в пол, тоже был не слишком уверенным. Когда полковник сообщил ему, что капитаном каравана буду я, проводник подумал немного, а потом говорит тихим, хрипловатым голосом:

– Жантельмену приходилось водить караваны?

– Нет, – отвечает полковник, и ребята переглянулись и закашлялись.

Этот урод поскреб затылок и спрашивает:

– Жантельмену приходилось бывать в индейской стране?

– Нет, – отвечают они.

Он молчал добрую минуту, по-прежнему не поднимая глаз, потом говорит:

– У жантельмена нету опыта?

Тут один из ребят рассмеялся, и я почувствовал, что Сьюзи вот-вот взорвется. Мне тоже надоело служить посмешищем для этих деревенщин. Видит Бог, у меня не было желания командовать ее караваном, но всему есть предел.

– У меня имеется кое-какой опыт, мистер Вуттон, – говорю я. – Мне приходилось быть начальником штаба армии – генерал-сержантом черномазого сброда Мадагаскара, но им это знать не обязательно. Я служил в Индии, Афганистане, на Борнео. Но у меня нет особого желания…

Тут Вуттон поднял нечесаную голову и посмотрел на меня. Слова застряли у меня в горле. Глаза у этого оборванного ничтожества светились синим огнем, а взгляд был уверенным и твердым. Потом он отвел взор. Я решил – Вуттона нельзя отпускать. Наша поездка может оказаться пикником в прериях, но от его присутствия хуже никому не будет.

– Дорогая, – обращаюсь я к Сьюзи, – быть может, вы и полковник простите нас с мистером Вуттоном. Нам надо поговорить.

Я вышел на крыльцо, и Вуттон поплыл следом, не глядя на меня.

– Мистер Вуттон, – приступаю я. – Моя жена желает видеть меня во главе каравана, и она всегда получает что захочет. Так вот: я, конечно, не ваш Старый Билл Уильямс, но и не гринхорн[45] какой-нибудь. Я не претендую на роль капитана каравана, но вы ведь проводник, и все будет делаться по-вашему. Вы шепнете мне, а я озвучу приказ всем. Вам же за это будет лишняя сотня в месяц. Что скажете?

Деньги-то ее, в конце концов. Он молчал, поэтому я продолжил:

– Если вас смущает то, что подумают ваши друзья, когда увидят вас под началом у новичка…

Он поднял на меня свои голубые глаза и не отводил их. Жутко неуютно. Вуттон продолжал молчать, видимо, размышляя о чем-то, потом говорит:

– Там увидим, думаю. Не пропустите со мной по глоточку?

Я согласился, и он подвел меня к двум привязанным мулам, искоса следя, как я взбираюсь в седло. Ха, о верховой езде я забыл больше, нежели он когда-либо помнил; мы порысили по улице, потом мимо палаток и фургонов к Вестпорту и прибыли к большой лачуге с выведенной на вывеске золотыми буквами надписью: «Последний шанс». Торговля там просто кипела. Ричи прикупил баклажку, и мы поехали к рощице. Всю дорогу он был погружен в свои мысли, время от времени бросая на меня взгляд, но не произнося ни единого слова. Мне было плевать – погода стояла отличная, я радовался поездке и наслаждался зрелищем: в лесу несколько охотников палили из винтовок по невидимой цели. Когда мы подъехали поближе, я увидел, что они «забивают гвозди». Для этого требуется с пятидесяти шагов попасть в торчащий из дерева гвоздь с широкой шляпкой. Его надо вогнать целиком, что при пуле диаметром с горошину само по себе непросто.

Завидев их, Ричи хмыкнул, и мы проехали совсем рядом с группой стоявших у дерева с гвоздями охотников, отзывавшихся на каждый выстрел свистом или кошачьими завываниями. Ричи спешился.

– Не будете любезны посидеть минутку? – спрашивает он, указывая мне на пень с учтивостью придворного из Версаля; даже баклажку поставил рядом.

Я присел и стал ждать, хорошенько промочив горло – это оказался ром первой перегонки, ей-богу, – а Ричи тем временем разговаривал со своими приятелями-охотниками: в мокасинах и рубахах с бахромой – по большей части, и дочерна загорелыми да бородатыми – все без исключения. Только когда некоторые из них стали посматривать на меня, обмениваясь репликами на своем варварском «плаг-а-плю»[46], в котором от нормального английского почти ничего не осталось, я сообразил, что эти скоты дают ему советы в отношении меня, подумать только! Ей-богу, я едва не сорвался, но тут вся компания направляется ко мне. Рожи ухмыляются, а вонища – святой Георг! Я вскочил на ноги, собираясь уйти, но замер, словно молнией пораженный, потому как первый – зачуханный верзила в непромокаемой шляпе и леггинах, был одет не во что иное, как в мундир английского лейб-гвардейца, потертый, но вполне сохранившийся. Я присмотрелся получше: точно, обмундировка «оловяннобрюхих»[47], без дураков.

– Эгей, приятель, как здоров? – кричит чучело.

– Откуда, черт возьми, вы взяли этот мундир? – спрашиваю.

– Ты ж англичанин, – ухмыляется он. – Ладно, расскажу. Эту вон одежонку дал мне один из твоих. Шотландский малый, баронет, что ли, или как его там – ну, вроде лорда, не знаешь? Звать Стуарт. Ну, разве не мировой парень? Он мог загнать вон тот гвоздь с закрытыми глазами.

Охотник оценивающе глядел на меня, теребя бороду, и мне почему-то захотелось вдруг, чтобы моя кожаная куртка не выглядела такой чертовски новенькой.

– Ричи толкует, что не знает, как и быть, коли тебя поставят капитаном каравана.

– В самом деле? Так скажите Ричи…

– Мистер, – говорит он, – вы знаете, что это?

И показывает мне предмет, напоминающий по виду скрученную кожу.

– Ясно дело – это вяленое мясо. А теперь…

– Не спеши-ка, приятель, – продолжает чучело, подступает поближе и подмигивает мне, как десятилетний мальчишка. – Мы ж тогда засмеем старину Ричи. Скажи-ка: какой длины тебе понадобится веревка, чтобы привязать мустанга на ночь?

Я едва не посоветовал ему убираться к дьяволу, но он снова подмигнул, да и видок у него был как у человека, которого не так просто послать куда подальше. Да и что мне оставалось делать? Стоит повернуться спиной к этим бородатым фиглярам, так они животики надорвут от смеха.

– Зависит от мустанга, – говорю. – И от травы, и как долго ты ехал, и где ты находишься, и сколько в тебе мозгов. Два фута, может, три.

Он прямо зашелся от хохота, хлопая себя по ляжкам, а одетые в кожу парни зашушукали, глядя на Ричи. Тот стоял, опустив голову, и слушал. Допрашивавший меня говорит:

– Ну, все ясно, как катехизис.

В нем читалось такое довольство собой и такая очевидная насмешка над Ричи, что я решил вступить в игру.

– Следующий вопрос, пожалуйста, – говорю я.

Он всплеснул руками.

– Эй, вы поглядите-ка. Бойкий паренек! Представь: это ночной лагерь. Я – часовой. Что, по-твоему, я сейчас делаю? – Он посмотрел на куст ярдах в двадцати от нас, отошел на несколько шагов в сторону, посмотрел снова, потом вернулся ко мне. – Чой-то странное, не находишь, приятель?

– Ничуть. Ты наблюдаешь за кустами. За всеми кустами. Если после наступления темноты куст окажется не там, где должен быть, ты выстрелишь в него. Потому что там прячется индеец, не так ли? Мы то же самое проделывали в Афганистане – самый тупой солдат знает эту уловку.

– Ух ты! – просветлев, восклицает охотник и хлопает Ричи по плечу. – Ну вот, парень! А этот малый забавный, попомни мое словцо. Чо теперь?

Ричи молча смотрел, погруженный в свои мысли. Потом медленно кивнул; все замшевые парни обменялись тычками, а мой мучитель просиял от удовольствия. Ричи хлопнул меня по револьверной кобуре и вытащил из кармана кусочек ткани, затем направился к дереву и стал цеплять клок на полувбитый гвоздь. Мой рослый приятель хмыкнул и покачал головой. Я мигом смекнул, чего от меня хотят, и решил задать им жару. Эти придурки вдоволь поизмывались надо мной, пришло время поставить мастера Ричи на место.

Из-за пояса у верзилы торчал нож, и я в мгновение ока выхватил его. Это был «грин ривер», лучший нож в мире; именно такой был у Ильдерим-Хана, когда он с дьявольским терпением учил меня тому трюку на Кабульской дороге почти десять лет тому назад. Пока Ричи мостил мишень, я метнул нож. Глаз малость подвел меня: в цель я не попал, зато едва не снес ему ухо. Ричи уставился на дрожащие рядом с ним лезвие, а долговязый клоун зашелся в смехе. Замшевые дружки едва на землю не падали, надрывая животы – сдается, пришпиль я его через затылок к дереву, это для них была бы самая веселая шутка.

Под хохот дружков Ричи вытащил нож и плавно заскользил ко мне. Посмотрел своими решительными голубыми глазами, перевел взгляд на длинного[48], потом произнес своим мягким хрипловатым голосом:

– Меня зовут Дядя Дик. Сотня сверху, говорите, кэп?

Охотники разразились криками «ура» и воплями: «Да здравствует Вирджиния! Береги скальп, Дик!» Я кивнул, сказал, что жду его на рассвете, отвесил элегантный поклон и без дальнейших рассусоливаний поскакал обратно в Индепенденс – как видите, разыгрывать из себя немногословного человека мне тоже по силам. Но я вовсе не тешил себя мыслью, что доказал свою пригодность в качестве вожака каравана или нечто в этом роде. Все мои достижения, проявленные благодаря эксцентричному поведению нашего знакомого в мундире «оловяннобрюхих», сводились к тому, что я не зеленый новичок, и Вуттон, служа под моим началом, не теряет лица. Странные типы эти фронтирщики – бесхитростные, но проницательные и настолько же простые, насколько сложные – очень похожи на детей. Но меня радовало, что Вуттон станет нашим проводником: будучи сам прирожденным мерзавцем и трусом, я с первого взгляда способен вычислить порядочного человека – а уж этот был одним из самых лучших.[49]

* * *

Три дня спустя мы двинулись на запад. У меня нет желания отнимать у вас время многословными описаниями путешествия – с ними вы можете ознакомиться у Паркмена или Грегга, если хотите, или из второго тома моего собственного объемистого труда «Дни и странствия солдата». Впрочем, он, по моему мнению, не многого стоит, да и скандал с участием Д’Израэли и леди Кардиган описывается только в томе третьем.

Зато попробую рассказать вам о том, о чем ни слова нет у Паркмена и прочих – это о том, что значило «двинуться на Запад» в «ранние годы».[50] О том, чего мы и сами не осознавали тогда, не то, наверное, никогда бы и не отважились. Гляньте-ка на карту сегодняшней Америки: вот она раскинулась, вся цивилизованная (если не говорить о людях) от моря до моря. Вы можете домчаться на поезде от Нью-Йорка до Фриско, ни разу не выйдя из вагона и не замочив ног. Можете даже последовать моему примеру: выглянуть в окошко своего «пульмана» на перегоне Этчисон-Топека, когда будете пересекать Уолнат-Крик, и постараться разглядеть следы, которые оставил наш фургон пятьдесят лет тому назад. Вы будете проезжать обширные города, возникшие там, где раньше была лишь голая прерия, и увидите колосящиеся поля на месте пастбищ, заполненных многими тысячами бизонов. Что далеко ходить: в прошлом году я попивал кофеек на веранде дома в одном маленьком городке в Колорадо – милое местечко: церковь с колокольней, школа, зерновой элеватор, даже самодвижущийся экипаж у парадных ворот. А когда я увидел «городок» в первый раз, всю его архитектуру составлял обгоревший фургон, а население – оскальпированная семья переселенцев.

Откройте карту Америки. Нашли Миссисипи? А Канзас-Сити, чуть левее от реки? В сорок девятом году к западу от этого города не было ничего. Да и карты самой не было, коли на то пошло. Сейчас вы можете заявить, что перед пионерами сорок девятого простиралось более двух тысяч миль прерий, лесов, гор и полноводных рек – но нам все это было неизвестно. Да, все были знакомы с положением Скалистых гор и вообще с топографией местности, но посмотрите-ка на земли, которые сейчас занимают северный Техас и Оклахома. В сорок девятом верили, что там находится мощная горная гряда, преграждающая путь на запад, тогда как на деле территория эта плоская, что твоя шляпа. Ходили слухи о несуществующей «Великой американской пустыне». Впрочем, пустыня есть, да еще какая, только дальше к западу – об этом тоже никто не догадывался.

Я сказал, что карты не было, но, безусловно, охотники и старатели исходили те края вдоль и поперек. Это чокнутый ублюдок Фримонт[51] ринулся в отчаянную экспедицию и числился, согласно всем сведениям, среди безнадежно пропавших. Примите в расчет, что не прошло и шестидесяти лет с тех пор, как один сумасшедший шотландец-траппер[52] впервые пересек Северную Америку, и вы поймете: понятие о землях к западу от Мисс’ оставалось весьма расплывчатым.

Взгляните еще раз на карту и сделайте в памяти зарубку, что за Вестпортом не существовало такой вещи, как дорога. Там имелись две так называемые «тропы», представлявшие собой всего лишь проложенную фургонами колею – тропа Санта-Фе и Орегонская. Но оставим дороги, подумайте о реках и проходах. Арканзас, Симаррон, Дель-Норте, Платт, Пикетуайр, Колорадо, Канейдиан – чарующие названия рек; Глориэта, Ратон, Южный Проход – это проходы. Там не было поселений, заслуживающих этого названия. Да, Санта-Фе, если вы до него доберетесь, показался бы вам городом, не спорю, но за ним до Сан-Диего, Фриско и прочих городов западного побережья не было ничего. Лучшее, что можно было рассчитывать найти в этом промежутке, это несколько Богом забытых фортов и торговых постов: Бент, Таос, Ларами, Бриджер, Сент-Врен и еще пара штук. Муки адовы, я проскакал через Денвер, не зная, что там когда-то возникнет город!

О да, тогда это было неизведанным, по крайней мере для нас – миллионы квадратных миль пустоты, которую нелегко было бы пересечь, даже будь она воистину пустой, учитывая тамошние пылевые бури, засухи, наводнения, пожары, горы, снежные лавины по семьдесят футов в высоту, циклоны и прочее. Но пустота вовсе не была необжитой; нельзя сбрасывать со счетов несколько тысяч исконных ее обитателей, называвшихся шайены, кайова, юта, сиу, навахо, пауни, шошоны, черноногие, команчи и апачи. Особенно апачи. Но даже они являлись для нас не более чем звуком, и на Востоке существовало поверье – такое у меня создалось впечатление, – что опасность со стороны индейцев сильно преувеличена.

Как видите, мы отправлялись в путь в блаженном неведении, но прежде чем продолжить, давайте еще раз взглянем на карту, чтобы профессор Флэши закончил свою лекцию. Видите реку Арканзас и Скалистые горы? До сороковых годов прошлого века они фактически образовывали западную и юго-западную границы США. Потом началась война с Мексикой, и американцы прихватили всю ту площадку, которую имеют сегодня. Так что по пути в Калифорнию нам предстояло пересечь земли, три четверти из которых всего несколько месяцев назад были мексиканскими, да и оставались таковыми во всем, за исключением имени.[53] Некоторые называли их Индейской территорией, и отнюдь не привирали, кстати.

Вот что поджидало нас, наивных дурачков, и если вы находите выражение излишне резким, вам стоит понаблюдать за тем, как готовится к отбытию караван Комбера. Мне не в новинку было иметь дело со скотом и конвоями, но поставить на колеса бордель – это нечто особенное. Посетив место его изначальной дислокации, вы даже и не подумали бы, что там столько вещей – увидев гору добра, сваленного на пристани, я не поверил своим глазам. Грузчики с ног сбились, перенося его с парохода на берег.

Начнем с того, что все шлюхи везли с собой туалетные столики, зеркала и шкафы, набитые шелками, сатинами, сорочками, подштанниками, шляпками, чулками, туфельками, подвязками, лентами, бижутерией, косметикой, париками, масками, перчатками и еще бог знает чем. Помимо этого было еще несколько необъятных сундуков, загруженных тем, что Сьюзи называла «снаряжением» – если бы такой сундучок открылся невзначай на людях, не избежать нам расспросов полиции. Просвечивающиеся штанишки и шелковые плетки являлись самыми безобидными в коллекции – там имелись даже красные плюшевые качели и «электрический матрас», так что судите сами.

– Сьюзи, – говорю, – я еще не дозрел, чтобы отвечать за сохранность такого груза. Боже правый, да тут сам Калигула покраснел бы! Видно, в Орлеане тебя посещали довольно причудливые клиенты, а?

– Мы не сможем приобрести все это в Сакраменто, – отвечает она.

– И даже в самом Вавилоне! – заявляю я. – Ты посмотри: два фургона нужно отвести под продукты. Нам нужны мука, чай, сухофрукты, бобы, кукуруза, сахар и прочее для прокормления сорока ртов на протяжении трех месяцев, иначе мы закончим тем, что съедим все атласные рейтузы и корсеты c рюшечками!

Она попросила меня соблюдать приличия, а также погрузить все: не можем же мы-де, открывать заведение, в котором не будет все по высшему разряду. Так что пришлось распихивать по фургонам изящное постельное белье, занавески с фестонами, ковры, кресла, шезлонги, переносные ванны, пианино с подсвечником и ящиком нот. Ах, да, еще четыре канделябра, хрустальные абажуры, курильницы, соли для ванн, духи, нюхательный табак, сигары, сорок ящиков бургундского (я шепнул чокнутой бабе, что вино не выдержит путешествия), картины фривольного содержания в позолоченных рамах, запаянные банки с сыром, рахат-лукум, мыло, помаду и в довершение ко всему коробочку с опием и клетку с попугаем Клеонии. Закончилось тем, что нам пришлось нанять два дополнительных фургона.

– Дело стоит того, – отмела мои протесты Сьюзи. – Все это инвестиции, милый, и мы получим с них прибыль, вот увидишь.

– Если предположить, что золотые поля населены сплошь извращенными поэтами-лягушатниками, мы вообще сделаем головокружительную карьеру, – отвечаю я. – Слава богу, нам хоть не предстоит встреча с таможней.

Другою головную боль представляли собой шлюхи. Хотя Сьюзи и держала их в ежовых рукавицах и одевала, как учениц благотворительной школы, даже младенец догадался бы, что это за пташки. Все цветущие красавицы как на подбор, они не могли заставить себя ходить или сидеть как подобает монашкам. Стоило бросить один только взгляд на статную черную фигуру Афродиты, прихорашивавшейся перед ручным зеркальцем, или на резвушку Клаудию, расчесывающую кудри, или на Жозефину, томно восседающую на ящике и с удовлетворением разглядывающую свои очаровательные ножки, или на Медею с Клеонией, собирающих луговые цветочки, укрывшись под зонтиками от солнца, или на облокотившуюся на фургон аппетитную Эжени, обводящую всех знойным взором и обмахивающуюся веером, чтобы понять: нет, это вовсе не девочки из церковного хора. Наблюдая за возчиками и охранниками, которых нанял для нас Оуэнс, я приходил к выводу, что нам было бы безопаснее путешествовать даже с грузом золотых слитков.

На вид эти парни производили вполне приличное впечатление: половина в замшевых рубахах, некоторые в полинялых синих армейских мундирах, все до единого на хороших конях и вооружены до зубов винтовками и револьверами. Заводилой среди них был подвижный, крепко сбитый ольстерец с рыжеватыми бачками и мягким, бархатистым выговором. Представился он мне как Грэттен Ньюджент-Хэр, «через дефис, сэр; это мелочь, понимаю, но я привык к ней». На рукаве у него виднелось темное пятно на месте содранных шевронов, а слезая с лошади, он напоминал тюленя, соскальзывающего со скалы. «Джентльмен – солдат, – решил я, – выходец из мелких ирландских джентри: сельская школа, был вхож в Дублинский замок[54], как пить дать, но деньжат на офицерский патент не нашлось. Весьма приятный, славный парень с ленивой улыбкой и длинным носом».

– Ты был с Керни, обращаюсь я к нему. – А до этого?

– Десятый гусарский, – отвечает он.

– Цепочечный десятый![55] – не сдержался я.

Его сонные глаза распахнулись. Уж этот мой дурацкий язык!

– Ну да. А вы, как говорят, джентльмен из флотских, мистер Комбер? То есть, пардон, я хотел сказать, капитан. – Ирландец дружелюбно кивнул. – Знаете, глядя на ваши бакенбарды, я уже решил, что вы тоже из кавалерии. Да, видать, ошибся.

Я насторожился – глаз у парня оказался острый. Меньше всего мне хотелось встретить старого знакомого из английской армии. Впрочем, Десятый гусарский мне был известен разве что по имени, и это успокаивало.

– И как далеко на запад вы зашли с Керни? – спрашиваю.

– До реки Хила… это за Санта-Фе, знаете? Так что для меня те края не в новинку. Но вы, насколько понимаю, идете до самой Калифорнии, причем с леди. – Он бросил взгляд мне за спину, посмотрев, как Сьюзи загоняет своих подопечных в фургоны, и ухмыльнулся. – Чтоб мне лопнуть, милашки хороши, как молодые крольчихи на лугу, честное слово!

– Такими они и должны оставаться, мистер Ньюджент-Хэр…

– Зовите меня Грэттен, – сказал он, похлопав мустанга по морде. – Я буду двигаться по дороге перед вами, мистер Комбер. Как понимаю, вы хотели сказать, что через несколько недель мои парни могут разгорячиться, и тогда эти очаровательные юные девицы – простите за выражение, сэр, – окажутся в опасности? Не стоит, сэр, не стоит. Они тут в такой же безопасности, как в академии Святой Урсулы. – Ирландец нахлобучил шляпу, лицо его сделалось серьезным. – Поверьте, сэр, кабы я не знал, как управляться с этими подонками, разве был бы здесь?

Самоуверенный тип, решил я, но, видимо, не без оснований – армия не прошла для него бесследно. Я напомнил ему, что военная дисциплина – это одно, а тут мы имеем дело с гражданскими, да еще в прериях.

Грэттен весело рассмеялся.

– К черту военную дисциплину, – говорит. – Тут все просто, как горох лущить: если кто-то из этих ребят осмелится хоть пальцем тронуть одну из ваших девиц, я проломлю ему башку. А теперь, сэр, какие будут распоряжения? Что скажете против такого порядка: один впереди, один – в арьергарде, двое по флангам, а сам я на подхвате? Если вас устраивает… Вы сами поведете караван? Отлично…

Не будь его нос таким длинным, а улыбка – такой открытой, иметь дело с ним было бы одно удовольствие. Впрочем, дело свое он знал и хорошо получал за это. В конце концов, даже будучи капитаном каравана, я вполне мог преспокойно дремать в фургоне большую часть путешествия.

Тем не менее в великий момент отправления я был в седле, при полном кожаном параде, любо-дорого поглядеть. Бок о бок с Вуттоном, я прокладывал путь по направлению к лесу, за нами громыхал дилижанс со Сьюзи, обмахивающейся веером с видом Клеопатры; за ней примостились ее черномазая служанка и повар, а затем, в окружении парней Ньюджент-Хэра, следовали восемь могучих сухопутных шхун. Их пологи были скатаны, как паруса на реях, шлюхи восседали парами, ослепляя взор. Замыкали караван мулы под присмотром пары мексиканских саванеро. Трехсотфунтовые вьюки казались неправдоподобно высокими и опасно раскачивались. Колея была ухабистая, и фургоны то и дело подпрыгивали под охи и визг девушек, но я приметил, что охранники, которым могла прийти в голову идея предложить свои галантные услуги, едва удостаивают красоток взглядом. Видимо, у Грэттена слова и впрямь не расходятся с делом.

Миновав лес, мы оказались собственно в прерии, сплошь покрытой яркими цветами начала лета, и я галопом взлетел на небольшой холм, чтобы обозреть окрестности. Как сейчас помню этот миг: позади рощица, за которой поднимаются дымки Вестпорта; направо и налево, насколько хватает глаза, простирается бескрайняя равнина, утыканная кое-где очажками деревьев и кустарников; трава мягко колышется от ветра, а по бездонному небу проплывают пушистые облачка. Внизу по дороге ползут фургоны, колея убегает прямо за далекий горизонт, на краю которого еще можно различить повозки вышедшего перед нами каравана. Душа моя прямо пела – не знаю почему, но в этот момент я чувствовал себя свободным, исполненным радости и надежды. Такого прекрасного настроения у меня в жизни не было. Полагаю, эти ощущения знакомы тому, кто отправлялся в путь на Запад: ты оживлен, понимаешь, что оставляешь позади старый, поганый мир, а впереди нечто удивительное только и ждет, когда ты придешь и возьмешь его. Я вот размышляю сейчас: можно ли пережить такое чувство вновь, или оно приходит лишь однажды, когда ты молод и не задумываешься о разных плохих вещах, которые могут подстерегать тебя по дороге?

Поскольку начало пути, скажу вам, это иллюзия. Словно во сне, пролетают те первые десять дней, пока мы, неспешно катясь по прерии, движемся от привала к привалу к Роще Совета – великому месту сбора, где небольшие караваны, подобные нашему, собираются в большой обоз, готовясь двинуться в длительный перегон к горам. М-да, я употребил настоящее время, словно все происходит прямо сейчас. Ну, слава богу, это не так.

Но скоро все приедается. Единственное достойное упоминания событие произошло на третий день, когда мы достигли небольшого ручья и рощицы, где скопилась целая прорва фургонов. Там тропа разделялась – наш путь вел на юго-запад, в то время как северное ответвление уходило к реке Канзас, потом к Норт-Платт и далее к Орегону. Когда мы разбили лагерь среди других «калифорнийцев», «орегонцы» уже отчаливали, и поэтому весь лагерь шумел, пел и балагурил, провожая их.

Серьезные ребята были эти «орегонцы» – по большей части фермеры, намеревавшиеся заняться честным хозяйством, не то что наши бездельники-«калифорнийцы», спешащие на золотые прииски. Мы представляли собой настоящий сброд, тогда как там были исключительно трезвые мужчины и серьезные женщины; все имущество аккуратно уложено – не увидишь ни болтающейся веревки, ни бесхозного котелка, детки молча сидят у заднего борта. Над головным фургоном развевался американский флаг, а капитаном каравана у них был бородатый детина в сюртуке с фалдами.

– Первый обоз, вы готовы? – прокатился над линией мулов его зычный голос. – Второй обоз, вы готовы?

– Готовы! Готовы! – поочередно неслось в ответ.

Это был сигнал к отправлению, поскольку нет времени точить лясы, когда мул нагружен, так же как и останавливать его на дневной привал, поскольку скотина не захочет уже идти дальше.

Так что свистнули кнуты, закричали погонщики, заскрипели колеса и огромный караван тронулся в путь под позвякивание колокольцев, привязанных к мулам. Все «калифорнийцы» вопили, махали шляпами, размахивали платками и кричали: «Удачи! Даешь Орегон! Храни вас Бог!» и тому подобное, а «орегонцы» махали в ответ и затянули песню, которую я уже забыл. Помню только, что пелась она на мотив «Зеленых рукавов»[56] и говорилось в ней про землю с молочно-медовыми реками, которую где-то далеко-далеко уготовал для своих детей Господь. Женщины из «калифорнийских» фургонов принялись рыдать, некоторые из них бежали за «орегонцами», задрав фартуки и предлагая им угоститься напоследок пирогом или хлебом, а дети рыскали между фургонами, вопя и улюлюкая. Только самые маленькие стояли на месте, и, сунув палец в рот, глазели как старый священник, взгромоздившись на мула и воздев над головой Библию, благословляет «орегонцев». Потом караван перевалил через гребень и скрылся из виду. В лагере под деревьями наступила вдруг тишина. Тут раздался чей-то голос:

– Ну что ж, пора и нам в путь, пойдем-ка, мать…

И все заорали, поскольку «калифорнийцы» того года были веселым, беззаботным народом. Их фургоны были под завязку набиты всяким хламом, который, по их мнению, должен был пригодиться на приисках, вроде патентованных палаток и макинтошевских лодок («Золотоискатели, не пропустите! Наши резиновые лодки и тенты самые лучшие!! Вам не справиться с ледяной водой золотоносных рек без наших резиновых изделий!!!»), водяных фильтров и хитроумных машинок для промывки золотого песка. И эти ребята не пели про мед, молоко и землю Ханаанскую, нет, сэр, у них был другой гимн, который наигрывал на банджо молодец в полосатом жилете, пока его девчонка отплясывала на тюке с вещами, а остальной люд в такт постукивал по бортам фургонов. Смею предположить, вам мелодия хорошо известна, хотя в то время она была свеженькой, вот только готов поспорить, что вы не знаете слов, которые напевали первопроходцы сорок девятого:

Перерою я все горы
И все реки проскребу.
Карман, полный самородков,
Я домой приволоку.
Эх, не плачь, Сюзанна!
О, Калифорния!
Этот край по мне – вполне!
Еду-еду в Сакраменто
Для песка лоток на коле-ене!
(omnes, fortissimo[57]):
О, Сюзнанна, да не плачь ты по мне!
Еду-еду в Сакраменто
Для песка лоток на коле-ене!

Песенку горланили во всю мочь, с надрывом, но когда я вспоминаю ее сейчас, она слышится мне лишь призрачным шепотом, который доносит издалека ветер. Но тогда она звучала громко, и мы распевали ее всю дорогу до Рощи Совета.

Я обещал не отнимать хлеб у Грегга или Паркмена, но не могу не сказать несколько слов о том, как мы путешествовали.[58] Разбивая на ночь лагерь, мы выставляли караульных – Вуттон настаивал, я же был всецело «за», поскольку всех надо приучать к порядку с самого начала. Мы со Сьюзи спали в дилижансе, оказавшемся, как и обещал Оуэнс, очень комфортабельным, а шлюхи располагались в двух ближних к нам фургонах. Для возниц и охранников захватили палатки, но кое-то из них предпочитал укладываться прямо под открытым небом. Во время завтрака, ужина и полуденного привала нам подавала еду служанка Сьюзи, девушки кушали у себя в фургонах, а охрана устраивалась на некотором отдалении. Да-да, у нас было самое настоящее маленькое демократическое государство, смею вас уверить! Я раз предложил пригласить как-нибудь на ужин Грэттена, раз тот немножко джентльмен, но Сьюзи и слышать не желала.

– Это же работный люд, – заявляет она, держа двумя пальчиками куриную ножку и запивая мясо щедрым глотком бургундского (к тому времени я уже сообразил, почему оно было заготовлено в таком несоразмерном количестве). – Если мы станем поощрять фамильярность, они сядут нам на шею, и не мне тебе говорить, чем все кончится: придется звать милицию[59], чтобы поставить их на место, как это случилось в Нью-Йорке.[60] К тому же этот Ньюджент-как-бишь-его-там, кажется мне несколько развязным типом: что бы ни болтал он про неприкосновенность девчонок и способность держать парней на расстоянии, я рада иметь под боком Марию и Стефанию.

– Это почему? – спрашиваю я, поскольку по-отцовски радел о наших прекрасных подопечных.

– Мария и Стефания, – отвечает Сьюзи, – на мать родную донесут, и остальные потаскушки это знают. Так что если кто-то, что-то или где-то, я тут же все узнаю. И тогда да поможет Бог негоднице: до самого Сакраменто присесть не сможет, попомни мои слова!

Ага, значит, среди шлюх Сьюзи есть две маленькие шпионки. Надо запомнить. Хорошо, что это выяснилось раньше, чем я предпринял нечто неосторожное. У меня уже маячили в уме обстоятельства, при которых подобное знание может оказаться очень кстати.

Пока же, по мере неспешного продвижения к Роще Совета, я решил развивать только одно знакомство – с Дядей Диком Вуттоном. Странный это был тип: за несколько дней с первой нашей встречи мы едва перемолвились и словом, и мне стало казаться, что у него замкнутый характер, но вскоре я понял, что виной всему только его задумчивая застенчивость. Он не спешил раскрывать душу перед новыми знакомыми, но стоило ему привыкнуть к тебе, и Вуттон становился весьма доброжелательным и даже словоохотливым. Лет ему было меньше, чем мне показалось вначале, да и выглядел он вполне презентабельно, когда побреется. Впрочем, до Рощи Совета работы, считай, не было: мы с Грэттеном организовывали караулы, привалы и ночевки происходили как бы сами собой; если случалось что-то существенное, вроде переправы через реку, погонщики и охрана справлялись без труда. Благодаря наличию удобных бродов и сухой погоде все шло прекрасно.

Так что обязанности проводника Вуттона пока не донимали. Он обычно держался далеко на фланге или впереди каравана и имел привычку исчезать на несколько часов, а пару раз я замечал, как Дядя Дик выскальзывает из лагеря с наступлением темноты и возвращается только на рассвете. Ел он в одиночестве, глядя на прерию и повернувшись к лагерю спиной, иногда устраивался на каком-нибудь холме и сидел там часами, озираясь вокруг, или молча бродил между фургонами, проверяя спицы колес или поклажу у мула. Время от времени я ловил на себе его взгляды, но он тут же отводил глаза и, бормоча себе под нос, разворачивался и отправлялся в очередную рекогносцировку по прерии.

Но вот после одного из полуденных привалов он подъезжает ко мне и говорит:

– Бизоны, капитан.

Я проскакал следом за ним пару миль, чтобы обнаружить небольшое стадо этих животных, щиплющих траву. Мне впервые довелось видеть их. Я тут же схватился за винтовку, но проводник остановил меня:

– Надо выбрать телочку понежнее. Быки в это время года слишком жесткие для жаркого. А теперь слушайте: берите на полпальца ниже горба и на палец от носа, не то расфукаете свинец почем зря. Цельте в сердце или в легкие. Ну, кэп, огонь!

Я пальнул, и самка помчалась, как ракета, пробежав с четверть мили, прежде чем вдруг зашаталась и рухнула.

– Идем, – говорит Вуттон. – Изрядный выстрел.

Взрезав со знанием дела горб и выбрав лучшие куски мяса, он пояснил, что убить бизона – чертовски трудное дело, если только ты не попадешь ему в жизненно важные органы. Похоже, я здорово поднялся в его глазах.

Мне казалось, нам стоит оттащить тушу к каравану, но он покачал головой и, разведя костер, изжарил мясо на огне. Никогда не пробовал ничего подобного тому первому бизоньему горбу – никакая говядина не сравнится с ним; мясо такое вкусное, что его можно есть без хлеба или овощей. Вуттон также извлек кишки и, к моему отвращению, запек их на углях и принялся с аппетитом поглощать, засовывая в рот на манер гигантских спагетти. Я глядел на него в ужасе – впрочем, скорее, не глядел, так как глаза отказывались смотреть на это тошнотворное зрелище. Я отвернулся и увидал нечто во сто крат более жуткое.

Не далее как в двадцати шагах, на поросшем травой склоне, обращенном к лощинке, в которой мы развели костер, сидели верхом на своих мустангах три индейца и разглядывали нас. Я не слышал ничего и не имел ни малейшего представления об их приближении – и нате вам, они тут. Мне вдруг стало ясно, что жалкие грязные создания, которых я видел в Вестпорте, или те, шнырявшие вокруг нашего каравана в начале пути, являлись не более чем пародией на индейцев. А вот эти были настоящие, и сердце у меня екнуло. Передний из них был обнажен по пояс, заплетенные в косы волосы спадали до кушака, а вокруг головы было обернуто нечто, напомнившее мне хвост енота. Лицо под оным являло собой кошмар из крючковатого носа и похожего на мышеловку рта, перечеркнутых желтыми полосками. На голой груди тоже были нарисованы знаки, а вся одежда состояла из белой набедренной повязки и доходивших до колен леггинов с бахромой. Поперек седла у него лежало ружье, в руке он держал длинное копье с бунчуком из бизоньей гривы – по крайней мере, я надеялся, что это бизонья грива. Остальные два были не лучше – в волосах перья, одна половина лица – белая, другая – красная, вооружены луками и томагавками и, прям как их вожак, крепкие, подвижные, зловещего вида сукины дети. Но больше всего пугало меня их внезапное появление и молчаливая угроза, читавшаяся во взорах.

Полагаю, мне понадобилась пара секунд, чтобы опомниться. Но едва рука потянулась к револьверу, пальцы Вуттона сомкнулись на моем запястье.

– Не дергайтесь, кэп, – говорит он вполголоса. – Это брюле-сиу. Дружественные… вроде.

Нечего сказать, успокоил; но Вуттон казался невозмутимым. Заметьте, сидя спиной к ним, он знал, что они здесь, и знал, с кем имеет дело. Потом Дядя Дик повернул голову и обратился к ним. После некоторой паузы индейцы спешились и медленно подошли. При близком рассмотрении они показались еще страшнее, однако спокойно уселись, а их вождь поднял руку и буркнул нечто, звучавшее как смертельное оскорбление, но служившее, надо полагать, приветствием. Вуттон ответил, я же сидел, стараясь держать руку поближе к рукояти револьвера и делая вид, что ни при чем, – а это непросто, когда в ярде от тебя примостился на корточках злобный демон, не сводящий с тебя ледяных, как у василиска, глаз на раскрашенном лице, и ты пришел к неутешительному выводу, что имеешь дело с шестью футами мускулистого, пахнущего жиром и дикостью тела с острым, как бритва, топором за поясом.

Вождь с Вуттоном побурчали еще друг на друга, потом Дик представил нас.

– Это вот Пятнистый Хвост, – говорит. – Великий воин.

– Как поживаете? – обращаюсь я к индейцу, и он, к моему изумлению, пожимает мне руку и издает нечто среднее между рычанием и отрыжкой, что я расценил как любезность.

Пока они с Вуттоном болтали, я пригляделся к остальным двоим. Знай я, что красные пятна на перьях говорят об убитых врагах, а зарубки – о числе перерезанных глоток, то беспокоился бы, наверное, даже еще сильнее. Кстати, в косицу Пятнистого Хвоста было вплетено пять орлиных перьев – как я позже узнал, каждое из них свидетельствует о снятом скальпе.[61]

Было очевидно, что Вуттон задает вопросы, а индеец отвечает отрывистым бурчанием, сопровождая слова резкими жестами – выглядело это весьма живописно и наглядно. Даже я сообразил, когда речь зашла про бизона – вождь изобразил рукой фигуру, очень похожую на буйвола, щиплющего траву. Один из жестов он повторил несколько раз: быстрое режущее движение пальцами правой руки поперек кисти левой. Как мне стало позже известно, имелись в виду шайены, чье прозвание было «Отрезанные руки».[62] Потом Вуттон пригласил индейцев присоединиться к своей тошнотворной трапезе из бизоньих кишок, и, чтобы развлечь двух остальных, Хвост с проводником устроили соревнование: взяв длиннющую кишку, они начали ее есть с разных концов, чтобы посмотреть, кто успеет заглотить больше. Индеец победил – я избавлю вас от подробностей, скажу только, что они проглатывали ее целиком, на разжевывая, и Пятнистый Хвост, резко дернув головой назад, сумел отыграть изрядный кусок, уже проглоченный было Вуттоном![63]

Десерта не было, поэтому я, по подсказке Дяди Дика, выдал всем троим по сигаре. Они слопали их и отправились восвояси, без спросу прихватив с собой остатки бизоньей туши. Признаюсь по совести: никогда еще меня так не радовал уход гостей.

– Я заметил их следы прошлой ночью и решил, что сегодня они покажутся, – говорит Вуттон. – Охотничий отряд – впервой вижу брюле к востоку от Неошо. Охотятся на бизонов, ясное дело, но когда они стали загинать про большие стада у Арканзаса, я смекнул, что на уме у них пауни. Слишком много вермильона[64] для охотников, да и по следам я насчитал с полсотни мустангов. Ага. Сдается мне, не пройдет много времени, как несколько пауни отправятся на свидание со старым джентльменом.

Это означало, что пауни будут убиты и попадут в ад. Но не могут ли сиу напасть на нас? Надолго задумавшись, Вуттон пожал плечами.

– Точно не скажу. У Пятнистого Хвоста язык прямой, но все ж сиу – те еще пакостники: не будь меня здесь, они вполне могли бы обобрать вас до нитки, а может, и волосы прихватить тоже. Но мне сдается, эти довольно миролюбивы. Вроде как. Ух-ху.

Меня бросило в жар. Полагаю, до этих пор я и не думал про индейцев, не принимал их всерьез – поездка покуда казалась сущей прогулкой, в Вестпорте все выглядели такими веселыми и уверенными, да и от цивилизации с ее пароходами, припасами и солдатами нас все еще отделяло не более нескольких дней пути. И вот, откуда ни возьмись, появляются три размалеванных дьявола – и это еще мирные, как полагает Вуттон, и ты понимаешь, что до Санта-Фе тысячи миль дикой пустыни, кишащей целыми племенами опасных мерзавцев – каких угодно, но только не мирных. Когда тебе рассказывают всякие истории и побасенки, ты слушаешь их вполуха, напоминая себе, что твой караван хорошо вооружен и охраняется. Но стоит увидеть их вживую, во всей этой жуткой раскраске и перьях, и твоя дюжина винтовок, револьверов и восемь жалких фургонов начинают казаться утлым челноком в бушующем море.

Так что я без обиняков спросил у проводника, каковы наши шансы добраться до Санта-Фе без серьезных… хм-м… помех. Впрочем, какая разница – назад пути не было, я не осмелился бы вернуться в долину Миссисипи и вновь улепетывать от погони. Дядя Дик поскреб затылок и поинтересовался, есть ли у меня карта.

– Глядите-ка, – говорит. – До самой переправы через Арканзас мы можем не беспокоиться: Пятнистый Хвост уверяет, что в районе Большой Излучины полно стоянок шайенов и арапахо, а они не враждебные, это точно. Зато он помянул про военные партии навахо, команчей и кайова в округе Симаррона, это к западу. Еще говорил про апачей на реке Канейдиан и ютов на Пикетуайре. Ходят слухи, что Уилл Бент и Сент-Врен оставили Большой Приют. Поверю этому, когда сам увижу. Но все может оказаться и неправдой – кто рискнет поручиться?

«Господи Иисусе, – думаю я, – многовато для пикника в прериях». Но Вуттон утешил меня, сказав, что Пятнистый Хвост может врать: всем известно – индейцы никогда не говорят правды, если только им деваться некуда.[65] Кроме того, у Рощи Совета мы можем влиться в какой-нибудь большой караван, который окажется по зубам только очень многочисленному и отчаянному военному отряду.

– Увидим, когда доедем до нового солдатского лагеря – форта Манн. Потом прикинем, откуда ветер дует, и решим, идти ли по Симарронской дороге к Сэнд-Крик и Канейдиан или принять к западу, на Бент и дальше к Ратону, – Дядя Дик поднял на меня свои голубые глаза и вдруг улыбнулся. – Ваш проводник мотался до Санти-Фи столь, что и сам уж не помнит. И всегда доходил туда и возвращался обратно. И ежли теперь оно ему не удастся, кэп, значит, этот малый скис![66]

V

У Рощи Совета, на поверку оказавшейся маленьким леском с несколькими хижинами и конюшней для недавно открытой линии дилижансов, мы застали три каравана. Первый состоял из двадцати фургонов с молодыми парнями – клерками и рабочими с Востока, называвшими себя «Питтсбургские пираты». Другой включал три десятка мулов и полдюжины семей эмигрантов, тоже стремящихся на прииски. Третий – вы не поверите, но это святая истина – представлял собой два старых экипажа с дюжиной пожилых и престарелых жителей Цинциннати, направлявшихся в путешествие через Равнины с целью поправки расстроенного здоровья! При больной груди чистый воздух прерий пойдет им на пользу, твердили они, не переставая отхлебывать укрепляющее питье из бутылочек, кутаться в шарфы и дышать ингаляторами.[67] «Да уж, – думаю, – бордель на колесах можно счесть эксцентрикой, но эти ребята всех заткнули за пояс».

Вуттон предположил, что вместе мы можем составить отличный караван, хотя и не вооруженный до такой степени, как ему хотелось бы. Молодежь стремилась вперед, подгоняемая той бесшабашной лихой одержимостью, что обуяла многих в достопамятном сорок девятом, и на всех у них имелось лишь десятка два стволов. Эмигранты были неплохо вооружены и наняли четверых охранников, но являлись слишком малочисленной группой. С инвалидами в качестве сопровождения ехал только толстый пропойца-кучер с кремневым мушкетом, но в случае нападения они вполне могли отразить супостата градом паровых грелок и бутылочек с лекарствами. Наш собственный караван по оснащенности, дисциплине и порядку превосходил все остальные вместе взятые, поэтому стоит ли удивляться, что нас встретили как избавление и избрали меня капитаном всей этой бестолковой шайки. Сам виноват: любой, увидев парня с бравыми баками и в шикарной замшевой рубахе, доверился бы мне без рассуждений. Я скромно отпирался, но конкурентов у меня не было, и дело решил один из «питтсбургских пиратов», обратившийся к своим собратьям с борта фургона с пламенной речью. Им невероятно повезло, кричал он, что отважный капитан Комбер, командовавший военным кораблем английского флота, дравшийся с арабами в Индии, оказался здесь, и если есть на свете человек, способный благодаря своему беспримерному опыту и хладнокровию довести их целыми и невредимыми до Калифорнии, то он перед ними. Так что я был единодушно избран – без всякой там унизительной беготни за должностью.[68] Я тут же прочитал им внушительную лекцию о дисциплине, соблюдении порядка, рытье уборных и всем таком прочем, и они послушно кивали, видя, что перед ними именно тот, кто им нужен.

Сьюзи, понятное дело, аж светилась – по ее словам, иначе и быть не могло. Вуттон отлично понимал, что вести караван все равно ему, а Грэттен и команда обеими руками поддержали решение, поскольку нам предстояло идти в авангарде и не глотать пыль за остальными. Итак, караван Флэши, состоящий из шлюх, оптимистов, бронхиальных астматиков, фронтирщиков и честных ловцов удачи, готов был отправиться в неизвестность. Не стану утверждать, что мы представляли собой рядовое для сорок девятого сборище, но я бы ничему не удивился.

Поскольку обещал не утомлять вас подробностями, ограничусь замечанием, что в целом дорога через прерию, занявшая у нас несчетное количество времени, жутко скучна и в памяти моей разделяется на две части. Первая – до реки Арканзас, когда ты плетешься через море травы и кустарников, делая по пятнадцать или около того миль за день; вторая, после того как ты достиг Арканзаса, когда тащишься по прерии так же, как и прежде, с той единственной разницей, что с левого фланга у тебя течет самая уродливая в мире река: грязная, широкая, с илистыми берегами. Впрочем, засушливым летом вид ее радует, и стоит возблагодарить судьбу за близость воды – жажда и голод прикончили, надо полагать, больше переселенцев, чем любые иные причины.

Событий, способных оживить путешествие, было немного. Говорили, что самое трудное – переправы через реки, но при низком уровне воды особых проблем не возникло. Помимо этого иногда появлялись шайки индейцев, некоторые даже подбирались к нам поближе, выглядывая, где что плохо лежит, пару раз они попытались увести у нас скот, но парни Грэттена мигом уложили нескольких краснокожих – пауни, если верить Вуттону, – и мне стало казаться, что первоначальные мои страхи были беспочвенными. Однажды мимо нас пронесся по пути в Санта-Фе почтовый дилижанс, встретился также взвод драгун, едущих из форта Манн, возводившегося как раз в те дни. Что до прочего, то самым интересным было убирать с пути хлам, оставленный предыдущими караванами. Дорога походила на гигантское багажное отделение, растянувшееся на сотни миль. Сломанные фургоны, колеса, скелеты животных, домашний скарб, пустые бутылки – и это только самое обыденное. Припоминаю, как мы нашли печатный станок, корабельную носовую фигуру в виде увенчанной короной русалки, концертный рояль (именно на нем играла Сьюзи на илистой отмели Миддл-Кроссинга, развлекая общество, устроившее на берегу импровизированные танцы), шотландский килт и двенадцать абсолютно одинаковых гипсовых статуй Венеры Милосской. Думаете, я сочиняю? Полистайте дневники и воспоминания парней, пересекавших Великие равнины, еще и не такое узнаете.

Зато постоянно было или слишком жарко, или душно, или пыльно, или холодно (особенно по ночам), и вскоре путешествие мне жутко осточертело. Много времени я проводил в седле, но частенько сиживал в дилижансе вместе со Сьюзи, и от ее болтовни меня просто тошнило. Не то чтобы она канючила или злилась, нет. На самом деле старая кошелка была чертовски мила и нежна со мной, и я никак дождаться не мог, когда мы доберемся до Сакраменто и наступит пора шепнуть ей: «Прощай, дорогая!» Но в одном отношении она переносила дорогу не очень хорошо: до Рощи Совета и немного далее мы еще регулярно взбивали матрас, а затем ее аппетиты к моим адамовым прелестям несколько поумерились. Не было произнесено ни слова, но коль она не просит, то не на что и рассчитывать, и когда я выразил намерение спать под открытым небом – в дилижансе было очень душно – Сьюзи не стала возражать, и с тех пор так и повелось. Ради поддержания Сьюзи в форме я продолжал частенько седлать ее, но как вы легко можете себе представить, мысли мои устремлялись в совсем ином направлении – а именно к тем разноцветным пташкам, которые ехали в двух первых фургонах. Собственно, по отъезде из Нового Орлеана я ни о чем другом и не думал – дело было только за тем, как все устроить.

Из описания нашего путешествия вы можете сделать вывод, сколь непростой была задача. Ей-богу, если вы попросите составить меня список мест, которые я считаю наиболее неподходящими для обтяпывания в тишине и покое запретных амурных делишек, я без колебаний поставлю идущий по прерии караван фургонов на почетное второе место. Слоновья гауда[69] во время охоты на тигров – та еще штуковина, центральные подмостки во время любительского театрального представления тоже не сахар – уж в Глостершире по крайней мере; зато вы удивитесь, узнав, какие вещи можно творить внутри бутафорской лошади для пантомимы! Но это все не то. Что потрясло меня до глубины души, так это спасательная шлюпка после кораблекрушения, это да! Но и караван фургонов тоже не слабо. Впрочем, если тебе доводилось творить дела в самый разгар битвы с охотниками за головами на Борнео, как это случилось со мной, приучаешься верить в свою счастливую звезду и упорно стремиться к победе.

Первый шанс выпал мне по чистому везению, где-то между Рощей Совета и Малым Арканзасом. Мы, как обычно, расположились лагерем на ночь, я отошел прогуляться и покурить. И кого же встречаю в сумерках? Афродиту, бредущую по лугу, напевая, как водится, что-то себе под нос. Это была та самая рослая, черная как вороново крыло негритянка, заметившая меня тогда в Новом Орлеане. Мне еще подумалось тогда, что она из тех, которые испытывают удовольствие от своего ремесла, и оказался прав. Что завело ее так далеко от фургонов, да еще без надзора сестриц по несчастью, мне было безразлично: зачем смотреть в зубы дареному коню, или, точнее, кобылке.

При виде меня она застыла как вкопанная, очи на эбеновом лице округлились; она посмотрела на фургоны, у которых горели костры, потом, опустив голову, стала искоса стрелять в меня глазками: поначалу испуганно, потом – придя к выводу, что, как ни страшна Сьюзи, удовлетворить любовный огонь «массы» будет вовсе не так уж скверно, – шаловливо. Я кивнул в сторону засохшего бизоньего валежника в соседних кустах, и она, не говоря ни слова, потянула завязку чепчика, делая это нарочито медленно, покусывая губу, и встряхнула высвобожденными волосами. Потом Афродита неторопливо вплыла в валежник, но, когда я кинулся на нее, игриво отпихнула меня, прошептав: «Ах, погодите, миста Бичи, только погодите». Так я и поступил, она же скинула с себя платье и осталась стоять совершенно нагая, положив руки на бедра, поворачиваясь так и этак и моргая мне глазками из-за плеча. Ее недаром назвали Афродитой: длинные стройные ножки, округлый зад, гибкий стан; а когда она повернулась ко мне лицом – бог мой, с тех пор, стоит мне увидеть тыкву, как сразу вспоминается тот бизоний валежник! Зубки, поблескивающие на темном лице, тоже оказались первый сорт, да и пользоваться ими она умела. Я повалил ее и мы приступили к делу, лежа на боку. По ходу она грызла и кусала мои ухо, губы и подбородок, издавая стоны и вздохи, достойные проститутки ее квалификации. Наслаждаясь хорошо поставленными финальными содроганиями и всхлипами, я поймал себя на мысли, что Сьюзи не соврала – имея еще девятнадцать таких, как эта, мы через год-другой сможем купить с потрохами всю Калифорнию. Быть может, и не стоит сильно спешить с отъездом?

Впрочем, Афродита была слишком шлюхой, чтобы понравиться мне. Одного раза оказалось вполне достаточно; хоть в течение последующих недель я и ловил время от времени ее задумчиво-томные взгляды, но больше ею не пользовался. Я не какой-нибудь неразборчивый сатир, заметьте, мне нравится испытывать интерес к женщине, и не только плотский, нравится при каждой встрече находить в ней нечто новое, какую-то загадку, не видимое на первый взгляд достоинство – ну, вроде формы ее грудей. И присматриваясь по мере возможности к остальным девятнадцати, взвешивая их прелести с учетом такого важного фактора, как способность не побежать, вереща, к Сьюзи, и выбирая, которая из всех самая похотливая, я неизменно останавливался на одной и той же притягательной персоне. Среди девушек не имелось ни одной, кто не умел поворачивать головку с видом скромнейшей из roué[70], – Сьюзи не преувеличивала, – но после девятнадцати остальных лишь к одной взгляд мой каждый раз возвращался снова. Это была Клеония.

Прежде всего, в ней жил стиль, как в Монтес, Элис Кеппел, дочери Ко Дали, Касси или Лакшмибай, и еще, быть может, в трех дамах, имена которых я мог бы припомнить. Эта вещь в совокупности с амбициями и чувством меры способна дать женщине власть над королями и странами. Слава богу, моя Элспет лишена последних качеств – тогда бы она не вышла за меня замуж, коли на то пошло. Но Элспет – это для меня совсем другое, и всегда останется таковым.

