Записки Флэшмена. Том 1. (fb2)


Настройки текста:



Джордж Макдоналд Фрейзер ЗАПИСКИ ФЛЭШМЕНА Том I

Записки Флэшмена

Флэшмен

(1839–1842: Англия, Индия, Афганистан)

Флэш по-королевски

(1842–1843, 1847–1848: Англия, Германия)

Флэш без козырей

(1848–1849: Англия, Западная Африка, США)

Флэшмен на острие удара

(1854–1855: Англия, Россия, Средняя Азия)

Флэшмен в Большой игре

(1856–1858: Шотландия, Индия)

Флэшмен под каблуком

(1842–1845: Англия, Борнео, Мадагаскар)

Флэшмен и краснокожие

(1849–1850, 1875–1876: США)

Флэшмен и Дракон

(1860: Китай)

Флэшмен и Гора Света

(1845–1846: Индийский Пенджаб)

Флэшмен и Ангел Господень

(1858–1859: Индия, Южная Африка, США)

Флэшмен и Тигр

(1878–1894: Англия, Австро-Венгрия, Южная Африка)

Флэшмен на марше

(1867–1868: Абиссиния) 



«Эх, если бы все романы были такими умными и такими же смешными!»

DAILY MAIL 

«Восхитительная книга, насыщенная интригами, звоном клинков и приключениями в старинном духе. С возвращением, Флэшмен!»

NEW YORK TIMES 

«Дж. М. Фрейзер – великий рассказчик. Вряд ли за всю нашу жизнь доведется найти еще одного такого…»

THE BOSTON GLOBE 

«Выходящая раз в год новая книга про Флэшмена сделалась одним из самых интригующих вопросов повестки дня, и залежи еще очень богаты…»

OBSERVER 

«История и воображение, несущиеся галопом»

VANITY FAIR 

 «Фрейзер - первоклассный историк и романист, умеющий изумлять хроникой событий».

КИНГСЛИ ЭМИС.

 «Если и было время, когда я чувствовал себя как „астроном, в чей взор вплывает новое светило“, так это было тогда, когда я читал о Флэшмене».

П.Г. ВУДХАУЗ, создатель Дживса и Вустера. 

«Если вам не приходилось читать про Флэшмена… Что ж, даже не знаю, стоит мне жалеть вас или завидовать, поскольку впереди вас ждет по-настоящему отличное чтение».

ДЖОРДЖ Р.Р. МАРТИН, автор бестселлера «Игра престолов». 

«Я прочту все, что напишет Джордж Макдоналд Фрейзер. Он великолепен!»

БЕРНАРД КОРНУЭЛЛ, автор книг о стрелке Шарпе.


ФЛЭШМЕН, Гарри Пэджет, бригадный генерал. Кавалер креста Виктории, кавалер ордена Бани, рыцарь-командор ордена Индийской империи, кавалер ордена Почетного легиона; орден Марии-Терезии, Австрия; орден Слона, Дания (временно); медаль Почета США; орден Чистоты и Правды Сан-Серафино IV степени.

Род. 5 мая 1822. Сын Г. Бакли Флэшмена, эсквайра из Эшби и достопочт. Алисии Пэджет. Жен. на Элспет Ренни Моррисон, дочери лорда Пэйсли; имеет сына и дочь.

Образ.: Рагби-скул. п-й гусарский, 17-й уланский. Служил в Афганистане, 1841—1842. (медали, благодарность Парламента); начальник штаба Его Велич. Джеймса Брука, раджи Саравака, Батанг-Лупарская экспед. 1844; воен. советник в уникальном ранге генерал-сержанта при Ее Велич. королеве Ранавалуне Мадагаскарской, 1844—1845; Сатледжская кампания, 1845—1846 (Фирозшах, Собраон, чрезвычайный посол к махарани Джиндан, двор Лахора); полит, советник герра (позднее князя и канцлера) фон Бисмарка по делам Шлезвиг- Гольштейна, 1847—1848; Крымская кампания, штаб (Альма, Севастополь, Балаклава), военнопленный, 1854; артиллерийский советник Аталыка-Гази во время кампании на Сырдарье, 1855; Индия, Сипайский мятеж, 1857—1858, дип. представитель при Ее Кор. Высоч. махарани Джханси, рядовой 3-го полка Сипайской кавалерии, Мирут, впосл. приписан к «головорезам Роуботема», Канпур (Лакноу, Гвалиор и т.д., Крест Виктории); адъютант капитана Джона Брауна при Харперс-Ферри, 1859; Китайская кампания 1860 г., дип. миссия в Нанкин, восстание тайпинов, полит, и прочие услуги при дворе императора в Пекине; служба в армии США: майор (юнионисты), 1862, полковник (штаб) армии Конфедерации, 1863; адъютант Его Имп. Велич. Максимилиана, императора Мексики, 1867; переводчик и наблюдатель во время кампании против сиу, 1875—1876 (конференция в Кемп-Робинсон, Литтл-Бигхорн и т.д.); Зулусская война, 1879 (Исандлвана, Роркс-Дрифт); Египетская кампания, 1882 (Кассасин, Тель-эль-Кебир); личный телохранитель Его Имп. Велич. Франца-Иосифа, императора Австро-Венгрии, 1883; Суданская кампания, 1884—1885 (Хартум); дип. представительство в Пекине, 1900.

Много путешествовал по долгу военных и гражданских профессий: суперкарго торгового флота (Западная Африка), агроном (долина Миссисипи), капитан каравана фургонов и управляющий отелем (Тропа Санта-Фе), охотник на бизонов и скаут (Орегонская тропа), курьер («Подземная Железная дорога»), мажордом (Индия), старатель (Австралия), торговец и миссионер (Соломоновы острова, Флай-ривер и т.д.), контролер лотереи (Манила), посредник в торговле алмазами и конский барышник (Пенджаб), помощник шерифа (США), актер и имитатор по случаю. Почетн. член различных клубов и обществ, как-то: Сыны Вельсунгов (Штракенц), племя Медных рудников (мимбреньо-апачи, Нью-Мексико), Кокандская орда (Средняя Азия), Ребята Кита Карсона (Колорадо), Ягнята Брауна (Мэриленд), Мэрилебонский крикетный клуб, клубы «Уайте» и «Юнайтед Сервис» (Лондон, вышел из обоих), «Блэкджек» (Батавия). През. Общества с ограниченной ответственностью «Флэшмен и Боттомли» (Батавия); директор «Британской Опиумной Торговой компании»; член попечительского совета Рагби-скул; почетный председатель Миссии по поддержке угнетенных женщин.

Труды и публикации: «Дни и странствия солдата», «Между казаками и пушками», «Трактат против реформы армии».

Увлечения: восточные языки, рыбная ловля, крикет (осуществил первый зафиксированный хет-трик, калитки Феликса, Пилча и Минна за 14 перебежек в матче Прошлых и Нынешних выпускников Рагби против джентльменов Кента в «Лорде», 1842; пять калиток из двенадцати в матче команды Минна против сборной «Англия XI», 1843). Проживает: Гандамак-лодж, Эшби, Лестершир.

(Из справочника «Кто есть кто») 

ФЛЭШМЕН (пер. Александр  Яковлев)

Может ли человек, изгнанный из школы за пьянство, соблазнивший любовницу отца, который врет напропалую, а в минуту опасности предпочитает взять не саблю, а ноги в руки… может ли такой человек стать героем, которым будет гордиться сама королева?

Гарри Флэшмен — ловкач, повеса и секретный агент поневоле рассказывает, как это было возможно в ту благословенную эпоху, когда Британия — владычица морей — решила поучить уму-разуму сухопутных туземных дикарей. В своих скандально знаменитых «Записках» Флэшмен, с присущим ему остроумием и цинизмом, поведал — из какого теста были сделаны вершители истории, о которых пишут много красивой правды, забывая про некрасивую истину.

Судьба уготовила Флэшмену роскошную одиссею, перенаправив хитрого пройдоху из лона цивилизованной Европы в самое пекло колониальной Азии, населенной косматыми дикарями, для которых убить человека так же легко, как для англичанина сходить на рыбалку.

Лейтенанта Флэшмена ждут дуэли и перестрелки, страшные подземелья и ямы с ядовитыми змеями, засады, побеги, штурмы крепостей, множество красоток и еще больше смертельных врагов.


Посвящается Кейт.

Пояснительная записка

Огромный массив рукописных документов, известных как «Записки Флэшмена», был обнаружен во время распродажи домашней обстановки в городе Эшби, Лестершир в 1965 году. Впоследствии бумаги были переданы мистеру Пэджету Моррисону, проживающему в Южной Африке, в городе Дурбане, и являющемуся ближайшим, среди всех известных на данный момент, родственником автора.

С точки зрения литературоведения «Записки» позволили неопровержимо установить факт, что Флэшмен — отъявленный хулиган из книги Томаса Хьюза «Школьные годы Тома Брауна» и носивший то же имя прославленный военный деятель Викторианской эпохи — одно лицо. «Записки» являются, по существу, личными мемуарами Гарри Флэшмена, охватывающими период от момента его исключения из школы в конце тридцатых годов XIX века до первых лет нашего столетия.[1] По всей видимости, они были написаны между 1900 и 1905 годами, когда автору было уже за восемьдесят. Не исключено, что он продиктовал их.

До своего явления на аукционе в Эшби бумаги, бережно завернутые в промасленную ткань, оставались нетронутыми в течение более полувека, лежа в коробке из-под чая. Из переписки, найденной в первом пакете, можно сделать вывод, что мемуары были обнаружены родственниками великого солдата в 1915-м, уже после его смерти, и эта находка повергла их в ужас. Все единодушно высказались против публикации автобиографии члена их семьи по причинам, которые станут понятны любому, кто пожелает ознакомиться с текстом этих мемуаров. Удивление вызывает лишь тот факт, что рукопись не была уничтожена.

К счастью, она сохранилась, и ниже следует содержимое первого пакета, охватывающего ранние приключения Флэшмена. У меня нет причин сомневаться, что это совершенно правдивый рассказ: там, где Флэшмен касается исторических фактов, он почти всегда исключительно точен, а насчет более личных моментов читатель сам вправе судить, верить ему или нет.

Мистер Пэджет Моррисон, будучи поставлен в известность о моем интересе к этой и последующим частям мемуаров, попросил меня отредактировать их. Впрочем, за исключением ряда мелких орфографических ошибок, «Записки» не требовали какой-либо особой редакции. Флэшмен в гораздо большей степени, чем я, был наделен даром рассказчика, и моя роль свелась лишь к добавлению нескольких исторических примечаний и комментариев.

Цитата из книги «Школьные годы Тома Брауна», наклеенная на верхнюю страницу пакета, была, очевидно, вырезана из первого издания, вышедшего в 1856 году.

Дж. М. Ф.

ФЛЭШМЕН, Гарри Пэджет, бригадный генерал. Крест Виктории, кавалер ордена Бани, кавалер ордена Индийской империи, орден Почетного легиона, медаль Почета США, орден Чистоты и Правды Сан-Серафино IV степени.

Д. р. 5 мая 1822 г. Сын Г. Бакли Флэшмена, эсквайра из Эшби и достопочт. Алисии Пэджет. Образ.: Рагбискул. Жен. на Элспет Ренни Моррисон, дочери лорда Пэйсли; имеет сына и дочь.

Служил в Афганистане в 1841–1842 гг. (медали, благодарность Парламента); Крымская кампания (штаб); Сипайский мятеж (Лакноу и т. д., Крест Виктории); Китай, Восстание тайпинов. Служба в армии США: майор (юнионисты), 1862 г.; полковник штаба (конфедераты), 1863 г.

Сменил множество военных и гражданских профессий, в т. ч.: адъют. Его Величества Максимилиана, императора Мексики; воен. советн. Е. В. королевы Мадагаскара Ранавалуны; начштаба раджи Саравака; помощник шерифа (США). През. общества с ограниченной ответственностью «Флэшмен и Боттомли» (Батавия); директор Британской Опиумной Торговой компании; член попечительского совета Рагби-скул; почетный председатель Миссии по поддержке угнетенных женщин. Труды и публикации: «Дни и странствия солдата», «Между казаками и пушками», «Трактат против реформы армии».

Клубы: «Уайтс», «Юнайтед Сервис», «Блэкджек» (Батавия). Увлечения: восточные языки, рыбная ловля. Проживает: Гандамак-лодж, Эшби, Лестершир.

«Who's Who», ed. 1909

Как-то погожим летним вечером Флэшмен угощался джиновым пуншем в Браунсовере. Изрядно нагрузившись, он в приподнятом настроении отправился домой. По пути ему встретились двое приятелей, возвращавшихся из купальни. Флэшмен предложил им выпить по кружечке пива. Те согласились. Погода стояла жаркая, пить друзья хотели страшно, и вовсе не догадывались о количестве спиртного, уже принятого на борт Флэшменом. Неизбежным результатом встречи стало то, что Флэши нализался как свинья. Собутыльники попытались вести его, взявши под руки, но не тут-то было, тогда они наняли двух человек, чтобы нести Флэшмена на куске плетня. Внезапно на дороге показался один из школьных наставников, и приятели, естественно, дали деру. Бегство пробудило в ученом муже подозрения, а добрый ангел фагов надоумил его проверить, что же такое несли эти сорванцы; проверив, возмущенный профессор лично сопроводил носилки в школьный корпус, и директор, давно точивший зуб на Флэшмена, на следующее утро исключил разгильдяя.

Томас Хьюз «Школьные годы Тома Брауна»

I

Хьюз допустил неточность в одной существенной детали. Как вы могли прочитать в «Томе Брауне», меня выгнали из Рагби за пьянство, и это в принципе верно, но когда Хьюз полагает, что это стало следствием моего неосторожного употребления пива поверх пунша с джином, здесь он заблуждается. Даже в свои семнадцать я отлично знал, как смешивать напитки.

Я говорю это не чтобы оправдаться, а лишь в интересах восстановления истины. Рассказанная ниже история является исключительно правдивой, тут я изменил присущей мне в течение восьмидесяти лет привычке. Почему я так поступил? Когда человек достигает такого возраста, как я сейчас, и понимает, что его ждет, ему уже все равно. Я, как видите, не испытываю стыда, и никогда его не испытывал. У меня в избытке есть все то, что Общество считает достойным для нанесения на надгробной плите: рыцарское звание, Крест Виктории, высокий титул, даже слава. И вот, глядя на стоящий на моем столе портрет молодого офицера гусарского полка Кардигана — высокого, представительного и чертовски привлекательного, каким я был в те годы (даже Хьюз соглашается, что я был сильным, стройным и умел располагать к себе людей), — я говорю, что это портрет подлеца, лжеца, мошенника, вора и труса… ах, да, еще и подхалима. Обо всех этих качествах Хьюз так или иначе упоминал, и его описание совершенно правдиво, за исключением мелких деталей, подобных той, на которую я указал выше. Но автор больше стремился читать мораль, нежели сообщать факты.

Меня же интересуют именно факты. И хотя многие из них говорят не в мою пользу, они, смею вас уверить, точны.

Так что Хьюз ошибался, говоря, что якобы я ратовал за пиво. Это Спидикат заказал пиво, а я попросту влил его в глотку (поверх всех ранее принятых порций пунша с джином) прежде, чем сообразил, что делаю. Это и доконало меня. Я окончательно захмелел — «нализался как свинья», говорит Хьюз, и он совершенно прав, и когда приятели вывели меня из «Виноградной лозы», я уже едва держался на ногах. Друзья погрузили меня в импровизированный портшез, и тут вдруг появился преподаватель, и Спидикат, оправдывая свое имя, испарился.[2] Я остался лежать, развалившись на сиденье, и подошедший учитель, естественно, заметил меня. Им оказался старый Рафтон, один из заведующих пансионом у Арнольда.

— Боже милосердный! — вскричал он. — Это же один из наших мальчиков, и он пьян!

Я еще способен был различить его вытаращенные, круглые, как ягоды крыжовника, глаза и седые бакенбарды. Он попытался поднять меня, но с таким же успехом мог попытаться оживить труп. Я только лежал и хихикал. В конце концов он вышел из терпения, замолотил по сиденью тростью и закричал:

— Эй, носильщики! Берите-ка его, да несите в школу! Он предстанет за это перед директором!

И вот процессия, в которую входили старый Томас, носильщики и Рафтон, идущий последним и изрыгающий нравоучения по поводу греха неумеренности, доставила меня в лазарет, где я был переложен на койку для протрезвления. Это не заняло много времени, скажу вам, и, как только мои мысли немного прояснились, я стал размышлять о предстоящих событиях. Если вы читали Хьюза, то имеете представление о нашем директоре — докторе Арнольде. Он даже в лучшие времена не питал ко мне добрых чувств. Самое меньшее, на что я мог рассчитывать — порка перед всей школой. Уже одна эта мысль повергла меня в ужас, но сам Арнольд страшил меня еще больше.

Меня продержали в больнице пару часов, а потом пришел старый Томас и сказал, что директор хочет видеть меня. Я последовал за Томасом вниз по лестнице и через двор школьного корпуса, а фаги[3] выглядывали из-за углов и перешептывались между собой, что, мол, скотина Флэши таки попался. Томас постучал в дверь кабинета доктора, и возглас «Войдите!» прозвучал для меня, как скрип адских врат.

Доктор стоял перед камином, сложив руки за спиной, из-за чего фалды его фрака некрасиво оттопырились, и глядел на меня как турок на христианина. Глаза директора сверкали, что острия сабель, лицо было бледным, и на нем застыло то выражение омерзения, каковое он приберегал как раз для подобных случаев. Даже под воздействием не выветрившихся до конца паров спиртного я почувствовал в это мгновение такой страх, какого не испытывал никогда в жизни — а если вам приходилось скакать под артиллерийским огнем русских пушек под Балаклавой или дожидаться пыток в афганской темнице, как это было со мной, — то вы можете представить, что такое страх. Даже сейчас, когда этот человек вот уже лет шестьдесят как умер, я все еще чувствую себя неуютно, вспоминая о докторе Арнольде.

Но тогда он был жив. Да еще как. Директор помолчал с минуту, чтобы дать мне дозреть. А потом и говорит:

— Флэшмен, в жизни школьного учителя нередко бывают моменты, когда он должен принять решение, а после ему приходится спрашивать себя, правильно ли он поступил или совершил ошибку. Я сейчас принял решение, и впервые не сомневаюсь, что прав. Я наблюдал за тобой уже в течение нескольких лет, и чем дальше, тем более пристально. Ты оказываешь дурное влияние на школу. То, что ты — задира, я знал; то, что ты — лжец, давно подозревал; то, что ты — подлец и хам, боялся; но я не мог себе даже представить, что ты падешь так низко, сделавшись еще и пьяницей! Я искал в тебе хоть малейшие признаки исправления, хоть какие-то проблески благородства, хотя бы слабенькие лучики надежды на то, что мои старания в отношении тебя не прошли даром. И ничего не нашел. И вот — бесславный финал. Тебе есть, что сказать?

К этому моменту он довел меня до слез. Я пробормотал что-то насчет того, что весьма сожалею о случившемся.

— Если бы хоть на минуту, — сказал он, — я поверил бы, что ты действительно сожалеешь, если бы увидел в тебе признаки истинного раскаяния, то, может быть, поколебался, стоит ли предпринимать мне тот шаг, который я готов совершить, или нет. Но я слишком хорошо знаю тебя, Флэшмен. Ты покинешь Рагби завтра же.

Будь я способен трезво поразмыслить, то, наверное, пришел бы к выводу, что это не такая уж и плохая новость, но так как Арнольд напугал меня, я совсем потерял голову.

— Но сэр, — рыдая, залепетал я, — это же разобьет сердце моей матери!

Доктор побледнел, как привидение, заставив меня отпрянуть. Казалось, он был готов ударить меня.

— Бессовестная скотина! — заорал он (директор был мастак произносить подобные фразы). — Твоя мать умерла много лет назад, и ты смеешь марать ее имя, — имя, которое должно быть свято для тебя, — стараясь прикрыть им собственные грехи? Ты убил во мне последнюю искру жалости к тебе, Флэшмен!

— Мой отец…

— Твой отец, — оборвал Арнольд, — сам сообразит, как обойтись с тобой. И я сильно сомневаюсь, — добавляет он, бросив на меня выразительный взгляд, — что его сердце будет разбито.

Как вы можете догадаться, он знал кое-что о моем папаше и наверняка полагал, что мы с отцом два сапога — пара.

С минуту директор постоял, крутя пальцами сцепленных рук, а потом сказал уже совершенно другим тоном:

— Ты — жалкое создание, Флэшмен. Я разочаровался в тебе. Но даже тебе я могу сказать, что еще не все потеряно. Ты не можешь остаться здесь, но ты молод, Флэшмен, и у тебя все впереди. Хотя грехи твои черны, как смоль, они еще могут стать белыми, как снег. Ты пал очень низко, но еще можешь подняться…

У меня не слишком хорошая память на проповеди, а доктор всё продолжал бубнить в том же духе, как и положено старому набожному ханже, каковым он, в сущности, и являлся. Мне кажется, он был таким же ханжой, как и почти все его поколение. Или просто казался глупее, чем можно было подумать, когда растрачивал свое благочестие на меня. Как бы то ни было, сам Арнольд так этого никогда и не понял.

В завершение он напутствовал меня последним благонравным поучением насчет спасения через покаяние. В это, кстати, я никогда не верил. В свое время мне частенько приходилось каяться, и по серьезным причинам, вот только я никогда не был настолько глуп, чтобы придавать этому хоть какое-нибудь значение. Но я накрепко усвоил науку: никогда не плыви против течения, и поэтому не мешал ему читать проповедь, а когда он закончил, то я вышел из его кабинета гораздо более счастливым, чем вошел. Главное, что удалось избежать порки. Исключение же из Рагби меня не волновало. Мне там никогда не нравилось, и при мысли об изгнании я совершенно не испытывал должного как будто бы стыда. (Несколько лет назад меня пригласили в Рагби на вручение наград, и никто не вспомнил тогда о моем исключении. Это доказывает, что и сейчас все там такие же лицемеры, какими были во времена Арнольда. Я даже толкнул речь о храбрости и т. п.)

Я покинул школу на следующее утро: уехал в двуколке, уложив наверх свои вещи. Подозреваю, что картина моего отъезда доставила многим немалую радость. Уж фагам-то точно. В свое время я им устроил веселую жизнь. И представляете, кто ждал меня у ворот? Не кто иной, как этот крепыш Скороход Ист.[4] Сначала я решил, что тот пришел поиздеваться, но все обернулось по-другому. Он даже протянул мне руку.

— Сожалею, Флэшмен, — заявляет он.

Я спросил, о чем это он сожалеет, проклиная про себя его наглость.

— Сожалею, что тебя исключили, — отвечает Ист.

— Врешь ты все! — говорю я. — А сожаление свое засунь, куда подальше.

Он посмотрел на меня, развернулся на каблуках и ушел. Теперь-то я знаю, что был несправедлив к нему тогда. Бог знает почему, но его сожаление было искренним. У него не было причин любить меня, и на его месте я бы подбрасывал в воздух кепку и кричал «ура». Но он был добряком — одним из этих убежденных идиотов Арнольда, мужественным маленьким человечком, преисполненным, разумеется, всякой там добродетели, которую так обожают школьные учителя. Как он был дураком тогда, так и остался им двадцать лет спустя, когда умирал в пыли Канпура, с торчащим из спины сипайским штыком. Доблестный Скороход Ист! Вот и все, что получил он за свое благородство и хваленую добродетель.

II

Я решил не мешкать по дороге домой. Зная, что отец в Лондоне, мне хотелось как можно быстрее покончить с неприятной обязанностью и поставить его в известность о моем изгнании из Рагби. Поэтому, не дожидаясь багажа, я отправился в город верхом, наняв по случаю лошадь в «Джордже». Я принадлежу к людям, которые садятся в седло раньше, чем научатся ходить. Воистину, искусство наездника и способность с налету схватывать иностранные языки можно было назвать единственными дарами, доставшимися мне от рождения, и очень часто они оказывали мне хорошую службу.

Итак, я направился в город, ломая голову над тем, как отец воспримет «добрые» вести. Он был тот еще фрукт, «сатрап», как я его прозвал, и мы всегда подозрительно относились друг к другу. Папаша, понимаете ли, был внуком набоба. Старый Джек Флэшмен, сделав в Америке состояние на роме и рабах (не удивлюсь также, если он промышлял и пиратством), обзавелся имением в Лестершире, где мы с тех пор и обитаем. Но, несмотря на свои денежные мешки, Флэшмены так и не вышли в свет. «Поколения сменяли поколения, но дерюга по-прежнему просвечивалась под фраком, словно навоз под розовым кустом», как сказал Гревилль.[5] Иными словами, пока другие семьи набобов стремились перевести количество в качество, наша здесь ничего не достигла, потому что оказалась неспособна. Мой отец первым сделал выгодную партию, поскольку матушка моя была из Пэджетов, сидящих, как всем известно, одесную от Господа. Поэтому он приглядывал за тем, как я проявлю себя. До смерти матери мы виделись нечасто, поскольку отец проводил время в клубах или охотничьем домике — иногда лисы, но по большей части — женщины, — но после того как он овдовел в нем проснулся интерес к своему наследнику, и чем больше мы узнавали друг друга, тем сильнее становилось взаимное недоверие.

Полагаю, на свой манер он был неплохим малым, крепко сложенным и с огненным темпераментом, что не слишком скверно для сельского сквайра, имеющего достаточно денег, чтобы получить доступ в Вест-Энд. В молодые годы он даже заработал некую славу, выстояв несколько раундов против Крибба, хотя мне сдается, что Чемпион Том[6] дрался не в полную силу, за что получил наличными. Полгода отец проводил в городе, полгода в деревне, содержал дорогой дом, но отошел от политики, оказавшись на ее задворках после Реформы.[7] Что его занимало, так это бренди и зеленое сукно, да еще охота — как того, так и другого вида.

Так что я не с легким сердцем поднялся по ступенькам и постучал в дверь. Освальд, дворецкий, поднял крик, увидев, кто стоит перед ним, и это привлекло прочих слуг — без сомнения, они чуяли скандал.

— Мой отец дома? — спросил я, подавая Освальду сюртук и развязывая шейный платок.

— Ваш батюшка? А как же, мистер Гарри! — вскричал Освальд, расплываясь в улыбке. — Он сейчас в салоне! — Он распахнул дверь и гаркнул:

— Мистер Гарри вернулся, сэр!

Отец, развалившись, лежал на канапе, но, увидев меня, вскочил. В руке он держал стакан, а лицо его полыхало краской, но и то и другое было столь привычным, что трудно было сказать, пьян он или нет. Поглядев на меня некоторое время, он таки поприветствовал своего отпрыска:

— И какого черта ты тут делаешь?

В любой другой день я был бы обескуражен таким приемом, но не сегодня. В комнате была женщина, и она привлекла мое внимание. Стройная, красивая, пикантная штучка, каштановые волосы собраны на затылке, а взгляд будто говорил: «подойди и возьми меня». «Это новенькая», — подумал я, вспомнив о череде его «мадмуазелей», которые менялись чаще, чем часовые у Сент-Джеймского дворца.

Она глядела с ленивой, полунасмешливой улыбкой, заставившей меня вздрогнуть и одновременно устыдиться моего школьного костюма. Но я взял себя в руки и не промедлил с ответом на вопрос.

— Меня исключили, — сказал я, настолько спокойно, насколько мог.

— Исключили? Ты хочешь сказать, выгнали? И за что же, черт вас побери, сэр?

— По преимуществу за пьянство.

— По преимуществу? Боже милосердный!

Он сделался пунцовым и стал переводить глаза то на меня, то на женщину и обратно, словно пытаясь осознать нечто. Ее, похоже, это забавляло, но видя, что старый пень вот-вот вспыхнет, я поспешил познакомить его с подробностями случившегося. Рассказ был достаточно правдивым, разве что про разговор с Арнольдом я малость загнул: послушав меня, вы бы пришли к выводу, что я молодец хоть куда. Видя, что дама с интересом смотрит на меня, я вдохновенно импровизировал, что было, конечно, весьма рискованно, имея дело с нашим сатрапом, особенно в его теперешнем настроении. Но, к моему удивлению, все сошло гладко. Да и понятно: Арнольд ему тоже никогда не нравился.

— Ну, хорошо, черт побери! — заявил он, когда я закончил, и налил себе еще. Он не улыбался, но чело его разгладилось. — Эх, ты, щенок! Хорошенькое положеньице, право слово. Изгнан с позором, клянусь богом! Тебя не выпороли? Нет? Я бы располосовал тебе спину. Впрочем, может, я так и сделаю, проклятье!

Но он уже улыбался, хотя и криво.

— Что ты об этом скажешь, Джуди? — обратился он к женщине.

— Как я понимаю, это родственник? — сказала она, указывая на меня веером. Голос у нее был глубокий, хрипловатый, и я снова затрепетал.

— Родственник? Кто? А, черт, да это же мой сын Гарри, девочка! Гарри, это Джуди… хм… Мисс Парсонс.

Она улыбнулась мне, сопроводив улыбку все тем же полунасмешливым взглядом, и я приосанился — не забывайте, мне тогда было только семнадцать, — и прикоснулся губами к кончикам ее пальцев, пока отец опрокидывал очередной стакан, проклиная Арнольда и всех этих пуританских святош. Она была из тех, о ком говорят «сложена, как античная богиня» — широка в кости и полногруда, а в те времена это встречалось гораздо реже, чем в наши дни, и еще мне показалось, что ей доставляет удовольствие лицезреть Гарри Флэшмена.

— Ну хорошо, — сказал отец, закончив извергать проклятия по адресу тех, кто доверяет таким педантам и буквоедам управление общественными школами. — Так что же нам теперь с тобой делать, а? Как прикажете поступать с вами, сэр? Теперь, когда вы запятнали наш дом бесчестьем?

Я размышлял над таким оборотом событий по дороге домой и сразу высказал намерение поступить в армию.

— В армию? — буркнул отец. — Надо полагать, ты имеешь в виду, чтобы я купил тебе эполеты, позволив жить королем и превратить меня в нищего оплатой по твоим векселям из Гвардейского клуба?

— Речь не о Гвардии, — заявил я, — у меня был на примете Одиннадцатый легкий драгунский полк.

— Так ты уже и полк выбрал? — он удивленно уставился на меня. — Проклятье, вот это хватка!

Мне было известно, что Одиннадцатый расквартирован в Кентербери. Он долго нес службу в Индии, и потому вероятность его отправки куда-нибудь за границу было невелика. У меня всегда имелось свое понятие о службе в армии. Но сатрап был пока слишком ошарашен: он начал распространяться о дороговизне армейской жизни, перескочил на мое изгнание и мой характер в целом, потом опять вернулся к армии. Я видел, что портвейн оказывает на него горячительное воздействие, и почел за лучшее не давить.

— Драгуны, черт побери?! — грохотал он. — А ты знаешь, сколько стоит патент корнета? Без понятия? Никогда не слышал об этом? Конечно, не так ли, Джуди?

Мисс Джуди выразила мнение, что из меня может получиться весьма бравый драгун.

— Да? — сказал отец, бросив на нее удивленный взгляд. — Что ж, может, и получится. Поглядим. — Он мрачно посмотрел на меня.

— Отправляйся-ка пока спать, — сказал он. — Мы поговорим об этом утром. Ты пока еще в немилости.

Но выйдя из комнаты, услышал, как он вновь принялся склонять Арнольда почем зря, так что я укладывался спать в прекрасном настроении и не сомневался в благополучном для себя решении вопроса. Конечно, папаша был тот еще фрукт, и никто не мог угадать, какое коленце он выкинет в следующую минуту.

Как бы то ни было, утром, когда я присоединился к отцу за завтраком, речь об армии даже не заходила. Он был слишком занят метанием молний в адрес Бругама, — который, насколько я мог понять, предпринял отчаянную атаку на Королеву в парламенте[8][9] — и обсасыванием скандала вокруг леди Флоры Гастингс,[10] о чем писала «Пост», и не обращал на меня особого внимания, а потом отправился в свой клуб. Такой расклад меня пока вполне устраивал, поскольку мой принцип — не заниматься несколькими вещами сразу, а сейчас мои мысли занимала только мисс Джуди Парсонс.

Раз уж зашел разговор, скажу, что в моей жизни было несколько сотен женщин, и я не из тех, кто хвастает своими победами. Да, немало я дел натворил в свое время, и, не сомневаюсь, немалое количество среднего возраста лиц обоего пола могли бы отозваться на имя «Флэшмен», если бы знали его. Но это к слову. Если только вы не из тех, кто склонен влюбляться — меня-то к этой категории не отнесешь, — то неизбежно впадете во грех, когда представится такая возможность, и чем чаще, тем лучше. Но Джуди была самым началом моей истории.

Я не был совершенно неопытен по части женщин: были у меня служанки и пара деревенских простушек, но Джуди была светской женщиной, а на таких я не замахивался. Не то, чтобы стеснялся, вовсе нет. Я был достаточно красив и строен, чтобы привлечь любую юбку, но она являлась любовницей моего отца и могла посчитать слишком рискованным строить шашни с его сыном. Но как оказалось, ее не пугал ни сатрап, ни кто-либо еще.

Она жила в нашем доме. Юная королева Виктория только взошла на престол, и люди еще не отвыкли от обычаев, свойственных двору принца-регента и короля Билли,[11] не то что в последующие времена, когда любовниц уже стало не принято выставлять не всеобщее обозрение. Поутру я поднялся в комнату мисс Парсонс, чтобы разведать местность, и обнаружил ее еще в кровати, читающую газеты. Мое появление обрадовало Джуди, и мы затеяли разговор. По временам она дарила мне взгляды и улыбки и позволяла касаться своей руки, так что мне стало ясно: остальное — дело времени. Тут появилась служанка, а не то я осуществил бы свое намерение здесь и сейчас.

Как бы то ни было, отец, похоже, собирался допоздна оставаться в клубе, засидевшись за игрой, что с ним частенько случалось, так что я принял ее предложение зайти вечерком и составить партию в экарте. Мы оба прекрасно понимали, что играть будем отнюдь не в карты. Стоит ли удивляться, что, придя к ней, я обнаружил Джуди прихорашивающейся, сидя перед зеркалом и в ночной сорочке размерами с мой шейный платок. Подкравшись сзади, я стиснул ладонями ее груди, сдержал поцелуем возглас, готовый сорваться с уст и повалил на кровать. Желание Джуди не уступало моему, и мы сопряглись в не совсем обычном стиле: то один сверху, то кто-то другой. Из того, что осталось в памяти, когда все кончилось, вспоминается вот что: она сидит, отстранившись, нагая и прекрасная, и откидывает назад прядь, упавшую на глаза, а потом смеется, весело, во весь голос. Так смеются над хорошей шуткой. Тогда я был уверен, что она смеялась от радости, и воображал себя героем-любовником, но теперь понимаю, что предметом веселья Джуди был я. Мне ведь было, напомню, всего семнадцать, и, без сомнения, ей смешно было видеть, как самодовольство так и прет из меня.

Потом мы для проформы сыграли в карты, и она выиграла, а потом мне пришлось убираться, потому что отец рано вернулся домой. На следующий день я сделал еще одну попытку, но на этот раз, к моему удивлению, она сбросила мои руки и сказала:

— Нет-нет, мой мальчик. Один разок для развлечения, да, но не более. Я занимаю здесь определенное положение и должна его сохранить.

Она имеет в виду отца и риск, что прислуга все разнюхает, подумал я. Такой оборот огорчил и обозлил меня, но она снова рассмеялась. Не выдержав, я попытался шантажировать ее угрозой рассказать отцу о событиях прошлой ночи, но Джуди только скривила губы.

— Ты не посмеешь, — сказала она. — А если и так, то мне все равно.

— Да неужто? А если он укажет тебе на дверь, потаскуха?

— Ах, мой маленький герой, я ошиблась в вас. На первый взгляд ты показался мне всего лишь еще одним грубым скотом, таким же, как твой отец, но теперь я вижу, что в тебе есть еще и серьезные задатки подлеца. Твой батюшка, если хочешь знать, вдвойне мужчина по сравнению с тобой. И он остается таковым, даже покидая кровать.

— Я достаточно хорош для тебя, дрянь, — отвечаю я.

— На разок, — парировала Джуди, отвесив мне шутовской поклон. — Этого достаточно. А теперь иди, и довольствуйся горничными.

Ослепнув от ярости, я захлопнул за собой дверь и провел следующий час разгуливая по парку и мечтая, как отплачу ей, если представится случай. Спустя некоторое время злость прошла, и я просто задвинул мисс Джуди на задний план в памяти до поры, пока не придет время свести счеты.

Как ни странно, это происшествие сыграло мне на руку. То ли до ушей отца дошел какой-то слушок о случившемся той ночью, то ли он почуял нечто недоброе, не знаю. Но склоняюсь ко второму. Тот еще проныра, папаша обладал звериным чутьем, которое есть и у меня. Так или иначе, его обращение со мной резко изменилось: перестав поминать то и дело о моем исключении, он мрачно молчал. Несколько раз я ловил на себе его странный взгляд, который он пытался скрыть, словно замышлял что-то недоброе.

И вот, спустя четыре дня по моем возвращении домой, отец вдруг заявляет, что поразмыслил над моей идеей вступить в армию и решил купить мне офицерский патент. Мне предстоит направиться в Конную гвардию, чтобы повидать дядю Биндли, брата моей матери, который и устроит все дела. Видя, что папаша хочет как можно скорее услать меня из дома, я решил ковать железо, пока горячо, имея в виду вопрос содержания. Я запросил пятьсот фунтов в год, и, к моему изумлению, он согласился без возражений. Я выругал себя за то, что не попросил семьсот пятьдесят, но и пять сотен было вдвое больше первоначального расчета, и этого вполне хватало, так что я был весьма доволен и отправился в Конную гвардию в прекрасном расположении духа.

О продаже офицерских патентов ходит много толков: дескать, богатые и неспособные продвигаются быстрее хороших людей, а бедных и умных, мол, всегда обходят чинами. Судя по своему опыту, могу заявить, что большая часть этих разговоров — чепуха. Даже без продажи чинов богатые будут продвигаться по службе быстрее бедных, а отсутствие способностей характерно, как правило, для тех и других в равной степени. На мою долю выпало послужить за десятерых (хоть и не по своей воле), и могу заявить, что большинство офицеров плохи, и чем выше они забираются по служебной лестнице, тем хуже становятся, я сам тому пример. Принято считать, что причиной наших бед в Крыму,[12] — когда торговля чинами была в самом разгаре — являлась некомпетентность, но недавняя мясорубка в Южной Африке[13] показала, что дела обстоят ничуть не лучше, а ведь патенты больше не продают.

Ну да ладно, в то время я мечтал не более чем о скромном звании корнета и о поступлении в престижный полк: вот одна из причин, почему я остановил свой выбор на Одиннадцатом драгунском. К тому же он размещался недалеко от столицы. Дяде Биндли я об этом ничего не сказал, напротив, мудро делал вид, что сгораю от желания заработать рыцарские шпоры в боях с маратхами или сикхами. Он хмыкнул и, удостоив меня брошенного мимо носа (весьма длинного и острого) взгляда, высказал мнение, что никогда не предполагал во мне стремления к военным подвигам.

— Как бы то ни было, красивые ноги в панталонах и склонность к причудам — это все, что пользуется спросом сейчас, — заявил он. — Надеюсь, ты умеешь ездить верхом?

— Как кентавр, дядюшка, — ответил я.

— Что ж, это уже лучше. Насколько мне известно, у тебя проблемы с горячительными напитками. Думаю, ты не станешь возражать, что эпизод, когда тебя, едва стоящего на ногах, выволокли из кабака в Рагби, не лучшая рекомендация для офицерского общества?

Я поспешил уверить его, что эти рассказы сильно преувеличены.

— Сомневаюсь, — ответил он. — Вопрос в том, как ты себя ведешь во хмелю: буйно или тихо? Буйного пьяницу терпеть никто не станет, тихого еще туда-сюда. А если у него еще и деньги есть… Похоже, в наши дни в армии наличие денег может извинить любой грех.

Это был его конек да и, осмелюсь сказать, всей моей родни по линии матери: принадлежа к знатному роду, они не имели избытка средств. Впрочем, эти мысли я оставил при себе.

— Так вот, — продолжал он. — Не сомневаюсь, что назначенного содержания вполне достаточно, чтобы позволить тебе покончить с собой за короткий промежуток времени. В этом отношении ты не лучше и не хуже большинства младших офицеров. Впрочем, постой-ка. Ты выбрал Одиннадцатый драгунский, не так ли?

— Да, дядя, именно.

— И ты твердо решил?

— Ну да, — немного удивленно ответил я.

— В таком случае у тебя есть некоторое отличие от основной массы, — с многозначительной улыбкой произнес дядя. — Тебе приходилось слышать о графе Кардигане?[14]

— Нет, — ответил я, и это показывает, насколько далеки были мои интересы от военных дел.

— Невероятно. Насколько тебе известно, он — командир Одиннадцатого. Кардиган унаследовал свой титул не далее чем год или два назад, когда был с полком в Индии. Любопытнейший экземпляр. Как я понимаю, он не делает секрета из своего намерения превратить Одиннадцатый в лучший кавалерийский полк армии.

— Похоже, это тот самый человек, который мне нужен, — заявил я, сверкая глазами.

— Верно. Ну хорошо, не можем же мы лишать его возможности заполучить такого ретивого субалтерна, не правда ли? Разумеется, дело о приобретении тебе звания должно быть решено без промедления. Я одобряю твой выбор, мальчик мой. Уверен, что служба под началом лорда Кардигана окажется для тебя — о, да, — как полезной, так и увлекательной. Еще мне сдается, что вы с его светлостью будете прекрасно дополнять друг друга.

Я был слишком поглощен старанием угодить этому старому идиоту, чтобы слушать, о чем он говорит, иначе мне наверняка пришла бы в голову мысль: не являются ли радующие его обстоятельства далеко не столь благоприятными для меня? Дядя всегда гордился, что его род знатнее нашего, представителей коего он не без известных оснований считал деревенщинами, и никогда не высказывал особых симпатий лично ко мне. Помочь племяннику получить эполеты было делом иным, тут его обязывало кровное родство, но делал он это без энтузиазма. Но мне все равно приходилось стелиться лисой перед ним, изображая признательность.

Это не прошло даром, так как мундир Одиннадцатого я получил с удивительной быстротой. Я отнес это на счет дяди, не имея понятия, что за последние несколько месяцев из полка шел устойчивый отток офицеров: кого перевели, кого перепродали, кого назначили в другое место, — и все по причине того самого лорда Кардигана, о котором говорил дядя. Будь я постарше и вращайся в правильных кругах, то наверняка услышал бы о нем, но те несколько недель, пока я дожидался патента, отец услал меня в Лестершир, а за время пребывания в столице я был предоставлен сам себе или бывал в гостях у сумевших меня перехватить родственников. Сестры моей матери, хотя и всей душой не любили меня, считали своим долгом приглядеть за несчастным осиротевшим мальчиком. Так они говорили. На самом деле их беспокоило, что, будучи предоставлен сам себе, я мог попасть в плохую компанию. И они были правы.

Как бы то ни было, вскоре мне предстояло многое узнать о лорде Кардигане.

В последние дни перед отправкой, я, хотя и был занят приобретением мундира вкупе с жутким количеством различных мелких принадлежностей, которые офицеру полагалась иметь в те годы — не то, что сейчас, — покупкой пары лошадей и упорядочением вопросов моего содержания, а все же находил время для мыслей о мисс Джуди. Тот случай, как я обнаружил, только разжег мой аппетит к ней. Я пытался удовлетворить его с одной селяночкой в Лестершире и с молоденькой шлюшкой в Ковент-Гардене, но первая воняла, а вторая успела обчистить мои карманы, и ни одна из них не могла послужить достойной заменой. Я хотел Джуди так же сильно, как и злился на нее, но с момента нашей ссоры она избегала меня и при встречах в доме делала вид, что не замечает Гарри Флэшмена.

Наконец это мне надоело, и вечером накануне отъезда я снова пришел в ее комнату, убедившись, что сатрапа нет дома. Она читала и выглядела чертовски обольстительно в своем светло-зеленом пеньюаре. Я был слегка навеселе, и при виде ее белоснежных плеч и алых губ по спине у меня пробежала знакомая волна возбуждения.

— Что вам угодно? — ледяным тоном спросила она. Я ожидал подобного приема и заготовил речь.

— Я пришел извиниться, — ответил я с видом побитой собаки. — Завтра я уезжаю, и прежде чем это случится, мне хотелось бы попросить у вас прощения за сказанные мной слова. Я сожалею, Джуди, искренне сожалею. Я вел себя как хам… как подлец… и… готов сделать что угодно, чтобы загладить свою вину. Это все.

Она отложила книгу и развернулась на стуле лицом ко мне. Взгляд ее по-прежнему был холоден, и она не проронила ни слова. Я помялся, как застенчивый школяр, — мне хорошо было видно собственное отражение в зеркале, висящем у нее за спиной, позволявшем наблюдать за ходом спектакля, — и снова выразил свое сожаление.

— Ну ладно, — сказала она наконец. — Вы сожалеете. И есть о чем.

Я хранил молчание, отведя глаза в сторону.

— Хорошо, — сказала она после паузы. — Доброй ночи.

— Пожалуйста, Джуди, — отчаянно взмолился я. — Вы так жестоки. Если я вел себя как мужлан…

— Именно так.

— … Это потому что я был вне себя от боли и ярости, и не понимал, почему… почему вы не позволяете мне… — оставив мысль недосказанной, я принялся разглагольствовать о том, что никогда прежде не встречал такой женщины, и что влюблен в нее, и пришел молить о прощении, поскольку не могу смириться с мыслью о том, что она ненавидит меня, и городил прочую чепуху в том же ключе. Достаточно примитивно, скажете вы? Но я ведь еще только учился. Все же зеркало говорило мне, что все идет хорошо. Закончив, я выпрямился, принял торжественный вид и заявил:

— Вот почему я хотел снова увидеть вас… и сказать вам. И попросить у вас прощения.

Коротко поклонившись, я направился к двери, прикидывая, как я остановлюсь и повернусь к ней, если она сама меня не остановит. Но она приняла все за чистую монету.

— Гарри, — сказала она, едва я коснулся ручки.

Я повернулся. На губах ее играла легкая улыбка, взгляд был печален. Потом она встряхнула головой и улыбнулась по-настоящему.

— Хорошо, Гарри, если тебе нужно мое прощение за случившееся, я даю тебе его. Мы не станем говорить…

— Джуди! — я одним скачком оказался рядом с ней, сияя, как спасенный грешник. — О, Джуди! Спасибо! — И решительным движением протянул ей руку.

Она встала и взяла мою руку, продолжая улыбаться, но в ее глазах не было и намека на прежнее необузданное желание. Джуди выглядела величественной и снисходительной, как строгая тетя, разговаривающая с легкомысленным племянником. Племянником, склонным к инцесту, как ей прекрасно было известно.

— Джуди, — обратился я к ней, не выпуская ее ладонь. — Мы расстаемся друзьями?

— Если хочешь, — сказала она, пытаясь высвободить руку. — До свидания, Гарри, и удачи.

Я шагнул вперед и поцеловал ей руку. Она, казалось, не возражала. Сдуру я решил, что дело в шляпе.

— Джуди! — начал я опять. — Вы прекрасны. Я люблю вас, Джуди. Если бы вы только знали, что вы олицетворяете в себе все, что я ценю в женщинах. О, Джуди, в вас все прекрасно: и зад, и животик, и бюст. Я люблю вас.

И я притянул ее к себе. Она вырвалась и отпрянула от меня.

— Нет! — в голосе ее звенела сталь.

— Какого черта! Почему нет? — вскричал я.

— Убирайся! — заявила она, побледнев и вонзая в меня, острый, как кинжал, взор. — Спокойной ночи!