Итак, Клеония была леди, и если вы полагаете, что шлюхе это не дано, то сильно заблуждаетесь. Она была хорошо образована – пансионат при монастыре, быть может, – отлично говорила по-английски и по-французски, манеры ее были безупречны, и вообще девица была так прелестна, как только может быть красавица-окторонка хороших кровей, с лицом святой Сесилии и телом, от вида которого даже каменный идол заерзал бы на своем пьедестале. Короче говоря, лакомый кусочек, и не дурочка, чтобы преодолеть любые сомнения по поводу, стоит ли ей связываться с «массой с шикарными усами». Но я взялся за дело с умом и осторожностью – даже тот дружок Спринга, Агаг, не сумел бы ко мне придраться.

Я выжидал и тем временем завел за правило перемолвиться парой словечек то с одной, то с другой из шлюх, причем прямо у всех на глазах, так что если меня увидят говорящим с Клеонией, то ничего не заподозрят. Держался я строго и на расстоянии, как настоящий господин, и даже высказывал Сьюзи свои соображения по поводу внешнего вида девиц и что Клаудии не помешало бы дать укрепляющего, а Эжени слишком много ест. Ее это вроде не тревожило, наоборот, она даже радовалась, что я проявляю хозяйскую заботу об имуществе. Я выбрал момент, когда во время одного из полуденных привалов Клеония в одиночку – она была, пожалуй, наименее компанейской из всех, что к лучшему – спустилась к реке и, ломая веточки, стала лениво бросать их на волю течения.

Я подкрался к ней. Заметив меня, она выпрямилась и отвесила мне короткий поклон, собираясь удалиться. Нас загораживали от остальных кусты, так что, когда она проходила мимо, я взял ее за руку. Девушка вздрогнула и повернула ко мне милое, безмятежное, как у монашки, личико, не выражающее ни страха, ни какой-либо другой эмоции. Нежно ухватив ее за пряди волос, растекающиеся по сторонам от хитроумно сделанного по центру пробора, я поцеловал ее в губы. Клеония не шелохнулась, и я, не отстраняя губ, запустил руку ей в вырез, давая знать о своих намерениях. Потом я отступил на шаг, наблюдая за реакцией. Она посмотрела на меня, прижав тонкие пальцы к губам, еще не остывшим от моего поцелуя, потом эдак томно, словно какая-нибудь герцогиня, повернула голову и произнесла слова, которые я меньше всего ожидал услышать:

– А как же Афродита?

Я едва из шкуры не выпрыгнул. В ответ на вырвавшееся у меня удивленное восклицание она улыбнулась и бросила на меня взгляд из-под полуприкрытых век.

– Хозяин устал от нее? Она будет страшно огорчена. Ей…

– Афродите, – смутившись, говорю я, – лучше было бы заткнуть свою поганую черную пасть! Что она наплела, эта лживая шлюха?

– Ну, что хозяин овладел ею и что это было здорово.

– Боже правый! Слушай-ка, а Мария со Стефанией тоже знают?

– Все знают, вот только верят ли? – Она пытливо посмотрела на меня, все так же улыбаясь. – Я бы сказала, например, что Афродита, ну… слишком черная и… массивная, чтобы понравиться хозяину. Но некоторым мужчинам такие нравятся. – Клеония пожала плечами. – Другим…

Она не закончила фразу, выжидая.

Я был ошеломлен, но не забывал о главном.

– А как Стефания и Мария? Я полагал…

– Что они шпионят для хозяйки? – Она кивнула. – Так и есть. Маленькие трещотки! И будь это кто-нибудь другой, только не хозяин, они бы уже все ей выложили. Но они не готовы обидеть вас… ни одна из нас не готова. – Веки ее опустились, губы затрепетали. – Стефания очень ревнива – даже больше, чем остальные из нас… если такое возможно.

И она одарила меня взглядом, присущим только шлюхам. Святой Георг, я вздрогнул, как укушенный.

– Но мне нельзя оставаться здесь, – продолжила она, намереваясь обогнуть меня, но я снова ухватил ее за руку.

– Знаешь, Клеония, – говорю. – Ты, как вижу, хорошая девочка… Так что на вечернем привале ты потихонечку пройдешь вслед за мной до реки – только осторожно, помни – и мы… ну, немножечко потолкуем. А остальным скажи, что… что, если кто из них распустит язык, им же будет хуже, ясно?

Я подумывал пустить в ход угрозу, заготовленную на худой конец: если она-де не будет послушна, я скажу Сьюзи, что Клеония заигрывала со мной. Но счел это излишним.

– Да, хозяин Бичемп, – смиренно произнесла она и повернула голову. – А как же Афродита?

– К черту Афродиту! – рявкнул я и притянул ее ближе, вдохнув аромат.

Клеония издала короткий смешок и прошептала:

– Она пахнет так же, не правда ли?

А потом вырвалась из моих рук и убежала.

Так, это были великолепные новости, ей-богу. Завидуют Афродите, получается? А почему бы нет, милые пташки? Заметьте, хотя я никогда не страдал недооценкой своих мужских достоинств, но понимал, откуда дует ветер: девочек больше заботило оказаться на хорошем счету у меня, нежели у Сьюзи – не представляя ситуации, они пришли к выводу, что отныне делами буду заправлять я, и потому рискнули бы скорее навлечь на себя гнев хозяйки, нежели мое неудовольствие. К тому же мисс Клеония явно не против, и они не посмеют… Что до доносов, не здорово ли будет припугнуть их, сказав Сьюзи, что Афродита пыталась соблазнить меня? Сьюзи отделает ее как миленькую, что и pour les autres[71] послужит хорошим уроком. С другой стороны, Афродита наверняка выложит всю правду, и Сьюзи может поверить ей – тогда жди беды. Нет уж, лучше оставить все как есть, и развлекаться с моей очаровательной красоткой, пока есть такая возможность.

Так я и поступил. Девушка оказалась смышленой, и поскольку спал я по преимуществу на улице, для нее ничего не стоило выскользнуть из своего фургона и пробраться под покровом темноты в мою палатку, чтобы предаться полуночному разврату. Мы были очень осторожны: не чаще двух раз в неделю – этого было вполне достаточно, ибо эта штучка способна была выжать меня насухо, быть может, еще и потому, что я был без ума от нее. Беда только, что все происходило в кромешной тьме, а мне нравится наблюдать за материалом, над которым я работаю. Кожа у нее была чистый бархат, а перси упругие, как мячи, и вытворяла она ими совершенно невероятные трюки – какая досада, что мы так и не отважились зажечь свет.

Но самой очаровательной ее привычкой было то, что во время наших развлечений она пела – тишайшим шепотом, разумеется, приближая губы почти к самому моему уху. Это было для меня чем-то новеньким, вынужден признать: у Лолы – расческа, у миссис Мандевиль – шпоры, у Ранавалуны – мощный апперкот и хук справа – мне довелось познакомиться со многими весьма причудливыми изюминками в поведении женщин, охваченных пароксизмом страсти. (Моя дражайшая Элспет, скажем, непрестанно сплетничала.) У Клеонии это было пение. Начинала она, например, с колыбельной, сменявшейся вальсом, затем «Лотарингским маршем» и увенчивала все «Марсельезой» или, если на нее находило озорство, «Суони-ривер».[72] Слава богу, ирландские джиги были ей неизвестны.

Она, кстати сказать, была превосходной собеседницей, и сообщила мне (шепотом) множество весьма занимательных сведений. Прежде всего, что шлюхи ни капельки не боялись Сьюзи, которая за всю жизнь не высекла ни одной из них, вопреки всем своим сильным выражениям, а та, которую продали на плантации, оказалась просто обыкновенной воровкой. В то же время, они глубоко уважали и ценили ее, и я уяснил, что за право оказаться в ее борделе между орлеанскими шлюхами шла жестокая конкуренция, и попасть туда было не легче, чем в лейб-гвардейскую бригаду. Зато перед кем они испытывали настоящий ужас, так это передо мной.

– Вы выглядите таким свирепым и строгим, – делилась со мной Клеония. – И разговариваете так… так резко с другими девушками. Афродита сказала, что вы попользовали ее очень даже грубо. А я и говорю ей: «„Mais naturellement“[73], как же хозяин должен обращаться со своей скотиной? С дамами из общества, – продолжаю я, – он будет благородным и страстным».

Тут она довольно вздыхала.

– Ах, но как они завидуют мне, все остальные, и не могут наслушаться моих рассказов про вас. Что? Конечно, я рассказала им! Да и как иначе? Ученики болтают про книги, банкиры – про деньги, солдаты – про войну. О чем же должны разговаривать мы, как не о…

Но все это пустяки: даже если она прочитала своим коллегам цикл лекций на тему «Флэши и „Арс Аматория“[74]», это не помешало мне наслаждаться связью с Клеонией. Я прямо без ума от нее и ставлю ее на седьмое или восьмое место в личном своем списке избранных женщин – не плохой результат из нескольких сотен претенденток.

Но путешествие вдоль Арканзаса не было тогда сплошным отдыхом. Я проводил долгие часы в обществе Вуттона, среди достоинств которого числилось беглое владение языком сиу и мексиканских саванеро[75], бывших нашими погонщиками мулов и говоривших, ясное дело, по-испански. Ранее уже упоминалось, что я хороший лингвист. Бертон[76], сам не лишенный к этому таланта, заметил как-то, что мне достаточно окунуть в язык палец, чтобы промокнуть насквозь. Так что, будучи немного знаком с испанским, я вскоре овладел им вполне недурно. Но что до сиу, то хотя язык это приятный и мелодичный, его лучше было бы изучать среди самих индейцев, и Вуттон сумел преподать мне только азы. Хвала небесам за дар к языкам, ибо несколько слов могут означать разницу между жизнью и смертью – особенно на Диком Западе.

Разумеется, до поры все для нас складывалось слишком уж хорошо. Если не считать первой тревожной встречи с брюле и ночной заварушки с пауни – я ее продрых – нас не беспокоило ничего серьезнее сломанной оси вплоть до самого форта Манн, нового военного поста, расположенного в самом сердце арканзасской глуши, на полпути по самой короткой дороге на Санта-Фе. Вот там и начались неприятности.

За последние недели мы могли понять, что число индейцев на маршруте нашего путешествия значительно выросло. Как и предсказывал Вуттон, в районе Великой Излучины появились деревни шайенов и арапахо, но большинство из них располагались на южном берегу, и мы держались от них подальше, хотя те почитались мирными. На горизонте мы замечали группы краснокожих, а однажды встретили целое перекочевывающее племя, пересекавшее по пути на юг нашу дорогу. Мы остановились, пропуская эту огромную неорганизованную толпу: мужчины верхом, пешие женщины, бредущие рядом с травуа[77], поднимающими облака удушливой пыли; с тыла процессию замыкал табун косматых мустангов, подгоняемый полуголыми мальчишками, а по флангам семенили тявкающие дворняжки. Это был бедный, убогий народец, и вонь тянулась за ними шлейфом в полмили длиной.

Еще часть индейцев раскинула палатки у форта Манн, и едва мы разбили лагерь, Вуттон отправился потолковать с ними. Назад он вернулся хмурый и отозвал меня в сторонку – его собеседники оказались группой шайенов, основная масса которых расположилась в нескольких милях к югу, за рекой. Среди индейцев разразилась жуткая эпидемия, и они пришли к форту за помощью. Но доктора в форте не оказалось, и в отчаянии краснокожие обратились за содействием к Вуттону, с которым были знакомы.

– Мы ничего не в силах сделать, – говорю я. – Что за чушь – доктор для больных индейцев? У нас нет ничего, кроме слабительного да серы, и их не годится тратить на кучку дикарей. Да и неизвестно, что за чертова зараза – вдруг чума?

– У них сильно схватывает в потрохах, – поясняет Дядя Дик. – Никаких болячек, ничего. Но они мрут, как мухи, так сказал вождь. Он подметил, что у нас в караване есть люди с лекарствами, и не могли бы…

– Что? Боже правый? Уж не о наших ли это инвалидах? Иисусе, да им и куриную слепоту не вылечить, они даже сами себе помочь не могут: перхают и кашляют всю дорогу от Рощи Совета!

– Шайены этого не знают, зато заметили медицинские принадлежности в экипажах. И решили, что мы лечимся с их помощью. И хотят, чтобы мы полечили их тоже.

– Что? Проклятье! Но мы не можем! У нас своих забот по горло, не можем же мы возиться с толпой заразных индейцев!

Он вперился в меня своими голубыми глазами.

– Кэп, мы не можем отказать им. И вот почему: шайены едва ли не единственное дружественное нам племя на этих равнинах. Без них – если они перемрут или откочуют – сюда придут по-настоящему плохие инджины. И это при хорошем раскладе; при плохом – они не простят нам отказа. Может дойти до того, что толпа размалеванных чертей окружит наши фургоны – а их там, за рекой, уже три тысячи, да еще осейджи и арапахо на подходе. Это и впрямь много инджинов, кэп.

– Но мы не в состоянии помочь им! У нас нет докторов, приятель!

– Они увидят, что мы хотя бы стараемся, – отвечает он.

Спорить с ним было бесполезно, и дурак я был, что пытался – он, в отличие от меня, знал индейцев. Но я стеной стоял против того, чтобы отправляться в их лагерь, который, должно быть, кишмя кишел треклятыми бациллами. Пусть приведут одного из своих больных на берег реки, и если им так хочется, чтобы какой-нибудь наш инвалид осмотрел его, прочитал молитву, опрыскал карболкой или устроил круговую пляску, так тому и быть. Но я настаивал, чтобы Вуттон твердо дал им понять: докторов у нас нет, и результатов мы обещать не можем.

– Лучше сами им скажите, – говорит тот. – Вы же великий вождь, капитан каравана.

И все это без тени иронии.

И вот вы можете лицезреть этого Великого Вождя, Капитана Каравана, стоящего перед группой разномастных кочевников, и торжественно обращающегося к ним на корявом языке сиу. Впрочем, говорил по большей части Вуттон, я же важно кивал в знак согласия. Да и желание стоять на своем у меня тоже куда-то испарилось: одного взгляда на это сборище хватило, чтобы я безоговорочно согласился с проводником. Это были первые шайены, которых мне довелось видеть вблизи, и если брюле-сиу показались мне опасными, то вид этих парней привел бы в трепет даже Великого Веллингтона. Как на подбор, рослые – с меня, – самые высокие из всех индейцев, что мне встречались, с мощными торсами, длинными, заплетенными в косы волосами, лицами римских сенаторов и даже в такой тяжкий час гордые, как испанские аристократы. Мы пошли с ними к берегу реки, сопровождаемые майором – командиром форта и самым активным и смышленым из наших инвалидов. Последний был, ясное дело, полным придурком, но загорелся идеей полечить страждущего язычника. Не сомневаюсь, будь тот болен астмой или бронхитом (все понимали, что это, скорее всего, не так), то в пять минут запрыгал бы у нашего эскулапа, как козленок. Мы остановились; на том берегу показалась волокуша, и мы с Вуттоном и инвалидом, в сопровождении шайена, указывающего путь, пересекли брод и отмель. Самозваный доктор взглянул: на травуа корчился, сжимая ослабевшими руками брюхо, молодой индеец. Инвалид поднял на меня испуганные глаза.

– Не знаю, – говорит. – Выглядит так, будто у него пищевое отравление, но я боюсь, что… это та самая болезнь, что бушует на Востоке. Не исключено, что это… холера.

С меня было довольно. Я приказал всем вернуться на нашу сторону и заявил Вуттону, что, разумно это или нет, нам нельзя медлить далее.

– Скажите им, что нам известна эта болезнь, но лечить ее мы не умеем. Скажите, что… А, проклятье, скажите, что такова воля Великого Духа или еще что-нибудь! Посоветуйте им вывести всех здоровых из лагеря – больным все равно не поможешь. Пусть уходят на юг, пусть кипятят воду и… Ну, я не знаю, Дядя Дик. Мы ничего не можем для них сделать, разве что убраться отсюда подобру-поздорову, и как можно подальше.

Он переводил, я же тем временем напрягал извилины в поисках подходящего жеста. Полдюжины шайенских старейшин выслушали его молча, на каменных лицах не шелохнулся ни один мускул. Потом они посмотрели на меня, а я, изо всех сил стараясь изобразить сдержанное сочувствие, думал тем временем: «Господи, только не дай заразе перекинуться на нас». Я видел эту штуку в Индии и знал, чем она может обернуться. А у нас ни докторов, ни лекарств.

– Я сказал им, что сердца наши пали на землю, – говорит Вуттон.

– Очень хорошо, – отвечаю я, потом поворачиваюсь к индейцам, простираю по сторонам руки, ладонями вверх, и произношу единственное, что пришло мне в голову: – За все, что ниспосылается нам, да исполнит Господь нас истинной благодарности во имя Христа. Аминь.

Их племя гибло, так какого черта тут еще скажешь?[78]

Похоже, получилось все как надо. Их вождь, величественный старикан с серебряными долларами в косицах и убором из перьев, ниспадающим до самых пят, поднял голову; нос и подбородок его были очерчены резко, словно форштевень фрегата. Он воздел в прощании руку и молча повернулся, подавая пример остальным. Я с облегчением выдохнул, а Вуттон поскреб затылок и произнес:

– Сдается, они довольны. Все прошло прекрасно.

Не прошло. Два дня спустя, когда мы свернули к переправе у острова Чуто, четверо из нашего каравана слегли с холерой. Первыми двумя оказались молодые парни из «питтсбургских пиратов», третьей – женщина из семьи переселенцев. Четвертым был Вуттон.

VI

Вполне разделяю мнение поэта, что «смерть каждого человека обедняет нас»[79]. Хочу добавить только, что уход одних обедняет нас гораздо сильнее, нежели уход других, причем эти первые именно те ребята, существование которых мы воспринимаем как данность, не догадываясь даже, насколько отчаянно нуждаемся в них. Только что они расхаживают себе, как будто так и надо, и все идет лучше некуда, а в следующий миг – брык и давай сучить пятками по земле. И тут, словно гром на голову, на тебя обрушивается мысль: это не просто мелкая неприятность, а самая настоящая катастрофа. Только тогда ты понимаешь истинный смысл слова «печаль» – не по преставившимся беднягам, а по себе самому.

По счастью, Вуттон не совсем преставился, но никогда не доводилось мне видеть человека, столь близко подошедшего к краю. Три дня он бился в агонии, распластанный, словно труп, и когда я смотрел, как трясется под бизоньей накидкой его тело после очередного, неизвестно какого уже по счету, рвотного спазма, то думал, что Вуттон с таким же успехом мог бы уже и умереть, потому как пользы от него теперь никакой. Искра жизни тлела так слабо, что мы не осмеливались даже переносить больного, и было совершенно ясно: пройдут недели, прежде чем он снова сможет сесть в седло – если сам тем временем не откинет копыта, конечно. Но ждать мы не могли: припасов у нас уже сейчас оставалось в обрез до форта Бент или больших складов на Симарроне, никаких признаков идущих следом за нами караванов не наблюдалось, да и вдобавок ко всему жизнь словно покинула прерию, как это случается время от времени. От самого форта Манн мы не встретили ни одного бизона.

Но недостаток припасов – это только полбеды, главная проблема в том, что без Вуттона мы были обречены, и, осознав этот факт, я погрузился в пучину ужаса.

Без него мы были все равно что без мозга – нам не хватало чего-то более важного, чем даже еда и патроны: знаний. К примеру сказать, исключительно благодаря ему нам дважды удалось избежать заварушки с индейцами: одного его присутствия оказалось довольно, чтобы брюле оставили нас в покое, и именно мудрость проводника позволила смягчить шайенов, которых я готов был настроить против нас. Без Вуттона мы не могли даже толком вести переговоры с индейцами, поскольку ребята Грэттена и погонщики, выглядевшие такими бывалыми в Вестпорте, обернулись настоящим сбродом, вооруженным ружьями и хлыстами, и представлений о прериях у них было не больше, чем у меня. Грэттену уже довелось проделать этот путь, но не главным, и с опытными проводниками, указывавшими путь. С полдюжины раз, когда пастбища становились скудными, Вуттон легко находил новые – без него наш скот попросту передохнет, поскольку нам не по силам найти хорошую траву даже у себя под носом. Случись нам попасть в двухдневную пылевую бурю и потерять дорогу, случиcь пропустить источники на южной тропе, случись потерять время, пережидая ливень, случись столкнуться с врагами – Вуттон нашел бы след снова, разыскал пропавшие источники, определил местонахождение складов или сумел подстрелить что-нибудь съестное, разнюхал о приближении супостатов за два дня до их появления, чтобы мы могли уклониться или подготовиться к встрече. Во всем нашем караване не было человека, способного на такие вещи.

На третий день, по-прежнему корчась от боли и едва живой, он пришел ненадолго в сознание и сообщил шепотом, что желает остаться здесь, нам же следует идти вперед. Если-де он почувствует себя лучше, то догонит нас. Я сказал ему, что оставлю с ним и других больных: мы не можем рисковать здоровьем остальных, таща их с собой, да и муж и братья заразившейся женщины смогут позаботиться о них. Мы оставим им фургон, мулов и запас еды. Не знаю, понял ли он меня – его заботило только одно, – и Вуттон, пожелтевший, с глазами, провалившимися, как дырки от горячей струи в снегу, стоная от боли, продолжал твердить:

– Двигайте к Бенту… неделя, может, десять дней. Не ехайте… Симарронской дорогой… заблудитесь… Идите в Бент. Сент-Врен… очень хорошо. Не принимайте… на Симаррон. Тощий бык… да…[80] – Он закрыл на несколько минут глаза, потом посмотрел на меня снова. – Вы поведете… караван… дальше. Вы… капитан…

Потом Дядя Дик снова впал в беспамятство и начал бредить – но никакой бред не мог сравниться с последними словами, произнесенными им в полном сознании. Капитан каравана! И меня вовсе не утешало то, что, обводя взором восторженное сборище гринхорнов, я не видел никого, способного справиться с этой работой лучше меня. Ничего не оставалось, как отдать команду запрягать и трогать, и когда час спустя наши фургоны заскрипели по тропе, я обернулся назад и, глядя на крошечные фигурки у стоящего на берегу реки «лазарета», почувствовал такую щемящую тоску и беспомощность, какие мне редко доводилось испытывать в жизни.

Но вам стоит принять в расчет, что эти эмоции вовсе не разделялись моими спутниками. Никто из них не знал так хорошо Вуттона и не понимал, насколько сильно зависели мы от него. Грэттен, быть может, осознавал тяжесть утраты, но остальные всегда считали главным меня и пребывали в уверенности, что я доведу их до места. Вот вам оборотная сторона умения выглядеть сильным, уверенным и исполненным отваги – люди склонны поверить, что ты такой и есть на самом деле. Должен признаться, этому искусству я учился всю жизнь и достиг определенных высот, поэтому не вправе жаловаться, но не стоит отрицать и тот факт, что временами, когда все ждут от тебя соответствия образу, оный становится весьма неуютным.

Оставалось играть роль командира, и это было несложно, поскольку большинство спешило поскорее убираться отсюда – чем дальше останется холера, тем лучше, считали они. И пока все развивалось хорошо, особых трудностей не возникало: за те три дня, пока мы ждали решения судьбы Вуттона, я провел тщательную ревизию наших запасов и пришел к выводу, что, урезав рационы до трех четвертей, мы вполне можем добраться до Бента. Судя по карте, до него было не более ста двадцати миль, заблудиться, держась реки, мы не могли. Оставалось надеяться, что не случится ничего непредвиденного вроде оскудения пастбищ, серьезной перемены погоды, новых случаев холеры или падежа среди животных. Или нападения индейцев.

Два дня все шло как по маслу. Мы проходили за день даже больше обычных двенадцати – пятнадцати миль, отчасти потому, что не было дождя и тропа не раскисала, отчасти из-за того, что я неустанно гнал людей вперед. Я не слезал с седла, то и дело мотаясь от хвоста к голове каравана и обратно, подбадривая возниц, проверяя состояние животных, заставляя охранников ни на минуту не покидать свои посты на флангах. И все это время я, внутренне цепенея, не спускал глаз с горизонта, ожидая узреть устрашающие силуэты всадников или пылевое облачко над равниной, свидетельствующее о приближении врагов. Даже ночью я был начеку: сначала обходил дозором все фургоны – держась поближе к ним, разумеется, – и лишь потом нырял в свою палатку, чтобы развеять свои страхи в объятиях Клеонии. И даром ей хлеб не доставался, ей-богу, ибо я не знаю лучшего средства, чтобы отогнать прочь все остальные заботы. Я даже на Сьюзи разок накинулся, причем ради своего, а не ее удовольствия.

Да, все шло слишком хорошо, и поскольку никто в караване не замечал разницы из-за отсутствия Вуттона и путешествие от Рощи Совета протекало наилучшим образом, никто не понимал, какие беды грозят нам, пойди хоть что-то не так. Единственно, что вызывало ворчание, так это урезанные рационы, и когда на третий день мы достигли Верхней переправы, эти идиоты, опьяненные ложной уверенностью в безопасности, сочли мое решение об экономии продуктов поводом, чтобы настаивать на изменении курса. Как будто лишняя унция хлеба или мяса могла сравниться с судьбой целой экспедиции! Но это случилось: на четвертое утро ко мне пожаловала делегация «питтсбургских пиратов». Возглавлял ее нахальный юнец в коротком сюртучке и с просунутыми за вырезы жилетки большими пальцами.

– Послушайте, капитан, – говорит. – До форта Бент почти сотня миль, а это значит, еще неделя с пустым брюхом! А мы ведь знаем, что если пересечем реку и встанем на Симарронскую дорогу, то найдем большой склад, о котором толковал мистер Вуттон. До него и тридцати миль нет. Ну вот, мы с парнями за то, чтобы идти туда – это значит походить всего пару дней с затянутыми поясами, а уж потом у нас будет жратвы сколько хочешь! Да и всем известно, что это самый короткий путь на Санта-Фе. Что скажете, капитан?

– Что мы идем в Бент.

– А почему? С какой стати нам еще пять дней мучений?

– Это не мучения, – говорю. – И брюхо у вас не пустое – зато оно будет таковым, если пойдете по Симарронской дороге. Мы же договорились идти в Бент – так безопаснее, коли на то пошло.

– А кто это сказал? – восклицает этот доморощенный адвокатишко, и присные его одобрительно загудели.

К нам стал подтягиваться народ, и я понял, что с делом надо кончать безотлагательно.

– Я сказал. И вот почему: если мы сглупим и уйдем от реки, то как пить дать заблудимся. Тут вам пустыня, и если потеряешь тропу – жалкая смерть…

– А с какой стати нам терять тропу? – раздается голос, и в ярости своей я обнаруживаю, что это один из парней Грэттена, одетый с головы до пят в кожу детина по имени Скейт. – Я бывал в этих краях – тропа прямая, что твоя рука!

При этих словах питтсбургские олухи разражаются одобрительными криками и начинают наседать на меня.

– Мы идем в Бент! – рявкаю я, и они притихают. – Слушайте сюда: допустим, что тропа так хороша, как утверждает этот малый – в чем я сомневаюсь, – но знает кто-нибудь из вас, где тайный склад, про который говорил Вуттон? Нет, и вы никогда его не найдете – такие вещи не помечают указателями, не так ли? И даже если найдете: обнаружите там жалкие припасы тухлого мяса и бобов – может, вас и устроит такая пища, но не меня. Зато в Бенте есть все, что душе угодно, не хуже, чем в Сент-Луисе.

Они продолжали мрачно молчать, поэтому я пустил в ход решающий довод:

– Кроме того, у Симаррона есть больше риска наткнуться на враждебные племена. Вот почему Вуттон настаивал, что надо идти в Бент. Так что запрягайте и готовьтесь тронуться в путь.

– Эгей, не так скоро! – заявляет короткополый сюртук. – У нас есть еще что сказать, если вы не против…

Я отвернулся.

– Мистер Ньюджент-Хэр, седлайте коней, – начал я, но тут вперед выступил Скейт.

– По мне, так не пойдет! – кричит. – Вы не знаете того, что знаем мы, мистер. Вы всего лишь новичок, так все говорят…

– В чем дело, мистер Ньюджент-Хэр? – говорю. – Вы не способны держать в руках своих мерзавцев?

– Полегче, капитан, – заявляет тот, высовывая свой длинный ирландский нос. – Я же говорил, что мы тут не в армии.

– Я за то, чтобы проголосовать! – вопит Скейт, и я подмечаю, что большинство парней из охраны держат его сторону. – Неужто мы все тут меньше значим, чем какой-то великий мореход-лимонник? Ах, прошу прощения, капитан Комбер!

Негодяй осклабился и, сняв фуражку, отвесил мне шутовской поклон. Питтсбургские недотепы захохотали, толкая друг дружку.

– И вот што скажу вам, – продолжил Скейт – Этот Дик Вуттон опасался нащет военных отрядов ютов у Пикетуайра не меньше, чем других инджинов у Симаррона. А Пикетуайр разве не у самого Бента, а? Так вот я за то, шоб срезать, и кто со мной, пусть поднимет руку!

«Пираты», ясное дело, загорланили, вскидывая обе руки, а Скейт обвел своих приятелей таким взором, что большая их часть примкнула к нему. Грэттен, присвистнув сквозь зубы, воздержался, главы семей переселенцев выглядели озадаченными, а инвалиды – испуганными. Я знал, что лицо мое пылает от гнева, но сдерживался, наскоро соображая. То время, когда мне представлялось возможным найти выход из подобного положения, дав волю чувствам, осталось далеко позади. На заднем плане я заметил Сьюзи, наблюдающую за мной; шлюхи уже расселись по фургонам. Я отрицательно покачал Сьюзи головой – меньше всего мне хотелось, чтобы она напустилась на мятежников.

«Питтсбургские пираты» составляли примерно половину нашего народонаселения, так, по грубым прикидкам, большинство проголосовало «за». Скейту этого было недостаточно.

– Давайте, фермеры! – закричал он. – Долго вы намерены слушать, чего наш милорд изволит и чего нет? Не вижу ваших рук!

Часть переселенцев подчинилась, и короткополый принялся подсчитывать. Потом, с улыбкой до ушей, повернулся ко мне:

– Полагаю, у нас большинство, капитан! Ура, ребята! Даешь Симаррон!

Все завопили, как черти, а замолкнув, уставились на меня.

– В таком случае, – преспокойно говорю я. – Желаю вам приятного путешествия. – После чего поворачиваюсь, чтобы подтянуть подпругу у мустанга. Все замерли.

– Что вы хотите сказать? – вопит Скейт. – У нас большинство! Караван идет на Симаррон!

– Он идет в Бент, – негромко отвечаю я. – По крайней мере, та его часть, которой руковожу я. Все дезертиры… – я потянул ремешок, – могут отправляться на Симаррон или в ад, или куда им заблагорассудится.

Как видите, я рассчитывал, что мой уверенный вид поколеблет их – они привыкли почитать меня капитаном каравана, и если мне удастся сохранить самообладание и деловитость, это может заставить их усомниться в своем решении. И действительно, поднялся сильный гвалт, Скейт смотрел так, будто готов был убить меня, но даже некоторые «пираты» дрогнули и начали препираться между собой. Не сомневаюсь, все получилось, если бы не Сьюзи, которая, буквально пыша гневом, обрушилась на них, честя Скейта почем зря и не щадя даже рассудительных эмигрантов, которые, по ее словам, обязаны повиноваться мне.

– Вы связаны клятвой! – верещала она. – Да я на вас в суд подам, подлые прохвосты! Будете делать то, что вам говорят, так вот!

Я бы с удовольствием пнул ее в обтянутый сатином зад – худшей выходки она и придумать не могла. Вожак переселенцев, до того твердивший, что «капитан каравана главный, не так ли?», после ее эскапады побагровел и вскинулся. Это был благообразный, солидного вида старикан. Его борода буквально встала дыбом.

– Чтоб какая-то сутенерша указывала мне! – говорит он и поворачивается спиной.

Большинство эмигрантов нехотя потянулись за ним, а ребята из Питтсбурга снова завопили «ура» и стали рассаживаться по фургонам. И вот наш капитан остается при своих интересах и ничего не может с этим поделать.

Что я знал наверняка, так это что не стану пересекать реку. Передо мной стояло лицо Вуттона: «Не Симаррон… Тощий бизон…» Одной мысли о пустыне и риске заблудиться было для меня достаточно. Скейту с дружками беспокоиться не о чем: если все обернется скверно, они пришпорят коней, возвращаясь к Арканзасу и воде, и проложат себе дорогу в форт Манн. Но с народом в фургонах все будет кончено. И наша маленькая группа тоже попадает в жуткий переплет: у нас остаются восемь фургонов и дилижанс с возницами, но нам предстоит недельная дорога до форта Бент без охраны. Если нам встретятся рыщущие индейцы, мы можем рассчитывать только на мои револьверы и те, что есть у погонщиков и саванеро.

Впрочем, я ошибался: с нами остались инвалиды. С некоторым колебанием они примкнули ко мне, заявив, что предпочитают идти в Бент – воздух на северном берегу-де чище, – они в этом уверены – и им не по душе поведение Скейта и тех питтсбургских лоботрясов – честное слово.

– У нас, сэр, есть некоторые представления о совести и порядочности, – заявляет тот самый, что поставил диагноз шайену, причем с таким поразительным успехом.

Его сотоварищи заорали: «Браво! Правильно!» – и стали подкидывать в воздух свои ингаляторы и грелки в знак одобрения.

«Боже милостивый, – думаю я, – остались только шлюхи да инвалиды. Но они хотя бы имеют понятие о дисциплине.»

– Пригляжу-ка я лучше за провизией, иначе наш приятель Скейт оставит нам одни объедки, – говорит тут Ньюджент-Хэр.

– Вы не уходите с ними? – удивленно спрашиваю я.

– С какой стати? Меня наняли на поездку до Калифорнии, и я исполняю свои обязанности.

Знаете, даже в этот миг, когда мне, казалось бы, следовало благодарить небо за лишнюю пару умелых рук, я отказывался верить любому его слову.

– Кроме того, – продолжает он, галантно кивая Сьюзи, стоявшей рядом в тревоге и тоске, – Грэттен не тот парень, что бросает даму в трудные времена, вот так.

И ирландец удалился, напевая себе под нос, тогда как моя благоверная атаковала меня со своими слезами и раскаянием, ибо у нее хватало ума сообразить, что именно ее неразумное вмешательство решило дело. Будь у меня поменьше важных забот, я, наверное, дал бы волю чувствам, но так просто коротко посоветовал ей отправляться в дилижанс и удостовериться, что голодранцы Скейта не успели отбить нескольких телочек от ее кринолинового стада.

Вокруг фургонов с припасами шли оживленные дебаты: Скейт заявлял, что он с парнями, состоя в нашем караване, имеет право на продукты; Грэттен гнул свою линию: раз они перестали работать на нас, то лишаются и довольствия, а если попытаются взять его силой, он пристрелит первого же сунувшегося к мешкам. Говоря это, ирландец откинул полу плаща и засунул большой палец за ремень рядом со своим кольтом. Скейт поупирался и повыступал немного, но потом уступил, и я счел случай благоприятным, чтобы напомнить эмигрантам: если у них есть намерение передумать, то ради бога. Никто не откликнулся, и мне сдается, они просто уповали на многочисленность отщепенцев и огневую мощь парней Скейта.

Они едва начали переправу, когда наша немногочисленная группа покатила дальше вдоль Арканзаса, и я поднялся на холм, дабы обозреть местность впереди. Как и всегда, насколько хватало глаз, перед нами простиралась всего лишь колышущаяся прерия с илисто-мутной полосой Арканзаса, обрамленной полоской тополей и ив. На всем огромном пространстве царила неподвижность: даже птиц не было видно. Я с тяжелым сердцем наблюдал, как наш маленький караван медленно полз по склону. Вот дилижанс Сьюзи с извозчиком и сидящими сзади слугами; четыре фургона, в которых волов заменили мулами, и остальные четыре с упряжками из быков, все с возницами. Пологи на фургонах с девицами подняли, и в лучах восходящего солнца можно было видеть, как они благочинно сидят рядочками в своих чепчиках. Замыкали процессию две кареты Цинциннатского оздоровительного общества, с багажом, закрепленном на крышах; даже с расстояния в четверть мили было слышно, как их пассажиры обмениваются мнениями по поводу симптомов своих болезней.

Четыре дня двигались мы вверх по течению реки, не встретив ни одной живой души, я поверить не мог такой удаче. Потом пошел дождь. Это были потоки, которых вы даже представить себе не можете: настоящий водопад обрушился на тропу, превратив ее в жидкое месиво, из которого увязший фургон можно было вытащить только при помощи еще четырех упряжек. Мы старались держать повыше, и пробивались сквозь непогоду весь день, до позднего вечера, ослепнув от вспышек молний и оглохнув от грома. К ночи ливень прекратился, мы разбили лагерь в небольшой лощине и обсушились. Ярость бури сменилась мертвенным покоем – мы даже разговаривали в полголоса, – и ощущение создавалось такое, будто нечто невыносимо гнетущее разливается вокруг, даже воздух казался тяжелым. Было сыро и душно, ни дуновения, а тишина повисла такая, что уши закладывало.

Мы с Грэттеном, с настроением, что грязь на подошвах, курили у костра, как он вдруг вскочил и замер, повернув голову. Испуганно взвизгнув, я спрашиваю, что, черт побери, происходит? Вместо ответа он опрокинул кипящий котелок в огонь, подняв тучу искр и пара, а потом побежал от фургона к фургону, приглушенно командуя: «Потушить огни! Потушить огни!» Тем временем я, полуживой от страха, озирался вокруг. Грэттен вернулся, положил руку мне на плечо и прервал мои расспросы коротким: «Тихо! Прислушайтесь!»

Так я и поступил, но не разобрал ничего, кроме бурчания в своем желудке. Я напряг слух… и услышал. Звук был тихим, едва различимым даже, он больше походил на вибрацию в ночном воздухе. Я вздрогнул, представив себе всадников… Нет, это может быть бизон… Слишком ритмично для животного…. И тут во рту у меня пересохло, поскольку стало ясно, что это. Откуда-то из непроглядной темноты доносился слабый, но отчетливый рокот барабанов.

– Иисусе! – выдохнул я.

– Сомневаюсь, – прошептал Грэттен. – Скажите «Люцифер», это будет ближе к истине.

Он мотнул головой, и, не успев толком осознать, что делаю, я последовал за ним вверх по западному склону нашей лощины. Там находились небольшие заросли кустарника; мы нырнули в них и ползли до самого гребня, где раздвинули траву и стали смотреть. Темно было, как у черта за пазухой, но в нескольких милях впереди мы увидели пять или шесть мерцающих желтых точек – огни в лагере индейцев, расположенном, без сомнения, на берегу реки. А это означало, по здравом размышлении, что лагерь этот находится как раз на пути нашего следования.

Несколько минут мы смотрели молча, потом я произнес хриплым шепотом:

– Может, они мирные?

Грэттен ничего не ответил, что говорило само за себя.

Можете представить, как спалось нам той ночью. Мы с Грэттеном просидели на посту до рассвета, когда огни поблекли и вместо них появились столбы дыма. Они были милях в пяти, протянувшись вдоль реки. Судя по всему, лагерь был крупный, хотя с такого расстояния утверждать трудно.

О том, чтобы идти вперед, и речи не было. Оставалось залечь и надеяться, что они уйдут. И в самом деле, около полудня мы заметили, что вниз по реке, в нашем направлении, из лагеря потянулась темная лента. Грэттен выругался сквозь зубы, но делать было нечего, только сидеть тихо и смотреть, как длинная колонна неотвратимо приближается к нам, минуя тополиную рощу. Индейцы находились уже в миле, и мне хотелось сквозь землю провалиться от страха, как вдруг голова колонны отвернула от реки, и я с проблеском надежды сообразил: наша лощина расположена в широкой излучине, и если они пойдут по прямой, то могут пройти мимо нас, пусть даже чертовски близко. Если им не придет в голову выслать вдоль берега разведчиков, то никто не догадается о нашем присутствии.

Мы сползли вниз и приказали погонщикам следить, чтобы животные не зашумели; главной бедой были инвалиды – этот бестолковый народ легко мог нарушить тишину, поэтому я дал им распоряжение забраться в экипажи и набрать в рот воды. Потом мы с Грэттеном снова вползли на гребень и стали смотреть.

Зрелище было ужасное, признаюсь вам. Голова колонны находилась в каких-нибудь трехстах ярдах, медленно продвигаясь мимо нашего убежища. Индейцы поднимали много шума, но пыли после дождя не было, поэтому видели мы все четко. Впереди ехали воины: одни с заплетенными в косы волосами и с цветастыми одеялами вокруг плеч; у других нижняя часть черепа была выбрита, а на макушке блестели пучки – то ли волос, то ли перьев, не знаю даже. За ними следовал не то вождь, не то шаман: почти голый, на лошади, закутанной в яркую попону, свисающую до самой земли, он сжимал в руке большой посох, похожий на пастушеский, украшенный лентами и перьями. За ним шли два человека с небольшими там-тамами, отбивая щекочущий нервы ритм. Потом опять воины, с перьями в волосах, с одеялами или без оных, только в набедренных повязках и леггинах. Все они, насколько помнится, были щедро размалеваны красной, черной и белой красками, и почти все ехали на мустангах. Зато за ними тянулась обычная беспорядочная масса из травуа, вьючных животных, скота, собак, бредущих пешком детей и женщин – типичная индейская суета и сумятица. Замыкал строй арьергард, ждать подхода которого пришлось, казалось, вечность – опять конные воины с луками и копьями. Когда они поравнялись с нами, я почувствовал, что снова могу дышать – все шло к тому, что мы выберемся!

Может, мысль эта моя пронзила пространство, не знаю, но внезапно один из всадников отвернул от прочих и повел мустанга по пологому склону прямо к нашему наблюдательному пункту. Ехал он рысью и держал прямиком на нас; мы, оцепенев, глядели на него. Тут рука Грэттена выскользнула из под туловища, и я увидел у него в кулаке нож. Я стукнул его по руке, и ирландец уставился на меня. Глаза у него были дикие, и я подумал: «Бог мой, Флэши, – не для одного тебя этот денек на равнинах выдался таким пугающим». Я отрицательно помотал головой: если дикарь заметит нас, можно попробовать договориться с индейцами, хотя, судя по тому, что мы видели, надеяться на это не стоило.

Индеец взлетел на холм, остановился и посмотрел туда, откуда они пришли, туда, где стоял лагерь. Я догадался, что он решил бросить прощальный взгляд. До него было шагов двадцать, и я прекрасно различал каждую деталь украшенного бизоньими рогами головного убора, расшитую набедренную повязку, усеянные бисером повязки над мокасинами, сверкающие от жира мускулистые члены. Он сжимал копье, руку прикрывал маленький круглый щит, а у пояса висела боевая дубинка. С добрую минуту созерцал он даль, а потом медленно поскакал прямо под нашим убежищем, ни разу не подняв взора. Дикарь остановился, чтобы убрать пучок травы, зацепившийся за ногу, и в этот миг какой-то идиот в лощине уронил сосуд. Послышался раскатистый грохот.

Голова индейца вскинулась, раскрашенное лицо обратилось прямо на наши кусты. Он выпрямился в седле, поворачивая голову из стороны в сторону, словно берущая след собака, посмотрел сначала вслед своим, потом снова на нас. «Уезжай, тупой красный ублюдок, убирайся прочь, – молился я про себя, – это всего лишь котелок или ночной горшок одного из наших чертовых ипохондриков. Господи, просто удивительно, как еще он не услышал их пыхтения…» И в этот миг краснокожий тронул коня и порысил вслед уходящей колонне.

Мы ждали, не шелохнувшись, пока последний из них не скрылся из виду. И тут я сделал ужасное открытие: пока мы с Грэттеном, едва дыша, лежали в засаде, пока Сьюзи, закрыв глаза и кусая губы, сидела в дилижансе, трое из наших шлюх – Клеония, черная Афродита и еще одна, взобрались на гребень, чтобы полюбоваться зрелищем! Небось хихикали и обменивались замечаниями насчет самцов. И как их только не заметили?

Мы покидали те места в некоторой спешке. Вам не доводилось видеть бегущих галопом волов? Час спустя мы миновали усеянный дерьмом и мусором покинутый индейский лагерь. Казалось резонным предположение, что таких размеров шайка в ближайших окрестностях должна быть только одна. Я спросил Грэттена, кто они. Судя по ярким одеялам и шапками с бизоньими рогами, тот предположил, что это команчи, но без уверенности. Теперь, имея за плечами опыт общения с индейцами, я хочу сказать, что их труднее различать между собой, нежели полки зулусов или цивилизованных солдат – уж очень они переменчивы в отношении одежд и раскраски. Мне вспоминается Чарли Рейнольдс, один из лучших в мире скаутов. Тот рассказывал мне, как однажды опознал шайку арапахо, подобрав стрелу, которой те пытались попасть в него. Позже выяснилось, что это на самом деле были оглала-сиу, а стрелу они вытащили из трупа индейца кроу. Но это так, к слову. Не слишком утешило меня и замечание Грэттена, что команчи являются каннибалами.

Мы двинулись дальше, и к вечеру я учуял дым. Мигом спешившись, мы встали лагерем, не разводя костров, а поутру осторожно пошли дальше, пока не ощутили запах гари. Ошибки не было: чуть в стороне от тропы виднелись обгоревшие обломки фургона, от которых еще поднимался легкий дымок. Среди руин лежали тела трех белых: двух мужчин и женщины. Все они были утыканы стрелами, скальпированы и искромсаны. Грэттен зашел за фургон, послышалось проклятие. Я пошел взглянуть – и пожалел об этом. Там нашлись еще два тела, мужчины и девушки, хотя распознать их было не так-то просто: трупы уложили пластом и развели на них костры. Если бы тот индеец в бизоньей шапке проехал еще несколько ярдов, не миновать и нам такой же судьбы.

Наскоро закопав убитых, мы поспешили дальше. Как ни странно, счастливо избегнутая опасность придала нам бодрости, и когда после полудня мы миновали устье Пикетуайра[81], впадавшего в Арканзас в каких-нибудь пятнадцати милях от форта Бент, раздались воодушевленные крики «ура». Кое-кто из саванеро выказали беспокойство по поводу того, что в такой близости от форта не наблюдается признаков жизни. По их словам, обычно здесь встречаются группы трапперов или торговцев, а на Пикетуайре любят разбивать стоянки мирные племена индейцев. Но Грэттен указал на то, что в свете появления такой многочисленной враждебной шайки напрасно было бы ожидать обычного оживления – народ, скорее всего, отсиживается за стенами Бента.

Нам всем не терпелось увидеть эту прославленную цитадель прерий, и той ночью Грэттен развлекал Сьюзи рассказами о ее чудесах. Послушать его, так это была прям Пикадилли в самом сердце Сахары.

– Вы будете поражены, мэм, – разглагольствовал он. – Вам ведь не приходилось видеть нормального здания от самого Вестпорта, не так ли? Так вот, завтра, после тысячемильной пустыни, перед вами предстанет настоящий замок в прерии, с башнями, бастионами и даже – с магазинами! Ей-богу, и там так же оживленно, как в Стивенс-Грин[82]. Завтра в это же время наш капитан будет катать шары в бильярдной, где официанты в белом разносят прохладительные напитки, а вы после горячей ванны и лучшего ужина, который можно найти к западу от Сент-Луиса, будете отходить ко сну на самом настоящем матрасе! Вот посмотрите.

Мы тронулись с первыми лучами рассвета, обещавшего солнечный, погожий денек. Легкий ветерок играл листьями тополей, пока мы на полном ходу неслись вдоль реки. В полдень мы сделали привал, все шло прекрасно. «Еще час-другой, – думал я, – и мы оставим позади весь этот ужас и сможем подождать прихода другого каравана и двинуться на Санта-Фе вместе, и пусть какой-нибудь другой идиот тянет лямку начальника». Все пребывали в отличном расположении духа: Сьюзи смеялась, слушая рассказы Грэттена, скачущего рядом с дилижансом, потаскушки подняли пологи фургонов и трещали, как сороки, греясь на солнышке; даже инвалиды повылезли наружу, подбадривая друг друга репликами, что тут – клянусь Георгом – лучше даже, чем в Мэне. Проезжая мимо фургона Клеонии, я перехватил ее исполненный притворной скромности взгляд, и подумал: «Бент должен быть достаточно велик, чтобы в нем нашлось более удобное и укромное пристанище, нежели палатка в прерии». И в этот миг я заметил дым.

Это был одиночный клуб, всплывший в прозрачное небо над пологим холмом справа от нас. Пока я оцепенело таращился на него, на гребне появились четыре верховых индейца, которые начали спускаться по склону, приближаясь к нам. Грэттен выругался негромко и приставил ладонь козырьком к глазам. Потом повернулся к вознице дилижанса.

– Гони, быстро, но не слишком! Держитесь, капитан – этот дым означает, что другие опрометью мчатся сюда. Как видите, нас удостоили сигнала всего из одного клуба дыма – мы для них легкая добыча![83] Надо удерживать этих четверых на расстоянии, пока не окажемся в виду Бента – до него осталось не больше пары миль!

Инстинкт подсказывал мне повернуться и скакать к нему во весь опор, но ирландец был прав. Четверо индейцев шли легким галопом, и мы вместе с Грэттеном устремились им на перехват. По мне струился холодный пот – вид этих бронзовых тел, размалеванных физиономий, перьев и сноровки, с какой они управлялись с мустангами и копьями, у любого вызвал бы кишечное расстройство. Они поехали почти параллельно нам, забирая только чуть-чуть ближе.

– Они не станут нападать, пока не подойдут остальные, – говорит Грэттен. – Глядите в оба, чтобы они не объехали нас и не напугали упряжных животных. А, ублюдки, это они и затеяли! Смотрите, капитан!

И точно, краснокожие уже приготовили одеяла. Их вожак, двигаясь параллельно с нами ярдах в двадцати, вскинул свое и закричал: «Торовать!», как я понял, это означало «торговать». Ну да, так я и поверил.

– Ответьте им, – сказал Грэттен, и я гаркнул: «Проваливайте!», подкрепляя слова жестами. Дикарь крикнул что-то в ответ, явно недовольный, потом слегка отворотил мустанга прочь. А потом, без всякого предупреждения, заложил резкий вираж, который его спутники повторили четко, как на параде, и понесся во весь опор к хвосту нашего каравана.

– Черт побери! – взревел Грэттен, и я едва не оглох, когда его кольт бабахнул прямо у меня под ухом. Один из индейцев выгнулся и с криком свалился, а когда конь вождя пролетал мимо меня, я упер ствол ему в шею и выпалил – в свалке нужно стрелять в цель, по которой наверняка не промахнешься – и мгновение спустя, пригнув голову и работая пятками, уже летел к фургонам.

Двое оставшихся краснокожих, улюлюкая, догнали замыкающую повозку и принялись размахивать одеялами. Я скомандовал возницам прибавить ходу, те защелкали кнутами, животные рванули вперед, и фургоны запрыгали в колеях. Грэттен выстрелил, но промахнулся, один из кучеров, зажав вожжи в зубах, тоже пальнул в божий свет, а потом оба индейца повернули и понеслись прочь.

Я подскакал к каравану, во все глаза глядя, откуда появится очередная опасность. Боже правый, долго ждать не пришлось: из-за гребня холма справа вынырнули и устремились к нам еще десятка два скотов. До них было фарлонга два, так как гребень уходил от реки, которая тем временем описывала большую петлю влево, так что, когда фургоны повернули, следуя ее течению, они одновременно стали удаляться от идущих на перехват преследователей. Но последним хватило бы и трех минут, чтобы нагнать громыхающий караван.

Ехавший передо мной Грэттен, прямо из седла перемахнул через задний борт фургона, и ведущие вьючных мулов саванеро проделали ту же операцию, бросив своих подопечных брести куда глаза глядят. Двое краснокожих, размахивая одеялами, налетели на них, стараясь загнать беспризорных животных в промежутки между фургонами. Бухнула винтовка Грэттена, и один из индейцев упал. Другой попытался заскочить на фургон, но, видимо, не преуспел, так как, когда я подскакал поближе, он уже готов был признать свое поражение в схватке с колесом, производя при этом жутко много шума.

Саванеро тоже открыли огонь; Грэттен закричал мне, указывая вперед, и я был совершенно с ним согласен: где-то там находился Бент, и я готов был поставить сто против одного, что достигну финиша первым. Пока я мчался вдоль каравана, пальбу вели с полдюжины многозарядных винтовок – самый подходящий бортовой залп, если на хвосте у тебя два десятка размалеванных дьяволов. Они были уже в двух сотнях шагов от нашего правого фланга, вопили как проклятые и стреляли на скаку. Я поравнялся с первым из фургонов, и впереди оставались только обе инвалидские кареты и дилижанс Сьюзи. Шлюхи в фургоне визжали и пытались спрятаться за бортами экипажа. Я увидел, как в дерево воткнулась стрела, еще одна просвистела над моей головой. «Самое время распрощаться с коняшкой и нырнуть в укрытие», – думаю я. И в этот момент скакун спотыкается и у меня осталась лишь доля секунды на то, чтобы высвободить ноги из стремян и спрыгнуть, прежде чем скотинка рухнула.

Все-таки чудно, какие вещи иногда остаются в памяти. За миг до того, как земля и небо закружились и я с размаху шмякнулся оземь, взор мой выхватил седобородое лицо, прильнувшее к окошку ближайшего экипажа – человек преспокойно поправлял очки. Некогда было выяснять, сломал ли я что-нибудь во время падения – рядом с моим лицом промелькнули спицы колеса фургона. Мне удалось ухватиться за свисающую веревку и намотать ее на руку. Рывок был таким, что руку чуть не вырвало из плеча, я повис, скрючившись, пытаясь зацепиться за борт. Послышался женский визг, нежные ручки схватили меня за воротник и плечи, и передняя часть моего туловища грузно перевалилась через бортик, тогда как ноги, словно поршни, молотили воздух.

Станете вы после этого удивляться слабости, которую я питаю к девицам легкого поведения? Кое-как они втащили меня настолько, чтобы мне удалось уцепиться рукой за стойку, оставив ноги болтаться над задним бортом. Я собирал силы для рывка, и тут все мои спасительницы взвизгнули в унисон и подались назад, шурша кринолинами: словно из ниоткуда, вынырнул индеец с топориком в руке и ухватился за бортик в ярде от меня.

Быть может, наступит день, когда я забуду это размалеванное, пернатое лицо и разинутый в вопле рот, да только сильно сомневаюсь. Я беспомощно висел, прерия проносилась подо мной буквально в двух ярдах; индеец вскинул уже томагавк, но тут раздался вопль ярости и черная Афродита, да благословит ее Господь, бросилась на него со своей парасолькой. Дикарь крепко, как пиявка, вцепился в борт одной рукой, упорно намереваясь превратить меня в фарш другой, но эта славная, находчивая и прелестная жемчужина в короне африканских красавиц размахнулась и ткнула его наконечником зонта в живот. Краснокожий вскрикнул и покатился под копыта следующей за нами упряжки, а я окончательно перевалил через бортик и стал оглядываться в ожидании свежей порции неприятностей.

Кутерьма была страшная. Индейцы вытянулись вдоль каравана, стреляя из ружей и луков, саванеро отвечали залпом на залп. Однако самые отважные из краснокожих вроде парня, познакомившегося с гостеприимством Афродиты, скакали, свесившись для защиты от пуль на бок, между фургонами и пытались вывести из строя упряжки. Я видел, как падают люди и мустанги; над головой у меня прошуршала сквозь парусиновый тент стрела, а визг девиц предупредил меня о новой опасности. Это был маленький красный ублюдок в боевом головном убранстве. Он поравнялся с передовым мулом следующего за нами фургона и ткнул животное копьем в бок. Бедная скотина заверещала и рухнула, увлекая за собой остальных. Фургон резко накренился, завис на мгновение и опрокинулся, усеяв всю дорогу ящиками с кларетом. Тут наш собственный фургон бешено дернулся и я, полетев кверх тормашками, ударился о боковой борт с такой силой, что дух вон.

Я кое-как поднялся, чтобы убедиться: пришла беда – отворяй ворота: на козлах сидел индеец, оспаривая право на вожжи с кучером. Пока они дрались, вожжи остались без присмотра, и было ясно как день, что, если не принять срочных мер, дело наше – табак. Я не сторонник подобных действий, но раз иного выхода нет, стал протискиваться сквозь толпу истерично вопящих шлюх, которых, как мне показалось, было штук пятьдесят – они путались под ногами, размахивали руками или бухались в обморок. Проложив себе дорогу к передку, я ухватил индейца за косы и дернул; возница пырнул его своим «боуи» и краснокожий со стоном скатился вниз. Я схватил вожжи и изо всех сил принялся одерживать мулов. Кучер перехватил управление, я смог поглядеть вперед и едва не рухнул от изумления.

Мы мчались по открытой прерии, следуя за тремя другими экипажами, а впереди перед нами открывалось самое прекрасное и невероятное зрелище, которое мне доводилось видеть. Это был, прямо как утверждал Грэттен, настоящий замок – с двумя большими круглыми башнями, мощными стенами, сложенными, по виду, из коричневого камня, откидным мостиком и звездно-полосатым флагом, реющим на ветру. Я закричал от удивления и радости, и тут до меня вдруг дошло, что выстрелы и кличи замирают вдали. Я оглянулся: по равнине растянулись пять фургонов – значит, два пропали, – а индейцы постепенно отставали от них, потрясая оружием и улюлюкая. Было видно, как несколько краснокожих окружили разбитый фургон, намереваясь, без сомнения, продегустировать кларет, как только вождь, первым отпив глоток, пустит чашу по кругу.

Дилижанс Сьюзи направлялся к открытым воротам, и когда кареты инвалидов стали притормаживать, наш возница тоже натянул поводья, убавив аллюр почти до шага. Я спрыгнул на землю и стал разглядывать подъезжающие фургоны: у одного от парусинового верха шел дым, другой пьяно рыскал из-за соскочившей оси, но все хотя бы были целы, а Грэттен и два саванеро с ружьями в руках выполняли роль арьергарда.

Повозки въехали внутрь, и когда за ними последовал первый из фургонов, пассажирки которого громко стенали, за исключением Афродиты, истово молотившей по заднему борту огрызком зонта – видимо, ее еще не покинула ярость берсерка, – я поспешил к воротам. У меня сохранилось смутное воспоминание о просторном дворе, окруженном двухэтажными зданиями, потом я взбежал по ступенькам на парапет над главными воротами. Прямо вниз последние четыре фургона подъезжали к проходу, Грэттен, держа винтовку наперевес, помахал мне. Далее на четверть мили простиралась пустая прерия – до излучины реки, где около дюжины индейцев сновали туда-сюда, но к форту не приближались. Потом я, в совершенном изнеможении, осел по стене на пол. Плечо саднило и ныло после кувырка с лошади, на тыльной стороне ладони запеклась кровь – бог знает чья.

На лестнице раздались шаги и появился Грэттен, весь закопченный и улыбающийся.

– Чего изволите, сэр: орешков или сигару? – говорит он.

Я поднялся. Слышно было, как внизу затворяют тяжелые ворота, саванеро и возницы выражали свое облегчение смачными ругательствами, на дворе в беспорядке толпились фургоны, мулы и волы ревели и ржали, перекрывая вопли шлюх. Инвалиды, очумевшие и испуганные, вылезали наружу. Я разглядел Сьюзи – ее лицо было бледным, а волосы всклокочены.

– Боже правый! – произносит вдруг Грэттен, и я вижу, как он в недоумении вертит головой. Я тоже стал смотреть: на объятый суетой двор, на скопление фургонов и упряжек, на молчаливые дома, на большие круглые башни, на широкие переходы и парапеты, на развевающийся над нашими головами «Олд Глори». И понял, почему, обычно сдержанный на язык, Грэттен выругался.

В форте Бент, кроме нас, не было ни одной живой души.

VII

Сейчас мне, конечно, известно, как так вышло – Уильям Бент был чокнутым и бросил свою чудесную крепость на произвол судьбы и на съедение жучкам-точильщикам – или какие там у них есть жуки, – но тогда загадка казалась совершенно неразрешимой. Вот мы здесь, испуганные и измученные, едва унесшие ноги от этих чертовых дикарей, бывшие на волосок от смерти, но место, которое мы ожидали увидеть полным народа, оказывается пустым, хотя флаг реет и ничего не тронуто. Пока погонщики и саванеро расставляли охрану и ухаживали за животными, а остальные размещались на нижних этажах, готовя пищу и ухаживая за двумя или тремя нашими ранеными, мы с Грэттеном обрыскали весь форт от чердака до подвалов. И никого не нашли, разве мышей.

Но даже будучи покинутой, цитадель производила потрясающее впечатление.

По моим прикидкам, это был квадрат со стороной шагов в сто – точно утверждать не берусь, – с кирпичными стенами высотой двадцать футов и достаточно толстыми, чтобы выдержать любой таран. Имелись там две мощные башни типа мартелло[84], размещенные в противоположных углах. Вдоль северной стены шли два яруса строений с прохладными комнатами, напротив, через двор, располагались тенистые пассажи из магазинов и лавок. Внутри надворной башни находились помещения для караула и слуг с очагами и каминами, а в западном конце находились бочарная и плотницкая мастерские, кузница и склады. Крыши зданий образовывали широкий помост, идущий по внутреннему периметру стен; в западном конце на этом уровне располагался даже небольшой дом с крылечком, предназначенный для коменданта, а также – черт побери! – бильярдная, которую обещал мне Грэттен, а я все не верил. Шары, как ни в чем не бывало, лежали на столе. Я был настолько изумлен, что не удержался, взял кий и катнул красного. А ведь всего десять минут назад я болтался на бортике фургона, пытаясь увернуться от томагавка!

– Не могу поверить, что это на самом деле! – воскликнул я, пока Грэттен, снова собрав шары, примеривался к кию – игрок он был никудышный. – И куда, черт возьми, все подевались?

Было в этом нечто зловещее – вещи на месте, не хватает только самих людей. Куда бы мы ни сунулись, все в полном порядке: обеденный салон с дубовой мебелью и столом, накрытым белоснежной скатертью, посудные шкафы ломятся от тарелок и бокалов, ведерко для вина с бутылками бургундского урожая сорок второго года, галеты в бочке, кусочек сыра, затерявшийся в буфете, и портрет Эндрю Джексона[85] на стене.

Та же самая картина в лавке: и кузнечные инструменты на месте, и плотницкие принадлежности не тронуты; хранилища ломятся от шкур, бизоньих курток, одеял, гвоздей, свечей и всего, чего душе угодно, – нашлись даже сургуч и писчая бумага. Провизии на складах хватило бы на целую армию, так же как вина и спирта, в спальных комнатах некоторые из кроватей остались незаправленными, на столе в домике коменданта стоял букет увядших цветов, а в нужнике сохранилась аккуратно разорванная на куски газета.

– Что бы тут ни произошло, – говорит Грэттен, – уходили они в дьявольской спешке.

– Но почему индейцы не разграбили форт?

– Они не знали. Похоже на то, что Бент, а может, и Сент-Врен были оставлены дня два назад. Не спрашивайте меня, почему. Инджины об этом не догадываются: смею предположить, что преследовавшая нас шайка – единственная в округе, причем недавно прибывшая. Знай они, что тут пусто – не прекратили бы погоню за нами.

Звучало разумно, но наводило на тревожные мысли.

– Ты полагаешь… они могут вернуться? Индейцы, я имею в виду.

– Кто знает? Наших приятелей было не более тридцати, и около дюжины из них мы срезали. Может, подойдут другие, а может, и нет. Точно могу сказать одно: с учетом всех наших погонщиков и саванеро у нас полтора десятка стволов – а для нормальной обороны такого места нужно не менее полусотни. Поэтому нам остается надеяться на то, что наши краснокожие друзья не дождутся подкреплений.

Эти слова побудили меня снова подняться на стены, чтобы убедиться, исправно ли несут службу дозорные. Индейцы оставались на месте, у тополиной рощи, но новых сил заметно не было. Ночь обещала быть лунной, врасплох в темноте нас не возьмут. Я пораскинул мозгами: мы внутри – это уже хорошо; есть шансы, что какой-нибудь караван или партия торговцев появятся прежде, чем индейцы усилятся и нам тут станет жарковато. Хм, выражение может оказаться не столь уж фигуральным, если на то пошло.

Тем временем мы подошли к резиденции. Стало слышно, как Сьюзи выражает свое удовольствие удобствами, а шлюхи – энтузиазм своим размещением. Они принялись стирать одежду и весело щебетать на хорошо обустроенной кухне, где наша черная кухарка гремела кастрюлями. Мне стало лучше. Мы не воспользовались просторным корралем за стенами, разместив животных на площадке для фургонов на главной площади. Возницы мигом развели огонь и принялись шарить по кладовым; послышались смех и пение, наполняя пустынное пространство веселым эхом. Инвалиды дышали воздухом на стенах, а один четырехглазый идиот даже предложил совершить променад до реки. Я разубедил его, заметив, что местные жители в такое время без топоров из дому не выходят. И знаете, он жутко удивился: мне сдается, что гнавшихся за нами мерзавцев этот простофиля принял за назойливых коммивояжеров, пытавшихся сбыть нам бисер и горшки.

Расположившись в столовой, с парой девиц в качестве прислуги, мы отведали лучший за многие месяцы горячий обед, завершив его вполне приличным портвейном и сигарами. В свой караул ночью я заступал лишь с умеренными опасениями: индейцы не показывались, залитая лунным светом прерия была пуста, насколько хватало глаз, а к заунывному вою койотов я уже попривык. Сменился я перед рассветом, чувствуя себя совсем не плохо: как уютно и радостно было наблюдать, как мирно похрапывает при свете ночника Сьюзи, выставив из-под оборок одну из своих прелестных грудей. Я возился, пока не разбудил ее, после чего мы сплелись в объятиях, отмечая первую ночь в настоящей постели после номера в отеле «Плантатор». Как здорово было сидеть после и потягивать пунш, озирая высокие беленые стены, сознавая, что они имеют шесть футов в толщину, что наверху бдительные часовые, и индейцы могут рыскать вокруг сколько их душеньке угодно.

Этим они, кстати, и занялись на следующее утро. Видимо, в течение ночи к ним пришло пополнение, поскольку я насчитал десятков шесть этих скотов. Держась за дистанцией выстрела, они кружились на своих мустангах, улюлюкая и пыша энтузиазмом. Я согнал всех свободных людей на восточный парапет над воротами. При наших многозарядных винтовках и револьверах вкупе с высокими стенами мы могли чувствовать себя спокойно, пока индейцы не соберут народу побольше, нежели теперь. Я сообщил свои умозаключения Грэттену, и тот отправился в оружейную, расположенную в одной из башен, в надежде разжиться еще чем-нибудь.

Мгновение спустя раздался выстрел – индейцы решили немного взбодрить нас. Они двинулись в атаку, развернувшись, как хорошая легкая кавалерия и пуская на ходу стрелы и пули, но явно намеревались просто прощупать нашу оборону. Я отрядил только троих, и мы подстрелили мустанга под одним из нападающих. Оставшись без лошади, тот принялся скакать и глумиться, демонстрируя нам свой зад, а остальные удалились на совещание. Речь перед ними держал военный вождь в боевом головном уборе. Вот он вскидывает копье, издает клич, и вся орда, завывая, как демоны, устремляется, держась стремя в стремя, прямо к воротам.

– Не стрелять! – ору я. – Ждать приказа!

И только я вознамерился отдать его, как хитрые ублюдки разом приняли в стороны, обтекая форт по периметру. Нам оставалось последовать их примеру. Мне пришлось отправить три четверти наличных сил на остальные парапеты. Но даже при такой рассредоточенности нам удавалось обеспечить достаточную плотность огня, чтобы держать их на дистанции. Последовала оживленная, бесполезная перестрелка: индейцы метались туда-сюда, наши ребята палили по ним из укрытия и свалили одного или двоих. Тем временем вождь с помощниками – прям генерал со штабом – разъезжал вокруг, высматривая наиболее удобное для решительного штурма место. Я упражнялся со своей кольтовской винтовкой, стараясь снять его дальним выстрелом, и поругивался. Тут вернулся Грэттен. Как раз в этот миг над нами просвистела горящая стрела и вонзилась, сильно дымя, в парапет. Один из погонщиков вытащил ее, и это послужило прологом к рассказу Грэттена.

– Готовы услышать плохие вести? – спрашивает ирландец, и хотя он старался придать голосу бодрость, в глазах его сверкал дикий огонек. – Потому как у меня есть одна такая, ей-богу! Эта оружейная в северо-западной башне, да-да, там… Так вот, какой-то смышленый малый отсыпал там пороховую дорожку к магазинам – а пороха там столько, что любой артиллерист заплясал бы чечетку, – и в нее воткнут погасший фитиль! Мало того, в противоположной башне восемьдесят бочонков зернистого, и к ним тоже пороховая дорожка идет! А это значит, – продолжает он, и пот на его лице выступил вовсе не от жары или подъема по лестнице, – что оставивший сей форт намеревался разнести его по камешкам, и преуспел бы, если бы фитиль не подвел!

При этих словах, как вы понимаете, я позабыл про стрельбу и слушал парня, оцепенев от страха.

– Вы понимаете, к чему я, капитан? Мы сидим на огромной пороховой бочке, и одной искры достаточно, чтобы отправить нас прямиком на тот свет!

В сей век унитарных патронов и снарядов, любезные мои читатели, вам, может статься, не вполне ясен термин «пороховая дорожка». Опытные саперы делали ее следующим образом: протыкали шилом картуз с порохом, после чего быстро тащили картуз, оставляя за собой тонкую, как карандашная линия, полоску пороха, идущую к тому месту, где был заряд, который предстояло взорвать. В случае с фортом Бент оный, как я уяснил, состоял из нескольких тонн отличного пороха. Точно такая же конфетка была оставлена во второй башне – для пущей надежности, надо полагать. У начала дорожки вы ставите фитиль, отмерив достаточно, чтобы к тому времени, как начнется Пятое ноября[86], можно было скрыться за линией горизонта. Дорожку эту трудно заметить даже при свете дня, поскольку это, по сути, тоненькая струйка пыли, да и в башни мы с Грэттеном едва заглянули, и тем более нам в голову не пришло высматривать рассыпанный порох. Но он лежал и ждал малейшей искры – а недружелюбно настроенные индейцы как раз начали метать зажигательные стрелы.

– Что посоветуете? – спросил я.

Он пожал плечами, и между нами разгорелась оживленная дискуссия, результатом которой стала одна из самых чокнутых идей, о которых мне доводилось слышать. Первой моей мыслью было перемахнуть через стену, но принимая во внимание, что штаб-квартира Общества парикмахеров-садистов Верхнего Арканзаса расположилась в непосредственной близости от нас, это было бы неосмотрительно. Поэтому, когда Грэттен предложил подрядить шлюх на аккуратную уборку пороховых дорожек, я имел глупость согласиться. Видно, ирландец перепугался не меньше меня, поскольку успел выстроить шестерых в линию перед северо-западной башней, прежде чем весь самоубийственный идиотизм затеи стал очевиден для меня. Рассыпной порох, штука не менее чреватая, чем холерная бацилла – неосторожного движения ноги достаточно, чтобы запалить его, и – представив, как эти безмозглые создания шаркают там на своих каблуках, я слетел с парапета, как ужаленный хорек.

– Стойте! – заорал я. – Воды! Несите воды! Можно же залить дорожки!

– Без толку – остается целый пороховой магазин, да и той кучи бочонков вполне достаточно, чтобы по воздуху доставить нас в Мексику! – отвечает Грэттен. – У нас воды не хватит все залить.

В этот момент еще одна горящая стрела влетела во двор и впилась, шипя, в дилижанс Сьюзи. Клеония взвизгнула, и девицы, подобрав юбки, кинулись врассыпную. От страха и злости я едва все волосы на голове не выдрал.

– Инвалидов сюда! – скомандовал я. – Ведра с водой! Расставь доходяг по двору с ведрами, а девки пусть образуют цепь от источника! Всех остальных – на парапет. И поскорее, бога ради! И пригляди, чтоб двери в башни были заперты и облиты водой!

Больше сделать ничего было нельзя: инвалидам и девушкам предстояло немедленно заливать любой зажигательный снаряд – мины находились за толстыми стенами, и если только не начнется настоящий пожар, бояться их не стоило. А отразив натиск наших пернатых друзей, мы сможем спокойно разобраться с пороховыми дорожками и бочонками. Пока же стоило вернуться на стену и попытаться вразумить осаждающих.

Последние, впрочем, коснели во грехе и небрежении и организовали решительный штурм западной стены со стороны корраля, но саванеро уже пристрелялись, доказательством чему служили с полдюжины размалеванных тел, оставшихся под стеной. Наши парни обнаружили, что лучшими точками для огня являются башни, с которых можно было анфиладно простреливать сразу две стены. В любом случае мы несколько проредили нападающих, а подкреплений не наблюдалось – всего их оставалось человек пятьдесят, по большей части на северном фасе, где не было настоящих укреплений, только стены спальных комнат с не обнесенными парапетом плоскими крышами. Насколько я мог судить, у нас еще никто не был даже ранен.

И вдруг они снова пошли в атаку, да так лихо, что сам Одиннадцатый гусарский не смог бы лучше. Двигаясь поодиночке или небольшими группами вдоль северной и восточной стен, они в последний миг соединились у северо-восточного угла, где находились окна верхнего этажа и дистанция для нас оказывалась наибольшей. Мы палили со стены как могли, некоторые саванеро даже высовывались из-за укрытия, ибо, ворвись хоть один красный ублюдок внутрь, нам крышка – у нас не хватало людей, чтобы выкуривать их из форта. Индейцы достигли стены и, вставая на спины мустангов, стали подпрыгивать в надежде уцепиться за подоконники. Мы стреляли как могли, но для перезарядки револьверных винтовок Кольта требуется время, и, не дрогни наши друзья, им, полагаю, вполне удалось бы пробраться внутрь. Они с воем отошли, бросив под стеной убитых и умирающих, а в следующий миг тревожные крики со двора заставили нас обратиться к еще более страшной опасности.

Пока мы были заняты на стене, через нее перелетело несколько горящих стрел, живо потушенных инвалидами, развившими во дворе бурную деятельность. Они отдавали друг другу резкие команды и расхаживали по форту, важные, что твой Нельсон на шканцах. Но стрелявшие из корраля лучники ухитрились воткнуть пару зажигательных снарядов в крышу конюшни у западной стены; тростниковая кровля вспыхнула со страшным треском, не хуже муслиновой занавески! Горела она всего несколько минут, но искры, видно, залетели на крышу бильярдной, которая занялась, и инвалиды забили отступление, требуя еще воды.

Отважься в этот миг индейцы на отчаянный приступ, с нами было бы покончено. Но они по-прежнему кружили на расстоянии, улюлюкая, явно предоставляя огню до поры делать работу за них. В итоге мы получили передышку, и я, трясясь от ужаса, принялся отдавать беспорядочные распоряжения. Девушки с ведрами бежали от источника к западной лестнице, но я с первого взгляда сообразил, что крыша бильярдной обречена и что пламя с нее грозит перекинуться на весь западный конец форта, пожирая деревянные балки, к которым лепились стены из сырцового кирпича. Дальше огонь будет распространяться беспрепятственно, пока не достигнет северо-западной башни с тоннами пороха внутри. Взрыв разнесет все вокруг, от детонации сработает и другая мина – хотя нам будет уже без разницы. Мы или разлетимся на атомы и или будем поджариваться среди обгоревших руин.

В такие минуты, когда надежда мертва и негде спрятаться, достойно удивления, насколько ясно начинает работать твой рассудок, и в холодном сиянии непререкаемой логики ты понимаешь, что остается только одно – драпать без оглядки. По счастью, минут за десять до меня эта мысль посетила другого человека, и человеком этим был Грэттен Ньюджент-Хэр, бывший унтер-офицер «Цепочечного» Десятого и американский драгун. В короткий промежуток между организацией бригады с ведрами и атакой индейцев на северо-восточный угол он отослал всех свободных саванеро и погонщиков на стоянку за лавками у южной стены с приказом запрячь мулов в три повозки и пару фургонов.

Когда я летел с северо-западной башни, он встретил меня на лестнице и кивнул, указывая на пожар, охватывающий западную крышу. Жар стоял, как в печке.

– Надо убираться! – закричал он. – У нас минут десять до того, как рванет вон та башня. Если открыть ворота, можно еще выскочить отсюда вместе с фургонами!

– И куда, черт возьми, мы пойдем? – спрашиваю я.

– К реке – до нее от южной стены не больше фарлонга. Если сможем вывести экипажи и пару фургонов, образуем корраль и сможем отбить краснокожих! Или это, или разлетимся на куски!

Может, я и жуткий трус, но укажите мне хотя бы намек на лазейку, и я стану таким же хладнокровным, как любой герой – и если повезет, проскочу через нее первым. Три кареты уже ждали во дворе, а фургоны возницы как раз выводили со стоянки. С западной стороны летели клубы черного дыма, и животные ржали и прядали от испуга. С обеих башен слышались время от времени выстрелы – индейцы явно решили не торопиться. Голос Грэттена был хриплым:

– Женщин в три экипажа с тремя лучшими возницами и по стрелку на каждую карету. Ну и инвалидов с несколькими револьверами. Мы, семь или восемь мужчин, остаемся на юго-восточной башне, прикрывая отход к реке. И если дикари достанут их, нам должно быть стыдно за свое умение стрелять!

– Что дальше?

– Едва они достигнут реки, мы вырываемся наружу на двух фургонах. Индейцы будут ждать, но их всего с полсотни. При везении мы зададим им такую трепку, что они оставят нас в покое!

Вы можете себе представить, что беседа наша прерывалась треском горящего дерева, воплями и кашлем потаскух, с посвистывающими над головой пулями. Под конец приперся очкастый астматик и браво доложил:

– Ждем ваших распоряжений, сэр! Цинциннати не сдается! Дайте нам приказ, и он будет выполнен, ага. Даже ценой жизни!

Я вручил ему револьвер и приказал грузиться в головной экипаж, наряду со Сьюзи, перепуганной, но бодрящейся, и четырьмя проститутками. Грэттен направился к воротам, а возницы тем временем загоняли по своим повозкам остальных шлюх и инвалидов, трамбуя их, как сельдей в бочки. Я бросил быстрый взгляд на западную стену: кузница уже занялась, и языки пламени ползли к мостику, ведущему к северо-западной башне. Бог мой, а вдруг рассыпанный порох взорвется от жара даже раньше, чем до него доберется огонь? Перескакивая через четыре ступеньки, я взлетел на юго-восточную башню.

Осаждающие пока сохраняли дистанцию, держась по большей части с северной стороны форта, и это было к лучшему. Я поглядел на северо-западную башню – там оставались двое саванеро. Я замахал им, приказывая уходить – если какому-нибудь индейцу взбредет в голову лезть через западную стену, объятую пламенем, то на здоровье. Во дворе возницы уже расселись по местам, погонщик с винтовкой высовывался из окна первого экипажа, на крыше второго сидел саванеро, перезаряжая кольт.

В этом адском шуме я не услышал звука открывающихся ворот – передовой кучер гикнул, щелкнул кнутом – и мы, держа винтовки наготове, кинулись к парапету. На наших глазах первая повозка вылетела наружу и покатилась к реке. Громкий крик изумления вырвался у индейцев, растерявшихся при этой неожиданной вылазке. За первой последовала вторая, и мы открыли беглый огонь, стараясь прикрыть наших как можно лучше. Главные силы преследователей двигались мимо надвратной стены, и мы буквально расстреливали их. Первый бешеный натиск стоил осаждающим по меньшей мере дюжины всадников; три экипажа спускались к реке, а краснокожие вопили от ярости, описывая круги и не решаясь приблизиться к ним, не попав под наши пули.

Первая повозка достигла реки и покатилась среди тополей. Следующая за ней подпрыгнула вдруг на кочке и потеряла колесо в тот самый миг, когда до цели оставалось шагов двадцать. Похоже, вознице удалось перерезать постромки, так как мулы побежали прочь, да и ни одного индейца поблизости не оказалось, благодаря нашей стрельбе и винтовке в первой карете девушки с охраной беспрепятственно выбрались наружу и достигли деревьев. Третий экипаж с саванеро, изображающим Дедвуд Дика[87], на крыше, остановился рядом с первым, и с нашего бастиона раздался торжествующий клич. Грэттен, сбежав на двор, закричал нам, и парни буквально скатились по лестнице, спеша к фургонам. Я окинул взглядом окрестности: индейцы сгрудились у восточной стены, мельтеша ярдах в двухстах от ворот; с южной стороны, между фортом и повозками у реки, не видно было ни единого дикаря.

– Идем! – орет Грэттен; он и парни уже занимали места в фургонах, готовясь к прорыву.

– Поезжайте! – ответствует ему бравый Флэши. – Я вас прикрою!

Ирландец удивился, но колебался не долее секунды – запрыгнул на козлы рядом с кучером, и фургон влетел в проем ворот.

Вы, должно быть, тоже удивились. Вам ли не знать, что вовсе не в моем стиле оставаться последним бойцом осажденного гарнизона, и это так. Но если у меня есть возможность слинять с поля боя, я предпочитаю делать это сам по себе, а за последние пять минут мне стало ясно, что Флэши совсем не по пути с этими чокнутыми фургонами. Глаза подсказывали, что по меньшей мере сорок индейцев поджидают их и не дадут во второй раз застать себя врасплох. Прежде чем фургоны успеют достичь реки, тянущие их мулы явно превратятся в решето, и тогда пассажирам придется искать правду в ногах, и каждый сам за себя. Каков шанс любого человека в фургоне добраться до реки? Пятьдесят на пятьдесят – маловато, когда существует более безопасный путь.

Очевидно было одно – пока кутерьма и веселье разворачиваются к югу и востоку от форта, на северной стороне не осталось ни одного воина. А еще за время нашей обороны стен я подметил одну любопытную вещь: когда падал подстреленный индеец, его мустанг, как правило, оставался рядом с телом. Ну, ничего диковинного в этом нет, любой кавалерист знает: при Балаклаве, под градом русской картечи, мне в память запала картина, как по крайней мере несколько скакунов останавливались, тыча мордами в своих упавших всадников. Эти же краснокожие со своими конями были ближе, чем любовники. После атаки на северо-восточный угол у стен остались стоять три или четыре мустанга. Понурив голову, они растерянно топтались рядом с телами убитых индейцев, и я не сомневался, что лошади и до сих пор там. Я могу вылезти через окно на северной стороне, вскочить в седло и, обогнув форт, добраться до экипажей у реки с запада, пока Грэттен с парнями будет отвлекать индейцев на востоке, собирая на себя все стрелы.

Я бросил последний взгляд, чтобы убедиться, не горит ли еще северо-восточная башня, и когда второй фургон под вой индейцев вылетел из ворот, пробежал по восточному парапету до последней из комнат верхнего яруса северной стены. Подбежав к окну, я осторожно выглянул: в поле зрения ни души, а внизу, у груды красных тел, стоят два индейских мустанга! «Всегда же тебе везет, старина Флэши», – думаю я, собираясь забраться на подоконник. И тут комната затряслась, как спичечный коробок в руках великана, от жуткого грохота заложило уши, и вот я лечу, лечу, лечу сквозь густой смрад или пыль и грохаюсь оземь с такой силой, что перехватывает дух, а левую лодыжку пронизывает острая боль.

Думаю, именно боль не дала мне потерять сознание. В воздухе кружилось облако пыли; пытаясь подняться на четвереньки, я закашлялся. Несколько секунд голова кружилась так, что я ничего не видел, но потом в глаза хлынул свет из открытой двери. К ней я и пополз. Было понятно, что я оказался на полу комнаты нижнего этажа – потолок обрушился, вокруг разломанные брусья и доски. Добравшись до двери, я выполз наружу.

Западная часть форта превратилась в ад. Я понимал, что произошел взрыв порохового склада, разрушивший большую часть северо-западного угла, но комнаты северной стороны тоже горели, и крытая тростником анфилада двора также занялась пламенем. Надвратная стена уцелела, но на дальнем ее конце в башне хранилось еще восемьдесят бочонков пороха, и, с учетом рассыпающих искры обломков, взрыва можно было ожидать в любую секунду. Я бросился бежать, но тут же упал, ступив на больную ногу, и на карачках пополз, кашляя, поминая черта и, разумеется, вознося молитвы, через полосу густого дыма. Треск горящего дерева слышался, казалось, отовсюду, но не далее как в двадцати шагах чернел распахнутый зев ворот, и мне нужно было только добраться до него прежде, нежели рванет вторая мина или сознание покинет меня.

В тот день я кое-чему научился: если у тебя сломана или вывихнута нога, а передвигаться надо быстро, то не ползи, а катись. При каждом обороте нога будет напоминать о себе, особенно если путь усеян тлеющими обломками, но при удаче ты достигнешь цели. Не знаю, сколько это заняло времени – может быть, всего минуту, хотя мне она показалась вечностью. Я стонал от боли и кричал от страха. Одежда на мне тлела, но я хотя бы мог видеть слезящимися глазами прерию, расстилавшуюся за воротами. Наполовину встав, я буквально прогарцевал под аркой; помню массивные железные петли, за которые цеплялся, подтягивая свое тело на руках, потом снова стало можно катиться. Даже выбравшись за ворота, я, в пыли с головы до ног, продолжал стремиться вперед, в горячей надежде убраться подальше от этого ужаса.

Быть может, сознание несколько раз покидало меня – не знаю. Мне показалось, что я слышал грохот, раздавшийся за спиной, но не обратил на него внимания. Вгрызаясь ногтями в землю, я полз и полз до тех пор, пока не обессилел. Склонив голову набок, я вдруг заметил ноги лошади, и едва успел подумать: «О, Иисусе, это же индейцы!», как чья-то ладонь опустилась мне на плечо, перевернув на спину, и взору моему предстало чудовищно бородатое лицо, выглядывающее из под меховой шапки. Ослабевшей рукой я ощутил отделанную бахромой замшевую куртку, лоснившуюся от долгой носки, а потом борода разошлась в широкой, до ушей, ухмылке.

– Так, и што тут за дела, приятель? – раздался голос. – Ну и здорово же тебя угораздило! Немного подливки – и твой окорок вполне сгодился бы на ужин!

VIII

Вот любопытный факт, которым я не раз щеголял, обедая в американских клубах: я оказался последним человеком из форта Бент. Его так никогда и не отстроили заново. Когда несколько лет спустя мне довелось снова побывать там, он так и лежал в развалинах, среди которых рыскали койоты. Но главный курьез заключается в другом: по треклятому закону подлости я мог стать последним человеком, покинувшим Бент в целости и сохранности, не окажись настолько озабочен спасением собственной шкуры. В этом кроется мораль, полагаю, да только я никогда ей не следовал.

А дело обстояло так. Как раз в тот миг, когда выехал второй фургон и индейцы готовились устроить ему теплую встречу, на тропе появилась группа не кого-нибудь, а горных охотников. Их привлекли дым и звуки битвы. Эти парни церемоний разводить не привыкли – мигом оценив ситуацию, они двинулись в атаку не хуже Тяжелой бригады, и так как трапперов было десятка четыре, индейцы живо взяли ноги в руки, оставив на траве изрядное количество трупов. Так что парни в фургонах, отправлявшиеся, как я полагал, на верную смерть или в плен, преспокойно достигли места назначения, в то время как бедный старина Флэши едва не поджарился, хорошо хоть совсем копыта не отбросил.

Но имелись тут и свои хорошие стороны. В качестве единственного серьезно раненного с нашей стороны – удивительная вещь, но из всех бывших в форте только один саванеро получил стрелу в ногу, да Клаудия сломала кисть во время крушения второго экипажа – я оказался в центре внимания. Сьюзи, державшаяся весь бой с мужеством Грейс Дарлинг[88], при виде моего обугленного туловища зарыдала в голос; инвалиды суетились вокруг с горячими припарками, пилюлями и советами, которые наверняка свели бы меня в могилу, если бы охотники вежливо не послали их куда подальше. Они забинтовали вывихнутую лодыжку и смазали раны весьма целебной смесью из растений и медвежьего жира.

Но примечательнее всего, однако, было поведение Клеонии. Когда меня, еще слегка дымящегося, принесли к экипажам, у нее началась истерика. Ее даже пришлось держать, чтобы она не кинулась на меня. Я не предполагал, что чертовка так привязана ко мне – это вовсе не походило на прежнюю хладнокровную Клеонию, – и я слегка оторопел. Сьюзи была настолько расстроена, что, похоже, не заметила знаков внимания, оказанных «массе» его служанкой, и слава богу. Кстати сказать, ожоги оказались пустяковыми, зато из-за лодыжки мне недели две пришлось провести в кровати, как раз до нашего отправления в дальнейший путь.

Среди горных охотников находился некий Фицпатрик[89], слывший в тех краях большим человеком, и по его совету мы дождались прибытия с востока каравана, к которому он со своими людьми присоединился по дороге на Санта-Фе. Судя по слухам, к югу нас ожидали всевозможные загвоздки с индейцами, но с караваном из сотни фургонов нам можно было чувствовать себя спокойно. От Фицпатрика мы узнали, что встретившееся нам на пути в Бент большое сборище индейцев принадлежало к народу команчей. Племя славилось как непримиримой враждой с шайенами, так и познаниями в медицине: но вот намеревалось ли оно свести счеты со своими ослабленными врагами или заняться исследованием эпидемии холеры, так и осталось тайной за семью печатями. Осадившие нас в Бенте парни оказались сбродной шайкой из ютов (ненавидевших всех) и псами-воинами[90] каойва (почитавшихся мирными, но не устоявшими перед соблазном пограбить наш маленький караван). Но с этого времени, каждый раз как заговаривали про индейцев, слышалось новое и грозное название: «апачи». Само слово звучало зловеще, и, слыша его, горные охотники мрачно покачивали головами.

Что до меня, так я этими краснокожими был сыт по горло, но, по словам Фицпатрика, мы отделались на редкость удачно. Сумасшедшая гонка до Бента стоила нам трех погонщиков и двух фургонов, зато во время разрушения самого форта мы лишились только ничтожной части имущества. От взрыва обрушилась южная стена, открыв доступ к каретному парку, и охотники с саванеро воспользовались переменой ветра, чтобы вывести оставшиеся наши четыре фургона. Так что, к облегчению Сьюзи, наши пожитки остались при нас, если не считать того фургона с кларетом и еще одного, с провизией.

Зато Бент представлял собой печальное зрелище. Взрыв стер с лица земли третью часть его, огонь пожрал остальное, включая юго-западную башню с пороховыми бочонками, которые, как ни странно, не взорвались – просто полыхали, как гигантская римская свеча. Рассказывали, что огонь видели даже солдаты из форта Манн, а это за сто пятьдесят миль от Бента. Горные охотники были крайне опечалены случившимся – для них это было равнозначно тому, чем могло бы стать для нас разрушение собора Святого Павла или Тауэра, а может, и того прискорбнее.[91] Помню, как трое из них толковали друг с другом на закате, пристроившись у фургона, как раз в ночь перед началом пути на Санта-Фе. Они покуривали трубки, глядя на руины, залитые багровым светом умирающего дня.

– Помню, как впервой увидал Бент. Мы с ребятами с Грин-ривер пришли из Сауз-Парк лет пятнадцать тому. Я глазам своим не поверил – мне все казалось, щас выйдет великан и заревет: «Фи-фай-фо!» Даже представить не мог, что его разрушат.

– Тоскливо нам будет без Большого Приюта.

– Тоскливо? Что ты мелешь, осел? Кто ж тоскует по месту? Тосковать по народу надо.

Последовала долгая пауза.

– Может, оно и так. Но кто ж не знал, что если тебе надоело добывать бобра на Паудере или торчать в деревне черноногих или тетонов, стоит только захотеть – и ты придешь к этим воротам, увидишь, как Сент-Врен с Максвеллом смеются на веранде, покуривая свои сигары, и как Маленький Белый Человек собственной персоной сидит у себя на складе, пересчитывая шкурки, словно скряга. Или как старина Билл лается с кузнецом.

– Или отведать тыквенного пирожка, приготовленного Черной Сью, а?

– Это точно. Эти парни могли бизона целиком заглотить, с хвостом и рогами, но все равно оставляли местечко для ее пирога.

– Вот я про то и твержу: не в месте дело, а в народе. Ну и в пироге, может статься. Но вообще-то, народ и сейчас здесь, правда ведь?

– Ясное дело. Вот только никогда им уже не прийти в Бент, потому как его нету больше. И они, наверно… уже не будут такими, как раньше, без Бента-то?

– Еще как будут, дурень! Какими были, такими и останутся, до самой могилы. Куда ж еще дальше?

– Может, и остались, – продолжал упираться Платон из прерий, – кабы Большой Приют стоял где был. Но теперь его нет, и скоро никто и не вспомнит о нем. Многие помнят сейчас старые местечки на Грин или Бигхорне, где прежде останавливались по пути на Санти-Фи?

– Ну, я-то помню! И что в них такого?

– Ничего, окромя того, что их больше нет. И наши старожилы скучают по ним. Вот я про что.

– Ты бы еще по старым ценам на бобра заскучал!

– А почему бы и нет? С тридцать шестого так и падают.

Все засмеялись.

– Я скучаю по всему, что переменилось. Похоже, скоро и пятидесяти миль не пройдешь, чтоб не наткнуться на какого-нибудь путешественника или эмигранта. Но отчего у меня по-настоящему щемит вот тут, – он постучал себя по груди, – так это от того, что Большого Приюта нет больше. Ни места, ни народа. Он ведь был для нас, ну… как дом, ей-богу.

– Дом, тоже мне! Твой дом был в Кентукки, пока ты не подхватился и не подался в бега! С тех пор дом твой там, где найдется добрая скво да жаркий огонь в очаге!

– Вот о том-то я и талдычил, затевая разговор про Бент! – заявляет спорщик. – К тому и клонил! Вот почему мне так грустно видеть тут все в разрухе!

– Ну и мне тоже. Но послушать тебя, так лучше бы Большой Приют никогда и не строили вообще.

– Ага! Разве не видишь? Ну, когда нечего помнить, то и забывать тоже нечего!

Когда наш усиленный караван отправился из Тимпа к далеких горам, трава уже начала жухнуть. Жаль только, что наши инвалиды, досыта вкусив целебных свойств природы Дикого Запада, повернули от Бента обратно. И зря – во всем мире не найти воздуха более живительного, чем в Нью-Мексико. Мы ехали через прерию, усыпанную цветами, и так мило было лежать в дилижансе и наблюдать, как девушки со смехом порхают среди них, будто муслиновые бабочки, и набирают целые охапки, наполняющие экипаж благоуханием. Даже когда мы начали взбираться на скалистые, поросшие лесом горы на пути к проходу Ратон, и продвижение замедлилось, местность, с ее извилистыми зелеными долинами, оставалась живописной. Сейчас там, наверное, идет отличная дорога, но в наше время это была только едва различимая колея, а пару раз фургоны приходилось с трудом перетаскивать через каменные россыпи.

Потом вплоть до самого подножия гор Сангре-де-Кристо опять пошла прерия, и поскольку до недавних пор это была мексиканская территория, в небольших поселениях нам чаще встречались оливковые, нежели белые, лица, а неотделимая от даго[92] общая атмосфера немытой неги стала превалировать на сцене. От тропы начали уходить ответвления, и встречи с другими караванами сделались привычными. У Фургонного Кургана, в обширной, поросшей травой седловине, в окружении деревьев, мы обнаружили более трехсот экипажей, часть из которых прибыла по Симарронской тропе, доставив среди прочих исхудавшего, со впалыми щеками, но лаконичного как всегда, Вуттона. Через неделю после нашего отбытия он заставил себя забраться в седло и поехать следом, но дружественные индейцы сбили его с толку, сообщив, что весь наш караван в надежде срезать дорогу переправился через реку. Дядя Дик поспешил далее, чтобы совершить ужасное открытие: наши дезертиры, как и следовало ожидать, сбились с пути и после отчаянной свары между собой разделились на две части. Вуттон нашел одну из них и благополучно довел людей, едва не погибших от голода, до реки Канейдиан. Другой партии, включавшей Скейта и большинство «питтсбургских пиратов», повезло меньше.

– Апачи подкараулили их на Симарроне, – прокомментировал Вуттон. – Охотники на бизонов видели их: фургоны все сожжены, люди перебиты.

Происшествие позволяло живо представить, что ждет нас за горами, но потребовались бы, наверное, все индейцы Америки, чтобы остановить тот поток повозок и иммигрантов, что собрался под Фургонным Курганом. Процессия казалась бесконечной, а у Лас-Вегаса[93] в нее влились караваны, все лето пробиравшиеся по южным прериям из форта Смит. По мере того как мы катились по равнине, поросшей кустарником, деревьями и карликовыми кедрами, торчащими из жирной красной земли, настроение царило приподнятое, а одним прекрасным вечером поднялись всеобщий крик и ликование – на горизонте обрисовались конические вершины. «Санти-Фи! Санти-Фи!» – прокатилось вдоль всей линии. И в самом деле, миновав поросшие кустарником высокие конусы холмов, мы оказались на краю обширной равнины, у границы которой притулился небольшой городок – самый первый в западной Америке, построенный еще конкистадорами, спаси Господь их души. В мире немало городов крупнее, красивее и богаче, но вряд ли среди них нашелся бы такой, которому эти измученные люди обрадовались бы сильнее.

По совету Вуттона мы встали лагерем рядом с военным фортом, на склоне, расположенном к северу от города. В тот вечер мы со Сьюзи решили хорошенько прогуляться по месту, ибо здесь нас ждала длительная остановка перед последним броском к побережью.

Это напоминало Калькутту в ярмарочную неделю. Городишко сам по себе был крохотным и состоял из нескольких домов необожженного кирпича да пары приличных зданий с внутренним двориком. Все они теснились вокруг прекрасной площади-плазы, на которой располагались губернаторский дворец – длинное низкое здание с колоннами, – резиденция епископа и дюжина магазинов и посадас[94]. Но чтобы добраться до них, вам пришлось бы продраться сквозь настоящие дебри из фургонов, лачуг и хижин, и проходы между ними, равно как улицы самого города, буквально кишели людьми. Нам сказали, что число коренных жителей города не превышало тысячи человек, но тогда, на исходе сорок девятого, население Санта-Фе выросло раз в десять. По большей части это были эмигранты, которые по той или иной причине вынуждены были задержаться в городе, зачастую даже не имея понятия, как им удастся из него выбраться.

Стоит признать, вряд ли у них что-нибудь вышло. Это были люди, которые, сидя у себя дома на востоке, заглотили золотую наживку, подкинутую ребятами, делавшими состояния на доставке эмигрантов на запад. В результате получалось, что путешествие гораздо затратнее и продолжительнее, чем казалось изначально – «знатоки» из форта Смит говорили про пятьсот миль до Санта-Фе, а выходили все восемьсот – и переселенцы оставались у разбитого корыта, исчерпав запасы наличности, провизии и удачи. Жалкие остатки средств быстро исчезали, поглощенные совершенно безумными ценами: мука – доллар за десять фунтов, сахар – двадцать пять центов за фунт, зерно – два с половиной доллара за бушель, вязанка дров – двадцать пять центов. Даже за охапку сена местные торгаши просили двадцать центов – на мили вокруг нельзя было сыскать ни клочка травы, а шесть тысяч голов скота нужно было чем-то кормить.

В итоге бедные эмигранты нищали настолько, что вынуждены были за еду и кров продавать все свое имущество. При этом переселенец, заплативший за фургон двести долларов, считал себя везунчиком, сбыв его за полсотни, лошадей с волами отказывались брать даже даром, а домашние пожитки и инструменты для золотодобычи уходили за жалкие центы. Многие оставались попросту без гроша и не могли ни ехать дальше, ни вернуться – теперь им было ясно, что до Калифорнии добираться еще по меньшей мере шесть месяцев и что пути туда, которых толком никто не знал, проходят через ужасную пустыню, кишащую краснокожими, и что сопровождения военных никто не обеспечит.

Эту тревожную новость мы услышали из уст юного драгунского офицера по имени Харрисон, с которым обедали в лучшем из ресторанов плазы: из-за наплыва посетителей нам пришлось ютиться вшестером за крохотным столиком, да еще при этом сунуть jefe[95] хорошую взятку.

– Сомневаюсь, что хоть каждый десятый из этих бедолаг увидит когда-нибудь Калифорнию, – заявляет лейтенант. – Будь даже у них деньги, надежные проводники и хорошая охрана, и то пришлось бы не сладко, а так…

Он пожал плечами и порекомендовал отведать вина из Эль-Пасо (оказавшегося превосходным) и фрикасе из сочной мякоти бизоньего горба с острым перцем, называвшимся «чили-колорадо» (тоже штука что надо, если только желудок у вас обит изнутри медью. Доведись мне отведать этого блюда в Бенте, я поручиться готов, что разнес бы тот форт без всякого пороха). Я поинтересовался, почему военные не организуют эскорт, когда в городе полно солдат, и офицер рассмеялся.

– Как понимаю, к югу от Ратона вам вряд ли довелось встретить хотя бы одного индейца? Это потому, что тропа очень оживленная. Тут, в Санта-Фе, вы живете в вооруженном лагере, со всех сторон окруженном врагами: с востока команчи и кайова, с севера – юты, с запада – навахо, а с юга – и эти хуже всех – апачи. Мы не можем выделить ни одного штыка для сопровождения караванов просто потому, что едва справляемся с задачей удерживать этих скотов в узде, не давая им разорять селения по Дель-Норте и проводя карательные рейды – когда нам удается выследить краснокожих. Вчера я вернулся из Галинас, где мы потеряли двоих в стычке с черноногими, а через три часа мне уже снова отправляться в путь с полусотней кавалеристов – пришла весть, что большая банда мескалеро пожаловала вверх по Пекосу. Нет, сэр, у нас нет времени на эскорты.

– Так-так! – восклицает Сьюзи. – Хорошенькое дельце, нечего сказать! И чем только… чем заняты власти, хотела бы я знать?

Харрисон покачал головой.

– Если под властями вы подразумеваете губернатора, полковника Вашингтона, то извольте – он вернулся в город только вчера, проведя пять недель в погоне за навахами.[96] Полковник вел отряд из четырехсот пехотинцев и артиллерийской батареи. Вот чем занимаются власти в этих местах.

Хорошенькое дельце, как верно заметила Сьюзи.

– Тем не менее некоторым караванам все-таки удастся достичь Калифорнии, не так ли? – спрашиваю я.

– О, разумеется. Это должны быть большие, хорошо вооруженные и организованные караваны. Да, этим летом народ пёр по Дель-Норте тысячами; люди переплывали через Рио-Гранде на плотах и плоскодонках, и шли на запад по маршруту, который оказывался ближе. И доходили до места, не сомневаюсь. Беда в том, что ситуация с индейцами становится все хуже, и я бы никому не советовал идти в Калифорнию, кроме как двумя дорогами. Первая – это тропа Керни, идущая вниз по Сокорро и далее на запад, но… – тут он посмотрел на Сьюзи. – Это дорога для мужчин, вы уж простите мои слова, мэм. Вторая ведет по долине Дель-Норте к Сокорро и Донья-Ане и далее на запад к Хила и Сан-Диего. Это долгий, трудный путь, и я ни за какие коврижки не согласился ступить на него ногой. Но если у вас достаточно провизии для пустыни и оружия для индейцев, и вы не боитесь жары и пыли, идите по нему.

Сьюзи задумчиво поинтересовалась, нельзя ли все-таки организовать эскорт из солдат, и Харрисон терпеливо улыбнулся.

– В прошлом месяце один эскорт организовали – для нового коллектора[97] Cан-Франциско, но и ему пришлось подождать. Так что сожалею, миссис Комбер, у нас не хватает солдат.

Правда, как очевидно, крылась в том, что, захватив обширные мексиканские территории, янки сцапали кусок, который не могли прожевать, и, как все правительства, попытались решать проблему самым дешевым из путей. Вот почему у сидевшего за столом парня на лице появились морщины, которых при другом раскладе ему пришлось ждать бы еще лет двадцать, а марочное «Эль-Пасо» он хлестал, как воду, без всякого видимого результата. Американская оккупация не только не усмирила страну, но даже обострила ситуацию, особенно когда потоки иммигрантов всполошили индейцев, и без того не отличавшихся спокойствием. Все века испанского и мексиканского правления краснокожие терроризировали эти земли, убивали и грабили сколько душе угодно, требовали выкуп, жестоко пытали пленников, уводили пеонов в рабство, а их жен делали наложницами, нарушали договоры когда заблагорассудится.

И даго не в силах были остановить их: пробовали подавить силой – не вышло; стали откупаться – тоже без толку. Некоторые из мексиканских чиновников спелись с индейцами, поощряя их рейды, и правительство Мексики закрывало глаза на жестокости, которые не способно было предотвратить. Война с Америкой усугубила положение дел – чувствуя безнаказанность, поскольку янки не могли или не хотели выделить достаточного количества войск, индейцы распоясались вконец. На деле именно они заправляли в Нью-Мексико, за исключением узкой полоски земли по Дель-Норте, да и ту систематически грабили.[98] По словам Харрисона, от всего этого в нем уже пробудилось сочувствие к старому мексиканскому «proyecto de guerra».

– Это что такое? – спрашиваю я. – План войны?

– Это у них этакое вежливое название для охоты за скальпами. В тридцатые годы мексиканцев из Чиуауа прижало настолько, что они стали платить за скальпы апачей: сто долларов за воина, пятьдесят – за женщин и… – лейтенант скривился, – двадцать пять за детей. Боюсь, у них не оказалось недостатка в выродках, сгорающих от желания заполучить кровавые деньги. Прискорбно говорить, но хуже всех выказал себя наш с вами соотечественник – некий мерзавец по фамилии Джонсон, который вырезал одно из немногих миролюбивых апачских племен и продал скальпы мексиканцам. Поговаривают, что именно из-за этой бойни апачи перестали смотреть на белых людей как на союзников в борьбе с Мексикой и превратились в наших смертельных врагов. Я лично в этом сомневаюсь: на мой взгляд, апачи – самые злобные и бесчеловечные создания на Земле, и если их враждебность к американцам носит недавний характер, так только потому, что познакомились мы с ними не далее как поколение назад. Они весь род людской ненавидят. Но как бы то ни было, охота за скальпами привлекла сюда самых отъявленных головорезов со всей страны, которые тут так и остались – пробавляются грабежом и убийствами, здесь и в Мексике, что вовсе не облегчает нашу работу. Нет-нет, я не то чтобы за возрождение «пройекто» в рамках американского закона[99]… но стоит мне вспомнить про ужасы, которые творят эти краснокожие твари…

Офицер говорил, поджав губы и глядя на дно бокала – так говорить могут только молодые парни, оседлавшие любимого конька. Потом он вдруг смущенно замолчал, вспыхнул и стал извиняться перед Сьюзи за резкие выражения.

– Что вы, должно быть, обо мне подумали? – пролепетал он. – Непростительно… прошу извинить… грасиос… Который уже час?

Каким он еще был мальчишкой! Договорив, он склонился над ее рукой, после чего стал деликатно обсуждать со мной счет.

– Вы так любезны, сэр, – говорит, и меня так и обдало Вест-Пойнтом. – По своем возвращении буду иметь честь настаивать отплатить вам за ваше безмерное гостеприимство. Сэр… Миссис Комбер…

«Если вернешься», – подумал я. Сколько таких вот отважных юнцов видел я на афганской границе и не сомневался, что апачи-мескалеро, или как там их еще звать, вряд ли уступят своим собратьям-афридиям в искусстве приготовления на медленном огне молоденьких субалтернов.

– Ну разве не милый мальчик? – спрашивает Сьюзи, глядя ему вслед с простодушным вожделением. – Честное слово, иногда мне так хотелось бы начать все сызнова. Я бы такого красавчика ни за что не упустила.

Ха, ничего себе разговорчики перед лицом богоданного супруга! Похоже, мастер Харрисон не один перебрал сегодня «Эль-Пасо».

– Давай-ка взглянем на город, – продолжает она.