— К черту спокойную ночь, — ответил я. — Полагал, мы расстаемся друзьями? Что-то это все не очень по-дружески, разве нет?

Джуди не отрывала от меня глаз. Ее грудь, как написали бы авторы дамских романов, «вздымалась», но если бы им довелось увидеть, как она вздымалась в неглиже Джуди, им пришлось бы задуматься, подыскивая новый эпитет, способный описать волнение женщины.

— Я была столь глупа, что на минуту поверила тебе, — говорит она. — Убирайся прочь из моей комнаты тотчас же!

— Всему свое время, — отвечаю я и молниеносным движением обхватываю ее за талию.

Джуди стала отбиваться, но я не сдавался, и мы вместе повалились на кровать. Я ощущал ее близость, и это сводило меня с ума. Перехватив ее кисть, когда Джуди, как дикая тигрица, еще раз попыталась ударить меня, я попытался поцеловать строптивицу, но та изо всех сил укусила меня за губу.

Я закричал и отпрянул, держась за рот, а она, тяжело дыша от ярости, схватила китайскую тарелку и запустила ею в меня. Тарелка пролетела мимо, но в результате я совершенно вышел из себя.

— Ах ты дрянь! — взревел я и со всей силы ударил Джуди по лицу. Она пошатнулась, и я ударил еще раз. Джуди упала, перекатилась через кровать и рухнула на пол с другой ее стороны. Я завертел головой, ища трость или хлыст, поскольку был в бешенстве и готов был разорвать эту фурию на части. Но под рукой ничего не оказалось, и в тот момент, когда я обогнул кровать, в голове у меня мелькнула мысль, что в доме полно слуг и сведение окончательных счетов с мисс Джуди лучше отложить на более удобное время.

Я стоял над ней, метая громы и молнии. Она поднялась, цепляясь за кресло и держась за лицо. Ей изрядно досталось.

— Ты трус, — только и повторяла она. — Ты трус!

— Разве это трусость — преподать урок нахальной шлюхе? — говорю я. — Может, еще добавить?

Она плакала, — без рыданий, только слезы текли по щекам. Она с трудом дошла до стула у зеркала, села и посмотрела на свое отражение. Я продолжал изрыгать проклятия, обзывая ее всеми именами, какие только мог приплести, но Джуди, не обращая на меня внимания, взяла заячью лапку и принялась припудривать страшный кровоподтек на лице. Она не проронила ни слова.

— Ну и ладно, будь ты проклята! — отрезал я и захлопнул за собой дверь комнаты. Меня трясло от ярости и боли в губе, которая сильно кровоточила, напоминая, что Джуди сторицей отплатила мне за удар. Но и ей кое-что перепало в свой черед, если уж на то пошло: не скоро забудет Гарри Флэшмена.

III

Одиннадцатый легкий драгунский к этому времени только-только вернулся из Индии, где нес службу со времен, когда меня еще на свете не было. Это был боевой полк и наверняка являлся, — я говорю это не из чувства полковой гордости, которой я никогда не имел, а только ради констатации факта — самой лучшей конной частью Англии, если не всего мира. И все же офицеры растекались из него, словно вода сквозь пальцы. Причиной был Джеймс Браднелл, граф Кардиган.

Вы, разумеется, наслышаны о нем. Скандалы в полку, атака Легкой бригады, тщеславие, тупость и чудачества этого человека вошли в историю. Как большая часть вошедших в историю фактов, они основываются на истине. Но я знал Кардигана, наверное, как никто другой из офицеров, и считал его веселым, пугающим, мстительным, очаровательным и невероятно опасным человеком. Нет сомнений, что он был дураком от Бога, но не стоит винить его в поражении при Балаклаве — в нем повинны Раглан и Эйри. А еще он был заносчив, как никто другой, и безгранично уверен в своей непогрешимости, даже когда его пустоголовость стала очевидной для всех. Такой у него был пунктик, ключ к его характеру: ни при каких обстоятельствах он не может оказаться неправ.

Говорят, что Кардиган был хотя бы отважен. Ерунда. Он был просто глуп, так глуп, что не способен был бояться. Страх — это эмоция, а все его эмоции умещались между животом и коленями, не достигая рассудка, и ему этого вполне хватало.

При этом всем его ни в коем случае нельзя назвать плохим солдатом. Кое-что из того, что считается недостатком для обычного человека, для военного является достоинством: например, тупость, самоуверенность, узколобость. Все три эти черты пышно расцветали в Кардигане, дополняясь мелочностью и аккуратностью. Он был перфекционистом, и кавалерийский устав заменял ему Библию. Все, что заключалось под обложкой этой книжицы, он исполнял или стремился исполнить с невероятным старанием, и помоги Господь тому, кто осмелится встать у него на пути к этой цели. Из Кардигана вышел бы первоклассный строевой сержант — только человек, способный погрузиться в такие непостижимые глубины глупости, мог повести шесть полков в долину Балаклавы.

То, что я уделил здесь определенное место этому человеку, происходит по причине того, что ему довелось сыграть немалую роль в карьере Гарри Флэшмена, и впредь главной моей целью будет показать, как Флэшмен из книги «Школьные годы Тома Брауна» превратился в прославленного Флэшмена, которому отведены четыре дюйма в справочнике «Кто есть кто?», и с годами становился значительно большей сволочью, чем в начале. Должен сказать, что он стал мне хорошим другом, хотя никогда не понимал меня, что, конечно, неудивительно. Я предпринимал все меры, чтобы этого не случилось.

К моменту встречи с ним в Кентербери я немало времени посвятил размышлениям над тем, как мне вести себя в армии. Укоренившееся во мне стремление к приятным и не всегда безобидным развлечениям, мои современники, — вознося хвалу Господу по воскресеньям и строя козни своим братьям во Христе в остальные дни недели, — благочестиво называли не иначе, как греховным. Но я всегда знал, как вести себя с начальством и сиять в его глазах, — эту мою черту еще Хьюз подметил, черт его побери. Так что и здесь я оказался на высоте, и хоть к тому времени мало знал о Кардигане, сумел сообразить, что внешний лоск он ценит превыше всего, поэтому сразу по прибытии в Кентербери принял соответствующие меры.

В штаб полка я прикатил в открытой коляске, сияя новеньким мундиром. За мной следовали мои лошади и повозка с имуществом. К несчастью, Кардиган не увидел моего въезда, но, по всей видимости, ему все передали, так что когда я предстал перед ним в его канцелярии, он пребывал в прекрасном расположении духа.

— Ну-ну, — произнес он, пожав мне руку. — Вот и мистер Фвэшмен. Рад видеть, сэр. Добро пожавовать в повк. Недурная выправка, а, Джонс? — обратился он к стоящему рядом офицеру. — Истинное удововьствие вицезреть справного офицера. Какой у вас рост, мистер Фвэшмен?

— Шесть футов, сэр, — ответил я, что было достаточно точно.

— Ну-ну. И сковько вы весите, сэр?

Точно я не знал, но высказал предположение, что где-то двенадцать с половиной стоунов.

— Тяжевоват двя вёгкого драгуна, — заявил он, качая головой. — Но это не так страшно. У вас отвичная фигура, мистер Фвэшмен, да и выправка прекрасная. Несите свужбу хорошо, и мы отвично сработаемся. В каких краях вы охотивись?

— В Лестершире, милорд.

— Вучше и быть не может, — воскликнул он. — А, Джонс? Очень хорошо, мистер Фвэшмен, буду рад снова видеть вас. Ну-ну.

Могу сказать, что за всю мою жизнь никто не был так чертовски обходителен со мной, за исключением подхалимов вроде Синдиката, которые не в счет. Лорд произвел на меня прекрасное впечатление, правда, я не догадывался, что видел его в добрый час. В таком настроении Кардиган выглядел и вел себя довольно обворожительно. Выше меня, прямой, как пика, он был очень худым, непропорционально даже своим рукам. Хотя ему едва перевалило за сорок, у него уже появилась большая лысина, зато сохранились густая шевелюра за ушами и роскошные бакенбарды. У него был крючковатый нос, а синие глаза, выпуклые и немигающие, смотрели на окружающий мир с безмятежностью, свойственной знати, гордящейся, что даже самый далекий из их предков, и тот родился аристократом. Это был взгляд, за который любой выскочка готов отдать полжизни, взор избалованного дитя фортуны, беспрекословно уверенного в своей правоте и в том, что этот мир создан исключительно для его удовольствия. Взгляд, который в баранью дугу сворачивает подчиненных и служит поводом для революций. Этот его взгляд я увидел тогда, и он оставался неизменным все время нашего знакомства, даже во время переклички на Кадык-Койских высотах, когда гробовое молчание в ответ на названные имена засвидетельствовало потерю более чем пятисот из его подчиненных.[15] «Тут нет моей вины», — заявил Кардиган тогда, и он не просто верил, что это так, а твердо знал.

Не успел закончиться день, как мне пришлось увидеть его в ином расположении духа, но, по счастью, не я стал объектом его гнева, даже скорее наоборот.

Дежурный офицер, молоденький капитан по имени Рейнольдс, с дочерна загорелым из-за службы в Индии лицом, провел меня по лагерю.[16]  С профессиональной точки зрения он был хорошим солдатом, только слишком флегматичным. Я держался с ним бесцеремонно, даже дерзко, но он никак на это не отреагировал, ограничившись рассказом о том, что есть что, и подыскал мне денщика. Закончился обход в конюшне, где разместили мою кобылу, ее я, кстати, окрестил Джуди, и моего строевого жеребца.

Грумы постарались на славу, наводя лоск на Джуди. В Лондоне нельзя было найти лучшей верховой лошади. Рейнольдс не преминул восхититься ею. И надо было случиться так, что тут появляется наш милорд, да еще злой, как черт. Натянув поводья прямо перед нами, он трясущейся от злости рукой указал на приближающееся ко двору конюшни подразделение во главе с сержантом.

— Капитан Рейновьдс! — рявкнул полковник, с алым от ярости лицом. — Это ваше подразделение?

Рейнольдс сказал, что да.

— И вы видите их чепраки? — ревел Кардиган. — Вы видите их, сэр? Какого они цвета, хотев бы я знать? Вы не скажете мне, сэр?

— Белые, милорд.

— Бевые? Да неужто? Вы что, идиот, сэр? Или вы давьтоник? Они не бевые, они жёвтые — от неряшвивости, неопрятности и небрежности. Они грязные, скажу я вам!

Рейнольдс молчал, и Кардиган просто взбесился от ярости.

— Без сомнения, это отвично сошло бы двя Индии, где вам, скорее всего, пришвось изучать свои обязанности. Но при мне это не пройдет, вы поняви, сэр?

Взгляд полковника пробежался по конюшне и остановился на Джуди.

— Чья эта вошадь?

Я ответил, и он с торжеством посмотрел на Рейнольдса.

— Видите, сэр! Офицер товько что прибыв в повк, а уже может показать вам и вашим хвавёным парням из Индии, как надо исповнять свой довг. Чепрак у мистера Фвэшмена бевый, сэр, такой, какой ваш довжен быть — мог быть, если бы имеви хотя бы понятие о дисципвине и порядке. Но он у вас не такой, скажу я вам, сэр!

— Чепрак мистера Флэшмена новый, сэр, — заметил Рейнольдс, что было совершенно справедливо. — Наши выцвели от времени.

— Конечно, теперь вы будете искать оправдания! — отрезал Кардиган. — Скажу вам, сэр: есви бы вы знави свое дево, они быви бы вычищены, а если это не помогает — заменены. Но вы, ясное дево, не имеете об этом ни мавейшего понятия. Ну-ну. Двя Индии ваша неряшвивость, как я повагаю, быва терпима. Но здесь это не пройдет, имейте в виду! Завтра чепраки довжны быть чистыми, вы свышави, сэр? Чистыми, или вы за это ответите, капитан Рейновьдс!

С этими словами он ускакал прочь, гордо задрав вверх голову, и до меня донеслось его «Ну-ну», когда он заговорил с кем-то за оградой конюшни.

Я был страшно обрадован тем, что меня отметили, точнее, даже похвалили, и имел глупость поделиться этим с Рейнольдсом. Тот смерил меня взглядом, будто в первый раз увидел, и голосом, звучащим немного гортанно, как у валлийца (это приобретается за годы службы в Индии), сказал:

— Ага, должен заметить, дела у вас идут на лад, мистер Флэшмен. Лорд «Ну-ну» недолюбливает нас, индийских офицеров, зато любит плунжеров, а вы, похоже, чистой воды плунжер.

Я спросил, что он имеет в виду под словом «плунжер».

— О, — ответил он, — плунжер, если хотите знать, — это парень, у которого есть богатый выезд, который оставляет свои карточки в лучших домах, которого мамочки стараются подцепить для своих дочек, который в изрядном подпитии разгуливает по парку, и вообще это щеголь до мозга костей. Ну да, иногда ему приходится немного побыть солдатом — когда он не слишком занят своими светскими делами. Всего доброго, мистер Флэшмен.

Конечно, сказал я себе, Рейнольдс завидует, и в глубине души испытал немалое удовлетворение. Впрочем, его оценка была в целом верной: полк действительно делился на «индийских» офицеров (еще не покинувших его после возвращения на родину) и «плунжеров», к которым, разумеется, примкнул и я. Они приняли меня как своего, даже самые знатные, а уж я-то умел располагать к себе людей. В то время я еще не был так боек на язык, как стал после, однако уже вскоре они увидели во мне товарища: умелого в обращении с лошадью, бутылкой (хотя поначалу я малость осторожничал) и готового на всякие проказы. Для пущего блага я использовал подхалимаж — не в открытую, разумеется, но от того не менее удачно — есть такой способ подхалимажа, который намного превосходит обычное лизоблюдство, и состоит он в искусстве сочетать ложь с правдой и чувствовать, вплоть до дюйма, насколько далеко можно зайти. Кроме прочего, у меня были деньги, и я этого не скрывал.

«Индийские» офицеры переживали тяжелые времена. Кардиган ненавидел их. Главными объектами его ненависти были Рейнольдс и Форрест, которым он постоянно давал понять, что им лучше покинуть полк, уступив место истинным, в понимании полковника, джентльменам. Почему он так напустился на тех, кто служил в Индии, я так толком и не понял. Говорили, это из-за того, что они не принадлежали к высшему обществу или не имели хороших связей, и это трудно отрицать. Кардиган был конченый сноб, но мне сдается, что причины его ненависти к «индийцам» крылись глубже. Что ни говори, они были настоящими солдатами и имели боевой опыт, тогда как Кардигану за двадцать лет службы ни разу не доводилось слышать свист пуль.[17] 

Как бы то ни было, он делал все, чтобы их жизнь стала невыносимой, и за полгода с моего поступления в полк я был свидетелем нескольких вынужденных уходов в отставку. Даже нам, плунжерам, приходилось нелегко, поскольку он был сущим дьяволом во всем, что касалось дисциплины, а плунжеры далеко не все являлись дельными офицерами. Смекнув, куда дует ветер, я с гораздо большим усердием, чем в Рагби, принялся за учебу: совершенствовался в строевой подготовке (что было не слишком трудно), и назубок выучил правила походной жизни. Мне попался отменный денщик — дубиноголовый детина по имени Бассет. Он знал все, что полагается знать солдату, и ничего более, а кроме того, был настоящим гением по части полировки обуви. Я задал ему хорошую трепку при самом нашем знакомстве, и у него, похоже, с тех пор сложилось обо мне хорошее мнение, так что он смотрел на меня, как пес на хозяина. По счастью, моя внешность идеально подходила для парадов и смотров, а это прежде всего и ценил Кардиган. Думаю, только старший сержант полка и один или два строевых сержанта могли сравниться со мной во владении конем, и его светлость несколько раз отмечал меня за выездку.

— Ну-ну! — говаривал он. — Флэшмен сидит хорошо, скажу я вам. Быть ему адъютантом.

И я соглашался с ним: Флэшмен сидел очень хорошо.

В офицерском обществе для меня все тоже складывалось достаточно неплохо. Народ там собрался легкомысленный, деньги текли рекой, и даже если оставить игру под крупные ставки, от чего Кардиган призывал нас воздерживаться, азартные игры были в большом ходу. Такая расточительность больно била по «индийцам», что забавляло Кардигана, постоянно поддевавшего их: раз не можете держаться наравне с джентльменами, отправляйтесь-ка по своим фермам и торговым лавкам, «продавать башмаки, горшки и кастрюли», скажет, бывало, тот и от души засмеется, будто веселей этой картины ничего представить нельзя.

Довольно странно, а может, и наоборот, но его предубеждение по отношению к офицерам-индийцам не распространялось на рядовых. Это были сплошь крепкие ребята и отличные солдаты, насколько я мог судить. Кардиган тиранил их, и не проходило недели без трибунала за невыполнение обязанностей, дезертирство или пьянство. Последнее преступление встречалось часто и наказывалось не слишком сурово, зато за первые два полковник карал безжалостно. Порка у коновязи рядом с манежем была частым явлением, и от нас требовали присутствовать при этом. Некоторые из офицеров постарше особенно «индийцы» изрядно роптали и делали вид, что шокированы, но мне думается, ни за что не пропустили бы такое зрелище. Что до меня, то я всегда испытывал удовольствие от хорошей порки, и мы с Брайантом, моим закадычным приятелем, завели обычай биться об заклад, закричит ли наказуемый до десятого удара или когда он вырубится. На мой взгляд, это самый азартный вид спорта из всех.

Брайант был маленьким дьяволенком, уцепившимся за меня в начале моей карьеры и присосавшимся, как пиявка. Он был конченым подхалимом, не имеющим собственных денег, зато наделенным даром угождать и всегда оказываться под рукой. Парень он был шустрый и старался изображать из себя приличного человека, хоть и без особого успеха, а кроме того, был в курсе всех слухов, знал все обо всех и был остер на язык. Брайант блистал на вечеринках, которые мы устраивали для местного общества из Кентербери, проявляя себя во всей красе. Ему удавалось первому разузнавать все сплетни и преподнести их так, что это забавляло Кардигана, впрочем, последнее было не так уж трудно. Я находил паренька полезным, и потому терпел, отводя при случае роль придворного шута (каковая тоже была ему по нраву). Как говаривал Форрест, пни Брайанта под зад, и он склонится перед тобой еще более раболепно.

У него наличествовал недюжинный талант по части досаждения «индийцам», что также располагало к нему Кардигана, — о, мы с ним такие дела творили, скажу я вам! — за что «индийцы» терпеть его и не могли. Большинство из них ненавидели также и меня, впрочем, как и других плунжеров, но и мы по разным причинам платили им тем же, так что были квиты. Но только к одному офицеру я испытывал острую неприязнь, как оказалось, недаром, — и полагаю, он ненавидел меня в еще большей степени. Его звали Бернье — высокого роста вояка с крупным носом, черными бакенбардами и близко посаженными глазами. Он был лучшим фехтовальщиком и стрелком в полку, а до моего прибытия — и лучшим наездником. Его это, думаю, задело, но наша настоящая вражда началась с того вечера, когда он завел разговор про неродовитые семьи набобов, и, как мне показалось, поглядывал при этом на меня. Я был в изрядном подпитии, иначе не стал бы раскрывать рот, поскольку вид у него был как у людей, которых американцы называют «джентльмены-убийцы». И вправду, он имел сильное сходство с одним американцем, с которым мне пришлось познакомиться позже — прославленным Джеймсом Хикоком,[18] тоже отличным стрелком. Но будучи во хмелю, я заявил, что лучше уж быть британским набобом и иметь шанс основать свою династию, чем иностранцем-полукровкой. Брайант заржал, как всегда, над моей шуткой и закричал: «Браво, Флэш! Да здравствует добрая старая Англия!». Все засмеялись, поскольку отчасти справедливо, но по преимуществу обманом, я снискал репутацию адепта Джона Буля. Бернье не совсем разобрал мои слова, поскольку я говорил тихо, и меня слышали только сидевшие рядом, но, видимо, кто-то потом передал ему, так что с тех пор он не разговаривал со мной, и только бросал ледяные взгляды. Тема имени была болезненной для него — и это неудивительно, ведь он был французский еврей, если уж говорить всю правду.

Однако лишь несколько месяцев после этого инцидента произошло наше серьезное столкновение с Бернье и начала создаваться моя репутация — репутация, которая сохранилась за мной и по сей день. Я опущу большую часть событий первого года моей службы — например, ссору Кардигана с «Морнинг Пост»,[19] вызвавшую большой шум в полку, да и во всем обществе, но в которой я не принимал участия, — и перейду сразу к знаменитой дуэли Бернье-Флэшмен, молва о которой жива до сих пор. Я вспоминаю о ней с гордостью и удовольствием, даже теперь. Всю правду об этом деле знали только два человека, и я — один из них.

Как-то раз, спустя примерно год со дня моего отъезда из Рагби, я отправился прогуляться в Кентербери, в парк, и по пути нанести визит тому или иному мамочкиному дому. Я был при полном параде и чувствовал немалое удовлетворение собой, когда вдруг заметил офицера, прогуливающегося среди деревьев под ручку с дамой. Это был Бернье, и мне стало любопытно, что за телочку он пасет. Та оказалась отнюдь не коровенкой, а очень даже хорошенькой штучкой: этакая жгучая брюнетка со вздернутым носиком и озорной улыбкой. Я смотрел на нее, и в моем мозгу зародилась превосходная идея.

В Кентербери у меня было две-три метрессы, с которыми я встречался время от времени, но ничего особенно важного. У большинства молодых офицеров здесь или в столице были постоянные возлюбленные, но я до такого никогда не опускался. Я пришел к выводу, что это нынешняя подружка Бернье. Надо же, чем больше я смотрел на нее, тем больше она меня интересовала! Девушка производила впечатление пушистой киски, знающей толк в постельных утехах, а факт, что она принадлежит Бернье (воображавшего себя неотразимым в женских глазах) делал приманку еще слаще.

Не теряя времени, я произвел необходимые изыскания, выбирая время, пока Бернье был занят на службе, и нанес леди визит. Она обитала в уютном маленьком гнездышке, обставленном со вкусом, но без роскоши: кошелек Бернье уступал в толщине моему, и это было важное преимущество. Им я и воспользовался. Как оказалось, девица была француженкой, так что с ней я мог не церемонничать, как с какой-нибудь английской цыпочкой. Я напрямую заявил, что она нравится мне, и предложил сделаться друзьями, очень близкими друзьями. Намекнул, что у меня есть деньги — как ни крути, она была всего лишь шлюхой, несмотря на свой напускной лоск.

Она поначалу принялась ломаться, разглагольствовать, но стоило мне сделать вид, что я ухожу, как пташка запела по-иному. Помимо денег, думаю, я ей понравился: играя веером, она то и дело бросала поверх него взгляд своих больших, с миндалевидным разрезом, глаз в мою сторону, явно кокетничая.

— Значит, у вас сложиться плохой мнений о французских девушках? — спросила она.

— Только не у меня, — опять залебезил я. — О вас, у меня, например, самое прекрасное мнение. Как вас зовут?

— Жозетта, — мило прощебетала она.

— Отлично, Жозетта, давайте выпьем за наше будущее знакомство. За мой счет, — и я уронил на стол кошелек. Ее глаза расширились: кошелек выглядел весьма внушительно.

Вы сочтете меня грубым. Так и есть. Но я сэкономил время, а возможно, и деньги тоже, — деньги, которые дураки растрачивают на обещания, а не на удовольствия. У нее дома нашлось вино, мы выпили и болтали добрых минут пять, прежде чем я стал пытаться раздеть ее. Она подхватила игру, дуя губки и бросая на меня соблазнительные взгляды, но едва избавившись от одежды, девчонка тут же обратилась в пламень, и, не стерпев, я взял ее прямо не сходя со стула.

Не могу сказать, почему я нашел ее такой желанной: по причине ли ее связи с Бернье или из-за французских штучек, но я стал частенько навещать ее, и хотя побаивался Бернье, но все же утратил бдительность. И вот вечером, с неделю спустя, когда мы были крепко заняты, на лестнице раздались шаги, и дверь распахнулась. За ней стоял он. Несколько секунд Бернье смотрел, как Жозетта с визгом пытается нырнуть под одеяло, а я, путаясь в подоле сорочки, пытаюсь залезть под кровать — вид соперника поверг меня в ужас. Но он ничего не сказал. Дверь хлопнула, я тотчас вылез и стал натягивать бриджи. В эту секунду мне хотелось одного: оказаться как можно дальше отсюда, поэтому я одевался с некоторой поспешностью.

Жозетта принялась хохотать, и я спросил, что ее так чертовски развеселило.

— Это так смешить, — не унималась она. — Ты… ты наполовину торчать из-под кровати, а Шарль с такой гнев смотреть на твой зад. — И она опять залилась смехом.

Я посоветовал ей придержать язык, она перестала смеяться и попыталась затащить меня обратно в постель, говоря, что Бернье наверняка ушел. Она села и принялась трясти передо мной грудями. Я разрывался между страхом и желанием, пока она не заперла дверь, после чего я решил доделать дело, раз уж начал, и снова разделся. Впрочем, должен признать, что испытал не самое сильное удовольствие, несмотря на то, что Жозетта была в ударе (подозреваю, недавняя ситуация возбудила ее).

Меня терзало сомнение, идти ли мне после этого к ужину, поскольку я был уверен, что Бернье вызовет меня. Но к моему удивлению, когда я собрался с духом и вошел в столовую, он не обратил на меня ни малейшего внимания. Я терялся в догадках, но когда ни на следующий день, ни послезавтра ничего не произошло, я воспрял духом, и даже нанес новый визит Жозетте. Он не заглядывал к ней, и я пришел к выводу, что соперник решил ничего не предпринимать. Значит, Бернье в итоге оказался слабаком, думал я, и уступил свою любовницу мне — не из страха передо мной, безусловно, а из нежелания мараться о ту дрянь, которая обманула его. На самом деле правда заключалась в том, что Бернье не мог вызвать меня, не раскрывая повода и выставляя себя в неприглядном свете, поэтому, лучше меня знакомый с порядками в полку, он избегал возбуждать дело чести из-за женщины. Хотя сам едва сдерживался.

Ничего не подозревая, я расслабился и выболтал секрет Брайанту. Подхалим просиял, и вскоре все плунжеры были в курсе. Теперь катастрофа стала только делом времени, и мне стоило бы догадываться об этом.

Это произошло как-то вечером, после обеда. Мы играли в карты, а Бернье и еще несколько офицеров из «индийцев» вели беседу неподалеку. Играли в «двадцать одно», и случилось так, что во время партии я пошутил насчет бубновой дамы, которую почитал своей счастливой картой. Форрест держал банк, и, когда он перебил мои пять карт тузом и бубновой дамой, Брайант, тупоголовый осел, проверещал:

— Вот это да! Он отбил у тебя даму, Флэши! Какое жуткое огорчение, клянусь Богом!

— Что ты имеешь в виду? — удивленно спросил Форрест, сгребая деньги и карты.

— У Флэши, как известно, бывает наоборот, — заявил Брайант. — Обычно это он отбивает чужих дам.

— А-а, — протянул, ухмыляясь, Форрест. — Но ведь бубновая дама — добрая англичанка, не так ли, Флэш? Ты же, как я слышал, предпочитаешь объезжать французских кобылок.

Все разразились смехом, бросая взгляды в сторону Бернье. Мне стоило бы сохранить спокойствие, но я оказался достаточно глуп, чтобы присоединиться.

— Французские кобылки хороши, — говорю я, — когда на них английский наездник. Француз, конечно, тоже неплох, но не выдерживает долгой скачки.

Острота, без сомнения, вышла довольно плоской, даже если учесть, что мы были навеселе, но и этой искры хватило, чтобы поджечь солому. Следующее, что я помню, это как стул ушел из-под меня, я лежу на полу, а надо мной стоит Бернье с перекошенным от ярости лицом и трясущимися губами.

— Какого дьявола, — начал Форрест, когда я начал подниматься на ноги, и другие тоже повскакали с мест.

Я наполовину встал, когда Бернье ударил меня. Я не удержался и упал опять.

— Бога ради, Бернье! — воскликнул Форрест. — Ты с ума сошел?

И они бросились оттаскивать его, иначе, кажется, он просто растерзал бы меня. Видя, что Бернье держат, я с проклятием поднялся и кинулся на него, но Брайант обхватил меня, крича: «Нет, Флэш! Остынь, Флэши!». Все обступили меня.

Сказать по правде, я был чуть живой от страха, поскольку в воздухе запахло убийством. Лучший стрелок полка ударил меня, и к этому был повод, — будучи напуган или нет, я всегда отличался умением быстро и ясно мыслить в моменты кризиса, — понимая, что нет никакой возможности избежать дуэли. Если, конечно, я не хочу снести удар, что будет означать конец моей карьеры как в армии, так и в свете. Но драться с ним было все равно, что шагнуть в могилу.

Это была ужасная дилемма, и в момент, когда нас растащили, я понял: мне нужно время, чтобы подумать, выработать план, найти выход. Я стряхнул держащие меня руки и, не говоря ни слова, вышел из столовой с видом человека, который предпочитает уйти, чтобы не натворить глупостей.

Мне потребовалось пять минут напряженной работы ума, а потом я вернулся в столовую. Мое сердце стучало как молот, и вид у меня был довольно яростный, так что даже если бы я задрожал, они бы приняли это за проявление гнева.

Когда я вошел, разговоры смолкли. Даже сейчас, шестьдесят лет спустя, я чувствую эту тишину и вижу элегантные фигуры в синих мундирах, и блеск серебряных монет на столе, и Бернье, очень бледного, стоящего в одиночестве у камина. Я направился прямо к нему. Речь у меня уже была приготовлена.

— Капитан Бернье, — начал я, — вы нанесли мне удар рукой. Это было неосторожно, поскольку я, если захочу, могу попросту разорвать вас на куски своими руками. — Конечно, это был полный блеф, как же еще мог говорить настоящий англичанин Флэшмен. — Но я предпочитаю драться как джентльмен, даже если вам это не свойственно. — Я повернулся на каблуках. — Лейтенант Форрест? Можете вы быть моим секундантом?

Форрест выпалил свое «да», а Брайант выглядел удивленным. Он ждал, что я назову его имя, но для него в этой пьесе была припасена другая роль.

— Кто будет вашим секундантом? — хладнокровно спросил я у Бернье.

Он назвал Трейси, одного из «индийцев», и я, отвесив Трейси поклон, подошел к карточному столу, будто ничего не случилось.

— Мистер Форрест уладит детали, — обратился я к остальным. — А нам не раскинуть ли пока партеечку?

Они изумленно уставились на меня.

— Черт возьми, Флэш, ну ты силен! — вскричал Брайант.

Я пожал плечами, и мы вернулись к игре. Все были сильно возбуждены — слишком сильно, чтобы заметить, что мои мысли витают далеко от карточного стола. К счастью, игра в «двадцать одно» не требует большой концентрации.

Через минуту Форрест, обсудивший все с Трейси, подошел ко мне и сказал, что с разрешения лорда Кардигана, в получении которого он не сомневался, мы встретимся в шесть утра за манежем. Подразумевалось, что я выберу пистолеты: как у оскорбленной стороны, выбор оружия был за мной.[20] Я рассеянно кивнул и попросил Брайанта поторопиться с раздачей. Сыграв еще несколько конов, я заявил, что иду спать, прикурил чируту и вышел, пожелав остающимся спокойной ночи с таким видом, будто мысль о ждущих меня на заре пистолетах заботила меня не больше, чем завтрак. При любом раскладе в тот вечер я существенно вырос в их глазах.

Я остановился под деревьями на пути домой и спустя минуту, как и ожидал, увидел бросившегося вдогонку за мной Брайанта, буквально сгорающего от возбуждения и любопытства. Он принялся бубнить о том, какой я чертовски лихой парень и что за вояка Бернье — настоящий янычар, но я его оборвал.

— Томми, — говорю, — ты ведь не богатый человек.

— А? — растерялся он. — Что…

— Томми, — продолжаю я. — Ты хочешь получить десять тысяч фунтов?

— Бог ты мой, — восклицает Брайант. — За что?

— За то, чтобы Бернье вышел завтра на дуэль с незаряженным пистолетом, — без обиняков заявляю я. О, да! Я хорошо знал малыша Томми.

Он вытаращился на меня и снова принялся бубнить:

— Господи, Флэш, ты с ума сошел? Незаряженным… Как…

— Да или нет, — не отступаю я. — Десять тысяч фунтов.

— Но это же убийство! — взвизгнул он. — Нас повесят за это!

Как видите, ни намека на честь или прочую чепуху в этом роде.

— Никого не повесят, — заявляю я. — И тише ты, понял? Теперь подумай, Томми: ты сообразительный человек и мастак по части шулерских трюков — я наблюдал за тобой. Да тебе это раз плюнуть. За десять-то тысяч, ну?

— Бог мой, Флэш, — пищит он. — Я боюсь.

И опять начинает бубнить, только теперь уже шепотом.

Я не стал его прерывать, понимая, что он никуда не денется. Брайант был маленький жадный ублюдок, и мысль о десяти тысячах была дня него как пещера Аладдина. Я объяснил, как легко и безопасно все будет сделано — план у меня уже был готов с того момента, когда я первый раз выходил из столовой.

— Во-первых, ступай и попроси у Рейнольдса дуэльные пистолеты. Отнеси их к Форресту и Трейси и предложи свои услуги в качестве заряжающего — ты всюду лезешь, так что они с удовольствием примут твои услуги, и у них не зародится никакого сомнения.

— Неужели? — воскликнул он. — Они же знают, что я твой закадычный друг, Флэши.

— Ты же офицер и джентльмен, — напомнил я ему. — Могут ли они хоть на минуту представить, что ты затеваешь такую подлую штуку, а? Нет-нет, Томми, не бери в голову. А поутру, в присутствии хирурга и секундантов ты зарядишь их. Очень аккуратно. Только не говори мне, что ты не сумеешь спрятать в ладони пистолетную пулю.

— О, да, — кивает он. — С легкостью. Но…

— Десять тысяч фунтов, — говорю я.

Он облизнул губы.

— Боже правый, — говорит он наконец. — Десять тысяч. Уф! Честное слово, Флэш?

— Честное слово, — отвечаю я, закуривая новую чируту.

— Я сделаю это. Господи! Флэш, да ты сам дьявол! Но ты же не станешь убивать его? Я не хочу принимать участия в убийстве.

— С моей стороны капитану Бернье грозит не большая опасность, чем мне с его, — уверил я Тома. — А теперь, ноги в руки, и к Рейнольдсу.

Повторять не потребовалось. Это был деятельный сукин сын, скажу я вам. Встряв во что-то, он делал это с душой.

Я вернулся к себе, избавился от поджидавшего меня Бассета и плюхнулся на койку. При мысли о том, что я натворил, у меня пересохло в горле, а руки покрылись потом. Вопреки браваде, разыгранной перед Брайантом, я крепко влип. А если что-то пойдет не так, и Брайант не справится? Во время таких приступов паники я с легкостью рисовал себе то, что произойдет — страх, должно быть, стимулирует воображение, но это были не четкие видения, поскольку в такие моменты человек видит то что, крутится у него в голове, и зацикливается на этом. Я представлял, как Брайанта раскрывают, или начинают подозревать, и как Бернье стоит передо мной, незыблемый, как скала, с заряженным пистолетом в руке, и как дуло направляется прямо мне в грудь, как пуля попадает в меня, и я с криком валюсь мертвым на землю.

При мысли об этом я едва не кричал от ужаса и лежал, рыдая, в темной комнате. Мне хотелось встать и бежать, но ноги отказывались служить. Тогда я стал молиться, чего не делал, должен сознаться, с тех пор, когда мне было лет восемь от роду. Но в мыслях у меня постоянно крутились Арнольд и ад, — и это, без сомнения, говорит о многом, — в конце концов я не нашел ничего лучше, чем бренди, но и оно для меня было как вода.

В ту ночь я не сомкнул глаз, только лежал и слушал, как часы отбивают четверти, пока не наступил рассвет и не пришел Бассет. У меня сохранилось достаточно здравого смысла, чтобы не предстать перед ним трясущимся и с воспаленными глазами, так что я притворился спящим, храпя, как орган, и услышал, как он сказал:

— Невероятно! Послушай-ка, сопит, как младенец. Ну чем не бойцовский петух?

Другой голос, видимо, еще чьего-то денщика, произнес:

— Толку-то, дурачина. Вот посмотрим, как он будет сопеть завтра утром, после того, что Бернье с ним сделает. Небось сон его станет покрепче этого.

Ну хорошо, дружок, подумал я. Кто бы ты там ни был, если только выберусь из этой заварухи, я буду не я, коль не взгляну, какого цвета твои кости, когда кузнец-сержант привяжет тебя к коновязи и начнет спускать шкуру плетью. Посмотрим, как ты сам засопишь после этого. Тут я почувствовал, что этот приступ ярости почти совсем вытеснил страх, — Брайант заметит это, слава Богу, — и когда они вошли, я вполне взял себя в руки, разве что не смеялся.

Когда мне страшно, я в отличие от большинства людей не бледнею, а краснею, и это не раз и не два выручало меня, так как мой страх принимали за ярость. Брайант рассказывал потом, что я появился у манежа красный, как индюк; по его словам, все пребывали в уверенности, что это от моего гнева на Бернье. И все-таки они не считали, что у меня есть хотя бы шанс, и притихли, едва мы прошли плац и горнист протрубил зорю.

Кардигану, конечно, рассказали о ссоре, и кое-кто полагал, что он может вмешаться и запретить дуэль. Но, услышав об оплеухе, он только спросил:

— И когда же они стревяются?

И снова отправился спать, приказав разбудить его в пять. Не то что бы он одобрял дуэли, — хотя сам принимал участие в нескольких знаменитых поединках, — но понимал, что при таких обстоятельствах дело, спущенное на тормозах, губительно отразится на репутации полка.

Бернье и Трейси были уже там, как и хирург. Легкий туман висел под деревьями. Когда мы подходили к ним, под ногами чавкала трава, еще влажная от ночной росы. Форрест шел рядом со мной, а Брайант с пистолетным ящиком под мышкой топал вместе с остальными. Ярдах в пятидесяти, у деревьев, растущих рядом с оградой, стояла небольшая группа офицеров, и я заметил плешь Кардигана, выступающую над его накидкой с капюшоном. Полковник курил сигару.

Брайант и доктор подозвали меня и Бернье и спросили, не желаем ли мы уладить ссору. Никто из нас не сказал ни слова. Бернье был бледен и сосредоточенно глядел в какую-то точку за моим плечом. В этот миг я был так близок к тому, чтобы повернуться и бежать без оглядки, как никогда в своей жизни. Я чувствовал, что мои колени вот-вот подогнутся, а руки под плащом ходили ходуном.

— Ну, хорошо, — сказал Брайант и пошел вместе с хирургом к маленькому столику, который они установили неподалеку. Том вынул пистолеты, и краем глаза я наблюдал, как он проверяет кремни, засыпает в ствол порох и забивает шомполом пули. Подойти ближе я не отваживался, к тому же подошел Форрест и отвел меня на мою позицию. Когда я обернулся, хирург наклонился за упавшей пороховой фляжкой, а Брайант загонял в один из пистолетов пыж.

Они с минуту посовещались, потом Брайант подошел к Бернье и протянул ему пистолет, затем принес мне другой. Позади никто не стоял, и когда моя рука коснулась рукояти, Брайант едва заметно мне подмигнул. Сердце едва не выпрыгнуло из груди, и я не берусь описать, какое облегчение разлилось по моему телу, отдаваясь в каждом члене. Я возвращался к жизни.

— Джентльмены, вы твердо убеждены продолжать дуэль? — Брайант по очереди посмотрел на каждого из нас.

— Да, — ясно и четко сказал Бернье. Я кивнул.

Брайант отступил назад, чтобы уйти с линии огня, секунданты и доктор заняли места рядом с ним, оставив меня и Бернье, стоящих друг напротив друга на расстоянии примерно двадцати ярдов. Он стоял вполоборота ко мне, опустив пистолет и смотрел прямо мне в лицо, будто выбирая точку прицеливания — с такого расстояния он легко попадал в туза.

— Пистолеты стреляют с первого нажатия, — объявил Брайант. — Когда я брошу платок, можете поднимать оружие и стрелять. Я отпущу его через несколько секунд.

И поднял руку с платком.

Я услышал щелчок — это Бернье взвел курок. Он смотрел мне прямо в глаза. Расслабься, Бернье, подумал я, твои старания бессмысленны.

Платок упал.

Правая рука Бернье поднялась, словно лапа железнодорожного семафора, и не успел я взвести курок, как уже глядел в дуло его пистолета. Краткий миг, и меня окутало облако дыма, а следом за выстрелом что-то чиркнуло меня по щеке, оставив грязный след. Пыж. Я отступил на шаг. Бернье изумленно глядел на меня, видимо, удивляясь, что я еще стою. Кто-то закричал: «Господи, промахнулся!». Другой голос строго призвал к тишине.

Пришла моя очередь, и на мгновение меня обуял соблазн подстрелить эту свинью здесь и сейчас. Но Брайан мог потерять голову, а это не входило в мои планы. Зато я знал, как заслужить славу, способную за неделю обежать всю армию: старина Флэши, который увел у другого девчонку и получил от него удар, оказался столь благороден, что пощадил противника на дуэли.

Все застыли как статуи, не сводя глаз с Бернье, в ожидании момента, когда я сражу его выстрелом. Я взвел пистолет, пристально глядя на противника.

— Ну давай же, черт тебя побери! — не выдержал он. На лице его читались страх и ярость.

Я выждал еще секунду, потом вскинул пистолет до уровня бедра, направив ствол заметно в сторону от цели. Все это я проделал почти небрежно, буквально за секунду, давая каждому понять, что стреляю без прицела. И спустил курок.

Этот выстрел вошел в историю полка. Я предполагал, что пуля ударит в землю, но оказалось, что именно в этом месте, ярдах в тридцати, хирург оставил свою сумку и бутылку со спиртом. По чистой случайности пуля аккуратно срезала горлышко от бутылки.

— Бог мой, он потратил выстрел! — взревел Форрест. — Потратил!

Крича, они побежали вперед. Доктор чертыхался, глядя на разбитую бутылку. Брайант хлопал меня по спине, Форрест жал руку, Трейси застыл в изумлении: им показалось, как, впрочем, и остальным, что я пощадил Бернье и одновременно дал доказательство своей поразительной меткости. Что до Бернье, то он был едва жив, как чувствовал бы себя любой на его месте. Я подошел к нему, протянув руку, и он вынужден был принять ее. Его обуревало желание запустить мне в лицо пистолет, и когда я сказал: «Больше никаких обид, приятель?» — он буркнул что-то, повернулся на каблуках и зашагал прочь.

Это не осталось незамеченным со стороны Кардигана, и в разгар шумного завтрака — плунжеры праздновали событие в привычном стиле, то и дело вспоминая, как я стоял против него, а потом потратил выстрел, — меня вызвали в штаб. Кроме Кардигана там присутствовали адъютант, Джонс и Бернье, черный, как туча.

— Говорю вам, я этого не допущу! — говорил Кардиган. — А, вот и Фвэшмен! Ну-ну. А теперь пожмите друг другу руки, вам говорю, капитан Бернье! Я хочу свышать, что дево уважено и честь удовветворена.

— Что до меня, — заявил я, — то я воистину сожалею о случившемся. Но удар был за капитаном Бернье, не за мной. Однако вот еще раз моя рука.

— Почему вы потратили выстрел? — резко спросил Бернье. — Хотели сделать из меня посмешище? Почему не выстрели, как должно поступать мужчине?

— Дорогой сэр, — ответил я. — Я не указывал вам, куда направить ваш выстрел; так не указывайте мне, куда направлять мой.

Эта реплика, должен вам заявить, попала во все словари крылатых выражений. Не прошло и недели, как она прозвучала в «Таймс», и мне рассказывали, что, услышав ее, герцог Веллингтон заметил:

— Чертовски хорошо сказано. И чертовски верно. Вот так этим утром родилось имя Гарри Флэшмена — имя, немедленно доставившее мне такую известность, которой я не добился бы, даже в одиночку атаковав батарею. Такова слава, особенно в мирное время. История стремительно распространялась, и однажды я обнаружил, что на меня показывают пальцем на улицах; один священник из Бирмингема написал мне, что, проявив милосердие, я сам заслужил его, а Паркин, оружейник с Оксфорд-стрит, прислал пару пистолетов с серебряными ложами и моими инициалами на них. Недурной ход для торговли, надо полагать. А еще в парламенте как-то подняли вопрос о порочной практике дуэлей, и Маколей[21] заявил в ответ, что с тех пор, как один из дуэлянтов выказал в недавнем деле недюжинное благородство и человечность, правительство, хоть и продолжая осуждать поединки, надеется, что это послужит добрым примером. («Правильно! Правильно!» и аплодисменты.) Как передавали, дядя Биндли обронил, что не ожидал такого от своего племянника, и даже Бассет выпячивал грудь колесом, гордясь, что служит у такого лихого рубаки.

Единственным человеком, критически настроенным ко мне, оказался отец. В одном из немногих своих писем он советовал мне: «В другой раз не будь таким безмозглым идиотом. На дуэли дерутся не ради того, чтобы палить в молоко, а чтобы убивать своих противников».

Итак, получив Жозетту по праву завоевания, — могу сказать, она испытывала нечто вроде благоговения по отношению ко мне, — и, составив себе репутацию храбреца, меткого стрелка и обладателя прекрасных манер, я чувствовал себя просто великолепно. Единственной занозой был Брайант, но я легко уладил этот вопрос.

Устав восхвалять меня в день дуэли, он пришел спросить насчет своих десяти тысяч. Ему было известно, что у меня, или, правильнее сказать, у моего отца — есть значительное состояние, но я прекрасно понимал, что никогда не сумею выпросить десять тысяч у сатрапа. Так я и заявил Брайанту, и вид у него стал такой, будто я со всех сил пнул его ногой в живот.

— Но ты же обещал мне десять тысяч, — принялся клянчить он.

— Это было нелепое обещание, ты сам поймешь, если хорошенько поразмыслишь, — ответил я. — Десять тысяч золотых! Я хочу сказать: кто заплатит такую уйму денег?

— Лживая свинья! — взревел он, чуть не плача от ярости. — Ты же поклялся заплатить!

— Еще одна глупость, в которую ты поверил, — отмахнулся я.

— О да, клянусь Богом! — буркнул Том. — Стоило догадаться об этом! Ты не обманешь меня, Флэшмен, иначе я…

— Иначе ты что? Расскажешь об этом всем? Признаешься, что отправил человека к барьеру с незаряженным пистолетом? Интереснейшая получится история. Тебе придется признаться в тяжком проступке — это ты понимаешь? Не знаю, поверят ли тебе, но то, что выкинут со службы за недостойное поведение — это уж наверняка. Не так ли?

Теперь он видел, как обстоят дела, и ничего не мог с этим поделать. Брайант принялся топать ногами и рвать на себе волосы, потом стал упрашивать меня, но я только посмеялся над ним. Под конец стал угрожать.

— Ты пожалеешь об этом! — кричал он. — Богом клянусь, я еще доберусь до тебя!

— На это у тебя не больше шансов, чем заполучить десять тысяч, — заявил я, и ему ничего не оставалось, как уйти.

Брайант не страшил меня, в том, что я ему сказал, не было ни капли лжи. Он не посмеет и слова проронить в интересах своей же собственной безопасности. Бесспорно, будь у него хоть чуть-чуть мозгов, он бы сразу учуял тухлый запашок от байки про десять тысяч. Но жадность сгубила его, а я достаточно долго прожил на свете, чтобы усвоить истину: нет такой глупости, какой не смог бы совершить мужчина, когда на кону большие деньги или женщина.

В любом случае, я мог поздравить себя с тем, какой оборот приняла эта история. Оглядываясь назад, должен сказать, что это было одно из самых важных и полезных событий в моей жизни. Однако впереди меня поджидали проблемы, вызвавшие весьма неприятные последствия. Случилось это спустя несколько недель и закончилось тем, что мне на время пришлось оставить полк.