И мы совершили тур по шумным, щедро припудренным пылью улицам, восхищаясь роскошным нью-мексиканским закатом и живописной толпой на плазе. Во всех посадах и прочих увеселительных заведениях жизнь, казалось, била ключом, они были до краев заполнены искателями удовольствий, и если хватало свидетельств тому, что большинство иммигрантов едва сводят концы с концами в своих фургонах и лачугах, было также ясно, что в Санта-Фе найдется немало тех, кому деньги попросту жгут карман. Такого я даже в Новом Орлеане не видел: выпивка лилась рекой, музыка и смех звучали повсюду, а золота, серебра и украшений было столько, что хоть монетный двор открывай. Мода тут царила роскошная, на испанский лад: стройные кабальеро в расшитых рубашках и ярких мангас[100], шикарных панталонах-кальсонеро с разрезами от бедра до лодыжки и с серебряными пуговицами; в зубах пуро[101], с богатым сомбреро, висящим за спиной на шнурке. Они щеголяли по улицам или прохлаждались по углам, болтая с какой-нибудь разодетой красоткой из побланас[102] и провожая глазами стройных сеньорит из благородного общества, стучавших высокими испанскими каблучками и сиявших в свете фонарей шелками самых причудливых расцветок. Клянусь Юпитером, это было местечко для томных очей, блестящих волос, бархатной кожи и нежных духов, для обтянутых шелком ног, элегантных вееров и отделанных бахромой ребосо[103].Не было ни одного парня в замшевой куртке, торговца-янки или вакеро, с песнями и смехом шляющегося между посадами и мюзик-холлом, в чьей мозолистой руке не покоилась бы нежная ручка, а к плечу не прижималась смазливая смуглая мордашка.

Здесь было немало как представителей лучших американских классов – местных ранчеро и торговцев, так и горных охотников, трапперов, старателей с приисков в Альбукерке – все гуляли напропалую, словно ждали завтра наступления Судного дня. Шумные, навязчивые крестьяне и крестьянки торговали вразнос индейскими безделушками или бранились между собой у освещенных витрин. Юные переселенцы, у которых еще остались кое-какие наличные, спешили спустить их на удовольствия, в тени вдоль стен сидели нищие и прокаженные. Еще там были индейцы: не те мерзкие Indios manzos[104], а высокие молчаливые люди, закутанные в одеяла и серапе – наши соратники по борьбе с дикими воинами, которых мы видели в прериях. Они шествовали сквозь кишащую толпу, храня невозмутимые лица и не роняя ни единого слова.

Мы посмотрели на фанданго – один из знаменитых танцев. Представление проходило в sala, или зале для танцев, расположенном на плазе. Зал представлял собой просторный холл, пустой, как манеж для верховой езды, со скамьями по стенам: на одной стороне для мужчин, на другой – для женщин, и помостом для музыкантов – разношерстной шайки ухмыляющихся латиносов, вовсю наяривающих на мандолинах, гитарах, барабанах и тамбуринах. Тут царил по преимуществу тот разбитной, веселый испанский дух, который мне по нраву – сам я не танцор, но люблю посмотреть на профессионалов за работой, особенно на профессионалок. А вид этих смеющихся, сверкающих очами побланас в ярких жакетах в горошек и коротких юбочках, подлетающих вверх, стоило танцовщицым пристукнуть ножкой по полу, никого не оставил бы равнодушным. Грациозные, словно чайки, девушки кружились со своими партнерами – элегантными, остролицыми даго в мангас. Зрители – краснорожие детины, насквозь пропитанные таосским виски и вином, бородатые старатели в мятых шляпах и алых рубахах и здоровенные неуклюжие охотники вопили и улюлюкали, как индейцы. О качестве публики – или количестве выпитого – говорит факт, что пока на одном конце холла гремела латинская сарабанда, на другом – к всеобщему удовольствию – буйные трапперы во всю отплясывали вирджинскую кадриль. Но даже самые пьяные расступились, когда на танец вышел толстый коротышка в перехваченной кушаком рубахе с объемными, словно колокола, рукавами, ведя под ручку высоченную деваху с бешеными глазами, одетую в красную шелковую мангу и юбку с оборками. Эта пара не была самой привлекательной в зале – усы у нее лишь самую малость уступали моим, – но вот она щелкнула кастаньетами и поплыла величаво, как галеон, коротышка же, с которого пот лился ведрами, хлопал в ладоши, крутился и вертелся вокруг нее. Ритм нарастал, и все вокруг стали бить в ладоши и кричать: «Viva! Vaya! Olé![105] Задай-ка жару, маленький латинос! Ура, bella Manola! Bueno!»[106]. Танцоры бок о бок двигались от одного конца длинного зала к другому, держась прямо и перемещаясь не быстрее улитки, хотя каблуки их стучали по полу с такой скоростью, что глаз не успевал следить за мельканьем ног, и когда они, широко взмахнув руками и, оглушительно притопнув, закончили, крыша холла буквально взлетела на воздух. Пара, тяжело отдуваясь, раскланялась, и под гром аплодисментов в них полетели золотые и серебряные монеты, и даже драгоценности. Я видел, как одна красотка сняла свои серьги и метнула их на сцену с криком «Brava!»[107], а бывший с ней крепко сбитый ранчеро кинул свою бриллиантовую булавку.

– Ну ладно, – говорит Сьюзи, хлопнув меня по руке. – Пойдем поглядим, что у них тут еще интересного.

И мы отправились в один из многочисленных игорных домов Плазы, где понтеры толпились вокруг столов, заваленных дублонами, песо и долларами, пробуя свою удачу в фараон, двадцать одно и все остальные известные забавы для простаков. Я и так уже пришел к выводу, что Санта-Фе представляет собой весьма странное, экстравагантное сообщество, но все равно был удивлен размером сумм, переходивших из рук в руки тем вечером. Игроки Санта-Фе, будь это пьяные торговцы, разодетые в пух и прах мексиканцы, отчаявшиеся переселенцы, хладнокровные щеголи с пистолетами за поясом или даже пара священников с тонзурами – последние явно обладали бездонной мошной и каждый раз осеняли себя крестом перед тем, как бросить кости – явно не страдали от жадности. К тому же их искусно поощряли крупье, по большей части мексиканские красотки в жакетах с низким вырезом. Сгребая ставки, они предусмотрительно склонялись пониже, чтобы сдобрить несчастным горечь утраты. Предводительствовала ими знаменитая донья Тулес – греческая богиня с длинными черными волосами и роскошными плечами. Покуривая сигаретку, она расхаживала между столов, а шлейф воздыхателей волочился за ней следом.

– Дешевый балаган, – фыркает Сьюзи. – Как и те пляски с топаньем. Выходит, остается только одно развлечение, не так ли?

И мы, к вящему моему удивлению, направили стопы к лучшему борделю города.

– Ты хочешь, чтобы я туда зашел? – я вытаращился на нее. – Как, и ты тоже? Да меня выставят – со своей закуской запрещено!

Сьюзи посоветовала не молоть чушь и втащила меня внутрь. Местечко оказалось довольно паршивым; зачуханная мадам подозрительно поглядела на Сьюзи, но постучала, вызывая своих девок. Ну и плачевное это было зрелище!

– Так-так, – протянула Сьюзи. – Нет, дорогая, спасибо, джентльмен не останется – он священник, путешествующий по миру с познавательными целями.

Мы сели в экипаж и покатили обратно в лагерь.

– Значит, решено! – говорит вдруг Сьюзи. – Пусть оставляют себе Сакраменто – хотя бы до поры. О, в этом городе гуляет столько денег и нравы такие веселые, каких я и в Калифорнии не надеялась сыскать. И не знаю, как ты, но я уже сыта по горло фургонами, индейцами и ездой! Я говорила про миллион? Да с нашими-то девочками и нашим стилем мы им покажем – все дерево обтрясем. Полагаю, нам стоит задержаться здесь на некоторое время, – продолжает она, к моему разочарованию. Сьюзи похлопала меня по колену пухлой ладошкой и откинулась на сиденье. – Полагаю, нам понравится Санта-Фе, милый.

IX

Спорить смысла не было, я и не стал. Прежде всего, меня не прельщало ринуться навстречу чему-то подобному, что мы уже пережили в прериях, и перспектива небольшого отдыха в Санта-Фе была мне по вкусу. С другой стороны, я не хотел задерживаться в Штатах и был намерен ускользнуть из нежных объятий Сьюзи, как только представится малейшая возможность. Главной бедой были деньги – как большинство моих женщин (включая бесценную Элспет, вынужден признать), Сьюзи вовсе не горела желанием дать мне свободный доступ к своей мошне. Ох уж этот «богатый пол», знаете ли! Оставалось ждать своего часа и делать вид, что меня очень заботит устройство нашего борделя.

Сьюзи присмотрела хорошее местечко совсем рядом с Плазой – аккуратный одноэтажный дом с достаточным количеством комнат и изрядных размеров двориком, закольцованным высокими кирпичными стенами. Принадлежал он церкви, так что ей пришлось отвалить кругленькую сумму. «Но не горюй, – сказала она, – мы сделаем четыреста процентов на этом вложении, как только начнем дело». Потом Сьюзи наняла рабочих для ремонта, подыскала слуг и лакеев, обставила дом мебелью, пережившей нашу поездку из Нового Орлеана. Я еще больше зауважал ее, увидев все эти ковры, шторы, фарфор и фаянс, столы, кресла и кровати – включая, кстати, пресловутый «электрический матрас» – и понял, что к западу от Сент-Луиса не найдется ничего, способного хоть вполовину сравниться с этой роскошью. А тут еще зеркала, канделябры, картины, украшения для девушек. Сьюзи до мельчайших деталей продумала обстановку в своих личных апартаментах и общих помещениях, включавших большой салон, где девицы будут проводить время между, так сказать, сеансами, заигрывая с посетителями, пока те определяются с выбором, буфет и игровой зал, шефство над которым я планировал возложить на себя, поскольку мужчинам, за исключением лакеев-вышибал, в публичном доме не место, а мне не шибко хотелось, чтобы меня воспринимали как какого-нибудь джек-гэггера[108]. А еще на этой должности, при грамотной организации, можно было сколотить небольшой приватный капиталец.

Открывались мы с помпой: в холле Сьюзи, разодетая в пух и прах, по одну руку от нее офис кассира, по другую – каморка доходяги-медикуса. По словам Сьюзи, «единственная вещь, которую клиенты должны оставлять здесь, – это наличные, и если они не согласны подвергнуться осмотру на предмет венерических заболеваний, то могут убираться на все четыре стороны». Девушки, все при полном параде, в живописных позах располагаются на кушетках салона, а Флэши, в шикарном новом сюртуке, панталонах и шелковом галстуке, поправляет игорные столы в ожидании простофиль. Осмелюсь доложить, дела у нас пошли как нельзя лучше. Играли в Санта-Фе, как понимаете, повсеместно, но тамошний народ и понятия не имел, что можно творить разврат в стиле, к которому чаровницы Сьюзи в один миг его приучили. Часа два это напоминало сумасшедший дом, пока моя благоверная не распорядилась запереть двери, расписав клиентов аж до четырех утра. Когда на рассвете я пришел к ней в офис, то увидел на столе целые горы монет – тысячи четыре, не меньше.

– Но знаешь, я не намерена заставлять девочек работать с такой нагрузкой, как сегодня, – заявляет Сьюзи. – Очень важно произвести первое впечатление – пройдет слух, сложится репутация, – но потом мы будем отбирать только настоящих джентльменов и поднимем цены. У меня нет желания снова видеть здесь этих грязных скотов в замшевых куртках – форменные дикари! Бедняжка Мария дважды вызывала лакеев, она чуть жива от страха, а Жанетт могла бы серьезно пострадать, если бы не успела проворно вытащить свой пистолет.

Я убедился, что это более тонкий бизнес, чем казалось, – но святой Георг, разве он не приносит свои баллы? Это даже лучше, чем поставки для армии, и почти так же престижно.

За ту первую неделю мы совершили настоящий прорыв, как и предсказывала Сьюзи. Слава о нас ширилась, и к нам потянулись благородные даго не только из Санта-Фе, но даже из долины под Альбукерке и окрестных ранчерий. У ворот дежурил целый взвод вышибал и всякому сброду хода внутрь не было, но даже так в клиентах не было недостатка, а поскольку торговаться народ здесь не привык, Сьюзи назначала такие цены, о которых в Новом Орлеане и мечтать не могла. О да, она свое дело знала: «Шик и изысканность – вот наш девиз», – говаривала Сьюзи, и так оно и было – даже в Белгрейвии мне встречались гостиные, оформленные не с таким вкусом. Девицы, похоже, тоже процветали – никогда не видел их в такой форме.

Только одно заботило нас обоих – сумма наличности, скопившейся в сейфе Сьюзи за ту первую неделю. С такими деньгами везде будешь чувствовать себя неуютно, не то что в городе, кишащем грабителями и ворами, способными за двадцатицентовик глотку перерезать. В Новом Орлеане она сдавала выручку в банк, но тут не найти было заведения, достойного подобного имени. Но со Сьюзи не пропадешь – ей удалось договориться с одним из адъютантов губернатора, и каждый второй или третий день ящик с наличностью пересекал Плазу под охраной двух рядовых, чтобы обрести покой в губернаторской резиденции. По моим прикидкам, платой адъютанту служило бесплатное пользование Эжени по пятницам, но я не уверен – Сьюзи о таких вещах никогда не распространялась. Зато призналась мне, что ее все еще заботит скапливающаяся за эти дни сумма, и высказала предположение, не стоит ли нам нанять надежного охранника. На мое замечание, что я-то, мол, всегда под рукой, она залилась краской и ответила: «Да, любимый, но не можешь же ты бодрствовать все время, не так ли?»

– Мне кажется, мы могли бы нанять Ньюджент-Хэра, – добавляет она.

Мне это совсем не понравилось. Когда Сьюзи решила осесть в Санта-Фе, его вместе с Дядей Диком, аррьеро и погонщиками рассчитали, но если Вуттон ушел с охотничьей партией, бравый Грэттен все еще обретался в городе.

– Я против этого, – говорю. – Мне он не нравится.

– Но ты не станешь отрицать, что он верно служил нам! Что же такого с ним неладного?

– Он ирландец, и нос у него слишком длинный. И я ему всегда ни на грош не верил.

– Не верил, потому что у него слишком длинный нос? Что ты хочешь сказать? – внезапно она расхохоталась, схватив меня за руку. – Эге, да ты, похоже, ревнуешь! Ну же, мой глупенький великан, признавайся! Ревнуешь, так ведь, а?

Она пришла в совершенный восторг от этой идеи и нежно облобызала меня.

– Как будто я могу даже думать о ком-то, кроме тебя! – в эту минуту Сьюзи, обвив руками мою шею, вся отдалась чувствам. – Ах, Бичи, я так люблю тебя! Ну же, отгони прочь все сомнения…

Закончилось все тем, что Грэттена разыскали и предложили ему должность старшины бригады вышибал, каковую он, шмыгнув своим длинным носом, благосклонно принял. Меня это удивило – сам-то я готов к любым поворотам, но он казался типом, который не станет унижать себя, прислуживая шлюхам. Причины этой покладистости обнаружились два дня спустя, когда сукин сын слинял, прихватив с собой две тысячи долларов – по счастью, лишь столько оказалось в столе офиса. Сьюзи была в отчаянии – рвала волосы и корила себя, что не послушала моих слов. Я был польщен и утешал ее, говоря, что мы в два счета выследим мерзавца. Но она вцепилась мне в руку, умоляя не делать этого.

– Это с какой такой стати? – изумляюсь я.

– Ах, не надо! Честно, я не хочу! Пускай этот вороватый подонок удирает, скатертью дорожка!

– Ну и свинья, только попадись он мне в руки!

– Нет-нет, дорогой! Плюнь на него! По ходу вещей так будет лучше: любые осложнения с законом создадут нашему дому плохую рекламу. Дороже заплатим, я же знаю! Да и один Бог знает, куда он подался! Нет, Бичи, любимый, послушай меня – забудь!

– Про две тысячи долларов? Да ни в жизнь!

– Ах, милый! Я все понимаю, но не стоит оно того! Больше потеряем в итоге! Я признаю свою вину: надо было мне послушать тебя и не доверяться этому рыжему змею! Но я такая глупая и мягкая – прошу тебя, прости его ради меня!

Сьюзи так настаивала, что в конце концов я согласился – что совершенно не расходилось с моими намерениями. Но ей-то я об этом не сообщил, и она, с трудом успокоившись, пообещала возместить эту потерю во сто крат, и глазом моргнуть не успеешь.

Наблюдая за нашими делами во вторую неделю, я готов был с легкостью этому поверить. Клиентов у нас стало больше, чем прежде, и свой энтузиазм они выражали совершенно неожиданным, для меня по крайней мере, способом, хотя Сьюзи заявила, что в Новом Орлеане эта вещь привычная и служит большим комплиментом заведению. Дело в том, что к нам стали поступать предложения богатых клиентов, выражавших желание выкупить ту или иную из девушек. Припоминаю одного неимоверного жирного латиноса с блестящими усами и унизанными перстнями толстыми пальцами; беспрестанно утирая пот с похотливой физиономии, он упрашивал Сьюзи уступить ему Марию – ту изящную мулаточку с душевными глазами, любимой повадкой которой, как помнится, было заливаться слезами по малейшему поводу.

– Она хрупкий и нежный, как юный цветок! – вздыхал этот бурдюк с салом. – Она должен стать моей – за любую цену, мне все равно! Назовите сумму, и я заплатить. Только я должен обладать ей, чтобы защищать и пестовать! Она совсем очаровать меня, этот маленький helado negro![109]

Сьюзи улыбнулась и покачала головой.

– Ничего не могу сделать, сеньор Каскара де лос Панталунас, даже для вас! Чем придется мне заниматься, если я останусь без девочек? Они не продаются…

– Но она нужен мне! Я буду заботиться о ней, как… как о самый породистый кобыла! Она будет жить в апартамент в мой асиенда, я доставать ей ароматический соли для ванна, конфета, шелковый простыня, даже маленький собачка из Чиуауа…

– Нисколько не сомневаюсь, – твердо ответствует Сьюзи, – ибо вы – настоящий джентльмен. Но существует ведь и закон, не так ли? Это не рабовладельческая территория, и стоит просочиться хоть слову, у меня будут серьезные неприятности.

– Ха-ха! Американский законы? Да кого они волновать? Даже если пойти разговор – кто стать их слушать? – Он осклабил острые, как у пилы, зубы и принялся юлить: – Разве здесь нет рабов? Кто такие пеоны, как не крепостные? И los Indios[110] – у них же масса рабов, украденных и купленных, и что им закон? Просить, миссис Комбер, умолять вас… Три, четыре тысячи доллар… Сколько вы хотеть, por Dios![111]Только бы владеть мой нежный анхел Мари!

Но она не вняла всем его мольбам и стенаниям, и кабальеро удалился, чтобы унять горе в объятиях своей маленькой порции «черного мороженого» на условиях временного пребывания. Остальных покупателей Сьюзи тоже вежливо отправляла куда подальше, включая случай, в правдивость которого я ни за что не поверил бы, не присутствуй при разговоре в качестве переводчика. Представляете, это был священник! Да-да, из миссии, расположенной прямо на тропе Санта-Фе. Щеголеватый коротышка с непроизносимым именем прибыл тайно, под покровом темноты, и поспешил заявить, что он, собственно, не посетитель, а представляет интересы одного очень важного клиента.

– Ему стало известно – как и всем вокруг – о красоте и утонченности юных леди, находящихся… хм, под опекой сеньоры, – заявляет он, и по его уклончивости я сразу заподозрил, что тут не все чисто. – Должен сообщить сразу же, что намерения моего патрона самые наичестнейшие, иначе я и мысли бы не допустил выступить его посредником. Но он человек порядочный и собирается взять юную леди в жены. Ему известно ее… положение, и он готов уплатить соответствующую… э-э… компенсацию.

Когда я оправился и перевел сказанное Сьюзи, она была настолько ошеломлена, что вместо обычного «от ворот поворот» поинтересовалась, кто же этот патрон и какая именно из девиц его интересует. Я переложил это на испанский и наш падре-сводник покачал головой.

– Не могу называть его имени. Что до выбора… Ему ведомо, что все ваши леди прекрасны, так что он полагается на вас. Впрочем, хотелось бы, чтобы девица была не слишком черная.

Выслушав это заявление, Сьюзи сказала, что готова побиться об заклад, но речь идет об их чертовом епископе – наша Сьюзи была истинным оплотом англиканской церкви.

– Передай ему, что девочки не продаются, как эту вещь ни обзови, – говорит. – Компенсация, тоже мне! Женится он, как же! Свежо предание!

Но наш новый приятель оказался цепким, как терьер, и напирал на высокопоставленный сан своего патрона, так же как на неограниченный объем средств и – в качестве последнего довода – на шанс для бедной девушки сойти с гибельного пути, вступив в законный брак. Сьюзи твердо мотала головой и гнула свою линию про то, что закон есть закон и что в любом случае девушки не продаются. Священник, не шевельнув и бровью, откланялся, а Сьюзи заметила, что это по вине целибата они делаются похотливыми, как кролики. Тут я решил озвучить ей мысль, осенившую меня незадолго перед тем мысль.

– Постой-ка, – говорю. – Если то, на что ты ссылаешься, правда – ну, что это свободные земли… Тогда допустим, что одна из девиц выйдет за муж за одного из ухажеров или наша маленькая Мари сбежит с этим старым Панталунасом, или как его там? Хочу сказать, что вдруг им придется по нраву жить с одним из клиентов в качестве его жены или любовницы, наслаждаясь всеми удобствами, вместо того чтобы ублажать четырех разных распутников каждую ночь? И если закон о рабстве здесь не действует, то что мешает им всем разойтись кто куда и оставить тебя с носом?

– Ты думаешь, все так просто? – отвечает Сьюзи. – Ха, я обо всем этом знала еще до выезда из Орлеана. Оставят меня с носом? Зачем им это нужно, и куда они пойдут, эти маленькие глупые потаскушки, которые ничего не умеют, кроме как ублажать мужчин? Доверятся какому-нибудь скользкому типу вроде старого Каскары, который выкинет их на улицу, как только наиграется? Им это известно. И они не смогут заниматься своим ремеслом сами по себе, без защиты – больше недели это не продлится. У меня все накормлены, напоены, обихожены – я ни одной не причинила зла, а когда их время пройдет, позабочусь пристроить должным образом: выдам замуж за какого-нибудь приличного парня по своему выбору. Много ты сможешь назвать мне проституток у вас, в Англии, которые могли бы похвастаться такой жизнью, как у моих девочек? И последнее тоже важно – это мои девочки, и они не променяют меня даже на двадцать панталунасов! Так что, закон или нет, они по-прежнему рабыни здесь, – и она постучала себя лбу. – И я для них «миз Сьюзи», и останусь таковой навсегда.[112]

Что ж, ей было лучше знать, я не сомневался. Но мог бы назвать по меньшей мере пару ее подопечных, вовсе не являвшихся «маленькими глупыми потаскушками» и способными заглядывать значительно дальше, нежели позволяет украшенный зеркалами салон Сьюзи. Одной из них была Клеония, которая со времени нашего прибытия в Санта-Фе воспылала ко мне еще большей страстью. У задних ворот прятался в купе деревьев небольшой летний домик, и когда представлялась возможность, мы с Клеонией арендовали его для полевых упражнений. Поскольку я твердо намеревался распрощаться со Сьюзи, риск меня не особо заботил, зато рвение Клеонии казалось удивительным. Мне казалось, что ее уже должно тошнить от мужчин, но, видимо, заблуждался. Причины выяснились как-то вечером, когда все предавались сиесте, я же блаженствовал, сидя в маленьком душном домике, пока Клеония скакала у меня на коленях, как угорелый жокей, мурлыча про себя «Il était une bergère»[113]. Когда девушка «испустила дух», а я закурил чируту, она спрашивает вдруг:

– Как сильно ты любишь меня, chéri?[114]

Я наплел ей про целое море, и что только что это доказал, но она не отставала, щекоча меня губками. Глаза Клеонии ярко блестели в полумраке, и я уверил ее, что она для меня единственная на всем белом свете, без дураков. С минуту она подумала, лукаво улыбаясь.

– Ты не любишь миз Сьюзи. И скоро покинешь ее, не так ли?

При этих словах я вздрогнул так, что едва не сбросил ее на пол. Она тихо засмеялась и снова поцеловала меня.

– Нет нужды тревожиться. Только я знаю – это благодаря моей матушке-гаитянке: мы умеем видеть. Я обо всем догадалась по тому, как ты смотришь на нее. А еще я вижу, что написано в твоем взоре, когда ты глядишь на меня. Ах-х! – Клеония прильнула ко мне. – Да и с какой стати тебе любить ее: она старая и толстая, а я – молодая и красивая, n`est-ce pas?[115]

«Если в свои пятьдесят ты сможешь разжечь во мне хоть половину того огня, который смогла Сьюзи, – думаю я, – то честь тебе и хвала, моя самовлюбленная маленькая красотка». Но ей, конечно, сказал обратное – она заинтриговала меня своим пророчеством, и было любопытно, что за ним последует.

– Когда ты будешь уходить, – шепчет она, – то почему бы тебе не взять меня с собой? Куда ты собираешься? В Мексику? Нам будет очень хорошо в Мексике, на первое время. Я буду добывать для нас деньги под твоей защитой. Если ты любишь меня так сильно, как говоришь, то почему бы нам не быть вместе?

– Кто сказал, что я ухожу? Ничего подобного, и если «миз Сьюзи» хоть краем уха услышит об этом либо о том, что ты про нее тут говорила, – полагаю, поркой ты не отделаешься, она продаст тебя на плантации, девочка моя.

– Фи! Не продаст – это же свободная земля! Ты думаешь, мы не знаем и не догадываемся, что она говорит людям, которые приходят купить нас? О, нам и это известно – черная Афродита подслушала разговор с тем толстым мужчиной. Как его звали, Панталун, кажется? Это тот, который хотел купить Марию, только Мария глупая и скромная. Афродита вот нескромная, в ней есть сила, как и во мне, хоть она черная и необразованная. Я думаю, она уйдет.

«Вот тебе и верность старому милому борделю», – думаю.

– А как остальные?

Клеония пожала плечами.

– Маленькие глупые потаскушки, которые ничего не умеют? Они же пропадут, если толстая миз Сьюзи не будет кудахтать вокруг них, как старая наседка. – Она хихикнула и выгнула прелестную спинку. – Я уйду, нравится ей или нет. Уйду с тобой, потому что, если даже ты не любишь меня так, как говоришь, ты радуешь меня… а я радую тебя и буду радовать так, как ни одного мужчину прежде. Так что, сдается, мы отправимся вместе… в Мексику, да? А там, с твоего позволения, я открою такое же заведение, как у Толстушки Сьюзи. Или, если хочешь, найду богатея или даже нескольких. Когда бежим?

Поразмыслив, я пришел к выводу, что идея вовсе не дурна и не уступает путешествию с Касси по Миссисипи. Хотя Клеонии не хватало стального характера и самообладания Касси, кое в чем она могла дать последней фору. Клеония была образована, интеллигентна, сведуща в языках, способна, при желании, держаться как леди и выражала готовность отработать свой побег – тем самым решалась проблема наличности, весьма меня беспокоившая. А еще она сможет согревать меня по ночам даже лучше, чем Касси, которая, в конечном счете, была холодна, как лягушка. И когда мы сделаем ноги, милашке Сьюзи останется только смириться – Клеония свободна, как воздух. Можно не спеша добраться по долине Дель-Норте, достаточно спокойной, до Эль-Пасо, а оттуда перебраться в Мексику. Там я дам ей время заработать мне денег на дорогу до Англии. Не находя в плане изъянов, я рвался скорее привести его в действие.

Долго ли коротко ли, но мы провели за обсуждением всю сиесту, и к концу этого времени я уже не видел решительно никаких причин, препятствующих приняться за дело, не откладывая. Бабенка она оказалась смышленая и изложила все гладко: мне предстояло добыть для путешествия двух лошадей – они понадобятся к утру – и собрать необходимые вещи. Для этого требовались деньги, а у нее имелось почти сто долларов – чаевые, полученные от довольных клиентов в Орлеане и тут, в Санта-Фе, – для начала этого нам хватит за глаза. Мне предстояло перенести наши вещи в летний домик, и следующей ночью, когда веселье достигнет кульминации, мы должны встретиться у задней калитки и отправиться в путь. Сказать по правде, не имелось никаких веских причин делать это тайком, но чем меньше глаз, тем лучше. Как правило, я большой охотник провернуть нож в ране, но к Сьюзи питал слабость, к тому же не забыл, насколько круто она обошлась с Джоном Черити Спрингом. У меня не было желания попасть по причине женской мстительности в лапы вышибал-лакеев.

На следующее утро я прикупил превосходного мерина-араба для себя и мула для Клеонии, оставил их на время в конюшне на южной стороне Плазы и остальную часть дня посвятил последним приготовлениям. Ближе к вечеру чемоданы уже лежали в летнем домике, так же как винтовка и револьвер. Потом, в память о минувших днях, я подкараулил Сьюзи за туалетным столиком и задал ей жару, как когда-то в Орлеане. Когда все кончилось, она даже расплакалась, и последнее мое воспоминание о ней – это как она сидит, затянутая в корсет, переводит дух и охает от удовольствия, а рядом стоит бокал с портвейном. «Я выпью за твое здоровье в „Сайдер-Селларс“, старушка», – подумал я и закрыл дверь.

В игровом зале вечер тянулся ужасно медленно, зато в спальнях, судя по звукам, было «свистать всех наверх!». В несколько минут двенадцатого я вышел и направился к беседке; не знаю почему, но сердце мое колотилось как бешеное. Я надел шляпу и сунул револьвер в кобуру. Под соснами раздался хруст, послышались шаги, и вот Клеония, придерживая у шеи накинутый на голову плащ, уже рядом со мной. Глаза ее сияли на казавшемся бледным из-за полутьмы прекрасном личике. Едва не плача от возбуждения, она обвила меня руками, я с жаром расцеловал ее и ласково облапал. Все было при ней, и, как это всегда случалось при наших свиданиях, я затрепетал от предвкушения.

Из дома доносились звуки музыки и приглушенные взрывы смеха. Приказав ей сидеть смирно, я выскользнул через заднюю калитку, чтобы убедиться, все ли в порядке. Один конец переулка выходил на улицу, ведущую к Плазе, – там горел свет и мелькали люди, зато другой был погружен в кромешную тьму. У стены за моей спиной раздался шорох, я обернулся, уронив сердце в пятки, и тщетно пытался нащупать рукоять револьвера – от стены отделилась худая, гибкая, как кошка, фигура. Я судорожно вздохнул, когда свет упал на размалеванное лицо, горящие, словно угли, глаза и двойные перья индейца племени навахо.

Не успел я пошевелиться, как показались еще двое – пара одинаковых, обнаженных по пояс призраков. Я хотел закричать, но тут сзади донесся тихий шепот; обернувшись, я со вздохом облегчения разглядел маленького священника. Тот протягивал мне кожаный кошель.

– Две тысячи долларов, как договорились. Где она?

Я был настолько ошарашен, что просто кивнул на ворота. В этот миг ко мне вернулся голос:

– Боже милостивый, индейцы!

– Разве не вы сегодня говорили, что понадобятся люди – иначе по-тихому нам ее не унести.

Священник махнул навахам и те бесшумно проскользнули в калитку. Послышался приглушенный всхлип, легкий стук, словно передвигали кресло, и вот они уже снова в переулке. Один из индейцев нес на плече трепыхающуюся Клеонию, тогда как другой придерживал ее за лодыжки. Вожак обмотал ей голову плотным одеялом, потом буркнул что-то священнику и троица дикарей, не издав ни звука, растаяла в темноте. Я ухватился за стену и обрушился на священника:

– Бог мой, при виде этих скотов меня чуть удар не хватил! Я думал, вы приведете своих…

– Я же сказал, поддавшись вашим настояниям, что мой патрон – Хосе Кучильо-Бланко – Хосе Белый Нож. Что же удивительного в том, что он послал за ней своих воинов? Быть может, их вид внушил вам опасения за ее судьбу? В таком случае позволю себе заметить, что у вас имелось довольно времени, дабы поразмыслить над долей будущей жены вождя навахо.

– Я не ожидал увидеть этих размалеванных монстров в темноте, вот и все! – с жаром заверил его я. – Но слушайте: он впрямь намерен жениться на ней? Как вы думаете?

– Да, но по своему обряду. Да и какая разница? Вернемся к двум тысячам – желаете пересчитать? Ах, и расписочку будьте любезны. – С этими словами мелкий ублюдок сует мне перо и бумагу. – На случай, если возникнут какие-нибудь вопросы насчет продажи. Но это немыслимо: жене Белого Ножа вряд ли представится возможность появиться в этом городе. Как и в любом другом, если на то пошло.

Я подмахнул документ: «Б.М. Комбер, лейтенант королевского флота в отставке».

– Отлично, падре, надеюсь супруг будет относиться к ней хорошо, ну и все такое. Хочу сказать, если бы не ваша сутана, я бы ни за что… Кстати, – не стерпел я, поскольку просто умирал от любопытства. – Как-то не пришлось спросить прежде: не находите вы немного странным, что, будучи священником, занимаетесь поставками женщин для дикарей?

Он сложил расписку.

– В долине Дель-Норте у нас множество миссий. Это значит, что жители большого количества деревень смотрят на нас, как на защитников. Кучильо-Бланко это знает, да и как ему не знать, когда его головорезы все предшествующие годы разоряли и грабили эти поселения? Он приходит в Санта-Фе, слышит про прекрасных белых женщин, чьи тела продаются; ему нравятся белые женщины…

– Вообще-то, если по совести, она не совсем белая – наполовину француженка, наполовину черномазая…

– Для него сойдет за белую. Однако вождь опасается, что индейцу женщину не продадут, поэтому шлет к нам гонца: достаньте для меня белую скво – и миссии и деревни будут оставлены в покое. На сезон. Стану ли я колебаться, покупая шлюху, и так отдающуюся любому за деньги, если таким образом могу спасти души – десятки душ мужчин, женщин, детей? Если это грех, я готов держать ответ за него перед Господом.

Я видел, как блестели в полутьме его глаза.

– А вот вы, со своими двумя тысячами, – что вы скажете Богу, когда он призовет вас на суд? Какими спасенными душами сможете вы оправдаться?

– Даже не знаю, падре, – пожал я плечами. – Быть может, Клеония обратит вождя навахо в христианство?

Когда он ушел, я забрал из беседки свои пожитки и поспешил к многолюдной Плазе. В конюшне я навьючил мешки на мула, пересыпал «орлов» в свой пояс-кошелек и выехал из города по дороге на Альбукерке. Не могу сказать, что не сожалел об отсутствии Клеонии – смышленая девица, в постели хороша и собеседник отличный, но слишком уж ушлая, да и когда бы удалось ей здесь, между Санта-Фе и Эль-Пасо, заработать для нас две тысячи – когда рак свистнет?

* * *

На пути вдоль реки до Альгодонеса тропа светилась в ночи огнями лагерей переселенцев, и я ехал между группами фургонов. Земли поначалу были обработанные, потом пошла поросшая кустарником меса. Дель-Норте оказалась ýже, чем я ожидал – когда слышишь название «Рио-Гранде»[116], то представляешь себе нечто большое, даже по сравнению с Миссисипи, тоже весьма немаленькой, – но она была не шире Темзы. Поток мутной воды струился между поросших тополями берегов, на южном краю горизонта пейзаж разнообразили вздымающиеся к небу уродливые утесы. На следующую ночь я остановился в Альбукерке – большой деревне, разросшейся благодаря караванам и хижинам мексиканских и американских старателей, работавших на золотых приисках по соседству.

Здесь я продал мула и решил перебраться на западный берег. Вокруг брода скопились тучи палаток и фургонов, а людской муравейник кишел, переправляя транспорт и пожитки на плотах и плоскодонках. Река здесь была довольно быстрой, а примерно в четверти мили от берега находились песчаные отмели. Я видел, как одну лодку аккуратно вытолкали шестами на фарватер, но она вдруг стала медленно тонуть. Потерпевшие кораблекрушение орали и барахтались в воде, тянули за веревки, мешая друг другу и усиливая хаос. Западный берег оказался, к слову, не лучше восточного, и я продолжил путь на юг по дороге для фургонов, весьма оживленной в обоих направлениях.

Именно тогда я открыл для себя новое удовольствие в путешествии верхом по Дикому Западу. Как понимаете, я немало времени провел в седле во время пути через прерии, но то было иное – теперь я остался один и мог распоряжаться собой по своему усмотрению. Во всех прочих частях света ты галопом мчишься из одного пункта в другой, будто кто тебя подгоняет, но тут все не так. По причине, наверное, огромных расстояний, время теряет свое значение – ты просто едешь себе и едешь, наслаждаешься свежим воздухом, пейзажами и своим собственными мыслями о женщинах, доме, охоте, выпивке, богатстве или о том, что ждет тебя за следующим холмом. Все так легко и замечательно, куда ни кинь: останавливаясь на ночевку, ты разводишь костер и заворачиваешься в одеяло или присоединяешься к другим таким же путникам. Можешь не сомневаться – встретят тебя радушно, предложат разделить ужин, плеснут кофе или чего покрепче. Но это, как понимаете, на обжитой территории.

Долина Дель-Норте, вопреки страшилкам Харрисона, была обжита достаточно хорошо, и если ландшафт тут не назовешь самым красивым на континенте, его новизна привлекала меня. Это не совсем долина в привычном для нас, англичан, значении этого слова. Река течет в обрамлении гребенок из тополей, минуя мексиканские деревушки, полные бродячих собак и бездельников в сомбреро – последние все без исключения либо уже дрыхнут, либо готовятся отойти ко сну. Но кто-то здесь все-таки работает, наверное, поскольку частенько встречались возделанные поля с расположенными поблизости ранчериями или асиендами – некоторые из них были весьма красивые. Далее по обе стороны простиралась поросшая кустарником равнина с темнеющим на востоке горным хребтом. Больше глазу зацепиться было не за что, исключая разве черную коническую скалу по левую руку, которую я наблюдал всю дорогу. Не Бэкингемшир, конечно, но сгодится – любой пейзаж без индейцев мне был вполне по вкусу.

Через шесть дней после выезда из Санта-Фе я прибыл к броду у Сокорро, где застал настоящее столпотворение переселенцев. В нескольких милях от брода Дель-Норте делала большой крюк к западу, и, судя по карте, я пришел к выводу, что могу сэкономить массу времени, если возьму к югу от реки и выйду к ней снова за горами Кристобаля, у Донья-Ана. Я заикнулся об этом драгунскому курьеру, с которым завтракал в Сокорро. Тот всплеснул руками и поинтересовался, не желаю ли я сообщить ему свою фамилию, дабы он мог сообщить потом моим родственникам?

– Вы, конечно, можете ехать по этой дороге, – с издевкой говорит он. – Она ровная и удобная, этого не отнимешь. Но я бы хорошо подумал, прежде чем рекомендовать ее. Конечно, вдруг вам вполне по нраву все эти сто двадцать пять миль лицезреть скалы, песок и мертвые кости? Их более чем достаточно вдоль старой фургонной колеи. Только воды там нет, разве что набредете на дождевую лужу у Лагуны или Пойнт-оф-Рокс. Но это вряд ли в такое время года. Впрочем, беспокоиться не стоит – апачи сдерут с вас кожу раньше, чем вы подохнете от жажды. Именно поэтому, – продолжает чертов остряк, – эту дорогу называют Хорнада дель Муэрто – Переход Мертвеца. Есть только один способ пройти по ней: накачать своего скакуна водой так, чтоб из него лилось, захватить с собой две большие фляги, выехать часа в три утра и лететь, как ветер. Потому как, если вы не преодолеете ее за сутки… значит, не преодолеете никогда. Держаться реки, говорите? Верно, парень, это как раз то, что вам надо. Всего наилучшего.[117]

В результате я, как и большинство эмигрантов, пересек реку и продолжил путь по тропе вдоль западного берега. Кое-кто из переселенцев брал курс прямо на запад, направляясь одному Богу известно в какой край. Движение стало не таким оживленным, и ко времени прибытия к Фра-Кристобаль я по большей части ехал в одиночестве. Время от времени встречались небольшие деревушки или группки переселенцев, но к исходу второго после выезда из Сокорро дня дорога стала совсем унылой. Слева за рекой маячила зловещая черная скала, справа простирались поросшие кустами холмы, а впереди не было заметно ни единого признака жизни.

В первый раз со времени побега из Санта-Фе по спине у меня пробежал холодок; в голове моей роились рассказы падре о бандах дикарей, держащих в страхе этот край, вперемежку с картинами разграбленных деревень и сожженных фургонов. Мне начали мерещиться наблюдающие из-за кустов и камней лазутчики, и стоило кóму перекати-поля пересечь передо мной дорогу, я пугался едва не до смерти. Где-то вдалеке выл койот, а ветер зловеще шуршал листьями тополей. Свет постепенно мерк, и вместе с ним таяло мое мужество. Потом наступила темнота, и ночной холод пробрал меня до самых костей.

Не оставалось ничего иного, как заночевать здесь, притулившись под кустом, и дожидаться рассвета. Ни за что на свете не отважился бы разжечь в этом жутком месте огонь. Но, не успев подумать об этом, я заметил в темноте отблеск, очень похожий на свет костра. Сглотнув, я потихоньку двинулся к нему, ведя лошадь в поводу. Есть шанс, что это охотники или эмигранты, но возможно, и нет. Так и есть, костер, причем большой, лагерный. Я застыл в нерешительности, но тут раздавшийся в темноте голос заставил меня подскочить фута на три.

– Ola! Que quiere usted? Quien es usted?[118]

Я прямо вздрогнул от облегчения.

– Amigo! No tiras! Soy forastero![119]

В нескольких ярдах впереди во тьме обрисовалась фигура, и я разглядел мексиканца в пончо и с ружьем наизготовку.

– Venga[120], – скомандовал он, и я пошел, таща лошадь по направлению к поляне под тополями, а мексиканец замыкал процессию.

На поляне полыхал костер, на котором жарилось нечто, напоминающее антилопу. Вокруг костров поменьше сидели, поглядывая на меня, кучки людей: «замшевые куртки», мексиканцы, два-три индейца в рубахах, но по большей части, насколько я мог судить, простые торговцы и охотники. У большого огня стояли трое, главным среди которых был здоровенный детина в шляпе с перьями и с парой пистолетов за поясом сюртука. Когда он повернулся ко мне, я заметил раздвоенную бороду и красное родимое пятно в пол-лица – учитель воскресной школы, надо полагать.

– Кто вы? – буркнул он по-английски, и я, сам не знаю почему, ответил:

– Флэшмен. Я англичанин. Еду в Эль-Пасо.

Ледяные глаза безразлично наблюдали за мной.

– Вы припозднились. В котле осталась еще мола[121], или предпочитаете дождаться мяса?

И он отвернулся к огню, не обращая внимания на мои благодарности.

Я стреножил коня рядом с остальными, извлек миску и наложил себе рагу и тортилий. Тут один из вожаков, высокий мексиканец в серапе, спрашивает:

– Вы в одиночку едете в Эль-Пасо? Это не безопасно, амиго: на Хорнаде полно мескалеро, а шайки хикарилья орудуют отсюда и до самой Донья-Аны.

– А куда вы сами путь держите? – интересуюсь я.

Мекс смешался и пожал плечами. Бородач снова повернулся ко мне.

– Чиуауа, – говорит. – Через недельку, быть может. Решили поохотиться в лесу Хила. Хотите с нами? – Помолчав, он добавляет: – Меня зовут Галлантин. Джон Галлантин.

Имя ничего мне не говорило, но мне показалось, что, по их мнению, должно было. Они пристально наблюдали за мной, и мне пришлось напомнить себе, что в здешних краях люди не спешат доверяться друг другу. Вид у этих парней был не шибко презентабельный, но это еще ни о чем не свидетельствовало. Настроены вроде дружелюбно, и если, по словам мексиканца, тут полно апачей, безопаснее будет путешествовать в большой компании, даже если придется задержаться на пару дней.

Мексиканец рассмеялся и подмигнул мне.

– Лучше приехать – как это у вас говорится? – поздно, чем никогда.

Тут я вдруг ощутил мимолетное беспокойство за свой пояс с монетами, но выбирать не приходилось.

– Весьма признателен, мистер Галлантин. Я еду с вами.

Бородач кивнул и поинтересовался, достаточно ли у меня патронов для винтовки и револьвера. После чего я присел к одному из костров и навалился на еду, приглядываясь одновременно к своим новым товарищам. Нет, скорее все-таки охотники, чем бандиты: несколько вполне приличных граждан, по большей части американцы, хотя испанская речь слышалась почти так же часто, как английская. Но именно английская фраза, произнесенная с приятным легким акцентом, заставила меня вздрогнуть.

– Готов поклясться, что во время последней нашей встрече вас звали Комбер. Флэшмен, говорите? И ведь где-то я уже слышал это имя, а?

То был Грэттен Ньюджент-Хэр.

X

Поскольку рот мой был полон, немедленного ответа дать я не мог, но и проглотить пищу тоже оказалось вдруг затруднительно. Он стоял передо мной, потирая нос, а потом вдруг щелкнул пальцами.

– Одиннадцатый гусарский! Та дуэль – в Кентербери, так ведь? А потом Афганистан, лет семь или восемь назад. Вы – тот самый Флэшмен?

Запираться вряд ли имело смысл, поэтому я кивнул, что он принял с обычной своей угодливой улыбочкой, вот только такого жесткого взгляда раньше я за ним не замечал, да и вообще в облике его не осталось ничего от прежней лени.

– Так-так, прямо чудеса… Думаете, я не догадался, что вы из кавалерии? Путешествуем инкогнито, значит? И какими судьбами занесло вас так далеко от Санта-Фе? Уж не меня ли ищете, случаем?

Только тут я вспомнил, что этот мерзавец прикарманил две тысячи моих – ну ладно, сьюзиных – долларов. Грех этим не воспользоваться.

– Вовсе нет, – говорю. – Денежки-то уже растратили?

Он судорожно вздохнул, а рука дернулась к поясу.

– Они находятся в укромном месте, назовем это так, – негромко отвечает ирландец. – И останутся там. Но вы не ответили на мой вопрос: что вас сюда привело? Не хотите ли сказать, что бросили старую перечницу?

– Даже если и так, вам-то что?

– Честное слово, могли бы и намекнуть – я бы тогда остался. – Улыбка окончательно сделалась неприятной. – Ей понадобится кто-нибудь на ваше место.

Я задумался, смерив его взглядом, но промолчал, давая понять свое отношение к его словам. Грэттен расхохотался.

– Да смотрите, как вам заблагорассудится, – говорит. – Зато она глядит на меня совсем по-другому – вернее, глядела, пока я тискал ее жирный зад всю дорогу от Рощи Совета. А вы-то и не догадывались, а? Конечно, потому как тем временем волочились за каждой черной потаскухой, которая попадалась под руку. Какой позор!

Он уселся рядом со мной, очень довольный подведенной, как казалось ему, петардой.

– Ее просто сразила ваша неверность, да-да, а она ведь такая нежная, душевная женщина. Что ж, она отплатила сполна, наставив рога вам.

Я не шибко любил нашего приятеля Грэттена и не доверял ему, даже когда он держался в рамках, теперь же находил его совершенно невыносимым. Как ни странно, вовсе не потому, что парень обихаживал Сьюзи. В рассказанной им истории я не сомневался, но это ни на йоту не уменьшило моего к ней расположения. Похотливая шлюха отплатила мне той же монетой! И почему бы нет: она прекрасно знала, что я принадлежу к породе кобелей, которых заставить ограничиться одной женщиной – все равно что пытаться выклянчить у скряги гинею, и рано или поздно я пойду налево. Сьюзи и сама из той же породы. А мысль о том, что она стремилась сохранить меня, даже зная об измене, весьма согревала – ни полсловом не упрекнула, прям комплимент. Милая Сьюзи… Нет, мое недовольство Грэттеном имело причиной исключительно его самого и никого больше.

– Вас это, похоже, не трогает? – спрашивает ирландец.

– А с какой стати? Такой похотливой бабенке нужен был кто-то. Полагаю, она просто предпочла вас одному из погонщиков. И видно, осталась не слишком довольна, иначе вы бы даром получили то, что пришлось в итоге украсть. Кажется, – произнес я, поднимаясь, – кофе поспел.

Когда я вернулся, он стоял, только улыбочка исчезла, а голос утратил прежнюю мягкость. – Мне не нравится слышать слово «украсть», поняли? Особенно из уст человека, стесняющегося собственного имени.

– Так и не суйте нос в его дела, – говорю я, отхлебывая кофе. – Он сам управится.

– Вот как? Отлично, тогда и ему лучше держаться от меня подальше, – ехидно заявляет Грэттен. И если этому господину приходят в голову некие нелепые идеи по поводу возврата определенной суммы, то лучше ему забыть о них, ясно? Я наблюдал вас в деле, мой афганский герой, и нисколечко не впечатлен.

Он пристукнул прикладом кольтовской винтовки.

– Скажи-ка, Грэттен, – говорю я, окидывая ирландца взглядом. – Сьюзи когда-нибудь плакала от тебя?

– Что-что? С какой это стати, черт возьми? – подозрительно спрашивает он.

– И в самом деле, – пожимаю я плечами, не обращая на него внимания.

Постояв некоторое время, Ньюджент-Хэр поплелся прочь, но продолжал наблюдать за мной. Ему все не верилось, что мое прибытие не связано с кражей и встреча наша произошла совершенно случайно. К гадалке не ходи, ирландец тоже намылился в Мексику. Не накинься он так на меня по поводу Сьюзи, я бы охотно развеял его сомнения, но парень оказался настоящей дешевкой, без всякого стиля. «Цепочечный десятый», говоришь? Я тоже приглядывал за ним и через час после того, как все мы уложились спать, по-тихому сменил место. Наутро я понял, что и он поступил так же.

Тронулись мы перед рассветом, и я отметил, что наш отряд насчитывает человек сорок и способен постоять за себя. Ехали попарно, с дозорами в голове и по флангам. После полудня Галлантин выслал вперед двух индейцев с приказом подыскать место для лагеря. Те примчались назад галопом и, то и дело показывая туда, откуда вернулись, стали оживленно совещаться с Галлантином и высоким мексиканцем. Я находился слишком далеко в арьергарде, чтобы слышать, но пролетевший по колонне шепоток «апачи!» и то, что парни принялись подтягивать подпруги и проверять оружие, делали дальнейшие объяснения излишними. Мы шли рысью, пока не учуяли дым. На большой поляне в лесу стояла сгоревшая асиенда – прелестное, надо полагать, было здание, но теперь оно превратилось в мрачные руины. Пламя еще кое-где лизало стены, а в небо поднимался столб густого дыма.

Вокруг дома валялись трупы людей и животных, но никто не обращал на них ни малейшего внимания. По приказу Галлантина люди рассредоточились, обыскивая сараи и конюшни, а индейцы бродили по кругу, не отрывая глаз от земли. Некоторое время спустя раздались крики, и я, вместе с тремя-четырьмя другими, поспешил к паре «замшевых курток», склонившихся у желоба с водой и поддерживающих тело миниатюрной светловолосой женщины. Ее нашли скорчившейся под одеялом в одном из дворовых строений, но, даже когда ей дали воды, она только тупо таращилась на всех, а потом начала петь ужасным хриплым голосом и дико хохотать. Пришлось положить ее обратно на одеяло и продолжить поиски.

Я пошел с тем высокими мексиканцем и нашел больше, чем хотелось бы. За асиендой располагались дома поменьше, тоже превратившиеся в дымящиеся развалины. Среди них валялись оскальпированные и расчлененные тела. Насколько я мог судить, все погибшие были пеонами. Над трупами роились густые облака мух. Мексиканец склонился над одним из них.

– Убит меньше часа назад, – заявляет он. – Святые потроха, приди мы несколькими минутами ранее, застали бы их тут. – Он скривился. – Поглядите-ка.

Я посмотрел и окаменел. Всего в нескольких ярдах от нас, у высокой кирпичной стены рос ряд деревьев, и с ветвей их свисало не меньше дюжины тел. Они были обнажены и обезображены до такой степени, что казались окровавленными тушами животных, развешанными в лавке мясника. Жертвы раскачивались примерно в футе над землей, и у каждого прямо под головой – если можно было назвать головой это месиво – тлел костер.

– Индейцы провели здесь достаточно долго, чтобы позабавиться, – произнес один из охотников и сплюнул. Потом, пожав плечами, отвернулся, сказал что-то своему приятелю и оба залились хохотом.

Вот это-то и было ужаснее всего: не повешенные или оскальпированные тела, не жуткий смрад, а сам факт, что никто из товарищей Галлантина не был ни капельки тронут. Никто не заботился о телах, разве что мексиканец, осмотревший пеона; в остальном они просто бродили между руинами, и что бы ни привлекло их внимание, это были вовсе не останки тех нескольких десятков несчастных, нашедших страшный конец в этом кошмарном месте. Мне доводилось бывать в нескольких тяжелых переделках, только не в компании людей, не выдававших ни малейшего гнева, ужаса, хотя бы даже простого интереса при виде таких зверств.

С противоположной стороны асиенды донесся клич и все собрались вокруг Галлантина и индейцев, которые внимательно изучали найденный в пыли катышек конского дерьма. Пока один из индейцев и заросший бородой траппер ощупывали и обнюхивали находку, все оживленно тараторили между собой.

– Трава с пастбища! – объявляет вдруг траппер и предъявляет на всеобщее обозрение кусочек навоза.

В ту пору я и представления не имел, что индейцы и фронтирщики способны по возрасту и составу помета сказать, причем чертовски точно, откуда пришла лошадь, кому она принадлежит и что скотинка съела на завтрак две недели назад. На случай, если кому интересно: маисовые зерна в какашках выдают «мексиканца», а ячмень – уроженца Штатов.

Еще один индеец склонился ниц, тщательно разглядывая землю, потом выпрямился, подошел к Галлантину и произнес:

– Мимбреньо.

– Шайка Медных рудников, как пить дать, – говорит Галлантин. – Сколько их?

Индеец быстрыми движениями девять раз разжал и сжал ладонь.

– Девяносто мустангов, да? Часах в двух пути отсюда, быть может, хотя вряд ли. Направляются на запад. Эй, Иларио, помнишь тот дым вчера? Может, лагерь, а? Девяносто мустангов – это сотни две апачей.

– То есть сорок – пятьдесят тысяч долларов, – изрекает кто-то, и тут поднимается жуткий гвалт, слышится, смех, крики «ура, ребята!», все размахивают оружием и хлопают друг друга по спине.

– Эй, Джек – это получше бобров будет, мне так сдается!

– Даже получше чернобурки, ты хочешь сказать?

– Вот это нам по вкусу! Хороший урожай на волосы мимбреньо в этом году!

То ли я что-то не так не расслышал, то ли они тут спятили. Мне не хватало ума понять, чему все так радуются? Чего такого можно найти в этом проклятом месте приятного, не говоря уж о радостном? Как оказалось, я был не один такой: Иларио, тот самый высокий мексиканец, скомандовал нам «по коням», и когда мы опять присоединились к группе вокруг Галлантина, все вдруг сделалось до предела ясно.

Двое парней – один простецкого вида, бородатый переселенец, которого я заприметил вчера как рассудительного типа, другой – юноша лет двадцати, ожесточенно спорили с Галлантином. Я поспел к концу, когда рассудительный, потрясая кулаком, орал, что проклят-де он будет, коли согласится, и все такое. Галлантин, наклонившись в седле, гневно зыркнул на него и указал рукой в сторону догорающей асиенды.

– Значит, тебя это ни черта не волнует? Тебе наплевать, что краснокожие гадины жгут и режут наших людей? Ты, видать, из этих подонков, что защищают инджинов! Эй, ребята, тут у нас тип, который души не чает в апачах!

Столпившиеся вокруг всадники сердито загудели, но рассудительный перекричал всех:

– А мне все равно начхать! Я вам не охотник за скальпами! Есть закон, и пусть армия разбирается с этими красными ублюдками…

Слова его потонули в хоре возмущения. Глаза Галлантина налились кровью, он буквально выплевывал слова.

– Армия, черт побери? Много пользы армия принесла тем, кто жил здесь? Вы не охотники за скальпами, говорите? Какого же дьявола вы тогда к нам примазались?

– А мы не знали, кто вы такие! – закричал молодой.

– Ага, приняли нас за компанию старушек, собравшихся чулки вязать, так что ли?

– Пойдем-ка, Лейф, – махнул рукой рассудительный. – Пусть себе добывают кровавые деньги, коли им так охота. – Он вскочил в седло, и молодой последовал его примеру. – Охотники за скальпами! – презрительно буркнул старший и развернул лошадь.

– Куда это вы, черт побери, направляетесь? – рявкнул Галлантин, кипя от злости.

– Подальше от вас, – ответил юноша, поворачивая за своим товарищем.

– Возвращайтесь тотчас же! А то еще приведете солдат по наши души, ей-богу!

Он, думаю, готов был поскакать следом, но тут Иларио щелкнул пальцами, и один из индейцев, выхватив томагавк, метнул его в дезертиров. С отвратительным хрустом топорик вошел прямо в спину молодому. Тот вскрикнул и вывалился из седла вместе с ужасной штукой, так и торчащей промеж лопаток. Старший стал разворачиваться, но Иларио всадил в него две пули. Рассудительный медленно сполз, цепляясь за гриву, и упал рядом с приятелем. Конь заржал и забил копытом. Иларио крутил дымящийся револьвер на пальце, а Галлантин по чем зря крыл распростертых на земле людей. Молодой подергался немного, издавая ужасные стоны, потом затих. Никто не пошевелился.

– Они навели бы на нас солдат, – говорит Галлантин. – Да-да, так и есть! Кто еще согласен с ними?

Я знал одного человека, но не стал ябедничать, а если еще кто-нибудь разделял мои сомнения, то тоже придерживал язык за зубами. События развивались молниеносно, и когда все закончилось, на диких бородатых лицах нельзя было прочитать ничего, кроме безразличия. Но кое-кто имел-таки свой интерес: индеец, вытащив из жертвы свой томагавк, что-то спросил у Иларио. Тот кивнул. Краснокожий достал нож, склонился над юношей, презрительно хмыкнул и шагнул к телу старшего. Он опустился на колено, ухватил убитого за волосы, одним быстрым движением чиркнул вокруг макушки и с силой содрал скальп. Индеец засунул свою ужасную добычу за кушак, и тут один из охотников, здоровенный скот с лицом, побитым оспой, соскользнул с коня на землю.

– Жалко глядеть, как пропадают три сотни долларов! – взревел он и под равнодушное молчание снял скальп с юноши. – Вполне сойдет за шевелюру мимбреньо, ребята!

Он, сжимая в одной руке окровавленный нож, а в другой капающий скальп, победно оглядел товарищей.

– Не хуже прически скво какой-нибудь! – прокричал один из шайки. – Высший сорт, Билл!

Кое-кто засмеялся, и я заметил, что на губах Грэттена, потирающего свой длинный нос, играет все та же лисья улыбочка. Сам я делал вид, что все это не более чем анекдот, рассказанный в церковном собрании. А что еще оставалось?

Нравится или нет, я крепко впутался, ибо, пока мы под лучами заходящего солнца вершили свой путь на запад, у меня было много пищи для размышлений, и вывод напрашивался только один. По невероятному капризу судьбы меня занесло в одну из шаек охотников за скальпами, о которых упоминал молодой лейтенант Харрисон. Но я-то полагал, что с установлением в этих краях американского правления они приказали долго жить! Своего рода лесть, можно сказать – Галлантин приценился ко мне и счел достойным включить в свой отряд. Мне вспомнилась наша короткая беседа тем вечером и то, как он произнес свое имя. Откуда ему было знать, что перед ним стоит единственный, надо полагать, человек в Нью-Мексико, которому оно ничегошеньки не говорит? «Придется ехать с ними, – оправдывал я себя, – ничего иного не остается». Не говоря даже об ужасной судьбе оскальпированных дезертиров, я ни за что не решился бы путешествовать в одиночку по местности, кишащей ребятами, спалившими ту асиенду. Ирония судьбы, которую я, будучи слишком напуган, не в состоянии был уловить: ради того, чтобы уцелеть, мне приходилось скакать в компании этих грязных скотов, с каждой милей приближаясь к битве, убийству и кровопролитию. Оставалось уповать только, что кровь эта окажется не моей.

Держа на закат, мы углубились в сильно пересеченную местность с холмами, поросшими сосной и кедром, и делали только короткие остановки, во время которых Галлантин и Иларио совещались с проводниками-индейцами. Наши кони отмеряли милю за милей по этому благоухающему лабиринту. Поступил приказ подкрепиться из седельных сум, прямо на ходу – Галлантин взял след и упрямо шел к цели. По части ночных вылазок я ничем не хуже многих других, ей-ей, но среди этих холмов, густо покрытых зеленью, напрочь утратил чувство направления. Знаю только, что от асиенды мы проскакали четырнадцать часов, и я начал уже бояться, что мой араб вот-вот свалится, но тут скомандовали остановку.

Но и это было сделано только для того, чтобы спешиться и углубиться в заросли. Жуткое дело: ты бредешь в ночи, уцепившись рукой за ремень идущего впереди человека, тогда как следующий сзади хватается за тебя, и изо всех сил стараешься не трещать, как медведь в малине. Другая твоя рука судорожно сжимает ружье, а зубы плотно стиснуты из-за боли в сбитых седлом ягодицах. Мне стало казаться, что небо сереет, и Иларио, идущий во главе, шепотом поторапливал нас. Потом он замер и указал на мерцающий сквозь кустарник красноватый отблеск, который явно не имел отношения к рассвету. «О, боже, начинается!», – думал я, когда мы полезли вверх по склону, уже не держась друг за друга, но выверяя каждый шаг, прежде чем опустить ногу. Иларио шел впереди. Тьма постепенно рассеивалась: можно стало различить своих соседей и мексиканца, ведущего нас. Мы достигли гребня холма и залегли среди кустов, обливаясь потом и совсем без сил – но вот спать почему-то совсем не хотелось, уверяю вас.

Чтобы происходящее было понятно, поделюсь с вами тем, что узнал уже позднее: Галлантин опознал в налетчиках мимбреньо-апачей из Медных рудников Санта-Риты, находившихся к югу от асиенды. Он заподозрил, что индейцы разбили где-то в дебрях лесов Хила лагерь – своего рода передвижную базу, из которой и вышел, как пить дать, тот отряд. Апачи, да будет вам известно, законченные кочевники, и переселяются с места на место иногда после недели, иногда после нескольких месяцев стоянки – как им заблагорассудится. Домов не строят – по их словам, где очаг, там и жилище. Далее Галлантин рассудил, что после успешного набега воины вернутся в лагерь, дабы отметить успех радостными воплями, обжорством и обильной выпивкой из тизвина и кактусового сока, а заодно произвести впечатление на девушек хвастливыми рассказами про то, как корчились над огнем развешанные жертвы. Наш командир рассчитывал, что к рассвету краснокожие уже хорошо наберутся. И вот рассвет наступил, солнечные лучи пробивались сквозь листву, озаряя небольшую долину, а на краю ее общество «Галлантин и К°» уже готовилось открыть свой бизнес. (Интересно, знал ли лейтенант Харрисон, что текущий курс апачских скальпов составлял по три сотни за штуку? И впрямь получше бобра будет.)

Перед нами находилось узкое, каменистое дефиле с протекающим по его дну ручьем. В том месте, где дефиле расширялось, переходя в открытое ровное пространство размером в акр, ручей превращался уже в небольшую речушку. Потом скалистые стены сближались снова. На открытом пространстве притулилась индейская деревня, за которой футов на семьдесят в высоту вздымался почти отвесный утес, а за ним начинался поросший лесом уступ. С нашей стороны склон был крутым и покрыт кустарником, а другой конец дефиле разбегался расселинами, густо утыканными деревьями. Превосходное укромное логово, стоит признать, при условии, что о нем никто не знает, но Галлантин узнал, и теперь оно превратилось в смертельную западню. Апачам, конечно, следовало выставить часовых, вот только сомневаюсь, что они этим озаботились: опьяненные удачей и своей кажущейся безопасностью индейцы явно не видели такой необходимости.

Я почти не сомневался, что мы атакуем селение на рассвете, и перспектива рукопашной в узкой долине совсем не улыбалась мне. Так непременно и случилось бы, находись деревня на открытом месте, где много путей к отступлению. Чего я не учел, так это что наша экспедиция носит вовсе не военный и даже не карательный характер – это охота. Ты просто убиваешь зверя, снимаешь шкуру и кладешь в карман шестьдесят соверенов. Если дичь может кинуться врассыпную, стоит брать ее врасплох, когда же ей некуда деться, как кроликам в садке, удобнее всего сидеть в засаде и стрелять в свое удовольствие. (Все это я попытался потом изложить в статье для «Филд», которую назвал «Охота на человека как Большая Игра, или Доводы „за“ и „против“ заказников». Там развивалась мысль, что для охотников за скальпами апачи ничем не отличались от медведей, волков или антилоп. Охотники, конечно, ненавидели мерзавцев, но ведь к волками или львам теплых чувств тоже не испытывали, причем ненависть зверолова к добыче прямо пропорциональна его страху перед ней. О, среди них имелись такие, для которых наслаждение от убийства значило больше премии за скальп – как правило, те, у кого дикари убили или угнали в рабство родных; были и такие – вроде меня в тот день, – кто горел желанием отплатить за зверства, увиденные на асиенде, но большинство охотников волновали исключительно деньги. Я привел в статье описанный выше случай, когда охотники оскальпировали двух своих же товарищей, и подчеркнул, что в Нью-Мексико уже тогда находились люди, которые провозглашали практику Галлантина сбывать любые волосы – включая мексиканцев, американцев, мирных индейцев и т. д. – неэтичной. По их словам, именно она доставила охотникам за скальпами их дурную славу. «Филд» не напечатал статью – имеет, мол, ограниченный интерес, но я придерживаюсь мнения, что тема заслуживает серьезного обсуждения, и публикация вызвала бы оживленные отклики.)

Итак, мы ждали, пока в сероватом свете не проступили достаточно явственно очертания расположившихся у ручья викупов – это большие такие иглу из ивовых веток, обтянутых шкурами. Викуп имеет футов двадцать в диаметре и способен с легкость вместить целую семью, наверху у него отверстие для выхода дыма и вони. Вокруг селения валялись кучи мусора, в которых рылись собаки; кое-где виднелись человеческие фигуры: то тут, то там, раскинув руки и ноги, спали воины, явно пьяные, старуха раздувала огонь, мальчишка играл у ручья. Ближе к скалистой гряде размещался корраль с примерно сотней мустангов. Иларио передал по цепочке дистанцию стрельбы: сто двадцать ярдов. Стараясь не высовывать голову из травы, я осмотрел капсюли, вытащил револьвер и проверил винтовку. Нас было человек пятнадцать, залегших с интервалом ярдов в пять, остальные члены шайки рассредоточились, надо думать, по всему периметру дефиле. Никому не выскользнуть наружу. Никто и не выскользнул.

Деревушка начала пробуждаться, и я впервые воочию увидел знаменитых апачей – «шишиндэ», то есть «лесных людей», как они себя называли, или просто «врагов», как обычно называли их мы. Мне почему-то казалось, что они должны быть низкорослыми, но ничего подобного. Мимбреньо Медных рудников не считались самыми высокими среди апачей, но даже так это были крупные, хорошо сложенные твари, страшные, как смертный грех, но гибкие и подвижные. Волосы у них были длинные и свисали свободно. У некоторых на голове имелось нечто вроде шарфа, но большинство расхаживало без головных уборов, если не считать ремешка на лбу, кое на ком красовались рубахи и леггины, остальные щеголяли в одних набедренных повязках. Женщины в длинных платьях выглядели милашками – невысокие, стройные лесные принцессы; их высокие пронзительные голоса оглашали окрестности, пока они ходили за водой к ручью или хлопотали у огня, готовя, без сомнения, жаркое. Несколько воинов направились в корраль, остальные сидели у викупов, зевая и переговариваясь друг с другом. Пара дикарей приступила к раскраске – операция, похоже, ответственная и вызывавшая живые отклики зрителей.

В поле зрения у нас оказались сотни полторы краснокожих. В этот миг один малый в отделанных бахромой леггинах и одеяле встает и обращается к остальным. Большинство индейцев повернулись к нему, чтобы послушать. Охотник рядом со мной прищелкнул пальцами и кивнул, взводя курок; я передал сигнал по цепочке и лежал с бьющимся, как молот, сердцем. По отданной шепотом команде я осторожно высунул ствол, наводя его на здоровенного дикаря на краю главной группы и целясь немного выше окорока. Не стану утверждать, что перед глазами моими вставали в тот миг растерзанные тела с асиенды или еще какая-нибудь чепуха в этом роде. Индеец был для меня просто мишенью, и любой солдат, начиная с самого святоши Гордона, скажет вам то же самое…

Трах! Первый выстрел донесся от каменистой гряды, и вскоре долина окуталась огнем и дымом. Я спустил курок и заметил, как мой дикарь подпрыгнул и повалился на бок. Вокруг него падали люди, и весь лагерь превратился в кипящий котел и огласился криками и громом выстрелов, производимых с убойной дистанции. Я смазал по одному верзиле, зато попал в другого, который побежал к корралю, после чего продолжал посылать в краснокожих пулю за пулей.

Даже картечница Гатлинга не могла быть смертоноснее, ибо каждый в отряде был отличным стрелком, а это сорок человек с шестизарядными винтовками, не считая нескольких оригиналов со старыми длинностволками, которые, впрочем, тоже не мазали. Ружья Шарпа выпускали по шесть зарядов в минуту, а кольты даже еще больше. Не прошло и двух минут, как в поле зрения не осталось ни одного мужчины-индейца. Вся земля была усеяна телами, раненых среди которых тоже не было, ибо стоило кому-нибудь пошевелиться, как в него тотчас вонзались полдюжины пуль. С десяток успели добежать до корраля и сломя голову ринулись вдоль русла ручья, но далеко не ушли. Еще несколько отважно бросились через поток к нашей позиции, но не успели проделать и полпути по склону холма. Бойня закончилась.

Оставались еще викупы, и наши индейцы выдвинулись вперед с разных концов дефиле, начав методично втыкать в обтянутые шкурами стены одну зажигательную стрелу за другой. Когда жилища занялись, изнутри донеслись вопли, наружу хлынули женщины, среди которых встречались иногда воин-другой. Мужчин отстреливали, индианки же мельтешили, словно потревоженные муравьи. Пока они слепо метались между горящими викупами или пытались укрыться у подножья скал, нескольких, должно быть, подстрелили. Когда пальба стихла, долина была затянута густым облаком порохового дыма; не слышно было ничего, кроме треска пылающих викупов да приглушенных завываний насмерть перепуганных женщин и детей.

Из под деревьев стали появляться охотники, Иларио встал и дал нам сигнал спускаться вниз. Шли мы медленно и осторожно, без всяких там «ура» или кличей, поскольку победой такое не назовешь – охотники ведь не вопят, подбирая добычу. Прозвучали еще несколько выстрелов – это добивали раненых – и отрывистые команды. Затем мы молча прошлепали через ручей, направляясь в усеянному трупами лагерю, где нас поджидал Галлантин.

Для охраны женщин и коней были оставлены часовые, а потом заблестели ножи – охотники готовились приступить к тому, ради чего все затевалось. Не хочу беспокоить вас отвратительными подробностями, но упомяну о паре деталей, которые следует сохранить ради истории. Один «замшевый» был занят тем, что сдирал с трупа всю кожу головы, расположенную выше ушей, и его товарищ, ловко срезавший скальп только с макушки, заметил, что тот проявляет излишнее старание. На это первый возразил, что власти Чиуауа предпочитают получать целый скальп.

– Знаешь, некоторые сукины дети, – говорит он, пыхтя и отдуваясь, – ухитрялись сделать из одного скальпа два, так что мексы стали чертовски подозрительно относиться к маленьким скальпам. Хочешь получить всю сумму – притащи им целиковую шкурку! – Потом дернул за волосы. – Да что б тебя, ублюдок, ну, давай!

Еще я заметил, что все скальпы складируются в одну кучу, которую авторы популярных романов не преминули бы назвать «зловонной». И непонятно, с какой стати, поскольку они не воняли – это больше всего напоминало ворох грязного старого тряпья. Галлантин в оба приглядывал за тем, как их просаливают, и вел подсчет. Всего получилось сто двадцать восемь штук.

Вас может интересовать вопрос, снял ли я сам хоть один скальп. Отвечу, что нет. Прежде всего, я ни за какие коврижки не согласился бы прикоснуться к волосам индейца, а кроме того, эта работа требует навыка. Впрочем, меня посещала мысль, что неплохо было бы захватить что-нибудь на память – ну, вы меня понимаете. Как я писал в статье для «Филд», охотничий трофей на стене работает на реноме владельца: вот, допустим, голова изящной антилопы, а вот пучок волос с табличкой: «Мимбреньо-апач, лес Хила, 1849 г.». Я направился уже было к одному телу, лежавшему на склоне холма, постоял над ним с минуту, потом живо зашагал прочь. Убитому было лет восемь от роду.

Это, признаюсь вам, меня проняло. Это и еще та холодная, мастеровитая расчетливость, с которой работали скальпирующие. Среди них было несколько чокнутых, явно испытывающих удовольствие. Небезынтересно было наблюдать и за Грэттеном – очумелый взгляд, руки в крови по локоть, – но большинство хранили каменное спокойствие. И если вы возмущены их деяниями – не сомневаюсь, что так и есть, – то радуйтесь тому, что родились не в долине Дель-Норте и никогда с ними не пересечетесь.

Что до самой бойни, то мне слишком часто приходилось оказываться на противоположном конце, чтобы я мог принять все близко к сердцу. Скальпирование – занятие свинское, но неужто я стану жалеть мертвых апачей больше, нежели люди Нана-сагиба жалели нас под Канпуром? А если вам вдобавок приходилось отступать от Кабула, бежать из-под Исандлваны или перебираться через Альму, то вид сотни краснокожих без волос на макушке может показаться вам не слишком приятным, но, поразмыслив над тем, насколько они заслужили свою судьбу, вы вряд ли станете сильно жалеть о них.

Не берусь утверждать, что пребывал в наилучшем расположении духа или пообедал с аппетитом, и я был почти счастлив, когда Галлантин отрядил меня в число дозора, направленного патрулировать равнину на предмет появления индейцев. Признаков их присутствия не было – а это, знаете, самый скверный признак. Мы вернулись в лагерь под вечер. Трупы были убраны, в центре разведен большой костер. Вот-вот должна была начаться по-настоящему дьявольская работа.

Как помните, женщин, относительно непострадавших, согнали в кучу, и если в течение дня мне и приходила мысль об их судьбе, то думал, их отпустят, ну разве что позабавятся с ними маленько. Но оказалось, по законам шайки Галлантина женщин отдавали на ночь на произвол этих красавчиков, а поутру убивали и скальпировали, так же как и детей. Сомневаетесь в моих словах, загляните в академическую книжку мистера Данна[122] и десяток других – и поймете, что разницу для пола и возраста «пройекто» предусматривал только в цене.

Я скушал жаркое, как полагается хорошему мальчику, и залил его несколько большим количеством кукурузного пива, нежели стоило. Тут ко мне и еще паре охотников подходит Иларио и сует нам кожаный мешочек. Он потряс его, и я, ничего не подозревая, сунул внутрь руку, как и прочие, и вытащил белый камушек. У тех двоих камушки оказались черными, они разразились проклятиями, а Иларио ухмыльнулся и махнул рукой.

– Felicitaciones, amigo![123] – говорит. – Ты первый!

Недоумевая, я последовал за ним к костру, вокруг которого, с Галлантином на почетном месте, расположилась вся шайка. Перед предводителем стояли трое охотников, на отвратительных физиономиях которых играли широкие ухмылки. Товарищи осыпали троицу шутками, охотники же отвечали на них грубой похвальбой и жестами. Потом я заметил рядом четырех индианок и понял – видимо, они являлись сливками с добычи, поскольку все были молоды и привлекательны, насколько может быть привлекательной перепуганная насмерть скво в засаленной кожаной рубахе.

– Это он последний? – вопрошает Галлантин, и, видя это заросшее бородой лицо с нечистой кожей в окружении улюлюкающей толпы, вы согласились бы, что вряд ли нашлась бы лучшая модель для картины «Сатана и его присные». В деле эти ребята выказали себя расторопными и дисциплинированными, но теперь, под воздействием тизвина и кактусового сока, да еще в предвкушении забавы, вся их зверская сущность полезла наружу.

– Ну же, Иларио, поживее! – закричал Галлантин, и Барба повернулся лицом к нам и спиной к скво. – Кто получит ее?

Галлантин указывал на одну из девочек. Иларио, который ее не видел, усмехнулся и, выдержав театральную паузу, указал на плотного бородатого малого рядом со мной.

Издав радостный клич, мерзавец кинулся к своей добыче и, к моему изумлению, принялся лапать ее прямо на глазах у всех! Ну и вопили же эти красавчики: как сейчас вижу их оскаленные звериные морды и того бородача, который взгромоздился на скво – задница его мелькала, как локоть скрипача. Перекрикивая гомон, Галлантин указал на вторую девчонку, и Иларио выбрал следующего кандидата. Тому хотя бы хватило ума утащить свою полубесчувственную жертву в укромное место. Толпа демонов ухала вслед удаляющейся парочке. Пришел черед третьей индианки, и на этот раз Иларио указал на меня.

– Проклятье! – выругался стоящий рядом орангутанг. – Я хотел эту штучку!

Его разочарование вызвало всеобщую потеху.

– Ура, Джим остался с носом! Эгей, а она ведь тебе в самый раз!

Когда он удалился со своей добычей, горлопаны переключились на нас с третьей девушкой.

– Ну же, парень, налетай! Как, он – англичанин? Тогда давай приятель, познакомь ее со своим Юнион Джеком! Хей-хей!

Будь она самой Клеопатрой, я бы все равно не захотел ее в тот миг. Никогда в жизни не чувствовал себя менее похотливым. Да и чего ожидать в таком ужасном месте, после тех кошмарных сцен и среди орущей толпы? И даже если отбросить вышеперечисленное, ее внешность не располагала к утехам – вот еще доказательство того, насколько ошибочны могут быть поспешные выводы. Окинув ее взглядом, я увидел всего-навсего простую индейскую девчонку в неряшливом замшевом платье, отделанном бахромой, с длинными косами, ниспадающими вдоль пухлого перепачканного личика. От подруг ее отличало только одно – тогда как товарки плакали и тряслись, она стояла прямо, как шомпол, и не прятала глаз. Если ей и было страшно, девчонка этого не показывала.

– Давай же! – ревет Галлантин. – Чего ты ждешь, приятель? Забирай ее!

Он схватил индианку за плечо и швырнул мне под ноги. Сложности этикета – я не в силах был сообразить, как мне себя повести, в присутствии всей этой пьяной компании, выкрикивающей похабные советы и поощрения, и бородатого мужика, пыхтящего на своей жертве в паре шагов по соседству. Уйти прочь, быть может, или сказать: «Пташка моя»? Девушка поднялась на ноги, а я, не зная, как поступить, смотрел на нее и, сам не замечая того, отрицательно покачал головой. Толпа взвыла и забесновалась, и тут хорошо знакомый голос говорит:

– Да он не может! Наш большой грозный лайми[124] скис! Ну так и быть, найдется человечек ему на замену!

Грэттен Ньюджент-Хэр, слегка покачиваясь от выпитого тизвина, выступил вперед. С торжествующей ухмылкой на лице он потянулся к девушке.

Ну, гордость меня не мучает, и от любой драки я стараюсь держаться как можно дальше – будь на его месте любой другой парень, я бы проглотил оскорбление и ретировался. Но это был ненавистный Грэттен, который путался со Сьюзи у меня за спиной, обладал мерзким носом и строил из себя бог весть что. И который, кроме того, преизрядно накачался, насколько можно было судить. К тому же ирландец ничего не ожидал. Он сжал девчонке руку, и тут я не выдержал: размахнулся что есть сил и врезал ему по физиономии. Парень отлетел, словно камень из пращи, упав на руки зрителям, выражавшим свой восторг улюлюканьем. Не прошло и секунды, как он, словно кошка, вскочил на ноги. Из носа у него хлестала кровь, в глазах горела ненависть, а в руке сверкал томагавк.

Бежать было поздно. Я поднырнул под смертоносный удар и отпрыгнул. Галлантин вскричал: «Держи-ка, парень!» – и, вытащив свой «боуи», кинул его мне. Я нащупал и схватил нож, одновременно уворачиваясь от нового наскока Грэттена. Лезвие чиркнуло по левой руке и я, ослепленный болью и ужасом, рубанул, метя в лицо. «Боуи», к слову, не нож даже, а настоящий заостренный тесак с двухфутовым лезвием, и попади я ему по голове, на ужин у нас были бы свежие мозги, но ирландец успел перехватить мою кисть. В приступе паники я навалился на него всем телом и вот мы уже лежим на земле – Флэши наверху. Но пьяный или нет, он оказался юрким, как ящерица, и выскользнул. Когда мы оба встали, его острый, как бритва, топорик снова взметнулся в ударе. Лезвие прошло так близко, что задело, как мне показалось, волосы, но прежде чем противник успел развернуться, я вцепился ему левой рукой в глотку, собираясь правой выпустить кишки, но он снова умудрился перехватить мою кисть. Я заревел от страха и ярости и приподнял левый локоть, чтобы не дать ему орудовать томагавком. Как бы ни был крепок мой враг, с Флэши в момент пробуждения в нем первобытной силы труса, бьющегося за жизнь, ему было не совладать. Я буквально на себе протащил его несколько шагов и одним сокрушительным толчком кинул прямо головой в костер.

Под оглушительный рев зрителей ирландец выкатился из костра, разбрасывая искры. Рубашка его тлела. Я собирался было дать деру, но, увидев, насколько он беззащитен, прыгнул на него и, промахнувшись, пропахал клинком по земле. Грэттен попытался схватить меня, и когда мы сцепились, стоя на коленях, я ухитрился изо всех сил двинуть ему по лицу. Удар отбросил его в сторону, но он мигом поднялся и взметнул топор. Мне едва удалось заблокировать удар предплечьем. Давление на руку заставило меня отклониться, ирландец навалился, издав ужасный крик, лицо его оказалась в считанных дюймах от моего – рот раскрыт, глаза выпучены. И тут я почувствовал, что тело противника обмякает, а по правой моей ладони бежит что-то горячее. Напрыгнув на меня, Ньюджент-Хэр сам насадился на мой «боуи».

Я толкнул его, и пока выбирался, тело перевернулось и распласталось на спине с выступающей из живота рукоятью. Некоторое время я не мог прийти в себя – передо мной валялся труп, а буквально в нескольких шагах от него лежал – все еще верхом на своей скво – бородатый детина, таращившийся на меня круглыми от удивления и испуга глазами. Вот как стремительно все произошло: несколько секунд отчаянной схватки, в которой нет места бегству или примирению, и вот Ньюджент-Хэр уже плавает в луже крови, пялясь на костер стекленеющими глазами, а из брюха у него торчит эта ужасная штуковина.

Я стоял, как одурманенный, в воцарившейся тишине, а с правой моей руки стекала кровь. На меня смотрели лица: изумленные, озадаченные, застывшие в усмешке и просто заинтересованные. Подошел Галлантин, наклонился, и когда он вытащил свой нож, наблюдатели издали невольный вздох. Предводитель посмотрел на меня, потом на девушку, застывшую, словно статуя, с прижатыми ко рту ладонями. Потом кивнул.

– Ладно, парень, – обратился он ко мне дружелюбно. – Думаю, ты заслужил ее на эту ночь.

И все. Ни возмущения, ни выговора, ни замечания даже. По их правилам все было честно – и точка. (Много лет спустя мне довелось рассказать эту историю одному парню в мантии юриста, и тот заявил, что в цивилизованном суде мне дали бы два года за убийство в драке.) Я же был словно не в себе – это был не первый человек, убитый мной в схватке один на один: вспомнить хотя бы черномазого, который прикончил Икбала, стражника-хова на Мадагаскаре, ну и, конечно, моего драгоценного приятеля де Готе, отправившегося вверх тормашками в водопад Йотуншлухт. Но все те убийства я вершил с открытыми, так сказать, глазами, а не в угаре ярости во время сумасшедшей свалки, закончившейся, слава богу, прежде, чем толком началась.

Как бы ни был я ошарашен, инстинкт подсказывал, что второй раз отклонять любезность Галлантина не стоит. Вот вам хороший совет: если охотники за скальпами предложат вам скво, берите не раздумывая. Если у вас не будет настроения поразвлечься с ней, можете поучить ее таблице умножения, почитать «Тинтернское аббатство»[125] или показать, как надо вязать колышку[126]. Полагаю, я схватил ее за руку, и случившееся недавно отбило у нее желание противоречить. Следующее, что помню, это как я сижу, едва живой, привалившись к дереву в рощице за корралем, а она стоит, как истукан, и пялится на меня. Очухавшись, я выпрямился и посмотрел на нее – без вожделения, как понимаете, просто с любопытством. Здесь, вдали от огня, было довольно темно, и я поманил ее к себе, чтобы разглядеть ее лицо. Она подчинилась.

Как уже говорилось, у девушки были пухлые щечки, не вызывавшие аппетита под таким слоем грима. Аккуратный носик с горбинкой, маленький ротик с плотно сжатыми губами, миндалевидные глаза под широким лбом; вони от нее тоже не чувствовалось, хотя одета она была в рваное перепачканное платье. Скрытое под ним обещало выглядеть недурно, но я был слишком потрясен и измучен, чтобы думать об этом. Девушка смотрела на меня широко раскрытыми глазами, но без страха. А потом сделала нечто совсем неожиданное. Она вдруг упала на колени, сжала мои ладони своими и, глядя мне прямо в глаза, произнесла:

– Gracias[127].

Я чуть не подпрыгнул.

– Entiende Espanol?[128] – спрашиваю.

– Si[129], – кивнув, отвечает она.

Потом индианка посмотрела туда, где полыхал огонь и вздрогнула, а когда снова повернулась ко мне, на глазах ее показались слезы, а губы приоткрылись и задрожали.

– Muchas gracias![130] – выдохнула она, положила голову мне на колени, обхватив их руками, и от души разрыдалась.

Ну, некоторые любят, когда их утешают, так что я стал гладить ее по голове, бормоча какие-то банальности. Девушка подняла лицо и молча уставилась на меня, потом глубоко вздохнула, но несколько подпортила эффект, смачно высморкавшись в сторону. Утерев слезы, она продолжала мрачно наблюдать за мной, и чтобы развеселить ее, я потрепал милашку по щечке и подарил галантную улыбку, приберегаемую для женщин, в которых не заинтересован. Она смущенно улыбнулась в ответ, обнажив вполне хорошенькие зубки. Мне пришло в голову, что если ее отмыть и причесать, девчонка станет весьма аппетитной. Так как я уже более-менее пришел в себя, то осторожно положил руку ей на плечо. Глаза ее чуть-чуть расширились, но и только, так что я шаловливо подмигнул и очень медленно стал скользить пальцами за ворот платья, давая ей все шансы выразить свое возмущение. Оного не последовало – взгляд оставался таким же серьезным, но когда ладонь моя наполнилась, с губ девушки слетел легкий вздох, и она выпрямилась, стоя на коленях. Клянусь Юпитером, материал был первый сорт, и я окончательно стал самим собой. Я нежно потискал ее, спрашивая себя, согласна ли она или просто заставляет себя покориться неизбежному. Я предпочитаю, когда женщина делает все по желанию, поэтому, легонько поцеловав ее, спросил:

– Con su permiso?[131]

Индианка вздрогнула, на миг совершенно растерявшись, потом опустила взор и – готов побиться об заклад – улыбнулась, ибо, взглянув на меня искоса, немножечко вскинула подбородок в кокетливом жесте, свойственном всем этим кокеткам от Таунбридж-Уэллс до Паго-Паго[132], и промурлыкала:

– Como quiera usted[133].

Я усадил ее себе на колени и поцеловал по-настоящему. И если вам скажет кто-нибудь, что поцелуи у индейцев не в ходу, не верьте. Только я успел стащить с нее платье, как внимание мое привлекло нечто странное, происходившее у костра, частично загороженного от нас ветками.

У огня плясал человек. Но в тот же миг я сообразил, что это не танец – мужчина шатался в агонии, сжимая руками нечто, торчащее у него из шеи. Крик взметнулся над деревьями, но тут же потонул в грохоте выстрелов и свисте стрел. Вокруг костра метались люди, вопя и суетясь. Я вскочил на ноги, отбросив в сторону свою «лесную жемчужину». Окружающий лагерь лес огласился леденящим душу воем, раскатывающиеся эхом выстрелы заполнили всю долину, из зарослей выскакивали наружу темные фигуры. Все произошло за секунду: я видел у костра Галлантина, размахивающего ружьем, потом он и все остальное медленно закружилось перед моими глазами и пропало; тело мое вздрогнуло, онемение в голове обернулось невыносимой жгучей болью, и я провалился во тьму.

XI

Не подлежит ни малейшему сомнению, что публичная школа суть благо. Она не сделает из вас образованного человека, джентльмена или христианина, зато научит выживать и приспосабливаться, снабдив заодно еще одним бесценным качеством – стилем. Вот Грэттен Ньюджент-Хэр был лишен стиля, и полюбуйтесь, что с ним стало. А вот у меня, напротив, чувства стиля – хоть отбавляй, и именно благодаря этому я уцелел тогда, в сорок девятом, в лесу Хила, как пить дать.

Я вот о чем: любой другой из шайки Галлантина, дай ему девчонку из апачей, набросился бы на нее, как бык на ворота. Я же, решив по здравом размышлении, что мне в общем-то все равно, взялся за дело с изяществом. Не спорю, главной причиной было то, что так удовольствия больше. Но я ведь знаю, как к этому делу подойти – терпеливо, плавненько и… со стилем.

Убедиться в эффективности метода можно на примере обращения несравненного Флэши с этой бедняжкой-индианочкой. Вот она перед вами – беззащитная пленница самых отвратительных подонков Северной Америки, перебивших прямо у нее на глазах мужчин племени и намеревающихся подвергнуть ее многократным надругательствам, пыткам (быть может) и казни (это наверняка). И тут появляется красавчик с шикарными бакенбардами, который не только собственной рукой убивает негодяя, оскорбившего ее, но и обращается с ней по-доброму, проявляет терпение и даже спрашивает разрешения, собираясь потискать. Сначала она чувствует удивление, потом благодарность, а затем – поскольку в глубине души ее прячется маленькая распутная шлюшка, – готова с радостью ему отдаться. И все это благодаря стилю, привитому доктором Арнольдом, хотя вряд ли мой почтенный директор мог предполагать, что его трудами воспользуются именно таким образом.

И заметьте, что из всего этого вышло. Когда соплеменники перебитых апачей напали ночью на охотников за скальпами, девушка испугалась за своего защитника. Если он присоединится к сражающимся – это последнее, что входило в мои намерения, но ей-то было невдомек, – то неизвестно, чем все для него закончится, поэтому она, выказав недюжинное присутствие духа, обеспечивает его нейтралитет посредством сильного удара камнем по голове. Затем, пока ее сородичи уничтожают или угоняют в плен мародеров (спаслись только Галлантин и еще несколько человек)[134], она предпринимает шаги, чтобы отвратить от своего спасителя страшное возмездие. А будь он человеком, лишенным стиля, красавица первая кинулась бы на него с раскаленным докрасна ножом.

Но мне вдобавок сильно повезло. Будь она обычной индейской девчонкой, читать бы вам: «Флэши, род. 1822, ум. 1849, мир его праху», и даже строки в «Газетт» не напечатали бы. Спасители не стали бы ее и слушать, сочтя меня еще одним белым охотником за скальпами и очередным экземпляром для своих зверских опытов. Но так как моя индианка была не абы кто, а Сонсе-аррей (Утренняя Звезда), Разгоняющая Облака Женщина, четвертая и любимейшая дочь Мангас Колорадо (Красные Рукава), великого вождя мимбреньо, повелителя Хилы и грозы прерий от Льяно-Эстакадо до Вырытого Богом Большого каньона, славная также тем, что никогда в жизни не работала и не было с начала времен ни одной другой женщины, имевшей более полную коллекцию бус и брелоков, то даже воины бронко[135] с налитыми кровью глазами сочли за лучшее не гладить ее против шерсти.

Так что они ограничились тем, что раздели мое бесчувственное тело и подвесили его вверх тормашками на тополе, рядом с дюжиной прочих охотников за скальпами, имевшими несчастье остаться в живых после нападения. Затем индейцы, следуя традиции, разложили под нашими головами костры, но по настоянию Сонсе-аррей повременили разжигать мой до поры, пока она не изложит свою просьбу перед вождем. Пока же апачи коротали время, сдирая неспешно кожу с моих бедных товарищей – занятие, к которому моя красавица, наряду с остальными скво, радостно присоединилась. Благодарение Богу, я пребывал в полном бесчувствии.

Придя в себя, я почувствовал, что ослеп, в ушах стоял гул, а все тело ныло. Будто этого мало, рядом кто-то непрерывно молил по-испански о пощаде и выл от ужаса. Тогда я не знал, но это был подвешенный на соседнем дереве Иларио, заживо поджаривавшийся на огне. Крики постепенно ослабели до повизгиваний, заглушаемых отдаленным хором криков, стонов и сумасшедшего хохота. Люди, располагавшиеся ближе ко мне, говорили на смеси испанского с каким-то незнакомым языком.

Я пытался открыть глаза и встать, но нигде не мог нащупать землю – вот на что похоже, когда, очнувшись, ты обнаруживаешь себя подвешенным на дереве головой вниз. Мне казалось, что я плыву, при этом ноги у меня оторваны напрочь. Потом глаза мои открылись, вместе с запахом дыма и крови, и я увидел человеческие фигуры, только почему-то перевернутые. Тут до меня дошло, где я, и жуткое воспоминание о тех трупах на асиенде промелькнуло в моем мозгу. Я попытался закричать, но не смог.

– Por que no?[136] – были первые слова, которые мне удалось разобрать.

Произнесены они были таким густым и хриплым басом, что с трудом верилось в его принадлежность человеческому существу. (Кстати сказать, дальнейшее знакомство с его обладателем только укрепило меня в этих сомнениях.) Отвечал женский голос, высокий и сердитый, по большей части по-испански. Чьи-то мужские голоса вклинивались в реплики женщины, и, стараясь оборвать их, она время от времени переходила на неизвестный язык, видимо, апачский.

– Потому что он был добр ко мне! Тогда как другие, вроде этого паршивого пса, – тут раздался звук пощечины и взрыв хохота – это она ударила несчастного Иларио, – хотели изнасиловать и убить меня, он сражался за меня, убил одного из них и был добр ко мне! Оглохли вы все, что ли? Он не злой, как остальные!

– Но у него белые глаза! – кричит какая-то сволочь. – С какой стати нам щадить его?

– Потому что я так сказала! Потому что он спасал мне жизнь, пока вы, трусы, дрыхли, прятались или… или испражнялись в кустах! Я говорю, что его не убьют! Я прошу отца подарить ему жизнь! И глаза у него не белые, они черные!

– Но он пинда-ликойе, враг! Он американо, охотник за скальпами, убийца детей! Посмотри на тела наших людей, замученных этими зверями…

– Он не делал этого! Если бы делал, то разве стал бы помогать мне?

– Хух! – раздалось понимающее хмыканье. – Тебе любой мужчина поможет! И злой и добрый – тебе подвластно искусство добиваться помощи.

– Лжец! Свинья! Ублюдок! Мерзкая куча бизоньего помета…

– Баста! – снова вмешался бас. – Если его не убить, то что с ним тогда сделать? Обратить в рабство?

Это, похоже, поставило ее в тупик. Она заколебалась, послышались скептические смешки, окончательно взбесившие девушку. Она разразилась страстной речью, заявляя, что как дочь вождя будет делать все, что ей вздумается. Заявление было встречено собранием с иронией, раздирайтесь, мол, мисс, как вам заблагорассудится, а лидер оппозиционной фракции высказал предложение, что если ей угодно выйти замуж за белоглазого подонка, то… Как понимаете, я передаю вам эту дискуссию настолько, насколько мог расслышать и разобрать слова.

– А если и угодно, что тогда? – вопит мадам. – Он храбрее и красивее любого из вас! Вы же воняете! Черный Нож воняет! Эль-Чико воняет! Раззява воняет! А ты, Васко, воняешь хуже всех!

– Значит, мы все воняем, за исключением этого типа? И отец твой тоже воняет? – бас, похоже, приблизился, затуманенным взором я мог разглядеть две массивные ножищи под кожаным килтом, обутые в мокасины. – Он большой, даже для американо. Большой, как «полосатая стрела»[137].

– Не такой большой, как ты, папа, – говорит она, сама любезность. – И не такой сильный. Но он крупнее, сильнее, отважнее, быстрее и красивее, чем Васко. Впрочем, по сравнению с ним даже задница шахтера прекрасной покажется!

Я, надо полагать, лишился чувств, поскольку это все, что осталось у меня в памяти. Затем, пребывая в полубессознательном состоянии, я смутно слышал каких-то женщин, ощущал руки, втирающие в меня что-то – какой-то жир или масло, как показалось мне. Мне дали выпить чего-то, и боль в голове отступила. Потом помню, как лежу в викупе, а какая-то грязная старуха пихает мне в рот месиво из мяса и кукурузы. А вот меня тащат на носилках, сквозь ветви деревьев мелькает небо. Но ярче всего отложились у меня дьявольские кошмары. Вот я свисаю над костром, а следующую минуту уже лечу головой вниз в ледяную бездну колодца в Йотунберге, а в ушах раздается смех Руди Штарнберга. Сквозь воду ко мне подступают лица женщин: Элспет – в обрамлении золотистых волос, милое и улыбающееся; Лолы – с сонными глазами и приоткрытыми в насмешке губами; Клеонии – бледное и прекрасное. Оно приближается, тихо напевая «Oh-ho-ho, avec mes sabots!»[138], и вдруг это уже Сьюзи, которая торомошит, ласкает и милует меня, что было бы очень даже приятно, не виси мы вниз головами в окружении спорящих по-испански парней. Среди них Арнольд, который твердит, что всем охотникам за скальпами в Рагби превосходно известно, что герундий является прилагательным в форме страдательного залога. Черити Спринг орет, что, дескать, есть один, который об этом не знает, и этот неблагодарный сукин сын подвешен вместе со своей жирной шлюхой за пятки, и самое время ему умереть. Арнольд в ответ трясет головой и голос его разносится далеко-далеко: «Боюсь, капитан, нам не удалось…». Пухлое, радостное лицо Сьюзи начинает отдаляться, кожа темнеет, сияющие зеленые глаза становятся совсем другими, темными и блестящими, они глядят на меня из-под раскосых век, в которых есть что-то восточное. Глаза прекрасные, похожие на два жидких бриллианта, они смотрят внимательно, впитывая все, что видят. «Кто бы ты ни была, – думаю я, – тебе нет необходимости говорить…»

… Надо мной, глядя сверху вниз, стояла скуластая девушка-индианка. Я лежал в викупе, накрытый одеялом, и пережитый в сновидениях кошмар обратился вдруг в реальность с ударом ноги, обрушившимся под ребра. Нога принадлежала одному из самых уродливых дьяволов, что мне доводилось видеть: молодой апач в кожаной повязке и леггинах, на плечи накинута грязная куртка, сальные волосы перехвачены на лбу лентой, обрамляющей лицо, какие увидишь только в комнате страха. Даже для апача он был уродом: злые угольки глаз, крючковатый нос, узкая жестокая щель рта, не смягчившаяся, даже когда он рассмеялся, широко разинув рот и обнажив кривые зубы.

– Поднимайся, перро! Пес! Гринго! Пинда-ликойе!

Если бы вы сказали мне тогда, что этот монстр станет в один прекрасный день самым ужасным индейцем всех времен и народов, кошмаром половины континента, я бы вам поверил; а вот если бы сказали, что он сделается однажды лучшим моим другом среди индейцев – ни за что не поверил бы. Но в обоих случаях вы были бы правы, причем до сих пор – сейчас он уже дряхлый старик, и когда мы встречались в прошлом году, мне пришлось придерживать его при ходьбе, но по сей день в долине Дель-Норте матери пугают его именем детей, а что до дружбы, то, как говорится, подлец подлеца… К тому же мы ныне уже единственные такие, оставшиеся от тех времен. Но при первой нашей встрече он едва не отбил мне все на свете, и я был чертовски рад, когда девушка успела закричать прежде, чем апач нанес следующий удар.

– Прекрати, Раззява! Не тронь его!

– С какой стати? Мне нравится! – снова гоготнул красавчик, распахнув пасть; но сдался и отошел, что было хорошо вдвойне, так как вонял он, как козел на церковных хорах.

Я все же счел за лучшее подчиниться и стал подниматься. Несмотря на слабость и головокружение я отдавал себе отчет, что единственная моя надежда выжить в этой ужасной заварухе покоится на девушке, которую я спас… Должно быть, это она говорила, когда я беспомощно висел на дереве, а теперь заступилась за меня снова, причем властно. Девчонка явно заслуживает любых проявлений благодарности, какие я смогу ей выказать. Поэтому я с трудом поднялся, охая от боли и не выпуская из одеревеневших рук одеяла, прикрывавшего срам, и принялся лепетать подобострастно: «Мучас, мучас грасиас, сеньорита». Раззява заворчал, как злобный пес, но она кивнула и молча разглядывала меня несколько минут. Шикарные глаза выражали любопытство и задумчивость, словно я был неким товаром в витрине магазина, и ей предстояло решить, покупать его или нет. Я стоял, пошатываясь и обливаясь потом, стараясь сохранить дружелюбный вид, и в свою очередь рассматривал ее.

При свете дня девчонку вовсе нельзя было счесть непривлекательной. Округлая мордашка, отмытая и умащенная, выглядела свежей, как яблочко, полные губки манили к себе. Фигуру можно было охарактеризовать скорее как плотную, чем как худощавую – мускулистая этакая крошка, по-девичьи пухленькая, ибо ей вряд ли было больше шестнадцати. По апачским стандартам одета она была как королева: тонкой выделки замшевое платье с бисером, обшитое ниже колен бахромой, над изготовлением которой дюжине скво пришлось корпеть, наверное, целую неделю; украшенные геометрическим орнаментом мокасины, на лбу кружевной шарфик, а серебра и безделушек на ней висело столько, что хоть лавку открывай. Внешность была типично индейская, но сквозило в ней нечто такое холодное, почти презрительное, что не вязалось с плотной маленькой фигуркой и варварской роскошью. Этот безразлично-высокомерный взгляд подходил скорее богатой асиенде, нежели викупу. Знай я, что мать ее была чистокровной испанской идальгой с именем в три фута длиной, все вопросы отпали бы сами собой.

Она вдруг нахмурилась.

– Какие страшные волосы у тебя на лице. Ты их срежешь?

С перепугу я залепетал, что, мол, конечно, мэм, как прикажете, а Раззява сплюнул и буркнул, что, на его вкус, он срезал бы побольше, чем баки. После чего перешел к леденящим душу анатомическим подробностям, но девушка цыкнула на него, потом снова пристально оглядела меня своими раскосыми глазами и спрашивает преспокойно так:

– Я тебе нравлюсь, пинда-ликойе?

У меня тогда и в мыслях не было, ради чего проводится такая тщательная инспекция, зато я отчетливо понимал, что между мной и мучительной смертью стоит только добрая воля этой юной дамы. Проигнорировав хмыкнувшего при этом вопросе Раззяву, я рассыпался в комплиментах, развеивая всякие сомнения, и она хлопнула в ладоши.

– Bueno![139] – воскликнула она и засмеялась, с торжеством глянув через плечо на Раззяву и сопроводив это жестом и апачским словечком, вряд ли, как мне кажется, подходившим для леди. Одарив меня на прощание страстным взглядом, она упорхнула, а Раззява, громко пукнув в качестве комментария, ткнул большим пальцем, указывая на мою одежду, сваленную в углу. Он недружелюбно наблюдал, как я надеваю штаны, рубашку и натягиваю сапоги. Все тело ныло, но головокружение прошло, и я рискнул спросить у него, кто эта девушка.

Он нехотя процедил:

– Сонсе-аррей. Дочь Красных Рукавов.

– А это кто такой?

Черные глаза впились в меня с недоумением и недоверием.

– Странный ты какой-то, пинда-ликойе. Ты не знаешь Мангас Колорадо? Ба! Ты врешь!

– Никогда не слышал о нем. А чего хочет от меня его дочь?

– Это ты ее спрашивай, – и он снова хохотнул, раззявив рот. – Хух! Надо было тебе уронить свое одеяло, белоглазый! Пошли!

Апач вывел меня из викупа.

В слепящих лучах солнца нас поджидала пестрая толпа из детей и женщин, поднявших при виде меня злобный вой. Они потрясали палками и плевались, но Раззява вытащил из-за пояса пращу и несколькими взмахами расчистил дорогу. Я последовал за ним мимо сборища викупов и пустыря в направлении нескольких полуразрушенных зданий и руин большого треугольного форта, перед которым собралась еще другая толпа. Как далеко находились мы от долины бойни, сказать не могу – местность тут была совсем иная, с разбросанными по песчаной равнине невысокими холмами и одинокой горой, господствующей над ландшафтом. Все выглядело так, как будто здесь размещается постоянный лагерь.[140]

Перед фортом большим полукругом расположились сотни две апачей, и если вы скажете, что вам тоже случалось видеть в Азии или Африке преотвратных страхолюдин, забудьте – эти были хуже, слово даю. Мне доводилось встречать охотников за головами с реки Флай, которые уж точно не оскары уайлды по наружности, а еще узбеков и зулусов-удлоко, среди которых многие способны составить конкуренцию Ирвингу[141]. Но у всех у них только облик страшен. А если хотите понять, что значит внутреннее уродство, идущее из глубины души и окутывающее чужака волной яда и злобы, то отправляйтесь со мной на собрание апачей из Хила. Впрочем, нет, лучше не стоит. Когда увидите эти змеиные глаза, горящие на искаженных яростью звериных физиономиях, вы познаете, что такое настоящая ненависть, и никогда не спросите вновь, почему остальные индейцы называют их попросту «враги».

Апачи, рассевшиеся под стеной форта, молча наблюдали за нашим с Раззявой приближением. Сидящих было шестеро, скорее всего, они были старейшинами, так как в отличие от прочих носили рубашки, килты и кожаные шапочки или повязки. Но только на одного из вождей стоило посмотреть.

Это был человек лет пятидесяти и, без сомнения, самый крупный из всех, что мне доводилось видеть. Я на два дюйма перерос шестифутовую отметку, он же был выше меня на полголовы, но даже не рост, а обхват заставлял вас изумленно ахнуть. От плеча до плеча в нем было три с половиной фута – я это точно знаю, ибо видел однажды, как он держал кавалерийскую саблю поперек груди, и острие не выступало за туловище. Массивные ручищи толщиной с мою ногу обрисовывались буграми мышц под рубашкой из кожи, торчащие из-под килта колени напоминали мельничные жернова. Голова была соразмерна туше, лицо злобное, с горящими черными глазами, выглядывавшими из-под низкой шляпы с орлиным пером. Мне не единожды доводилось переживать мучительные спазмы при виде жутких великанов, но никто из них не мог сравниться по эффекту с прославленным вождем Мангас Колорадо – вот кто был воистину ужасен. С минуту он разглядывал меня, потом отвел глаза. Тут я заметил, что моя девчонка наряду с несколькими другими молодыми женщинами тоже здесь. Они сидели на коленях на одеяле, расстеленном перед толпой. Девушка выглядела озабоченной, но решительной.