Описанные выше события произошли незадолго до того, как нашему полку «выпала честь» (как это называли) служить почетным эскортом на пути в Лондон прибывшему в страну будущему супругу королевы, принцу Альберту. Его сделали шефом полка, и среди прочего нам пожаловали мундир нового образца, а Одиннадцатый легкий драгунский сменил название на Одиннадцатый гусарский. Ну это так, к слову. Что важно: принц почувствовал к нам живейший интерес, а сплетни про дуэль наделали столько шума, что он не мог оставить их без внимания и, будучи лицемерным немецким педантом, нашел повод сунуть свой нос в это дело.

Тут-то я и влип. Как это так?! — в его дорогом новом полку есть, оказывается, офицеры, путающиеся с французскими шлюхами, и даже дерущиеся из-за них на дуэли! Принц пришел в неистовство, и в результате Кардиган вызвал меня и посоветовал исчезнуть на время, ради моего же блага.

— От меня потребовави, — сказал он, — чтобы вы оставиви полк. Мне дано официавьное распоряжение, которое надо понимать как постоянное, но я намерен трактовать его как временное. У меня нет жевания вишаться усвуг такого многообещающего офицера, это также и в интересах Его Коровевского Вевичества, смею вас уверить. Вы, конечно, можете подать в отставку, но я думаю, двя вас будет вучше, если вас куда-нибудь откомандируют. Я отправвю вас, Фвэшмен, в другую часть, пока вся эта кутерьма не увяжется.

Мне эта идея не слишком импонировала, а когда выяснилось, что для меня избрали полк, расквартированный в Шотландии, я почти взбунтовался. Но вскоре понял, что это только на несколько месяцев, а кроме того, важно было сохранить на своей стороне Кардигана: случись, например, что на моем месте оказался бы Рейнольдс, дело приняло бы совсем другой оборот, а вот я числился у Кардигана среди любимчиков. А любой подтвердит, что если вы числитесь в любимчиках у лорда Ну-Ну, то он будет горой стоять за вас, все равно, виноваты вы или нет. Старый дурак.

IV

Мне пришлось служить во стольких странах и иметь дело со столькими людьми, что грехом для меня было бы пытаться развесить на них ярлыки. Я рассказываю вам, что видел, а уж строить умозаключения — это ваше дело. Шотландия и шотландцы мне не понравились: местность я нашел сырой, а людей — грубыми. Они наделены превосходными качествами, жутко утомляющими меня: бережливостью, прилежанием и постнолицым благочестием, а девушки их по большей части милые, но могучие создания, весьма, без сомнения, привлекательные в постели для тех, кто является любителем такого сорта женщин. Один мой знакомый, спознавшийся с дочерью шотландского священника, описывал, что их любовные утехи скорее напоминали борцовский спарринг с драгунским сержантом. Жителей Шотландии я нашел чванными, враждебными и жадными, они же нашли меня наглым, самоуверенным и хитрым. Но это по преимуществу; были и исключения, как вам предстоит убедиться. Лучшее, что я обнаружил здесь, были портвейн и кларет, в которых шотландцы знают толк, а вот их пристрастия к виски я никогда не разделял.

Местечко, куда меня направили, называлось Пэйсли — это недалеко от Глазго, и когда я услышал об этом, едва не тронулся умом. Но сказал себе, что через несколько месяцев снова вернусь в Одиннадцатый, и это средство необходимое, хотя и сулит разлуку со всем тем, что я называю настоящей жизнью. Опасения мои подтвердились, и даже более чем, ну а насчет того, чего особенно опасался — что там, дескать, умереть можно со скуки, — я просчитался. И еще как.

В ту пору во всех промышленных районах Британии наблюдались большие волнения. Это мало что значило для меня: мне всегда было недосуг интересоваться такими вопросами. Рабочий люд лихорадило, ходили слухи о бунтах в фабричных городах, о ткачах, разбивающих станки, об арестах чартистов,[22] но нам, молодежи, было на это наплевать.[23] Если вы взросли в своем поместье или в Лондоне, для вас такие вещи ничего не значат. Я понял лишь, что работяги учиняют мятежи, желая меньше работать и больше получать, а владельцы предприятий готовы хоть лопнуть, но не пойти им навстречу. Может, там крылось и еще нечто, но я сомневаюсь, и никто меня не убедит, что там было что-то глубже, чем борьба между этими двумя силами. Так было всегда, и так всегда будет, пока один человек заставляет другого делать то, чего тот не хочет, и пусть дьявол утащит в ад неудачника.

Добычей дьявола, судя по всему, должны были стать рабочие, и в этом ему помогало правительство, а солдаты служили орудием правительства. Войска были направлены на поимку агитаторов, зачтен Акт о бунтах, и то тут, то там происходили стычки; несколько человек погибло. Сейчас, положив свои денежки в банк, я совершенно нейтрален, но тогда, слыша, как все кругом проклинают рабочих, кричат, что их надо вешать, пороть и отправлять на каторгу, я был всей душой за это, как сказал бы герцог Веллингтон. Теперь, в наши дни, вы даже представить себе не можете, как далеко все зашло: работный люд воспринимался как враг, словно какие-нибудь французы или афганцы. Врага необходимо было уничтожить, и призваны это сделать мы, солдаты.

Как видите, у меня были весьма туманные представления о происходящем, но в некотором отношении я видел дальше, чем другие, и вот что меня беспокоило: одно дело вести английских солдат против иностранцев, но станут ли они воевать против собственного народа? Большинство рядовых Одиннадцатого, например, вышло из рабочих или мастеровых, и мне сложно было представить, как они смогут поднять оружие на своих собратьев. Я так и сказал, но в ответ услышал только, что дисциплина сделает свое дело. Ладно, говорил я себе, случится это или нет, но оказаться зажатым с одной стороны толпой, а с другой стороны шеренгой «красных курток» — не слишком устраивает старину Флэши.

Когда я прибыл в Пэйсли, там было спокойно, хотя власти с подозрением относились к этому району, считая его рассадником заразы. Тут как раз начались сборы горожан-ополченцев, и меня привлекли к этому делу. Можете представить себе эту картину: офицер элитного кавалерийского полка служит инструктором для иррегулярной пехоты! К счастью, они оказались весьма недурным материалом: многие из старших по возрасту прошли войну на Полуострове,[24] а сержант сражался в составе Сорок второго полка при Ватерлоо. Так что поначалу хлопот у меня было немного.

Меня разместили у одного из крупнейших заводчиков округи, типичного денежного мешка старой закалки, с длинным носом и колючим взглядом, обитавшего в довольно приличном доме в Ренфрью. Он приветствовал меня на свой манер.

— Мы вообще-то не очень высокого мнения о военных, сэр, — заявил он, — и могли вполне без них обойтись. Но с тех пор, как благодаря мягкотелости правительства и этой чертовой Реформе мы оказались в такой жуткой переделке, нам приходится терпеть среди нас солдат. Кошмар! Вы видели погром, который они учинили на моей фабрике, сэр? Моя б воля, половину из них тотчас отправили бы в Австралию! А другую половину — под замок, пусть посидят на хлебе и воде недельку-другую — небось отучатся завывать.

— Вам нечего боятся, сэр, — заверил я его. — Мы защитим вас.

— Бояться? — вскинулся он. — Я не боюсь, сэр. Никогда Джон Моррисон не будет трепетать перед своими рабочими, позвольте вам заявить. А что до защиты — посмотрим.

Он поглядел на меня и презрительно хмыкнул.

Мне предстояло жить с его семьей, да и как могло быть иначе, учитывая обстоятельства, которые меня сюда привели. Мы вышли из кабинета и, пройдя через мрачный холл, вошли в гостиную. Весь дом был темным и холодным, в нем так и пахло правильностью и долгом, но, едва перешагнув порог гостиной, я позабыл обо всем, что меня окружало.

— Мистер Флэшмен, — произнес хозяин. — Это миссис Моррисон и четыре мои дочери. — И он представил их, произнося имена словно скороговорку, — Агнес, Мэри, Элспет и Гризель.

Я щелкнул каблуками и отвесил элегантный поклон. На мне был мундир. А расшитый золотом синий доломан и вишневые панталоны Одиннадцатого гусарского были уже знамениты и прекрасно смотрелись на мне. В ответ кивнули четыре головы и один подбородок — это миссис Моррисон, высокая тетка с клювовидным носом, делавшим ее похожей на уже начавшую терять перья хищную птицу. Я бегло исследовал дочек: Агнес, пышная и довольно симпатичная, — подойдет. Мэри, пышная и без фигуры — отпадает. Гризель, тощая, робкая и еще почти ребенок — нет. А вот Элспет оказалась совсем не похожа на других. Красивая, светловолосая, с голубыми глазами и розовыми щечками, она одна из всех одарила меня открытой улыбкой, улыбкой, которой наделены только истинные тупицы. Я тут же сделал в уме зарубку и переключил все внимание на миссис Моррисон.

Это была нелегкая работа, должен вам признаться, поскольку у нее были замашки тирана, и она смотрела на меня как на любого, кто имел несчастье быть солдатом, англичанином, да еще и человеком моложе пятидесяти лет — то есть как на легкомысленное, безбожное, бесполезное существо. Ее муж, похоже, разделял эти ее убеждения, а дочери не проронили ни слова за целый вечер. Я бы с удовольствием послал всех их к черту (за исключением Элспет), но взамен того вынужден был выказывать обходительность, скромность, даже кротость — в отношении пожилой леди, — и когда мы отправились к ужину — великолепно сервированному — та даже расщедрилась на пару кислых улыбок.

Что ж, подумал я, это уже кое-что, и поднялся еще выше в ее глазах, громко сказав «аминь» после того, как Моррисон закончил читать молитву перед вкушением пищи. Решив ковать железо, пока горячо, я тут же поинтересовался (а дело было в субботу), во сколько часов состоится воскресное богослужение. После этого Моррисон зашел так далеко, что даже сказал мне пару любезных слов, но все равно я почувствовал облегчение, удалившись в свою комнату, хоть ту можно было сравнить скорее со склепом, чем с жилым помещением.

Вас, возможно, удивляет, почему я терпел такие мучения, стараясь угодить этим пуританским остолопам? Ответ кроется в том, что я всегда стараюсь создать о себе наилучшее впечатление у людей, которые могут быть мне полезны. А поскольку я положил глаз на мисс Элспет, без благорасположения ее матери у меня не было никаких шансов.

Так что я возносил вместе с семьей молитвы, сопровождал их в церковь, слушал пение мисс Агнес по вечерам, помогал мисс Гризель с уроками, старался поддерживать беседу с миссис Моррисон — оная сводилась к сплетням и злопыхательству по отношению к ее знакомым из Пэйсли, — был посвящен мисс Мэри в таинства разведения садовых цветов и терпел брюзжание старого мистера Моррисона по поводу состояния дел в торговле и некомпетентности правительства. Среди этих «бурных» радостей солдатской жизни мне иногда удавалось перекинуться словечком с мисс Элспет, и я обнаружил, что ее умственные способности не поддаются никакому описанию. Но она была так желанна, и при всей набожности и страхе перед адским пламенем, с детства вколачиваемых в нее, в улыбке и очертаниях нижней губы мисс Элспет мне почудились какие-то проблески игривости, и уже через неделю я был уверен, что она влюблена в меня по уши. И неудивительно: такие головокружительные и статные молодые офицеры — большая редкость в Пэйсли, а кроме того, я был само очарование.

Как бы то ни было, «присесть — не значит прыгнуть», как говорят в кавалерии, а моя проблема заключалась в том, чтобы встретиться с мисс Элспет в подходящее время в подходящем месте. Весь день я проводил в напряженных занятиях с ополченцами, а вечером родители сидели над ней, как приклеенные. Хуже всего, думал я, что они, похоже, уже достаточно доверяли мне к тому времени, и от этого мое нетерпение только усиливалось, а желание становилось почти неудержимым. Случай распорядился так, что ее отец самолично помог привести дело к благополучному разрешению, — и изменил тем самым всю мою жизнь, да и ее тоже. И все это потому, что Джон Моррисон, похвалявшийся своим бесстрашием, сделался вдруг кротким, как ягненок.

Это произошло в понедельник, девять дней спустя после моего прибытия. На одной из фабрик началась свара: молодому рабочему оторвало станком руку, его товарищи подняли большой шум, митингующие выплеснулись через фабричные ворота на улицы города. Этим бы все и закончилось, если бы какой-то придурок из муниципалитета не потерял голову и не затребовал вызвать войска «для подавления очага бунта». Я отправил присланного им гонца восвояси: во-первых, потому что не видел опасности от митингующих — хоть там было в избытке потрясаний кулаком и обещаний оторвать головы; во-вторых, потому что не в моем обычае наживать самому себе головную боль.

Митинг, как и следовало ожидать, разошелся, но не ранее, как тот самый чиновник устроил панику, распорядившись запереть все лавки и закрыть окна ставнями и натворив еще бог знает сколько глупостей. Я прямо в глаза заявил ему, что он идиот, отдал сержанту приказ распустить милицию по домам (но быть готовыми прибыть по первому зову) и поскакал в Ренфрью.

Там я обнаружил Моррисона в состоянии крайнего отчаяния. Он поглядел на меня из-за двери, бледный, как мел, и спросил:

— Именем Господа, скажите, они идут? Почему вы не во главе своих войск, сэр? Неужели нас всех убьют из-за вашей халатности?

Я ясно дал ему понять, что никакой опасности нет, а если даже и есть, то его место — на фабрике, а обязанность — поддерживать порядок среди своих рабочих. При этих словах он истерически засмеялся. Будучи сам недюжинным трусом, я никогда не видел такого испуганного человека, могу заявить со всей ответственностью.

— Мое место здесь, — заныл он. — Я должен защищать мой дом и близких!

— Мне казалось, они сегодня в Глазго, — сказал я, входя в холл.

— Моя крошка Элспет осталась здесь, — простонал он. — Если толпа ворвется сюда…

— О, Боже, — вскричал я, выведенный из терпения идиотами типа того чиновника и Моррисона. — Да нет никакой толпы. Все разошлись по домам.

— И вы думаете, они там останутся? — завопил Моррисон. — О, они ненавидят меня, мистер Флэшмен, будь они прокляты! Что будет, если они придут сюда? Что будет со мной и моей бедной крошкой Элспет?

Бедная крошка Элспет сидела у окна, любуясь на свое отражение в стекле и не обращая внимания на шум. При взгляде на нее мне пришла в голову превосходная идея.

— Если вы так волнуетесь за нее, почему бы вам не отослать ее в Глазго, к остальным? — спросил я, стараясь не подать виду.

— Да вы с ума сошли, сэр? Одна, на дороге, как же так?

Я выразил готовность в целости и сохранности доставить мисс к ее матушке.

— И бросить меня здесь? — возопил он. Тогда я предложил ему тоже поехать. Но старик отказался: позже я догадался, что у него в доме, по всей видимости, был тайник с деньгами.

Он еще довольно долго бурчал и охал, но в итоге страх за дочь — совершенно безосновательный в части толпы, — взял верх. И вот мы уселись в двуколку, я был за кучера. Мисс Элспет весело улыбалась при мысли о прогулке, а ее преданный папаша провожал нас последними наставлениями и испуганными воплями.

— Позаботьтесь о моей бедной крошке, мистер Флэшмен, — причитал он.

— Позабочусь, сэр, — отвечал я. И сдержал свое обещание.

В то время берега Клайда выглядели очень красиво, не то что в наши дни, когда их покрывают эти трущобы. Как мне помнится, стояла легкая вечерняя дымка, а теплое солнце клонилось к закату. Проехав милю или две, я высказал предложение остановиться и погулять среди зарослей на берегу. Мисс Элспет была не против, и, оставив пони пастись на травке, мы направились к небольшой рощице. Я предложил присесть, и мисс Элспет снова была не против, о чем мне сообщила ее благостная улыбка. Помнится, я прошептал ей на ушко пару комплиментов, поиграл с завитками волос, потом поцеловал. Мисс Элспет по-прежнему была не против. Затем я перешел собственно к делу, и непротивление мисс Элспет просто не имело границ. Даже через две недели на спине у меня виднелись отметины от ее ногтей.

Когда все кончилось, она лежала в траве, разморенная, словно приглаженный котенок, и некоторое время спустя спросила:

— Это и есть то, что наш проповедник называет «внебрачная связь»?

Я оторопел, но сказал, что да.

— Хм-м, — произнесла Элспет. — И почему он так против нее ополчился?

Смысл произошедшего дошел до меня, лишь когда мы стали собираться ехать дальше. Мне приходилось встречать недалеких женщин, и я понимал, что мисс Элспет занимает в их списке одно из почетных мест, но не допускал мысли, что у нее нет даже элементарных понятий об отношениях между людьми (хотя в свое время судьба сведет меня с несколькими замужними дамами, не имевшими понятиями о связи между играми в постели и появлением детей). Элспет просто-напросто не понимала, что между нами произошло. Ей это наверняка понравилось, но у нее не возникало даже мысли о последствиях этого события, о чувстве вины, о необходимости держать все в тайне. В ее случае невежество и глупость образовывали непробиваемый щит, отделяющий ее от мира, причем она была сама наивность.

Признаюсь, это испугало меня. Я уже представлял, как она счастливо щебечет: «Мама, ты ни за что не угадаешь, чем мы занимались с мистером Флэшменом сегодня вечером…» Не то чтобы это сильно заботило меня, поскольку после всего мне было наплевать на мнение Моррисонов обо мне, и если они не уследили за своей дочкой, тем хуже для них. Но чем меньше проблем, тем лучше: поэтому ради своего же блага ей стоит держать рот на замке.

Я проводил Элспет обратно к двуколке и помог залезть внутрь. Какая прелестная простушка, подумал я, и вдруг почувствовал некую привязанность к ней, чего не испытывал никогда по отношению к другим женщинам, хотя многие из них умели доставлять гораздо больше удовольствий, чем она. Мое чувство не основывалось на недавних упражнениях в траве: глядя на золотистые локоны, рассыпавшиеся по ее щекам, видя эту счастливую улыбку в ее глазах, я ощутил огромное желание быть рядом с ней не только в кровати, но и везде. Мне хотелось видеть ее лицо, тот жест, которым она поправляет волосы, и этот твердый, безмятежный взор, устремленный на меня. «Эгей, Флэши, — сказал я себе, — будь осторожен, сынок». Но это чувство, такое глупое и никчемное, не исчезло, и когда я окидываю мысленным взглядом прожитые годы, не нахожу воспоминания ярче, чем тот теплый вечер на берегу Клайда и лицо Элспет, улыбающееся мне среди деревьев.

Почти таким же ярким, но далеко не столь приятным, воспоминанием является для меня лицо Моррисона, когда несколько дней спустя он тряс перед моим носом кулаком и яростно орал:

— Ах ты мерзавец! Подлый соблазнитель! Господь свидетель, тебя надо повесить за это! Моя дочь! Прямо в моем собственном доме! Господи Боже! Пробрался сюда, словно подлая гадюка…

И еще много чего в том же духе. Я уже было решил, что его вот-вот хватит апоплексический удар. Мисс Элспет почти оправдала мои ожидания — за единственным исключением: она рассказала обо всем не матери, а Агнес. Но результат, разумеется, был абсолютно тот же, и весь дом встал на уши. Единственным человеком, не потерявшим спокойствия, была сама Элспет. Я, естественно, отрицал все обвинения, но когда Моррисон поставил передо мной «жертву бесчестья», как он это называл, она подтвердила, что это было и случилось на берегу реки по дороге в Глазго. Было ли это по простоте душевной? Вот вопрос, на который я так никогда и не нашел ответа.

При таком раскладе не было смысла отпираться далее. Тогда я сменил тактику и рубанул Моррисону прямо в глаза: чего, дескать, он хотел, оставляя красивую девушку наедине с мужчиной? Мы в армии ведь не монахи, заявил я, на что он зарычал от ярости и запустил в меня чернильницей, но, к счастью, промахнулся. В этот момент на сцене появились остальные. Дочери пылали гневом, — за исключением Элспет, — а миссис Моррисон накинулась на меня с таким зверским выражением лица, что я поджал хвост и обратился в бегство, спасая свою шкуру.

Мне пришлось покинуть дом, даже не собрав пожитки, — их, кстати, мне так и не выслали. Обосноваться я решил в Глазго. В Пэйсли явно становилось жарковато, и я планировал поговорить с местным командиром и объяснить, как джентльмен джентльмену, что будет лучше, если меня направят куда-нибудь в другое место. Меня беспокоило, что он тоже может оказаться одним из этих проклятых пресвитериан, так что я отложил поход к нему на пару дней. В результате этот визит так и не состоялся. Вместо этого мне пришлось самому принимать визитера.

Им оказался крепко сложенный, подвижный тип лет пятидесяти, с военной выправкой, загорелым лицом и колючими серыми глазами. В нем было нечто, выдававшее спортсмена, но, войдя в комнату, он принял деловой вид.

— Мистер Флэшмен, полагаю? — спрашивает он. — Меня зовут Эберкромби.

— Тогда желаю вам удачи, мистер Эберкромби, — отвечаю я. — Я сегодня не намерен ничего покупать, так что закройте дверь и уходите.

Он пристально посмотрел на меня, слегка склонив голову набок.

— Ну, хорошо, — говорит. — Это облегчает дело. Я полагал, что вы можете оказаться из породы слизняков, но вижу, что вы из тех, кого называют плунжеры.

Я поинтересовался, какого черта он имеет в виду.

— Все очень просто, — отвечает он, преспокойнейшим образом усаживаясь в кресло. — У нас есть общие знакомые. Миссис Моррисон из Ренфрью — моя сестра. А Элспет Моррисон — моя племянница.

Это была не самая приятная новость, поскольку вид гостя не доставлял мне удовольствия. Слишком уж самоуверенным он выглядел. Пересилив себя, я посмотрел ему прямо в глаза и заявил, что у него чертовски хорошенькая племянница.

— Не сомневался, что вы держитесь такого мнения, — заявил он. — Обидно было бы узнать, что гусары не разбираются в таких вещах. — Эберкромби не спускал с меня глаз, так что я повернулся и отошел в другой конец комнаты. — Дело в том, — продолжал он, — что мы готовимся к свадьбе. Вам не стоит терять времени.

Я взял было бутылку и стакан, но, услышав это заявление, едва не выронил их. У меня перехватило дыхание.

— Что, черт возьми, вы хотите сказать? — говорю я. Потом расхохотался. — Вы действительно думаете, что я женюсь на ней? Ей богу, да вы с луны свалились!

— Это почему?

— Потому что я не настолько глуп, — говорю я. Вдруг я почувствовал огромную злость по отношению к этому человеку и его манере говорить со мной. — Если бы каждая девчонка, которой взбрела в голову мысль покувыркаться в кровати, выходила замуж, откуда взялось бы столько старых дев, а? И неужели вы думаете, что из-за такого пустяка я стану жениться?

— А честь моей племянницы?

— Честь вашей племянницы! Честь дочери какого-то фабриканта! О, я разгадал вашу игру! Хорошенькая возможность устроить свои дела, не так ли? Шанс выдать племянницу за джентльмена? Почуяли запах добычи, дружок? Тогда позвольте заявить вам…

— Что до хорошей возможности, — прервал он меня, — то я скорее предпочел бы выдать ее за какую-нибудь темнокожую обезьяну, чем за вас. Должен понимать так, что вы отказываетесь от чести предложить руку моей племяннице?

— Черт вас побери, идиот! Вы понимаете правильно. А теперь убирайтесь!

— Превосходно, — заявляет он, сверкнув глазами. — Этого я и ожидал. — Он поднялся и расправил сюртук.

— Что вы имеете в виду, проклятье?

Он улыбнулся.

— Я пришлю к вам своего друга. Он уладит все дела. Мне не по душе дуэли, но в данном случае мне доставит огромное удовольствие вогнать в вас пулю или клинок, — он нахлобучил на голову шляпу. — Осмелюсь предположить, знаете ли, что дуэлей в Глазго не было лет уже пятьдесят или больше. Эта станет настоящей сенсацией.

Я растерялся, но быстро пришел в себя.

— Бог мой, — говорю я с ухмылкой, — уж не думаете ли вы, что я стану с вами драться?

— А почему нет?

— Джентльмен может драться с джентльменом, — говорю я и бросаю на него уничижительный взгляд. — Но не с лавочником.

— И снова вы заблуждаетесь, — с улыбкой говорит он. — Я адвокат.

— Так и читайте свои законы. С адвокатами мы тоже не деремся.

— Готов согласиться, если вам угодно. Но вы не можете отказать своему собрату-офицеру, мистер Флэшмен. Хотя, как вы видите, я и не служу в данный момент, ранее мне выпала честь состоять в чине капитана в Девяносто третьем пехотном сазерлендском. Вам приходилось слышать о нем? Мне даже довелось принять участие в боях. — Его улыбка стала почти радушной. — Если вы сомневаетесь в моей bona fides,[25] ее может подтвердить мой бывший командир, полковник Колин Кэмпбелл.[26] Всего доброго, мистер Флэшмен.

Он почти подошел к двери, когда я наконец снова обрел голос.

— К дьяволу вас, да и его тоже! Я не стану драться!

Он повернулся.

— В таком случае, я буду иметь удовольствие отстегать вас хлыстом прямо на улице. И я это сделаю. Ваш командир — лорд Кардиган, если не ошибаюсь? — будет счастлив прочитать об этом случае в «Таймс», можете не сомневаться.

Он вцепился в меня мертвой хваткой, это я понял сразу. Это будет концом моей карьеры — получить удар от этого чертова пехотинца-деревенщины, да еще и отставного. Я стоял, обуреваемый яростью и страхом, и проклинал тот день, когда положил глаз не его проклятую племянницу. Мой мозг напряженно искал выход. Я решил сменить тактику.

— Возможно, вы не отдаете себе отчета, с кем имеете дело, — заявил я и поинтересовался, не приходилось ли ему слышать о деле Бернье: я был уверен, что отзвуки его докатились и до такой глуши, как Глазго, поэтому решил про него напомнить.

— Кажется, припоминаю некую статейку, — говорит он. — Мистер Флэшмен, вы намекаете, что я должен испугаться? Отступить? Да я только вернее стану наводить пистолет, не сомневайтесь!

— Черт побери, — вскричал я. — Постойте.

Эберкромби остановился, внимательно глядя на меня.

— Ну ладно, чтоб вам пусто было, — говорю я. — Сколько вы хотите?

— Я предполагал, что до этого дойдет, — заявляет он. — Когда таких крыс, как вы, загоняют в угол, они хватаются за свой кошелек. Вы напрасно теряете время, Флэшмен. Я возьму у вас только обещание жениться на Элспет или вашу жизнь.

И мне не удалось поколебать его. Я просил, молил, клянчил о любой возможности откупиться от свадьбы. Я почти расплакался, но с таким же успехом мог пытаться разжалобить скалу. Женись или умри, стоял он на своем, и у меня почему-то сложилось убеждение, что старик чертовски ловко умеет обращаться с пистолетами. Делать было нечего: в конце концов я пошел на попятный и согласился жениться.

— А вы точно не хотите драться? — с огорчением спросил он. — Как жаль. Опасаюсь, что тем самым я связываю жизнь Элспет с гнилым человеком, но ничего не поделаешь.

И мы перешли к обсуждению вопросов, связанных со свадьбой: здесь он был знатоком.

Избавившись наконец от посетителя, я прибег к помощи бренди, и положение дел показалось мне уже не таким скверным. По крайней мере мне теперь не приходилось ломать голову, на ком жениться, и если у вас есть деньги, то жена — не такая уж страшная обуза. Вскоре нам предстоит уехать из Шотландии, и я никогда больше не увижу ее проклятую родню. Оставалась только одна проблема, зато большая — что я скажу отцу? Ни за что в жизни я не мог предугадать, как сатрап воспримет это событие. Конечно, вряд ли он отречется от меня, но скорее всего, устроит мне горячую встречу.

Я не стал ничего ему сообщать, пока дело не сделано. Произошло это в аббатстве Пэйсли. Здание было мрачным, а вид постных физиономий моих новых родственников со стороны невесты вызвал бы у вас тошноту. Моррисоны опять стали разговаривать со мной и держались на публике очень учтиво: все должно было выглядеть как любовь с первого взгляда, наповал сразившая красавца гусара и очаровательную провинциалочку, так что со мной обращались, как с образцовым зятем. Однако эта скотина Эберкромби держался поблизости, приглядывая, не собираюсь ли я дать деру, и в целом мероприятие оставило у меня крайне неприятный осадок.

Когда все было кончено, и гости, по старинному шотландскому обычаю, принялись напиваться в стельку, родители проводили меня и Элспет к экипажу. Нализавшийся папаша Моррисон устроил целый спектакль.

— Моя крошка! — гундосил он. — Бедная моя крошка!

Его бедная крошка, должен сказать, выглядела совершенно очаровательно, и нервничала не более, чем если бы ей предстояло выбрать пару перчаток, а не выйти замуж. Все происходящее она воспринимала без малейшего волнения, не выказывая ни огорчения, ни радости, и это, надо сказать, слегка задевало меня.

Папаша продолжал причитать, но, повернувшись ко мне, смог только издать тяжкий вздох и уступил место жене. Тут я хлестнул лошадей, и мы покатили прочь.

Ни за что в жизни мне не вспомнить, где мы провели медовый месяц: в каком-то съемном коттедже на побережье, но где именно — пробел. Элспет ни во что не вникала, и единственное, что выводило ее из состояния летаргии — наличие в ее кровати мужчины. Она оказалась более чем охоча до постельных игр: я научил ее нескольким трюкам Жозетты, которые ей очень понравились, и ко времени возвращения в Пэйсли был вымотан напрочь.

А там меня ждал удар, да такой, какого, полагаю, мне не приходилось переживать никогда в жизни. Вскрыв письмо и прочитав его, я в первый момент лишился дара речи. Чтобы вникнуть в его смысл, мне пришлось перечитать письмо еще раз.

«Лорду Кардигану (значилось там) стало известно о браке, заключенном недавно между офицером его полка мистером Флэшменом и мисс Моррисон из Глазго. Это событие его светлость намерен понимать так, что указанный мистер Флэшмен не желает продолжать службу в Одиннадцатом гусарском (Принца Альберта полку), но хочет либо подать в отставку, либо перевестись в другой полк».

И это все. Подписано было Джонсом — подхалимом Кардигана.

Видимо, я что-то произнес, поскольку Элспет подошла ко мне. Обняв меня, она поинтересовалась, в чем дело.

— Дела скверные, — ответил я. — Мне нужно немедленно отправляться в Лондон.

При этих словах она завизжала от восторга и принялась возбужденно щебетать о больших перспективах, о выходе в свет, о жительстве в столице, о встрече с моим отцом (спаси, Господи) и тому подобной чепухе. Я чувствовал себя слишком разбитым, чтобы обращать на нее внимание, и просто сидел среди коробок и чемоданов, перенесенных в нашу спальню из экипажа. Помнится, я разок обругал ее дурой и посоветовал придержать язык, что заставило ее замолчать, но не более чем на минуту; потом она снова принялась за свое, горячо обсуждая вопрос, стоит ли ей нанять французскую горничную или обойтись английской.

Все время по пути на юг я пребывал в ярости и сгорал от нетерпения увидеться с Кардиганом. Я догадывался, что произошло: чертов дурак прочитал объявление о свадьбе и счел Элспет «недостойной партией» для одного из своих офицеров. Для вас это, наверное, звучит дико, но в те дни такое было принято в полках, подобных Одиннадцатому. Дочери людей из общества считались подходящими, но отпрыски торговцев или представителей средних классов были анафемой для его высоковознесшейся светлости лорда Кардигана. Но я не позволю ему задирать передо мной нос, если ему вздумается. Так я убеждал себя, будучи совсем молодым и зеленым.

Для начала я отвез Элспет домой. Во время медового месяца я отписал отцу, и он прислал мне ответ: «И кто же, Бога ради, эта несчастная? Понимает ли она, во что вляпалась?» Так что на этом фронте все было в порядке. И первым человеком, которого мы встретили, прибыв в дом, оказалась Джуди, облаченная в костюм для верховой езды. Увидев Элспет, она удостоила меня ироничной улыбки: хитрая бестия, видимо, догадывалась, что явилось причиной свадьбы. Но я не остался в долгу.

— Элспет, — говорю я. — Это Джуди, содержанка моего отца.

При этих словах щеки ее вспыхнули, и я оставил женщин продолжать знакомство, а сам отправился искать сатрапа. Его, по обычаю, не оказалось дома, так что я направился прямиком к Кардигану, которого нашел в его городском доме. Поначалу, получив мою карточку, он отказался принять меня, но я отшвырнул лакея в сторону и ворвался внутрь.

Разговор обещал быть жарким, на высоких тонах, но этого не случилось. Едва взглянув на него, одетого в утренний халат и выглядящего так, словно он только что присутствовал на разводе у самого Господа Бога, я ощутил, как боевой дух выходит из меня. Когда лорд поинтересовался, что послужило причиной моего вторжения, я еле-еле сумел выдавить вопрос: по какой причине он выгоняет меня из полка?

— Из-за вашей женитьбы, Фвэшмен, — отвечает он. — Вам сведоваво представвять себе посведствия этого шага. Это недопустимо, вы же знаете. Веди, без всякого сомнения, яввяется достойной моводой женщиной, но по происхождению она — никто. При таких обстоятевьствах ваша отставка — дево решенное.

— Но она из хорошей семьи, милорд, — говорю я. — Уверяю, ее родители — уважаемые люди. Отец…

— Ввадевец фабрики, — оборвал он меня. — Ну-ну. Так не пойдет. Дорогой сэр, неужеви вы не думаете о своем повожении? О своем повке? Что я довжен ответить, есви меня спросят: «А кто жена мистера Фвэшмена? Да ее отец ткач из Гвазго, разве вы не знаете?» — Так что ви?

— Но это убьет меня! — я готов был зарыдать, натолкнувшись на снобизм этого тупоголового субъекта. — Куда я направлюсь? В какой полк меня возьмут после того, как выгонят из Одиннадцатого?

— Вас не выгоняют, Фвэшмен, — весьма любезно заметил он. — Вы уходите в отставку. Это разные вещи. Ну-ну. Вас переведут. Это не свожно. Вы нравитесь мне, Фвэшмен, я возвагав бовьшие надежды на вас, но вы разрушили их своей гвупостью. Не скрою, я быв невероятно взбешен. Но я помогу вам: у меня есть связи в Конной гвардии, смею вас уверить.

— Куда же меня направят? — тоскливо спросил я.

— Я подумав об этом, позвовьте вам заявить. Было бы неправивьно переводиться в другой повк здесь, в Ангвии. Повагаю, двя вас вучше будет отправиться в ковонии. В Индию. Да…

— В Индию? — я в ужасе уставился на него.

— Да, именно. Там и деваются карьеры, разве вы не знави? Посвужите там несковько лет, и история с вашей отставкой забудется. И по возвращении домой можете рассчитывать на новое назначение.

Он был так мягок, так убедителен, что у меня не нашлось возражений. Теперь я понимаю, что он думал обо мне тогда: в его глазах я выглядел ничуть не лучше, чем те «индийские» офицеры, которых он так презирал. О, да, на свой лад Кардиган был добр со мной: в Индии действительно можно было «одевать карьеру» — для того, кому не оставалось иного шанса и кому удастся выжить среди лихорадки, жары, чумы и враждебных туземцев. В тот момент мои акции оказались на самой низшей точке: я почти не видел его бледной аристократической физиономии, не слышал этого мягкого голоса. Все, что я чувствовал — это глухую ярость, и глубоко укоренившееся убеждение — куда бы я ни поехал — это будет не Индия, и даже тысяча Кардиганов не заставит меня.

— Значит, ты едешь? — сказал отец, когда я рассказал ему все.

— Да будь я проклят, если поеду, — ответил я.

— Ты будешь проклят, если не поедешь, — весело хмыкнул он. — А что тебе еще остается делать?

— Уйду со службы.

— Ничего подобного, — отрезал папаша. — Я купил тебе эполеты, и ты будешь носить их.

— Ты не сможешь меня заставить.

— Верно. Но с того дня, как ты их снимешь, ты не будешь получать от меня ни единого пенни. Как ты тогда станешь жить, а? Да еще содержать жену? Нет-нет, Гарри, раз заказал волынку, плати волынщику.

— Ты считаешь, что я должен ехать?

— Именно так. Послушай-ка, сын мой и, возможно, мой наследник. Я объясню тебе, что к чему. Ты мот и мошенник, — должен признать, что в этом есть и моя вина, но это к слову. Мой отец тоже был мошенником, но я стал, в некотором роде, человеком. Такой шанс есть и у тебя. Но только в том случае, если тебя не будет здесь. Тебе необходимо загладить последствия своего безрассудства — и это означает путь в Индию. Ты меня понимаешь?

— Но как же Элспет? Ты знаешь, что там не место для женщин.

— Тогда оставь ее здесь. Хотя бы на первое время, пока немного не обустроишься. А она лакомый кусочек, эта девочка. И не смотрите на меня такими жалобными глазами, сэр: как-нибудь обойдетесь без нее до поры. В любом случае в Индии тоже есть женщины, и ты можешь творить все, что заблагорассудится.

— Но это нечестно! — вскричал я.

— Нечестно? Значит так: запомни раз и навсегда: в этом мире все нечестно, юный остолоп. И перестань бубнить, что не можешь уехать и оставить ее — здесь ей ничего не грозит.

— С тобой и Джуди, должен я понимать?

— Со мной и Джуди, — спокойно ответил он. — И я не уверен, что в компании распутника и шлюхи ей будет хуже, чем в твоей.

Вот так я и отправился в Индию; вот что лежало в начале моей головокружительной военной карьеры. Я чувствовал, что со мной обошлись гнусно, и если бы у меня хватило храбрости, послал бы папашу ко всем чертям. Но я был в его власти, и он это знал. Даже если бы разговор шел не только о деньгах, я не смог бы устоять перед ним, как не смог устоять перед Кардиганом. Из-за этого они оба были мне ненавистны. Со временем я несколько переменил мнение о Кардигане, поскольку на свой надменный, снобистский лад он пытался быть добрым со мной, но отца я не простил никогда. Он подложил мне свинью, и знал это, и развлекался за мой счет. Но что меня злило больше всего, так это его неверие в мои добрые чувства по отношению к Элспет.

V

Возможно, есть страны более подходящие для несения службы, чем Индия, но я их не видел. Может, вам приходилось слышать болтовню молокососов о жаре, мухах, дерьме, туземцах и болезнях? К первым трем вещам можно привыкнуть. Пятой легко избежать, имея хоть немного здравого смысла. Что до туземцев, то где еще можно найти такое количество послушных и неприхотливых рабов? Мне они больше по душе, чем, например, шотландцы: их язык легче для восприятия.

Но если отбросить все это, откроется другая сторона. В Индии есть власть — власть белого человека над черным; а власть — это весьма славная штука. Там все проще, есть много времени для занятий любым делом, всегда найдется хорошая компания, и нет никаких рамок, сковывающих нас дома. Вы можете жить в свое удовольствие, царствуя среди ниггеров, а если у вас есть деньги и связи — как у меня, скажем, ваша жизнь будет проходить среди лучшего общества, окружающего генерал-губернатора. Кроме того, к вашим услугам столько женщин, сколько вам заблагорассудится.

Там также можно сделать деньги, если вам повезет участвовать в военных кампаниях и вы сумеете правильно определить более выгодную. За все годы своей службы я не получил в виде жалованья даже половины той суммы, которую захватил в Индии в качестве добычи. Но это уже совсем другая история.

Но обо всем этом я даже не догадывался, когда бросил якорь в Хугли, близ Калькутты. Я смотрел на красные берега реки, обливаясь потом от жары, вдыхая вонь и мечтая оказаться хоть в аду, но только не здесь. Позади у меня было чертовски утомительное четырехмесячное путешествие на борту раскаленного пакетбота, где не было никаких развлечений, и я ожидал, что и в Индии будет ничуть не лучше.

Предполагалось, что я должен буду поступить в один из сипайских уланских полков Ост-Индской компании в округе Бенарес, но этого так и не случилось.[27] Неповоротливость армейской машины позволила мне застрять в Калькутте на несколько месяцев, пока не прибыли соответствующие бумаги, и я поспешил ухватить фортуну под уздцы.

На первое время я устроился в Форте, вместе с артиллерийскими офицерами сипайских частей, которые оказались неважной компанией и от обедов с которыми я едва не дал дуба. Начнем с того, что еда оказалась скверной. Когда черные повара подавали на стол свое варево, создавалось стойкое впечатление, что на него даже шакал не польстится.

Так я и заявил во время первого обеда, чем вызвал бурю протестов со стороны этих джентльменов, державших меня за Джонни-новобранца.

— Недостаточно хорошо для плунжеров, не так ли, — говорит один. — Простите, у нас нет всяких там фуа-гра для вашей светлости, и мы должны извиниться за отсутствие серебряных тарелок.

— И вы всегда это едите? — поинтересовался я. — Что это?

— Что за блюдо у вашего сиятельства? — продолжал он издеваться. — Это называется карри, да будет вам известно. Отбивает вкус тухлого мяса.

— Если это единственное, что оно отбивает, я буду очень удивлен, — буркнул я с отвращением. — Человеку не под силу проглотить такое дерьмо.

— Но мы-то глотаем, — говорит другой. — Значит, мы не люди?

— Вам, конечно, виднее, — говорю я. — Но если хотите, могу дать добрый совет: повесьте своего повара.

С этими словами я удалился, предоставив им ворчать мне вслед, сколько вздумается. Как я узнал, их стол оказался не хуже многих других в Индии, а то и лучше. То, чем люди здесь питаются, совершенно невыносимо, и меня до сих пор удивляет, как они выживают в этом кошмарном климате с такой ужасной едой. Правильный ответ кроется, наверное, в том, что многие как раз и не выживают.

Как бы то ни было, для меня стал очевиден факт, что лучше будет самому позаботиться о собственном обустройстве. Поэтому я позвал Бассета, которого привез с собой из Англии (маленький ублюдок, не знаю почему, едва не разревелся, узнав, что должен будет расстаться со мной при моем уходе из Одиннадцатого), вручил ему горсть монет и дал приказ найти повара, дворецкого, грума и еще полдюжины слуг. Такой штат можно было нанять здесь за совершенно смешные деньги. Потом я отправился в караулку, разыскал туземца, сносно говорящего на английском, и занялся поисками подходящего дом.[28]

Таковой нашелся неподалеку от форта: отличное местечко с маленьким садиком из кустарников и огражденной верандой. Мой ниггер нашел хозяина, оказавшегося жирным мерзавцем в красном тюрбане. Мы поторговались среди толпы галдящих темнокожих, и, вручив ему половину от запрошенной вначале суммы, я стал устраиваться в доме. Первым делом я призвал повара и сказал ему через моего ниггера-переводчика:

— Ты будешь готовить, и должен делать это чисто. Смотри, мой руки, и не покупай ничего, кроме самого лучшего мяса и овощей. Если сделаешь что-то не так, я вот этой самой плетью так исполосую тебе спину, что ни одного живого клочка не останется.

Он бормотал что-то, кивая и кланяясь, а я ухватил его за загривок, повалил на пол и стал обхаживать плетью, пока тот, стеная, не выкатился на веранду.

— Скажи ему, что если еда окажется несъедобной, такое ждет его с утра до ночи, — сказал я ниггеру. — И пусть остальным это послужит уроком.

Все они завывали от страха, но работали на совесть, особенно повар. Я каждый день находил повод выпороть кого-нибудь, ради их блага и собственного развлечения и в результате этой предосторожности за все время своего пребывания в Индии мучился только от приступов лихорадки, но этого уж никто не в силах избежать. Повар, как выяснилось, оказался хорошим, а с остальными Бассет управлялся горлом и сапогом, так что мы довольно недурно устроились.

Мой ниггер, которого звали Тимбу-и-как-то-там-еще, поначалу оказался очень полезен, так как говорил по-английски, но через несколько недель я его выгнал. Мне уже приходилось говорить, что у меня есть талант к языкам, но только прибыв в Индию, я сумел раскрыть его. С греческим и латынью в школе у меня была беда, поскольку я ими совершенно не занимался, но язык, на котором говорят вокруг тебя, — совершенно иное дело. Каждый язык для меня воспринимается как ритмический ряд, и мое ухо способно буквально захватывать его звуки: даже не понимая слов, я могу уловить смысл сказанного, а мой язык с легкостью приспосабливался к любому акценту. Так или иначе, послушав Тимбу пару недель и позадавав ему вопросы, я научился довольно сносно объясняться на хинди и рассчитал парня. Кроме того, у меня появился более интересный учитель.

Ее звали Фетнаб, я купил ее (неофициально, конечно, но разницы никакой) у одного торговца, ремеслом которого была поставка наложниц британским офицерам и гражданским чиновникам из Калькутты. Она обошлась мне в пятьсот рупий, это около пятидесяти гиней, и при этом сделка была грабительской. Девчонке, по моему разумению, было лет шестнадцать, у нее было весьма смазливое личико с раскосыми карими глазками и золотым колечком, продетым в ноздри. Как у большинства индийских танцовщиц, ее фигура напоминала песочные часы: талия в обхват из ладоней, полные, похожие на дыни, груди и пышный зад.

Она, возможно, была немного толстовата, зато знала девяносто семь способов заниматься любовью, что, по мнению индусов, еще не много. Впрочем, скажу вам, все это ерунда, поскольку на деле семьдесят четвертая позиция оказывается той же семьдесят третьей, только со скрещенными пальцами. Но она познакомила меня со всеми, так как очень ответственно подходила к своей работе, и часы напролет умащивала себя благовонными маслами и делала специальные индийские упражнения, позволяющие поддерживать себя в форме для ночных забав. Уже через пару дней с ней я все реже стал вспоминать про Элспет, и даже Жозетта меркла в сравнении с Фетнаб.

Помимо этого она оказалась мне полезной и в ином деле. В промежутках между раундами мы болтали. Она оказалась изрядной трещоткой, и я почерпнул от нее больше познаний в хинди, чем от любого мунши.[29] Вот вам мой добрый совет: хотите по-настоящему изучить иностранный язык — занимайтесь им в постели с местной девчонкой. За час упражнений со шлюхой-гречанкой я бы намного сильнее продвинулся в греческом, чем за четыре года за партой у Арнольда.

Вот так я проводил время в Калькутте: ночи с Фетнаб, вечера — в каком-нибудь салоне или в гостях, днем совершал прогулки верхами, стрелял или охотился, а иногда просто бродил по городу. Среди ниггеров я стал почти легендарной фигурой, поскольку умел разговаривать на их языке в отличие от большинства офицеров того времени, даже тех, кто много лет прожил в Индии — им было или недосуг изучать хинди, или они считали себя выше этого.

Учитывая новый род кавалерии, в котором мне предстояло служить, я освоил новое искусство — обращения с пикой. Будучи гусаром, я неплохо проявил себя в упражнениях с саблей, но пика являлась для меня чем-то новеньким. Любой дурак сможет держать ее и скакать по прямой, но если вы хотите извлечь из нее хоть какую-нибудь пользу, нужно уметь так управляться со всеми ее девятью футами, чтобы быть способным поднять острием с земли игральную карту или подколоть бегущего кролика. Мне хотелось блеснуть перед людьми из Компании, поэтому я нанял в качестве учителя риссалдара[30] из Бенгальской кавалерии. У меня не было иных намерений, кроме как научиться поражать своим искусством простофиль или охотиться на диких свиней, и мысль использовать пику против вражеской конницы никогда не вдохновляла меня. Однако эти уроки как минимум однажды спасли мне жизнь, так что деньги оказались потрачены не зря. Они также оказали влияние на ближайшее мое будущее, хотя и несколько странным образом.