Чего я не знал, так это того, что как раз в этот момент шли оживленные дебаты, и на повестке стоял вопрос: что делать со стариной Флэши? Мнение большинства клонилось к тому, что меня следует подвесить за пятки и подвергнуть процедуре, которую я должен был пережить уже давно, если бы не непредвиденное вмешательство юной Сонсе-аррей. Единственные голоса против принадлежали самой девице, ее подружкам, а также ее обожающему отцу, Мангас Колорадо. Первые, являясь всего лишь женщинами, не решали ничего, второй решал все. Но легко было догадаться, что вождь просто пытается угодить ей, потому как у старого вдовца и отца трех замужних дочерей Сонсе-аррей осталась единственной опорой, способной подать тапочки, принести воды и примучить посетителей. Однако было ясно, что благодушие его имеет пределы, и вождь довольно резко заметил дочери, что сейчас самое время изложить все соображения, касающиеся пинда-ликойе. Правда ли, что она действительно намерена выйти замуж за этого мерзавца, белоглазого, охотника за скальпами? (Звучат крики «Нет! Нет!» и «Позор!».) Не позволено ли будет ей напомнить, продолжает вождь, что Сонсе-аррей уже отвергла половину завидных женихов племени? Но если ее интересует этот гринго, пусть только скажет, и Мангас либо благословит его, либо даст своей шайке сигнал устроить ему польку на тополе. (Реплики «Правильно! Правильно!» и бурные продолжительные аплодисменты.)

Вот тогда Сонсе-аррей, в компании Раззявы на случай, если пленник вздумает вдруг бунтовать, пошла и обследовала меня тем пристальным взглядом, который я уже описывал. Потом вернулась к папочке и объявила, что желает замуж за этого парня. (Оживление в зале.) Друзья и близкие начали напирать на факт неприемлемости союза, Сонсе-аррей парировала, что прецеденты браков с пинда-ликойе существуют, примером чему – ее отец, и что обвинения в причастности ее суженого к охоте за скальпами сфабрикованы отвергнутыми ухажерами. (Вопли «Ах!» и «Назови их!».) Хорошая подруга девицы, Алопай, дочь Ноппозо и жена знаменитого Раззявы, была вместе с ней пленницей и может засвидетельствовать, что подсудимый не снимал скальпов. (Шум, стихший с появлением на сцене предмета обсуждения, конвоируемого Раззявой.)

Будь я в курсе вышесказанного и знай любопытные факты о том, что индейцев не пугает «цветной барьер»[142], а девушки апачей славятся свободой в выборе мужей, то дышал бы легче, хотя сомневаюсь – вряд ли кому удалось бы чувствовать себя в своей тарелке в присутствии Красных Рукавов. Вождь вперился в меня взглядом страдающего от запора василиска и прогудел по-испански своим органным басом:

– Как тебя зовут, американо?

– Флэшмен. Я не американо. Инглесе.

– Флэжман? Инглесе? – Черные глаза блеснули. – Тогда почему ты не в стране Снежной Женщины? Зачем здесь?

Мне потребовалось время, чтобы сообразить – под Снежной Женщиной подразумевается не кто иная, как наша милостивая королева, прозванная так из-за канадских владений. Мне приходилось слышать различные странные имена, которыми ее награждали индейцы: Большая Женщина, Великая Белая Мать, Бабушка (несколько позднее) и даже Старая Скво Генерала Гранта. Последнее принадлежало одному сиу, который уверял, что королева и Грант были некогда мужем и женой, но потом она выставила его вон. Вот это мне понравилось.

Я ответил, что приехал по торговым делам, в результате чего поднялся сердитый вой. Мангас Колорадо наклонился.

– Ты продаешь скальпы мимбреньо мексиканцам! – прохрипел он.

– Это не правда! – заявил я твердо, насколько мог. – Я был в плену у бандитов, напавших на ваших людей. Я не снимал скальпы.

Хотя мое заявление, о чем я не знал, было подтверждено Сонсе-аррей и Алопай, толпа недоверчиво загудела. Мангас успокоил ее, воздев руку, и выдохнул:

– Охотник за скальпами или нет, ты был с врагом. Почему мы должны сохранить тебе жизнь?

Чертовски сложный вопрос, когда его задают такие уста, но прежде чем я успел прикинуть варианты ответов, моя маленькая Покахонтас[143] была уже тут как тут. Сжав кулачки и сверкая очами, она накинулась на него, как болонка на мастифа.

– Потому что он – мой избранник! Потому что он сражался за меня и спас меня, и был добр ко мне! – Девушка смотрела то на отца, то на меня, а по щекам у нее ручьями текли слезы. – Потому что он второй мужчина в моем сердце после отца, и я выйду или за него, или ни за кого больше!

Да, для меня это была новость, хотя ее поведение в викупе позволяло предположить наличие неких замыслов. И если энтузиазм с ее стороны вам покажется несколько скороспелым, замечу, что и впрямь защитил ее, да и очень походило на то, что в том сезоне среди североамериканских женщин распространилось поветрие ходить под венец с Флэши. Надежда колыхнулась во мне, чтобы ухнуть опять, стоило дорогому папаше встать на свои гигантские ходули и притопать ко мне, желая рассмотреть поближе. Это было все равно что наблюдать приближение каменного истукана с острова Пасхи. Вождь навис надо мной, обдав изо рта ароматом сильно ношенных сапог. Добавьте к портрету еще и налитые кровью глаза.

– Что скажешь, пинда-ликойе? – спрашивает он, и в каждой складке ужасного лица читалось угрюмое недоверие. – Ты знаком с ней лишь несколько часов: что может она для тебя значить?

Будь передо мной цивилизованный кандидат в тести, я, смею заметить, нес бы какую-нибудь лирическую чепуху и адресовал бы его к своему банкиру, но в настоящем случае позволь себе одно лишнее слово или чрезмерное проявление чувств – и через миг запоешь: «Кто кинуть дом готов и висеть в глуши лесов»[144]. Так что я придал себе вид простой и мужественный и, не сводя с Сонсе-аррей решительного взгляда, перевел на испанский фразу, которую Дик Вуттон использовал в разговоре с шайенами:

– Когда я смотрю на нее, сердце мое парит в небесах.

Она прямо завизжала от удовольствия и забарабанила кулачками по коленкам. Толпа шумела, а Мангас не мигая глядел на меня.

– Это слова, – проскрипел он, как гравий под ногами. – Но что нам известно о тебе, кроме того, что ты – пинда-ликойе? Как узнать, что ты достоин ее?

Не имелось, похоже, особого смысла говорить, что я учился в Рагби у Арнольда или что сбил пять калиток из двенадцати в матче против сборной «Англии XI», поэтому я избрал наиболее подходящую, на мой взгляд, линию и поведал ему, как служил с солдатами Снежной Женщины в далеких странах и посчитал «ку» на воинах юта и кайова (и это было правдой, хоть и противоречило моему намерению). Вождь слушал, а Сонсе-аррей с гордостью озирала примолкнувшую толпу. Вдруг один молодой детина, обнаженный, если не считать мокасин и набедренной повязки, зато с ожерельем из серебряных украшений, выскочил вперед и принялся лопотать что-то по-апачски. Как я потом узнал, это был Васко, отвергнутый ухажер, наружность и аромат которого без обиняков прокомментировала Сонсе-аррей. По племенным стандартам, он был женихом состоятельным – шесть лошадей, дюжина рабов и все такое – и обещающим сделать хорошую карьеру. Полагаю, Васко был до глубины души уязвлен тем, что какой-то презренный белоглазый преуспел там, где он потерпел фиаско, и хотя я не понимал ни слова из его речи, смысл ее явно не выражал симпатий к пленнику. Истощив запас ругательств, воин воткнул свой томагавк в землю прямо у меня под ногами. Значение этого жеста понятно на любом языке. Наступила гробовая тишина, все взоры устремились на меня.

Вам прекрасно известно, каково мое мнение о смертельных поединках. Я бежал от них больше раз, чем мог сосчитать, и ни разу в жизни не пожалел об этом, а эти десять стоунов мускулистой, тренированной ярости – притом что юноша наверняка был проворен, как белка, да и сложен, как чемпион в среднем весе – были последним, с чем я хотел бы померяться силами. Ничего доброго из этого не выйдет. Но, помня, что налитые кровью глаза Мангаса неотрывно наблюдают за мной, я понимал, как будет воспринят отказ. Нет, это случай, когда спасти может только расчетливый блеф, когда сердце едва не выскакивает из груди, а на лице не дрогнет и мускул. Так что я поглядел на топор, на разъяренного Васко, Мангаса и пожал плечами.

– А стоит ли? – говорю. – Ради нее я убил уже человека получше, чем он. Да и скольких еще придется убить?

За спиной у меня что-то скрипнуло – это засмеялся Раззява. Легко было догадаться, что имя ее отвергнутым возлюбленным – легион. По лицам некоторых собравшихся тоже пробежали улыбки, но моя леди оставалась совершенно серьезна. Кто такой Васко, спросила она, чтобы встревать? И с какой стати такой прославленный воин, посчитавший «ку» и убивший ради нее, должен принимать вызов какого-то выскочки, только-только совершившего свой четвертый военный поход?[145] Она буквально визжала, наседая на него, и толпа заволновалась, явно не симпатизируя ей, как я подметил. Раззява буркнул, что любой дурак способен сражаться, и люди одобрительно закивали. Апачи, да будет вам известно, прирожденные бойцы и храбрость почитают как само собой разумеющееся качество, особенно для таких здоровенных свирепых парней вроде меня (вот придурки), и вызов Васко их совсем не впечатлил – его сочли за дурной тон со стороны ревнивого любовника. Но змеиные глаза Мангаса ни на секунду не отрывались от моего лица, и, охваченный ледяным ужасом, я понял, что должен продолжать игру, причем без задержки, хотя отдавал себе отчет, что блеф может обернуться западней, стоит сформировавшемуся в моем уме плану пойти наперекосяк. Никто не успел и слова вымолвить, как я выдергиваю томагавк, оглядываю его и говорю Мангасу спокойным таким тоном:

– Есть у меня право на выбор оружия?

Народ заволновался, Сонсе-аррей разразилась протестами, а Васко диким воплем изъявил согласие, на что толпа ответила одобрительным рокотом. Мангас кивнул, и я запросил копье и своего коня.

Это была отчаянная, опасная игра, но я понимал: если в итоге дойдет до драки, это будет мой последний шанс. Я был еще слаб после болезни, но и в лучшей своей форме вряд ли мог устоять перед Васко в бою на ножах или томагавках. Зато с пикой обращаться умел, тогда как он – вряд ли, ибо индейцы держат ее обеими руками, вскидывая над головой, и понятия не имеют, как правильно пользоваться этим оружием. Однако при удаче и изворотливости до драки и не дойдет – изображая из себя хладнокровного, опытного вояку, я могу победить без боя.

Пока посылали за копьями и лошадьми, а обезумевшая Сонсе-аррей проклинала папашу, давшего добро на эту преступную забаву, – тот прогудел в ответ, что она сама во всем виновата, – я подошел к Раззяве и невозмутимо спросил, не может ли он разыскать три деревянных колышка такого-то размера. Апач вытаращился на меня, но ушел. Тем временем привели моего араба, явно не потерпевшего урона за время пребывания в плену, и принесли копье. Оно было короче и легче пики уставного образца, зато с остро заточенным наконечником. Васко уже сидел на мустанге, потрясая копьем и оглашая толпу криками – явно обещал сородичам, что скоро сделает фарш из этого пинда-ликойе. Те завопили в ответ, он издал клич и порысил, изрыгая проклятия в мой адрес.

Я не обращал на него внимания, разговаривая со своим арабом. Я гладил коня и дул ему в ноздри на счастье; потом убрал индейское седло – оно без стремян, тогда уж лучше на голой спине. Уздечка, представлявшая собой простой кожаный ремень, вполне годилась. Я тянул время, игнорируя недовольство толпы и Мангаса, продолжавшего стоять в молчаливой задумчивости. Тут подоспел Раззява с тремя колышками в руке.

Я их взял и, не говоря ни слова, пошел и воткнул в землю с интервалом шагов в двадцать друг от друга. Зрители разразились удивленными криками. Васко же гарцевал, криками вызывая меня. Все так же невозмутимо я вернулся к коню, взял копье и, обратившись к Мангасу, заговорил так, чтобы слышно было всем. Внутри у меня все сжималось, но ценой невероятных усилий я старался держать фасон. Я посмотрел гиганту прямо в глаза, уповая на то, что предположение мое верно и вождь никогда не слышал об упражнении с кольями.

– Я не хочу сражаться с твоим воином, Мангас Колорадо, – говорю, – ведь он еще так молод и глуп, и, убив его, мне не удастся доказать ничего, чего я не доказал бы раньше, когда защищал твою дочь. Но если ты желаешь, чтобы я покончил с ним, то изволь. Но сначала разреши мне продемонстрировать тебе кое-что. Ты посмотришь и потом решишь, должен я убить Васко или нет.

Потом я отвернулся, и хотя тело плохо слушалось меня и ныло, запрыгнул на спину арабу. Тронув коня, я принял из рук Раззявы копье и рысью отъехал ярдов на пятьдесят, после чего развернулся и галопом поскакал к колышкам. Сердце мое готово было выскочить из груди – хоть в Индии я мастерски обращался с копьем, отсутствие практики не могло не сказаться, а тут еще гул в голове и слабость в мышцах. А если промажу и выставлю себя дураком, то смело могу записываться в покойники.

Но отступать поздно: вот они колышки – маленькие белые полоски на красной земле, рядом с ними гигантская фигура Мангаса, с выглядывающей из-за спины Сонсе-аррей и замершей в ожидании публикой. Копыта араба ходили, как поршни; я подался вперед, опуская острие копья на уровень летящим навстречу колышкам… Я немного склонился и взмолился про себя. Острие прошло на волосок от первого колышка, но через миг появился второй, и тут я не сплоховал: сверкающая сталь прошла сквозь дерево, как нож сквозь масло, и мне оставалось развернуть по большой дуге коня, высоко держа копье с нанизанным колышком, чтобы все видели. Ну и вой поднялся, когда я подскакал к Мангас Колорадо, отсалютовал вождю копьем и стряхнул проткнутую деревяшку прямо ему под ноги. Я тяжело дышал, но кивнул ему с видом полного безразличия.

– Теперь я могу сразиться с твоим воином, Мангас Колорадо, если ты хочешь этого, – заявляю я. – Но прежде позволь убедиться, что он достоин биться со мной: вон там остались колышки, пусть попробует сбить их.

Ни один мускул не дрогнул на ужасном размалеванном лице. Зрители тем временем неистовствовали, а Васко, соскочив с коня, размахивал копьем и вопил – заявлял, осмелюсь сделать догадку, что игра «подколи свинью» не относится к излюбленным его забавам.

Сонсе-аррей яростно обрушилась на него, сопровождая ругань непристойными жестами, тогда как Раззява от смеха распахнул пасть так, что челюсть начала похрустывать. Зрачки Мангас Колорадо перемещались с меня на расщепленный колышек и обратно. После паузы, показавшейся вечностью, он поглядел на Васко и хрюкнул, указывая пальцем на оставшиеся деревяшки. Общество одобрительно загудело, Сонсе-аррей запрыгала от радости, а я устроился поудобнее, готовясь наблюдать за потехой.

Получилось все даже лучше, чем я надеялся. Само по себе нанизывание колышков – не такое хитрое дело, как кажется на первый взгляд, но нужно иметь определенную сноровку, а ее у Васко не было. Он совершил с полдюжины заходов и всякий раз мазал на милю, удостаиваясь презрительного воя, взбесившего его настолько, что под конец апач в сердцах ткнул копьем в землю, сломал древко и, как ошпаренный, соскочил с коня. Его дружки покатывались со смеху, даже женщины улюлюкали, и Васко прямо кипел от ярости, тем самым только усиливая веселье.

Этого я добивался с самого начала – выставить противника таким дураком, что вызов по отношению к человеку, явно превосходящему его, показался неуместной шуткой. План сработал – даже губы Мангаса изогнулись в мрачной улыбке, тогда как Раззява хохотал, похлопывая себя по коленкам. Васко притопнул и издал гневный вопль. Потом глаза его остановились на мне. Он вскинул кулак, заскочил обратно на мустанга и ринулся прямо на меня, дико крича и размахивая своим томагавком.

Это было так внезапно, что он едва не покончил со мной. Мгновение назад я спокойно сидел в седле, и вдруг Васко уже мчится во весь опор и метает в меня томагавк. Бросок был нацелен плохо, но вращающаяся рукоять задела араба по морде, и в то время как я пытался развернуть его в надежде избежать столкновения, конь неожиданно подался назад, с силой сбросив меня. Секунды две или три я пролежал, не в силах пошевелиться. Васко проскочил мимо, развернулся, вздыбив мустанга и схватил копье, которое я оставил воткнутым в землю. Конь индейца навис надо мной, молотя копытами; едва живой от ушиба, я попытался откатиться. Васко, рыча от ярости, занес копье для удара. Я слышал истошный крик Сонсе-аррей и недовольный бас Мангаса, но тут что-то щелкнуло, словно кнут, раздался свист, потом глухой удар. Голова Васко дернулась назад, будто в нее попала пуля, а копье выпало из рук. Пока апач валился из седла, я успел заметить, что вместо одного из глаз у него зияет кровавая дыра. Тут подошел Раззява, сматывающий свою пращу, пославшую смертоносный снаряд, выбивший мозги Васко.

На мгновение воцарилась тишина, а потом разразилась настоящая буря. Все проталкивались вперед, чтобы посмотреть, а дружки Васко обступили Мангаса, взывая к расправе над Раззявой. Последний, взявшись рукой за нож, сплюнул и ухмыльнулся.

– Пинда-ликойе был поручен для охраны мне! – отрезал он. – Белоглазый был готов драться, но этот трус напал на него безоружного!

Звучало чертовски здорово, и Мангас явно придерживался того же мнения, ибо утихомирил недовольных своим рокочущим басом, перешагнул через труп и приказал дружкам унести его.

– Раззява прав, – буркнул он. – Этот парень умер как дурак, а не как воин.

Он обвел круг свирепых лиц взглядом, в котором читался вызов, но никто не посмел его принять, и пока останки Васко уносили прочь, царственный упырь снова повернулся ко мне, размышляя о чем-то. Потом он щелкнул пальцами, подзывая Сонсе-аррей, и та мигом подскочила. Отец загромыхал по-апачски, указывая на меня пальцем, она покорно склонила голову. На один ужасный миг сердце мое екнуло в груди. Потом он поманил меня, удостоил еще одного долгого немигающего взгляда, после чего опустил на мое плечо руку.

Похоже было, что меня похлопали вилами, но я не обратил внимания, поскольку готов был петь от облегчения. Сонсе-аррей встала рядом и взяла меня за руку. Угрюмые физиономии вокруг выражали скорее безразличие, нежели враждебность, Раззява пожал плечами, а Мангас Колорадо почтил нас прощальным кивком и затопал прочь. В эту минуту я не мог удержаться от мысли, что старина Моррисон в итоге был не таким уж и скверным тестем.

XII

Быть может, оттого, что мне пришлось немало времени провести, являясь гостем поневоле среди различных варварских племен мира, я научился не доверять романам, в которых белый герой пробуждает в тупых дикарях благоговение, вставив в глаз монокль или предсказав солнечное затмение, после чего те начинают поклоняться ему как богу или делают своим кровным братом, а он со временем обучает их таинствам плотного воинского строя, севообороту и вообще правит балом. По моему опыту, они прекрасно осведомлены о затмениях, а поразить моноклем аборигена, таскающего в проколотом носу кость, тоже вряд ли получится.[146] Поэтому не стоит воображать, что мой трюк с кольями произвел на апачей слишком сильное впечатление. Ничего подобного. Своей жизнью я обязан тому, что Сонсе-аррей питала ко мне интерес и благодарность, а еще потому, что она относилась к типу, который стремится попирать запрет племени на брак с чужестранцем. Из истории с Васко я вышел с честью – никто о нем особо не сожалел, да и одобрительный кивок Мангаса закрыл дело. Но никто не изъявил желания сделаться мне кровным братом – и слава богу, так и бешенством заразиться недолго, – а что до поклонения, так от этих парней его никто не дождется.

Апачи приняли меня, но не с распростертыми объятиями, и я не сомневался, что жизнь моя по-прежнему висит на волоске, завися от каприза Сонсе-аррей и терпения Мангаса. Оставалось постараться не думать о дьявольском переплете, в который я угодил, оправиться поскорее от потрясения нервной системы и старательно играть свою роль до тех пор, пока не выяснится, где мы, а где безопасное место и как соединить две эти точки. Знай я тогда, что на это уйдет шесть месяцев, сдох бы, наверное, от отчаяния. В тот же момент пусть слабым, но утешением служила мысль, что племя проявляет ко мне – белоглазому – терпимость, почти даже доброжелательность.

Раззява, скажем, позволил мне без приглашения делить с ним одеяло и котел в своем викупе, где он жил со своей женой Алопай, ребенком и ее родственниками. Там воняло, как везде у апачей и было грязно, но Алопай была жизнерадостной, миловидной бабенкой, которая ради своей подруги, Сонсе-аррей, относилась ко мне весьма дружелюбно. Сам Раззява, после того как спас мне жизнь, стал вести себя почти по-приятельски – вам не приходилось замечать, что человек, сделавший добро другому, зачастую испытывает к облагодетельствованному большую приязнь, нежели тот к нему? Его прикрепили ко мне в качестве наставника, так как хотя он не был урожденным мимбреньо, зато являлся родственником Мангаса и пользовался доверием вождя. Раззява был скорее тюремщиком, нежели ментором, что служило еще одним доводом поскорее убираться куда подальше из Апачерии.

Приняв на себя надзор за мной, Раззява был непрочь избавиться от этой обязанности и тем же вечером ввел меня в особое апачское общество, которое, по здравом размышлении, более всего походило на клуб. Перекусив, мы с ним направились к одиноко стоящему кирпичному зданию у форта, походившему на гигантский улей с крошечной дверцей сбоку. Там собралось около сорока мужчин, включая Мангаса. Все были совершенно голыми и весело шутили и переговаривались между собой. Никто не удостоил меня взглядом, поэтому я по примеру Раззявы разделся, после чего вслед за ним заполз на карачках внутрь и оказался в такой жаркой и удушливой атмосфере, какой раньше мне не доводилось встречать.

Темень там стояла, как ночью в Египте, и мне пришлось наощупь пробираться сквозь толпу голых мужиков, приветствовавших меня бурканьем, которое, должно быть, означало нечто вроде: «Гляди куда ставишь ногу, болван!» Я задыхался от смрада и взмок, пробираясь дальше, пока не оказался в самой гуще пыхтящих, извивающихся апачей. Мне казалось, что я вот-вот грохнусь в обморок от духоты, жара и вони. Дышать было нечем, а тут еще сверху полилось теплое масло – так мне показалось сначала, но на деле оказавшееся пόтом, стекавшим с сидевших наверху.

Им нравилось жариться заживо в этой жуткой духовке – до меня доносилось довольное покряхтывание и охи, а у меня не было сил даже пискнуть в знак протеста. Оставалось только стараться не уткнуться лицом в чье-нибудь смердящее тело да втягивать время от времени то, что претендовало на название воздуха. С полчаса мы лежали в этой удушливой темноте, истекая потом и поджариваясь до стадии полного коллапса, потом все потянулись к выходу, и я с трудом – скорее мертвый, чем живой, – протиснулся наружу.

Вот так я познакомился с индейской «палаткой для потения»[147] – одним из самых отвратительных опытов в моей жизни. Однако час спустя, сам не знаю почему, я вдруг почувствовал себя удивительно посвежевшим. Но больше всего меня поразило то, что они приняли меня в свое сообщество как нечто само собой разумеющееся – я почувствовал себя членом элитного «Апач-клаба», причем во всех прочих отношениях клуб этот был таким же цивильным, как «Уайтс», не такой нудный, как «Реформ», и с кухней получше, чем в «Атенеуме».

Знакомство с культурой апачей продолжилось на следующий день, когда вместе с остальной публикой я присутствовал на великой похоронной церемонии, провожавшей в последний путь безвременно ушедшего Васко и жертв бойни Галлантина – тела последних доставили из долины. Дельце было довольно неприятное, поскольку пара-тройка из тех, что волокли сейчас на носилках, улеглись на них по моей вине. Каждому покойнику размалевали лицо, а скальп приладили на место – интересно, кто же их все примеривал? – а оружие несли впереди. Тела погребли под нагромождением скал вблизи большого холма, который у них назывался Бен-Мур. Последнее меня, признаюсь честно, ошарашило, поскольку на гэльском наречии большой холм называется «Бен Моор». Может, это были какие-нибудь шотландские апачи? Но знаете, я бы сильно не удивился – эти жулики в пледах где только ни таскаются. После похорон индейцы разожгли очистительные костры и отметили место крестом – да-да, представьте! Полагаю, они переняли это у даго.

Касательно скальпов я обнаружил, что мимбреньо не питают особого пристрастия к вырезанию тонзур на макушках своих противников, но несколько штук, снятых с убитых бандитов Галлантина, все-таки привезли с собой. Женщины обработали их и растянули на небольших рамках – видимо, пригодятся для украшения гостиных. Один скальп был с бледной кожей и рыжими волосами – я предположил, что это Грэттена.

С моим приводом к алтарю тоже не мешкали. Сразу после похорон Раззява велел мне подвести мустанга к викупу Сонсе-аррей и оставить его там. Я проделал эту операцию под пристальными взорами всей деревни, но мадам не повела и ухом.

– Что дальше? – спрашиваю я.

Раззява поясняет, что когда женщина накормит, напоит коня и вернет его владельцу, предложение будет считаться принятым. Немедленно она этого сделать не может, так как подобное рвение нанесет урон девичьей чести – нужно подождать день или два. Если же затянется дня на четыре, то ваша избранница – настоящая маленькая стерва.

А что, если чертовка заставит ждать до вечера четвертого дня? Да я к тому времени на нет изойду от страха – а вдруг она переменила свое решение? – в таком случае один Бог знает, что станется со мной дальше. Но еще до заката поднялись суета и гомон – Сонсе-аррей шла мимо викупов с моим арабом в поводу, гордая и величавая, как королева, а толпа из скво, ребятни и даже нескольких мужчин следовала за ней по пятам. Невеста была при полном параде – в расшитом бисером платье и кружевном шарфе, но теперь на ней еще были белые леггины с маленькими серебряными колокольчиками по швам – они указывали на то, что девушка достигла брачного возраста. Со снисходительной улыбкой она вручила мне повод араба, все закричали и затопали, и в первый раз мне довелось наблюдать лица улыбающихся апачей. Зрелище не для слабонервных.

Дальше стало еще веселее, так как Мангас выставил обильное угощение из кукурузного пива, самогона из сосновой коры и жуткого кактусового пойла, называемого «мескаль». Эти парни понятия не имели о смешивании напитков и нализались вдрызг, я же был предельно осторожен. Мангас поглощал тизвин в каких-то невообразимых количествах. Когда все остальные либо развалились пластом на земле, либо, отчаянно икая, рассказывали друг дружке пошлые апачские анекдоты, вождь кивнул мне головой, прихватил бутыль и затопал, слегка покачиваясь и громогласно рыгая, к разрушенному форту.

«Ага, – думаю, – пришло время небольшого отеческого наставления с прозрачным намеком на то, что новобрачной в период медового месяца нужно иногда и поспать». Но ничего подобного. Далее произошел один из самых необычных разговоров в моей жизни, и я привожу его здесь, поскольку именно с него началось мое знакомство с тем причудливым коктейлем из логики и безумия, который называют типично индейским образом мысли. Факт, что оба мы хорошо наклюкались, только добавлял разговору живости, и если у него и наличествовали некоторые дикие представления, то нельзя в то же время отрицать, что он был чертовски смышленым парнем, этот вождь Красные Рукава. По вине пьяного косноязычия и гортанного испанского вникать в его речь было нелегко, но я привожу здесь все, как запомнил. Как сейчас вижу уродливую тушу, завернутую в одеяло по случаю ночной прохлады. Он покачивается в свете луны, как зашатавшийся сфинкс, и, сжимая в руке бутылку, трубит своим basso profundo[148].

Мангас: Мексиканос построили этот форт в годы, когда у них еще были вожди за большой водой. Американос строят множество таких… А правда, что даже Санта-Фе покажется викупом по сравнению с городами пинда-ликойе в землях, где восходит солнце?

Флэши: Так и есть. В моей стране есть города такие большие, что человеку не под силу обойти его пешком за весь день от восхода до заката. Вам бы посмотреть на собор Святого Павла.

Мангас: Ты врешь, конечно. Молодые люди всегда хвастают, к тому же ты пьян. Но народ пинда-ликойе очень многочисленный. Мне говорили, что белых людей столько, сколько деревьев в лесу Хила.

Флэши: О, это точно. Их очень много.

Мангас: Быть может, десять тысяч?

Флэши (неуверенный, что апачи могут сосчитать до десяти тысяч, но не расположенный спорить): Э-э… ну да, около того.

Мангас: Хух! А теперь, когда американос побили мексиканос в войне, множество этих белоглазых стало проходить через нашу страну, направляясь к месту, где ищут пеш-клитсо[149] – оро-ай. Их конные солдаты говорят, что вся эта земля принадлежит теперь американос, потому как они забрали ее у мексиканос. Но мексиканос никогда не владели ею – как же тогда они могли потерять ее?

Флэши: Да? Ну… вообще-то политика, знаете, не моя стезя. Но мексиканос заявляли, что владеют этой страной, и американос, видимо…

Мангас (фортиссимо): Никогда она не была мексиканской! Мы позволяли им копать кла-клитсо[150]здесь, в Санта-Рите, пока они не напали на нас исподтишка, и тогда мы убили их всех. О, это была славная резня! А еще мы разрешаем им жить в долине Дель-Норте, где грабим и жжем их в свое удовольствие! Слабые, жирные, тупые мексиканские свиньи! Какое право имеют они на нас или нашу землю? Никакого! А теперь американос обращаются с этой землей, как с собственной – потому что выиграли маленькую войну против Мексики! Хух! Они говорят – вождь их конных солдат сказал мне, – что мы обязаны подчиняться им и покоряться их закону!

Флэши: Правда, что ли? Вот подлый ублюдок!

Мангас: Он пришел ко мне после того, как мы, мимбреньо, совершили набег на Сонору вместе с Хашкилой из койотеро[151] – это муж второй моей дочери. Она не так хороша, как Сонсе-аррей, кстати. Тебе нравится Сонсе-аррей, не так ли, пинда-ликойе Флэжман? Ты и вправду любишь мою маленькую газель?

Флэши: Души не чаю… Даже сил нет.

Мангас (глубоко вздыхает и отрыгивает): Это хорошо. Она прекрасная девочка: упрямая, зато какой дух! Это в ней от меня; красота у нее от матери – та была знатной мексиканской дамой, знаешь ли. Мы взяли ее в набеге на Коагуилу… Ах, сколько лет прошло! Я заметил ее среди пленниц: она была прекрасна, как испуганная олениха. И я подумал: «Вот моя женщина – отныне и навсегда». Я забыл про добычу, про скот, даже про убийство… Только одна мысль владела мной тогда…

Флэши: Понимаю, о чем вы.

Мангас: Я овладел ею! Никогда этого не забуду. У-у-ургх! Потом мы поскакали домой. У меня было уже две жены из нашего народа. Их семьи пришли в ярость, когда я привел в дом чужестранку. Мне пришлось драться с братьями моих жен – обнаженными, нож против ножа! Я нарушил закон – ради нее! Я выпустил им кишки – ради нее! Я руками вырвал им сердца – ради нее! Мои руки до плеч были красны от их крови! Разве даром зовут меня Красные Рукава – Мангас Колорадо? У-у-ургх!

Флэши (побледнев): Конечно! Браво, Мангас! Вы разрешите называть вас просто Мангас?

Мангас: Когда моя голубка, моя дорогая Сонсе-аррей рассказала мне, как ты бился за нее: как погружал свой нож в брюхо этого пинда-ликойе, который охотился за скальпами, как рвал и терзал его внутренности и пил его кровь, я подумал: «Вот тот, в ком живет дух Мангас Колорадо!» (Хватает меня за плечо, в глазах слезы.) Чувствуешь ли ты наслаждение, когда вонзаешь во врага сталь – ради нее?

Флэши: Клянусь Георгом, да! Это может дать вам понять, как…

Мангас: Но ты не забрал у него сердце или скальп?

Флэши: Нет, но… Мне нужно было позаботиться о ней, знаете ли, и я…

Мангас: А после ты… Был ты… У-у-ургх! Ты был с ней?

Флэши (потрясенный): О, боже, нет! Ну, я хочу сказать, что страстно желал ее, конечно, но она ведь была так измучена… и… и напугана, ясное дело…

Мангас (с сомнением): Ее мать тоже была измучена и напугана, но я думал только об одном… (Качает головой.) Но пинда-ликойе ведь не такие, как мы… Вы холоднее…

Флэши: Северный климат.

Мангас (еще раз от души приложившись к бутылке): О чем я говорил перед тем, как ты завел речь про женщин? Ах, да… Про набег с Хашкилой шесть месяцев тому назад, когда мы устроили резню в Соноре и взяли много добычи и рабов. А потом этот американский придурок – этот конный солдат – приходит и говорит, что это неправильно! Он говорит мне, Мангас Колорадо, что это неправильно!

Флэши: Не может быть!

Мангас: «Глупец, – говорю я ему. – Эти мексиканос – твои враги. Разве не с ними ты сражался?». Он отвечает: «Да, только они покорились нам, заключив мир. Так что мы не можем допустить, чтобы на них совершались набеги». «Послушай, глупец, – сказал я тогда. – Когда вы воевали с ними, спрашивали вы разрешения у нас?». – «Нет». – «Тогда с какой стати нам спрашивать его у вас?»

Флэши: Не в бровь, а в глаз!

Мангас: И вот тогда он сказал мне про закон и что мы обязаны соблюдать его. «Мы, мимбреньо, – говорю я, – не просим вас подчиняться нашим законам. Зачем вы тогда требуете, чтобы мы подчинялись вашим?». Ему нечего было ответить, как только заявить, что так говорит их великий вождь, а мы должны его слушать. С какой стати? Поясни мне теперь: этот солдат – дурак или у него раздвоенный язык? Ты ведь пинда-ликойе, ты знаешь, что у них в голове. Скажи мне.

Флэши: Позвольте вашу фляжечку. Спасибо. Ну, знаете, он просто передал вам то, что приказал ему великий вождь. Он обязан повиноваться приказам – работа у него такая.

Мангас: Тогда и он и его великий вождь – глупцы. Если я без должной причины отдам приказ апачу – он меня засмеет.

Флэши: Сомневаюсь.

Мангас: Хух?

Флэши: Нет, ничего. Это ветер.

Мангас: Зачем американос пытаются навязать нам свой закон? Им не нужна наша страна – здесь мало оро-ай, а скалы и пустыни не годятся для фермеров. Почему они не оставят нас в покое? Мы никогда не трогали их, пока не трогали нас. С какой стати нам запрещают трогать мексиканцев? Сначала я решил, что американос боятся воинственных апачей и хотят усмирить нас. Но другие племена: арапахо, шайены, шошоны – ведут себя мирно, но пинда-ликойе все равно заставляют их соблюдать закон. Зачем?

Флэши: Я не знаю, Мангас Колорадо.

Мангас: Ты знаешь. И я знаю. Это потому что их дух приказывает распространять свой закон на всех людей, а они почитают своего духа более великим по сравнению с нашим. Но кто верит в это – глупец. Это тот самый дух, что был на Земле в самом начале, когда она была богатой и проклятой, и Бог уничтожил ее большим потопом. Но когда Он узрел, что деревья, птицы, горы и великие равнины исчезли вместе с людьми, сердце его пало на Землю и Он создал все заново. Бог сделал апачей своим народом, указал нам путь, которому мы следуем.

Флэши: Хмм… Да, ясно. Но (набравшись храбрости) Он ведь создал также и пинда-ликойе?

Мангас: Да, только создал их глупцами, чтобы уничтожать. Он вселил в них дурной дух, чтобы они бродили среди нас. Быть может, Он обрек их быть нашей добычей. Не знаю. Но если они выступят против нас, мы убьем их, убьем всех пинда-ликойе, пусть даже десять тысяч. Они не умеют сражаться: скачут или идут линиями, а мы заманиваем их в горы и избиваем как хотим. Им не сравниться с нами. (Потом вдруг): Что ты делал среди американос?

Флэши (захваченный врасплох): Ну, я… я же говорил… Я торговец…

Мангас (с презрительной и недоверчивой улыбкой): Торговец-инглесе среди американос? Странно. Вы ведь ненавидите друг друга, потому как вы некогда правили их страной и они были вашими рабами и восстали против вас, и разразилась война. Я знаю это, потому что есть на севере вожди дакота, которые имеют картинки из пеш-клитсо с изображением предков Снежной Женщины, которые получили их отцы давным-давно, когда правили твои люди.[152] Хух! Я думаю, ты оказался среди американос из-за того, что прогневал Снежную Женщину, и она прогнала тебя, разглядев змеиный дух в твоих глазах и узнав, что у тебя не один язык. (Вождь пристально смотрит на перепуганного Флэши, затем пожимает плечами.) Это не важно. Иногда у меня самого бывает раздвоенный язык. Но помни: говоря с Сонсе-аррей, делай это только одним языком!

Флэши (окаменев): Конечно!

Мангас: Уф! Хорошо. Тебе хватит ума поступать так, потому что ты нравишься мне и станешь одним из нас, и сердце твое откроется. Когда мы станем воевать с американос, ты будешь рад, потому как они такие же твои враги, как и наши. Быть может, однажды я отправлю тебя к Снежной Женщине, как пинда-ликойе из Техаса посылали к ней, с предложением дружбы. Не бойся – гнев уйдет из ее сердца, когда она узнает, что ты посланец Мангас Колорадо. Хух!

Флэши: О, даже спора нет. Она будет очень рада.

Мангас: Должно быть, это удивительная женщина, раз правит мужчинами. Она так же прекрасна, как Сонсе-аррей?

Флэши (тактично): О Боже, нет! Примерно такого же сложения, но совсем не такая красивая. Ни одна из женщин не сравнится с Сонсе-аррей.

Вот так мы сидели и разговаривали среди руин, и тут он вдруг заваливается назад и, болтая ножищами в воздухе, затягивает печальную песню. Господи, вождь был пьян! Но я, должно статься, был еще пьянее, потому как именно он приволок меня домой, таща под мышкой (я весил тогда добрых четырнадцать стоунов), и сгрузил меня в викуп. К сожалению, через крышу, а не через дверь. Но если заключительные мои воспоминания о той ночи несколько сумбурны, я отчетливо помнил тот разговор, и даже если воспринимать его как пьяную болтовню, обратите внимание, насколько осведомлен был этот вроде бы простой дикарь и какие любопытные суждения высказывал.

Он был наслышан об испанском и английском колониальном правлении, а также о войнах 1776 и 1812 годов[153], и пронюхал даже что-то о переговорах Англии с республикой Техас до присоединения последней к Штатам в 1846 году[154]. В то же время у него не было представления о том, что являют собой Испания, Британия, США или хотя бы Техас на самом деле. Ему казалось, что вся белая раса насчитывает всего каких-нибудь десять тысяч человек, а королева Виктория живет где-нибудь в горах в своем викупе. А американские войска, которые видел Мангас, видимо, расценивались им как своего рода племенной военный отряд, с которым апачи способны разобраться как им заблагорассудится. И в то же время вождь способен оказался проникнуть своим темным умом в сокровенные мысли белого человека: «…Их дух приказывает распространять свой закон на всех людей… они почитают своего духа более великим по сравнению с нашим». Бедный старина Красные Рукава – разве он не все точно подметил?

Да, вождь был необыкновенным человеком.[155] Наше с ним знакомство длилось несколько месяцев, и могу заявить, что он в высшей степени обладал тем ясным индейским умом, который способен посрамить любого цивилизованного логика, но в то же время, в силу своей прямолинейности, послужил гибели краснокожих. Превосходный психолог – помните, он в два счета раскусил меня как беглеца и подонка, – ловкий политик, а также жестокий, кровожадный и коварный варвар, от деяний которого даже дикари каменного века пришли бы в ужас. Если это выглядит не сочетающимся друг с другом, то скажу, что у индейцев свои, особые мерки, а у апачей – в первую очередь. Мангас Колорадо дал мне это понять, позволив заглянуть внутрь индейского мышления. Оное хоть и представляет собой довольно простой механизм, но серьезно отличается от нашего, и я попробую донести до вас эту разницу.

Говоря, в частности, об апачах, вы должны иметь в виду, что для них обман – это достоинство, ложь – высокое искусство, воровство и убийство – стиль жизни, а пытки – приятный досуг. «Ага, – скажете вы, – тут-то старина Флэши и вытаскивает на божий свет свои предрассудки, повторяя древние измышления». Ничуть – я просто рассказываю вам то, в чем убедился лично. Не забывайте при этом, что вы имеете дело с подлецом, знающим толк в подобных штуках. Так вот, апачи – единственный из всех известных мне народов, который искренне считает подлость достойным уважения качеством. Неудивительно, что христианство у них не приживается– эта религия придает слишком большое значение совести и чувству вины. Они почитают то, что мы расцениваем как зло: чем гаже человек, тем сильнее апачи его уважают. Живой пример – Мангас, коварство и двуличие которого в племени вызывали гораздо большее восхищение, нежели храбрость, – или Раззява, ставший самым великим среди них. Белому человеку почти не под силу понять эту двойную мораль, он ищет объяснений и говорит, что бедный дикарь просто не в силах отличить добро от зла. Джек Кремони[156] дал на это лучший ответ: если вам кажется, что апач не способен отличить обман от правды, обманите апача и полюбуйтесь, что из этого выйдет.

Интересно, что апачи, коих насчитывается от силы несколько тысяч[157],обитая на самой бедной в мире земле, находясь на самой низшей ступени развития, являясь дикарями по натуре, обладая мерзкими обычаями и отвратительной наружностью (хотя некоторые из женщин чертовски красивы), то есть, не заслуживая ни малейшего уважения, суть в то же время самые гордые и самодовольные люди на всем божьем свете. Своим апломбом они способны заткнуть за пояс даже китайцев, апачи не ставят даже целью убедить себя или окружающих в своем превосходстве – для них это просто непреложный факт, как для лорда Кардигана. Ненависть, которую они питают к прочим народам, проистекает вовсе не из ревности, страха или своей ущербности – напротив, апачи искренне презирают цивилизацию белых и не хотят ничего заимствовать из нее, поскольку железно уверены в том, что их допотопный уклад лучше. Эти люди относятся ко всему остальному миру с пренебрежением и считают его своей законной добычей. (Как видите, в определенных аспектах эти индейцы не так уж отличаются от англичан или американцев.)

Вот именно этот укоренившийся предрассудок – свойственный и другим племенам, хотя и не в такой степени, как апачам, – американское правительство оказалось не в силах уразуметь, и никогда, наверное, не уразумеет, а в нем и кроется вся суть «индейского вопроса». Я не склонен упрекать Вашингтон – ну откуда цивилизованному белому, с его электричеством, газом, большими городами, летательными аппаратами, веками литературы, искусства и прогресса, придет в голову мысль, что этот вонючий, грязный, необразованный дикарь, выглядящий помесью между монголом и обезьяной, непреклонно уверен в своем превосходстве над бледнолицым? Это выше способностей цивилизованного человека, но для индейца ясно как день. Они считают себя лучшими, и никакие демонстрации и сопоставления не заставят их переменить мнение, потому что весь их образ мысли, вся философия совершенно не сходны с нашими. Можете взять моего старинного дружка Раззяву и показать ему Париж или Лондон, и это ни в чем его не убедит. Он скажет: «Хух! Вы умеете строить большие штуковины, а мы – нет. Только зачем их строить? Вы можете летать, но нужно ли кому летать? Я предпочитаю свой викуп». И ничего тут нет общего с «зелен виноград» – этот гордый, упрямый и очень ценимый мной старый ублюдок действительно предпочтет свою паршивую, злововонную, засиженную мухами берлогу. Боже, я вздрагиваю, стоит мне только вспомнить об этих викупах! Впрочем, не могу не признать, в некоторых герцогских дворцах меня привечали далеко не с таким радушием и гостеприимством.

Короче говоря, самое большое заблуждение нашей цивилизации – это ее уверенность в том, что стоит бедному язычнику узреть пароходы, выборы, канализацию и пиво в бутылках, как он тут же признает себя совершенным ослом и кинется заимствовать наши достижения. Ничего подобного. Конечно, он возьмет то, что ему нравится, и найдет этому свое применение (дешевую выпивку и ружья, например), но никогда дикарь не признает нас лучше себя. Он убежден в обратном.

Вы, должно быть, начинаете осознавать невозможность того, что краснокожий и бледнолицый смогут когда-либо понять друг друга. Впрочем, даже если такое и случится, то вряд ли изменит что-либо, включая политику янки в отношении индейцев – разве что заставит первых искоренять последних еще быстрее, чем они это делают. Американцы отдают себе отчет, что обирают краснокожих, но, как и полагается добрым христианам-ханжам, кнутом и пряником стараются заставить индейцев принять этот грабеж как благодеяние со стороны воров. А это не слишком мудрая политика в отношении темных дикарей, которые привыкли скорее грабить, нежели быть ограбленными, да к тому же понятия не имеют о том, что такое правительство, ответственность и власть. Нельзя заключить действенный договор с вождем, воины которого не считают себя обязанными ему подчиняться. С другой стороны, родись вы индейцем – избави Бог! – то не видели бы смысла вести переговоры с правительством, которое то и дело отщипывает куски ваших охотничьих угодий, чтобы разместить белых иммигрантов, поток которых не в состоянии контролировать.

Ничто не в силах помочь, когда одна из сторон почитает своих противников не иначе как за жадных, грубых белых воров, а другая – за диких, предательских красных ублюдков. Я не говорю, что кто-то из них не прав, заметьте.

Трагедия индейцев в том, что они, будучи гордыми и заносчивыми дикарями, не способными покориться, а равно отважными и опытными воинами – эти качества оказались почти совсем непригодными на этой войне – могли быть приведены к покорности только жестокостью, не уступающей по степени их собственной. Выбор был прост: резервация или могила. Третьего не дано.

Мой маленький антрополог заявил бы, что белый человек виноват уже тем, что пришел на эти земли. Не спорю, но если руководствоваться такой логикой, Ур Халдейский сейчас представлял бы собой чертовски перенаселенное местечко.[158]

* * *

Наутро после вечеринки с Мангасом я был разбужен ото сна пребывающим не в лучшем расположении духа Раззявой. С раскалывающимися головами, мы отъехали на несколько миль в горы, где он стал готовить меня к медовому месяцу. «Нам необходимо найти приятное уединенное местечко, – буркнул апач, – где можно построить уютное гнездышко для невесты». Мы выбрали небольшую сосновую рощицу над ручьем, и принялись строить викуп. Точнее, строил он, а я мешался под ногами и высказывал полезные предположения. Проклиная день, когда впервые увидел меня, Раззява обустроил шалаш, обеспечив его одеялами, запасом еды и кухонной утварью. Покончив с работой, он обвел ее взглядом и буркнул, что неплохо было бы устроить здесь небольшой садик: ему-де пришло в свое время в голову разбить цветник для Алопай, и та осталась очень довольна.

И вот пришлось мне пыхтеть, выкапывая в окрестном лесу цветы и перетаскивая их к викупу. Раззява в хмурой задумчивости наблюдал за мной. Когда я повтыкал растения в землю, он подошел, навел окончательный лоск и предостерег, чтобы я не переборщил с поливом. Получилось и впрямь красиво; я сказал, что Сонсе-аррей наверняка понравится, на что Раззява хмыкнул и пожал плечами, а потом оба мы рассмеялись, глядя друг на друга через ковер из цветов. Таким он мне и запомнился – не тем древним стариком, каким я его увидел в прошлом году, а угловатым, кривоногим юношей, апачем до мозга костей. Вот он серьезно обводит садик взглядом, очищая нож от земли, и выглядит одновременно хмурым и довольным. Странное воспоминание, если судить с исторической точки зрения – но для меня он так и остался Раззявой, хотя остальной мир называет его Джеронимо.[159]

Бракосочетание состоялось два дня спустя на пустыре перед руинами форта Санта-Рита, и если воспоминания мои о самой церемонии довольно расплывчаты, виной тому, наверное, то, что приготовления к ней были очень уж необычными. Перед старой крепостью развели большой костер, и пока племя смотрело издали, все девушки, облаченные в лучшие свои наряды, уселись вокруг огня. С наступлением сумерек забили барабаны, и появились танцоры – молодые парни и мальчики в фантастических костюмах, которые принялись скакать вокруг костра. Это, кстати, был единственный раз, когда я наблюдал индейцев, танцующих у огня, как это принято изображать. Сначала появились «искатели духа» в раскрашенных ацтекским орнаментом килтах и длинных апачских леггинах. Все они были в масках, а на головах несли странные рамки, украшенные цветными точками, перьями и полумесяцами. Эти конструкции раскачивались, пока индейцы пели и плясали. «Искатели» пришли в полном вооружении, и размахивали своими копьями и каменными дубинками, стараясь отогнать демонов и одновременно прося своего бога – Монтесуму, наверное, – ниспослать благодать на Сонсе-аррей и, предположительно, на меня тоже.

Танец был медленный, размеренный, даже грациозный, если не считать мальчиков, чья роль заключалась в шутках и насмешках над взрослыми, с которой они, к удовольствию собравшихся, справлялись блестяще. Потом ритм изменился, сделавшись тревожным, и девушки вскочили в притворном ужасе, оглядываясь по сторонам, а из темноты выпрыгнули участники танца буйволов в ужасных ярких масках, увенчанных зверинными головами: скальпом бизона, волка, оленя или пумы. Мужчины прыгали у огня и вопили, и девушки бросились врассыпную, но через некоторое время барабаны застучали все быстрее и быстрее, и девицы снова начали возвращаться в круг, присоединяясь к танцу и смешиваясь с мужчинами-буйволами. Все было пристойно, позволю заметить, никаких вам оргий или распутства.

Тут барабаны резко замолчали, танец кончился, а «искатели» расположились у огня и затянули песнь. Раззява хлопнул меня по плечу – я, кстати, был облачен в свою замшевую куртку, на шею мне повесили гирлянду – после чего он и еще один молодой воин по имени Быстрый Убийца вывели меня вперед и поставили перед главным шаманом. Мы ждали, пока он кончит раздираться, и тут как раз из темноты выступил Мангас, ведущий Сонсе-аррей, облаченную в прекрасное белое платье, все утыканное перьями и бисером. Волосы невесты двумя косами ниспадали до самой талии. Мы с ней и Мангасом молча стояли перед шаманом, который даже со своим головным убором казался ниже гиганта-мимбреньо. Наступила тишина… И как-то странно было это все. Вы знаете, как устроено мое воображение, и помните, как стоя перед алтарем со Сьюзи я вспоминал прежние свои бракосочетания: с Элспет, Ирмой и мадам Бабуин де Мадагаскар… В тот раз подобных видений не было. Быть может, присутствие Мангаса Колорадо, выглядевшего, как те страшилища с Нотр-Дам, удивительным образом способствовало концентрации мысли, но и сама церемония имела мало сходства с религиозным обрядом, да и участие мое оказалось незначительным. Все говорилось на апачском, никто не требовал от бедолаги Флэши ответов, хотя к Сонсе-аррей шаман обращался раза три-четыре, так же как к Раззяве, стоявшему рядом. Несложно было догадаться – ему выпала роль моего представителя, поскольку я не знал языка, и хотя на закате дней приятно тешить себя мыслью, что шафером на твоей свадьбе был Джеронимо, во всем происходящем ощущался некий неприятный привкус несерьезности. Я не понял даже, в какой именно момент мы стали мужем и женой: никакого тебе соединения рук, обмена клятвами или «можете поцеловать невесту». Только заключительное завывание шамана да мощный вопль собравшихся, после чего сразу начался свадебный пир.

Зато пир, не могу не признать, устроен был с размахом. Он продолжался три дня. Все сидели вокруг костра, поглощая сладкие жареные листья агавы, запеченное мясо, кукурузные лепешки, чили, тыквы и все прочее, запивая еду особой свадебной брагой. И знаете, они все это время не позволяли мне приближаться к невесте! Мы сидели напротив друг друга по разные стороны огня в окружении родственников и друзей, тогда как остальные смертные сгрудились в задних рядах. Разумно предположить, что праздник должен был прерываться на сон и отдых, но я поклясться готов, что не помню этого. За все эти дни она даже не посмотрела ни разу в мою сторону! Я лично думаю, что они исключительно хитрые твари, эти апачи. В Турции вот на свадебный пир приглашают соблазнительную полуголую красотку, которая крутится перед молодоженом, дабы довести его до кондиции к брачной ночи. Мимбреньо, сдается мне, пошли еще дальше. То ли они добавляют что-то в напиток, то ли виной тому свадебные танцы, в которых парни в костюмах зверей ловят, но никак не могут поймать юных девушек, то ли играет свою роль трехдневная отсрочка – как бы то ни было, но я чувствовал, что при взгляде на белую фигуру за костром во мне закипает нечто пугающее.

Я знал, что не такая уж она и красавица – не сравнить с Элспет, Лолой, Клеонией, Шелк, Сьюзи, Нариман, Фетнаб, Лакшмибай, Лили Лангтри, Валей, Касси, Ирмой, императрицей Цыси или той толстой немецкой потаскухой с Хаймаркета, имя которой улетучилось у меня из памяти – честное слово, мне вряд ли стоит жаловаться, когда придет мой последний день, не правда ли? Но если бы к исходу третьего дня вы спросили, как выглядит женщина моей мечты, я ответил бы, что она пяти футов росту, плотного сложения, подвижная, одета в расшитое бисером платье и белые леггины из оленьей кожи, у нее округлое скуластое личико, пухлые губки и раскосые черные глаза, глядящие куда угодно, только не на меня. Боже, как она упивалась собой, эта недалекая, заносчивая стерва! Я же едва не подпрыгнул, когда Раззява хлопнул меня по плечу и мотнул головой. Пока я пробирался мимо пирующих, никто не обращал на меня ни малейшего внимания.

Вполне вероятно, что я был пьян как от напитков, так и от желания, поскольку почти ничего не помню: только как скакал бок о бок с Раззявой, наблюдая расплывающиеся очертания Быстрого Убийцы впереди нас. Холодный ночной воздух вовсе не остудил моего пыла; наоборот, тот все возрастал с каждой милей, проделанной по этим лесистым горам, и когда пришло время слезать с коня – мои спутники и их мустанги тактично растаяли в темноте – я готов был накинуться на любую представительницу прекрасного пола, при условии, что у нее будет невысокое мускулистое тело и пухлые щечки. Сквозь просвет в ветвях виднелся огонек, и я поспешил к нему, неверными пальцами расстегивая на ходу пуговицы и приостановившись, чтобы стянуть штаны. Вот и маленький викуп в окружении цветов; я, быть может, затоптал какие-нибудь, но останавливаться было некогда.