Как-то утром на майдане[31] я занимался с моим риссалдаром, крупным, худым, угловатым парнем из пограничного племени патанов по имени Мухаммед Икбал. Он был прекрасным наездником и превосходно управлялся с пикой, и под его руководством я быстро продвигался в этой науке. Тем утром мы тренировались на деревянных кольях, и мне удалось подколоть их столько, что мой учитель, ухмыляясь, заметил, что ему уже в пору самому брать у меня уроки.

Мы уже уезжали с майдана, почти пустого тем утром, если не считать паланкина, сопровождаемого двумя офицерами (что слегка пробудило мое любопытство), когда Икбал вдруг закричал: «Смотри, хузур,[32] вот мишень получше маленьких колышков!» — и показал на дворняжку, вынюхивающую что-то ярдах в пятидесяти от нас.

Икбал выставил пику и поскакал на собачку, но та увернулась и бросилась наутек. Я издал охотничий крик «Таллиху!» и ринулся за ней. Икбал был по-прежнему впереди, я отставал от него не более чем на пару корпусов, когда парень сделал еще одну попытку подколоть дворнягу, с визгом мчащуюся вперед. Он снова промахнулся и крепко выругался, а собака внезапно вертанулась прямо под копытами его лошади и прыгнула на ногу риссалдара. Я опустил пику и ловко проткнул псину насквозь.

С торжествующим воплем поднял я ее над собой, еще трепыхающуюся и визжащую, и сбросил за спину.

— Шабаш![33] — воскликнул Икбал, а я принялся потешаться над ним, как вдруг раздался чей-то голос.

— Эй, вы! Да, вы, сэр! Можно вас на минутку? Подойдите, пожалуйста!

Голос доносился из паланкина, к которому нас привела погоня. Занавески были откинуты. Окликнувший меня оказался дородным, сурового вида мужчиной в сюртуке, с сильно загорелым лицом и совершенно лысой головой. Шляпу он снял и непрерывно обмахивался ею, следя за моим приближением.

— Доброе утро, — очень вежливо говорит он. — Могу я поинтересоваться, как вас зовут?

Не требовалось даже присутствия рядом с паланкином двух верховых щеголей, чтобы понять, что это высокопоставленный чиновник. Теряясь в догадках, я представился.

— Мои поздравления, мистер Флэшмен, — продолжает он. — За целый год мне не приходилось видеть лучшею примера обращения с пикой: будь у нас целый полк из таких, как вы, нам нечего было бы бояться сикхов и афганцев, не так ли, Беннет?

— Конечно, сэр, — согласился один из франтоватых адъютантов, глядя на меня. — Мистер Флэшмен? Я, кажется, слышал это имя. Вы не служили до отъезда из Англии в Одиннадцатом гусарском?

— Что вы говорите? — воскликнул его шеф, буравя меня глазами. — Черт возьми, так и есть: взгляните на его вишневые панталоны. — На мне по-прежнему были красные гусарские лосины, которые, если быть честным, я не имел права носить, но уж очень хорошо они на мне сидели. — Так и есть, Беннет. Флэшмен! Проклятье, ну конечно, прошлогодняя история! Это вы потратили выстрел! Будь я проклят! И как же, Бога ради, вы очутились здесь?

Я рассказал, стараясь дать понять, но не утверждая буквально, что мое прибытие в Индию явилось прямым следствием дуэли с Бернье (что в принципе было почти правдой), и мой собеседник присвистнул от удивления. Полагаю, моя персона пробудила в нем интерес, и он подробно расспросил обо всем. Я отвечал довольно правдиво и полюбопытствовал, в свою очередь, с кем имею дело. Оказалось, что это генерал Кроуфорд из штаба генерал-губернатора, человек весьма важный и влиятельный в военных кругах.

— Черт побери, вам не повезло, Флэшмен, — говорит он. — Быть изгнанным из рядов вишневоштанников! Каково, а? Будь я проклят, но у этих полковых выскочек типа Кардигана совсем нет мозгов. Не так ли, Беннет? И вы теперь на службе в Компании? М-да, деньги хорошие, но чертовски унизительно. Растратить жизнь, обучая соваров[34] конному строю! Чертовски грязная работа. Так-так, Флэшмен, позвольте пожелать вам удачи. Всего доброго, сэр.

И удача улыбнулась мне, хотя и по чистой случайности. Я по-прежнему держал в руке пику, на шесть футов возвышающуюся над моей головой, и несколько капель собачьей крови стекли мне на руку. Выругавшись, я повернулся к Икбалу, молча ждавшему позади, и произнес:

— Хабадар, риссалдар! Ларнсе сарф каро, джулди! — что означает: «Сюда, старший сержант. Возьми пику и вычисти ее немедленно». И протянул ему пику. Тот ее принял, и я повернулся, чтобы попрощаться с Кроуфордом. Рука генерала, хотевшая было задернуть занавеску, замерла.

— Однако, Флэшмен, — говорит Кроуфорд. — Как давно вы в Индии? Три недели, говорите? Но вы же знаете их язык, будь я проклят!

— Буквально пару слов, сэр.

— Не заговаривайте мне зубы, сэр: пару слов я уже слышал. Это больше, чем я выучил за тридцать лет. Не так ли, Беннет? Слишком много всяких «хрум-брум» для меня. Но это чертовски удивительно, юноша. И как вам это удалось?

Я рассказывал ему о моих способностях к языкам, а он качал лысой головой и приговаривал, что никогда не слышал ничего подобного.

— Прирожденный лингвист и прирожденный копейщик, черт побери! Редкое сочетание. Слишком хорошо для кавалеристов Компании, которые и на лошади-то сидят, как мешок с мукой. Знаете что, юный Флэшмен, по утрам я не могу думать. Приходите ко мне сегодня вечером, и мы продолжим наш разговор. Слышите? А, Беннет?

И он ушел, но вечером я был у него, облаченный в свои великолепные вишневые лосины. Генерал посмотрел на меня и воскликнул:

— Бог мой, Эмили Иден не должна это пропустить! Она мне никогда не простит!

К моему удивлению, тем самым он хотел сказать, что я должен отправиться с ним во дворец к генерал-губернатору, куда его пригласили на обед. Я, разумеется, пошел с ним, и имел удовольствие попить лимонаду с их превосходительствами на просторной мраморной веранде. Там собралось блестящее общество, настоящий маленький двор, и за три секунды я увидел больше великолепия, чем за три недели в Калькутте. Все было замечательно, вот только Кроуфорд едва не испортил все, рассказывая лорду Окленду про мою дуэль с Бернье, в ходе чего лорд и леди Эмили, его сестра, едва не впали в ступор — они представляли собой весьма ханжескую пару, надо полагать, — но тут я прямиком заявил Кроуфорду, что моим искренним желанием было избежать дуэли, но я был вынужден участвовать в ней. При этих словах Окленд одобрительно кивнул, а когда выяснилось, что мне пришлось учиться в школе Рагби у Арнольда, старый ублюдок сделался чрезвычайно внимателен ко мне. Леди Эмили зашла даже еще дальше (благослови Господь вишневые панталоны) — узнав, что мне только девятнадцать, она горестно покачала головой и забормотала что-то о здоровых молодых побегах на древе империи.

Она поинтересовалась моей семьей и, услышав, что у меня осталась в Англии жена, заявила:

— Они слишком молоды, чтобы их разлучать. Как жестока служба.

На это ее братец сухо заметил, что ничто не мешает офицеру брать жену с собой в Индию, я же в оправдание залепетал что-то о желании заработать рыцарские шпоры и тому подобную чушь, весьма порадовавшую леди Э. Лорд заявил, что огромное количество молодых офицеров ухитряются как-то обходится без общества своих жен. Кроуфорд при этом громко фыркнул, но леди Э. уже твердо была на моей стороне. Отвернувшись от них, она поинтересовалась, где я разместился.

Я рассказал ей, и поскольку у меня создалось ощущение, что грамотно разыграв партию, получу с ее помощью возможность устроиться более уютно — в уме у меня уже брезжила должность адъютанта генерал-губернатора — дал понять, что служба Компании меня не слишком прельщает.

— Не стоит осуждать его за это, — сказал Кроуфорд. — Парень сущий поляк в седле, не так ли, Флэшмен? Да еще говорит на хинди. Только послушайте.

— Неужели? — восклицает Окленд. — Это свидетельствует о вашем большом прилежании, мистер Флэшмен. Но не исключено, что за это следует поблагодарить доктора Арнольда.

— Ну почему вы стараетесь принизить заслуги мистера Флэшмена? — вступает леди Э. — Я это нахожу весьма необычным. Полагаю, он заслуживает того, чтобы его талант использовался более рационально. Разве вы не согласны, генерал?

— Держусь такой же точки зрения, мадам, — говорит Кроуфорд. — Вы бы только его послушали. «Эй, риссалдар, — сказал он, — ума-тири-тилди-о-каро» — и парень понял каждое слово!

Теперь вы можете себе представить, какой судьбоносный был для меня этот день: еще утром я был простым младшим офицером, а сейчас выслушивал комплименты в свой адрес от генерал-губернатора, генерала и первой леди Индии (пусть даже глупой старой карги). Ты сорвал банк, Флэши, подумал я, и вот награда для тебя. Следующие слова Окленда подтверждали, судя по всему, обоснованность моих чаяний.

— Почему бы в таком случае не подыскать для него что-нибудь более подходящее, — спрашивает он у Кроуфорда. — Буквально вчера генерал Эльфинстон сетовал, как не хватает ему хотя бы нескольких хороших посыльных.

Что ж, это не предел мечтаний, но стать посыльным генерала — для начала уже не плохо.

— Проклятье, — отвечает Кроуфорд, — вы чертовски правы. Что скажете, Флэшмен? Курьер командующего армией, а? Получше, чем болтаться тут в Компании на задворках, разве не так?

Я, естественно, заявил, что почту за честь, и принялся благодарить, но он оборвал меня.

— Вы будете еще более благодарны, когда узнаете, куда вас заведет служба у Эльфинстона, — ухмыляясь, говорит Кроуфорд. — Богом клянусь, хотел бы я быть вашего возраста и оказаться сейчас на вашем месте. Это, конечно, армия Компании, и чертовски хорошая при том, но любому молодому офицеру, и вам в том числе, потребовалось бы несколько лет службы, что бы попасть в ее ряды.

Я был весь нетерпение, а леди Э. и улыбалась и вздыхала одновременно.

— Бедный мальчик, — сказала она. — Ну не томите же его.

— Ну хорошо, тем более что завтра все и так станет известно, — продолжает Кроуфорд. — Вы, Флэшмен, естественно, не встречались с Эльфинстоном — командиром Бенаресской дивизии, по крайней мере пока. Скоро ему предстоит увести свою армию за Инд. И можете себе представить, куда?

Звучало заманчиво, и я крякнул от избытка энтузиазма.

— Ах вы, счастливец, — весь светясь, говорит Кроуфорд. — Сколько отчаянных рубак отдали бы правую ногу за право служить у него? В том самом месте, где бравому улану легче всего заработать рыцарские шпоры, клянусь Богом!

Мерзкий холодок плохого предчувствия пробежал у меня по спине, и я поинтересовался, где же находится такое место.

— Это Кабул, разумеется, — отвечает он. — Где же еще, как не в Афганистане?

Старый идиот был уверен, что меня должна обрадовать эта новость, и я, конечно, делал вид, что так и есть. Думаю, любой офицер в Индии запрыгал бы от радости, изо всех сил стараясь выглядеть счастливым и исполненным благодарности, но я на самом деле был так зол, что будь моя воля, прибил бы этого дурака прямо на месте. Я был уверен, что все идет хорошо, что мое неожиданное знакомство позволит мне обеспечить свое положение, а вместо этого оказался в самой горячей и опасной точке мира, если верить тому, что о ней говорят. В то время в Калькутте только и было разговоров, что про Афганистан и кабульскую экспедицию, и большая часть этой болтовни посвящалась варварству туземцев и негостеприимному климату страны. Может, все еще обойдется, говорил я себе, и меня оставят в Бенаресе; но нет, и, склонившись перед леди Эмили, я чувствовал, как в горле у меня застыл ком.

Немного подумав, я снова радостно улыбнулся и выразил мнение, что у генерала Эльфинстона наверняка есть собственные соображения по выбору адъютанта, может, у него на примете имеются более достойные кандидатуры…

Кроуфорд только отмахнулся: он-де уверен, что Эльфинстон будет счастлив заполучить парня, знающего язык и управляющегося с пикой как казак, а леди Эмили не сомневалась, что генерал найдет место для меня. Так что выхода не оставалось: мне приходилось принять предложение и изображать при этом радость.

Той ночью я задал Фетнаб самую большую трепку за всю ее мармеладную жизнь и разбил горшок о голову уборщика.

У меня даже не было времени нормально подготовиться. Генерал Эльфинстон (или Эльфи-бей, как его прозвали остряки) вызвал меня к себе уже на следующий день. Это был представительный старик с загорелым морщинистым лицом и пышными седыми бакенбардами. На свой лад он был неплохим человеком, хотя менее подходящую кандидатуру на роль командующего армией вы с трудом могли бы себе представить: ему было под шестьдесят, да и крепким здоровьем генерал не отличался.

— Это большая честь для меня, — говорил он, имея в виду свою новую должность, — но полагаю, что такой груз стоило возложить на более молодые плечи, да-да, именно так.

При этом он качал головой с весьма печальным видом, и меня не покидала мысль: да уж, хорош полководец!

Как бы то ни было, генерал выразил удовольствие от моего прибытия в его штаб (чтоб ему пусто было) и сказал, что это весьма кстати — для меня есть срочное поручение. Своих прежних адъютантов он рассчитывал оставить при себе, и использовать для подготовки к путешествию, а меня намеревался послать в Кабул, с целью, как я понимал, стать вестником его прибытия и проверить, все ли готово для размещения командующего. Так что мне предстояло собирать свои пожитки, нанимать верблюдов и мулов, что подразумевало, понятное дело, большую суету и траты. Мои слуги в эти дни буквально валились с ног, скажу я вам, а Фетнаб выплакала все глаза. Я приказал ей заткнуться, если не хочет, чтобы я отдал ее афганцам в Кабуле, и она настолько испугалась, что и впрямь затихла.

Так или иначе, после первого расстройства, я пришел к выводу, что нет смысла плакать над убежавшим молоком, и решил посмотреть на это дело с хорошей стороны. По крайней мере я стал адъютантом генерала, что может оказаться небесполезным в последующие годы. В Афганистане пока все было спокойно, а командование Эльфи-бея, принимая во внимание его возраст, не могло продлиться долго. Я взял с собой Фетнаб и всю прислугу, включая Бассета, а при помощи Эльфи-бея мог заполучить в свою команду еще и Мухаммеда Икбала. Тот, естественно, знал пушту — язык афганцев, и мог научить меня по дороге. Кроме того, такого парня хорошо иметь рядом, он будет прекрасным товарищем и проводником.

Прежде чем отправиться, я постарался собрать всю возможную информацию об афганских делах. На мой взгляд, они выглядели не лучшим образом, — и еще немало людей в Калькутте (за исключением старого осла Окленда) разделяли эту точку зрения. Причиной, по которой мы отправляли экспедицию в Кабул — в самое сердце самой худшей страны в мире, был страх перед Россией. Афганистан, если хотите, служил буфером между Индией и Туркестаном, на территорию которого Россия распространила свое влияние, и русские постоянно вмешивались в афганские дела в надежде расширить свои владения дальше на юг, включая, вероятно, даже Индию. Так что Афганистан имел большое значение для нас, и благодаря стараниям этого напыщенного шотландского шута Бернса[35] британское правительство приняло решение о вторжении в страну и замене заподозренного в симпатиях к русским шаха Дост-Шохаммеда на нашего марионеточного правителя, шаха Суджу. Полагаю, прорусские симпатии у прежнего шаха возникли по вине нашей недальновидной политики, но так или иначе, кабульская экспедиция увенчалась успехом: Суджа сел на трон, а старину Доста сослали в Индию. И все бы хорошо, но афганцам совсем не нравился Суджа, и нам пришлось оставить в Кабуле армию, чтобы удерживать его на троне. Командовать этой армией и был назначен Эльфи-бей. Армия была довольно хорошей и состояла частью из королевских, частью из сипайских частей, и ее задача состояла в том, чтобы держать в узде все племена, поскольку помимо сторонников Доста существовало еще великое множество мелких князьков и тиранов, которые ни за что не упустили бы возможности половить рыбку в мутной воде, а столь любимые афганцами обычаи кровной мести, грабежи и убийства ради забавы расцветали пышным цветом. Наша армия не давала разразиться крупному восстанию (по крайней мере пока), она вынуждена была патрулировать местность и держать гарнизоны в маленьких фортах, а также усмирять или подкупать вожаков разбойничьих банд. Все задавались вопросом: сколько так может продолжаться? Самые умные утверждали, что что-то такое-этакое уже назревает и может вот-вот рвануть. Когда мы выехали из Калькутты, в моей голове засела единственная мысль: кто бы ни взлетел на воздух, это не должен быть я. Но таково уж было мое счастье, я направлялся прямиком в самое пекло.

VI

Путешествие, как мне сдается, — самая утомительная вещь в жизни, так что я не стану докучать вам отчетом о поездке из Калькутты в Кабул. Она получилась долгой, мучительной и сопровождалась страшной жарой: если бы мы с Бассетом не последовали совету Мухаммеда Икбала и не сменили мундиры на восточный наряд, сомневаюсь, удалось бы нам вообще выжить. В пустыне, на поросшей кустарником равнине, среди скал, в лесу, в маленьких грязных деревушках и городках — везде жара является ужасной и нескончаемой: ваша кожа сжимается, в глазах жжение, вы чувствуете, как все ваше тело превращается в сухой мешок с костями. Однако в просторных рубахах и шароварах чувствуешь себя немного легче. Так сказать, постепенно поджариваешься, но не подгораешь.

Бассет, Икбал и я ехали верхом, а слуги и Фетнаб тряслись позади в паланкинах. Продвижение наше так из-за этого замедлялось, что через неделю мы избавились от всех них за исключением повара. Слуг я разогнал, не взирая на их слезные жалобы, а Фетнаб продал артиллерийскому майору, через лагерь которого нам довелось проезжать. Мне было очень жаль, поскольку я привык к ней, но во время путешествия она постоянно капризничала, а мне, уставшему и измотанному, было не до ночных развлечений. И все-таки не могу припомнить шлюхи, которая доставила бы мне больше радости.

После этого мы двинулись быстрее. Сначала наш путь вел на запад, потом на северо-запад, через равнины и полноводные реки Пенджаба, через страну сикхов, и далее к Пешавару, где кончается Индия. Здесь ничто уже не напоминало Калькутту: жара была сухой, солнце слепящим, такими же были и люди: худые, страшные, похожие на евреев создания, всегда при оружии и готовые перерезать вам глотку за любой косой взгляд. Но самым страшным уродом и головорезом оказался здешний губернатор — здоровенный, как бык, человек с седой бородой в засаленном старом мундире, мешковатых брюках и отделанной золотыми галунами фуражке. Представляете себе, он оказался итальянцем — с нафабренными усами, которые носят сейчас учителя игры на органе, и говорил по-английски с сильным латино-американским акцентом. Звали его Авитабиле, и сикхи и афганцы боялись его больше самого дьявола.[36]  Он прибыл в Индию как наемник, солдат удачи, командовал армией шаха Суджи, а теперь на него была возложена обязанность удерживать открытыми для нас перевалы, ведущие в Кабул.

Ему это прекрасно удавалось, поскольку единственными способами внушить этим скотам чего от них хотят, были страх и сила. На арке ворот, которые мы проезжали, раскачивались трупы пятерых повешенных афганцев. Это зрелище и впечатляло, и нервировало одновременно. Никто не придавал им значения большего, чем прихлопнутым мухам, и в первую очередь сам Авитабиле, который их и повесил.

— Черт побери, парень, — заявил он, — и как вы думаете, смогу я поддерживать порядок, если не буду убивать этих ублюдков? Это гильзаи,[37] не приходилось слышать? Теперь это хорошие гильзаи, как я говорю. Плохие гильзаи по-прежнему в горах, между нами и Кабулом. Они следят за перевалами, облизываются и мечтают. Но пока им только и остается, что мечтать — и все благодаря Авитабиле. Конечно, мы откупаемся от них, но неужели вы думаете, что это их остановит? Нет, сэр. Страх перед Авитабиле, — при этих словах он ткнул себе в грудь большим пальцем, — страх — вот что сдерживает их. Но если я перестану то и дело вешать их, они перестанут бояться. Понимаете?

Он пригласил меня отобедать вечером, и мы отведали превосходного тушеного цыпленка с фруктами, сидя на террасе и глядя на грязные крыши пешаварских домов, а звуки и запахи восточного базара волнами наплывали на нас. Авитабиле оказался радушным хозяином, и всю ночь болтал про Неаполь, выпивку и женщин. Похоже, я понравился ему, и мы изрядно напились. Он оказался из разряда шумных пьяниц, и мы, припоминается, вовсю горланили какие-то песни. Но на рассвете, когда мы, качаясь, собрались идти спать, итальянец остановился на пороге моей комнаты, положил грязную руку мне на плечо, поглядел прямо в глаза и сказал совершенно трезвым, спокойным голосом:

— Парень, сдается мне, что в душе ты такой же, как я — кондотьер и шельмец. Быть может, у тебя чуть меньше чести и отваги, не знаю. Но послушай меня. Ты сейчас отправляешься за Хайбер, и скоро придет день, когда гильзаи и другие перестанут бояться. Когда этот день наступит, бери самую быструю лошадь и нескольких афганцев, которым можно доверять — такие есть, например, среди кызылбашей,[38] — и если этот день придет, не дожидайся почетной смерти на поле боя. — Все это он сказал без малейшей иронии. — Герои идут по такой же цене, что и прочие, парень. Доброй ночи.

Кивнув, он затопал по коридору, его позолоченная фуражка по-прежнему твердо сидела у него на голове. Будучи пьян, я не придал тогда значения его словам, их смысл дошел до меня позже.

Поутру мы отправились на север, войдя в одно из самых ужасных мест на земле — великий перевал Хайбер, где тропа вьется между опаленными солнцем утесами, а горные пики словно готовятся напасть на путника из засады. На дороге было кое-какое движение: мы обогнали обоз с провиантом, следующий в Кабул, но большинство встречавшихся нам оказывались афганскими горцами — суровыми воинами в бараньих шапках или тюрбанах, в длинных накидках, с не менее длинными винтовками, именуемыми джезайлями, на плече и хайберскими ножами (напоминающими заостренный секач) у пояса. Мухаммед Икбал радовался возвращению в родные места и тренировал мой несовершенный еще пуштунский на встреченных земляках. Те изумлялись, встретив английского офицера, говорящего на их языке, пусть и скверно, и были настроены довольно дружески. Но вид их мне не нравился: в глазах у них крылось нечто предательское, да и неудивительно найти странным вид человека, выглядящего как настоящий черт, но носящего золотые колечки и с игривыми локонами, торчащими из-под тюрбана.

За Хайбером мы еще трижды останавливались на ночь, и страна становилась все более отвратительной: меня удивляет, как британская армия со своими тысячами повозок, фургонов, зарядных ящиков и прочим сумела пройти по этим каменистым тропам. Но наконец мы прибыли в Кабул, и я увидел могучую крепость Бала-Хиссар, возвышавшуюся над городом, а внизу справа аккуратные линии военных кантонов, уходящие к берегу. Там, похожие с большого расстояния на кукол, мельтешили солдаты в красных мундирах, и слышался слабый звук горна, разливающийся над рекой.

В тот прекрасный летний вечер, среди фруктовых деревьев и садов, со скрытыми за крепостью городскими трущобами, Кабул представлял собой приятное зрелище. Да, воистину приятное.

Мы пересекли реку Кабул по мосту. Доложив о прибытии, помывшись и сменив одежду в расположении части, я отправился к здешнему командующему, которому были адресованы бумаги Эльфи-бея. Его звали сэр Уиллоби Коттон,[39] и внешность генерала оправдывала фамилию: он был толстый, жирный и розовощекий. Когда я вошел, Коттон отбивался от наседавшего на него высокого, подтянутого офицера в полинялом мундире, и мне тут же пришлось усвоить две вещи: в кабульском гарнизоне не в ходу понятия об уединении и сдержанности, и даже самый высокопоставленный офицер не чванится обсуждать свои дела с подчиненными.

— … самый глупый дурак по эту сторону Инда, — говорил высокий офицер, когда я появился. — Говорю вам, Коттон, эта армия — как медведь в капкане. Если начнется восстание, что вы будете делать тогда? Беспомощно сидеть в окружении толпы, ненавидящей вас до самых печенок и в неделе пути от ближайшего соседнего гарнизона? Да еще этот проклятый дурак Макнотен, посылающий доклады еще большему идиоту — Окленду, с уверениями, что все в порядке. Да поможет нам Бог! А теперь они освобождают вас…

— Благодаря Господу, — вставил Коттон.

— … и присылают нам Эльфи-бея, который тут же окажется на поводке у Макнотена и который не способен командовать даже простым конвоем. Хуже всего то, что Макнотен и прочие ослы-политиканы воображают, что мы тут в такой же безопасности, как на солсберийской равнине! Бернс ничем не лучше — только и думает, что об афганских юбках. Но как они уверены в своей правоте! Все это бесит меня. А вас какой черт принес?

Это относилось ко мне. Я поклонился и передал письма Коттону, который, казалось, был рад, что разговор прервался.

— Рад видеть вас, сэр, — произнес он, бросая бумаги на стол. — Посланец от Эльфи-бея, не так ли? Хорошо. Флэшмен, вы говорите? Любопытно. В Рагби со мной учился один Флэшмен. Лет сорок назад. Не родственник?

— Этой мой отец, сэр.

— Да что вы говорите! Сын Флэши, будь я проклят! — И его лицо расплылось в улыбке. — Ну да, уже сорок лет прошло… С ним все нормально, я надеюсь? Превосходно, превосходно. Не желаете ли чего, сэр? Бокал вина? Эй, принесите! Ваш отец, конечно, рассказывал обо мне? Из-за меня вся школа на ушах стояла, можно сказать. Я был исключен, вот как!

Шанс был слишком благоприятным, чтобы его упустить, и я сказал:

— Меня тоже исключили из Рагби, сэр.

— Боже правый! Да что вы говорите? И за что вас, сэр?

— За пьянство, сэр.

— Не может быть, черт побери! Да кто поверит, что за это можно исключить? Да они еще за изнасилование исключать начнут. В наши времена такого не было. Меня исключили за мятеж, сэр. Да, мятеж! Я взбунтовал всю школу![40] Великолепно. Ваше здоровье, сэр!

Офицер в полинялом мундире, с кислым видом наблюдавший за происходящим, заметил, что насчет изгнания из школы — все в порядке, но его беспокоит изгнание из Афганистана.

— Простите меня, — сказал Коттон, вытирая губы. — Прошу извинить мою бестактность, мистер Флэшмен. Позвольте представить: генерал Нотт.[41] Генерал Нотт прибыл из Кандагара, где командует войсками. Мы тут обсуждали положение армии в Афганистане. Нет-нет, Флэшмен, садитесь. Это вам не Калькутта. Находясь в действующей армии, чем больше знаешь, тем лучше. Прошу вас, Нотт, продолжайте.

И я сел, слегка обескураженный и польщенный, так как не в обычае у генералов было беседовать при подчиненном. Нотт продолжил свою тираду. Создавалось впечатление, что его весьма задела некая беседа с Макнотеном — сэром Уильямом Макнотеном, послом в Кабуле и главой английских гражданских властей в Афганистане. Нотт обращался к Коттону, требуя от него поддержки, но тому, похоже, не очень нравилась эта идея.

— Это же исключительно вопрос политики, — настаивал Нотт. — Что бы ни думал Макнотен, это вражеская страна, и мы должны себя вести соответственно. Путей три. Первый — использовать влияние, которое Суджа еще имеет на своих недобровольных подданных и которое весьма невелико. Второй — действовать силой оружия нашей армии, которая, что бы ни воображал себе Макнотен, далеко не всемогуща, будучи окружена пятикратно превосходящими силами из самых свирепых воинов в мире. И третий — с помощью подкупа переманивать на нашу сторону самых влиятельных вождей. Разве я не прав?

— Вы словно по книге читаете, — сказал Коттон. — Наполняйте свой бокал, мистер Флэшмен.

— Если хотя бы одно из этих политических приспособлений даст сбой: Суджа, наша сила или наши деньги — мы пропали. О, я никакой не паникер, как меня величает Макнотен. Он убежден, что мы здесь в такой же безопасности, как в казармах Конной гвардии. Но он заблуждается, как вам известно. Нас здесь только терпят, но это не продлится долго, если Макнотен осуществит свою идею и прекратит посылать субсидии вождям гильзаев.

— Это сбережет деньги, — заметил Коттон. — Кроме того, насколько я понял, это не больше чем мысль.

— Если не покупать бинт, когда истекаешь кровью, тоже можно сберечь деньги, — заявил Нотт, на что Коттон разразился смехом. — Смейтесь, смейтесь, сэр Уиллоби, а дело-то серьезное. Отмена субсидий — только мысль, говорите? Ладно, пусть этого никогда не случится. Но даже если гильзаи только заподозрят, что мы можем так поступить? Как долго мы сможем рассчитывать на то, что перевалы будут открыты? Они сидят над Хайбером — вашей транспортной артерией, не забывайте — и позволяют нашим конвоям проходить через него, но если им придет в голову мысль, что их субсидии под угрозой, они сразу начнут искать другой источник дохода. А это означает, что наши обозы начнут грабить, и в хорошеньком положении мы окажемся после этого! Вот почему Макнотен дурак, даже позволяя себе думать об этом, не то что говорить.

— Но от меня-то вы чего хотите? — нахмурился Коттон.

— Скажите ему о необходимости продолжать выплаты.

— Он не станет меня слушать.

— И послать кого-нибудь на переговоры с гильзаями, снабдив его подарками для этого старика из Могалы, как там его зовут? — Шер-Афзула. Меня заверили, что остальные гильзайские ханы ходят у него под рукой.

— Вы много знаете об этой стране, — сказал Коттон, покачав головой. — Особенно принимая во внимание, что это не ваша территория.

— Кто-то же должен знать, — ответил Нотт. — За тридцать лет на службе Компании начинаешь понимать некоторые вещи. Хотелось бы, чтобы Макнотен знал столько же. Но он идет себе своим путем в счастливом неведении, не глядя дальше своего носа. Ладно, Коттон, вы тоже из счастливцев. Но в свое время вам предстоит очнуться.

Коттон возразил на это, что Нотт все-таки «паникер» — как я вскоре понял, этот ярлык клеился на каждого, кто посмел критиковать Макнотена или выразил сомнение в безопасности британских войск в Кабуле.

Разговор продолжался еще некоторое время, Коттон был очень обходителен со мной и просил чувствовать себя как дома. Мы отобедали у него вместе со штабом, и здесь я впервые встретил людей — многие из них были еще совсем молодыми офицерами, — чьи имена в грядущем году станут притчей во языцех во всех домах Англии: «Секундар» Бернс с его резким шотландским акцентом и забавными усиками, Джордж Броудфут, еще один шотландец, севший рядом со мной, Винсент Эйр, «Джентльмен Джим» Скиннер, полковник Оливье и еще несколько человек. С вызывающей изумление свободой они критиковали или защищали действия старших по званию в присутствии генералов, проклинали или прославляли политику правительства, а Коттон и Нотт составляли им компанию. Мало хорошего говорили о Макнотене и вообще о ситуации вокруг армии. Мне показалось, что они слишком резки, и я поделился этим с Броудфутом.

— Поживете здесь месяц-другой, станете не лучше остальных, — отрезал тот. — Здесь скверное место и скверный народ, и если в течение года не разразится война, я буду очень удивлен. Вы слышали об Акбар-Хане? Нет? Это сын прежнего шаха, Дост-Шохаммеда, которого мы заменили на этого клоуна — Суджу. Акбар сейчас в горах, объезжает одного за другим вождей, подбивая их поддержать готовящееся против нас восстание. Макнотен этому, конечно, не верит, но он — тупоголовый дурак.

— Разве мы не удержим Кабул? — поинтересовался я. — Не сомневаюсь, что имея пять тысяч штыков против неорганизованных дикарей, это вполне возможно.

— Эти дикари — отличные воины, — отвечает он. — Стоит сказать, что стреляют они лучше нас. Кроме того, у нас не самые лучшие позиции здесь: военный городок не имеет настоящих укреплений, даже склады находятся за периметром. Армия разлагается под воздействием спокойной жизни и слабой дисциплины. Мало того: с нами здесь наши семьи — а это скажется не лучшим образом, когда засвистят пули: кто станет думать о долге, когда надо заботиться о жене и детях? Да еще Эльфи-бей сменяет Коттона. — Полковник покачал головой. — Вы, конечно, знаете его лучше меня, но я не пожалел бы годового жалованья за весть, что командующим назначили не его, а Нотта. Я, по крайней мере, хотя бы спал по ночам.

Звучало это все весьма угнетающе, но за следующие несколько недель я столько наслушался подобных разговоров из самых различных уст — здесь явно никто не питал доверия ни к военным, ни к светским властям. Афганцы, похоже, чувствовали это: толпа не скрывала своей враждебности к нам. Будучи адъютантом еще не прибывшего пока Эльфи-бея, я имел достаточно времени, чтобы познакомиться с Кабулом, который оказался большим разбросанным городом, полным узких улочек и несусветной вони. Но в городе мы бывали нечасто, поскольку здешние жители не слишком демонстрировали гостеприимство, и большую часть времени проводили в военном городке, где не столько занимались строевой подготовкой, сколько скачками и приятным времяпрепровождением в тени фруктовых деревьев, когда мы сидели на какой-нибудь веранде, потягивая прохладительные напитки и ведя беседу. Организовывались даже матчи в крикет — в Рагби я слыл знатным подающим, — и моих новых друзей больше впечатляло мое умение разбивать мячом калитки, чем то, что я разговаривал на пушту лучше любого из них (за исключением, конечно, Бернса и дипломатов).

На одном из таких матчей я впервые увидел шаха Суджу, прибывшего в гости к Макнотену. Он оказался дородным мужчиной с каштановой бородой. Шах с трудом понимал, в чем смысл игры, и когда Макнотен поинтересовался, понравилось ли ему, ответил:

— Странны и неисповедимы пути Господни.

Что до самого Макнотена, то с виду он мне не понравился. У него было лицо клерка, с заостренным носом и подбородком, и подозрительный взгляд из-под очков, словно он пытается вызнать у вас что-то. Тем не менее он был напыщен как петух и расхаживал повсюду с видом важного лорда, в своем фраке и цилиндре, высоко задрав нос. Кто-то точно подметил, что Макнотен видит только то, что желает видеть. Все понимали, что армия находится в опаснейшем положении, только не Макнотен. Не исключено, что в его голове засела мысль о популярности Суджи среди народа и что мы — желанные гости в этой стране. Даже если на базаре ему довелось бы услышать, как люди обзывают нас кафирами,[42] то он, наверное, подумал, что ослышался. Но посол был слишком глух, чтобы слышать что-либо.

Как бы то ни было, я проводил время достаточно приятно. Бернс, дипломатический агент, узнав о моих познаниях в пуштунском, проявил некоторую заинтересованность во мне, и поскольку у него был хороший стол и значительное влияние, я счел это знакомство полезным. Бернс, конечно, был самодовольным болваном, но много знал об афганцах, и время от времени, переодевшись в местную одежду, смешивался с толпой и бродил по базару, прислушиваясь к разговору и вообще стараясь держать нос по ветру. У него был еще один резон для таких вылазок, поскольку у него на примете всегда была какая-нибудь женщина из афганок, и Бернс отправлялся в город, чтобы разыскать ее. Я нередко сопровождал его в этих экспедициях и нашел их весьма приятными.

Афганские женщины обладают скорее строгой красотой, чем миловидностью, однако у них есть одно важное преимущество — их собственные мужчины не уделяют им большого внимания. Извращенцы они или нет, но афганцы проявляют большой интерес к мальчикам: вам больно было бы смотреть, как они вьются вокруг этих парней, размалеванных, словно девицы. Наши солдаты воспринимали это как скабрезную шутку. Но, так или иначе, это означало, что афганки всегда были голодны до мужчин, и этим грех было не воспользоваться: такие высокие, грациозные создания, с прямым носом и гордыми очертаниями губ, скорее мускулистые, чем полные, и очень бойкие в кровати. Афганцы, естественно, не слишком следили за ними, и это было еще одно очко в нашу пользу.

Первые недели прошли, как уже говорил, довольно недурно, мне, вопреки всем пессимистам, начал было нравиться Кабул, когда я неожиданно был вырван из приятного уклада вещей. И все по вине моего приятеля Бернса и в связи с беспокойством генерала Нотта, который хоть и вернулся в Кандагар, но успел прозвонить сэру Уиллоби Коттону все уши своими предупреждениями. Да, видимо, еще как, потому что, когда я прибыл, согласно его приказанию, в штаб, генерал выглядел весьма мрачным. Бернс стоял рядом.

— Флэшмен, — начал Коттон. — Сэр Александер мне тут говорит, что вы на короткой ноге с афганцами.

Имея в виду женщин, я охотно согласился с ним.

— Хм. Так. И вы умеете говорить на их ужасном языке?

— Довольно сносно, сэр.

— А это означает, что намного лучше чем большинство из нас. Ну хорошо. Сам я, наверное, не стал бы, но по настоянию сэра Александера… — при этом Бернс одарил меня улыбкой, от которой у меня сразу зародилось предчувствие чего-то нехорошего, — и принимая во внимание, что вы сын моего старого друга, я решил дать вам одно поручение — поручение, которое в случае успешного выполнения, позвольте заметить, может сыграть большую роль в вашей карьере. Вы это понимаете?

Он посмотрел на меня, потом буркнул Бернсу:

— Проклятье, Сэнди, он же еще так молод!

— Мне тогда было не больше, чем ему, — отвечает Бернс.

— Уф-ф. Ну ладно, надеюсь, что все получится. Теперь послушайте, Флэшмен. Вам наверняка приходилось слышать о гильзаях? Они контролируют перевалы, соединяющие нас с Индией, и это чертовски хваткие парни. Вы были здесь, когда Нотт вел речь об их субсидиях, и вот теперь идут слухи, что политики, эти чертовы дураки — при всем уважении к вам, Сэнди, — решили обрезать их. Субсидии прекратятся — в свое время — но сейчас нам важно убедить гильзаев, что все в порядке. Сэр Уильям Макнотен с этим согласен: он написал в Могалу письмо к Шер-Афзулу, который, как говорят, за старшего в их шайке.

Для меня это являлось лишним доказательством недалекого ума Макнотена, что впрочем, было привычным делом в нашей афганской политике, как мне пришлось убедиться.

— Вам предстоит послужить почтальоном, как тем парням Роуленда Хилла[43] у нас на родине. Вы доставите послание доброй воли Шер-Афзулу, пожмете ему руку, наплетете, как все замечательно, будете обходительным с этим старым чертом (он, кстати, наполовину чокнутый) — и успокоите его насчет субсидий, если у него еще остались какие-то сомнения. Ну и в таком духе.

— Это все будет в бумагах, — вставил Берне. — Вам нужно будет только дать дополнительные гарантии, если понадобится.

— Порядок, Флэшмен? — спрашивает Коттон. — Хороший опыт для вас. Дипломатическая миссия — каково?!

— Это очень важно, — говорит Бернс. — Послушайте, если они догадаются или хотя бы заподозрят что-то, дело обернется плохо для нас.

Дело обернется чертовски плохо для меня, мысленно подправил я. Эта идея мне нисколечко не нравилась: все, что я знал о гильзаях — это что они кровожадные скоты, как и прочие афганцы, и одна только мысль: отправиться прямо в их логово, в горы, без малейшей надежды на помощь в случае чего… Да, Кабул, может, и не Гайд-Парк, но здесь, по крайней мере на данный момент вполне безопасно. А подумав о мучениях, которым подвергают пленных афганские женщины — мне доводилось слышать такие рассказы, — я почувствовал, что меня вот-вот стошнит.

Видимо, что-то проскользнуло у меня на лице, так как Коттон напрямик спросил, в чем дело. Хочу ли я ехать?

— Конечно, сэр, — солгал я. — Но вы же сами говорили, что я еще так молод. Может быть, более опытный офицер…

— Не принижайте себя, — с улыбкой заявляет Бернс. — Вы освоились в этих краях лучше, чем многие за двадцать лет службы. — Он подмигнул мне. — Уж я-то видел, Флэшмен. Ха-ха! К тому же у вас «лицо дурака». Не обижайтесь: это значит, что у вас лицо человека, не способного на обман. Кроме прочего, факт вашего владения языком тоже может сыграть вам на пользу.

— Но как адъютант генерала Эльфинстона, не должен ли я присутствовать здесь….

— Эльфи не будет еще с неделю, — рявкнул Коттон. — Проклятье, парень, это же шанс. Любой мальчишка на твоем месте землю бы грыз, чтобы его заполучить.

Видя, что дальнейшие попытки отвертеться не пойдут мне на пользу, я заявил, что, разумеется, рад участвовать, только хотел убедиться, что я действительно подхожу, и так далее. На том и порешили. Бернс подвел меня к висящей на стене большой карте и показал, где находится Могала — нечего говорить, что она оказалась у черта на куличках — милях в пятидесяти от Кабула, в проклятой Богом горной местности к югу от перевала Джагдулук. Он указал на дорогу, которой нам нужно следовать, и пообещал, что у меня будет хороший проводник, потом вручил запечатанный пакет, который мне нужно было передать полуобезумевшему (и наверняка полуозверевшему) Шер-Афзулу.

— Будьте уверены, что бумаги попадут ему в собственные руки, — напутствовал меня Бернс. — Он наш добрый друг — по крайней мере до сего дня, — но я не доверяю его племяннику, Гюль Шаху. Тот в былые дни слишком тесно был связан с Акбар-Ханом. Если у нас возникнут неприятности со стороны гильзаев, то это из-за Гюля, так что не сводите с него глаз. И я уже не говорю о необходимости быть осторожным с Афзулом — старик весьма крут, когда в своем уме, а это по большей части. В своем мирке он властелин жизни и смерти любого человека, включая вас. Не то чтобы ему доставит удовольствие причинить вам вред, но старайтесь не попадаться Афзулу на глаза в плохую минуту.

У меня стала зреть мысль: а не заболеть ли мне чем-нибудь буквально в ближайшую пару часов? Разлитие желчи, скажем, или что-то инфекционное? Но тут Коттон подвел черту.

— Если видишь препятствие, — говорит он, — скачи прямо на него.

К этому отеческому совету генерал и Бернс присовокупили пару слов про то, как я должен вести себя в случае, если со мной станут обсуждать вопрос о субсидиях. Они наказывали мне любой ценой поддерживать в афганцах уверенность (при этом никто не подумал, кто будет поддерживать уверенность во мне) и попрощались со мной. Бернс при этом заявил, что возлагает на меня большие надежды — ощущение, которое я вовсе не ютов был с ним разделить.

Но делать было нечего, и следующий рассвет застал меня по дороге на восток. По бокам от меня ехали Икбал и проводник из афганцев, а в качестве эскорта ко мне были прикомандированы пять солдат из Шестнадцатого уланского. Такая охрана была явно недостаточной для защиты, (разве в случае нападения бродячих разбойников), — а афганцы не испытывали в таковых недостатка, но придала мне хоть немного уверенности. И вот, вдыхая прохладный утренний воздух, и надеясь, что все закончится хорошо и этот эпизод станет еще одним маленьким кирпичиком в карьере лейтенанта Флэшмена, я чувствовал себя довольно бодро.

Командовавшего уланами сержанта звали Хадсон, и он уже зарекомендовал себя как способный и надежный человек. Перед выездом сержант посоветовал мне оставить в лагере свою саблю — эти армейские клинки неважное оружие, неудобное в хвате[44] — а вместо нее взять персидский скимитар,[45] какой используют многие афганцы. Оружие легкое, прочное и чертовски острое. Он очень ответственно относился к экипировке и к таким вещам, как обеспечение рационами людей и лошадей. Хадсон был из тех спокойных, крепко скроенных парней, которые четко знают, что делают, и было приятно чувствовать его и Икбала рядом с собой.

За первый день марша мы дошли до Хурд-Кабула, потом свернули у Тезина и направились на юго-восток, в горы. Путь по дороге, будучи прежде нелегким, теперь же стал совершенно невыносимым: местность представляла собой скопление зазубренных и обожженных солнцем скал с узкими дефиле между ними, где было жарко, как в печке, а пони спотыкались на каменной россыпи. За двадцать миль со времени отъезда из Тезина нам не встретилось ни единой живой души, и когда наступила ночь, мы разбили лагерь в горном проходе, под сенью скалы, которая вполне могла оказаться стеной, отделяющий наш мир от преисподней. Было жутко холодно, ветер свистел в проходе, где-то вдали выл волк, а у нас едва хватало дров, чтобы поддерживать огонь. Я лежал, закутавшись в одеяло, и проклинал день, когда напился в Рагби, мечтая оказаться в теплой постели рядышком с Элспет, Фетнаб или Жозеттой.

Поутру мы стали подниматься вверх по каменистому склону. И тут Икбал вскрикнул и взмахнул рукой: вдалеке на уступе я увидел какого-то человека, почти тут же скрывшегося из виду.

— Разведчик гильзаев, — пояснил Икбал, и в течение следующего часа мы заметили еще дюжину таких. По мере нашего продвижения наверх мы видели дозорных по обе стороны от нас: они прятались за валунами или выступами, а последние мили две с боков и сзади нас тенью сопровождали всадники. Потом мы въехали в дефиле, и проводник указал на мощную серую крепость, оседлавшую одну из вершин. За кольцом внешних стен высилась круглая башня, а снаружи к укрепленным воротам лепились жалкие хижины. Это и была Могала, твердыня вождя гильзаев Шер-Афзула. Редко встречал я место, которое меньше понравилось бы мне с первого взгляда.

Мы перешли на галоп, и сопровождающие нас всадники тем же аллюром следовали за нами по открытой местности справа и слева, не отставая, но и не приближаясь к нам. У них были афганские пони,[46] длинные винтовки-джезайли и пики. Отряд представлял собой грозное зрелище: на некоторых кольчуги поверх рубах, а у кое-кого были даже островерхие шлемы; бородатые, в причудливых одеяниях, они выглядели словно воины из какой-нибудь восточной сказки — а впрочем, таковыми и являлись.

Прямо у ворот стоял ряд из четырех деревянных крестов, и, к своему ужасу, я обнаружил, что прибитые к ним почерневшие, искореженные предметы на самом деле — человеческие тела. Видимо, у Шер-Афзула имелись собственные представления о дисциплине. У нескольких наших парней при этом зрелище сорвались с губ восклицания, и они тревожно посмотрели на наших провожатых, выстроившихся по обе стороны от ворот. Я ощущал легкую дрожь, но убеждал себя: «К черту всех черномазых, мы же англичане!». Так что я воскликнул: «Вперед, ребята, подтянись!» — и мы нырнули в хмурый проем ворот.

По моим прикидкам, Могала раскинулась на четверть мили от стены до стены, но внутри крепости помимо огромной башни располагались бараки и конюшни воинов Шер-Афзула, хранилища и оружейные склады, а также дом самого хана. По правде говоря, это был даже не дом, а небольшой дворец, стоящий посреди крохотного садика в тени внешней стены. Он был сложен из кипарисовых бревен, а его внутренняя отделка навевала воспоминания о бертоновских «Арабских ночах».[47] Гобелены на стенах, ковры на полу, причудливые резные арки дверей, и общее ощущение роскоши — неплохо устроился наш приятель, подумал я, — но покоя ему все равно нет. По всему дворцу были расставлены часовые: крепкие, хорошо вооруженные парни.

Шер-Афзул был человеком лет шестидесяти, с крашеной черной бородой и неприятным морщинистым лицом, главной чертой которого оказались два горящих злых глаза, буравящих тебя насквозь. Он устроил мне довольно радушный прием, сидя на своем маленьком троне в окружении придворных, но у меня не шли из головы предупреждения Бернса о его полу сумасшествии. Руки хана постоянно подрагивали, а еще у него была привычка резко мотать головой во время разговора. Однако он внимательно выслушал зачитанное одним из его министров письмо Макнотена, и оно, похоже, понравилось ему. Вместе с придворными Шер разразился возгласами удовольствия, осматривая подарок от Коттона — пару превосходных пистолетов работы Мэнтона, уложенных в обитый бархатом ящичек вместе с коробочкой капсюлей и фляжкой с порохом. Нам не оставалось ничего иного, как последовать за ханом в сад, чтобы опробовать их. Старик оказался никудышным стрелком, но с четвертой попытки сумел-таки снести голову красавцу попугаю, привязанного к ветке. Бедная птица издавала при каждом выстреле пронзительные крики, пока удачное попадание не положило этому конец.

Раздались громкие возгласы восхищения, Шер-Афзул закивал головой и выглядел весьма довольным.

— Прекрасный подарок, — сказал он мне, и я с радостью обнаружил, что мой пуштунский оказался достаточно хорош, чтобы понимать его. — Добро пожаловать, Флэшмен-багатур. Клянусь Аллахом, это оружие для настоящего солдата!

Я сказал, что очень рад, и тут мне пришла в голову прекрасная идея — подарить сейчас же один из моих собственных пистолетов сыну хана — красивому юноше лет шестнадцати, по имени Ильдерим. Тот завопил от радости, глаза его, когда он брал оружие, так и сияли: я выбрал верный путь.

Тут из толпы выступил один из придворных, и при взгляде на него у меня по спине пробежал неприятный холодок. Это был высокий человек — с меня ростом — с широкими плечами и узкой талией настоящего атлета. На нем был прекрасно подогнанный черный кафтан, высокие сапоги, и шелковый пояс, за который была заткнута сабля. На голове у него красовалась отполированная стальная каска с вертикальным навершием, выглядывающее из-под нее лицо можно было назвать исключительно красивым — на тот своеобразный восточный манер, который мне лично никогда не нравился. Вам приходилось встречать таких: прямой нос, очень полные губы, женоподобные щеки и рот. У него была раздвоенная борода и самый ледяной взгляд, который мне приходилось видеть. Я пришел к выводу, что это опасный тип, и оказался прав.

— Попугая можно пришибить и камнем, — заявил он. — А вот могут ли пистолеты этого феринджи[48] пригодиться для чего-нибудь еще?

Шер-Афзул выругался, услышав сомнения по поводу своих замечательных пистолетов, и сунул один из них в руку этому парню, предложив попытать счастья. К моему удивлению, сей скот повернулся, направил мушку на одного из работающих в саду рабов и пристрелил его прямо на месте.

Признаюсь, я был потрясен. Я глядел на корчащееся в траве тело, на кивающего головой хана, на убийцу, вернувшего, пожав плечами, пистолет. Конечно, он прикончил всего лишь ниггера, и я понимал, что для афганцев жизнь стоит не дороже горсти пыли: для них убить человека — все равно что для нас подстрелить фазана или выудить форель. Но мне как-то нелегко было смириться с мыслью, что гость я или не гость, а судьба моя находится сейчас безраздельно в руках таких вот мерзавцев, способных походя застрелить кого угодно. Эта мысль потрясла меня даже больше, чем собственно убийство.

Это не укрылось от юного Ильдерима, и он сделал выговор человеку в черном — но не за убийство, заметьте, а за неуважение к гостю!

— Не надо надкусывать монету, полученную от достопочтенного иностранца, Гюль-Шах, — сказал он, имея в виду, что дареному коню зубы не смотрят. В ту минуту я был слишком ошарашен, но когда хан, тараторя о чем-то, повел меня назад, вспомнил, что типа, насчет которого меня предупреждал Бернс, — друга нашего заклятого врага, Акбар-Хана, — звали именно Гюль-Шах. Я наблюдал за ним, разговаривая с Шер-Афзулом, и как мне показалось, он, в свою очередь, не спускал с меня глаз.

Шер-Афзул толковал весьма связно, в основном про охоту или кровопускания в самой извращенной форме, но некий диковатый отблеск в его глазах не позволял забыть, что крутой нрав этого человека способен в любой момент вырваться наружу. Он привык играть роль тирана, и только в обращении с молодым Ильдеримом, которого обожал, позволял себе быть более человечным. Время от времени хан подтрунивал над Гюлем, но великан только смотрел на него, не говоря ничего в ответ.

Тем вечером мы обедали в парадной зале, рассевшись по кругу на подушках, и ели, макая пальцы в блюда, плов и фрукты, запивая их приятным афганским вином, не слишком крепким. Нас было около дюжины, включая Гюль-Шаха, после того как все покончили с едой и отрыжкой, Шер-Афзул предложил перейти к развлечениям. Они состояли из ловкого фокусника, нескольких худосочных юношей с местными флейтами и там-тамами и трех или четырех танцовщиц. Глядя на фокусника и музыкантов, я только изображал удовольствие, а вот одна из танцовщиц показалась мне заслуживающей большего, чем простая дань вежливости. Это была очень красивая девушка, высокая, длинноногая, с хмурым лицом и ярко-рыжими волосами, ниспадавшими на плечи. И это почти все, что было на ней надето, если не считать атласных шаровар, низко опущенных на бедра, и двух медных бляшек, прикрывающих груди — их ей пришлось снять по настоянию Шер-Афзула.

Он заставил ее танцевать прямо перед ним, и зрелище изгибающегося и покачивающегося полуобнаженного тела на мгновение заставило меня забыть, где я нахожусь. К моменту, когда она, блестя от пота, закончила свой танец под стук там-тамов, я, должно быть, буквально пожирал ее глазами. Девушка склонилась перед Шер-Афзулом, и тот вдруг схватил ее за руку и подтащил к себе. Я заметил, что Гюль-Шах при этом чуть не вскочил со своих подушек.

Шер-Афзул, видимо, тоже это заметил, поскольку, поглядывая со злорадной ухмылкой на присутствующих, свободной рукой начал оглаживать тело девушки. Та принимала ласки с окаменевшим лицом, а Гюль хмурился, словно грозовая туча. Шер-Афзул хмыкнул и повернулся ко мне.

— Она нравится тебе, Флэшмен-багатур? Она из породы тех кошечек, с которыми ты не прочь поцарапаться, а? Тогда бери, она твоя! — И он с такой силой швырнул ее, что девушка свалилась мне прямо на колени. Я обнял ее, а Гюль-Шах с проклятьем вскочил, схватившись за рукоять сабли.

— Она не для франкской собаки, — вскричал он.

— Во имя Аллаха, почему нет? — рявкнул Шер-Афзул. — Кто это сказал?

Гюль-Шах, заявил, что он, и между ними разгорелась весьма оживленная перепалка, которая закончилась тем, что Шер-Афзул приказал ему убираться вон из залы. Мне показалось, что глаза девушки с разочарованием глядели ему вслед. Шер-Афзул извинился за причиненное беспокойство и посоветовал мне не волноваться по поводу Гюль-Шаха, который не что иное, как тупой ублюдок, да еще слишком ревнивый, когда дело касается женщин. Мне по нраву девушка? Ее зовут Нариман, и если она не угодит мне, то я вправе высечь ее ради услады своего сердца.

Все это, как я понимал, было нацелено именно в Гюль-Шаха, который, очевидно, сам вожделел обладать этой особой, что дало Шер-Афзулу возможность уязвить его. Передо мной возникла дилемма: у меня не было желания настраивать против себя Гюль-Шаха, но я не смел и отклонить знак гостеприимства Шер-Афзула, тем более что знак этот, такой теплый и обнаженный, лежал у меня на коленях, еще не успев перевести дух после зажигательного танца, от чего я ощущал изрядное возбуждение.

Так что я согласился, не раздумывая, и нетерпеливо ждал, пока Шер-Афзул завершит свой бесконечный рассказ о лошадях, собаках и соколах. Наконец, это случилось, и я в сопровождении Нариман был отведен в предназначенную мне комнату. Стоял прекрасный вечер, из сада доносились чарующие ароматы, и я предвкушал бессонную ночь. И, как оказалось, жестоко просчитался, поскольку она просто лежала, как бревно, уставившись в потолок, словно меня вовсе не было в комнате. Я сначала убеждал ее, потом перешел к угрозам, потом решил последовать совету Шер-Афзула и, перекинув ее через колено, хорошенько врезал плеткой для верховой езды. При этом она вдруг бросилась на меня, словно пантера, рыча и визжа, и едва не выцарапала мне глаза. Я так разозлился, что со всей силой обрушился на нее, но эта обнаженная красотка дралась, как фурия, пока мне не удалось-таки несколько раз хорошенько приложить ей, после чего та попыталась убежать. Я оторвал ее от двери, и после ожесточенной борьбы сумел овладеть ею — должен заметить, это был единственный раз за всю мою жизнь, когда я счел это необходимым. В этом есть свои преимущества, но я не сторонник постоянного использования таких средств. Мне больше по душе женщины, делающие все по своей воле.

Когда все кончилось, я выставил ее за дверь — у меня не было желания получить во сне в глаз ногтем, — и стража увела ее. За все время она не издала ни звука.

Утром, при виде моего исцарапанного лица, Шер-Афзул потребовал рассказать все в подробностях, и вместе со своими прихлебателями пришел в восторг от услышанного. Гюль-Шаха не было, но не сомневаюсь, что длинные языки тут же довели до него эту историю.

Я не придал этому значения, и тем самым допустил ошибку. Гюль был всего лишь племянником Шер-Афзула, да еще незаконнорожденным, но пользовался большим влиянием среди гильзаев благодаря своим качествам воина. Он только и ждал удобного момента, чтобы спихнуть старого Шер-Афзула с трона. Для кабульского гарнизона такой переворот сулил крупные неприятности, поскольку гильзаи постоянно колебались в отношении нас, а приход к власти Гюля качнул бы чашу весов. Он ненавидел англичан, и, встав на место Афзула, перекрыл бы все пограничные проходы, даже если это и будет означать потерю кучи денег, которую гильзаи получали из Индии за то, что держали их открытыми. Но Афзул, даже в таком преклонном возрасте, оставался слишком умен и осторожен, чтобы его можно было вот так сковырнуть, а Ильдерим, пусть еще и мальчишка, пользовался всеобщей любовью и рассматривался как естественный наследник престола. Оба они были дружественны по отношению к нам и могли удерживать в узде других гильзайских вождей.

Все эти сведения я почерпнул в течение ближайших двух дней, пока наша делегация гостила в Могале. Я держал ухо востро, но гильзаи проявляли крайнее гостеприимство — от Афзула до последнего крестьянина, чья хижина лепилась к внешней стене крепости. Про афганца я вам скажу следующее — это предатель и скотина, когда ему хочется, но если он стал вам другом — на всем свете не найти лучшего товарища. Беда в том, что вы уповаете на второе, а у него на уме уже первое. У них не в обычае оповещать о таких переменах.

Впрочем, оглядываясь назад, должен отметить, что у меня сложились с афганцами лучшие отношения, чем у большинства британцев. Томас Хьюз, полагаю, станет заявлять, что у меня с ними можно найти много общего. Не стану отрицать. Как бы то ни было, первые два дня прошли довольно приятно: мы устраивали скачки и другие конные состязания, и мне удалось снискать большую популярность, демонстрируя способность персидского пони совершать прыжки. Еще была соколиная охота, по части которой Шер-Афзул был дока, и жуткие пирушки по вечерам. Шер-Афзул подарил мне другую танцовщицу, сопроводив дар смешками и советами по обращению с ней, но они, как выяснилось, не понадобились.

Удовольствия удовольствиями, но никогда нельзя забывать, что в Афганистане вы каждую секунду ходите по лезвию ножа, и что это жестокие и кровожадные дикари. На второй день мы стали свидетелями, как под радостные крики толпы, собравшейся на площади, четырех человек казнили за вооруженный разбой, а пятому, мелкому князьку, лекарь Шер-Афзула вырезал глаза. Это общепринятое среди афганцев наказание: если человек занимает слишком высокое положение, чтобы быть казненным как обычный преступник, его ослепляют, лишая, таким образом, возможности приносить дальнейший вред. Зрелище было жестокое, и один из моих солдат даже сцепился с каким-то гильзаем из-за этого, обзывая его сородичей «грязными дикарями», чего те не поняли. «Слепой — все равно, что мертвый» — так они трактуют это дело, и мне пришлось извиниться перед Шер-Афзулом и дать наказ сержанту Хадсону устроить провинившемуся хорошую взбучку.

За всем этим я почти забыл про историю с Гюль-Шахом и Нариман, и напрасно. На утро третьего дня мне напомнили про это дело, как раз тогда, когда я меньше всего ожидал.

Мы с Шер-Афзулом отправились охотиться на кабана, и недурно провели время, рыская по поросшим деревьями оврагам в долине Могалы, где любили кормиться эти животные. Нас было человек двадцать, включая меня, Хадсона и Мухаммеда Икбала, а Шер-Афзул командовал операцией. Занятие оказалось увлекательным, но нелегким, учитывая пересеченную местность, поэтому мы частенько разделялись. Мухаммед Икбал и я отделились от главных сил и попали в узкое дефиле как раз в конце зарослей. Там они нас и поджидали: четверо всадников с копьями наперевес. Не произнеся ни звука, они ринулись прямо на нас. Инстинкт подсказывал мне, что это люди Гюля, посланные убить меня и попутно скомпрометировать Шер-Афзула перед англичанами.

Икбал, будучи патаном и настоящим бойцом, издал радостный клич «Вперед, хузур!» и поскакал на них. Я не колебался ни секунды: если парень хочет неприятностей — это его дело, и, развернув коня, помчался к лесу, будто за мной гнался сам дьявол, впрочем, следя одним глазом за происходящим у меня за спиной.

Понял он или нет, что я бросил его одного, не знаю: похоже, это не имело для него никакой разницы. Как и я, он был вооружен пикой, но в дополнение к ней у него еще имелись сабля и пистолет. Пику он вонзил в грудь первому из гильзаев и бросился на остальных, размахивая саблей. Одного ему удалось зарубить, остальные двое обогнули его и поскакали дальше — их целью был я.

Видя их приближение, я пришпорил коня, а Икбал повернул за ними. Этот идиот советовал мне остановиться и принять бой, но при взгляде на острия пик и заросшие бородами лица у меня не возникало иных чувств, кроме желания оказаться за тридевять земель отсюда. Я мчался как ураган. Тут пони споткнулся, и я, перелетев через его голову, врезался в заросли кустарника и остановился у кучи камней, почти совсем бездыханный.

Меня спас кустарник, помешавший гильзаям сразу добраться до цели. Им пришлось огибать заросли, а я тем временем юркнул за дерево. Один пони сдал назад и чуть не свалил другого: наездник вскрикнул и, стремясь удержаться в седле, выронил копье. Тут на него с военным кличем обрушился Икбал. Уцепившись за гриву коня, гильзай смотрел на меня, изрыгая проклятия, и тут лицо его в буквальном смысле раздвоилось: сабля Икбала опустилась ему на голову, разрубив шапку и череп, будто они были из глины. Второй всадник, пытавшийся выкурить меня из-за дерева, повернул к Икбалу, уже освободившему саблю, и их пони столкнулись.

На краткий ужасный миг бойцы сплелись друг другом. Икбал старался перенацелить клинок на другую сторону, а гильзай выхватил кинжал и нанес ему удар. Я услышал глухой звук, и голос Икбала: «Хузур! Хузур!», потом пони разошлись и сражающиеся свалились на землю.

Выглянув из-за дерева, я вдруг заметил в паре шагов свою пику, выроненную при падении. Почему я не последовал инстинкту самосохранения и попросту не обратился в бегство, не могу сказать: видимо, у меня еще сохранились какие-то проблески понятия о постыдном поведении. Так или иначе, я собрался с духом и поднял пику. Поскольку гильзай приподнялся, занося окровавленный нож, я вонзил острие пики прямо ему в спину. Афганец вскрикнул, выронил клинок, рухнул в пыль и, подрыгав немного, умер.

Икбал пытался подняться, но его песенка была спета. Лицо у него стало серым, а на рубашке расплывалось большое кровавое пятно. Он посмотрел на меня, и, когда я подбежал к нему, приподнялся на одном локте.

— Сур кабадж, — прохрипел он. — Йа, хузур! Сур кабадж!

Потом он застонал и упал назад, но когда я склонился над ним, приоткрыл на секунду глаза и плюнул мне в лицо. Это все, что ему было под силу. Так он и умер, обзывая меня «сыном свиньи» на хинди: мусульмане это почитают за самое страшное оскорбление. Мне, разумеется, был понятен ход его мыслей.

Вот так я оказался стоящим посреди пяти трупов — по крайней мере четырех, поскольку первый человек, которого Икбал рубанул саблей лежал немного вверх по дефиле, издавая громкие стоны. Я был ошарашен падением и стычкой, но быстро смекнул, что чем быстрее он испустит свой последний вздох, тем лучше. Так что поспешил к нему вместе с пикой, прицелился и вонзил острие ему в горло. Едва я выдернул пику, оглядывая место кровавого побоища, как до меня донеслись крики, стук копыт, и из леса выскочил сержант Хадсон.

Ему хватило одного взгляда — распростертые тела, кровь на земле, и посреди всего этого стоит бравый Флэши, единственный уцелевший. Но он был опытным солдатом: едва убедившись, что со мной все в порядке, сержант обошел все тела, чтобы проверить, не пытается ли кто прикинуться мертвым. Печально присвистнув при виде Икбала, Хадсон спокойно спросил:

— Какие будут приказания, сэр?

Я уже пришел в себя и размышлял, как же быть дальше. У меня не возникало сомнений, что это работа Гюля, но что скажет Шер-Афзул? Возможно, у него возникнет мысль, что происшедшее в любом случае испортит отношения с британцами и почтет за лучшее просто перерезать нам всем глотки. Перспектива была радужная, но не успел я вполне насладиться ей, как в лесу послышались крики, и показалась вся охотничья партия во главе с самим Афзулом.

Не исключено, что страх заставил лучше работать мои мозги — такое частенько случалось. Меня озарило, что лучшим выходом будет задрать нос повыше. Так что не успели они прийти в себя от изумления и перестать сыпать упоминаниями об Аллахе, как я выступил вперед, к сидящему на лошади Афзулу, потрясая у него перед носом окровавленной пикой.

— Гильзайское гостеприимство! — загремел я. — Вы только посмотрите! Мой слуга убит, сам я спасся чудом! И где же честность гильзаев?

Он поглядел на меня как на сумасшедшего, губы его зловеще кривились, и на минуту мне показалось, что с нами все кончено. И тут он закрыл лицо руками и начал стенать о стыде и бесчестии, и о госте, вкушавшем с ним соль. Полагаю, в этот момент он был слегка не в себе, а может, и не слегка. Хан продолжал завывать в том же духе, потом принялся драть себя за бороду, а под конец скатился с седла и начал биться о землю. Свита окружила его, рыдая и вознося молитвы Аллаху. Только юный Ильдерим оглядел место побоища и произнес:

— Отец, это дело рук Гюль-Шаха!

Это слегка привело в чувство старого Афзула, и мысли его приняли новое направление: он стал вопить о том, как вырвет Гюлю глаза и внутренности и как повесит его на крючьях, обрекая на медленную смерть, и высказал еще не мало превосходных идей. Я повернулся к нему спиной и взобрался на подведенного Хадсоном пони. Афзул подскочил ко мне, ухватил за ногу и поклялся, с пеной у рта, что покушение на мою жизнь и честь будет страшно отомщено.

— Моя честь — это мое личное дело, — ответил я ему как подобает настоящему британскому офицеру. — А ваша честь — это ваша забота. Я принимаю ваши извинения.

Хан попричитал еще немного, потом стал умолять меня сказать ему, как он может загладить свою вину. Афзул оказался очень чувствительным к вопросам чести — а заодно, разумеется, и субсидий, — и клялся, что выполнит любое условие, какое я назову — лишь бы заслужить прощение.

— Жизнью клянусь! Клянусь жизнью моего сына! Любые сокровища, Флэшмен-багатур! Дань! Заложники! Я лично отправлюсь к Макнотен-хузуру вымаливать прощение! Я заплачу!

Он продолжал бубнить, пока я не оборвал его, сказав, что у нас долг чести не измеряется деньгами. Но я видел, что мне не стоит слишком напирать на него, поэтому добавил, что вопрос о смерти моего слуги — пустяк, который хан может выбросить из головы.

— Но я виноват перед вами! — стенал Афзул. — О, вы убедитесь, что гильзаи умеют платить долги чести! Во имя Аллаха! Мой сын, мой сын Ильдерим! Я даю его вам в заложники! Отведите его к Макнотен-хузуру в знак верности его отца! Не позвольте мне покрыть позором мои седины, Флэшмен-хузур!

Теперь практика взятия заложников стала обычной в делах с афганцами, и я нахожу, что в ней есть весомые преимущества. Держа при себе Ильдерима, я мог не опасаться этого выжившего из ума старика, если тому вдруг взбредет в голову выкинуть со мной какую-нибудь штуку. А юному Ильдериму, похоже, эта идея даже нравилась: он, наверное, уже предвкушал увлекательную поездку в Кабул, возможность увидеть армию Великой королевы и побывать в ее расположении в качестве моего протеже.

Так что я поймал Шер-Афзула на слове и поклялся, что вопрос чести будет улажен, а Ильдерим останется со мной, пока я не отпущу его. Старый хан при этом расчувствовался, достал свой хайберский нож и заставил Ильдерима поклясться на нем, что он будет моим человеком. Юноша так и сделал, и вокруг началось настоящее ликование, а Шер-Афзул обошел поляну, пиная трупы гильзаев и призывая Аллаха проклясть их род на вечные времена. После этого мы отправились назад в Могалу. Я отклонил настойчивые предложения хана задержаться у него в гостях. У меня есть приказы, заявил я ему, и они велят мне срочно возвращаться в Кабул. К тому же, добавил я, у меня нет права медлить, когда необходимо доставить назад такого важного заложника, как сын хана Могалы.

Шер-Афзул отнесся к этому с полной серьезностью и поклялся, что его сын будет снаряжен как настоящий принц (тут он малость загнул). В качестве эскорта нам дали дюжину конных гильзаев. Затем последовала еще череда клятв, и Шер-Афзул закончил на высокой ноте, заявив, что для гильзаев большая честь служить такому великому воину как Флэшмен-хузур, в одиночку одолевшему четырех врагов (про Икбала благоразумно не вспоминали), и который всегда будет являться для гильзаев образцом храбрости и великодушия. В подтверждение этого он пообещал выслать мне глаза, уши, нос и другие жизненно-важные органы Гюль-Шаха, как только сумеет поймать последнего.

Так мы покинули Могалу, и в итоге утреннего происшествия я получил персональный эскорт из афганцев и заработал репутацию. Двенадцать гильзаев и Ильдерим были лучшей вещью, которую я приобрел в Афганистане, а прозвище «Кровавое Копье», которым меня окрестил Шер-Афзул, мне тоже не мешало.

Между прочим, в результате всех этих событий Шер-Афзул укрепился в своем стремлении сохранять мир с англичанами, так что моя дипломатическая миссия также закончилась успехом. Направляясь в Кабул, я испытывал чувство величайшего удовлетворения собой.

Конечно, я не упускал из виду, что нажил также непримиримого врага в лице Гюль-Шаха. Насколько опасным окажется этот враг, мне предстояло убедиться в свое время.

VII

Переполох, который мог бы вызвать в Кабуле наш рассказ о событиях в Могале в любое другое время, не состоялся по причине прибытия в тот же самый день нового командующего, генерала Эльфинстона, моего начальника и покровителя. По временам это меня даже обижало — я был уверен, что показал себя с лучшей стороны, а в ответ на мое упоминание про стычку с гильзаями и историю с заложником видел только слегка приподнятую бровь и слышал реплику: «Да неужели?».

Впрочем, оглядываясь назад, должен нехотя признать, что Кабул и армия были правы, рассматривая приезд Эльфи как происшествие, имеющее выдающееся значение. Оно открыло новую главу и послужило прелюдией событий, ставших известными всему миру.

С умелой помощью Макнотена Эльфи приближался к вершине своей карьеры, он стоял на пороге самого постыдного и унизительного поражения в британской военной истории.

Без сомнения, Томас Хьюз счел бы необходимым отметить нонсенс, что из этой катастрофы я вышел, приобретя славу, заслуги и повышение — причем все совершенно незаслуженно. Но вы, следуя моему изложению, не найдете в этом ничего удивительного.

Позвольте заявить, что насчет катастроф вы имеете дело со знатоком. Я был при Балаклаве, в Канпуре, при Литтл-Биг-Хорне. Назовите имя любого прирожденного идиота, носившего в девятнадцатом столетии военный мундир — Кардигана, Сэйла, Кастера, Раглана, Лукана — я всех знал лично. Подумайте о любой мыслимой неудаче, имевшей причиной сочетание глупости, трусости и фатального невезения, и я расскажу о ней целую поэму. Но я до сих пор непоколебимо убежден: по части чистой, беспримесной тупости, невероятной некомпетентности, близорукости в сочетании с отсутствием здравого смысла — короче, по части истинного таланта к катастрофам — Эльфи-бей стоит на недостижимой высоте. У прочих названных тоже немало заслуг, но в борьбе за звание самого выдающегося полководца-идиота всех времен и народов Эльфи затмевает их всех.

Только он мог позволить разразиться Первой афганской войне и довести ее до такого сокрушительного поражения. Это было нелегко: к началу войны в его распоряжении находилась прекрасная армия, надежные позиции, несколько превосходных офицеров, в то время как враг был разобщен. Было также несколько возможностей исправить ситуацию. Но Эльфи, как истинный гений, без колебаний отринул прочь эти препятствия, а зачатки беспорядка развил в полный хаос. Даже при удаче нам не удастся повторить такое достижение.

Впрочем, я рассказываю вам это не в качестве введения в историю войны, а лишь для того, чтобы вы могли составить верное представление о моей карьере. Чтобы понять, как изгнанный из Рагби оболтус превратился в героя, вы должны иметь представление о том, как обстояли дела в приснопамятном 1841. История войны и ее предвестий станет фоном картины, а на переднем плане будет блистать умопомрачительная фигура Гарри Флэшмена.

Так вот, Эльфи прибыл в Кабул и был встречен ликующей толпой. Суджа устроил ему торжественный прием в Бала-Хиссаре, армия провела парад в военном городке в двух милях от столицы, леди гарнизона прихорашивались изо всех сил, а Макнотен вздыхал с облегчением, наблюдая, как Уиллоби Коттон укладывает вещи. Все радовались, что наконец-то получили такого выдающегося командира. Только Бернс, как мне показалось в момент первого разговора с ним, не разделял всеобщего энтузиазма.

— Радость, это, конечно, хорошо, — заявил он мне, подкручивая своим коронным жестом ус. — Но вы же понимаете, прибытие Эльфи ничего не меняет. Суджа не станет крепче сидеть на своем троне, а укрепления нашего городка не станут мощнее только из-за того, что Эльфи пролил на них свет своего присутствия. О, я надеюсь, что все будет хорошо, но было бы лучше, если из Калькутты нам прислали человека более решительного и деятельного.

Полагаю, мне следовало бы высказать возражения на такой высокомерный взгляд на моего шефа, но, встретившись с Эльфи-беем чуть позже, я понял, что Бернс, был без сомнения, прав. За несколько недель после моего отбытия из Калькутты — а он тогда уже был не в лучшем состоянии здоровья, — генерал сильно сдал. У него был какой-то рассеянный, отсутствующий взгляд, он старался избегать лишних движений. Пожимая его руку, я почувствовал, что она дрожит, а пальцы напоминают сухие ветки, обтянутые кожей. И все же он был рад меня видеть.

— Вы хорошо зарекомендовали себя среди гильзаев, Флэшмен, — сказал он. — Сэр Александер Бернс говорит, что вы добыли важных заложников: превосходная новость, особенно для нашего друга — господина посла. — И он повернулся к Макнотену. Тот пил чай, держа чашку на манер старой девы.

— Думаю, гильзаи не должны сильно нас заботить, — фыркнул Макнотен. — Они, разумеется, страшные разбойники, но и только. Меня больше интересовали бы заложники от Акбар-Хана.

— Может, отправим мистера Флэшмена раздобыть пару штук? — ответил Эльфи, улыбнувшись мне в знак того, что не стоит принимать всерьез снобизм Макнотена. — У него, похоже, талант на такие вещи. — И он принялся расспрашивать меня о деталях моей миссии. Потом выразил желание познакомиться с молодым Ильдерим-ханом и вообще был со мной очень доброжелателен. Потребовалось некое усилие, чтобы вспомнить, что этот ведущий милую беседу старичок является командующим действующей армией. Даже в эти минуты в нем чувствовалась такая мягкость, неуверенность и такая зависимость от Макнотена, что не возникало ощущения, что перед вами предводитель войск.

— И как вы думаете, что он станет делать, если возникнут проблемы с афганцами? — спросил меня позже Бернс. — Ладно, будем надеяться, что нам не придется это проверять.

За последующие несколько недель, проведенных рядом с Эльфи, я, как и Бернс, стал лелеять эту надежду. Не то чтобы Эльфи был слишком стар или слаб для исполнения роли настоящего лидера — он с самого начала оказался под каблуком у Макнотена, и если Макнотен считал, что опасности нет, то и Эльфи разделял его уверенность. Зато оба они не находили общего языка с Шелтоном — заместителем Эльфи, и этот разлад наверху только осложнял и запутывал ситуацию. Но и этого было мало: положение дел в армии ухудшалось. Военный городок был местом, не слишком подходящим для размещения гарнизона: не было настоящих укреплений, жизненно-важные склады находились за стенами, а кое-кто из важных офицеров — например, Бернс, — квартировал в двух милях от городка, в самом Кабуле. Но если кто-то позволял себе возразить Макнотену — а такие находились, особенно среди деятельных людей типа Броудфута, — на них тут же наклеивали ярлык «паникера» и резко давали понять, что использование военной силы в любом случае не планируется. Слухи о таких разговорах просачивались наружу и разлагающе действовали на солдат. Это опасно всегда, но особенно в стране, где местное население совершенно непредсказуемо.

Само собой разумеется, Эльфи слонялся без дела по лагерю, Макнотен с носом зарылся в свою переписку с Калькуттой и не замечал, что мирная на вид ситуация становится взрывоопасной. То же самое было и в армии, где бытовало презрительное отношение к афганцам, а к кабульской экспедиции с самого начала относились как к увеселительной прогулке. Но некоторые из нас видели дальше остальных.

Через пару недель после прибытия Эльфи Бернс сумел вытребовать меня из штаба, стремясь использовать мое знание пуштунского и интерес к стране.

— Ах, дорогой мой, — сокрушался Эльфи, — сэр Александер повсюду сует свой нос. Он растаскивает моих адъютантов, будто мне их девать некуда. Но надо так много всего сделать, а я далеко уже не тот, что раньше.

Надо сказать, что я покинул его без сожаления: находиться при Эльфи было все равно что выполнять роль сиделки при престарелом дядюшке.

Бернс настаивал, чтобы я как можно чаще выходил в город и осваивался в стране, совершенствуя знание языка и стараясь завести как можно больше знакомств среди влиятельных афганцев. Мне пришлось выполнить целый ряд небольших его поручений, вроде того, что привело меня в Могалу — по сути, они заключались в доставке писем, но служили источником бесценного опыта, — и я объехал множество городков и деревень вокруг Кабула, встречаясь с дуррани, кохистани, барузками и т. д. и «обретая чувство места», как называл это Бернс.

— Военные — это замечательно, — говаривал он. — Но на самом деле те, кто приводит армию в чужой стране к победе или поражению, — это политики. Мы встречаемся с людьми, имеющими вес, узнаем их и держим нос по ветру: мы суть глаза и уши, да еще и языки. Без нас военные слепы, глухи и немы.

Так что вопреки чурбанам типа Шелтона, подтрунивавшего над «сосунками, шныряющими меж холмов и играющими в ниггеров», я слушал Бернса и держал нос по ветру. Частенько я брал с собой Ильдерима, а иногда и его гильзаев, и благодаря им узнал многое о горах и их обитателях: о происходящем, о том, почему с одними племенами легче иметь дело, чем с другими, почему кохистани расположены к нам больше, чем абизаи, о том, какие семьи враждуют друг с другом, об отношении к персам и русским, о том, где можно приобрести лучших лошадей и как выращивают просо — и еще много других вещей, касающихся здешней жизни. Не стану утверждать, что за пару недель сумел сделаться экспертом или «узнал» Афганистан, но я нахватал всего понемногу там и сям и начал понимать, что те, кто судит о стране только по военному городку в Кабуле, знает о ней не больше, чем узнает о чужом доме гость, побывавший только в одной из его комнат.

Любой, способный заглянуть за пределы Кабула, заметил бы очевидные знаки. В горах шло брожение, дикие племена не признавали шаха Суджу своим правителем и ненавидели британские штыки, поддерживающие его на троне в неприступной крепости Бала-Хиссар. Множились слухи, что Акбар-Хан, сын низложенного Дост-Шохаммеда, спустился наконец с Гиндукуша и ищет поддержку среди вождей. Говорили, что горные кланы его буквально боготворят и что он уже готовится обрушиться на Кабул со своими ордами, скинуть Суджу с трона, а феринджей или прогнать обратно в Индию, или перерезать в их кантонах.

Легко было бы вам, будь вы Макнотеном, презрительно отмахиваться от этих слухов, сидя в роскошном кабинете в Кабуле; другое дело карабкаться на Джагдулук или спускаться к Газни и видеть снующих туда-сюда гонцов, собирающиеся советы, слушать вопли вооруженной толпы, подогреваемой дервишами, и смотреть на сигнальные огни, горящие на перевалах. Скрытые ухмылки, заверения в дружбе, вид чванливых гильзаев, увешанных оружием; невозможность изменить что-либо и растущее чувство неуверенности — от всего этого волосы у меня на затылке вставали дыбом.

Сказать по правде, эта работенка мне не нравилась. Разъезжая повсюду со своими гильзаями и Ильдеримом — а они служили моими неусыпными глазами и ушами, поскольку, получая хлеб-соль от Королевы, готовы были служить ей даже против собственного народа, если понадобится, — я встречал радушный прием, но все равно опасность сохранялась. Даже будучи облачен в туземную одежду, я по временам натыкался на злые взгляды и скрытые угрозы, слышал, как высмеивают британцев и прославляют Акбара. В качестве друга гильзаев и в определенном роде знаменитости — Ильдерим не упускал возможности провозглашать меня повсюду «Кровавым копьем» — меня терпели, но терпимость эта могла оборваться в любой момент. Поначалу это жутко угнетало меня, но потом мной овладел некий фатализм: не исключено, что это случилось, поскольку мне пришлось иметь дело с людьми, убежденными, что судьба каждого человека предопределена и начертана на его челе.

Так что в горах собирались грозовые тучи, а в Кабуле тем временем английская армия играла в крикет, а Эльфинстон с Макнотеном обменивались депешами, уверяя друг друга, что кругом все спокойно. Тянулись летние дни, часовые в военном городке обливались потом, Берне, позевывая от скуки, выслушивал мои рапорты, кормил меня роскошными обедами и вел на базар в поисках новых шлюх. И вот однажды Макнотен получает письмо из Калькутты, где ему высказывают сожаления о высоких расходах на содержание армии в Кабуле и предлагают принять меры по их сокращению. К несчастью, именно в это время посол ожидал повышения и перевода в Бомбей; думаю, мысли о скором отъезде сделали его еще более беспечным. Так или иначе, изыскивая пути экономии, Макнотен возрождает идею, так ужасавшую генерала Нотта, и решает сократить субсидии гильзаям.

Я как раз вернулся в Кабул после посещения кандагарского гарнизона, когда услышал, что вождей гильзаев собрали и известили о решении платить им за открытые перевалы не восемь тысяч рупий в год, а пять. При этой вести молодой Ильдерим спал с лица и сказал:

— Быть беде, Флэшмен-хузур. Безопаснее предложить гази поесть мяса свиньи, чем отобрать у гильзаев деньги.

Он, разумеется, оказался нрав — уж ему ли было не знать своих соотечественников? Гильзайские вожди с улыбкой выслушали Макнотена, огласившего свое решение, пожелали ему доброй ночи и тут же уехали из Кабула. А три дня спустя конвой с боеприпасами, следовавший из Пешавара через перевал Хурд-Кабул, был атакован толпой вопящих гильзаев и гази. Они разграбили караван, перебили возниц и скрылись вместе с двумя тоннами пороха и пуль. Макнотен был зол, но не обеспокоен. Предвкушая перевод в Бомбей, он не намеревался тревожить Калькутту известием о маленькой стычке, как называл это происшествие.

— Гильзаям следует задать хорошую порку, чтобы выбить из них эту дурь, — заявил он. И в этот момент его осенила еще одна великолепная идея: в целях сокращения расходов надо отправить в Индию два батальона, а те по пути домой зададут гильзаям трепку. Двух зайцев одним выстрелом. Единственная проблема заключалась в том, что обоим батальонам пришлось с боем буквально пробивать каждый дюйм по пути на Гандамак, а гильзаи обстреливали их из-за скал или обрушивались внезапными кавалерийскими засадами. Это было скверно, но еще хуже было то, что наши войска плохо умели сражаться. Даже под командой генерала Сэйла — великана и красавца по прозвищу «Драчливый Боб», у которого была привычка призывать своих людей пристрелить его, как только те начинали высказывать недовольство, — расчистка перевалов оказалась медленным и чрезвычайно дорогим делом.

У меня была возможность убедиться в этом, когда Бернс направлял меня с посланиями Макнотена Сэйлу, в которых посол заклинал генерала поторопиться.

В первый раз это было просто ужасно. Мне эта поездка представлялась не более, чем увеселительной прогулкой, да она и была таковой до самого последнего отрезка, когда до арьергарда Сэйла — лагеря за Джагдулуком под командованием Джорджа Броудфута, — оставалось около полумили. Все было совершенно спокойно, и я стал уже думать, что в направляемых в Кабул рапортах Сэйл сильно сгущает обстановку, когда из ущелья выскочил отряд конных гази, завывающих как волки и размахивающих клинками.

Я не нашел ничего лучшего, как пришпорить коня, пригнул голову и помчался по дороге так, словно за мной гнались все черти ада — а так и было. В лагерь Броудфута я ворвался полуживой от страха, что полковник, к счастью, принял за усталость. Джорджу была присуща дурная черта понимать опасность как развлечение: он принадлежал к тем лишенным нервов болванам, которые прогуливаются под огнем снайперов, протирая стеклышко монокля, хотя красный мундир и рыжая борода делали его заметной мишенью.

Ему казалось, что все должны относиться к риску так же, так что он в ту же ночь отослал меня обратно в Кабул с запиской, в которой без обиняков информировал Бернса о невозможности удержания перевалов открытыми с помощью силы: без переговоров с гильзаями не обойтись. Не теряя ни минуты, я доставил послание Бернсу, поскольку, хотя путь до Кабула оказался свободен, для меня было очевидно, что гильзаи что-то затевают: со всех почтовых станций шли сообщения о скоплениях больших масс туземцев в горах над проходами.

Когда я докладывал Бернсу о своих наблюдениях, тот бросал на меня странные взгляды: ему казалось, что я испуган и склонен преувеличивать.

Как бы то ни было, он не возразил Макнотену, когда тот обозвал Броудфута ослом, а Сэйла бездарностью и выразил мнение, что обоим следует пошевеливаться, если они до наступления зимы хотят успеть очистить дорогу на Джелалабад — а это около двух третьих пути между Кабулом и Пешаваром.

Так что бригада Сэйла продолжила сражаться, а Бернс (которого занимала сейчас только идея получить место Макнотена после его отъезда в Бомбей) писал, что страна «в целом совершенно спокойна». Что ж, ему предстояло заплатить за свою глупость.

Через неделю или две (была уже середина октября) — он снова отправил меня с письмом к Сэйлу. С очисткой проходов дела шли медленно, гильзаи сопротивлялись изо всех сил и наносили большие потери нашим войскам, поползли слухи о готовом вырваться наружу недовольстве в самом Кабуле. Бернсу хватило ума хотя бы немного обеспокоиться этим, в то время как Макнотен был по-прежнему совершенно слеп, а Эльфи-бей только переводил глаза с одного на другого, кивая в знак согласия с любым сказанным словом. Но даже Бернс недооценивал истинные размеры опасности: в письме он лишь выражал сетования, что Сэйлу до сих пор не удается усмирить гильзаев.

На этот раз я отправился в сопровождении надежного эскорта из моих гильзаев под командованием Ильдерима. В теории они дали клятву защищать меня даже от своих собратьев, но на практике тщательно старались избегать любых столкновений с ними. Впрочем, я не горел желанием устраивать им проверку. По мере продвижения по проходам на восток становилось все более очевидным, что ситуация складывается гораздо хуже, чем кто-либо в Кабуле мог себе представить, и я пришел к выводу, что у меня нет шансов пробраться к Сэйлу. Вся страна за Джагдулуком оказалась охваченной восстанием, горы кишели враждебными афганцами, собиравшимися то ли для расправы с войсками Сэйла, то ли для чего-то большего: среди селян ходили слухи о скором начале джихада, священной войны, в ходе которой феринджи будут изгнаны из страны. Сэйл оказался совершенно отрезан — не было надежды на помощь ни из Джелалабада, ни даже из Кабула. О, Кабулу предстояло вскоре заняться своими собственными проблемами.

Я слушал эти разговоры, сидя у бивуачного огня на дороге в Суркаб, а Ильдерим, покачав головой, сказал:

— Для тебя небезопасно будет продолжать путь, Флэшмен-хузур. Тебе надо возвращаться в Кабул. Дай мне письмо для Сэйла: хотя я и ем соль Королевы, мои соотечественники позволят мне пройти.

Это было настолько здравое предложение, что я без споров отдал ему письмо и той же ночью отправился в Кабул в сопровождении остальных четырех гильзаев-заложников. В тот миг мне хотелось оказаться как можно дальше от собирающихся афганских племен, но если бы я мог представить себе, что ждет меня в Кабуле, то почел бы за счастье пробиваться дальше к Сэйлу.

Проскакав весь день, мы прибыли в Кабул к наступлению ночи, и никогда прежде мне не доводилось видеть город таким спокойным. Над опустевшими улицами высилась мрачная громада Бала-Хиссара, те немногие люди, что не спрятались по домам, собирались в маленькие группы у дверей или по углам улиц; над всем городом сгустилась какая-то зловещая атмосфера. За все время мы не встретили ни единого британского солдата, и я был рад, добравшись до Резиденции — обиталища Бернса, расположенного в самом центре города, и услышав, как задвинулся за мной засов ее ворот. Вооруженные люди из личной охраны Бернса собрались во дворе, еще часть расположилась на стенах Резиденции. Свет факелов отражался в пряжках ремней и лезвиях штыков, создавалось впечатление, что здесь готовятся к осаде.

Однако сам Бернс был спокоен как карась, читая в своем кабинете, пока не увидел меня. Заметив мою явную поспешность и непорядок в одежде — я был в афганском костюме и здорово пропылился за целый день в седле, — он вскочил.

— Какого черта вы здесь делаете? — говорит он.

Я пояснил, добавив, что, возможно, вся афганская армия придет подтвердить мой рассказ.

— Мое письмо к Сэйлу, — рявкнул Бернс. — Где оно? Вы его не доставили?

Я рассказал про Ильдерима, и в ту же секунду столь лелеемая им маска непоколебимого спокойствия слетела с лица этого щеголеватого денди.

— Боже правый! — говорит он. — Вы отдали его гильзаю?

— Дружественному гильзаю, — говорю я. — Заложнику, позвольте напомнить.

— Да вы с ума сошли? — вопит Бернс, дрыгая своими усиками. — Разве вы не знаете, что афганцу доверять нельзя, заложник он или нет?

— Ильдерим — сын хана, и — на свой манер — джентльмен, — отвечаю я. — Как бы то ни было, лучше это, чем ничего. Мне было не прорваться туда.

— Это почему же? Вы говорите на пушту, одеты в местное платье… и даже, Бог мой, вы достаточно грязны, чтобы пройти. Передать письмо Сэйлу в собственные руки и принести ответ — это ваш долг. Господи! Флэшмен, хорошенькое дело, когда английский офицер не оправдывает доверия…

— Но погодите, Секундар, — начал было я, но он вскинулся, словно бойцовский петух, и оборвал меня.

— Сэр, Александер, если позволите, — говорит он ледяным тоном. Можно подумать, что мне не приходилось видеть его со спущенными штанами в погоне за очередной афганской девицей.

Он посмотрел на меня и сделал пару шагов вокруг стола.

— Кажется, я понимаю, — продолжает Бернс. — Я подумаю о вашем поведении позже, Флэшмен: можно ли на вас положиться или… Впрочем, это решать военному трибуналу…

— Трибуналу?! Дьявол! За что?

— За осознанное уклонение от исполнения приказа, — заявляет он. — Могут быть и другие обвинения. В любом случае, считайте, что вы под арестом и не можете покинуть этот дом. Мы все не можем его покинуть — афганцы никому не позволяют перемещаться между городом и военным лагерем.

— Боже правый, разве я не говорил? Восток страны восстал, парень, а теперь и Кабул…

— В Кабуле нет никакого восстания, — заявляет Бернс. — Всего лишь мелкие беспорядки, с которыми, полагаю, мы разберемся завтра утром.

Так он и стоял, маленький самодовольный осел, в своем отутюженном льняном сюртуке и цветочком в петлице, разглагольствуя, словно школьный учитель, обещающий задать выволочку разбаловавшимся ученикам.

— Возможно, вам интересно будет узнать — вам, готовому поджать хвост из-за каких-то слухов, что в течение этого вечера я дважды получал прямые угрозы расправиться со мной. Они пообещали, что я не доживу до утра. Ну-ну, это мы еще посмотрим.

— Ага, посмотрим, — говорю я. — А что до ваших упреков по поводу поджимания хвоста, тоже посмотрим. Не исключено, что Акбар-Хан сам придет и покажет.

Бернс холодно улыбнулся мне.

— Он в Кабуле. Я даже получил от него письмо. И уверен, что он не желает нам зла. Есть, конечно, некоторое число отщепенцев, и им нужно преподать хороший урок. В этом можете на меня положиться.

Бессмысленно было пытаться вывести его из этого состояния самоуспокоенности, но меня волновала угроза угодить под трибунал. Вам может показаться, что любой разумный человек понял бы мои мотивы, но он попросту отмахнулся когда я попытался протестовать. Разговор закончился тем, что мне было приказано не покидать свою комнату. Туда я и удалился, вне себя от злости на этого самодовольного идиота, и от всего сердца надеясь, что его самоуверенность сыграет с ним злую шутку. Всегда такой умный, всегда уверенный — таков был Бернс. Я готов был отдать свой пенсион, чтобы увидеть его посрамленным. Но мне предстояло увидеть это задаром.