Она возлежала на одеяле у двери викупа, опершись на локоть. Ее упругое бронзовое тело блестело в свете очага, будто умащенное маслом. На Сонсе-аррей не было ни единой нитки за исключением узорчатой повязки над горящими, словно раскаленные угли, глазами, да обтягивающих белых леггинов на бедрах. Она даже не улыбнулась, только вытянула ногу и провела рукой по череде крошечных колокольчиков, издавших мелодичный звон. «Бог мой, – думаю, – ради этого стоило приехать в Америку!» Потом мне вспоминаются сосновые иглы, впивающиеся в колени, запах горящих поленьев и мускусный аромат. Я намеренно не спешил, исследуя ее податливое, упругое юное тело – у меня не было желания тешить высокомерие этой девчонки, набрасываясь на нее, будто дикий зверь. Она со своими племенными ритуалами так долго тянули из меня жилы, что теперь настало время отыграться, и я тянул время до тех пор, пока пухлые губки не затрепетали, а гордые глаза не распахнулись широко-широко. Наконец девушка забыла про свой ранг принцессы апачей и снова ощутила себя трепещущей пленницей в лагере охотников за скальпами, и начала вздыхать и извиваться, льня ко мне. С ее губ срывались короткие стоны querido[160] и хриплые апачские нежности, которые, как я мог заключить из ее действий, носили крайне неделикатный характер. Потом Сонсе-аррей вдруг кинулась на меня, взяв меня в захват, как борец, и прямо-таки завыла, обвив мою шею руками и наполняя весь викуп звоном своих колокольчиков.

– Ну вот, теперь ты послушная индейская девочка, – говорю я, останавливая поток ее излияний с помощью поцелуя, и решительно, но не спеша – как нравилось Сьюзи – принимаюсь за дело. Получилось все просто чудесно, да и ей, не сомневаюсь, тоже пошло во благо. Ибо когда забрезжил рассвет – я в это время удовлетворенно дремал под одеялом, размышляя о том, что есть на свете места похуже леса Хила – к моему ушку прильнули пухлые губки, а к руке – маленькие твердые грудки, и послышался тихий шепот:

– Заставь мои колокольчики звенеть снова, пинда-ликойе!

Так мы и прозвенели все время до завтрака.

XIII

Нет ничего лучше, чем учить очередную новобрачную старым трюкам, и я без лести могу заявить, что к окончанию нашей лесной идиллии Сонсе-аррей стала более счастливой и осведомленной женщиной. Впрочем, десяти дней с ней хватило за глаза, поскольку девчонка оказалась ненасытной маленькой самкой, предпочитавшей количество качеству. В отличие, скажем, от Элспет, под невинным очаровательным лобиком который скрывался самый развращенный и изобретательный ум минувшего столетия и поведение которой в медовый месяц побудило бы достойных жителей Труна[161] сжечь распутницу на костре, узнай они про ее проделки. Нет, юная Сонсе-аррей напоминала скорее герцогиню Ирму – та, познав новую радость, никак не могла насытиться ею. Но если похоть размягчила повелительную натуру Ирмы до уровня, когда она предоставляла своему господину определять, когда предаваться удовольствиям, моя упрямая индианка не останавливалась перед подобными пустяками. Если ей хотелось «позвенеть колокольчиками», она заявляла об этом напрямик. Вдобавок дикарка, будучи закаленной, нашла огромное удовольствие в занятиях любовью под струями водопада, которым заканчивался наш ручей. Неудивительно, что я до сих пор страдаю от приступов ревматизма. Но оно того стоило: помню ее бронзовое влажное тело, покоящееся у меня на руках, в то время как брызги сыплются на ее обращенное к небу лицо, а я бреду по колени в воде к берегу.

В остальном новобрачная оказалась восторженной, веселой особой – пока гладишь ее по шерстке, потому как девчонка была избалована до последней степени и раздувалась от гордости при мысли о своем испанском происхождении, свысока поглядывая на чистокровных мимбреньо, в том числе на своего жуткого батюшку. Мне вспоминается, с каким презрением отзывалась она о его привычке называть ее детским именем: Разгоняющая Облака. Чего еще ждать от сентиментального старого дикаря, сетовала она. Нет бы обращался к дочери, как подобает: Утренняя Звезда – это имя, по ее представлению, более соответствовало титулу принцессы апачей.

– Но оно подходит тебе, – говорю я ей как-то, поглаживая обтянутую леггином ногу. – Ты прогнала прочь мои облака, осмелюсь заметить. Кроме того, мне нравятся ваши чудные индейские имена. Кстати, а как называют меня, если не считать клички «белоглазый»?

– А ты разве не знаешь? Ну с тех пор, как ты скакал с копьем на те колышки, все стали звать тебя «Белый Всадник, Мчащийся Так Быстро, Что За Спиной У Него Поднимаются Ветры».

Звучало недурно, разве что длинновато немного.

– Не могут же они называть меня так всякий раз, – говорю.

– Конечно нет, дурачок. Они говорят короче: «Тот, Кто Пускает За Собой Ветры» или просто «Пускающий Ветры», – без тени улыбки заявляет она. – А что, тебе не нравится?

– Ну что ты, первый класс.

Угораздило же меня заполучить из всех прозвищ такое, из которого при переводе получается нечто несуразное. Я знал одного оглала-сиу, полное имя которого гласило: «Воин, Преследующий Врагов Столь Яростно, Что У Него Нет Времени Переменить Одежду». В сокращенном варианте получалось: «Вонючие Штаны». Таких примеров я вам могу привести вагон и маленькую тележку, будьте спокойны. Я предложил ей самой придумать мне ласковое имя.

– Дай-ка подумать, – говорит она, устраиваясь поудобнее. – Имя… Ты должен заслужить его, совершив какой-нибудь великий и удивительный подвиг. – Она хихикнула и шаловливо махнула ручкой. – Знаю: я буду называть тебя Мужчина, Который Заставляет Ее Колокольчики Звенеть и Делает Ее Сердце Мягким.

Губы ее затрепетали, а ресницы опустились игриво.

– О, да! Ну-ка, заслужи свое новое имя… Прямо сейчас, прошу тебя, Пускающий Ветры!

Я-то, положим, заслужил – по крайней мере, в ее глазах, но Раззява в прошлом году так и называл меня Пускающим Ветры, чтоб ему провалиться.

Мы с Сонсе-аррей вернулись в Медные рудники как раз в тот миг, когда племя собиралось на зимние квартиры в горы. Если вас удивляет, почему я не воспользовался уединением нашего медового месяца, чтобы унести ноги, то скажу, что толком еще и не знал тогда, куда их нести, а потом, хоть нас и не беспокоили, меня не покидало смутное ощущение близкого присутствия Раззявы и Быстрого Убийцы. Теперь же, час от часу не легче, племя откочевало миль на тридцать к юго-западу, еще дальше от долины Дель-Норте и безопасности, в лесистые горы. Надо было быть круглым дураком, чтобы бежать оттуда, где я в два счета заблужусь и снова попаду в лапы апачам.

Оставалось только скрепя сердце покориться и настроиться пережить эти ужасные месяцы, успокаивая себя тем, что шанс сбежать представится по весне. Размышляя о том, какое уютное гнездышко покинул я, сбежав от Сьюзи в Санта-Фе и какое жуткое стечение обстоятельств привело меня к Галлантину и этому кошмару, я готов был заплакать. Но в конечном счете, я остался жив и здоров, да и переделку не сравнить с мадагаскарской, а ведь и из нее мне в конечном итоге удалось выбраться. Как и в тот раз, мне приходилось убеждать себя, что существует и иной мир помимо скопища примитивных хижин и первобытных дикарей, мир, в котором есть Элспет, белые лица, кровати, дома, чистое белье, нормальная еда и напитки, цивильные шлюхи. Оставалось ждать и смотреть в оба, поддерживая араба в форме, и когда наступит удобный момент, пришпорить коня, пожелав последней миссис Флэшмен и ее очаровательным родственникам всего наилучшего.

Чем больше я наблюдал за последними в течение той зимы, тем меньше они мне нравились. Если на основании упомянутых выше теплых выражений вы пришли вдруг к выводу, что женитьба и родство сделали меня «мягким» по отношению к апачам, вы ошибаетесь. Волей-неволей, я свел довольно близкое знакомство с Мангас Колорадо и почти подружился с Раззявой; Сонсе-аррей же оказалась приятной и неутомимой подругой по любовным играм. Но они были чудовищами, все без исключения, в том числе моя милая женушка. Она могла быть любящей и пленительной, с ее милыми манерами, беглым испанским и некоторыми цивилизованными привычками (например, регулярно мыться), унаследованными от несчастной своей матери, но душа у нее была такой же черной, как у остальных апачей. Никогда не забуду ту ночь, когда она, нежно прижавшись ко мне, рассказывала индейские предания вроде легенды про «Мальчика, Который Не Мог Ходить На Запад». Жестокая расплата, настигшая этого подонка в конце, навела ее на мысль о тех членах шайки Галлантина, что попали к апачам в плен. Их насчитывалось пятнадцать, и дамы из кружка кройки и шитья племени мимбреньо устроили между собой соревнование, кому удастся дольше продержать свою жертву живой под пытками. Подопечные остальных женщин – с гордостью сообщила мне Сонсе-аррей – выдержали всего по нескольку часов, зато ее Иларио мучился от невыносимой боли целых двое суток. Мирно позевывая, она описывала все ужасные детали, а я лежал и обливался холодным потом. Будучи знаком с Нариман, доброй королевой Ранавалуной и амазонками Гезо, я не питал иллюзий по поводу неспособности представительниц прекрасного пола терзать беззащитную мужскую плоть. Но ведь передо мной была милая девочка шестнадцати лет, на которой я женился и с коей наслаждался утехами в лесах, подобно Филлис и Коридону![162] Должен сказать, той ночью я не проявил особого рвения.

Но это было лишь еще одно подтверждение тому, что мне уже было известно и что еще предстояло узнать об апачах в ту зиму – они воистину любят жестокость, причем саму по себе. Эти люди – живое опровержение старой басни (в моем случае, впрочем, совершенно истинной), что негодяи, испытывающие наслаждение, причиняя боль, сами отчаянные трусы. Поскольку главной их добродетелью – по мнению большинства, во всяком случае, – является храбрость. Никогда не увидите вы напуганного апача. Это их и сгубило: в отличие от прочих племен, апачи никак не могли остановиться. Мой приятель Раззява воевал с конными солдатами до тех пор, пока от его народа не осталась всего жалкая горстка, которую загнали в резервацию. И надо сказать, американцы проявили к апачам большую милость, нежели они сами оказывали своим врагам. Если бы с апачами расправились по апачским законам, то истребили бы всех до единого.

А еще апачи умели сражаться лучше, чем племена прерий. Будь их больше, они до сих пор владели бы Аризоной, поскольку за вычетом афганцев никогда не встречал я лучших солдат для партизанской войны. С детского возраста их обучали премудростям лесных засад, ловушек и нападений исподтишка – эти виды войны им нравились больше, нежели открытое сражение. В ту зиму в горах Хила мне доводилось наблюдать ребятишек лет шести-семи, которые бегали вверх и вниз по горам, часами лежали не шевелясь, ночевали полуголыми в снегу, выслеживали друг друга в кустарнике, угоняли лошадей, постоянно упражнялись с дубинкой, ножом, топором, копьем, пращой и луком. С оружием они были хороши, слов нет, но предел всему – это их искусство буквально растворяться в воздухе.

Его продемонстрировал мне сам Раззява. Как-то раз я выразил восхищение тем, как он подкрался к оленю. Апач ответил, что это, мол, пустяки: отвернись и сосчитай до десяти, говорит, и увидишь, насколько я хорош. Я последовал совету и, когда обернулся, этот ублюдок просто исчез! И это посреди голой равнины, где на полмили вокруг не найти ни малейшего укрытия. Раззявы нигде не было – и вдруг через секунду он уже стоит прямо рядом со мной, скалясь в своей широченной ухмылке и указывает на мелкий окопчик, который успел выкопать в каких-нибудь двух шагах от меня, не произведя ни малейшего шума и менее чем за две минуты. Улегшись, апач накрыл тело кусками дерна и комками земли, и я, глядя прямо на него, ничего не видел. Никто не верит этому рассказу, но мне доводилось видеть, как минимум двадцать апачей исчезли подобным образом, и скауты американской армии могут засвидетельствовать этот факт.[163] Это одна из первых уловок, с которых начинается обучение мальчиков. Увидев ее воочию, я впервые начал подозревать, что эти ребята способны навешать янки по первое число. И ведь навешали, не так ли?

За ту зиму я узнал много еще чего интересного об апачах помимо их военной подготовки. Оказалось, они любят спорт: бег, плавание, конные скачки, стрельбу, метание копья через катящийся обруч. Женщины обожают игру, сильно напоминающую хоккей на траве, – Сонсе-аррей там блистала, кстати. Но самое любимое времяпрепровождение апачей – кости, поскольку эти индейцы помешаны на азартных играх. А еще они очень суеверны. Апач ни за что не произнесет своего имени (мужчины-чирикахуа, по слухам, никогда не общаются со своей тещей – вот ведь мудрые парни), апач не станет охотиться на медведя, он верит, что в теле гремучей змеи обитают души умерших, а рыбу почитает нечистым мясом, он не пьет молока и не умеет умножать и делить, хотя многие из апачей управляются со счетом лучше, нежели прочие знакомые мне индейцы. Кроме того, апачи говорят на языке, который я так и не осилил. Отчасти по причине того, что большинство из них более-менее сносно знают испанский, но еще и потому, что апачский очень сложен – в нем в пять раз больше гласных, чем в нашем, да вдобавок апачи, в отличие от большинства краснокожих, страшные болтуны и трещат без умолку.[164] Но главным образом мой провал с апачским объясняется отсутствием желания – настолько мне противны были они сами и все, что с ними связано.

Из всего вышесказанного вы можете заключить, что зима получилась чертовски долгой. И ее совсем не скрашивал факт, что апачу совершенно нечем заняться в эти месяцы: за исключением коротких вылазок на охоту он валяет дурака, ест, спит, пьет и планирует разные пакости на весну. Стоит ли удивляться, что в добавок к унижению и страху я испытывал еще и скуку: когда даже разговор с Мангасом Колорадо кажется вам развлечением, то ваши дела совсем плохи, ей-богу! Скрашивало тоску только обучение новым позициям Сонсе-аррей – про других девчонок не могло быть и речи, даже если бы я захотел или посмел на них глянуть. Апачи, да будет вам известно, яростные противники адюльтера: изменницам они отрезают носы, а что делают с виновными мужчинами я предпочел не спрашивать.

Но за эту бесконечную зиму произошла одна хорошая вещь: апачи привыкли ко мне, и ко времени, когда снег в долинах начал таять, я сомневался, что даже подозрительный и проницательный Мангас догадывался о моих намерениях поднять якоря. Я представлял собой образцового, хоть и несколько сдержанного, зятя, Сонсе-аррей явно была довольна, да и разве придет в голову пинда-ликойе, которого мимбреньо осчастливили, приняв в племя и отдав в жены Утреннюю Звезду, идиотская мысль бросить все и вернуться к своим? Так или иначе, когда начал формироваться большой военный отряд, которому предстояло открыть сезон с визита в долину Дель-Норте, мое участие в нем ни на минуту не ставилось под сомнение. Мангас даже вернул мне револьвер, отобранный при пленении, а Сонсе-аррей собственноручно нарисовала на моем лице белую полосу, проходившую через нос от уха до уха, и вся аж светилась в предвкушении богатой добычи, которую я привезу домой. Ей хотелось бриллиантов, но шелк и кружево тоже годились, заодно с парой мексиканских мальчиков в качестве домашней прислуги. Почему не девочек, интересно?

– А еще мне нужны новые колокольчики для мокасин, – заявляет она с той милой игривой улыбочкой, которая одна и делала жизнь сносной на протяжении ужасной зимы. – Чтобы сердце становилось мягким.

И знаете, быть может, это и смешно, но когда я выпустил ее из объятий, вскочил на араба и заглянул в последний, как от всей души надеялся, раз в эти прекрасные миндалевидные очи, сердце мое болезненно сжалось. В глазах у нее стояли крупные слезы. И мне в этот миг стало на все наплевать: на то, что я оказался в этом дьявольском лагере, среди этих размалеванных приматов, седлающих своих коней, на скво, толпящихся у лачуг, на мусор и вонь, заполоняющие все вокруг, на собак, роющихся в груде отбросов, на едкий дым утренних костров, першащий в горле, на все ужасы плена. Когда твоя женщина смотрит тебе вслед и плачет, и пытается схватить и прижать к щеке твою ладонь, когда ты оборачиваешься и видишь крохотную белую фигурку под соснами, машущую тебе вслед… «Да, – подумал я, – несмотря на водопад, бывало и похуже, и следующий ее избранник будет настоящим счастливцем, ибо заполучит в жены самую вышколенную потаскушку в Северной Америке».

Тем утром лагерь в горах покидало около сотни воинов, в том числе первые лица племени: сам Мангас, Дельгадито, Черный Нож, Железные Глаза, Понсе, Раззява и Быстрый Убийца. Для похода были реквизированы все лошади селения, ибо в то время апачи не имели такого изобилия коней, как в более поздние времена, и около четверти нашего отряда перемещалось на своих двоих. Шаманы проинспектировали нас на предмет наличия у каждого «целебных» шнурков, мешочков с «лекарствами», проследили, чтобы молодые воины захватили свои «чесальные соломинки». Потом они, распевая и обращаясь к солнцу, разбросали пыльцу, и мы тронулись в путь. С гор мы спустились пятью отрядами. Это типичный стиль апачей: отдельными шайками прочесать местность и собраться воедино у главной цели.[165] Когда ухо мое уловило, как Мангас, обращаясь по-апачски к уходящим на северо-восток пешим отрядам, упомянул название «Фра-Кристобаль», сердце мое екнуло. Местечко это располагалось в северной части долины Дель-Норте и совсем рядом с Сокорро, но чуть южнее него. Если, будучи в тех краях, я не сумею улизнуть тем или иным способом, то, значит, сильно промахнулся в своих расчетах. Стоит ли говорить, что так и вышло?

Спустившись с гор, пять наших групп веером двинулись через месу, бесконечной полосой простиравшуюся к востоку. Я шел в центре, вместе с Мангасом и Дельгадито, и вовсе не сожалел, что Раззява с Быстрым Убийцей попали в одну из юго-восточных шаек – этих парней мне меньше всего хотелось видеть у себя за спиной, когда наступит час уносить ноги. В лучах утреннего солнца, казавшегося в тумане бледным светящимся диском, мы бодрой рысью двинулись на восток. За тот первый день мы покрыли добрых миль сорок, и меня порадовал факт, что араб не выказал признаков усталости. На равнине нам не встретилось ни единой живой души, но ближе к вечеру мне довелось пережить одно из сильнейших в жизни потрясений, поскольку перед нами на горизонте открылось вдруг зрелище, которое нельзя было охарактеризовать иначе, нежели панорама города. Причем столь крупного, что в этой глуши его быть никак не могло. Симметричными рядами из месы вздымались высокие здания, сложенные, насколько можно было судить, из коричневого кирпича. Они были намного больше самых крупных построек Санта-Фе. Я оторопел, но мои спутники не обратили на увиденное ни малейшего внимания, продолжая в молчании скакать. И только когда мы оказались в миле или даже ближе, я понял, что это не здания вовсе, а удивительно прямоугольные и вытянутые скалы – как будто некий великан взял и разбросал свои игрушечные кубики в самом сердце этой пустынной страны. Мы обогнули скопление камней, не доехав до него с полмили. Эти столь аккуратно расположенные валуны страшно напомнили мне некий гигантский Стоунхендж, и я решил, что это дело рук диких солнцепоклонников. Хотя каким образом ухитрялись они перемещать эти гигантские глыбы, мне даже не приходило в голову.[166]

На ночь мы остановились в заросшем тополями русле пересохшей реки, а поутру двинулись по пересеченной местности, начинавшей приобретать небольшой уклон. Волнение мое усиливалось, поскольку мы, видимо, приближались к долине Дель-Норте. И точно: к концу дня позади осталась последняя гряда холмов, и в наступающих сумерках перед нами открылись знакомые ряды тополей, сквозь которые тут и там поблескивало зеркало реки, а за ними – низкие обрывистые скалы. Над водой расползался дым очагов крупного селения, выглядевшего таким мирным в лучах заходящего солнца. Мы спешились, и сердце в груди заколотилось так, будто вот-вот разорвется – я понял, что это цель нашего похода и лучшего шанса улизнуть не представится.

Укрывшись в небольшой лощине, мы разделись, натерлись жиром и подновили боевую раскраску. Безумие, не правда ли – цивилизованный белый человек размалевывает себя, как дикарь. Но проведя шесть месяцев среди этих красных скотов, я даже глазом не моргнул. Мангас изложил Дельгадито план действий. Перед самым наступлением темноты нам предстояло вброд перебраться через реку, напасть на деревню, ограбить и поджечь ее, угнать всех лошадей и мулов, а затем вернуться на прежнюю позицию для ночевки. Взятие пленных в расчет не входило, так как следующим утром нам предстояло двинуться на север, на соединение с пешими отрядами, по пути разоряя все поселения вдоль реки.

Мангас не собирался вести нас на деревню лично. У него было много общего со мной, и он никогда не рисковал своей шкурой без крайней нужды. Но при его железной репутации никто и бровью не повел. Да возьмите и цивилизованных генералов – многие из них ходят в рукопашную вместе с солдатами? Пока Дельгадито – тощий негодяй с мерзкой рожей, напоминавший скорее испанца чем апача, проводил инструктаж по тактике, Мангас прохаживался среди нас, проверяя готовность. Прекрасно помню, как расплывающаяся в сумерках громадная туша остановилась передо мной. Черные глаза блестели из под налобной повязки, а шершавый палец проехался по моей щеке, стирая кляксу из краски. Вождь похлопал меня по плечу, обдав тем смрадным ароматом, который неразрывно связан в моем восприятии со словом «апач».

– По-тихому через брод, потом рассыпаемся и скачем на деревню, – бухтел Дельгадито. – Сначала убиваем, потом грабим, потом поджигаем. Это для всех, кроме Железных Глаз, Пускающего Ветры и Кавальо, которые огибают селение и берут под охрану корраль.

«Все четко и профессионально», – думаю.

– Все ясно, мимбреньо? – восклицает Дельгадито. – Тогда вперед!

В разные времена мне доводилось воевать в весьма причудливых кавалерийских подразделениях. Я был в составе Легкой бригады под Балаклавой, скакал с иррегулярной пуштунской конницей Ильдерима, ходил с кокандской ордой Якуб-бека под форт Раим – о Кастере и чокнутом Джебе Стюарте вообще молчу, – но тот переход с апачами через Дель-Норте является, наверное, самым странным случаем из всех. Вообразите, если угодно, ораву дикарей с размалеванными физиономиями, в ободранных килтах и мокасинах, поигрывающих копьями и томагавками, и в самой гуще их – стройную фигуру английского джентльмена, гордости Одиннадцатого гусарского, с белой полосой поперек лица, волосами, ниспадающими до плеч, в замшевой куртке, от которой несет, как от Флит-Дич[167], с копьем в руке и ножом на поясе. Вам не верится, что этот самый человек играл в крикет в «Лордс», болтал с королевой или получал от доктора Арнольда выволочки за грязь под ногтями (ну, в это вы, наверное, поверите) и удостоился похвалы милорда Кардигана за отличную выправку: «Ну-ну, Фвэшмен скачет удивитевьно хорошо, не так ви, Джонс?»? И вот теперь краса и гордость кавалерии, вонючий, как окружающие его аборигены, прокладывает себе путь по отмелям Дель-Норте, а потом, едва в деревне начинается тревога, пускает коня во весь опор. Ведомая Дельгадито свирепая банда с воплями обрушилась на скопление хижин.

Я свернул за Железными Глазами к растущей за деревней тополиной рощице. Взор мой уже устремлялся вдаль, в направлении невысоких обрывов. Если удастся потеряться из виду в сутолоке и улизнуть под покровом ночи, могут пройти часы, прежде чем меня хватятся, а я к этому времени уже буду мчаться во весь дух по восточному берегу Дель-Норте на север. Ей-богу, до самого Сокорро даже не подумаю остановиться…

Слева от меня вдруг раздался крик. Кавальо натянул поводья и вскинул лук, целясь в пожилого мексиканца, вынырнувшего из одной лачуги. Старик растерянно стоял, когда стрела вонзилась ему в грудь, и он повалился, цепляясь за древко. Из двери появилась женщина, прижимавшая к себе младенца. При виде Кавальо она издала нечеловеческий вопль, а грязный ублюдок завопил и устремился к ней. Наклонившись в седле, индеец ухватил жертву за волосы и полоснул по горлу ножом; ребенок выкатился из разжавшихся рук матери. Кавальо отпустил жертву, перекинул в руке нож и направил мустанга прямиком на беспомощный пищащий комочек. Не сознавая, что делаю, я выхватил кольт и выстрелил. Апач покачнулся в седле, нож выпал; сжимая живот, Кавальо недоуменно вытаращился на меня. Я навел револьвер на отвратительный размалеванный череп и разнес его в клочья.

Все произошло буквально за секунду, и я с тревогой оглянулся, ища взглядом второго спутника, но Железные Глаза исчез в темноте. Выстрелы мои слились с жутким шумом, доносившимся от хижин, где красные дьяволы принялись за свою кровавую работу. Предсмертные крики смешивались с военными кличами и командами, на соломенных крышах уже начали заниматься алые огоньки, разгоняя тьму. Я развернул араба и поспешил под прикрытие кустарника за рощей. И вовремя, так как из проулка выскочили два мексиканца. Увидев зарезанную женщину, один из них истошно закричал, другой же нацелил древний мушкет на вынырнувшего из тени Железные Глаза. Выстрел прошел мимо, и пронзенный копьем мексиканец рухнул на землю. Второй даго оторвался от тела женщины и бросился на апача. «Момент настал, мальчик мой, – сказал я себе. – Беги, пока им есть чем заняться». В этой суматохе никто не хватится старины Флэши; я соскользнул с седла, взял коня за повод и провел через кусты. Там я снова вскочил на араба и во весь дух поскакал к зияющему не далее как в фарлонге прогалу в обрыве.

Заросли скрывали меня. Обернувшись, я увидел алое зарево и живо представил ужасы, творящиеся в деревне. Но стоило достигнуть провала, как кошмарные звуки битвы остались позади, и я устремился по узкому коридору к смутно виднеющейся впереди месе. Через пять минут я был уже на равнине. Но впереди снова замаячили утесы, и пришлось принять к востоку, потому как попытка обогнуть их со стороны реки могла подвести меня на тревожно близкое к моим краснокожим приятелям расстояние.

Я был свободен! После шести месяцев среди этих демонов я летел, как ветер, и через день – самое большее два – окажусь в безопасности среди себе подобных. Как быстро ни перемещалась бы шайка Мангаса по западному берегу, она должна была остаться далеко позади. Я едва не вопил от радости, переходя на быстрый галоп и чувствуя, как мой араб набирает ход. Опускалась темнота, и на багровеющем еще своде небес загорались яркие звезды, но я решил проделать до ближайшей остановки хотя бы миль двадцать. Завтра поутру меня хватятся, и, зная мастерство этих следопытов, я не сомневался, что следы моего араба найдут как нечего делать. Только к тому времени между нами будет целый дневной переход. За это время мне даже может встретиться какое-нибудь поселение – достаточно крупное, чтобы быть безопасным.

По мере скачки я не выпускал из виду Полярную звезду – держа прямо на нее, я могу чувствовать себя спокойно и свернуть к реке, когда сочту это удобным. Стало совсем темно и я не разбирал дороги, но чувствовал, что грунт ровный и твердый, так что решил довериться чутью своего араба. Меня всего трясло от страха и волнения, связанных с побегом, во рту пересохло, и я сделал добрый глоток из висевшей у пояса фляги. Как только рассветет, запасы воды нужно будет пополнить, зато в мешке есть запас вяленого мяса, а конь продержится на подножном корме.

Часа два я скакал без передышки, потом, с восходом луны замедлил ход, чтобы сориентироваться. Справа не было ничего; слева на удалении вздымалась горная гряда, и при виде ее я вздрогнул на мгновение: там же должна быть река, точно… Но, может, горы за ней? Да, это объяснение… В неверном свете определить дистанцию не представлялось возможным. Когда луна взошла окончательно, стало светло, как днем, и открывшаяся картина поставила меня в тупик. Вместо ожидаемой пересеченной месы я оказался на плоской, как стол, равнине с разбросанными там и тут клочками кустарника. Потрогав грунт, я обнаружил, что он больше напоминает песчаник, нежели обычную для долины Дель-Норте красноватую почву.

Справа уныло завыл койот, становилось жутко холодно, и, прежде чем продолжить путь, я завернулся в одеяло. Настроение почему-то резко упало. Я никак не мог сообразить, где оказался, но знал, что, пока держу на север, все будет в порядке. Однако окрестности сильно напоминали настоящую пустыню. Заметив слева скопление камней, я направился к нему в надежде найти ручей, но просчитался. В лунном свете камни выглядели зловещими и вполне подходили в качестве жилья для змей и ядовитых ящериц; я счел за лучшее живо убраться оттуда и обнаружил с облегчением, что стою на настоящей фургонной тропе, уходящей строго на север. Колея была хорошо укатана, и я, повеселев, двинулся вперед, надеясь вскоре достичь менее пустынной страны. Но по мере продвижения редкие заросли кустарника по обе стороны дороги начали постепенно исчезать, и, насколько хватало глаз, в серебристом свете не видно было ни единого клочка травы или иной растительности. Даже койот затих. Я остановился и прислушался: ничего, кроме бесконечной, неживой тишины. Ледяной ужас сковал меня, и порожден он был вовсе не ночным холодом. Мне стало как-то не по себе, как будто я оказался вдруг в мире мертвых. В этот миг копыто араба стукнулось обо что-то, издавшее высокий гулкий звук. Явно не камень. Я слез и стал шарить под ногами коня. Рука нащупала какой-то легкий полый предмет. Я поднял его и в ту же секунду с проклятием выронил из трясущихся пальцев. С белого песка пустыни мне ухмылялся человеческий череп.

Непроизвольно вздрогнув, я пинком отбросил дьявольскую штуковину прочь. Череп загремел по дороге и остановился у вороха белых прутьев, которые я с ужасом опознал как скелет некоего крупного животного – вола или коня, павшего рядом с колеей. Устремив тревожный взгляд вдаль, я обнаружил еще один такой же ворох, потом еще… еще… Усеянная скелетами людей и зверей пустынная дорога в самом сердце огромной безводной равнины из песка и камня… Разгадка обрушилась на меня с пугающей очевидностью – я понял, куда попал, прекрасно понял. Есть во всем проклятом Нью-Мексико только одно место, подходящее под это описание – по какому-то жутко неудачному стечению обстоятельств я забрел на Хорнада дель Муэрто – ужасный Переход Мертвеца.

На миг мной овладела паника, потом я овладел собой и постарался вспомнить, что сказал солдат тем утром в Сокорро: «Сто двадцать пять миль песка и камня… воды нет, если только не набредете на дождевую лужу… Есть только один способ пройти по ней: накачать своего скакуна водой так, чтоб из него лилось, захватить с собой две большие фляги, выехать часа в три утра и лететь, как ветер. Потому как, если вы не преодолеете ее за сутки… значит, не преодолеете никогда».

Не успели еще эти мысли промелькнуть у меня в голове, как я уже снова был в седле. Единственной надеждой было гнать во всю мочь, пользуясь прохладой ночи. Как далеко я продвинулся? Быть может, миль на двадцать. Остается еще сто… Но если не найду воду – я покойник. Выдержит ли араб еще часов пять – это еще миль, допустим, тридцать, что позволит одолеть почти полдороги? Если конь выдержит и мы найдем воду… Как это называется? Лагуна? Тогда у нас есть все шансы, но если я буду гнать лошадь слишком быстро и она не выдержит… Но не время мешкать. Я задержался еще не надолго, чтобы влить в рот арабу остатки воды из фляги, после чего двинулся вперед. Было зябко, луна зашла, и я скакал почти вслепую, слыша только стук копыт, отдававшийся эхом по пустынной равнине, и стараясь удерживать Полярную звезду в створе ушей араба.

Делая короткие остановки, я гнал коня почти шесть часов, после чего дал коню двухчасовой отдых, укрыв от холода своим одеялом – сейчас его здоровье было куда важнее моего. Мороз стоял жуткий, и к тому же мы начали дьявольски страдать от жажды. Бедная скотинка жалась ко мне, тыкаясь носом во флягу. Я некоторое время вел араба в поводу, но он вдруг начал упираться и нервно ржать. Распознав сигналы, я вскочил в седло и отпустил поводья. Скакун едва не час прямо-таки летел; я чувствовал, что дорога пошла немного под уклон, и когда первые лучи рассвета пролились на Хорнаду, безошибочно различил сквозь туман блеск воды. Язык слишком пересох, чтобы издать радостный клич. Я буквально вывалился из седла и пополз к ближайшей луже. К ужасу моему, араб понесся дальше, застучав копытами где-то в тумане. Я же лежал, раздираемый на части испугом потерять коня и жаждой. Жажда победила. Я припал к воде и в тот же миг отпрянул, захрипев от ужаса. Это был настоящий рассол.

Разве чудо, что на голове моей седые волосы? Чудо в том, что они вообще на ней уцелели, поскольку я едва не выдрал их все с корнем в тот ужасный миг, когда, вскочив, сломя голову ринулся вперед, в надежде остановить треклятое животное, где бы оно ни находилось, но из пересохшего горла моего вырывались лишь слабые всхлипы. В панике я бежал, спотыкаясь в тумане: без воды, без коня, потерявшийся в пустыне – со мной почти все уже кончено. Дважды я падал на камни и оба раза поднимался, заливаясь слезами, но, упав в третий раз, остался лежать, молотя по земле кулаками, пока не сбил их в кровь, и корчился и рыдал в отчаянии.

Что-то прикоснулось к моей шее – что-то влажное и прохладное. В пароксизме страха я перекатился и обнаружил, что это араб лижет меня. Боже правый, морда у него была мокрая! Я стал вглядываться вперед: там виднелись еще пруды, и значит, хотя бы один из них все-таки с пресной водой! С трудом поднявшись, я поспешил к ближайшему, но хитрая скотинка порысила к тому, что подальше. Я последовал за ней и через миг едва не с головой окунулся в чистую, вкуснейшую воду, и пил ее, плещась и катаясь, пока не перехватило дыхание. Араб тем временем тоже припал к пруду, элегантно, как и полагается джентльмену, опустив морду. Едва не задушив коня в объятиях, я позаботился накачать его так, что он едва не лопнул.

Мы отдохнули пару часов, и мне оставалось мечтать лишь о том, чтобы вместо до обидного крошечного пузырька на поясе у меня был настоящий бурдюк для воды. Но делать нечего: я наполнил флягу и мы выехали из длинной низкой ложбины в насыщенный испарениями утренний воздух. Впереди простиралась ужасная пустыня без единого куста или клочка травы в поле зрения. Справа вздымались угрюмые безжизненные горы, скалистыми уступами сбегавшие к равнине, слева на большом расстоянии тоже виднелись возвышенности – не это ли хребет Кристобаль, обрамляющий Дель-Норте? Я развернул араба в том направлении: если поднажать, то можно успеть достичь гор до наступления самого жаркого времени. Мы пустились в галоп. Я повернулся в седле, желая бросить прощальный взгляд… и натянул поводья, оцепенев от увиденного.

В юго-западном направлении на горизонте поднималось облачко пыли… Миль десять? Пятнадцать? Быть может, даже дальше, но значить это могло только одно – всадники. А единственными всадниками, которые могли скакать по Хорнада дель Муэрто, были апачи.

Получается, они – я ни минуты не сомневался, что это шайка Мангаса, сгорающая от желания отомстить за смертельное оскорбление, нанесенное вождю и его дочери, и забывшая на время даже про свой рейд, – нашли мой след уже через несколько часов после бегства. Что ж, пусть себе скачут, ведь ни один из их мустангов не сравнится с моим маленьким арабом… Если тот не захромает, не падет от жары или не оступится на скользком камне…

Прямо на глазах облако разрасталось, и я повернул араба прочь от гряды Кристобаля, направив его на северо-восток с намерением держаться прямо перед ними и не дать преследователям шанса отрезать меня. Прикинув расстояние, я решил, что вполне успеваю достичь Дель-Норте.

Четыре часа мы не сбавляли хода. Пылевой шлейф преследователей стал уменьшаться и наконец исчез совсем. Но я понимал, что они здесь, идут по следу, и поэтому сбавил аллюр, только когда дневная жара сделалась невыносимой. Я был полумертв от усталости, голода и жажды, поэтому натянул поводья у первого клочка травы, встреченного с момента въезда в эту адскую пустыню. Зелень была жалкой, но арабчик уплетал ее за обе щеки – мне даже завидно стало.

Я отдал ему последнюю воду, успокаивая себя, что через час-другой мы должны найти источник, поскольку пустыня постепенно стала переходить в месу с чахлыми зарослями шалфея и червелистника, а на северном горизонте можно стало различить далекие горы. Я поскакал дальше, каждую милю оборачиваясь, чтобы бросить сквозь жаркое марево взгляд на юг, но в раскаленной пустоте не обнаруживалось никаких признаков движения. Потом с запада задул резкий горячий ветер, перешедший скоро в раскаленный поток воздуха, который крутил шары перекати-поля и вздымал песчаные вихри футов на двадцать ввысь. Страдая от жажды и усталости, мы около часа пробивались сквозь эту слепящую, жалящую стихию, и когда я начал уже отчаиваться найти воду, вышли к широкому руслу реки, по самому дну которого струился тоненький ручеек. Ослепленный пылевой бурей, я не заметил его, но малютку-араба нос не подвел: он радостно заржал и через мгновение мы оба уже жадно глотали прохладный нектар и плескались в нем в свое удовольствие.

Вы, может статься, не поверите, что от воды можно захмелеть. Ошибаетесь, поскольку именно это со мной и произошло: я нахлебался до такой степени, что ум начал отуманиваться, и столь присущие мне здравый смысл и осторожность приказали вдруг долго жить. Укрывшись под берегом от ветра, я провалился в забытье.

Спас меня араб. Я вскочил, недоумевая, где нахожусь и что это за шум. Обведя взглядом высохшее русло, я все вспомнил. Ветер стих, но это, скорее всего, было затишье перед бурей, поскольку по небу шли серые низкие тучи, и в воздухе царило какое-то неестественное, осязаемое, хоть щупай, спокойствие. Араб снова заржал, возбужденно стуча копытом, и когда я почти уже поднялся, откуда-то снизу по течению ручья до нас долетело слабое ответное ржание. Я кинулся к голове коня, зажав ему ноздри и поглаживая, а сам навострил уши. Так и есть – где-то за излучиной пересохшего русла слышался стук копыт. Выругавшись, я схватил поводья и стал карабкаться на берег, не обращая внимания на сыпящиеся из-под ног камни. Мы поднялись на равнину, но она была пуста. Не видно было ничего, кроме тощих кустарников и травы; на милю или две вперед тянулся подъем, а за ним начинались покрытые лесом предгорья.

Мигом прокрутив все в голове, я вскочил в седло, ударил коня пятками и понесся, как ветер. И вовремя. Не успели мы сделать трех скачков, как над головой у меня прожужжало что-то, словно гигантский шмель, а за спиной раздался леденящий душу вой. Я обернулся и увидел их. Индейцы вымахивали на берег реки ярдах в ста слева от меня – около дюжины ужасных фигур с повязками на головах и развевающимися волосами. Потрясая луками и копьями, краснокожие, завывая, словно демоны, бросились за мной.

Потеряй я еще полминуты на высохшем русле, и они накрыли бы меня. Даже теперь, когда я пригнул голову к гриве, а араб мчался со скоростью крысы, удирающей по канализационной трубе, все еще висело на волоске. Выпущенный из пращи камень просвистел совсем рядом (слава богу, этот парень не дотягивал в мастерстве до Раззявы), но мы уже набрали ход и через минуту оказались вне пределов досягаемости, весело стуча по месе копытами под аккомпанемент завываний дикарей, отдававшийся гулким эхом. Я кинул еще один взгляд: вперед вырвались четверо, они были достаточно близко ко мне, чтобы я узнал Железные Глаза, да и остальных, чуть-чуть от него поотставших. Апачи вскрикнули, подбадривая мустангов, но те, как я догадывался, уже много часов скакали без отдыха, тогда как мой араб был свеж как огурчик. Если он не поскользнется, мы уверенно оторвемся от преследователей. Я заставил себя глядеть вперед, видя промеж ушей коня ярдов на десять вперед. Мне удавалось маневрировать между низких зарослей, наблюдая, как поросшие деревьями ложбины предгорий становятся все ближе, и бросая время от времени взгляд назад. От индейцев меня отделал уже добрый фарлонг. И в этот миг лопнула уздечка.

Только что она была целехонька, а в следующую секунду в руках моих остался только жалкий обрывок. Я, должно быть, громко вскрикнул, а в следующий момент вцепился руками в гриву, держась изо всех сил. Сзади донесся выстрел и я пригнулся. Шансов, что в меня попадут, было мало, но, подняв голову, я заметил гораздо более страшную опасность, подстерегавшую меня впереди. На ровной тропе бояться было нечего, но среди каменистых овражков и поросших лесом склонов араб лишится преимущества в скорости. Коли дорога жизнь, необходимо было держаться открытой местности, но когда я готовился уже принять в сторону, то с ужасом понял, что опоздал: по обе стороны от меня в равнину вдавались языки леса. Мы влетели в горловину долины, поворачивать было поздно, оставалось только все дальше углубляться в капкан. Апачи издали победный клич.

Охваченный паникой, я мчался мимо каменистых овражков, куп берез и сосен. Стенки долины быстро сужались, и арабу пришлось замедлить шаг, преодолевая неровный грунт. Позади щелкали выстрелы, слышался зловещий свист стрел. Конь спотыкался на булыжниках, я выхватил револьвер и обернулся. Боже! Головной из преследователей был едва ли шагах в пятидесяти и яростно понукал мустанга, остальные трое гуськом тянулись за ним. Араб напрягся и прыгнул через ручей, заскользив на предательской глине. Кое-как он устоял на ногах, и я погнал его дальше.

По правому плечу разлилась вдруг тупая боль, а по лицу что-то хлестнуло. Краем глаза я заметил промелькнувшую оперенную стрелу. Мы проломились сквозь заросли низкого кустарника. Я покачнулся в седле, голова кружилась; петляя между невысоких красных стен долины, увенчанных лесом, мы влетели в поворот и оказались перед широкой каменистой россыпью, обрамляющей неглубокий поток. За ним виднелась могучая скала и густые поросли деревьев. Прохода между ними не было. Копыта араба скользили на валунах, я знал, что апачи наседают мне на пятки, в ушах звучал их боевой клич. Из-за раны в руке я не удержался и повалился на бок. В этот ужасный миг я узрел стоящего на скале, ярдах в двадцати, мужчину в замшевой куртке. Он как раз вскидывал к плечу приклад. Клуб дыма, треск выстрела, и я рухнул головой в ручей.

Я выскочил на поверхность, как лосось на нересте, разворачиваясь лицом к апачам: седло переднего мустанга было пустым, его владелец корчился на камнях в предсмертной агонии. Вот он дернулся, вздрогнул и затих. Но обернувшись, я не обнаружил человека в замшевой куртке. Скала была пуста, среди деревьев и кустарников не наблюдалось никаких признаков жизни. Неужто мне померещилось? Но нет: вот рассеивающийся в воздухе пороховой дым, вот труп апача. Тут из-за поворота, издав при виде меня торжествующий вопль, вынырнул Железные Глаза и два его визжащих приятеля. Апач спрыгнул с коня и бросился к потоку, сжимая копье.

Инстинктивно рука моя метнулась к кобуре – револьвер исчез! Я стал лихорадочно карабкаться на противоположный берег, намереваясь достичь кустов, но упал. Железные Глаза радостно завопил, зашлепав по воде…

– Не шевелись! – скомандовал негромкий голос из ниоткуда. – Просто лежи себе и отдыхай.

Удивляться было некогда – размалеванный красный дьявол уже пересекал ручей, размахивая копьем.

– Ах-хи, пинда-ликойе дасайго! Ди-да тацан![168] – вскричал он и на миг остановился, наслаждаясь видом беспомощной жертвы. Голова его в жестокой радости вскинулась… Вдруг в воздухе что-то сверкнуло, апач судорожно вздохнул и осел в воду, цепляясь за костяную рукоять ножа, вонзившегося ему в горло. Оба других воина, достигшие середины потока, при виде рухнувшего на отмель товарища замерли, потом опрометью кинулись назад. Усиливая наше изумление, за извилиной долины раздался залп, зазвучали отрывистые команды, смешивающиеся с боевыми кличами, и в моих отказывающихся верить ушах зазвенел чистый перепев военного горна.

Если я от удивления остолбенел, то апачи оправились быстро. С криком страха и ярости они завертелись, словно играя в жмурки с невидимым убийцей. Все произошло, как волшебству: только-только среди деревьев слева от меня никого не было, и вдруг там появился невысокий крепыш в полинялой желтой замшевой куртке. Он стоял на опушке, поигрывая в руке топориком – почти лениво, с выражением интереса на спокойном, чисто выбритом лице.

Крепыш глянул на меня, потом негромко произнес что-то по-апачски, и оба воина разинули рты, а потом яростно завопили. Белый покачал головой и указал на долину. Оттуда донесся еще один залп, сопровождаемый криками, лошадиным ржанием и разрозненными выстрелами. Даже будучи оглушен и перепуган, я сообразил, что какие-то ловкие парни наносят серьезный урон популяции мимбреньо. Ближайший из апачей выкатил глаза и заревел. Вместе с приятелем они кинулись на меня, как тигры, выставив томагавки.

Я даже не заметил, как пошевелился человек в куртке, но он вдруг оказался уже перед индейцами и смертоносные топоры застучали друг о друга, мелькая с быстротой, неуловимой для глаза. Мне казалось, что ему не выстоять и секунды против этих рожденных для боя демонов. Но если они были быстры, как кошки, крепыш был еще быстрее – он уворачивался, отпрыгивал, вилял и наносил удары так, словно был весь на пружинах. Приходилось мне видеть шустрых парней, но с ним в скорости никто бы не сравнился. Он не просто держал оборону, но даже теснил врагов. Его томагавк мелькал, как отполированная молния, и двое краснокожих едва успевали отражать удары. Внезапно белый отпрыгнул, опустил топор и снова обратился к противникам по-апачски. Тут послышался топот ног, голоса с американским акцентом, и из-за поворота выбежали люди в перепачканных синих мундирах и драгунских шляпах. Их возглавлял здоровенный детина с черными бакенбардами, одетый в клетчатые брюки и шляпу с пером и размахивающий револьвером.

Один из апачей метнулся к лесу, но был остановлен залпом со стороны драгун, другой вновь бросился на человека в замше и отпрянул назад с рассеченным плечом. Человек с баками выстрелил, дикарь упал. К моему удивлению, крепыш в куртке осуждающе покачал головой и нахмурился.

– Не было нужды убивать его, – говорит он тем самым тихим голосом, который послышался мне тогда, в ручье. – Я рассчитывал поговорить с ним.

– Неужто не наговорился еще? – отвечает тот, что с баками. Парень был высокий, шустрый и краснолицый. – Знаешь, Нестор, ты только что отлично поболтал с ним, причем на языке, который понятен ему лучше всех. – Он обвел взором четырех убитых индейцев. – У тебя, похоже, состоялась весьма содержательная беседа, факт.

Его взгляд упал на меня.

– А это, во имя Божье, что за чудо такое?

– Парень, за которым они гнались, – отвечает «замшевый».

– Будь я проклят! Да у него на лице раскраска инджина! Да и прическа чертовски похожа на апачскую!

– И все-таки он белый. Глянь на щетину на подбородке. И ранен к тому же.

Было приятно, что кто-то вспомнил об этом, потому как из руки хлестал настоящий фонтан, а если мне от чего-то и может сделаться дурно, так это от вида собственной крови. Шок, боль от раны, пережитый ужас погони и кровавой бойни, которой я стал свидетелем, почти доконали меня, но в следующий миг хмурые белые лица уже склонились надо мной. С выражением заботы, смешанной с любопытством, в меня влили немного «спиритус христианус»: сначала в глотку, потом в рану – от чего я вскрикнул – и перевязали, не задавая вопросов. Один драгун дал мне кусок мяса и сухарь, и я принялся вяло жевать, недоумевая, каким чудом их сюда занесло как раз в тот момент, когда мне требовалась помощь. Особенно удивляло меня мистическое появление того самого тихоголосого маленького дьявола в замшевой куртке. Сейчас он сидел на корточках у ручья, старательно промывая нож, извлеченный из горла апача Железные Глаза.

Объяснил мне все тот здоровый жизнерадостный малый – его звали Максвелл. Их отряд залег в засаде, поджидая шайку конокрадов-хикарилья, появление которых ожидалось к югу от Хорнады. И тут они заметили меня, удирающего во все лопатки от мимбреньо. Крепыш в замше, Нестор, знал местность и сразу сообразил, где должна закончиться погоня. Пока солдаты подкарауливали основные силы преследователей, мой облаченный в оленью кожу ангел подоспел в самый раз, чтобы разобраться с авангардом. Одного снял из ружья, а на троих остальных шальных бронко вышел с ножом и томагавком. «Избави Бог, – зарубил я себе на носу, – оказаться когда-либо в числе противников этого парня».

Рассказ я воспринимал, как в полусне, все еще не веря, что нахожусь здесь, в безопасности, среди друзей, и эти проклятые месяцы, мое бегство, последняя жуткая сцена с апачем, пытающимся прикончить меня, – все осталось позади и мне ничего не грозит. От счастья и потрясения я даже заплакал – не разрыдался, как вы понимаете, просто слезы покатились по щекам.

– Ну же, ну, – говорит Максвелл. – Снимайте эти мокрые шмотки, поспите немного, а после мы выслушаем вашу историю… И еще: если вы намерены вдруг продать вашу лошадку, мы, может статься, могли бы обсудить и этот вопрос.

Максвелл улыбался, но мне вдруг стало невмоготу удерживать веки поднятыми; голова шла кругом, плечо пульсировало, как паровая машина. Я понял, что вот-вот отрублюсь. Человечек в замше подошел и встал рядом с Максвеллом, глядя на меня с тем же самым сочувствием, которое я наблюдал на его лице, обращенном к апачам. Никогда не видел таких нежных глаз – почти как женские. Наверное, мысли эти чередой проносились в моем уме, смотря на это спокойное, доброе лицо, я что-то пробормотал, и Максвелл, должно быть, расслышал, ибо последнее, что помню, перед тем как провалиться в беспамятство, это его смех.

– Волшебник, говорите? – Веселое румяное лицо плыло и меркло. – Мистер, вы не первый, кто приходит к такому выводу…

XIV

Максвелл заявил потом, что ранившая меня стрела была, должно быть, отравлена. Действительно, есть люди, утверждающие, что апачи мажут наконечники ядом гремучей змеи или натирают тухлым мясом. Лично я в это не верю: никогда не слышал о таком за время пребывания у мимбреньо, да и, кроме того, стрела, к которой апач прикасался или постоял хоть даже в миле от нее, не нуждается в дополнительных отравляющих средствах. Нет, я склонен думать, что это просто старые добрые бактерии, вскормленные в щедрой среде викупа, пробрались в мой организм через рану в руке, в результате чего последняя раздулась раза в два по сравнению с нормальным размером, а я сам провел в бреду все путешествие до Лас-Вегаса.

Почему они привезли меня туда вместо Санта-Фе, до которого было в два раза ближе, остается загадкой. Видимо, через час или два после спасения я начал бредить и багроветь, и поскольку Максвелл, нагуляв аппетит на мимбреньо, твердо решил закусить конокрадами-хикарилья, меня препоручили заботам двух солдат с наказом как можно скорее найти доктора. Те погрузили меня на носилки, сделанные союзными индейцами – я понятия не имел, но те прятались во время драки в лесу, – и закончили марш-бросок, въехав в Лас-Вегас с пациентом, распевающим «Веселая „Аретуза“»[169] и требующим срочно дать ему женщину. Так они потом мне рассказывали. Очнулся я в форте Баркли, слабый, как моль, и не способный проглотить ничего, кроме жидкой овсянки.

Впрочем, я совершенно не сожалел, что оказался там. В Санта-Фе велик был риск трогательной встречи с бывшей супругой, и я вполне допускал, что тот скользкий иезуитишко мог раскрыть мою проделку с продажей Клеонии навахам. Поэтому меня очень даже устраивало идти на поправку под присмотром Алика Баркли, веселого шотландца – экземпляр почти столь же редкий, как дружелюбный индеец – и трезво осмысливать факт, что за полтора года в Штатах я четырежды менял имя, дважды женился, два раза был ранен (в обоих случаях со спины), подвергался судебному преследованию, удирал от погони чаще, чем способен был запомнить, и повстречался с несколькими крайне неприятными людьми. Короче, черт побери: рано или поздно эта треклятая страна наверняка меня прикончит. А я все еще глубоко увяз в ней и не приблизился к дому ни на дюйм со времени, когда все началось, да и шансы на благополучное возвращение выглядели не слишком обнадеживающе. И все произошло только потому, что я потискал Фанни Дюберли в Долине Беглецов и сел играть в «двадцать одно» со ставкой в полпенни за один стол с парнями типа Д’Израэли. Но все это, знаете ли, лишь ячейки великой паутины судьбы – все, до самой мелочи. Пути Господни неисповедимы, и я могу лишь надеяться, что Он не будет слишком настойчив, приглашая меня составить ему компанию в путешествии.