Все произошло неожиданно. Подходило время завтрака, я тер глаза, красные после бессонной ночи, ночи, тянувшейся так долго. Над Кабулом стояла тишина. Светало, горланили петухи. Тут я вдруг услышал далекий шум, постепенно нарастающий, и поспешил к окну. Город был спокоен, над домами витала легкая дымка, на стенах Резиденции застыли часовые, а издали, приближаясь, доносился шум, который безошибочно можно было определить, как топот ног и усиливающийся говор толпы. Во дворе кто-то прокричал приказ, люди побежали по лестницам. Послышался голос Бернса, звавшего своего младшего брата Чарли, жившего вместе с ним в Резиденции. Я снял с вбитого в стену колышка свой туземный костюм и побежал вниз, на ходу обматывая голову тюрбаном. Во дворе уже слышалась мушкетная пальба и дикий рев из-за стен. На ворота обрушился град ударов, а со стены я разглядел авангард наступающей орды, потоком льющейся из-за близлежащих домов. Бородатые лица, сверкающие клинки. Они подступили к стенам и откатились назад, выкрикивая ругательства и проклятия, а охрана отталкивала их прикладами. На секунду мне показалось, что толпа снова ринется вперед и неудержимым потоком хлынет через стены, но она отпрянула, содрогнувшись и вопя, потрясая кулаками и оружием, а охранники, оцепившие стены, с волнением оглядывались назад, ожидая распоряжений, и не спускали больших пальцев с курков мушкетов.

Бернс стремительно вышел из парадной двери и остановился на пороге, у всех на виду. Он был холоден и спокоен, как сквайр, вышедший из дому глотнуть утреннего воздуха, но толпа при виде его всколыхнулась и разразилась криками удвоенной силы. Слушая угрозы и оскорбления, Бернс огляделся вокруг, улыбаясь и качая головой.

— Не открывать огня, хавилдар, — бросил он командиру охраны. — Это все скоро успокоится.

— Смерть Секундару! — ревела толпа. — Смерть свинье-Феринджи!

Джим Броудфут, младший брат Джорджа, и юный Чарли Бернс, стоявшие рядом с Секундаром, побледнели от страха, но сам Бернс ни на секунду не потерял присутствия духа. Он резко вскинул руку, и толпа за стеной стихла. Бернс улыбнулся и поправил усики тем особенным, только ему свойственным жестом, а потом обратился к бунтовщикам на пушту. Его голос звучал негромко, похоже едва до них долетал, но афганцы некоторое время продолжали выслушивать спокойные увещевания, в которых он советовал им вернуться домой, прекратить эти глупости, и напоминал, что всегда был им другом и никогда не замышлял вреда.

Это могло иметь успех, поскольку язык у парня был хорошо подвешен, но излишняя болтливость завела его слишком далеко: его тон сделался покровительственным, и вот толпа сначала зароптала, а потом опять раздался рокот, еще более дикий, чем раньше. Вдруг один афганец бросился вперед и взобрался на стену, столкнув вниз часового. Другой солдат пырнул афганца штыком, из толпы раздался выстрел джезайля, и вся масса с диким ревом ринулась вперед, карабкаясь на стену.

Хавилдар отдал приказ, прозвучал нестройный залп, и двор Резиденции оказался полон сражающимися людьми. Озверевшие афганцы махали ножами, заставляя охрану, отбивавшуюся с помощью штыков, податься назад под натиском. Шансов не было. Я видел, как Броудфут сгреб Бернса в охапку и внес в дом, мгновением позже я тоже оказался внутри, захлопнув боковую дверь прямо перед носом у дико орущего гази, за которым по пятам мчались с десяток его товарищей. Дверь, слава Богу, оказалась прочной, как и другие в Резиденции, в противном случае нас порубили бы в капусту за пять минут. Едва я задвинул засов, снаружи на дверь посыпались мощные удары, и, мчась по коридору, я слышал, как все двери и ставни трещат под напором множества рук и эфесов: ощущение было такое, будто ты оказался в коробке, через крышку которой внутрь ломятся кровожадные демоны. Вдруг этот гомон перекрыл грохот залпа, донесшийся со двора, затем еще одного, и тут же послышался голос хавилдара, поторапливающего остатки охраны укрыться в здании. Какая, к черту, разница, подумал я: нас загнали в угол, и когда они доберутся до наших глоток — только вопрос времени.

Бернс и другие собрались в гостиной. Секундар как обычно демонстрировал спокойствие, стараясь делать хорошую мину при плохой игре.

— О, если б стук мог пробудить Дункана![49] — процитировал он, чуть наклонив голову, как будто прислушиваясь к звукам. — Сколько человек из охраны вошли внутрь, Джим?

Броудфут сказал, что около дюжины.

— Отлично, — ответил Бернс. — Это, значит, двенадцать, да слуги, да нас трое. А, здесь и Флэшмен! Привет! Хорошо ли спалось этим утром, Флэши? Приношу извинения за столь невежливую побудку. Итого, около двадцати пяти. Так! Два десятка бойцов, как ни крути.

— Не так уж много, — говорит Броудфут, проверяя свои пистолеты. — Ниггеры не долго будут оставаться снаружи — мы не сможем перекрыть все окна и двери, Секундар.

Мушкетная пуля пробила ставень и отколола от противоположной стены кусок штукатурки. Все пригнулись, за исключением Бернса.

— Чепуха! — говорит он. — Отсюда, снизу, мы им ничего не сделаем, смею вас уверить. Не стоит и пытаться. Джим, бери всех и веди наверх. Откройте по ним огонь с балконов. Это заставит этих сумасшедших отойти от стен дома. Сдается, у них мало ружей, так что вы сможете видеть все как на ладони без особого риска схлопотать пулю. Наверх, Ребята, да поживей!

Броудфут затопал наверх, и мгновение спустя джаваны в красных мундирах уже побежали по лестницам, а Бернс, пристегивая ремень с саблей и засовывая за него пистолет, кричал «шабаш!», чтобы приободрить других. Этого чертова осла буквально забавляло происходящее. Похлопав меня по плечу, он поинтересовался, не предпочел бы я сейчас скакать во весь опор к Сэйлу, но не словом не обмолвился о том, что мои предупреждения были верными. Я напомнил ему про них, и сказал, что если бы он тогда послушал меня, мы бы не ждали сейчас, когда нам перережут глотки, но Бернс только засмеялся, поправляя петличку.

— Не паникуй, Флэши, — говорит он. — Я могу удержать этот дом даже с парой калек. — Наверху раздался разрозненный залп. — Слышите? Джим уже обрушился на них. Вперед, Чарли, а то пропустим забаву!

И он вместе с братом поспешил наверх, оставив меня в одиночестве в гостиной.

— А что с этим проклятым военным трибуналом? — крикнул я ему вдогонку, но меня уже никто не слышал.

Надо признать, поначалу его план сработал. Стреляя через окна и балконы, люди Броудфута отбросили мерзавцев от стен, и, когда я поднялся на верхний этаж, во дворе уже валялось десятка два мертвых тел фанатиков. В ответ прозвучало несколько выстрелов, и один из джаванов был ранен в бедро, но большая часть толпы отступила на улицу, довольствуясь тем, что выкрикивала оскорбления из-за стены.

— Великолепно! Бахут ачха! — крикнул Бернс, прикуривая чируту и выглядывая в окно. — Видишь, Чарли, они отошли, а в военном городке Эльфи-бей сейчас гадает, что тут за шум, и скоро отправит кого-нибудь на разведку.

— Значит, он не пришлет войска? — спрашивает маленький Чарли.

— Конечно, пришлет. Я на его месте выслал бы батальон, но поскольку это Эльфи, он вышлет целую бригаду, ведь так, Джим?

Броудфут высунулся из окна, прицелился, спустил курок пистолета и выругался.

— Если он вообще кого-нибудь пришлет, — пробормотал он.

— Не стоит волноваться, — говорит Бернс. — А, Флэши, чируту не желаете? Можете потренировать руку, стреляя по этим парням за стеной. Говорю вам, не пройдет и двух часов, как Эльфи придет в движение, а через три нас вытащат отсюда. Отличный выстрел, Джим! Прекрасный стиль!

Бернс, конечно, заблуждался. Эльфи не прислал войск. Более того, насколько я мог понять, он вообще ничего не сделал. Если бы в этот первый час прибыл хотя бы взвод, толпа стушевалась бы, но этого не случилось, и к ней стал возвращаться кураж, люди опять полезли на стены или просачивались задом, где конюшня предоставляла им укрытие от огня. Мы поддерживали плотный огонь из окон. Я лично подстрелил троих, включая одного невероятно толстого человека, на что Бернс заметил: «Выбирай лучше тех, что потоньше, Флэши — тот малый все равно не протиснулся бы в дверь». Но минули два часа, и шуточки стали у него сыпаться гораздо реже. Потом Бернс попробовал еще раз обратиться к афганцам с балкона, но те загнали его внутрь парой выстрелов и градом камней.

Тем временем гази запалили конюшню, и дым начал проникать в дом. Бернс выругался, и все мы с надеждой устремляли взоры поверх городских крыш в направлении военного городка, но никаких признаков, что помощь идет, не было, и я снова почувствовал, как страх комком подступает к горлу. Толпа ревела еще громче, некоторые из джаванов выглядели испуганными, даже Бернс нахмурился.

— Проклятый Эльфи-бей, — проворчал он. — Он, видно, решил впасть в спячку. Сдается, что эти скоты раздобыли-таки ружья. Послушайте-ка.

Он оказался прав: снаружи по зданию теперь стреляли не реже, чем изнутри. Пули щелкали по стенам и крошили в щепки ставни. Вот еще один джаван закричал и отшатнулся назад, зажимая простреленное плечо, кровь из которого заливала ему рубашку.

— Хм… — говорит Бернс, — становится жарковато. Толкотня, как у на ярмарке в Монтрозе, а, Чарли?

На губах у Чарли образовалось подобие улыбки: он был до смерти напуган, но старался не показывать этого.

— Сколько у тебя осталось патронов, Флэши? — спрашивает Бернс. У меня их было шесть, у Чарли — ни одного, а десять джаванов насчитали у себя сорок.

— А как у тебя, Джим? — крикнул Бернс Броудфуту, занимавшему позицию у дальнего окна. Броудфут бросил что-то в ответ, но в этом шуме я ничего не расслышал. Потом Броудфут вдруг замер и повернулся к нам, глядя себе на грудь. Там я увидел красное пятно, которое вдруг стало быстро расплываться. Броудфут отшатнулся назад, и головой вниз вывалился из окна. Послышался глухой стук, когда его тело упало на землю, и жуткий крик толпы. Огонь, казалось, удвоился, а сзади, откуда просачивался дым горящей конюшни, раздавались мерные удары тарана по двери черного входа.

Бернс выпалил через окно и спрятался. Он присел рядом со мной на корточки, ухватил пистолет за ствол, что-то насвистывая сквозь зубы. Потом сказал:

— Чарли, Флэши, думаю, нам пора уходить.

— И куда же мы пойдем, черт побери? — спрашиваю я.

— Прочь отсюда, — отвечает он. — Чарли, сгоняй в мою комнату — там в шкафу есть туземная одежда. Неси ее сюда, да поживее. — Когда Чарли ушел, он повернулся ко мне.

— Шансы невелики, но это все, что нам остается. Попробуем ускользнуть через заднюю дверь — дым, как видишь, достаточно густой, и в суматохе мы можем ускользнуть. А, Чарли, хороший мальчик. Теперь пришли ко мне хавилдара.[50]

Облачаясь вместе с Чарли в накидки и тюрбаны, Бернс между делом переговорил с хавилдаром. Тот согласился, что толпа, скорее всего, не тронет его людей, поскольку они не феринджи, а займется грабежом дома.

— Но вас, сахиб, бунтари точно убьют, — сказал он. — Уходите, пока можно, и да поможет вам Бог.

— И да не оставит он тебя и твоих людей, — ответил Бернс, пожимая ему руку. — Шабаш и салам, хавилдар. Флэш, ты готов? Вперед, Чарли.

Имея Бернса впереди и меня замыкающим, мы спустились по лестнице, пересекли холл и попали через коридор на кухню. Из-за двери черного входа, справа от нас, слышался треск ломаемого дерева. Я на мгновение прильнул к замочной скважине и увидел, что сад буквально кишит гази.

— Как раз вовремя, — заявил Бернс, когда мы подошли к кухонной двери. Я знал, что она ведет в маленький неогороженный дворик, где хранились помойные ведра. Если нам повезет туда попасть, никто и не увидит, как мы выходим из дома, у нас появится хороший шанс ускользнуть.

Бернс неторопливо отодвинул засов, и дверь со скрипом отворилась.

— Ни пуха нам, — сказал он. — Вперед, джулди!

Мы скользнули за ним следом. Дворик был пуст. Его образовывали две стены по обе стороны от двери, в открытом пространстве с третьей стороны никого не наблюдалось, а дым теперь валил густыми клубами, опускаясь вниз. Справа и слева от нас слышался грозный рев толпы.

— Прикрой-ка ее, Флэши! — бросил Бернс, и я закрыл за нами дверь. — А теперь молотите по этой чертовой деревяшке что есть силы! — И сам прыгнул вперед, колотя по двери кулаками. — Открывайте, неверные свиньи! — заорал он. — Ваш час пробил, собаки-феринджи! Сюда, братья! Смерть ублюдку Секундару!

Поняв его замысел, мы присоединились к нему, и тут же на конце дворика появилась кучка гази, решивших посмотреть, что происходит. Разумеется, все, что они увидели — это троих правоверных, ломящихся в дверь, и присоединились к ним. Через минуту мы отошли в сторону, Бернс, смачно ругаясь, направился к выходу из дворика, как бы желая поискать другой вход.

В саду и рядом с горящей конюшней было полным-полно афганцев. Большинство из них, как мне показалось, находились в состоянии исступления, бегая и крича без всякого повода, размахивали ножами и копьями. Тут с ужасающим грохотом рухнула дверь черного входа, и все устремились к ней. Мы трое направились к воротам конюшни, расположенным позади горящего здания. Это было нелегкое дело: пробираться через толпу врагов, и я боялся, что малыш Чарли, непривычный к местной одежде и далеко не такой загорелый, как я и Берне, сделает что-то не так. Но он поглубже надвинул капюшон на лицо, и мы безопасно достигли ворот, перед которыми собралась кучка висельников, с криками и смехом наблюдающих за Резиденцией. Они, видимо, ждали, когда же тела ненавистных феринджи полетят из верхних окон.

— Да осквернят псы могилу этой свиньи Бернса! — заорал Секундар, плюнув в направлении Резиденции, а зеваки приветствовали его громким криком. — Чем дальше, тем лучше, — обратился он ко мне. — Теперь мчимся в военный городок и перемолвимся словечком с Эльфи?

— Готов, Чарли? Тогда вперед, и постарайся держаться как обычный бадмаш. Бери пример с Флэши: ты видел когда-нибудь такого зверского башибузука?

С Бернсом во главе мы смело вышли на улицу. Секундар прокладывал себе путь, отталкивая всех, словно юсуфзайский бык; я хотел попросить его поумерить пыл и не привлекать такого внимания, поскольку его лицо было известно многим в Кабуле. Но афганцы расступались перед ним, только один или двое выкрикнули проклятия, и мы неузнанными достигли конца улицы. Теперь самое время перейти на рысь, подумал я. Толпа все еще была довольно густой, но уже не такой шумной, и каждый шаг приближал нас к цели: на худой конец, мы могли броситься бежать по направлению к лагерю.

И тут Бернс, этот самовлюбленный дурак, все испортил.

Мы уже достигли конца улицы, и тут надо же ему было остановиться, чтобы выкрикнуть еще одно проклятие против феринджи. И все из чистого хвастовства: я уже представлял, как он выступает перед женами гарнизонных офицеров, рассказывая, как одурачил афганцев, выкрикивая угрозы в свой же адрес. Да только перестарался: обозвав себя пра-пра-правнуком семидесяти дворняжек, он вполголоса сказал что-то Чарли и рассмеялся над собственной остротой.

Беда в том, что афганцы смеются совсем не так, как англичане. Они хихикают, а Бернс загоготал. Я заметил, как кто-то посмотрел на нас, и, схватив одной рукой Бернса, другой — Чарли, попытался увести их прочь, когда меня оттолкнули в сторону, и здоровенный фанатик вцепился Бернсу в плечо и развернул его лицом к себе.

— Джао, хубши! — огрызнулся Бернс и сбросил его руку.

Но парень продолжал пялиться и вдруг как завизжит:

— Машалла! Братья, это же Секундар Бернс!

На мгновение наступила тишина, сменившаяся затем громовым криком. Великан-гази выхватил хайберский нож, Бернс задержал его руку, не давая нанести удар, но тут на нас бросились еще человек десять. Один прыгнул на меня, но я с такой силой двинул ему кулаком, что сам потерял равновесие. Вскочив, я потянулся за саблей. Бернс тем временем оттолкнул раненого гази и закричал:

— Беги, Чарли, беги!

Рядом начинался переулок, Чарли стоял к нему ближе других и мог спрятаться, но заколебался, и продолжал стоять, побелев, как мел. Бернс одним прыжком оказался между ним и подступающими афганцами. Секундар выхватил свой хайберский нож, отбил удар ближайшего гази и снова крикнул:

— Удирай, Чарли! Быстрее!

Видя, что Чарли, словно окаменев, не трогается с места, Бернс стал буквально умолять его:

— Ну беги же, малыш! Пожалуйста!

Это были последние его слова. Хайберский нож обрушился на его плечо, и он упал навзничь, обливаясь кровью, потом толпа склонилась над ним, рубя и пиная. Наверное, он еще не успел коснуться земли, как получил полдюжины смертельных ран. Чарли издал крик ужаса и бросился к брату. Ему не удалось пробежать и трех шагов, как его изрубили на части.

Это длилось считанные секунды, поэтому я мог все видеть. Потом у меня самого оказалась куча хлопот. Перепрыгнув через человека, которого ударил, я ринулся к переулку, но какой-то гази опередил меня, закричал и замахнулся на меня саблей. Я выхватил свой клинок и отбил его удар, но путь был отрезан, а толпа уже дышала мне в затылок. Я повернулся, дико размахивая саблей, и они на мгновение подались назад. Я успел прижаться спиной к стене дома, и тут они опять двинулись на меня. Клинки засверкали у меня перед глазами. Я сделал выпад в направлении оскаленных лиц и услышал в ответ крики и проклятия. Тут что-то со страшной силой ударило меня в живот, и я рухнул под натиском кучи тел. Чья-то нога наступила мне на бедро. «Боже милосердный, — подумал я, — вот и смерть». В этот миг в памяти моей почему-то всплыло, как меня зажали так же вот во время матча по регби в школе. Почувствовав удар по голове, я уже ожидал болезненного укуса стали. Далее — ничего не помню.[51]

VIII

Очнувшись, я обнаружил, что лежу на деревянном полу, уткнувшись лицом в доски. Голова у меня буквально раскалывалась, а при попытке приподнять ее оказалось, что лицо мое приклеено к древесине засохшей кровью, и, отлепившись, я вскрикнул от боли.

Первое, что увидел, — это башмаки из прекрасной желтой кожи, стоящие ярдах в двух от меня, над ними показались шаровары, потом черная накидка, зеленый кушак с продетыми за него большими пальцами рук, а еще выше — ухмыляющееся смуглое лицо со светло-серыми глазами под островерхим шлемом. Я вспомнил это лицо, знакомое мне по визиту в Могалу и даже в таком тяжелом состоянии сообразил, что дело совсем плохо. Лицо принадлежало моему старому врагу, Гюль-Шаху.

Он медленно подошел ко мне и пнул под ребра. Я попытался заговорить, и первые слова, которые исторг мой хриплый голос, были:

— Я жив.

— Это ненадолго, — заверил меня Гюль-Шах. Он присел рядом со мной на корточки, скалясь в волчьей ухмылке. — Скажи-ка, Флэшмен, каково это, умирать?

— Что ты имеешь в виду? — прохрипел я.

Он щелкнул пальцами.

— Там, на улице, ты лежал ниц, над тобой взметнулись ножи, и только мое скромное вмешательство спасло тебя от участи Секундара Бернса. Его, кстати говоря, порезали на куски. На восемьдесят пять кусков, если быть точным, — как видишь, они их даже сосчитали. Однако, Флэшмен, ты-то ведь теперь знаешь, что чувствует человек, который вот-вот умрет. Расскажи — мне интересно.

Я подозревал, что такие вопросы не сулят ничего доброго: от злого взгляда этой скотины по коже у меня забегали мурашки. Но мне показалось, что лучше ответить.

— Это было ужасно, — говорю я.

Он рассмеялся, запрокинув назад голову и раскачиваясь на пятках, а другие засмеялись вместе с ним. Я заметил, что кроме нас в комнате еще с полудюжины человек — по большей части гази. Они сгрудились, чтобы посмотреть на меня, и взгляды их были даже злобнее, чем у Гюль-Шаха.

Вдоволь насмеявшись, он наклонился ко мне.

— Это будет еще ужаснее, — заявил он и плюнул мне в лицо. От него страшно несло чесноком.

Я попытался предпринять что-нибудь и спросил, почему он спас меня. Гюль выпрямился и пнул меня еще раз.

— Да, почему? — передразнил он меня.

Я не мог понять, что у него на уме, да и не хотел. Но склонен был истолковать совершенное им в свою пользу.

— Я очень благодарен вам, сэр, — говорю я, — за ваше своевременное вмешательство. Вы будете вознаграждены — вы все…

— Еще как будем, — говорит Гюль-Шах. — Поднимите его.

Меня подняли на ноги, скрутив руки за спиной. Я продолжал твердить, что если они доставят меня в военный городок, их услуги будут щедро оплачены, а они просто умирали со смеху.

— Плату с британцев мы берем только кровью, — говорит Гюль. — И прежде всего с тебя.

— За что, черт побери? — вскричал я.

— Как ты думаешь, почему я не позволил гази растерзать тебя? — спрашивает он. — Может быть, желая спасти твою бесценную шкуру? Преподнести тебя в качестве предложения о мире твоим людям? — Его лицо вплотную приблизилось к моему. — А ты не забыл танцовщицу по имени Нариман, ублюдок? Конечно, еще одна приглянувшаяся тебе шлюха, которой ты попользовался и забыл. Ты такой же, как и все вы — свиньи-феринджи. Вы думаете, что вправе забирать наших женщин, нашу страну, нашу честь и топтать их ногами. Мы ведь не в счет, верно? А когда все сделано: наши женщины обесчещены, а сокровища украдены, вы смеетесь и пожимаете плечами, дети блудливой суки! — Последние слова он прокричал мне в лицо, на губах у него выступила пена.

— Я не хотел причинить ей вреда, — начал было я, но он ударил меня по щеке. Гюль-Шах буквально задыхался от гнева. Усилием воли он попытался взять себя в руки.

— Ее нет здесь, — произнес он наконец — иначе я отдал бы тебя ей, и тогда ты узнал бы, что такое ад еще до смерти. Ну ладно, у нас найдется что предложить тебе на замену.

— Послушай, — начал я. — Я прошу прощения за все, что сделал. Клянусь, я понятия не имел, что тебе так важна эта девчонка. Готов принести извинения, любые, какие только захочешь. Я богатый человек, на самом деле богатый.

Я продолжал увещевать его обещанием заплатить любой выкуп и компенсацию за девушку, и на минуту он замолчал.

— Продолжай, — сказал он мне, когда я чуть замялся. — Так приятно слушать.

И я продолжил, но жестокий смех дал мне понять, что надо мной просто издеваются, и я смолк.

— Итак, приступим, — говорит Гюль. — Поверь мне, Флэшмен, я хотел бы сто раз убить тебя, но время дорого. Есть еще и другие глотки кроме твоей, а мы люди нетерпеливые. Но мы постараемся сделать твой уход запоминающимся, и ты снова расскажешь мне, что чувствует умирающий человек. Унесите его.

Они вынесли меня из комнаты и поволокли по проходу, а я звал на помощь и хаял Гюль-Шаха всеми обидными словами, какие мог припомнить.

Не обращая на меня внимания, тот поспешил вперед и открыл дверь. Меня перекинули через порог, и я оказался в низкой, сводчатой комнате ярдов в двадцать длиной. Я ожидал увидеть дыбу, тиски или прочие ужасы, но в комнате ничего не было. Единственной особенностью было то, что примерно посередине ее пересекал ров, футов десять шириной и шесть футов глубиной. Ров был сухим, и там, где он подходил к стенам, отверстия были заложены камнем. Очевидно, это было сделано недавно, но я не мог понять зачем.

Гюль-Шах повернулся ко мне.

— Ты сильный человек, Флэшмен?

— Будь ты проклят! — рявкнул я. — Ты еще заплатишь за все, грязный ниггер!

— Ты сильный человек? — повторил он. — Отвечай, или я отрежу тебе язык.

Один из подонков схватил меня за челюсть своей волосатой лапой и поднес нож к моему рту. Аргумент оказался достаточно убедительным.

— Достаточно сильный, будь ты проклят!

— Сомневаюсь, — ухмыльнулся Гюль-Шах. — Мы тут недавно казнили двоих, и ни один не был слабаком. Ну, посмотрим. Приведите Мансура, — бросил он одному из своей шайки. — А я пока объясню новенькому что к чему, — продолжил этот подлец, злорадно глядя на меня. — Отчасти на эту мысль нас навела необычная форма этой комнаты с большой канавой посередине, отчасти же — глупая играя, которую любят британские солдаты. Ты, без сомнения, тоже играл в нее, отчего и тебе, и нам станет еще интереснее. А вот и Мансур.

При этих словах в комнате появилась гротескная фигура. В первый момент я не поверил даже, что она принадлежит человеку, поскольку ростом тот был не более четырех футов. Но выглядел он ужасно. В буквальном смысле столько же в ширину, сколько в высоту, с могучими мускулистыми руками и грудью, мощной, как у гориллы. Его несоразмерный торс покоился на массивных ногах. Шея, насколько я мог видеть, отсутствовала вовсе, а желтое лицо было плоским, как тарелка: приплюснутый нос, намек на рот и два больших черных глаза. Тело его оказалось покрыто темными волосами, но голова была лысой как яйцо. Одеждой ему служила только набедренная повязка, и когда он подошел к Гюль-Шаху, свет факела в этой лишенной окон комнате придал коротышке сходство с каким-нибудь вылезшим из древней подземной пещеры Нибелунгом.

— Хорош красавчик, не так ли? — заявил Гюль-Шах, глядя на мерзкого карлика. — Твоя душа, Флэшмен, должно быть, столь же прекрасна. В этом мы скоро убедимся, потому что это и есть твой палач.

Он отдал приказ, и рот коротышки скривился, что, как я догадался, означало улыбку. Потом уродец вдруг нырнул в ров, ловким прыжком зацепился за противоположный край и кувырком вспрыгнул наверх, словно акробат. Проделав это, он повернулся к нам и встал, раскинув руки, напоминая этакого гиганта в миниатюре.

Державшие меня люди опустили мои руки и обвязали за кисти прочной веревкой. Потом один из них перебросил другой конец веревки через канаву, на сторону карлика. Коротышка издал зловещий булькающий звук и охотно сам подставил руки, чтобы их обвязали веревкой, как мои. Так мы и стояли по разные стороны рва, связанные одной веревкой, середина которой опускалась в разделяющую нас канаву.

Больше не было произнесено ни слова объяснения, и в этой дьявольской неизвестности нервы мои не выдержали. Я бросился бежать, но они, хохоча, отбросили меня назад, а карлик Мансур на своей стороне подпрыгивал и щелкал пальцами от радости при виде моего ужаса.

— Пустите меня, ублюдки! — закричал я, а Гюль-Шах улыбнулся и захлопал в ладоши.

— Ты на пути во тьму, — фыркнул он. — Несите начинку. Йа, Асаф.

Один из подонков подошел к краю канавы, держа завязанный кожаный мешок. Осторожно развязав, он ухватил мешок за низ и резко вытряхнул в ров. К моему ужасу, это оказался клубок из полудюжины тонких, серебристых тел, замерцавших в свете факела. Он шлепнулся на дно, и змеи с пугающей скоростью поспешили к краям канавы. Но добраться до нас они не могли, так что принялись в мертвой тишине скользить вдоль своей необычной темницы. Видя, как они ползают под нами, можно было ощутить их неистовую злобу.

— Их укус смертелен, — заявил Гюль-Шах. — Теперь все ясно, Флэшмен? Это то, что у вас называется перетягиванием каната: ты против Мансура. Один из вас стянет другого в ров, и тогда… яду нужно лишь несколько мгновений. Поверь мне, змеи обойдутся с тобой добрее, нежели Нариман.

— Помогите! — завопил я, хотя один Бог ведает, на что мне оставалось надеяться.

Сам вид этих мерзких тварей, мысли об их скользких касаниях, укусе ядовитого клыка, сводили меня с ума. Я заклинал, я молил, но эти афганские свиньи только хлопали в ладоши и заходились от смеха. Карлик Мансур подпрыгивал от нетерпения, и вот Гюль-Шах отступил назад, отдал ему приказ и сказал мне:

— Тяни, если хочешь жить, Флэшмен. И передай от меня привет шайтану.

Я отступил, насколько возможно, от края канавы и замер, наполовину парализованный от ужаса, а карлик тем временем нетерпеливо перебирал руками веревку. При ее движении я опомнился: мне уже приходилось говорить прежде, что страх — отличный стимулятор. Упершись пятками в грубый каменный пол, я приготовился сопротивляться изо всех сил.

Ухмыляясь, карлик стремительно отбежал назад, и веревка между нами натянулась. Я подозревал, каково будет его первое движение, и оказался готов к внезапному рывку. Он почти свалил меня с ног, но я перебросил веревку через плечи и ответил ему тем же. Канат натянулся как струна, потом ослаб: коротышка бросил на меня косой взгляд и издал какой-то хрюкающий звук. Потом напряг свои огромные бицепсы и принялся ровно тянуть.

Бог мой, как он был силен! Я сопротивлялся так, что трещали плечи и выворачивались руки, но медленно, дюйм за дюймом, мои каблуки скользили по неровной поверхности в направлении канавы. Гази подбадривали его криками, а Гюль-Шах подошел к самому краю рва, чтобы наблюдать, как я неумолимо ползу к последнему пределу. Я почувствовал, как одна моя нога зависла над пустотой, голова у меня раскалывалась от напряжения, в ушах шумело. И вдруг жуткая боль в кистях рук ослабла, и я остановился у самого края, совершенно измотанный, а карлик прыгал и смеялся на другом конце. Провисшая веревка свисала между нами.

Гази ревели от восторга, побуждая его сбросить меня одним движением в ров, но Мансур покачал головой и отошел назад, позволяя мне выбрать веревку. Я глянул вниз: змеи, похоже, догадывались, что происходит наверху, так как сгрудились в одну кишащую и шипящую массу прямо подо мной. Я отпрянул назад, мгновенно взмокнув от страха и ярости, и всем весом налег на канат, стараясь вывести своего противника из равновесия. С таким же успехом я мог пытаться сдвинуть дерево.

Он играл со мной — даже сомнения не возникало, кто из нас двоих сильнее. Дважды он подтягивал меня к краю и снова позволял мне уйти. Гюль-Шах хлопал в ладоши, гази вопили. Потом Гюль отдал карлику какой-то приказ, и я с ужасом понял, что дело идет к концу. В отчаянии я стал отползать от края, напрягая мышцы ног. Ладони были стерты в кровь, а плечевые суставы жгло, как огнем. Когда карлик налег на канат, я заскользил и тем едва не переиграл его, так как Мансур ожидал сильного сопротивления и едва не упал. Я потянул изо всех сил, но он вовремя оправился, зло глядя на меня и бурча что-то, пока искал опору для ног. Утвердившись наконец коротышка снова налег на веревку, но не изо всех сил, так как подтягивал меня к себе только по дюйму за рывок. Это, как я понял, была завершающая часть развлечения. Я бился, как рыба на крючке, но никакая сила не могла противостоять этой мощной, ужасной силе. Мне оставалось примерно футов десять до обрыва, когда он отвернулся от меня, как делает команда по перетягиванию каната, когда соперники уже сокрушены, и я понял, что если еще могу что-то предпринять, то должен сделать это сейчас, пока есть еще хоть немного места. Недавно мне почти удалось вывести его из равновесия случайно, не удастся ли сделать это преднамеренно? Из последних сил я навалился на канат. Мое усилие остановило его и заставило обернуться: на уродливом лице появилось выражение изумления. Потом он ухмыльнулся и налег на веревку с удвоенной силой. Мои ноги заскользили.

— Уйди с Богом, Флэшмен, — с иронией произнес Гюль-Шах.

Я пытался найти опору, нашел ее только в шести футах от края и прыгнул вперед. В результате прыжка я оказался в опасной близости от ямы, а Мансур рухнул на пол ничком. Веревка ослабла. Но он подскочил, как чертик из коробочки, и в ту же секунду, позеленев от ярости, с такой силой дернул канат, что едва не вывихнул мне плечо и опрокинул меня на землю лицом вниз. Потом карлик начал тянуть, и я заскользил по камням. Все ближе и ближе к краю; гази заревели от восторга, а я от ужаса.

— Нет! Нет! — кричал я. — Остановите его! Подождите! Все что хотите… Я все сделаю! Остановите его!

Сначала края достигли мои руки, потом локти, затем голова зависла над пустотой, и сквозь слезы я разглядел дно канавы и кишащих на нем отвратительных гадов. Мои плечи и грудь лишились опоры, и я вот-вот мог свалиться вниз. Изогнувшись, я приподнял голову, с мольбой глядя на карлика. Тот стоял в дальнем конце, злобно скалясь и закинув свободный конец веревки через плечо, как делают прачки с отстиранным бельем. Мансур посмотрел на Гюль-Шаха, готовый последним рывком сбросить меня в канаву, и тут сквозь собственные вопли и шум в ушах я услышал, как позади меня хлопнула дверь, зрители зашевелились и чей-то голос заговорил на пушту.

Карлик замер, глядя поверх меня на дверь. Не знаю, что он там видел, да и не хотел знать: даже полуживой от страха и усталости, я сообразил, что внимание его отвлечено, что веревка свободно свисает между нами и что он стоит на самом краю рва. Это был мой последний шанс.

Я мог полагаться только на туловище и ноги — руки мои свисали вперед. Застонав, я со всей мочи дернулся назад. Рывок толком не получился, но застал Мансура врасплох. Тот смотрел на дверь, выпучив глазенки на своей горгульей морде, и слишком поздно осознал, что рано расслабился. Толчок, даже такой слабый, вывел коротышку из равновесия, одна нога у него соскользнула с края, он закричал и попытался выровняться, но несуразное тело Мансура балансировало уже на самой кромке. Мгновение он раскачивался, словно качели, а потом с леденящим душу воплем рухнул в канаву.

Через мгновение он уже был на ногах и метнулся вверх, но милостью Божией ему пришлось свалиться на одну из этих тварей, и та успела цапнуть подпрыгнувшего Мансура за босую ногу. Тот вскрикнул и стряхнул ее с ноги, но задержка позволила второму гаду ухватить его за руку. Карлик дико закричал, размахивая руками, и завертелся, а с него уже свисали еще две змеи. Жутко шатаясь и раскачиваясь, Мансур описал небольшой круг и рухнул ниц. Змеи кусали его снова и снова, он попытался встать, потом упал. Его уродливое тело вздрагивало.

Я был еле жив от изнеможения и ужаса и лежал, хватая ртом воздух. Гюль-Шах подбежал к краю канавы и смачно обругал своего мертвого приспешника: потом повернулся ко мне и закричал:

— Скиньте этого ублюдка к нему под бок!

Меня схватили, поволокли ко рву. Сопротивляться я уже не мог. Но не преминул завопить, что это нечестно, что я выиграл и меня должны отпустить. Они зашвырнули меня к самому краю и замерли, ожидая последней команды моего врага. Я закрыл глаза, пытаясь выбросить из головы оскаленные лица и омерзительных пресмыкающихся, а затем меня вдруг потащили назад и отпустили.

В изумлении, я кое-как перевалился на бок. Все молчали, в том числе и Гюль-Шах.

В дверях стоял человек. Среднего роста, с мощным торсом борца и маленькой изящной головой, вертящейся из стороны в сторону и осматривающей все вокруг. Одетый в простой серый халат, перехваченный кольчужным поясом. Явно афганец, он был красив той красотой, которая так не нравилась мне в Гюль-Шахе, только черты лица казались резче и крупнее. Все выдавало в нем персону высокого ранга, но без напыщенности, так свойственной многим из его расы.

Человек шагнул вперед, кивнув Гюль-Шаху и рассматривая меня со сдержанным интересом. Я с удивлением заметил, что глаза его, пусть и типично восточные по разрезу ярко-голубого цвета. Это да еще слегка вьющиеся черные волосы придавали ему сходство с европейцем, что весьма шло к его мощной фигуре. Он склонился надо рвом, невозмутимо прищелкнул языком при виде мертвого карлика и живо спросил:

— Ну и что тут происходит?

Его голос звучал как у викария в гостиной, таким он был мягким, но Гюль-Шах словно онемел, и я завопил:

— Эти свиньи хотели убить меня!

Пришедший одарил меня лучезарной улыбкой.

— Но не преуспели в этом, — воскликнул он. — Поздравляю! Вы безусловно подвергались смертельной опасности, но спаслись благодаря своей храбрости и умению. Какой подвиг и какая история! Ваши дети будут передавать ее из уст в уста своим детям!

Это было уже слишком. Дважды в течение часа мне чудом удалось избежать смерти, я был разбит, измучен, истекал кровавым потом, и вот теперь мне приходится общаться с сумасшедшим. Едва не зарыдав, я простонал:

— Господи Иисусе!

Крепыш вскинул бровь.

— Христианский проповедник? Нет? Кто же вы тогда?

— Британский офицер! — вскричал я. — Меня схватили и подвергали пыткам эти подонки! Они едва не убили меня своими чертовыми змеями! Кто бы вы ни были, вы обязаны…

— Клянусь всеми ста именами Бога! — прервал он. — Неужели офицер-феринджи?! Наверняка это прискорбное недоразумение. Почему же вы сразу не сказали им кто вы?

Я уставился на него, чувствуя, как голова у меня идет кругом. Один из нас, видимо, сошел с ума.

— Да они знали, — простонал я. — Гюль-Шах знал.

— Не может быть, — запротестовал крепыш, качая головой. — Это невозможно. Мой друг Гюль-Шах просто не способен на такие вещи. Это, должно быть, досадная ошибка.

— Слушайте, — сказал я, подползая к нему. — В должны поверить мне: я лейтенант Флэшмен из штаба лорда Эльфинстона, а этот человек пытался убить меня — и уже не в первый раз. Спросите у него, — закричал я. — Спросите при мне! Спросите этого лживого ублюдка и предателя!

— Не стоит искушать Гюль-Шаха лестью, — с улыбкой заявил крепыш. — Он склонен все воспринимать буквально. Нет-нет. Произошла ошибка, достойная сожаления, но не ставшая непоправимой. Благодаря Аллаху и моему своевременному прибытию, если быть точным. — И он снова улыбнулся мне. — Но вы не должны обижаться на Гюль-Шаха и его людей — они просто не знали, с кем имеют дело.

При этих словах производимое им ощущение сумасшедшего исчезло: голос звучал также мягко, но в нем отчетливо слышались металлические нотки. Внезапно мир снова обрел реальные очертания, и я понял, что стоящий передо мной улыбающийся человек наделен силой, недостижимой для сброда типа Гюль-Шаха, — он силен и опасен. А еще я со вздохом облегчения понял, что рядом с ним моей жизни ничего не угрожает. Гюль-Шах, видимо, тоже это понял, так как вскинулся и начал ворчать, что, феринджи ли, офицер или нет, я его пленник, и ему решать, что со мной делать.

— Нет, это мой гость, — с упреком сказал пришедший. — По пути сюда его подстерегало несчастье, и ему необходимы забота и уход. Ты опять заблуждаешься, Гюль-Шах. А теперь развяжем ему руки, и я позабочусь, чтобы наш гость встретил прием, подобающий его высокому рангу.

В один миг мои путы были разрезаны, и двое гази — те же самые вонючие скоты, которые несколько секунд назад готовились бросить меня к змеям, — вывели меня из этого проклятого места. Я буквально чувствовал, как глаза Гюль-Шаха буравят мне спину, но он не произнес ни слова: единственное объяснение, которое я мог найти, заключалось в том, что этот дом принадлежал тому крепышу, а для мусульманина гостеприимство — закон. Однако сейчас, едва живой, я не в состоянии был вдаваться в эти размышления, и просто поплелся вслед за своим благодетелем.

Меня привели в роскошно обставленную комнату, где под надзором крепыша царапину у меня на голове промыли, а на стертые в кровь кисти наложили пропитанные маслом повязки. Потом мне предложили крепкий мятный чай и блюдо с хлебом и фруктами. Хотя голова у меня раскалывалась от боли, я просто умирал с голоду, поскольку за целый день во рту у меня не было ни крошки. Пока я ел, мой спаситель вел беседу.

— Не беспокойтесь насчет Гюль-Шаха, — говорил он, сидя напротив меня и поигрывая бородкой. — Он же дикарь — все гильзаи такие, разве нет? — а теперь, узнав ваше имя, я связал его с одним происшествием, имевшим место в Могале некоторое время назад. Кровавое Копье, не так ли? — и он снова одарил меня белозубой улыбкой. — Полагаю, у него был повод для обиды…

— Это была женщина, — сказал я. — Откуда мне было знать, что она — его женщина?

Это было не совсем правдой, ну да что с того?

— Как часто причиной бывает женщина, — кивнул он. — Но мне сдается, что там было нечто большее. Смерть британского офицера в Могале очень устраивала Гюля с политической точки зрения. Да-да, я вижу, как это могло быть… Но это в прошлом. — Замолчав, он задумчиво посмотрел на меня. — А теперь этот досадный инцидент в подвале. Хотелось бы, чтобы все заканчивалось также хорошо. Не только для вас лично, но для всех ваших соотечественников здесь.

— А как насчет Секундара Бернса и его брата? — заявил я. — Ваши добрые слова не вернут их к жизни.

— Ужасная трагедия, — согласился он. — Я восхищался Секундаром. Позвольте выразить надежду, что виновные в его гибели подонки будут найдены и понесут заслуженную кару.

— Подонки? — вскинулся я. — Очнитесь, любезнейший, это были не бандиты, а воины Акбар-Хана. Не знаю, кто вы и какое занимаете положение, но вы явно отстали от жизни. Убийство Бернса и разграбление Резиденции — не что иное, как начало войны. Если даже британские войска еще не вышли из военного городка, то скоро они все равно скоро прибудут в Кабул, и тогда вы ответите за все!

— Думаю, вы преувеличиваете, — мягко сказал он. — Эти разговоры про воинов Акбар-Хана, скажем…

— Слушайте-ка, — прервал я его. — Не рассказывайте мне сказки. Прошлой ночью я приехал с востока: перевалы от Джагдулука и далее захвачены восставшими племенами, их там тысячи. Они теснят Сэйла и будут здесь, как только Акбару вздумается захватить Кабул, перерезать горло Судже и занять его трон. И тогда да поможет Господь британскому гарнизону и таким лоялистам как вы, кто решится помогать нам, как вы помогли мне сегодня. Я пытался втолковать это Бернсу, но он поднял меня на смех. А теперь вы… — я замолчал, так как у меня пересохло в горле. Отпив глоток чая, я добавил: — Впрочем, верить — не верить, это ваше дело.

Несколько секунд он ничего не говорил, потом заметил, что все это звучит пугающе, но я наверняка заблуждаюсь.

— Если бы все было так, как вы говорите, — заявляет он, — британцы уже давно пришли бы в движение, направляясь или в Кабул или в Бала-Хиссар, где им ничего не угрожает. Не дураки же они, в конце концов.

— Вы, очевидно, не знаете Эльфи-бея, — отвечаю я. — Или этого осла Макнотена. Они не желают ничего видеть, им удобнее думать, что все идет замечательно. По их мнению, Акбар-Хан все еще скитается где-то на Гиндукуше, они не верят, что к нему примкнули все племена, готовясь изгнать англичан из Афганистана.

— Может, вы и правы, — вздохнул он. — Такие разговоры ходят повсюду. А может, правы они, и опасность меньше, чем вам кажется. — Он поднялся. — Но я совершенно нерадивый хозяин: ваши раны причиняют боль, вам необходим покой, Флэшмен-хузур. Не стану утомлять вас больше. Здесь вы можете отдохнуть, а поутру мы продолжим нашу беседу, и среди прочего обсудим, как возвратить вас в целости и сохранности вашим соотечественникам. — Он улыбнулся, подморгнув мне голубым глазом. — Нам не нужны больше такие «ошибки» со стороны горячих голов вроде Гюль-Шаха. А теперь, да пребудет с вами Бог.

Я попытался протестовать, но почувствовал такую слабость, что вынужден был снова сесть. Я сказал, что очень благодарен ему за доброту и выразил намерение отблагодарить, но в ответ он только засмеялся и повернулся к двери. Пробормотав еще несколько благодарностей, я вдруг сообразил, что до сих пор не имею представления, кто он и как мог спасти меня от Гюль-Шаха. Я задал этот вопрос, и он остановился у занавешенной двери.

— Я хозяин этого дома, — сказал он. — Близкие друзья называют меня Бакбук, по причине любви к беседам. Остальные используют разные имена, кому что больше нравится. Вы можете, — он поклонился, — называть меня самым известным из моих имен: Акбар-Хан. Доброй ночи, Флэшмен-хузур, и приятного отдыха. В случае необходимости, позовите слуг, они будут поблизости.

С этими словами он вышел, предоставив мне возможность изумленно таращиться на дверь и чувствовать себя круглым дураком.

IX

На самом деле Акбар-Хан не вернулся ни завтра, ни даже через неделю, так что у меня оказалось много времени для размышлений. Разместили меня под плотной охраной, но со всеми удобствами: хорошо кормили и позволяли поразмяться на закрытой веранде с парой присматривающих за мной вооруженных барукзиев. Но на мои вопросы и просьбы отпустить меня никто не отвечал ни единого слова. Я не знал ничего: что происходит в Кабуле, чем заняты войска, или куда отправился Акбар-Хан? И даже ответа на самый главный вопрос: с какой целью он удерживает меня в плену?

Наконец на восьмой день Акбар-Хан вернулся, и вид у него был щеголеватый и довольный. Отослав охрану, он поинтересовался состоянием моих ран, которые быстро заживали, спросил, хорошо ли со мной обращались и прочее, а потом сказал, что если меня интересует что-нибудь, то он готов ответить, насколько это в его силах.

Я не стал терять времени и принялся высказывать свои желания, а он слушал, улыбаясь и теребя короткую черную бороду. Потом поднял руку, прекращая поток моих излияний.

— Постойте-ка, Флэшмен-хузур. Вижу, вы похожи на человека, измученного жаждой: вас надо поить понемногу. Присаживайтесь, пейте чай и слушайте.

Я сел, а он медленно прохаживался по комнате — плотный, энергичный, в зеленом халате и шароварах, заправленных в сапоги для верховой езды. В нем, как я подметил, было что-то от денди: золотое шитье на халате, серебряное на рубашке под ним. Но меня вновь больше всего поразила скрытая сила этого человека: это было видно по осанке, по мощной грудной клетке, выглядевшей так, будто ее хозяин только что сделал глубокий вдох, и длинным, могучим рукам.

— Первое, — начал он, — я удерживаю вас, потому что вы нужны мне. Для чего — это вам предстоит узнать позже, не сегодня, Второе: в Кабуле все спокойно. Британцы сидят в военном городке, а афганцы время от времени наскакивают на них, устраивая переполох. Король Афганистана, шах Суджа — при этих словах губы его скривились, — сидит, ничего не предпринимая, среди своих жен в Бала-Хиссаре и заклинает англичан помочь ему управиться с его непокорным народом. Кабулом правят толпы, и у каждой есть свой вожак, который уверен, что именно он выкурил англичан из столицы. Они немножко воруют, немножко грабят и немножко убивают — своих соотечественников, заметьте! — и на данный момент вполне удовлетворены. Вот вам совершенно исчерпывающее описание ситуации. Ах, да: племена горцев, прослышав о смерти Секундара Бернса и движимые слухами о прибытии в Кабул Акбар-Хана — сына истинного правителя Дост-Шохаммеда, начали стягиваться к столице. Они чуют войну и добычу. Ну вот, Флэшмен-хузур, ответы на ваши вопросы.