Я провел в Лас-Вегасе с неделю, когда туда на всех парах прибыл Максвелл. Он не только перехватил хикарилья и убил пятерых из них, но и отбил украденных лошадей и теперь возвращался к себе в Райадо, что близ Таоса. Верзила весело отмахнулся от моих благодарностей – я сидел на кушетке в задней комнате дома Баркли, имея вид бледный и заинтересованный, – ему не терпелось узнать, кто я такой, поскольку, прежде чем опрокинуться вверх килем, мне не удалось даже представиться – и как меня занесло на Хорнаду с раскрашенным лицом и военным отрядом апачей на хвосте. Я приготовился уже изложить ему тщательно отрепетированную историю, в которую не вошли такие неудобные подробности, как участие в рейде охотников за скальпами и женитьба на дочери Мангаса Колорадо, когда в комнату проскользнул не кто иной, как коротышка в замшевой куртке.

Вы, быть может, сочтете это прихотью, но я с ходу принял решение, что лучше будет изложить все как можно ближе к правде. Я могу без запинки соврать любому и часто именно так и поступаю, но встречаются пташки, которых не стоит пытаться ввести в заблуждение. Зачастую такие люди обладают набором свойств, благодаря которым сами могли бы стать первостепенными мошенниками, имей они к тому хоть малейшую склонность, и потому видят любого проходимца насквозь. В их числе были Линкольн, Китаец Гордон, покойный милорд Веллингтон. И этот тихий, безобидно выглядящий маленький фронтирщик. Даже не знаю, что в нем было такого – вроде бы самый скромный и застенчивый из всех парней на свете, но было в этих терпеливых, добрых глазах нечто, подсказывавшее вам, что лгать ему будет пустой тратой времени, поскольку перед вами необычный человек. Вы можете сказать, что, видев его прежде в деле, я успел сообразить, насколько обманчивы тихий голос и вежливые манеры. Согласен, я ощутил в нем скрытую силу даже прежде того, как сделал faux-pas[170] и назвал его мистером Нестором – это имя звучало в долине. Максвелл зашелся в смехе, хлопая себя по ляжкам, и представил друга: «Кристофер Карсон».

Я чуть не подпрыгнул, поскольку знал, что вряд ли во всей тогдашней Америке нашелся бы более знаменитый человек. Все знали Кита Карсона – выдающегося проводника, скаута, победителя индейцев, «Наполеона прерий». И большая часть из тех, кто видел его впервые, отказывалась верить, что этот робкий непритязательный коротышка – тот самый великий герой, имя которого у всех на устах. Но я поверил и, повинуясь инстинкту, решил выложить все как на духу.

И надо сказать, правильно сделал. Я назвал ему настоящее свое имя, поскольку только им одним и не пользовался в Штатах (за исключением пребывания у апачей), и признался, что по пути в Мексику встретился с Галлантином и оказался, сам того не подозревая, втянут в рейд охотников за скальпами. Не утаил я и про то, как меня защитила Сонсе-аррей и как я слинял при первой же возможности. Максвелл по ходу присвистывал и хмыкал, давая понять, что не верит ни на грош моему рассказу, но когда я закончил, Карсон кивнул задумчиво и говорит:

– Все сходится. Слыхал, что один английский охотник за скальпами зимовал у мимбреньо и женился на дочери Красных Рукавов. Но принимал все это за индейские сплетни, пока не увидел вас с раскраской на лице. Тут я сообразил, что вы и есть тот самый человек.

Доброжелательный взгляд задумчиво скользнул по мне.

– Вы правильно сделали, что унесли ноги. Я бы не хотел оказаться в шкуре зятя Мангаса.

Я охотно согласился, благодаря про себя Бога, что надоумил меня рассказать всю правду – у этого маленького умника пальчик явно лежал на многих невидимых ниточках пульса.

– Смею надеяться, джентльмены, – говорю, – что ясно дал понять: я не охотник за скальпами и никогда им не был.

Максвелл рассмеялся и пожал плечами, сочтя факт несущественным, но Карсон задумался на миг – такая у него была любимая привычка, а потом сказал: «Главное было убедить в этом Мангас Колорадо», как будто это был ключевой пункт. А ведь и был, если поразмыслить.

И все же, как резонно посоветовал Максвелл, мне ни при каком раскладе не стоит появляться в Дель-Норте снова. Если требуется порт, то почему бы не Сан-Франциско? В этом случае он готов, мол, оказать мне все возможное содействие. Знаете, у меня закралась мысль, что Максвелл чувствовал себя обязанным за предоставленную возможность устроить кровавую баню апачам, хотя, возможно, я недооценил его врожденного благородства. Человек этот был из разряда самостоятельных, веселых, щедрых натур и явно пользовался в здешних краях большим уважением, и когда он предложил подыскать для меня местечко в идущем в Калифорнию караване или в составе доброй партии горных охотников, я с радостью согласился. Карсон, сидевший все это время молча, тут снова подал реплику в своей застенчивой манере:

– Я собираюсь на север через неделю-две. Если будете готовы к путешествию, с радостью захвачу вас с собой.

– Вот это да! – радостно воскликнул Максвелл. – Да это надежнее, чем ехать в Сан-Франциско по железной дороге, если бы таковая существовала!

Я стал отказываться, говоря, что и так уже слишком многим обязан Карсону, чтобы и далее злоупотреблять его добротой. Тот возразил, что, напротив, сам будет польщен. Последнее заставило меня рассыпаться в любезностях, но он оборвал меня одной из столь редких улыбок – обычно он усмехался одними глазами, а громкого хохота я от него не слышал вообще никогда.

– Мангас Колорадо – большой могучий инджин, – говорит Кит. – Я его уважаю и хочу узнать о нем как можно больше.

Вот так я и отправился весной пятидесятого на север с Китом Карсоном, чтобы безопасно добраться до Англии, а потом, много лет спустя, угодить в такую кошмарную переделку, равной которой и не упомню. Но нам, слава богу, не дано предвидеть опасности, и неделю спустя после того разговора мы, проведя два дня в дороге, прибыли в Райадо, уютную маленькую долину в горах, где располагались дома Максвелла и Карсона. Своеобразную парочку представляли собой эти двое. Максвелл – радушный товарищ, аристократ фронтира, человек прозорливый, способный понять, в чем заключается истинное богатство Запада, и построивший скромную ферму в Райадо на самом крупном в целом мире частном землевладении. Карсон – маленький застенчивый ураган с глазами, всегда устремленными на гряду следующего холма, человек, влюбленный в дикую природу, как поэт, и не искавший для себя ничего, кроме нескольких акров пастбища для своих коней да домика для жены и сына. Между нами говоря, я ему особенно не симпатизировал. Во-первых, наличествовало в нем своего рода величие, а мне это не по нутру; во-вторых, при всем его любезном и предупредительном обращении я всегда подозревал, что Кит относился к моей персоне с подозрением. Он умел раскусить подлеца при встрече, а мы, подлецы, всегда чуем, если нас вдруг раскусят.

При всем том Карсон вел себя как самый радушный из хозяев. Две или три недели прогостили мы в его доме, напоминавшем форт Бент в миниатюре: обнесенные со всех сторон стеной садик и двор, плюс уютные комнаты, обставленные испанской мебелью и в изобилии устланные бизоньими шкурами. Его жена Хосефа представляла собой примечательный образчик родовитой мексиканской дамы, а юный сын Чарли, убежденный стервец двенадцати месяцев отроду, сразу привык ко мне, как это бывает с детьми. Видимо, распознал во мне натуру столь же беспринципную, как своя собственная. Я катал этого маленького монстра на «коняшках» или играл в «кошка, брысь под лавку», пока оба мы не валились от усталости – мне ли не знать, что это самый верный путь к сердцу родителей, и Карсон был, похоже, очень доволен.

Какой чудесный это был отдых после всего пережитого: обстановка приятная, воздух – чистейший, а Максвелл, живший по соседству в гораздо более просторном доме с целым штатом прислуги, частенько приглашал нас отобедать. Хозяин он был превосходный, имел неистощимый запас историй и умел поддержать разговор, в котором принимали участие я и Хосефа, тогда как Кит сидел тихонечко и слушал, улыбаясь своей застенчивой улыбочкой, и говорил, только когда к нему обращались, и всегда по делу. Сомневаюсь, что этот человек хоть раз произнес лишнее слово.

Но он был чувствительным субъектом, причем на такой лад, что никто и не подумал бы. Помню, как-то вечером он извлек потрепанную книжицу и показал ее мне. Если вам скажут, что Кит был неграмотным, не верьте: не знаю, умел ли он писать, но читать – точно, поскольку зачитал вслух несколько отрывков. Роман был о нем самом и повествовал об отчаянных приключениях, в которых герой одерживал верх над ордами краснокожих, резал медведей-гризли своим «боуи» и чудом спасался от лесных пожаров, снежных бурь и еще бог знает каких опасностей. Я поинтересовался, правда ли это все.

– Отчасти да, но только по чистому совпадению. Я никогда не встречал парня, написавшего эту книгу.

Мне показалось, что он таким образом хотел похвастаться, показать, насколько велика его слава, но тут Кит рассказал, как нашел эту книгу. Прошлой осенью ему вместе с отрядом охотников довелось преследовать шайку хикарилья, разграбившую небольшой караван и укравшую некую миссис Уайт и ее младенца. Ребята Карсона не сумели спасти ни ее, ни сына, но сполна отплатили краснокожим. В пожитках погибшей женщины он нашел потом этот опус. И это озадачило его.

– Коли она читала книгу, – серьезно говорит он, – со всеми этими баснями про меня, то, значит, попав в плен и зная, что я иду в погоню, миссис Уайт была, должно быть, уверена, что я совершу какое-нибудь чудо и спасу ее и ребенка. Как вы полагаете?

– Быть может, – отвечаю. – И что с того?

– Я подвел ее, – заявляет Карсон, едва не плача. – Она верила в меня. Каким горестным, надо думать, оказалось ее разочарование! Сердце мое падает на землю при воспоминании об этой бедной леди и ее малыше. Они молили о помощи, а я бессилен был сделать что-либо.

Так он вел беседу, скажу вам, когда считал, что находится в обществе образованного человека. Я чувствовал, что обязан утешить его, но провалиться мне на месте, если знал, как. Я поднапряг извилины, пытаясь сообразить, что сказал бы на моем месте какой-нибудь законченный лицемер вроде Арнольда, и это помогло.

– Не вы написали эту книгу, Кит, – изрекает милосердный ангел по имени Флэши. – И значит, не виноваты в ее ложных надеждах. Если она питала их, то скажу вам как человек, сам недавно едва не откинувший копыта, что в такой момент гораздо лучше рассчитывать на спасение, нежели готовиться принять смерть. – И это совершенная правда, кстати. – Знаете, несколько лет назад мою жену украли свирепые пираты Борнео, и, по ее словам, она осталась в живых только благодаря вере в то, что я приду и спасу ее.

– И вы спасли? – вскинувшись, спрашивает Кит.

Искушение сотворить героическую легенду было велико, но в очередной раз я обнаружил, что под воздействием этих добрых глаз способен говорить только правду. Боюсь, проведи я еще немного времени в компании этого парня – сделался бы в итоге христианином.

– Ну, черт возьми, да… В некотором роде.

И я вкратце поведал ему, как мы прятались в том саду в Антананариву и как Элспет даже не пикнула, когда тяжелый башмак преследователя опустился на ее палец.[171]

Кит покачал головой восхищенно и говорит:

– Ваша жена – храбрая леди. Был бы рад встретиться с ней.

Во взгляде его появилось вопросительное выражение, заставившее меня почувствовать себя несколько неуютно, и я переменил тему:

– Возвращаясь к миссис Уайт, хочу сказать, что лучше уж ей было умереть, имея в сердце надежду, а не отчаяние, не так ли?

Он покумекал минут пять, потом говорит:

– Может, и так. Вы очень добры, что говорите это. Спасибо. – Снова пауза. – Ваша жена в Англии?

Я ответил, что да. Кит кивнул и устремил на меня прямой спокойный взгляд, от которого мне начало становиться не по себе.

– Тогда нам следует поскорее вернуть вас ей в целости и сохранности, – заявляет он. – Она, должно быть, так страдает из-за разлуки!

Я лично не очень был в этом уверен, но обрадовался, когда на первой неделе мая – в день моего двадцать восьмого дня рождения, если быть точным, – мы отправились из Райадо дальше на север. Мы – это Карсон, охотник по фамилии Гудвин, я и несколько мексиканских аррьерос. Заботам последних было поручено стадо мулов, которых мои компаньоны намеревались продать в форте Ларами караванам иммигрантов. Из Ларами Гудвин собирался поехать в Калифорнию, так что надежная защита на пути к побережью была мне обеспечена.

Дорога на север заняла большую часть месяца, поскольку до Ларами было добрых пять сотен миль, даже по тропе, по которой вел нас Карсон, а она была прямой, как полет ворона: через Сангре-де-Кристо у пика Пайка и Сауз-Парк, по равнинам до форта Сент-Врен, потом через Черные Холмы Вайоминга до Ларами на реке Норт-Платт. Это была одна из лучших поездок в моей жизни, поскольку пейзажи тут были выше всяких похвал. Я вспоминаю о той удивительной твердыне, которая называется Орлиное Гнездо. Она похожа на гигантский котел на макушке мира, воздух там так чист и прозрачен, что его буквально пьешь. Помню те могучие вековые леса, снежные шапки вершин Скалистых гор далеко на западе, прерию, устланную ковром из цветов насколько хватает взора, серебристые водопады в дебрях. Да, это была дикая и удивительная страна, нетронутая цивилизацией, исполненная величавой тишины и покоя, которые, казалось, будут царить там вечно.

И что лучше всего, поездка была безопасной. Не из-за отсутствия индейских племен или диких животных, а из-за невысокого, крепко сбитого человека в потертой замшевой куртке с бахромой и меховой шапке, едущего впереди каравана. Он выглядел беззаботным, но на деле узнавал каждый куст, дерево или гору, принюхивался к ветру, подмечал любой след или знак. С наступлением ночи Кит скрывался из виду, рыскал вокруг лагеря, потом возвращался и, спокойно кивнув, заворачивался в свое одеяло. Мне подумалось, что в этой стране я предпочел бы иметь в качестве охраны одного Кита Карсона, нежели целую Лейб-гвардейскую бригаду. Ему было известно тут все, и даже во сне он был в большей степени начеку, чем мы с вами бодрствуя. Помню, как, сидя однажды вечером у костра, он вскинул голову и заявил, что завтра мы увидим бизона. Так и вышло. В другой раз, проезжая по лесной тропе, Карсон заметил, что где-то перед нами Калеб. И точно – через милю перед нами предстал великан-гризли, ломящийся через кусты. Как ему удавалось все это узнать, он и сам, похоже, не знал, но этот парень мог в точности предсказать погоду на два дня вперед и прямо-таки чуял присутствие человеческого существа в радиусе пятидесяти ярдов.[172]

Вам, наверное, любопытно, не научился ли я за месяц, проведенный с этим великим скаутом, разным следопытским штучкам. С уверенностью заявляю: к моменту прибытия в форт Ларами я, заметив сломанную ветку, мог сделать вывод, что на нее наступила чья-то нога, а при виде кучи навоза на лоне прерии безошибочно определял – недавно здесь пасся бизон. На этом мои достижения в чтении следов исчерпывались, зато в разговорах с Карсоном и нашим проводником из санс-арков я научился почти свободно болтать на языке сиу. Надо сказать, мало какой из усвоенных мной языков сослужил мне службу большую, потому как он служит своего рода лингва-франка для всей территории от Мексики до Канады и от Миссури до Водораздела и сам по себе настолько красив, что я продолжил учить его, даже вернувшись в Англию.

Еще мне кажется, что Карсон, сам того не замечая, сообщил мне массу сведений о Западе. Познания его были глубоки, хотя одновременно он был крайне невежественным в том, что касается внешнего мира: ему было невдомек, где находится Япония, кто такой пророк Мухаммед или что представляет собой геометрия. С другой стороны, Кит ошарашил меня, прочитав наизусть целую поэму какого-то шотландского пессимиста, причем часть строф была на чистой латыни.[173] Он выучил ее в детстве. Полагаю, что он, как Шерлок Холмс, знал только то, что ему необходимо было для дела. Он буквально вывернул меня наизнанку, расспрашивая про Мангас Колорадо и мимбреньо, ибо хотя и без того немало знал об апачах, старался добавить к имеющемуся багажу любую мелочь, пусть даже самую пустяковую. Кит даже поинтересовался моим мнением по поводу употребления племенем мескаля или возможным значением масок во время свадебной церемонии. Мне трижды или четырежды пришлось повторить разговор с Мангасом, который был изложен в этих мемуарах выше, и всякий раз Карсон улыбался и согласно кивал.

– Смышленый инджин – был его вердикт. – Видит далеко и ясно. Индейцы исчезнут, когда исчезнут бизоны, а это неизбежно, учитывая весь этот новый народ, что валит на Запад. Мне не больно-то жаль апачей – у них черные сердца, и ни одному из них я не верю ни на грош. Как и ютам. Зато меня охватывает печаль, когда думаю про племена прерий – их цивилизация сожрет. Но я хотя бы этого уже не увижу.

Я заметил, что страна так обширна, а индейцев так мало, и, может быть, даже при наплыве переселенцев останется достаточно места для племен. Он улыбнулся, покачал головой, и произнес фразу, которая намертво засела у меня в голове, поскольку время подтвердило ее истинность.

– Одному инджину требуется для жизни целая уйма земли – больше, чем миллиону белых.

В позднейшие годы мне частенько приходилось слышать – из уст солдат, по преимуществу, – что Кит Карсон был слишком «мягок» с индейцами, и это правда, хотя в то же время собственными руками истребил больше краснокожих, чем эпидемия холеры. Но всегда в порядке самообороны или в отместку за грабительские набеги и убийства. Правда в том, что, как и большинство фронтирщиков, Кит был мягок со всеми, если под мягкостью понимать дружелюбие и честность. Он понимал, что даже равнинные индейцы бывают жестокими, извращенными и подлыми – как и дети, и обращался с ними соответственно: строго, но с гораздо большей – чем они того заслуживают, с моей колокольни глядя – симпатией.

Спора нет: краснокожие платили ему взаимностью, и даже противники уважали Карсона и восхищались им. По пути нам не раз встречались выехавшие на весеннюю охоту отряды различных племен, а по мере приближения к Ларами индейских стоянок и деревень становилось все больше, поскольку форт представлял собой такой же срединный пункт для прерий и Скалистых гор, каким Бент служил для земель юга. Это был большой перевалочный узел для переселенческих караванов и рынок, на котором племена северных равнин обменивали шкуры на европейские товары и выпивку.

Мне казалось, что я вполне познакомился с индейцами прерий по пути из Индепенденса, но все прежние встречи не шли ни в какое сравнение с тем количеством и разнообразием, с которым столкнулся здесь. В памяти моей с того времени сохранилась целая серия ярких зарисовок. Вот группа охотников-пауни: они голые по пояс, в длинных штанах типа леггинов синего или красного цвета, и выбриты налысо за исключением скальповой пряди, торчащей, как петушиный хвост. Вот кроу в нарядных рубахах и пернатых головных уборах такой длины, что свисают у мустангов по бокам. Вот шаман арапахо с причудливой прической с вплетенными в волосы пластинами, выступающими из головы на манер рогов; он пританцовывает в трансе, водя руками, окровавленными от нанесенных себе самому ран, а за ним тянется шайка последователей, размахивающих шестами, украшенными лентами и распевающими гимн. Вот воины черноногих с копьями с пучками цветных перьев и маленькими щитами на руке, в кожаных шапочках и добрыми двумя десятками ниток бисера вокруг шеи, – прямо как наши помешанные на драгоценностях вдовушки, только с крючковатыми носами, – выставляющие напоказ свой жемчуг. Вот шошоны, которые запомнились мне благодаря своим уродливым физиономиям и одеждам из цельной шкуры медведя и мордой зверя вместо капюшона. Вот фоксы с огромными бисерными серьгами и таинственными фигурами, нарисованными на груди и на спине.

И повсюду, как казалось, целые тучи сиу во всем многообразии племен и кланов, которые Карсон распознавал по одному внешнему виду. Одна многочисленная шайка ехала с нами большую часть дня. Мне становилось совсем не по себе, когда я смотрел на добрую сотню высоких, меднокожих скотов, окруживших нас со всех сторон. Лица под короткоперыми головными уборами размалеваны, голые торсы подставлены лучам летнего солнца, поперек седла ружья или луки с копьями. Эти ребята носили имя, сделавшееся ужасом северных прерий – оглала. Но глубже всего врезалась мне в память картина длинной вереницы воинов: фигуры завернуты в одеяла, перья свисают с заплетенных в косы волос; они неспешно едут вдоль линии заката, не поворачивая голов, важные, как испанские гранды, направляющиеся на королевский прием в Эскуриал. Это были мои старые знакомцы – шайены.

Никто из индейцев не выказывал по отношению к нам ни малейших враждебных намерений, но были бы они так же дружелюбны, не будь с нами Карсона, я старался не думать. Кит обмолвился, что среди краснокожих начинается большое брожение. Они много лет торговали в Ларами, достаточно мирно, но после прошлогодней холеры, в эпидемии которой индейцы небезосновательно винили иммигрантов, в сторону катящихся по равнине летом пятидесятого года караванов все чаще обращались недовольные взгляды. И до 1849 года фургонов по дорогам двигалось немало, но их число не шло ни в какое сравнение с потоком, хлынувшим с началом золотой лихорадки. Мне приходилось слышать, что за пятидесятый год прерии пересекло более ста тысяч пионеров, и из того, чему свидетелем я был в Ларами и далее к западу, именно тогда племена равнин наконец-то осознали, что этот белый потоп поглотит всю их страну и ее обитателей.

Понимаете, будь вы кроу, арапахо или шайеном в эпоху до сорок девятого года, вы могли бы сидеть себе на холме и спокойно наблюдать, как какой-нибудь одинокий фургон плывет по прерии. Иногда это мог быть караван, проходивший от силы раз в неделю. С белыми путешественниками можно было торговать или напасть на них развлечения ради, угнать пару лошадей. Но по большей части их оставляли в покое, потому как какой от них вред: попортят разве несколько пастбищ вдоль рек Норт-Платт или Арканзас, да немного проредят добычу. Но индейцу достаточно было отъехать на несколько миль в сторону, чтобы найти землю, на которой не осталось следа колес, где бизоньи стада бродили в изобилии, где было полно дичи. Места хватало для всех.

После сорок девятого года все изменилось. Стотысячной толпе требовалось много мяса, дров и фуража. Сено окашивалось на многие мили по обе стороны тропы, на землях, казавшихся переселенцам ничейными, а бизоны и мелкая дичь истреблялись в невообразимых количествах. Трава уничтожалась под корень, и не в привычках белых было задумываться над тем, что может это означать для тех неподвижных фигур, сидящих на холме – которые по совместительству, кстати, являлись вороватыми опасными мерзавцами. Но окажись на том холме вы, в шкуре кроу, арапахо или шайена, наблюдающего, как этот неудержимый поток уничтожает прерию, от которой зависит ваша жизнь, и как с каждым годом он становится все обширнее, и как бывшее недавно любопытной новинкой превращается вдруг в угрозу, то что бы вы стали делать? В точности то, что сделал бы владелец поместься в Лестершире или фермер в Новой Англии, если увидел, как толпа шумных, самоуверенных чужаков проложила себе дорогу через его владения. Стали бы возмущаться, а когда станет ясно, что без толку? Ведь пришельцы даже не понимают, какой от них вред, а если бы и понимали, не обратили бы внимания. Что тогда? Я отвечу: лестерширский сквайр, фермер из Новой Англии, воин-«собака» шайенов или «лошадиная голова» кайова приняли бы единственно возможно решение – взяться за оружие.

Но летом пятидесятого племена все еще колебались, стоит ли им предпринимать какие-то серьезные меры против этого вторжения. Если время от времени они громили какой-нибудь караван, то делали это скорее потехи ради, чем для устрашения. Как уже говорилось, к нашему отряду отношение было более чем дружелюбное, а за день до прибытия в Ларами отряд сиу даже пригласил нас принять участие в празднике в честь удачной охоты на бизонов. Мы проезжали мимо них поутру, когда индейцы свежевали животных и разводили костры. Карсон, остановившийся переговорить, подходит вдруг ко мне и говорит со своей спокойной усмешкой:

– Вон тот инджин заявляет, что узнал вас. Говорит, прошлым летом вы разделили с ним бизоний горб неподалеку от Рощи Совета и не прочь отплатить за гостеприимство. Это Пятнистый Хвост, знаете такого?

Я припомнил зловещее трио, пожравшее все наше мясо в день, когда я подстрелил первого своего бизона, охотясь с Вуттоном. Имея под боком Карсона, я не прочь был возобновить знакомство. Точно – тот самый шестифутовый обаяшка-монстр с хвостом енота вместо шапки. Руки его были по локоть в крови, а на гнусном лице играла широкая ухмылка. Вождь пожал мне руку и изрек приветствие, после чего мы – с полдюжины белых среди двух десятков воинов брюле – уселись вокруг костра и принялись поглощать только что изжаренное мясо.

Я располагался рядом с Пятнистым Хвостом и обменивался с ним любезностями на новоприобретенном языке сиу. Вуттон не представил меня ему, поэтому у меня хватило дури назвать ему свое апачское прозвище Пускающий Ветры. Он торжественно заявил, что это звучное и почетное имя. Я перевел его на сиу и английский, и так как фраза была для него новой, Хвост несколько раз повторил ее, крякая от смеха: «От-чень хорошо! От-чень хорошо!»

Он захватил с собой на охоту племянника – бледного, тощего мальчонку с горящими глазами, лет пяти или шести от роду. И это был единственный раз, когда я видел почти белобрысого индейца. Среди пирующих он сидел молча, бросая на них тайком неодобрительные взгляды. Один раз я встретился с ним глазами и шутливо подмигнул. Мальчик дернулся, как кролик, но через минуту, когда наши взгляды пересеклись снова, попытался застенчиво подмигнуть в ответ. Но без тренировки у него не получалось прикрыть один глаз, не закрывая другой. Я рассмеялся и подмигнул снова, а он захихикал и закрыл лицо ладонями. Пятнистый Хвост рявкнул на него и поинтересовался, в чем дело. Мальчонка зашептал что-то, отчего сидящие поблизости прыснули со смеху, а вождь строго приказал юнцу заткнуться. Я поинтересовался, что сказал ему парень, и Пятнистый Хвост, зыркнув на ребенка, говорит:

– Прошу простить невоспитанность сына моей сестры. Он спрашивает, не болен ли большой белый человек, раз не способен держать один глаз открытым?

– Скажи ему, что подмигивание является очень сильным ритуалом, – отвечаю я. – Когда мальчик подрастет и встретит девушку, эта штука ему пригодится. Если он научится делать так, я дам ему прокатиться на своем мустанге.

Все снова рассмеялись, а некоторые из воинов брюле стали потешаться над мальчиком. Но когда нам, набитым под завязку бизоньим мясом, пришло время уезжать, маленький чертенок стоял у моей лошади. Один глаз его был до боли сжат, а другой вытаращен так, что слезился от напряжения. Пятнистый Хвост отвесил ему оплеуху, потому как, хотя индейцы и необычайно мягки с детьми, чувство гостеприимства для них выше. Но я подхватил мальца и закинул в седло. Он болтался на нем, как горошина на барабане, перепуганный, но полный решимости не выказывать страха. Я повел коня в поводу. Мальчик держался крепко и хорохорился, требуя ехать быстрее. Тогда я сел позади него и пустил скакуна в легкий галоп. До сих пор в ушах у меня звенит его смех, и я вижу светлые волосы, вьющиеся по ветру. Когда он накатался, я передал его Пятнистому Хвосту и спросил, как зовут мальчонку. Вождь подкинул взвизгнувшего племянника в воздух и поймал на руки.

– Маленькие Вьющиеся Белые Волосы, – отвечает он, шлепнув мальца по заднице.

– Когда-нибудь он станет превосходным наездником и великим воином, – говорю я.

Когда мы уезжали, маленький чертенок сидел на плече у дяди и махал нам вслед рукой, вопя что-то тоненьким голоском.

– У вас появился друг, – говорит Карсон.

– Кто? Мальчишка?

– Нет. Пятнистый Хвост. Он дорожит этим парнишкой: отец последнего – большой шаман оглала. К слову, и сам Пятнистый Хвост весьма уважаем среди брюле, да и в совете всех сиу тоже. Если вам вдруг придется снова побывать в этих краях, такой друг не помешает.

Поскольку у меня не было ни малейшего намерения снова ступать ногой на эти Богом забытые земли, я не обратил не его слова внимания, но он, как всегда, оказался прав. Не порадуй я тогда Пятнистого Хвоста своим обращением с мальчишкой, кто знает – быть может, избавился бы от кучи проблем, а может, был бы уже покойником. Когда дело касается маленького мальчика, ни за что нельзя ручаться – он может вырасти и стать твоим лучшим другом. Или злейшим врагом.

В форт Ларами мы прибыли на следующий день, миновав целое море «шхун прерий» и палаток переселенцев, а также казармы кавалерии и индейские лачуги. Все это многообразие сосредоточилось на пространстве в две мили вокруг массивного кирпичного забора на реке Платт.[174] Караваны прибывают и отбывают, белые и красные торговцы расхваливают свои товары, драгуны маршируют – короче, такого вавилонского столпотворения я не видал со времен Санта-Фе или Индепенденса. Когда пролетел слух о приезде Карсона, собралась целая толпа желающих поглазеть на великого человека, и нам не без труда удалось провести своих мулов в корраль. Пока Гудвин торговался с погонщиками караванов, мы с Китом отправились на гарнизонную кухню – по виду, чтобы перекусить, но на деле с целью укрыть Карсона от досужих глаз. Ему крайне не нравилось, когда на него пялятся, и в особенности из-за того разочарования, – сообщил он мне в редком приступе откровенности, – которое испытывают люди, обнаружив, что их герой не двенадцати футов росту.

Наглядное подтверждение тому мы получили, когда пристроились у входа на кухню, попивая кофе и ведя беседу с парой приятелей Карсона. Вокруг мельтешил народ, и тут из толпы выходит здоровенный арканзасский увалень и горланит:

– Я слыхал, Кит Карсон здесь! Дайте-ка глянуть на него, я хотел бы пожать руку этому парню! Который из вас?

До меня донесся вздох Кита. Один из присутствующих указал на него, а увалень подошел и вытаращился, в растерянности скребя затылок.

– Мистер, – с сомнением спрашивает он. – Это вы Кит Карсон?

Карсон посмотрел на него обычным своим доброжелательным взглядом и кивнул. Увалень обалдел окончательно.

– Тот самый Кит Карсон? Который… скаут и все такое?

Кит развел руками, как бы извиняясь, а увалень затряс головой.

– Не верю! Вы… не можете быть им! Нет, мистер, на мой взгляд – вы не Кит Карсон!

Кит снова вздохнул, потом посмотрел на меня. В то время как он был в обычной своей потертой замшевой одежонке, я, по милости Максвелла, щеголял в лучшем прерийном наряде: отделанные бахромой и бисером куртка и брюки, широкополая шляпа, на бедре кольт, за голенищем «боуи». Припомните мои шесть с лишком футов росту и крепкое телосложение – и вы поймете, что в жизни не сыщете такого образцового героя прерий. Карсон улыбнулся, посмотрел на арканзасского малого и почти неуловимо кивнул, указывая на меня. Увалень развернулся, осмотрел меня с ног до головы и его загрубелая физиономия расплылась в радостной улыбке.

– Вот, этот больше похож! – ревет он, и не успел я опомниться, как детина стиснул мою ладно своей громадной ручищей. – Эге, до чего ж мне хотелось повидать вас, Кит! С тех самых пор как ребята рассказали про ваши подвиги! Честное слово, сэр, это честь! В самом деле! Кит Карсон! Ну, спасибо вам огромное, и храни вас Господь!

На глазах у этого здоровенного детины навернулись самые настоящие слезы. Он снова посмотрел на Карсона и буркнул: «Кит Карсон? Хух!» Потом отсалютовал мне шляпой с еще одной широченной своей ухмылкой и был таков. Знакомцы Кита пересмеивались между собой, и мне это пришлось не слишком по нутру, но Карсон успокоил меня своей обычной полуулыбкой и пожал плечами.

– Вы в уйму раз более похожи на меня, чем я сам, Гарри, – заявляет он.

И, как всегда, он был прав.

Впрочем, не мне было сетовать на него, учитывая те усилия, которые приложил Карсон, чтобы обеспечить для меня безопасное путешествие к побережью. Гудвин, прежде чем идти дальше на запад, собирался заглянуть в Йеллоустон, и, зная, как не терпится мне уехать, Кит бросил клич, что один из его друзей желает наняться охотником в один из караванов. И такова была магия его имени, что капитаны отдыхающих в Ларами караванов буквально передрались за право заполучить мои услуги. Мне предлагали полсотни в месяц и полный пансион – а это вовсе неплохо, учитывая, что доллары, вырученные от продажи Клеонии, загадочно растворились среди апачей и у меня не было ни гроша, чтобы оплатить место на судне. Карсон выбрал большой, хорошо оснащенный караван из шести десятков «шхун» и отрекомендовал меня:

– Гарри Флэшмен – хороший проводник. Был среди апачей и в английской армии. Меткий стрелок.

Капитан каравана едва мне руку не оторвал, и я слышал, как он хвастался перед своими приятелями, что «заполучил одного из ребят Кита Карсона».

Прибавив эту услугу к прочим, уже оказанным Карсоном, я почувствовал определенное беспокойство. Допустим, он был благородным, щедрым ослом, склонным помочь человеку всем, чем в силах. Но при этом я подозревал, что Кит так и не стал до конца доверять мне, не говоря уж о симпатии. Тогда с какой такой стати все эти его любезности?

Меня всегда настораживают благодеяния, которых я не заслужил, так что когда Карсон за день до отправления моего каравана выехал в обратный путь, я пристроился проводить его и втихую попытать насчет мотивов такого поведения. Я в очередной раз поблагодарил его за спасение, за приют в Райадо, за безопасную дорогу на север и хорошую рекомендацию и намекнул, что уж в последнем-то случае он явно переборщил.

– Ничуть, – отвечает Кит по некотором размышлении. – По дороге на север я убедился, что вы хорошо стреляете. И скачете, как команч.

– Но даже так, – не сдаюсь я. – С вашей стороны это более чем любезно по отношению к какому-то чужаку.

Он снова погрузился в пучину раздумий, наблюдая, как его аррьерос спускаются к деревьям: мы оставались одни на небольшом холме.

– Вы возвращаетесь к своей жене в Англию, – говорит он наконец. – Та леди в Санта-Фе – вам не жена.

Я едва из седла не выпал. Откуда, черт побери, он пронюхал про Сьюзи? Ошалело вытаращившись на него, я пытался собраться с мыслями.

– Боже правый, нет! Эта… с той женщиной, которую я встретил на Востоке, мы были компаньонами, вы не подумайте… Э-э… А кто вам рассказал про нее?

– Дик Вуттон, – отвечает он ничтоже сумняшеся. – Я встретил его в Санта-Фе после того, как мы подобрали вас. Вы тогда лежали в горячке в Вегасе. Дик обмолвился, что прошлым летом ехал на запад с английским малым по имени Комбер. И очень похоже описал вас. Так что при нашей с вами встрече в Вегасе я был очень удивлен, когда вы представились как Флэшмен. Совсем другое имя, не так ли?

– Ах, ну да… Понимаете… Это длинная история…

– Я не спрашиваю, – негромко говорит он, по-прежнему не отрывая глаз от тропы. – Просто рассказываю. Дик сообщил, что этот Комбер сбежал от своей жены – это его слова, – жившей в Санта-Фе. Но я ничего не сказал про вас Дику. Не мое дело.

– Клянусь Юпитером, Кит, это так любезно с вашей стороны, но я могу объяснить…

– Ни к чему. – Карсон нахмурился и вздохнул. – Дику показалось – я только передаю его слова, – что этот Комбер, скорее всего, в бегах. И что за его голову на Востоке назначена награда, быть может. Он не был уверен, конечно… Скорее, просто ощущение. Ну, вы понимаете.

Кровь вдруг застыла у меня в жилах, а сорвавшийся с губ смех прозвучал, надо полагать, не веселее похоронного звона.

– Боже правый! Что за нелепая выдумка! С какой стати он решил, что я… что этот парень… да-да, там ведь много было англичан…

Все без толку: стоило этим добрым глазам воззриться на меня, как я сразу же поджал хвост. Голос Кита звучал так же ровно, как и всегда.

– Дик сказал, что тот Комбер был хорошим капитаном каравана… Пусть новичок, в некотором роде, но с караваном справлялся. Правильно говорил с шайенами, кстати. Хорошо показал себя в форте Бент, когда Большой приют взлетел на воздух. – Кит помолчал. – Еще Дик заметил, что каким бы ни был этот Комбер, или какой там хвост за ним ни тянулся, он ему пришелся по душе. – Еще одна долгая пауза. – Я ценю мнение Дика.

За свою жизнь мне довелось получить целый ряд разного рода отличий и наград, включая крест Виктории, извинение от Авраама Линкольна, хвалебный рапорт Сэйла из Джелалабада, рукопожатие Веллингтона, благодарность парламента, одобрительный хлопок по плечу со стороны раджи Брука, ну, и вздохи экстаза от самых разнообразных женщин, – но самая необычная награда из всех – это характеристика Кита Карсона. Господи, Карсон был доверчивым парнем, но в то же время и нет, поскольку вполне раскусил во мне негодяя. Единственной его ошибкой было, что он доверился оценке простака Вуттона, считавшего меня храбрым негодяем. Этого для Кита было достаточно, и не важно, что я там творил: бросал жен, скрывался под чужими именами, совершил бог знает какие преступления там, на Востоке. Зато достойно вел караван.

Удивительная вещь (и я всю жизнь пользовался ею), что единственное положительное качество, проявленное черной овцой, способно снискать большую оценку, нежели все достоинства честного человека, вместе взятые. Особенно если это положительное качество – храбрость. Счастье в том, что, хотя храбрость во мне отсутствует напрочь, выгляжу я так, будто наделен ею сверх меры. И добрые души вроде Карсона и Вуттона даже представить себе не могли, что при первом намеке на опасность я готов бежать без оглядки, верещать, умолять о пощаде или предать всех вокруг. По своей наивности эти ребята протягивали мне руку помощи, чем и объяснялось поведение Карсона. Но в то же время он здорово перепугал меня – внутри все так ходуном и ходило.

– А, отлично, – заявляю я, стараясь придать голосу сердечность. – Славный парень этот Дядя Дик.

– Угу, – отвечает Кит и снова погружается в раздумье. – Тогда в путь. – Последняя пауза. – Коль случится вернуться сюда, дайте знать.

– Возвращаться я не собираюсь, – ответил ему я, и, клянусь Георгом, совершенно искренне.

Он кивнул, вскинул руку и погнал мустанга по дороге. Я смотрел вслед, пока маленькая фигурка в замшевой куртке не затерялась среди деревьев, и хотя не чувствовал ничего, кроме облегчения – рядом с этими Китами Карсонами на душе всегда как-то неспокойно – в уме у меня промелькнула мысль о том, как легко и естественно расходятся у людей пути-дорожки на старом добром фронтире. Никаких тебе церемоний и ритуалов; наверное, это некое суеверие, но никто здесь не употребляет слова «прощай».

* * *

Два дня спустя наш караван двинулся на запад, к Южному Проходу, и я тем утром гарцевал в крайне приподнятом настроении, словно подошел к концу долгого путешествия. Радость мою можно было счесть преждевременной, учитывая, что от побережья нас отделяло еще более тысячи миль прерии и соленой пустыни, а также Скалистые горы, а оттуда еще бог знает сколько морских лиг до Англии. Но знаете, как это бывает: иногда чувствуешь, что эта глава в твоей жизни дописана и осталась позади, как крепко запертая дверь. Усевшись на своего маленького араба и слыша крик «Все по местам!», прокатившийся вдоль линии фургонов, а также свист бичей, гиканье погонщиков и скрип колес, я знал, что приближаюсь к концу того кошмарного путешествия, начавшегося в тот миг, когда Джон Черити Спринг вломился в мой гостиничный номер в Пуле и принялся пичкать меня латынью. Путешествие, в ходе которого я очутился в дебрях Дагомеи и схватился с вооруженными до зубов чернокожими воительницами, потом, после погони и морской битвы, попал в Новый Орлеан, откуда отправился в отчаянное бегство по Миссисипи, проделав путь от борделя до аукционного зала и до того скромно меблированного холла, в котором я отдавал концы, пока неуклюжий верзила-адвокат читал отповедь моим подлым преследователям. Потом мне предстояло ускользнуть от когтей закона, чтобы пережить ужасы форта Бент, Дель-Норте и Перехода Мертвеца… Но страница перевернулась, и вскоре меня уже будет ждать корабль, идущий на родину, туда, где Элспет, где пуховые перины, зеленые поля, прогулки по Хаймаркету, белые шлюхи на выбор, крикет, верховые прогулки по Гайд-парку, охота, дорогие сигары, светские беседы и все остальное, ради чего стоит жить. Бог ты мой, как страстно желал я всего этого!

Что же до этих треклятых краснокожих, фургонов, замшевых курток, медвежьего жира, размалеванных лиц, бизоньих пастбищ, «палаток для потения», говора «плаг-а-плю», военных кличей и горных охотников, то я от души пожелал им сгинуть навеки.

Так оно и вышло.

Часть вторая Семьдесят шестой

1 / XV

Только на закате своих дней ты начинаешь понимать, что жизнь – это не прямая линия, что никогда нельзя считать ту или иную ее главу закрытой, поскольку пролог от эпилога может отделять дистанция в полвека длиной. Вот, скажем, повстречал я в сорок втором Лолу Монтес и Бисмарка. Одну довел до экстаза, другого – до белого каления, и полагал, что на этом кончено. Так нет: пять лет спустя они мне такое устроили, что до сих пор вздрагиваю. Или Тигр Джек Моран: я полагал, что после Роркс-Дрифт[175] больше его уже не увижу. Не тут-то было: он явился вновь, чтобы отравить мои последние годы и едва не подвел меня под обвинение в убийстве. Нет-нет, никогда нельзя ручаться, что прошлое не схватит тебя за пятки. Особенно такое грязное прошлое, как мое.

Так получилось и с Диким Западом. Я покинул его прекрасным летним днем пятидесятого года и зарекся впредь туда возвращаться, и вот спустя двадцать пять лет, когда былые воспоминания померкли, прошлое обрушилось на меня воздаянием – и это слово, как вам предстоит убедиться, выбрано очень верно.

Я целиком и полностью возлагаю вину на Элспет. При ее куриных мозгах ей потребовалось полжизни, чтобы открыть для себя прелесть в путешествиях по миру с комфортом, и поскольку к тому времени неправедно нажитые богатства старика Моррисона невероятно преумножились, у нее имелась возможность ни в чем себе не отказывать. Частенько я сопровождал ее, так как после тридцати лет тяжких скитаний не прочь был насладиться поездкой со всеми удобствам: из салона парохода переходишь в «пульман» и едешь в отель, а по пути останавливаешься себе в лучших пабах. Другой причиной служил факт, что я ни на грош не доверял этой потаскушке. В свои пятьдесят Элспет осталась такой же соблазнительной, как в шестнадцать, и такой же пылкой. Салоны Бонд-стрит и армия парикмахеров-лягушатников помогали сохранять златые кудри по-прежнему пышными, кожа была белой, как у крестьянской девушки, а если бы Элспет добавила еще стоун весу, так ей, на мой взгляд, вообще цены бы не было. Короче говоря, мужчины, как и раньше, вились вокруг нее, как мухи у банки с вареньем. Хотя за все тридцать лет мне ни разу не удалось поймать жену in flagrante[176], я подозревал ее в связи с дюжиной, по меньшей мере, ловеласов, включая этого пучеглазого козла Кардигана и его королевское высочества принца Берти-Буяна. Так что у меня не было намерения позволять ей стонать в объятьях альпийских проводников и венецианских гондольеров, пока я просиживаю дома штаны на половинном жалованье; уж лучше буду сам поддерживать ее в форме и отваживать всех иностранцев. Я любил Элспет, как можете заметить.

Поначалу большинство ее вылазок не слишком удалялись от дома: Шварцвальд, Пиренеи, озера Италии, Святая земля и пирамиды. Ну и бесконечные греческие руины, почитаемые за антиквариат. К ним она питала просто маниакальное пристрастие. Укрывшись от солнца под зонтиком, Элспет без конца набрасывала эскизы, сопровождая процесс перевранными цитатами из Байрона. Горничная постоянно металась в отель за новыми карандашами, я же нетерпеливо вздыхал, мечтая улизнуть в какой-нибудь местный квартал и насладиться радостями туземной жизни. Но в один прекрасный зимний денек в начале семьдесят пятого она лениво этак роняет, что я никогда не показывал ей Северной Америки.

– Верно, – киваю я. – Но ее, знаешь ли, так много. Всю не охватишь, да и путь неблизкий.

– Мне бы, наверное, так понравилось там, – говорит женушка с выражением безнадежного тупого идиотизма, которое появляется от разглядывания гравюр в «Иллюстрейтед Лондон Ньюс». – Отправиться в Новый Свет с его природными красотами, охотниками в живописных лохмотьях, не затронутыми цивилизацией дикарями и ковбоями с их койотами и арканами, – вздохнув, продолжает бормотать она. – К тому же «Тримонт-отель» в Бостоне почитают одним из лучших, а общество Новой Англии имеет репутацию самого избранного. И там находятся все эти поля сражений с чудными именами, на которых ты так храбро бился. Мне так давно хотелось увидеть их. Цена за проезд тоже довольно умеренная, и…

– Постой-ка, – прерываю ее я, чувствуя, что крикетный сезон под угрозой. – Это намного дальше, чем ты отваживалась забраться до сих пор – кроме Сингапура и Борнео. Тебе это ни о чем не напоминает? Не забудь еще про Мадагаскар. Америка – тоже жутко дикая страна.

– Гарри, я прекрасно помню про Борнео и Мадагаскар! Путешествие было просто удивительным, и климат мне прекрасно подошел.

– А как насчет похищения пиратами и бегства от тех гигантских ниггеров? Тебе это тоже понравилось?

– Некоторые из тамошних жителей оказались очень неприятными, зато другие – сама любезность, – парирует она, и по довольному вздоху я понял, что перед ней маячат сладостные воспоминания обо всех похотливых мерзавцах, которые пожирали ее облаченную в саронг фигурку.

– Кроме того, – продолжает она, залившись румянцем, – это было такое приключение – никогда не забуду, как мы ехали через тот лес: ты и я. И как ты сражался за меня и был так храбр, так заботился обо мне, и… и…

Огромные серые глаза наполнились слезами, Элспет стиснула мою ладонь, и я ощутил к ней невероятную нежность. Которая мигом испарилась, стоило ей продолжить:

– В любом случае Америка не может быть такой варварской, как Мадагаскар, и раз ты знаком с президентом и другими важным персонами, нас entrée[177]. Да еще при наших-то деньгах. Ах, Гарри, я всей душой хочу туда, и до чего весело все будет! Прошу, скажи, что отвезешь меня!

Поскольку билеты она уже купила, легко понять, каким образом мы оказались на свадьбе Фила Шеридана[178], состоявшейся в Чикаго несколько месяцев спустя после упомянутого разговора, и именно там, с мелкой на первый взгляд случайности, начала разматываться цепь ошеломительных событий, о которых повествует эта история. (Я по крайней мере надеюсь, что история эта все-таки закончилась.) Не все случившееся в сорок девятом году имеет отношение к тому, о чем намерен я рассказать – такова жизнь, – но большая часть все-таки имеет. Возьму на себя смелость утверждать, что не будь моей одиссеи, начавшейся в Новом Орлеане и закончившейся в пятидесятом в форте Ларами, история Дикого Запада сложилась бы иначе. Не исключено, что Джордж Кастер до сих пор томил бы всех скукой в «Сенчури-клабе», Рино не допился бы до белой горячки, множество индейских воинов и американских кавалеристов прожили бы долгую жизнь, а я избежал бы нестерпимого ужаса и… Впрочем, не стану назвать это муками разбитого сердца, потому как мой старый насос слишком прочно устроен, чтобы так запросто дать течь. Но даже сейчас он дает сбой, стоит мне перенестись мыслями в прошлое и вспомнить тот одинокий силуэт всадника на фоне заката, и этот зловещий свист мелодии «Гэрриоуэна», плывущий по ветру. Потом я прогоняю пелену тумана из глаз, и видение исчезает.

На свадьбу Шеридана мы угодили по чистой случайности. Вопреки выраженному моей благоверной стремлению любоваться «природными красотами и охотниками в живописных лохмотьях», она потратила первые месяцы на вращение в высшем свете Бостона и Нью-Йорка, курсируя между «Тримонтом» и «Дельмонико» и соря деньгами, как какой-нибудь раджа в Мэйфере. Местное общество или то, что претендовало на это звание, с распростертыми объятиями встречало прекрасную миссис Флэшмен и ее прославленного супруга, и мы так и продолжали бы развлекаться конными прогулками, зваными обедами и вылазками на воды, но до Малыша Фила дошел слух о моем приезде и он настоял на том, чтобы мы посетили Чикаго и засвидетельствовали потерю им холостяцкого статуса. Мы близко сошлись с ним за время Гражданской войны, потом вновь пересеклись во время франко-прусского недоразумения[179], так что я решил заехать в Чикаго.

Есть смысл отклониться ненадолго от темы и познакомить вас с событиями, имевшими место за прошедшие двадцать пять лет. Тогда, в сорок девятом, я, считаясь в Англии народным героем, в Штатах был всего лишь безвестным беглецом. Теперь, в 1875-м, я был сэром Гарри Флэшменом, К.В., К.О.Б.[180], имеющим приписываемые мне заслуги за действия во время Крымской компании, Сипайского мятежа и восстания тайпинов в Китае, не говоря уж о выдающемся вкладе в дело Союза во время Гражданской войны в США. Никто не знал в точности, в чем этот вклад состоял, поскольку мне довелось сражаться за обе стороны, но я выбрался из этой передряги с Почетной медалью на груди и безграничным кредитом доверия, пусть и не вполне объяснимым. Но единственный человек, знавший всю правду, схлопотал пулю в спину в театре Форда, так что заговорить не мог. А я не хотел. Быть может, наступит час и я поведаю все про Джеба Стюарта, тюрьму Либби, про ту миссию, которую я исполнил для Линкольна (мир праху этого гениального шантажиста) и про новые амурные встречи с миниатюрной миссис Мандевиль в числе прочего. Но пока это не важно; значение имеет только то, что я в результате свел знакомство с такими выдающимися персонами, как Грант (действующий президент), Шерман и Шеридан, и парнями рангом пониже: молодым Кастером, встреча с которым была краткой и формальной, и Диким Биллом Хикоком, хорошим моим знакомым (хотя история про значок заместителя маршала тоже может пока подождать).

Так что представьте себе Флэши во всем блеске пятидесяти трех лет, важного иностранного гостя, старого боевого товарища и заслуженного офицера, с сединой на висках, но без брюшка, достойного такого названия, стройного, как кипарис, и вообще живого олицетворения галантного кавалера, запечатлевающего свои поздравления на румяных щечках новоиспеченной миссис Шеридан во время свадебного приема в саду ее батюшки. Малыш Фил, сияющий, как медный грош, но одновременно выглядящий так, будто плюхнулся в реку и дал мундиру высохнуть прямо на теле, подвел меня к Шерману, которого я почитал за ученого дикаря, и шуту Поупу, стратегический талант которого состоял в умении проигрывать битвы, а затем провозглашать их своими победами. С ними был здоровенный грубый детина с баками, как у прусского юнкера, по имени Крук.[181]

– И как, разрази меня гром, ухитрюсь я не пускать их в Черные Холмы? – рокотал он. – Там уже десять тысяч старателей, бредящих золотом. И я им должен сказать: «Ну-ка, ребята, бросайте свои самородки и топайте себе домой»? – Да они слушать не станут!

Шеридан представил меня. Я выразил интерес, о чем ведет речь мистер Крук, и был введен в курс дела.

Выходило, что несколькими годами ранее Вашингтон заключил с индейцами сиу договор, дарующий последним право на вечное пользование Черными Холмами дакотов – местом, которое сиу почитали своей Валгаллой. Ни одному белому поселенцу не дозволялось селиться там без разрешения индейцев. Но теперь там нашли золото (заслуга научной экспедиции под эскортом Кастера, если быть точным), старатели хлынули в Холмы, краснокожие возмутились, и Крук получил приказ выставить захватчиков вон, причем живо.

– Можете себе представить, сэр, – жаловался мне генерал, – что ответит мне какой-нибудь прошедший огни и воды золотоискатель, когда я предложу ему, свободнорожденному американцу, убираться подобру-поздорову с американской земли? Даже если я заставлю его уехать, он тут же проскользнет назад. И не мне судить его, сэр: отогнать их от золота – все равно что отобрать кость у собаки.

– Несмотря на все договоры, – мрачно вставляет тут Поуп.

– Договоры – чепуха! – фыркает Шерман. Он так и остался тем самым угрюмым, неотесанным служакой, который, если припоминаете, заявил, что война – это ад, и доказал слова делом. Интересно было видеть, что минувшие десять лет ничуть не смягчили его. – Только это и слышу от скользких политиканов и обчитавшихся Библией лицемеров в Вашингтоне, да еще добродетельных старушек, образующих фонды в защиту наших «краснокожих братьев». «Как смеет наше бессовестное правительство попирать договоры?!» Но никто и словом не обмолвится про нарушения со стороны индейцев, никто, господа! Мы гарантировали сохранение за ними Черных Холмов, все так. Но они гарантировали нам поддержание мира. И как держат свое слово? Творят разбой на дорогах, скальпируют поселенцев, рвут друг друга на части после каждой пляски солнца! Много ли из них переселилось в резервации, кто мне скажет?!

Поуп потряс жирными щеками и заявил, что, насколько ему известно, несколько тысяч краснокожих прибыли в филиалы агентства[182] и ведут себя мирно.

– Да что вы говорите! – восклицает Шерман. – Видели данные Бюро по