Ну да, ответив на полдюжины вопросов, он породил сотню других. Но одна вещь была важнее всего.

— Вы сказали, что британцы в военном городке, — воскликнул я. — Но как же смерть Бернса? Вы хотите сказать, что они ничего не предприняли в ответ?

— По сути, ничего, — говорит он. — И это большая ошибка, поскольку их бездействие было истолковано как трусость. Мы-то с вами понимаем, что это не так, но толпа в Кабуле — нет, и я опасаюсь, что это может подтолкнуть ее на еще большие безумства, чем уже случившиеся. Что ж, посмотрим. Так или иначе, это подводит меня к причине визита, нанесенного вам мной сегодня — если не считать желания узнать о состоянии вашего здоровья. — И он снова улыбнулся своей заразительной улыбкой, так похожей на насмешливую, но которая все равно нравилась мне. — Вы, конечно, понимаете, что, удовлетворив ваше любопытство, я, в свою очередь, хотел бы задать несколько вопросов и получить на них ответ?

— Ну так спрашивайте, — ответил я, насторожившись.

— Вы во время нашей первой встречи обронили или по крайней мере дали понять, что Эльфистан-сагиб и Макнотен-сагиб… Как бы это сказать?.. Не слишком умные люди… Это вы всерьез?

— Эльфинстон-сагиб и Макнотен-сагиб, — говорю я, — пара законченных идиотов, об этом вам скажет любой на базаре.

— Люди с базара не пользуются преимуществом служить в штабе Эльфистан-сагиба, — сухо заметил он. — Вот почему я придаю такое значение вашему мнению. А теперь скажите: можно ли им доверять?

Весьма странный вопрос со стороны афганца, подумал я, и первым импульсом было ответить, что они, черт побери, английские офицеры. Но разговаривать в таком ключе с Акбар-Ханом было пустой тратой времени.

— Да, им можно доверять.

— Обоим одинаково? Кому из них вы бы доверили своего коня или жену — насколько понимаю, детей у вас нет?

Я не стал долго размышлять.

— Уверен, что Эльфи-бей сделает все, чтобы остаться джентльменом, — заявил я. — Хотя и не уверен, что это к лучшему.

— Благодарю вас, Флэшмен, — говорит он. — Это все, что я хотел узнать. А теперь позвольте извиниться за то, что вынужден прервать нашу интереснейшую беседу: у меня еще очень много дел. Но я вернусь, и мы продолжим разговор.

— Но подождите… — начал было я, желая выяснить, как долго он намерен удерживать меня под арестом, и множество других вещей, но Акбар-Хан вежливо отстранил меня и вышел. И следующие две недели, черт побери моего хозяина, я провел исключительно в компании молчаливых барукзиев.

У меня не возникало сомнения, что его рассказ о ситуации в Кабуле правдив, но я не мог уловить смысл происходящего. Это не укладывалось в голове: убит высокопоставленный британский чиновник, и никто не пытается отомстить за его смерть. Но оказалось, что это так. Когда толпа разграбила Резиденцию и искромсала на куски Секундара, старина Эльфи и Макнотен пришли в ярость, но не предприняли буквально ничего. Они обменивались депешами, решая, двинуться ли в город или укрыться в крепости Бала-Хиссар, или вызвать Сэйла, увязшего в боях с гильзаями под Гандамаком, обратно в Кабул. В результате они так ничего и не решили, а кабульские толпы, как и говорил Акбар, бродили по городу, творя что им вздумается, и практически взяв в осаду наш гарнизон в военном городке. При желании Эльфи мог, разумеется, усмирить этот сброд, но так ничего и не сделал — только потирал руки да валялся в кровати, а Макнотен забрасывал его письмами, рекомендуя принять меры по заготовке провианта на зиму. Тем временем кабульцы, в первый момент ошеломленные тем, что они сделали, убив Бернса, осмелели, и принялись атаковать наши пикеты у военного городка и обстреливать часовых по ночам.

Одна попытка — одна единственная! — была предпринята, чтобы отбросить их, но и ее этот сумасшедший идиот бригадир Шелтон умудрился провалить. С сильным отрядом он направился к Беймару, но кабульцы — всего лишь шайка лавочников и коноводов, заметьте, — не настоящих воинов, — заставила его войска убраться обратно в военный городок. После чего все попытки были оставлены. Мораль в гарнизоне опустилась ниже уровня почвы, а афганцы из окрестностей, видя, что все складывается благополучно, стали стягиваться в столицу. Все свидетельствовало о том, что если городская толпа и горцы решат всерьез взяться за дело, они в любой момент выкурят англичан из их укреплений.

Обо всем этом я, разумеется, узнал позднее. Колин Макензи, очевидец событий, со злорадством рассказывал, как метался в растерянности старина Эльфи, а Макнотен по-прежнему отказывался верить в серьезность надвигающейся беды. Уличные беспорядки стремительно перерастали во всеобщее восстание, и афганцам не хватало только вождя, способного его возглавить. Конечно, ни Эльфи, ни Макнотен не могли догадываться, что такой вождь уже есть, что он наблюдает за событиями из дома в Кабуле и выжидает своего часа, советуясь время от времени со мной. Да-да, через две недели Акбар-Хан снова пришел ко мне, такой же вежливый и любезный, как всегда, и стал беседовать о том и о сем, особое внимание уделяя таким вещам, как британская политика в Индии и скорость передвижения английских войск на марше в зимнее время. Как бы между прочим он выжимал из меня все, что мне было известно. И я позволял ему это делать. А что еще мне оставалось?

Его визиты стали ежедневными, и я устал требовать ответа на вопрос, когда меня отпустят, получая в ответ глухое молчание. Но средств бороться с этим не существовало: мне оставалось только хранить терпение и гадать, что готовил для меня сей умный и жизнерадостный джентльмен. О том, что он готовил для себя, я догадывался, и как выяснилось в дальнейшем, не ошибся.

И вот наконец через месяц с небольшим после гибели Бернса, Акбар пришел и сказал, что намерен освободить меня. Я готов был расцеловать его, поскольку пребывание в неволе, да еще без единой афганской девчонки, способной меня утешить, уже изрядно наскучило. Но Акбар не был склонен шутить и попросил сесть, пока он будет говорить со мной «в присутствии вождей правоверных». С ним пришли трое его приятелей, и, как я понял, именно о них и шла речь. Одним из них был его кузен Султан Джан, он его уже приводил раньше, — парень с хитроватой рожей и раздвоенной бородой. Второго звали Мухаммед Дин — благообразный седобородый старикан, а третьего Хан Хамет — одноглазый головорез с физиономией конокрада. Все они расселись и уставились на меня. Говорил Акбар.

— Прежде всего, мой дорогой друг Флэшмен, — начал он, весь очарование, — должен сказать вам, что удерживал вас здесь исключительно ради блага ваших же соотечественников. Они сейчас в крайне скверном положении. Не знаю почему, но Эльфистан-сагиб ведет себя, как слабая женщина. Он позволяет толпе творить что ей вздумается, оставил безнаказанной смерть своих слуг и заставил своих людей испытывать самую горькую из всех обид для солдата — унижение, — держа их в лагере, пока афганская чернь насмехается над ними. Теперь его войска слабы сердцем — в них нет боевого духа.

Он замолчал, подбирая слова.

— Британцы больше не могут оставаться здесь, — продолжил Акбар. — Они утратили свою силу, и мы, афганцы, намерены изгнать их. Есть и такие, которые говорят, что надо перебить всех до единого — стоит ли напоминать, что я не из их числа? — Он улыбнулся. — Хотя бы потому, что это будет не так просто…

— Совсем не просто, — вмешался старый Мухаммед Дин. — Те самые феринджи брали форт Газни, я это видел, клянусь Аллахом.

— А с другой стороны, какой в этом смысл? — продолжил Акбар. — Белая Королева будет мстить за своих детей. Нет, они должны мирно уйти в Индию — вот за что я ратую. Я не враг британцам, просто они загостились в моей стране.

— Уж один из них точно провел здесь лишний месяц, — заявил я. Акбар засмеялся.

— Вы единственный из феринджей, Флэшмен, кого я буду рад видеть здесь столько, сколько вам будет угодно, — ответил он. — Но остальные должны уйти.

— Они пришли, чтобы посадить на трон Суджу, — сказал я. — И не бросят его в таком бедственном положении.

— Они уже согласились сделать это, — с ехидцей заметил Акбар. — Я лично обсудил все условия с Макнотен-сагибом.

— Вы встречались с Макнотеном?

— Именно. Британцы согласились со мной и вождями, и готовы выступить в Пешавар как только соберут достаточно провизии для марша и уничтожат лагерь. Согласно договоренности, Суджа остается на троне, а британцам гарантируется безопасный проход через перевалы.

Итак, мы покидаем Кабул. Меня не слишком волновал, но интересовал вопрос, как Эльфи и Макнотен станут объясняться в Калькутте. Вынужденные бесславно отступить, выбитые ниггерами — все это выглядело не слишком-то блестяще. Естественно, болтовня насчет Суджи, оставленного на троне, ни на секунду не затуманила мне глаз: как только мы уйдем, его спихнут, заточат в крепость и забудут про него навсегда. А человек, который займет его место, сидит сейчас передо мной и наблюдает за тем, как я перевариваю новости.

— Так, — произнес я наконец. — Здесь все ясно, но что делать мне? Если правильно понимаю, я должен костылять куда подальше вместе с остальными, не так ли?

Акбар наклонился ко мне.

— Возможно, в моем изложении дела выглядели несколько упрощенно. Существуют определенные трудности. Например: Макнотену требуется согласовать договор не только со мной, но и с дуррани, гильзаями, кизилбашами, и так далее — ведь все племена равны. И потом, британцы-то уйдут, а племена останутся, и кто тогда будет править?

— Шах Суджа, если следовать вашему рассказу.

— Он сможет править только при условии, что его поддержит большинство объединенных племен. При настоящем положении дел это будет затруднительно, поскольку они смотрят друг на друга искоса. О, Макнотен-сагиб вовсе не так глуп, как вы о нем думаете, — он стремится расколоть нас.

— А вы разве не в состоянии объединить их? Вы же сын Дост-Шохаммеда, и месяц назад на перевалах везде только и разговоров было, что об Акбар-Хане и что он за отличный парень.

Он засмеялся и захлопал в ладоши.

— Как учтиво с вашей стороны! Допустим, это так…

— Весь Афганистан твой, — рявкнул Султан Джан. — А что до Суджи…

— Я имею только то, что имею, — довольно резко оборвал его Акбар. — И этого недостаточно, если они считают, что я должен поддерживать Суджу.

На несколько секунд воцарилась напряженная тишина, после чего Акбар продолжил.

— Дуррани не любят меня, а они могущественны. Было бы неплохо подрезать им крылышки. Им и еще кое-кому. А после ухода британцев сделать этого не удастся. А вот с их помощью — можно успеть вовремя.

Эге, подумал я, вон куда ты клонишь.

— И вот что я предлагаю, — говорит Акбар, глядя мне прямо в глаза. — Макнотен может нарушить свой договор в отношении дуррани, и тем самым помочь мне в их низвержении. В обмен на это, я позволю ему — ведь после ухода дуррани и их союзников власть окажется у меня — остаться в Кабуле еще на восемь месяцев. На это время я становлюсь визиром у Суджи, правя от его имени. Страна утихомирится — настолько, что писк мыши в Кандагаре можно будет расслышать в Кабуле — и британцы смогут уйти с достоинством. Разве это не честно? Альтернативой является поспешное отступление сейчас, когда никто не может гарантировать безопасности, так как нет силы, способной удержать в узде дикие племена. А Афганистан будут раздирать на части враждующие между собой партии.

За годы своей не слишком честной жизни я заметил, что подлец, излагающий свой коварный план, больше старается убедить себя, чем слушателей. Акбар намеревался подложить свинью своим афганским врагам, и ничего более, тут и гадать было не о чем, но при том хотел выглядеть джентльменом — хотя бы в собственных глазах.

— Возьметесь ли вы передать мое секретное предложение Макнотен-сагибу, Флэшмен? — спросил он.

Я бы согласился, даже если бы он попросил меня передать предложение руки и сердца королеве Виктории, так что не задумываясь ответил «да».

— В качестве дополнительного условия вы можете передать, что я рассчитываю получить единовременно двадцать тысяч рупий, — добавил он, — и четыре тысячи в год пожизненно. Полагаю, Макнотен-сагиб найдет это разумным, поскольку я, возможно, спасаю его политическую карьеру.

И свою собственную, мысленно продолжил я. Ну да, визир Суджи! Едва дуррани уйдут, Судже помашут ручкой, и да здравствует шах Абар. Но мне на это было наплевать. Если что, я могу хвастать потом, что находился в приятельских отношениях с правителем Афганистана, — если, конечно, ему удастся стать таковым.

— Итак, — продолжил Акбар, — вам следует передать мои предложения Макнотен-сагибу лично, в присутствии Мухаммеда Дина и Хана Хамета, которые отправятся вместе с вами. Если вы сочтете, — на его лице блеснула улыбка, — что я не доверяю вам, друг мой, позвольте сказать, что я не доверяю никому. Вы лично здесь ни при чем.

— Мудрый сын, — проскрипел Хан Хамет, впервые открыв рот за все время, — не доверяет и матери.

Что ж, ему лучше было знать свою семью.

Я указал на то, что план может быть воспринят Макнотеном как предательский в отношении других вождей, а его роль — как бесчестная. Акбар кивнул.

— Я говорил с Макнотен-сагибом, припомните, — мягко сказал он. — Он же политик.

По его мнению, такой ответ являлся исчерпывающим. Я не стал спорить.

— Передайте Макнотену, что если он согласится, а я полагаю, согласится, — продолжил Акбар, — то ему нужно будет прийти на встречу со мной к форту Мохаммеда, за стеной лагеря, послезавтра. Ему следует иметь при себе достаточно людей, чтобы по условному сигналу захватить дуррани и их союзников, которые придут со мной. После чего мы решим все дела к нашему общему удовольствию. Это принимается? — и он обвел взглядом своих товарищей, а те закивали в знак согласия.

— Скажи Макнотен-сагибу, — сказал Султан Джан с мерзкой ухмылкой, — что если он захочет, то может получить голову Аменула-хана, того самого, который напал на Резиденцию Секундара Бернса. И еще, что мы, барукзии, в этом деле заодно с гильзаями.

Если барукзии спелись с гильзаями, то Акбар, похоже, твердо стоит на ногах. Макнотен должен думать также. Но я, глядя на четыре эти рожи — умильную Акбара и трех его подельников, чуял, что от всей этой истории идет душок похуже, чем от дохлого верблюда. Доверять этой шайке стоило не больше, чем змеям Гюль-Шаха.

Но на лице моем не дрогнул ни единый мускул, и после полудня охрана военного городка уже с изумлением пялилась на лейтенанта Флэшмена, облаченного в доспехи воина-барукзия, в сопровождении Мухаммеда Дина и Хана Хамета скачущего к ним прямиком из Кабула.[52] Меня уже с месяц как похоронили, посчитав разорванным на куски, как и Бернса, а я вот он, тут как тут, живой и невредимый. Весть распространилась как пламя, и у ворот нас уже встречала толпа во главе с Колином Макензи.[53]

— Откуда, черт побери, вы взялись? — спросил он, тараща на меня свои голубые глаза.

Я наклонился к нему, чтобы никто не мог меня услышать, и произнес: «Акбар-Хан».

Макензи пристально посмотрел на меня, словно пытаясь понять, шучу я или сошел с ума. Потом сказал:

— Идемте к послу. Тотчас же.

И заставил толпу раздаться в стороны. Все шумели и забрасывали нас вопросами, но Макензи препроводил всю нашу троицу прямиком в апартаменты посла, и мы предстали перед Макнотеном.

— А это не может подождать, Макензи? — буркнул посол. — Я только собрался отобедать.

Но несколько слов Макензи заставили его запеть по-иному. Он внимательно посмотрел на меня через пенсне, нацепленное буквально на кончик носа.

— Бог мой, Флэшмен! Живой! Да еще от Акбар-Хана, вы говорите? А это кто? — указал он на моих компаньонов.

— Вы как-то выразили желание заполучить заложников у Акбара, сэр Уильям, — говорю я. — Они перед вами.

Макнотен не поддержал шутку, но пригласил меня немедленно отобедать с ним. Оба афганца отказались, разумеется, сидеть за столом с неверными, и остались ждать в кабинете, куда им принесли еду. Мухаммед Дин напомнил, что послание Акбара должно быть озвучено только в их присутствии. Поэтому мне пришлось предупредить Макнотена, что хоть я и набит новостями под завязку, с ними придется подождать до окончания обеда. Впрочем, мне ничто не препятствовало дать им отчет о гибели Бернса и моих собственных приключениях. В своем рассказе я изложил все прямо и без прикрас, однако Макнотен то и дело восклицал: «Боже милосердный!», а когда я дошел до эпизода с перетягиванием каната, его пенсне свалилось в тарелку с карри. Макензи не сводил с меня глаз, поглаживая пышные усы, и когда я закончил говорить, а Макнотен — выражать свое изумление, Макензи проронил: «Хорошая работа, Флэш». В его устах это была высшая похвала, поскольку человек он был твердый, как кремень, и слыл первым храбрецом в кабульском гарнизоне, если не считать, может быть, Джорджа Броудфута. Если он перескажет мою историю — а он сделает это — акции Флэши поднимутся еще выше, что совсем недурно.

За портвейном Макнотен попытался навести меня на разговор об Акбаре, но я сказал, что нужно подождать, пока к нам присоединятся оба афганца. Не скажу что сильно, но это задело Макнотена. Тот иронично заметил, что я, похоже, уже стал тут своим, и что нет смысла быть таким щепетильным, но Макензи одернул его, сказав, что я прав, и его превосходительство вынуждено было замолкнуть. Посол пробормотал что-то вроде «хорошенькое дельце, когда всякие вояки смеют затыкать рот высокопоставленным чиновникам» и что чем скорее мы перейдем к делу, тем лучше.

И вот мы направились в его кабинет, где находились Мухаммед и Хамет, любезно поприветствовавшие посла, удостоившись, в свою очередь холодного кивка с его стороны. Ну и самовлюбленный педант он был, этот посол! Затем я стал излагать предложения Акбара.

Как сейчас вижу их перед собой: Макнотен сидит в плетеном кресле, скрестив ноги и соединив пальцы рук, и глядит в потолок. Два безмолвных афганца не отрывают от него глаз. И высокий, статный Макензи. Он стоит, прислонившись к стене, попыхивает чирутой и наблюдает за афганцами. Пока я держал речь никто не произнес ни слова и не шевельнулся. Я даже засомневался, понимает ли Макнотен, в чем суть, поскольку на лице его не дрогнул ни единый мускул. Выслушав меня, он помолчал с минуту, медленно снял пенсне и принялся протирать его. Потом невозмутимо сказал:

— Очень интересно. Нам следует обдумать слова сирдара Акбара. Его послание очень важно и значимо, и ответ на него, естественно, не может быть дан поспешно. В данный момент могу заявить только одно: как посол Королевы, я отказываюсь понимать намеки насчет предложения устроить бойню вокруг головы Аменула-Хана. Это отвратительно. — Он повернулся к афганцам. — Вы, должно быть, устали, господа, поэтому не смею задерживать вас долее. Завтра мы продолжим разговор.

Вечер только начинался, поэтому Макнотен явно преувеличивал, но оба афганца, похоже, постигли язык дипломатии — они торжественно поклонились и вышли. Посол подождал, когда дверь за ними закроется, и вскочил.

— Спасены в последний миг! — вскричал он. — Разделяй и властвуй! Макензи, именно об этом я и мечтал. — Его бледное, осунувшееся лицо теперь буквально светилось от радости. — Я знал, знал, что эти люди не способны доверять друг другу. И оказался прав!

— Считаете, стоит принять предложение? — сказал Макензи, глядя на свою сигару.

— Принять? Конечно, я приму его. Это же шанс, данный нам провидением. Восемь месяцев! Каково? За это время много воды утечет: может, мы и вовсе не покинем Афганистан, а если и покинем, то с почетом. — Потирая руки, посол уселся за свой стол, заваленный бумагами. — Это способно оживить даже нашего старого друга Эльфинстона, не так ли, Макензи?

— Мне это не нравится, — говорит Макензи. — Полагаю, здесь кроется ловушка.

— Ловушка? — Макнотен изумленно посмотрел на него. Потом рассмеялся, резко и хрипло. — Ого, ловушка! Позвольте мне самому решать. Доверьтесь мне!

— Мне это ни капельки не нравится, — опять заявляет Макензи.

— Но почему, скажите на милость? Скажите, почему? Разве это не логично? Акбар становится королем горы, отделываясь от своих врагов — дуррани. Да, он использует нас, но это к нашей же собственной выгоде.

— Здесь есть слабое звено, — говорит Мак. — Он никогда не станет служить визирем у Суджи. Уж здесь-то он точно лжет.

— Ну и что из того. Вот что я вам скажу, Макензи: ни малейшего значения не имеет, кто будет править в Кабуле — он или Суджа, но нам это на руку. Позвольте им драться между собой, как они этого хотят, — мы сделаемся от этого только сильнее.

— Нельзя доверять Акбару, — начал было снова Мак, но Макнотен зашикал на него.

— Вам не знакомо первое правило политика: если человек преследует собственные интересы, ему можно доверять. Акбар стремится заполучить единоличную власть среди своего народа — кто осудит его за это? И позвольте сказать вам — вы заблуждаетесь насчет Акбар-Хана: во время наших встреч он произвел на меня гораздо лучшее впечатление, чем все прочие афганцы. Мне он кажется человеком слова.

— Не исключено, что дуррани могут сказать о нем то же самое, — вставил я, и тут же удостоился ледяного взгляда сквозь линзы пенсне. Но Макензи поддержал меня, спросив, что я имею в виду.

— Я не стал бы доверять Акбару, — говорю я. — Понимаете, мне он симпатичен, но он что-то скрывает.

— Флэшмен, наверное, получше нас знает этого человека, — промолвил Мак.

И тут Макнотен взорвался.

— Опомнитесь, капитан Макензи! Я убежден в своей правоте, ясно вам или нет? Даже вопреки мнению такого выдающегося дипломата, как мистер Флэшмен. — Он фыркнул и снова сел за стол. — Хотелось бы услышать, какие выгоды получит Акбар-Хан, предав нас? Какой еще смысл может таиться в его предложениях? Ну, может, скажете мне?

Мак затушил чируту.

— Если бы я мог сказать вам, сэр… Если бы я ясно видел, в чем подвох — то был бы самым счастливым человеком. Имея дело с афганцами, я не берусь ничего предугадать, и это беспокоит меня.

— Идиотская философия! — отрезал Макнотен, давая понять, что не намерен больше ничего слушать. Было ясно, что он клюнул на предложение Акбара.

На следующее утро Макнотен вызвал Мухаммеда и Хамета, и они оформили письменное соглашение, которое и отвезли Акбар-Хану. Полагаю, это было весьма глупо, поскольку документ стал неопровержимым свидетельством участия Макнотена в деле, которое в конечном счете нельзя охарактеризовать иначе, как предательство. Некоторые из советников посла пытались отговорить его, но он уперся.

— Отчаяние ломает человека, — сказал мне потом Макензи. — Предложение Акбара подоспело как раз в тот момент, когда Макнотен потерял последнюю надежду, и готов бы удирать из Кабула, поджав хвост. Ему хочется верить, что послание Акбара суть знак свыше. Не знаю, как вы, юноша, но отправляясь завтра на встречу с Акбаром, я заряжу свои пистолеты.

Я и так чувствовал себя не в своей тарелке, и вид Эльфи-бея, когда Макнотен повел меня к нему вечером, не внушил мне оптимизма. Старикан лежал на кушетке на веранде, а одна из гарнизонных дам — не помню, кто именно, — читала ему вслух Писание. Ничто не могло обрадовать его так, как мое появление, он буквально рассыпался в похвалах моим подвигам, но сам, облаченный в ночной колпак и сорочку, выглядел таким старым и изможденным. «Бог мой, — подумал я, — на что мы можем рассчитывать, имя такого командира?»

Макнотен не стал много разглагольствовать, поскольку, услышав про план Акбара, Эльфи, словно в воду глядя, спросил его, нет ли здесь измены.

— Конечно нет, — отвечает Макнотен. — Прошу вас срочно и без лишней огласки привести в готовность два полка и две пушки для захвата форта Мохаммеда во время завтрашней встречи с сирдаром Акбаром. Остальное предоставьте мне.

Эльфи не вдохновила эта идея.

— Все так расплывчато, — поеживаясь, сказал он. — Полагаю, им нельзя доверять. Здесь какая-то ловушка, как пить дать.

— О, мой бог! — возопил Макнотен. — Если вы так думаете, то давайте двинемся вперед и сразимся с ними. Уверен, что победа будет за нами.

— Но я не могу, дорогой сэр Уильям, — отвечает старина Эльфи, и его дрожащий голос звучал так патетически! — На войска нельзя полагаться, вы же знаете.

— В таком случает нам не остается ничего иного, как принять предложение сирдара.

Эльфи продолжал бурчать, а Макнотен едва не пританцовывал от нетерпения.

— Я лучше разбираюсь в таких вещах, нежели вы, — отрезал он наконец и стремительно покинул веранду.

Эльфи пришел в большое расстройство и принялся стенать по поводу печального состояния дел и отсутствия согласия.

— Полагаю, он прав, или хотя бы надеюсь на это. Но будьте начеку, Флэшмен, всем вам надо быть начеку.

После встречи с ним и Макнотеном я чувствовал себя подавленным, но вечер поднял мне настроение. Отправившись в дом леди Сэйл, где собрались почти все офицеры гарнизона с женами, я обнаружил, что меня там принимают за настоящего героя. Макензи рассказал мою историю, и мой приход вызвал фурор. Даже леди Сэйл, этот ядовитый дракон в юбке с языком острым, как ятаган, и та была сама любезность.

— Капитан Макензи рассказал нам удивительную историю о ваших приключениях, — заявила она. — Вы, должно быть, сильно устали: присаживайтесь здесь, рядом со мной.

Я, разумеется, попытался сказать, что все это пустяки, но мне посоветовали прикусить язык.

— Нам тут особенно нечем похвастать, — продолжает леди Сэйл, — так что позвольте воспользоваться тем, что есть. Вы по крайней мере проявили храбрость и здравый смысл, которыми не могут похвастаться многие из старших по званию.

Эта инвектива была, разумеется, направлена против бедолаги Эльфи, и леди вместе со своими товарками незамедлительно принялись разбирать его по кусочкам. Не миновала та же судьба и Макнотена, и я поразился злобному характеру их высказываний. Только позднее я понял, что эти женщины просто были по-настоящему испуганы. И у них имелась на то серьезная причина.

В самом деле, казалось, что каждый считает непременным долгом пнуть Эльфи и посла, и это напоминало некую игру. Я ушел после полуночи. Сыпал снег, ярко светила луна, и по пути к квартире на меня навалились воспоминания о рождественских днях в Англии: о возвращении в коляске из Рагби после окончания семестра, о горячем пунше в холле, о языках пламени, пляшущих на каминной решетке в гостиной, об отце и домочадцах, весело болтающих, сидя у камелька. Мне хотелось оказаться там, рядом с молодой женой, и при мысли о ней я почувствовал, как затрепетали мои чресла. Бог мой, я не был с женщиной уже несколько недель, а в военном городке взять их было неоткуда. Почему-то мне хотелось, чтобы дела с Акбаром увенчались успехом, и мы поскорее вернулись к обычной жизни. Возможно, на меня так подействовали эти скулящие бабы, но, засыпая, я поймал себя на мысли: а вдруг Макнотен прав, и наш сговор с Акбаром пойдет на пользу?

Встал я до наступления рассвета и облачился в афганский костюм — в его складках прятать пистолеты проще, чем под мундиром. Нацепив шпагу, я поспешил к воротам, где вместе с небольшим отрядом сипаев уже ждали Макнотен и Макензи. Макнотен, во фраке и цилиндре, восседал на муле и распекал корнета из Бомбейского полка — как оказалось, эскорт еще не готов, а бригадир Шелтон не собрал войска, потребные для расправы над дуррани.

— Передайте бригадиру, что где бы он ни был задействован, там все идет вкривь и вкось, — орал Макнотен. — Сущий бардак! Нас окружает сплошная некомпетентность военных. Хватит. Я не намерен больше терпеть. Я отправляюсь навстречу, и в течение получаса Шелтон обязан подготовить войска. Должен, говорю я! Ясно?

Корнет умчался прочь, а Макнотен, сморщив нос и выругавшись, заявил Макензи, что не желает ждать больше. Мак просил его погодить хотя бы до тех пор, когда Шелтон появится в поле зрения, но Макнотен сказал:

— А, он, наверное, еще в кровати. Но я послал весточку Ле Гейту — пусть присмотрит за ходом дел. Ага, вот Тревор и Лоуренс. Джентльмены, нам нельзя терять времени. Вперед!

Меня это не вдохновляло. План заключался в том, что Акбар и другие вожди, в том числе дуррани, соберутся у форта Мухаммеда, расположенного по меньшей мере в четверти мили от ворот нашего лагеря. Как только Макнотен и Акбар поприветствуют друг друга, Шелтону предстоит стремительным броском из военного городка окружить дуррани, зажав их между собой и другими вождями. Но Шелтон не был готов, у нас не было даже эскорта, и я чувствовал, что нам пятерым и сипаям, которых насчитывалось лишь с полдюжины, предстоит пережить весьма нелегкие времена, пока Шелтон не появится на сцене.

Юный Лоуренс думал так же, поскольку, когда мы проезжали ворота, спросил Макнотена, не стоит ли нам подождать. Макнотен тряхнул головой, заявив, что мы заведем разговор с Акбаром, а Шелтон тем временем изготовится.

— А если это западня? — спрашивает Лоуренс. — Нам лучше было бы иметь наготове войска.

— Я не могу больше ждать! — вскричал Макнотен и вздрогнул. Был ли то страх, холод или волнение, не могу сказать. Я слышал, как он сказал Лоуренсу, что это и впрямь может быть западня, но что нам остается делать? Нужно надеяться, что Акбар сдержит слово. В любом случае, Макнотен готов был скорее рискнуть жизнью, чем позволить выставить себя из Кабула как паршивую собаку.

— Успех спасет нашу честь, — заявил посол, — да и компенсирует остальные неудачи.

Мы ехали по заснеженному лугу по направлению к каналу. Стояло ясное морозное утро, Кабул, серый и молчаливый, лежал впереди, слева от нас река Кабул несла между низкими берегами свои маслянистые воды, а над ней, словно огромный сторожевой пес, возвышалась над белыми полями крепость Бала-Хиссар. Никто не говорил ни слова, под копытами лошадей хрустел снег, а над головами четверых, едущих передо мной, поднимались белые облачка пара от дыхания. Все было совершенно спокойно.

Мы подъехали к мосту через канал, сразу за ним от берега шел пологий склон, ведший к форту Мухаммеда. Весь склон был усыпан афганцами. В середине, где на снегу был расстелен голубой бухарский ковер, стояла кучка вождей с Акбаром во главе. Их приспешники держались чуть позади, но по моим прикидкам в пределах видимости находилось человек пятьдесят — барукзии, гильзаи, дуррани, ну и конечно, черт их побери, гази.[54] Зрелище было не из приятных. Да это настоящее сумасшествие — отправляться к ним, подумал я. Даже если Шелтон поспешит, он не успеет пройти и половины пути, как нам уже перережут глотки.

Я бросил взгляд назад, на военный городок, но там не намечалось ни малейших признаков выдвижения солдат Шелтона. Впрочем, на данном этапе это могло быть и к лучшему.

Мы подъехали к подножию склона, и отнюдь не холод заставлял меня дрожать. Акбар, на вороном скакуне, облаченный, словно кирасир, в латы, закрывающие спину и грудь, и в островерхом шлеме, обмотанном зеленым тюрбаном, двинулся нам навстречу. Он весь расплывался в улыбке и радушно приветствовал Макнотена. Султан Джан и прочие вожди, разнаряженные, словно рождественские волхвы, кланялись и кивали нам.

— Все это выглядит чертовски подозрительно, — пробормотал Макензи. Вожди подошли ближе, но остальные афганцы, как мне показалось, стали обтекать нас с обеих сторон. Во мне колыхнулся страх, но делать теперь было нечего — только идти вперед. Акбар и Макнотен встретились и пожали друг другу руки не сходя с седел.

Один из сипаев вел в поводу красивую белую кобылу, которую теперь вывели вперед. Макнотен презентовал ее Акбару, с удовольствием принявшему подарок. Видя его таким радостным, я пытался заставить себя думать, что все идет хорошо — заговор срастается, Макнотен знает, что делает. Бояться нечего. Тем временем афганцы окружили нас, но казались настроенными совершенно дружелюбно. Только вскинутая голова и ледяной взгляд Макензи говорили о том, что он готов при первом неверном движении выхватить свой пистолет.

— Так-так, — воскликнул Акбар. — Может, спешимся?

Так мы и сделали, и Акбар с Макнотеном направились к ковру. Лоуренс держался справа от посла и выглядел крайне настороженным. Видимо, он что-то сказал, потому что Акбар засмеялся и произнес:

— Лоуренсу-сагибу нет нужды волноваться. Здесь только друзья.

Я обнаружил, что рядом со мной оказался Мухаммед Дин, кланяющийся мне, и заметил, как Макензи и Тревора тоже втянули в дружескую беседу. Все выглядело так замечательно, что я готов был поклясться, что здесь нечисто, но Макнотен, казалось, обрел веру в себя и оживленно толковал с Акбаром. Что-то подсказывало мне не оставаться на одном месте, а постоянно перемещаться. Я направился к Макнотену, послушать, что происходит между ним и Акбаром, а кольцо афганцев, казалось, еще плотнее сжалось вокруг ковра.

— Вы можете заметить, что я взял с собой пару пистолетов, полученных в подарок от Лоуренса-сагиба, — говорил Акбар. — Ах да это Флэшмен! Подойдите сюда, старый друг, дайте посмотреть на вас. Позвольте заявить, Макнотен-сагиб, что Флэшмен — мой желанный гость.

— Прибыв от вас, повелитель, — отвечает Макнотен, — он сделался желанным посланцем.

— Ах да, — говорит Акбар, расплываясь в улыбке. — Это король среди посланцев. — Хан повернулся и посмотрел Макнотену прямо в глаза. — Как я понимаю, послание, которое он передал, показалось вашему превосходительству привлекательным?

Шум голосов вокруг нас стих. Казалось, все вдруг уставились на Макнотена. Он, похоже, почувствовал это, но кивнул в ответ на вопрос Акбара.

— Так оно принято? — спрашивает Акбар.

— Принято, — отвечает Макнотен.

Акбар пристально посмотрел на него, потом вдруг бросился вперед и обхватил Макнотена, прижимая его руки к бокам.

— Хватайте их, — вскричал он, и я увидел, как Лоуренса, стоявшего к Макнотену ближе всех, ухватили за локти два афганца. Макензи изумленно закричал и бросился к Макнотену, но один из барукзиев преградил ему путь, размахивая пистолетом. Тревор кинулся на Акбара, но его скрутили прежде, чем он успел преодолеть хотя бы ярд.

Когда я вспоминаю об этом моменте, то испытываю гордость: когда все прочие инстинктивно бросились на помощь к Макнотену, я один сохранил голову на плечах. Здесь было не место для Флэшмена, а выход я видел только один. Как вы помните, я направлялся к Акбару и Макнотену, и когда заметил движение сирдара, устремился вперед — не на него, а мимо, причем так близко, что обмел рукавом его спину. Прямо за Акбаром, на краю ковра, стояла маленькая белая кобыла, поднесенная Макнотеном в качестве подарка. Грум держал ее под уздцы, но куда ему было угнаться за мной! Одним прыжком я взлетел в седло, скотинка прянула назад от неожиданности, заставив грума полететь прочь вверх тормашками, а остальных расступиться в страхе перед мелькающими копытами. Она подалась в сторону, но тут я ухватился за гриву и подчинил ее себе. У меня было только мгновение, чтобы оценить ситуацию, но я успел заметить путь к спасению. Афганцы со всех сторон мчатся к группе на ковре, сверкают ножи, гази орут, требуя крови. Вниз по склону, прямо передо мной, эта толпа казалась не такой густой. Я двинул каблуками, и кобыла скакнула вперед, двинув копытом в череп мерзавцу, пытавшемуся схватить ее за голову. Это столкновение заставило ее отклониться, и прежде чем я успел управиться с ней, лошадь понеслась прямо в самую гущу сражающихся в центре ковра. Она была из породы чистокровных, ретивых созданий, нервная и быстрая, и все, что мне оставалось, это сжать колени и постараться не упасть. Один краткий миг я озирал картину, прежде чем мы оказались внутри нее: Макнотена, со схватившими его за руки двумя афганцами, толкают вниз по склону. Цилиндр падает с его головы, пенсне потеряно, рот разинут в крике ужаса. Макензи, словно седельный мешок свисает с боку у лошади одного из верховых барукзиев, Лоуренсу готовят ту же судьбу, а он сопротивляется как сумасшедший. Тревора я не видел, но, полагаю, слышал: когда кобыла, подобно шаровой молнии, врезалась в толпу, раздался дикий, леденящий душу крик, сопровождаемый воплями гази.

Я не мог ничего поделать, только держаться в седле, но даже в этот ужасный миг я успел разглядеть Акбара, размахивающего саблей, заставляя податься назад свирепого гази, намеревавшегося подобраться к Лоуренсу с ножом в руке. Раздался крик Макензи — другой гази попытался достать его пикой, но Акбар, невозмутимый как утес, отклонил копье в сторону своим клинком и громко рассмеялся:

— Повелители моей страны, говорите вы? — кричал он. — Ну и как же вы станете защищать меня, Макензи-сагиб?

Затем моя кобыла пронеслась мимо них. В моем распоряжении было несколько ярдов, чтобы справиться с ней и направить вниз по склону.

— Хватайте его! — заревел Акбар. — Брать живьем!

Чьи-то руки потянулись к голове лошади и моим ногам, но мы, благодарение Господу, уже набрали ход и прорвались сквозь них. Нам предстояло преодолеть спуск к реке, мост, обширное пространство за ним, а затем лишь достичь военного городка. Если удастся уйти за мост, то меня на такой кобыле догнать не сможет ни один конный афганец.

Едва дыша от страха, я прильнул к гриве лошади и дал шенкелей. Видимо, на завладение кобылой и прорыв через оцепление я потратил больше времени, чем предполагал, поскольку с изумлением обнаружил, что Макнотен вместе с двумя схватившими его афганцами находится буквально в двадцати ярдах ниже по склону, прямо на моем пути. Увидев, что я скачу на них, один из афганцев выхватил из-за пояса пистолет. Возможности избежать их не было, поэтому я вытащил одной рукой саблю, крепко держась другой за гриву. Но вместо того, чтобы стрелять в меня, он направил дуло на посла.

— Во имя Божье! — вскричал Макнотен. Пистолет выстрелил, и посол отпрянул, укрыв лицо руками. Я на полном скаку подлетел к стрелявшему, и кобыла прянула, приподнявшись за задних ногах. Вокруг нас собралась толпа, принявшаяся рубить упавшего Макнотена и подтягивающаяся ко мне. От страха и ярости я закричал и наугад махнул саблей — она лишь рассекла воздух, и мне едва удалось удержаться в седле, благо кобыла не подвела. Я рубанул еще раз, и теперь под клинком что-то хрустнуло и подалось прочь. Воздух вокруг гудел от воплей и угроз. Я резко дернулся, стараясь стряхнуть руку, зацепившуюся за мою левую ногу, рядом с моим бедром что-то треснуло о седло, кобыла заржала и ринулась вперед.

Еще один прыжок, еще один слепой взмах саблей, и мы на свободе, а изрыгающая проклятия толпа преследует нас по пятам. Я опустил голову, поджал ноги и понесся, как победитель дерби на последнем круге. Мы уже пересекли склон и мост, когда я заметил небольшую группу кавалеристов, неспешной рысью приближающихся к нам. Впереди я разглядел Ле Гейта — это был эскорт, которому вменялось в обязанность охранять Макнотена, но от Шелтона и его войск не было ни слуху ни духу. Что ж, они подоспеют, как раз вовремя, чтобы с почетом сопроводить останки посла — если после буйства гази что-нибудь уцелеет. Я привстал в стременах, оглянулся, чтобы убедиться, что погоня отстала, и окликнул солдат. Но единственным результатом стало то, что трусливые скоты развернули коней и помчались во весь опор к лагерю. Ле Гейт попытался было остановить их, но без толку. Не спорю, я сам трус, но разве не глупо упустить возможность понадувать щеки, когда все уже сказано? Руководствуясь этой мыслью, я развернул кобылу, благоразумно убедился, что ближайшие афганцы находятся ярдах в ста от меня и прекратили погоню. Примерно на таком же расстоянии позади них вокруг места гибели Макнотена кишела толпа, даже издалека я видел, что они орут и пританцовывают, разглядев, как вверх взметнулось копье с насаженным на острие серым предметом. «Да, Бернсу предстоит сегодня нелегкая работенка», — подумал я, и тут же вспомнил, что Бернс мертв. Что ни говорите, а служба по политической части — рискованное занятие.

Я мог различить Акбара в его сияющем панцире в окружении возбужденной толпы, но не видел ни Макензи, ни Лоуренса. «Бог мой, да я же единственный уцелевший», — подумал я, и когда Ле Гейт подъехал ближе, проскакал немного вперед и помахал саблей над головой. Она была вся в крови после случайного удара в свалке.

— Акбар-Хан, — заорал я, и лица на склоне холма начали поворачиваться в мою сторону. — Эй, Акбар-Хан, ты, клятвопреступник, собака! — Ле Гейт ухватил меня за локоть, но меня было не остановить. — Иди сюда, предатель! Спускайся и дерись как мужчина!

Я не сомневался, что он не станет этого делать, даже если услышит мои слова, а это было маловероятно. Впрочем, те из афганцев, кто поближе, наверняка расслышали, поскольку двинулись в моем направлении.

— Уходим, сэр, ну же! — воскликнул Ле Гейт. — Глядите, они приближаются!

Расстояние было пока безопасным.

— Шелудивый пес! — орал я. — И не стыдно тебе называть себя сирдаром? Ты убил безоружного старика, но осмелишься ли ты сразиться с Кровавым Копьем? — И я снова замахал саблей.

— Ради Бога! — вскричал Ле Гейт. — Вы же не можете драться со всеми ими!

— Разве я не сделал этого только что? — говорю я. — Черт побери, я намерен…

Он ухватил меня за руку и указал вперед. Гази приближались, маленькими группами перебираясь через мост. Ружей у них вроде не было видно, но приближались они угрожающе быстро.

— Посылаешь своих шакалов? — громыхал я. — Я хочу сразиться именно с тобой, афганский ублюдок! Ладно, раз не хочешь, не надо. Но придет еще день!

С этими словами я развернул лошадь, и мы поспешили добраться до ворот лагеря прежде, чем гази выйдут на дистанцию атаки, а при желании они умеют передвигаться весьма быстро.

У ворот царил хаос: спешно строились войска, прислуга и прочая шушера сновали туда-сюда. Шелтон, утянутый ремнями, отдавал приказы. Заметив нас, он повернул ко мне раскрасневшееся лицо.

— Бог мой, Флэшмен! Что происходит? Где посол?

— Мертв, — отвечаю я. — Изрезан на кусочки, да и Макензи вместе с ним, насколько я понимаю.

— Кто? Что? Как? — он едва переводил дух.

— Акбар-Хан вырезал всех, сэр, — спокойно говорю я. — Мы ждали ваш полк, но он так и не прибыл.

— Не прибыл? — говорит Шелтон. — Помилуйте, сэр, я как раз отправляюсь. Именно этот час был указан мне генералом!

— В любом случае, это уже поздно, — удивленно говорю я. — Слишком поздно.

Вокруг нас разразился ужасный гомон. Зазвучали крики: «Резня! Все убиты кроме Флэшмена! Господи, вы только посмотрите на него! Посол мертв!» и тому подобное.

Ле Гейт стал прокладывать путь через толпу, а Шелтон прорычал приказ стоять всем на местах, пока он не разберется, что происходит. Подскочив ко мне, бригадир стал расспрашивать о подробностях, а узнав их, принялся проклинать подлеца и предателя Акбара.

— Мы немедленно должны отправиться к генералу, — заявил он. — Черт побери, но как же вам удалось выжить, Флэшмен?

— Хороший вопрос, сэр, — воскликнул Ле Гейт. — Взгляните-ка! — И он указал на мое седло. Мне припомнилось, что во время схватки рядом с моей ногой что-то стукнуло, и теперь увидел, что это был хайберский нож, воткнувшийся острием в луку седла. Его, видимо, метнул один из гази. Пара дюймов в ту или другую сторону, и я или кобыла вышли бы из строя. При одной мысли о том, какой результат мог иметь этот удар, вся бравада слетела с меня напрочь. Я почувствовал слабость и усталость.

Ле Гейт помог мне удержаться в седле, вместе с бригадиром они сопроводили меня к парадной двери апартаментов Эльфи. А толпа вокруг кипела. Пока мы с Шелтоном поднимались по ступенькам, я слышал, как Ле Гейт рассказывал:

— Он проложил себе дорогу через гущу врагов, а если бы я не удержал его, бросился бы назад в одиночку! Да-да, он бы сделал это, будь там сам Акбар!

Я немного воспрял духом. «Ага, — подумал я, — назови щенка ласковым именем, и каждому захочется его погладить». Тут Шелтон, раздвинув присутствующих, провел меня в кабинет Эльфи и взахлеб начал свой рассказ. Вернее, мой.

Эльфи слушал его с видом человека, не верящего ушам своим. Он сгорбился, спал с лица, губы его задрожали. «Боже правый, — снова подумал я, — кого же ты дал нам в начальники?» Может быть, это странно, но больше всего меня поразил не беспомощный взгляд, не трясущиеся руки и даже не явная физическая немощь, а вид худых голых лодыжек и домашних тапочек, выглядывающих из-под ночной рубашки. Зрелище представлялось таким чудным для человека, являющегося командующим армией.

Когда мы закончили, он долго смотрел в одну точку, а потом произнес:

— Бог мой, что же делать? Ах, сэр Уильям, сэр Уильям, какое несчастье!

Спустя несколько секунд ему удалось овладеть собой, и он заявил, что необходимо собрать совет для обсуждения дальнейших действий. Потом посмотрел на меня и сказал:

— Благодарение Господу, Флэшмен, что хотя бы вы спаслись. Вы словно Рэндольф Мюррей — единственный оставшийся в живых, вестник несчастья.[55] Передайте мое распоряжение о сборе высших офицеров, а затем отправляйтесь к доктору.

Он, видимо, счел, что я ранен. Мне тогда подумалось, да я и сейчас придерживаюсь мнения, что он был хил не только телом, но и умом. «Расслабленный», как сказали бы родственники моей жены.

В ближайшие часы мы получили тому подтверждение. В военном городке, ясное дело, царил хаос, и бродили самые разные толки. Один из них, вы не поверите! — гласил, что Макнотен вовсе не убит, а увезен в Кабул для продолжения переговоров с Акбаром, и вопреки услышанной от меня истории Эльфи это казалось более вероятным. Старый дурак всегда верил только тому, во что хотел верить, не желая принимать очевидного.

Впрочем, ему недолго пришлось пребывать в заблуждении. После полудня Акбар отпустил Лоуренса и Макензи, и они подтвердили мой рассказ. Офицеров посадили под замок в форте Мухаммеда, и им довелось видеть, как похваляются гази, таская разные части тела Макнотена. Позднее убийцы развесили на крюках в мясном ряду кабульского базара все, что осталось от него и Тревора.

Оглядываясь назад, я склоняюсь к мнению, что Макнотен был нужнее Акбару живым, чем мертвым. Вокруг этого дела до сих пор идут споры, но я убежден, что Акбар осознанно втянул Макнотена в заговор, чтобы испытать его. Когда Макнотен согласился, Акбар понял, что тому нельзя доверять. Он, разумеется, никогда не собирался делить с нами власть в Афганистане — эта штука нужна была ему целиком, и глупость Макнотена предоставила ему такую возможность. Но Акбар предпочел бы заполучить Макнотена в качестве заложника, а не убивать его.

Ведь помимо прочего смерть посла могла стоить Акбару краха всех его надежд, и даже самой жизни. Командующий, обладающий большей решимостью, чем Эльфи — говоря иными словами, любой, — вышел бы из военного городка с намерением отомстить и вымел бы убийц из Кабула. Мы, конечно, могли сделать это — войска, в которые не верил Эльфи, пришли в ярость при известии об убийстве Макнотена. Они жаждали битвы, но Эльфи, разумеется, не удовлетворил их ожиданий. Он, как всегда, колебался, так что мы слонялись целый день по лагерю, а афганцы тем временем по-настоящему опасались ночной атаки. Но об этом я узнал позже: Макензи утверждал, что если бы мы проявили твердость, вся эта орава разлетелась бы в разные стороны.

Так или иначе, это уже история. А в то время я знал только то, что видел и слышал сам, и мне это совершенно не нравилось. У меня создавалось впечатление, что, покончив с послом, афганцы примутся за остальных, а видя Эльфи заламывающим руки и стенающим, я не находил средства, способного остановить их. Может быть это было результатом утреннего бегства, но меня трясло весь остаток дня. Я воочию представлял себе хайберские ножи, которыми гази с криками кромсают нас на части, и даже подумывал, не раздобыть ли быструю лошадку и не отправиться ли куда подальше, но такое путешествие выглядело не менее опасным, чем пребывание здесь.

Однако на следующий день обстоятельства предстали перед нами не в таком плохом свете. Акбар прислал нескольких вождей с извинениями за гибель Макнотена и предложением продолжить переговоры — будто ничего не случилось. И Эльфи, готовый ухватиться за любую соломинку, согласился — «не вижу, что еще нам остается делать», — сказал он. Афганцы без обиняков заявили, что мы должны немедленно покинуть Кабул, бросив пушки и оставив некоторое количество семейных офицеров с женами в качестве заложников!

Сейчас это кажется немыслимым, но Эльфи и вправду согласился. Он предложил заплатить наличными всем женатым офицерам, готовым согласиться остаться с семьей заложниками у Акбара. Тут поднялся невероятный шум: мужчины кричали, что скорее пристрелят жен, чем оставят их на милость гази. Была сделана попытка побудить Эльфи к действию и занять Бала-Хиссар, откуда мы могли плевать хоть на весь Афганистан, но командующий не разделял такого мнения, и все закончилось ничем.

На следующий день после смерти Макнотена состоялся офицерский совет, на котором председательствовал Эльфи. Он был в исключительно плохой форме: помимо прочих неприятностей с ним произошел несчастный случай. Учитывая обстоятельства, генерал решил держать при себе оружие и приказал принести пистолеты. Заряжая один из них, слуга уронил оружие на пол, и пистолет выстрелил. Пуля прошила кресло Эльфи и чиркнула его по мягкому месту. Такие дела.

Шелтон, который терпеть не мог Эльфи, воспользовался моментом.

— Афганцы режут наших людей, хотят забрать жен, выгоняют нас из страны, и что же делает наш командующий? Стреляет себе в задницу — видимо, в намерении вышибить мозги. И он почти не промахнулся.

Макензи, хоть и не благоволивший к Эльфи, но к Шелтону и того менее, попытался урезонить последнего, говоря, что нужно думать о деле, а не насмехаться над стариком. Шелтон тут же окрысился.

— А я буду насмехаться над ним, Макензи! — заявил он. — Мне нравится это делать!

В подтверждение своих слов Шелтон принес на совет попону и улегся на ней, попыхивая чирутой. Когда Эльфи высказывал какое-нибудь особенно глупое предложение, бригадир громко фыркал. Фыркать ему пришлось часто.

Я присутствовал на совете, видимо, по причине моего участия в переговорах, и осмелюсь заявить, что по концентрации беспримесного идиотизма он превосходил все прочие советы в моей военной карьере — а ведь я был с Рагланом в Крыму, не забывайте! С самого начала стало ясно, что Эльфи настроен выполнить то, что потребовали от него афганцы. Он старался представить дело так, как будто иного выбора просто нет.

— С потерей бедного сэра Уильяма мы оказались в тупике, — то и дело повторял он, обводя всех печальным взором в надежде получить поддержку. — Я не вижу цели, которой мы могли бы достичь, оставаясь в Афганистане.

Некоторые выступали против, но немногие. Поттинджер, весьма сообразительный малый, унаследовавший по старшинству должность Бернса, был за переход в Бала-Хиссар. «Безумие, — говорил он, — пытаться отступать через проходы в Индию посреди зимы с армией, отягощенной сотнями женщин, детей и обозных. Помимо прочего, нельзя доверять обещаниям Акбара: сирдар не сможет помешать гази вырезать нас на перевалах, даже если захочет».

По мне, это было разумное предложение. Я всем сердцем был за Бала-Хиссар, по крайней мере пока Эльфи-бей будет в центре, при нем останется и Флэши, а остальная армия охраняет нас. Но все проголосовали против Поттинджера — не потому что соглашались с Эльфи, а потому что их не привлекало зимовать в Кабуле под его началом. Им хотелось поскорее расстаться с ним, а для этого надо было вывести армию в Индию.

— Одному Богу известно, что он натворит, оставаясь здесь, — заявил один. — Может, сделает Акбара правительственным чиновником?

— Быстрый марш через проходы, — призывал другой. — Они не станут рисковать и пропустят нас.

Они спорили, пока не выбились из сил. Эльфи молчал и мрачно глядел на всех, но не мог принять никакого решения, пока наконец не встал Шелтон. Он затушил окурок и заявил.

— Так, насколько я понимаю, мы уходим? Даю слово, что перед нами расчистят путь. Желаете ли вы, сэр, чтобы я отдал приказ армии двигаться в Индию ускоренным маршем?

Эльфи, такой жалкий, сидел, сложив руки на коленях.

— Возможно, это к лучшему, — произнес он наконец. — Хотел бы я, чтобы был иной путь и чтобы у вас был командующий, не ослабленный тяжелой болезнью. Не будете ли вы добры, бригадир Шелтон, отдать приказы, которые сочтете наиболее уместными?

Вот так, не имея представления, что ждет нас впереди и что нам нужно делать, с охваченной малодушием армией и разобщенными офицерами, с командиром, то и дело провозглашающим, что он не достоин вести нас, мы и приняли это решение. Мы покидали Кабул.

Около недели ушло на выработку соглашения с афганцами, и еще больше потребовалось на то, чтобы хоть наполовину подготовить армию и ее охвостье к походу. У меня, как у адъютанта Эльфи, было полно дел: я передавал его приказы, потом приказы, отменявшие предыдущие, выслушивал блеяние командующего и смешки Шелтона. Для себя я твердо решил одно: остальные как хотят, но Флэши должен достичь Индии. Продвижение армии будет задерживаться обозом, проблемами снабжения, провизии и экипировки, — проблема обещала достичь огромных размеров, и я не сомневался, что многим из наших не суждено увидеть Джелалабад, где укрепился Сэйл и где мы могли чувствовать себя в относительной безопасности. Так что я разыскал сержанта Хадсона, бывшего со мной в Могале. Парень был настолько же надежен, насколько и глуп. Я сказал, что мне нужно двенадцать отборных улан для формирования специального отряда под моим командованием — не из моих гильзаев, поскольку в нынешнем состоянии страны у меня вызывало сомнение, станут ли они рисковать ради меня своей шкурой. Эта дюжина составит мне отличный эскорт, и когда наступит час крушения армии, мы отделимся от нее и отправимся в Джелалабад на свой страх и риск. Хадсону я этого, разумеется, не сказал, зато пояснил, что наш отряд будет задействован во время марша как специальное курьерское подразделение, поскольку постоянно необходимо передавать донесения из головы в хвост колонны и обратно. Эльфи я сказал то же самое, добавив, что мы можем также служить в качестве конных разведчиков и вообще быть на подхвате. Он посмотрел на меня взглядом издыхающей коровы.

— Это будет опасная работа, Флэшмен, — говорит он. — Боюсь, весь поход окажется кошмаром, а вы тем самым вообще ставите себя на острие удара.

— Не стоит хоронить нас раньше времени, сэр, — мужественно отвечаю я. — Мы прорвемся, да и в любом случае, нет такого афганца, который смог бы потягаться со мной.

— Ах, мой мальчик, — тут старый болван пустил слезу. — Мальчик мой! Так молод и так отважен! О, Англия! — говорит он, глядя в окно. — Почему не бережешь ты самых лучших своих сынов! Да будет так, Флэшмен. И да хранит вас Бог.

Я предпочитал более солидные гарантии, поэтому приказал Хадсону упаковать в седельные мешки двойной запас провизии по сравнению с обычным — припасы обещали скоро закончиться, и я надеялся, что наш рывок произойдет до этого печального момента. Вдобавок к прекрасной белой кобыле, добытой у Акбара, я обзавелся для себя афганским пони — если одна лошадь падет, я пересяду на другую.

Это был минимум, необходимый для путешествия, теперь можно было подумать и о чем-то большем. Находясь в вынужденном заключении в военном городке, я невесть сколько времени не был с женщиной, и аппетит мой все более разгорался. Как нарочно, в рождественскую неделю к нам прибыл из Индии курьер с почтой, среди прочих оказалось письмо от Элспет. Я узнал почерк, и сердце мое забилось. Однако, открыв письмо, я вздрогнул, поскольку оно начиналось фразой «Возлюбленный мой Гектор». Мне подумалось, черт побери, что она наставляет мне рога и отправила письмо по ошибке. Но во второй строке упоминался Ахиллес, а в следующей — Аякс, и я понял, что она так обращается ко мне, величая меня эпитетами, которые находила уместными для препоясанного мечом паладина, ибо других не знала. Для склонных к романтике дам того времени это было распространенное явление: видеть в своих мужьях и возлюбленных греческих героев, а не развратников и пьяниц, которыми они по большей части являлись на самом деле. Впрочем, не берусь утверждать, что греческие герои были многим лучше, так что сравнение могло быть справедливым. В остальном письмо оказалось довольно стандартным, сообщало, что она и мой отец пребывают во здравии, что она так Одинока без своего Единственного Возлюбленного, что Считает Часы до моего Триумфального Возвращения из Пушечного Жерла, и т. п. Одному Господу известно, как молодые женщины представляют себе жизнь военных. Но дальше шло детальное описание, как она заключит меня в свои объятия и упокоит мои кудри на своей груди, и так далее (Элспет всегда была прямолинейна, гораздо более, чем считалось допустимым для английской девушки). Воспоминания об этой самой груди и вдохновенных играх, которым мы предавались вместе, заставили меня буквально закипеть. Закрывая глаза, я представлял ее упругое, белое тело, а также тела Фетнаб и Жозетты, и, продолжая грезить в том же духе, достиг вскоре такой стадии, что покусился бы даже на леди Сэйл, окажись она поблизости. Как бы то ни было, я положил глаз на особу помоложе — миссис Паркер, веселую женушку одного из капитанов Пятого Легкоконного. Он был серьезным, скучным малым, лет на двадцать старше ее, и любил свою супругу так, как только мужчины среднего возраста любят молоденьких невест.

Бетти Паркер была недурна собой, для тех, кому нравятся пышки, но у нее были скверные зубы, и окажись поблизости какая-нибудь афганка, я даже не взглянул бы на нее. Но поскольку Кабул был вне досягаемости, я сразу после рождественских праздников приступил к делу.

Я видел, что нравлюсь ей — что было неудивительно для женщины, находящейся замужем за Паркером, — и пользовался каждой возможностью во время вечеров у леди Сэйл — старая драконша продолжала держать дом открытым, стараясь показать, что если кто и упал духом, то точно не она, — чтобы перекинуться с Бетти и другими в мушку и прижаться к ней под столом коленом. Ее это, похоже, нисколько не смущало, и я решил зайти дальше: подкараулив плутовку одну, я потискал ее груди, выбрав момент, когда она совершенно не ожидала этого. Бетти подскочила и резко вздохнула, но вовсе не впала в истерику, так что я пришел к выводу, что дела идут хорошо, а обещают идти еще лучше.

Проблемой был Паркер. Нечего было и думать предпринимать что-либо, пока муж в Кабуле, поскольку он опекал ее, как наседка цыпленка. Но случай помог мне, как он помогает каждому, у кого есть голова на плечах, и благодаря этому случаю не прошло и пары дней, как мне удалось избавиться от назойливого супруга. Произошло это во время одной из тех бесконечных дискуссий в штабе Эльфи, где обсуждали все на свете, но не решали ничего. Между рассуждениями о том, что нашим солдатам не пристало носить на ногах обмотки, как это делают афганцы для защиты от мороза, и о том, какой корм надо взять с собой для своих гончих, Эльфи-бей вдруг вспомнил, что должен передать последние сведения о нашем отступлении Нотту в Кандагар. Лучше, заявил он, если генерал Нотт будет в деталях осведомлен о наших перемещениях, и Макензи, готовый, насколько я видел, вот-вот взорваться от нетерпения, подтвердил, что будет правильно, если одна половина британских войск в Афганистане получит представление о действиях другой половины.

— Вот и замечательно, — с энтузиазмом, правда, быстро угасшим, сказал Эльфи. — Но кого же мы пошлем в Кандагар?

— Это должен быть отличный наездник, — говорит Мак.

— Нет-нет, — заявляет Эльфи, — это должен человек, на которого мы можем полностью положиться. Требуется опытный офицер, — и дальше он понес насчет зрелости и рассудительности, а Мак нетерпеливо барабанил пальцами по ремню.

Мне подумалось, что это шанс: как правило, я никогда не высказывал своего мнения, будучи самым младшим, Да и не беря в голову всю эту чушь, но теперь попросил слова.

— Капитан Паркер — вот надежный офицер, — говорю я. — И так же хорошо держится в седле, как я.

— Не знаю, — протянул Мак. — Но если вы говорите, что он наездник, значит, так и есть. Ну, пусть будет Паркер, — говорит он Эльфи.

— Но вы же знаете, что он женат, — проворчал Эльфи. — Его супруга окажется лишена поддержки во время нашего похода в Индию, который обещает быть весьма нелегким. — Старый осел всегда был таким сентиментальным. — Она будет переживать за него…

— По дороге в Кандагар ему будет угрожать не большая опасность, чем в любом другом месте здесь, — парировал Мак. — И тем быстрее он будет ехать. Чем меньше влюбленных парочек пойдет с нами во время марша, тем лучше.

Мак, разумеется, был холостяком — одним из тех железных парней, которые берут в жены службу, а медовый месяц проводят, обернув голову мокрым полотенцем и зубря строевой устав пехоты. Но если он полагал, что, посылая Паркера, уменьшит тем самым количество влюбленных парочек, то сильно заблуждался — я рассчитывал увеличить его.

Эльфи согласился, качая головой и ворча. Позже, выйдя с Маком из штаба, я вернулся к этому делу, выразив свои сожаления по поводу того, что назвал имя Паркера, забыв о его семейном положении.

— И ты туда же? — говорит Мак. — Неужто Эльфи заразил тебя своей болезнью: вникать во все, что не имеет значения, и отбрасывать в сторону все важное? Позволь сказать тебе, Флэши: мы уже потратили столько времени, возясь с разной ерундой типа Паркера, гончих Эльфи или секретеров леди Макнотен, что будет большой удачей, если мы когда-нибудь увидим Джелалабад.

Он подошел ближе ко мне.

— Ты знаешь, сколько до него? Девяносто миль. Можешь себе представить, сколько времени займет у нас этот переход с нашей армией из четырнадцати тысяч человек, из которых только четверть строевые, а остальные — обуза из слуг и носильщиков-индусов, не говоря о женщинах и детях? А нам придется идти по колено в снегу, по самой неудобной местности на свете, на леденящем холоде. Да, парень, будь даже это армия из шотландских горцев, я и то сомневаюсь, управились бы мы за неделю. У нас это займет недели две, и это при удаче: если афганцы оставят нас в покое, если продукты и дрова не кончатся, или если Эльфи не прострелит себе другую ягодицу.

Мне никогда прежде не доводилось видеть Макензи в таком состоянии. Обычно он был хладнокровен как рыба, но, видимо, иметь дело с Эльфи оказалось выше сил даже такого серьезного профессионала.

— Я не сказал бы такого никому, кроме тебя да Джорджа Броудфута, будь он здесь, — продолжил Мак, — но если нам удастся дойти, это будет по чистому везению и благодаря заслугам таких ребят, как ты или я. Ну, еще Шелтона. Бригадир чертовски туп, зато настоящий солдат, и если Эльфи даст ему волю, он приведет нас в Джелалабад. Ну вот, я высказал тебе свои мысли, и это звучит так «по-паникерски», что я и представить не мог. — Он одарил меня одной из своих мрачных улыбок. — А ты переживаешь насчет Паркера!

Уж если я за кого переживал, слушая Мака, так это за себя. Я знал Макензи: он никогда не был паникером, и если говорит, что дела наши плохи, значит, так оно и есть. Конечно, находясь при штабе Эльфи, я знал, что ситуация складывается не лучшим образом: афганцы используют малейшую возможность, мешая заготовить необходимые припасы, по определенным сведениям, гази начали уходить из Кабула, стягиваясь к перевалам. Поттинджер уверял, что они намерены поджидать нас там и попытаются рассечь колонну, когда та войдет в особо узкие дефиле — такие как Хурд-Кабул или Джагдулук. Но я полагал, что армии из четырнадцати тысяч человек такая угроза не страшна, даже если кто-то и останется лежать на обочине дороги. Мак пролил новый свет на обстоятельства, и я снова почувствовал, что у меня засосало под ложечкой и образовался комок в горле. Я пытался убеждать себя, что такие солдаты, как Шелтон, Макензи или Хадсон не позволят их остановить какой-то шайке афганцев, но это помогало плохо. Бернс и Икбал тоже были хорошими солдатами, но их это не спасло. В ушах у меня стоял отвратительный хруст, с которым ножи вонзались в тело Бернса, я представлял труп Макнотена, раскачивающийся на крюках, помнил, как дико закричал Тревор, когда до него добрались гази. Меня едва не стошнило. А еще полчаса назад я строил планы, как буду резвиться в палатке с миссис Паркер по пути в Джелалабад. Это напомнило мне о том, как поступают с пленными афганские женщины. Мысль была невыносимой.

С большим трудом мне удавалось держать себя в руках во время последнего раута у леди Сэйл, который состоялся за два дня до нашего ухода. Бетти была там, и ее взгляды несколько взбодрили меня: ее господин и повелитель находился, должно быть, уже на полпути в Кандагар, и я подумывал, не стоит ли пробраться в ее бунгало сегодня ночью, но, учитывая огромное количество слуг, шныряющих по лагерю, это было бы слишком рискованно. Лучше будет обделать все по дороге, подумал я, когда в темноте никто не отличит одну палатку от другой.

Леди Сэйл вела себя как обычно, иронизируя по поводу Эльфи и общей неспособности штаба.

— Никогда еще не было примера подобной «данетной» политики. Единственным неоспоримым фактом является только то, что наши вожди не знают, что произойдет через следующие две минуты. Они ни о чем не думают, но ухитряются противоречить друг другу, и это в момент, когда согласие и порядок необходимы как никогда.

Она произнесла эту тираду с удовлетворением, сидя на последнем оставшемся стуле, поскольку остальную мебель отправили в топку, чтобы хоть как-то обогреть помещение. Разломали все кроме комодов, которые должны были послужить топливом для приготовления пищи накануне выступления. Мы сидели кругом на мешках с вещами, расставленных вдоль стен или разложенных на полу, а старая гарпия озирала всех, водя крючковатым носом, сложа затянутые в перчатки руки на груди. Странно, но никто не называл ее «паникершей», хотя она постоянно ныла: ее непоколебимая уверенность в том, что она прибудет в Джелалабад даже вопреки бестолковости Эльфи, поддерживала людей.

— Капитан Джонсон сказал мне, — продолжила хозяйка, фыркнув, — что запасов провианта и фуража хватит самое большее на десять дней и что афганцы не выказывают намерения предоставить нам сопровождение для прохода через перевалы.

— Это и к лучшему, — говорит Шелтон. — Чем меньше мы их видим, тем лучше.

— Неужели? А кто тогда, по-вашему, защитит нас от бадмашей и бандитов, рыскающих в горах?

— Боже правый, мадам, — вскричал Шелтон. — Разве мы не армия? Надеюсь, мы сами сумеем себя защитить.

— Что ж, надейтесь. А вот я не уверена, что многие сипайские части бросятся врассыпную при первой возможности. Мы останемся без друзей, без еды и без дров.

И она весело продолжила вещать, что афганцы, по ее мнению, замышляют разгромить всю нашу армию, захватить себе женщин и оставить в живых только одного из мужчин, которого «с отрубленными руками и ногами поместят перед Хайберским проходом в качестве предостережения феринджи, если они попытаются снова вторгнуться в страну».

— Мои соболезнования тому афганцу, который схватит ее, — буркнул Шелтон, когда мы вышли. — Если у него есть хоть капля здравого смысла, то он прибьет леди Сэйл прямо в Хайбере — это убережет феринджи от возмездия.

На следующий день я убедился, что мой отряд улан в полном порядке: седельные мешки полны, у каждого солдата в достатке пороха и пуль для карабина. И вот наступила последняя ночь, а с ней — хаос последних приготовлений во тьме, так как Шелтон решил выступить с первыми лучами рассвета, с намерением миновать Хурд-Кабул в первый же день марша, а это означало, что предстоит покрыть пятнадцать миль.

X

Возможно, военной истории известны случаи и большего хаоса, чем наше выступление из Кабула. А возможно и нет. Даже сейчас, когда за плечами жизнь, полная событий и впечатлений, я не нахожу слов, чтобы описать нечеловеческую глупость, воистину монументальный идиотизм и чудовищную близорукость Эльфи-бея и его советников. Возьмите самого выдающегося полководца всех времен и народов, поставьте его во главе нашей армии и прикажите ему полностью уничтожить ее как можно быстрее, он не сумел бы — я это серьезно — справиться с данной задачей так же ловко и уверенно, как это сделал Эльфи. И при этом генерал был убежден, что только выполняет свой долг. Даже последний погонщик в обозе справился бы с обязанностями командующего лучше, чем он.

Приказ о выступлении утром шестого был доведен до Шелтона не ранее, чем пятого вечером. Тот работал как сумасшедший всю ночь, формируя обоз, распределяя войска по местам согласно походному ордеру и издавая приказы по поведению и действиям войск во время марша. На бумаге это занимает несколько строк, а вот я помню эту непроглядно-темную ночь: падающий снег, неверный свет фонарей, топот ног войск, невидимых в темноте, постоянный гул голосов, крики огромного стада вьючных животных, скрип повозок, снующих туда-сюда курьеров, жуткие кучи багажа, сложенные у домов, спешащих офицеров, старающихся выяснить, где располагается та или иная часть и куда ушло то или иное подразделение, звенящие в ночи горны, стук копыт, детский плач. И посреди этого, на освещенной веранде своего штаба, Шелтон, краснолицый, с расстегнутым воротничком, пытается в окружении своих штабистов внести хоть какой-то порядок в это светопреставление.

И когда рассветные лучи вынырнули из-за склонов Сиах-Сунга, могло создаться впечатление, что ему это удалось. Армия Афганистана изготовилась к маршу, вытянувшись на всю длину лагеря, нагруженная всем чем угодно кроме достаточного количества продовольствия. Все, разумеется, просто валились с ног от усталости. Войска построились с оружием (вот только пороха и пуль у них почти не было), а Шелтон осипшим голосом отдавал последние приказы. Эльфи-бей тем временем не спеша заканчивал завтрак, состоящий из ветчины, омлета и фазанчика (мне это известно, поскольку я был приглашен вместе с остальными штабными офицерами). Пока он в окружении штаба и слуг совершал этот ритуал, а армия, дрожа от холода, ждала приказа, я отправился к воротам военного городка, чтобы посмотреть на Кабул. Город кипел: афганцы теснились на крышах зданий и толпились на склоне от укрытого снегом Бала-Хиссара до берега реки. Они пришли посмотреть, как будут уходить феринджи, но вели себя пока достаточно спокойно. Мягко падал снег. Было чертовски холодно.

В военном городке в унисон запели горны, раздалась команда «Вперед!» и под аккомпанемент несмолкающего ржания, скрипа и топота марш начался.

Первым шел Макензи и его джезайлиты — дикие горные стрелки, готовые идти за ним в огонь и в воду. Как и я, Мак был облачен в пуштунскую бурку и тюрбан, за пояс заткнуты пистолеты. Со своими пышными усами и разбойного вида свитой он выглядел как истинный вождь племени афридиев. Дальше шел бригадир Энкетил с 44-м — единственным британским пехотным полком в армии; нарядные и подтянутые в своих киверах и красных куртках с белыми ремнями крест-накрест, солдаты производили впечатление силы, способной смести с лица земли все орды Афганистана, и при виде их мой дух несколько укрепился. Да, кроме прочего, их флейты наяривали «Янки-Дудль»,[56] и вышагивали они весьма лихо.

Следом появился эскадрон сикхской кавалерии, сопровождающий пушки и инженерные части, потом — немногочисленный отряд английских женщин и детей. Дети и пожилые дамы размещались на носилках, привязанных к верблюдам, молодые ехали верхом. Леди Сэйл, само собой, шествовала впереди, закутанная в невероятных размеров тюрбан и расположившись в дамском кресле на афганском пони.

— Я же говорила леди Макнотен, что наш женский отряд станет лучшим в армии, — прокричала она. — Что вы на это скажете, мистер Флэшмен?

— Я с удовольствием включил бы вас, сударыня, в свой отряд, — отвечаю я, на что она вся расцвела от самодовольства. — Вот только другие лошади будут ревновать, — пробормотал я вполголоса, и стоявшие рядом уланы покатились со смеху.

Всего женщин и детей было около тридцати, в возрасте от младенческого до преклонного. Бетти Паркер, проезжая мимо, улыбнулась и помахала мне рукой. «Дождемся-ка ночи, — подумал я, — неужто по дороге на Джелалабад не найдется, где примостить скатанное одеяло?»

Вот появился Шелтон на своем скакуне, запыхавшийся и усталый, но такой же громогласный, как и прежде. Потом три сипайских пехотных полка: смуглые лица, красные куртки и белые штаны, босые ноги месят грязь. А за ними стадо — иначе не назовешь — вьючных животных, орущих и пошатывающихся под грузом поклажи, и скрипящих подвод. Здесь были сотни верблюдов, и смрад стоял просто невыносимый. Они, а также мулы и пони превратили дорогу в море растопленного шоколада, в котором орда обозных с семьями тащилась, утопая по колено, крича и бубня. Их были тысячи — мужчин, женщин, детей, они шли без всякого порядка, таща на себе скудные пожитки, угнетаемые страхом перед походом в Индию. Для них не было предусмотрено ни достаточного количества провизии, ни возможности размещения на ночь. Им предстояло жить на подножном корму и спать, сбившись в кучу.

Едва схлынула эта пестрая толпа, появился арьергард из индийской пехоты и нескольких подразделений кавалерии. Огромная процессия растянулась по равнине до самой реки: тягучая, гудящая масса, медленно бредущая по снегу. Над колонной поднимался пар, похожий на легкий дымок. Последним выехал Эльфи-бей со свитой. Ему полагалось обогнать колонну и занять место среди главных сил, рядом с Шелтоном, но Эльфи уже обуревали сомнения, и я слышал, как он громко обсуждал с Грантом вопрос: не стоит ли задержать выступление.

Он и впрямь отправил курьера с приказом авангарду остановиться у реки, но Макензи не подчинился и продолжил движение. Эльфи принялся заламывать руки и вопить: «Он не должен этого делать! Скажите Макензи, чтобы он остановился, я приказываю!» Но Мак к тому времени был уже на мосту, так что Эльфи не оставалось ничего иного, как следовать за остальными.

Едва мы вышли за пределы укреплений, как афганцы ворвались внутрь. Наблюдающая за нами толпа обогнула нас на безопасной дистанции, а потом хлынула в лагерь. Они кричали, жгли и грабили все, что осталось в домах, и даже открыли огонь по арьергарду. У ворот произошла заварушка, и несколько сипаев были выбиты из седел и порезаны на куски прежде, чем им успели прийти на помощь.

В результате этого события среди обозных вспыхнула паника, многие из них побросали поклажу и бросились бежать, спасая шкуру. Вскоре снег по обеим сторонам дороги оказался усеян тюками и мешками, и добрая четверть наших припасов была потеряна прежде, чем мы успели достичь реки.

С наседающей на пятки толпой колонна пересекла мост, прошла мимо Бала-Хиссара и свернула на джелалабадскую дорогу. Мы двигались черепашьим шагом, но некоторые из индийских слуг уже начали уставать. Они плюхались на снег и причитали, а самые дерзкие среди афганцев подбегали к нам, глумясь и бросая камни. Произошло несколько стычек, прозвучали даже выстрелы, но в целом кабульцы казались довольными, что мы уходим — да и нам это нравилось. Знай мы, что ждет нас впереди, все как один повернули бы обратно, гонись за нами хоть весь Афганистан, но откуда нам было знать?

По указанию Эльфи Макензи и я с нашими отрядами постоянно патрулировали вдоль колонны с целью не давать афганцам подходить слишком близко. Некоторые группы афганцев ехали рядом с нами по обе стороны дороги, и мы не спускали с них глаз. Одна из таких групп, более организованная по сравнению с другими, привлекла мое внимание. Я решил держаться подальше от нее, как вдруг услышал свое имя. Оказалось, что во главе ее находится не кто иной, как Акбар-Хан собственной персоной.

Первым моим побуждением было юркнуть под защиту колонны, но Акбар оторвался от своих соратников и направился ко мне и вскоре оказался на дистанции пистолетного выстрела. Он был в своих латах, островерхом шлеме и зеленом тюрбане и улыбался мне во весь рот.

— Какого черта тебе надо? — говорю я, делая знак сержанту Хадсону держаться рядом.

— Пожелать тебе доброй дороги, старый друг, — отвечает он весело. — А также дать хороший совет.

— Если он того сорта, что ты дал Макнотену и Тревору, то я обойдусь без него.

— Аллах мне судья, — отвечает он, — в том, что произошло, нет моей вины. Я сохранил бы жизнь ему, и всем вам, и был бы вашим другом. Именно по этой причине, Флэшмен-хузур, мне жаль, что вы двинулись в путь прежде, чем я успел подготовить эскорт, способный обеспечить вашу безопасность.

— Мы уже видели раньше твои эскорты, — говорю я. — Теперь как-нибудь сами обойдемся.

Он подъехал ближе, качая головой.

— Вы не понимаете. Я, как и многие другие среди нас, желаю вам добра, но раз вы тронулись в Джелалабад раньше, чем я успел предпринять меры, необходимые для вашей защиты во время марша, не пеняйте на меня, когда случится беда. Не в моих силах сдержать гази или гильзаев.

Говорил он серьезно и, похоже, искренне. До сих пор теряюсь в догадках, был ли Акбар законченным негодяем или, наоборот, честным человеком, вовлеченным обстоятельствами в поток, которому не мог сопротивляться. Но после недавних событий я не готов был вот так сразу поверить ему.

— И что мы должны делать? — спрашиваю я. — Сидеть в снегу и ждать эскорта, пока не окоченеем досмерти? — Я повернул пони. — Если у вас есть какие-либо предложения, сообщите их Эльфистан-сагибу, но не уверен, что он станет их слушать. Очнитесь, ваши чертовы кабульцы уже сцепились с нашим арьергардом, как после этого вам верить?

Я уже готов был ускакать прочь, как он подъехал еще ближе.

— Флэшмен, — говорит он едва слышно. — Не будь дураком. Поскольку Эльфистан-сагиб не позволяет мне помочь ему, дав заложников в обмен на эскорт, может случиться так, что ни один из вас не дойдет до Джелалабада. Ты можешь стать одним из этих заложников: клянусь могилой своей матери, тебе ничего не грозит. Если Эльфистан-сагиб согласится подождать, я все устрою. Передай это ему, и пусть он отправит тебя с ответом.

Он был так убедителен, что я почти поверил. Сейчас я думаю, что главным его интересом были заложники, но не исключено, что он справедливо сомневался в своей способности удержать под контролем племена, а это грозило нам бойней в горных проходах. Случись такое, Афганистану на следующий год предстояло увидеть другую английскую армию, это уж как пить дать. Но в то время меня, разумеется, больше волновала собственная судьба.

— Почему ты хочешь сохранить мою жизнь? — говорю я. — Зачем я тебе нужен?

— Мы были друзьями, — отвечает он, расплываясь в свойственной ему широкой улыбке. — Меня также впечатлили комплименты, которые ты адресовал мне по пути от форта Мухаммеда в тот день.

— Они вовсе не были предназначены польстить тебе.

— Поношения со стороны врага — награда для храбреца, — рассмеялся он. — Подумай о том, что я сказал, Флэшмен. И доложи Эльфистан-сагибу.

Он махнул рукой и поскакал обратно к холмам, и, бросив последний взгляд на его отряд, я заметил, что афганцы медленно следуют за нами по флангу, а острия их копий поблескивают на заснеженном склоне холма.

Всю вторую половину дня мы ползли вперед, но когда морозная ночь опустилась на землю, от Хурд-Кабула нас еще отделяло большое расстояние. Афганцы висели у нас на флангах, и когда кто-нибудь — мужчина, женщина или ребенок — садился на обочину, они налетали как коршуны и приканчивали его. Афганцы видели, что наши командиры не настроены давать отпор, и буквально хватали нас за пятки, затевая стычки с охраной обоза, вырезая возниц и отступая в горы только при приближении нашей кавалерии. Колонна уже пришла в совершенный беспорядок: главные силы не обращали внимания на многотысячный обоз, где люди жестоко страдали от голода и холода, сотни из них уже отсеялись по пути, так что наш путь был отмечен не только брошенной поклажей, но и телами. И это всего в двадцати минутах скачки галопом от Кабула.

Присоединившись к колонне, я передал Эльфи сообщение Акбара, и командующий сильно разволновался. Он стал советоваться со штабом, и, само собой разумеется, они решили отклонить предложение.

— Так будет лучше, — проблеял Эльфи. — Но мы в то же время должны поддерживать с Сирдаром хорошие отношения. Завтра вы поедете к нему, Флэшмен, и передадите самые лучшие мои заверения. Это будет крайне своевременно.

Выживший из ума ублюдок, казалось, не замечал хаоса, царящего вокруг. Его войска уже начали таять. Когда мы остановились на ночлег, солдатам не оставалось ничего иного, как ложиться прямо на снег, сбившись в кучи для тепла, а наши злосчастные ниггеры стенали и кляли судьбу в темноте. Развели несколько костров, но не было ни полевых кухонь, ни палаток, значительная часть багажа оказалась утеряна, походный ордер нарушен. Одни полки получили провизию, другие нет, и абсолютно все промерзли до костей. Единственными, кому удалось хорошо устроиться, были английские женщины и дети. Под надзором старой мегеры, леди Сэйл, их слуги натянули палатки или пологи, и долго после наступления темноты ее громовой голос прорывался по временам через всеобщие стенания обозных. Я и мои уланы относительно неплохо расположились с подветренной стороны скалы, но с наступлением сумерек я оставил их и отправился помогать натягивать палатки для дам, и, в частности, подглядеть, где устроится Бетти. Несмотря на холод, она выглядела веселой, и как только я убедился в том, что Эльфи отошел ко сну, вернулся к маленькой группе фургонов, где размещались женщины. К тому времени наступила полная темнота, пошел снег, но я хорошо запомнил ее палатку и нашел ее без труда.

Я поскребся о полог и, услышав «кто там?», стараясь не повышать голоса, попросил ее отослать служанку, ночевавшую в палатке вместе с ней для тепла, и сказал, что хочу поговорить.

Прислуживающая ей туземка кряхтя выбралась наружу, и я помог этой лентяйке, пнув под зад башмаком. Я настолько сгорал от вожделения, что мне было наплевать, станет ли та болтать или нет. Скорее всего, она, как и остальные ниггеры-индусы, была настолько перепугана, что этой ночью вряд ли могла думать о чем-либо, кроме своей шкуры.

Я забрался под низкий полог, возвышавшийся не более чем на пару футов, и услышал, как Бетти возится в темноте. Пол палатки был устлан грудой одеял, и под ними угадывались очертания ее тела.

— В чем дело, мистер Флэшмен? — спрашивает она.

— Всего лишь дружеский визит, — говорю я. — Простите, что не имел возможности прислать вам свою карточку.

Она захихикала.

— Какой вы шутник, — прошептала Бетти, — но это совершенно неправильно, что вы пришли сюда. Впрочем, обстоятельства так необычны, и с вашей стороны очень мило так заботиться обо мне.

— Вот и прекрасно, — промолвил я, и, не теряя времени даром, нырнул под одеяло и подкатился к ней. Из-за холода она была полуодета, но прикосновение к этому молодому телу так воспламенило меня, что через мгновение я уже лежал на ней и целовал в губы. Она вздрогнула, потом взвизгнула, и прежде чем я успел понять, что происходит, начала брыкаться, бить меня и пищать, как испуганная мышь.

— Как вы смеете! — визжала она. — О! Как вы смеете! Убирайтесь прочь! Убирайтесь прочь сию секунду!

Взбрыкивая, она здорово залепила мне в глаз.

— Что за черт! — говорю я. — Что не так?

— Ах, вы скотина! — шипит она, поскольку до нее дошло, что лучше не повышать голос. — Вы, грязная скотина! Немедленно убирайтесь из моей палатки! Немедленно, слышите вы?

Я не видел ничего, что могло бы вызвать такие обвинения, о чем и заявил.

— Что я такого сделал? Только старался проявить дружеские чувства к вам. Почему же вы устроили такую бучу?

— Ах, негодяй! Вы… Вы…

— Ну, хватит, — говорю я. — Вы хотите сказать, что задеты в лучших своих чувствах. Но почему-то, когда я тискал вас тем вечером, вы не были так принципиальны.

— Тискали меня? — говорит она с такой интонацией, будто я произнес нецензурное выражение.

— Ну да, тискал. Вот так, — я потянулся к ней и, нащупав стремительным движением одну из грудей, сжал ее. К моему удивлению, она никак не отреагировала.

— Ах это! — говорит. — Что вы за извращенное создание! Вы же знаете, что это пустяк: все джентльмены делают так в знак симпатии. Но вы, чудовище, попытались истолковать мою дружбу как… О! О! Я умру со стыда!

Не услышь я это собственными ушами, ни за что бы не поверил. Видит Бог, я знал о несовершенстве системы образования для английских девочек, но такое было просто невероятным.

— Хорошо, — говорю я. — Если вам пришлось иметь знакомство с джентльменами, привычными поступать так в знак симпатии, то это, видимо, были чертовски развеселые господа.

— Вы… вы подлый тип, — не сдавалась она. — Это же все равно что рукопожатие!

— Боже милостивый! Откуда ж ты такая взялась?

При этих словах она закрыла лицо руками и расплакалась.

— Миссис Паркер, — говорю я. — Прошу простить меня. Я сделал ошибку, и очень сожалею о ней. — Чем быстрее я унесу ноги, тем лучше, не то она поднимет на весь лагерь крик, что ее насилуют. Я должен был сказать это ей. Даже сейчас, не догадываясь, в каком ложном положении она очутилась из-за своей неосведомленности, Бетти казалась скорее разгневанной, чем испуганной, и выражала свое недовольство мной не громче, чем шепотом. Что ж, ей нужно было заботиться о своей репутации.

— Я должен идти, — говорю я, начиная протискиваться к выходу. — Но обязан сказать вам, что в приличном обществе джентльмену не считается допустимым тискать леди за грудь, чтобы вам ни говорили. А еще менее допустимым считается, когда леди позволяют джентльменам делать это, поскольку у джентльменов может создаться неверное впечатление. Еще раз прошу извинить меня. Доброй ночи.

Она еще раз приглушенно всхлипнула, и мгновением позже я оказался на снегу. Мне в жизни не приходилось слышать ничего подобного, но откуда мне было знать тогда, как непредсказуемы бывают юные девушки и какие странные предрассудки могут гнездиться в их головах. Так или иначе, здесь мне уже ничего не светило, и, пораздумав, я решил, что придется попридержать свой энтузиазм до возвращения в Индию. Вот только пока я устраивался на ночлег среди своих улан, эта мысль меня совершенно не согревала.

Оглядываясь назад, я нахожу это приключение довольно занятным, но тогда, лежа в снегу и вспоминая, на какие ухищрения пришлось мне пойти, чтобы убрать с дороги капитана Паркера, у меня так и чесались руки свернуть шейку прелестной миссис Бетти.

Это была беспокойная, тяжелая ночь, почти без сна, поскольку, как будто мало было одного холода, наши индусы завывали так, что могли разбудить и покойника. Поутру немало этих бедолаг нашли мертвыми, так как для защиты от мороза у них не было ничего, кроме жалких лохмотьев. С рассветом перед нами предстала картина, подобная ледяному аду: повсюду окоченевшие тела, а у живых каждое движение сопровождается хрустом замерзшей одежды. Я увидел Макензи, рыдающего над телом маленькой туземной девочки. Он держал ее за руки и, заметив меня, воскликнул:

— Что же нам делать? Эти люди обречены на смерть, даже те, кого не убьют те волки, что на другой стороне холма. Но что мы можем сделать?

— Действительно, что? — говорю я. — Оставьте их, мы им все равно не поможем.

Думается, он слишком близко к сердцу принимал судьбу этих ниггеров. А ведь был не человек, а настоящий кремень.

— Если бы я только мог взять ее с собой, — говорит он, кладя тельце обратно в снег.

— Вы не сможете взять всех, — отвечаю я. — Приди в себя, парень, нужно что-нибудь перекусить.

Он внял разумному совету, и нам повезло перехватить по куску горячей баранины в палатке у Эльфи.

Вновь выстроить колонну к маршу оказалось невероятно трудной задачей: половина сипаев замерзла настолько, что не могла держать мушкет, а вторая половина дезертировала ночью, слиняв обратно в Кабул. Мы тычками побудили их строиться, благодаря чему все слегка согрелись, а обозные не нуждались в такой стимуляции. Напротив, в страхе, что их оставят, они всей массой ринулись вперед, приведя тем самым в полное замешательство авангард Энкетила. В этот момент целая туча конных гази выскочила из-за отрога горы и врезалась в толпу, круша без разбора солдат и штатских, и была такова с двумя орудиями авангарда прежде, чем мы успели предпринять что-либо. Энкетил, впрочем, бросился в погоню с горсткой кавалерии, и завязалась схватка. Орудия вернуть ему не удалось, но их успели заклепать, а тем временем 44-й пехотный стоял на месте и ничего не предпринимал. Леди Сэйл ругала пехотинцев трусами и висельниками — эту старую швабру стоило бы поставить командующим вместо Эльфи — но я лично не осуждаю 44-й. Я стоял дальше в колонне, и не спешил вмешиваться, пока Энкетил не повернул назад, тогда я с уланами на рысях пошел ему на встречу (все по Тому Хьюзу, не правда ли?). Какой прок нам был от этих пушек?

Мы проковыляли по дороге с милю или две. Афганцы висели у нас на флангах, и то тут то там, выбрав слабое место в колонне, обрушивались на нее, вырезая людей, хватая припасы, и отскакивали назад. Шелтон орал, чтобы все сохраняли место в строю, не бросаясь в преследование, и я не упустил возможности выразить свое недоумение, что же мы за солдаты, если не деремся с врагом, видя его перед собой?

— Терпение, старина Флэш, — говорит Лоуренс, стоявший рядом с Шелтоном. — Нельзя позволять им выманить нас в горы и перерезать, их слишком много.

— Проклятье! — выругался я, играя саблей. — Неужели мы позволим им издеваться над нами? Послушайте, Лоуренс, да я очистил бы эти горы с двумя десятками французишек или пожилых леди!

— Браво! — вскричала леди Сэйл, хлопая в ладоши. — Вы слышали, джентльмены?

У паланкина Эльфи собралась кучка штабных с Шелтоном в центре, и им не по нраву было выслушивать поддевки дракона в юбке. Шелтон вспыхнул и приказал мне занять место в строю и исполнять свои обязанности.

— Слушаюсь, сэр, — отвечаю я, изображая недовольство.

Тут вступил Эльфи.

— Ну-ну, Флэшмен, — говорит он. — Бригадир прав. Нам нужно поддерживать порядок.

И это говорится посреди колонны, представляющей собой мешанину войск, нестроевых и животных, не имеющей даже подобия управления, с растянутым обозом. Подъехавший ко мне Макензи сказал, что мой отряд и его джезайлиты обязаны плотнее патрулировать фланги колонны, находя слабые места, и отгонять афганцев, то есть, по выражению американцев, «вести стадо». Можете себе представить, как я воспринял это предложение, но на словах горячо согласился с Маком, тем более отдавая себе отчет, что таких уязвимых мест у колонны более чем достаточно и всегда есть возможность оказаться подальше от точки удара. Это оказалось несложно, так как афганцы как раз выбирали те места, где нас не было, поскольку в тот момент их интересовало не столько убивать солдат, сколько вырезать безоружных индусов и уводить вьючных животных. За утро они смогли неплохо потренироваться в этом, раз за разом наскакивая на нас, перерезая глотки и уносясь прочь. Я устроился весьма неплохо, отдавая громким голосом команды своим уланам и мотаясь вдоль колонны, но по преимуществу держась центральной ее части.

Только однажды, подъезжая к арьергарду, столкнулся я лицом к лицу с гази: этот идиот, должно быть, принял меня за индусского ниггера благодаря моей бурке и тюрбану, поскольку с криком обрушился на партию слуг, перерезав горло какой-то старухе и паре ребят. Неподалеку был отряд кавалерии шаха, так что мне нельзя было отступать. Гази был пешим, и я с боевым кличем напал на него, надеясь, что, увидев конного солдата, тот обратится в бегство. Так он и сделал, а я, как дурак, поскакал за ним, решив, что могу срубить гази без особого риска. Однако этот скот обернулся и замахнулся на меня хайберским ножом. Только чудом мне удалось парировать удар своей саблей. Я проскочил мимо него и развернулся как раз в тот момент, когда один из моих улан мастерски наколол гази на пику. Это не помешало мне рубануть ублюдка саблей наотмашь и вернуться к колонне, гордо глядя перед собой и размахивая окровавленным клинком.

Этот случай послужил мне уроком, и я с еще большим старанием стал избегать любой возможности оказаться втянутым в схватку. Довольно-таки изматывающее занятие. Все, что я мог сделать, это сохранять бравый вид; эти скоты становились все более дерзкими, а кроме рукопашных то и дело вспыхивали перестрелки.

Наконец Эльфи это наскучило, и он скомандовал привал, хуже чего нельзя было придумать. Шелтон пришел в бешенство и требовал продолжить движение — нашей единственной надеждой было пройти через Хурд-Кабул до наступления темноты. Но Эльфи был убежден, что мы должны остановиться и попробовать заключить нечто вроде перемирия с вождями афганцев, пока армия не истекла кровью от рук этих распоясавшихся горцев. Я поддерживал эту точку зрения. Когда Поттинджер указал на видневшееся вдали большое скопление афганцев, во главе которого был Акбар, ему не составило труда убедить Эльфи выслать к нему парламентеров.

Бог мой, как я жалел, что оказался под рукой, поскольку Эльфи, разумеется, сразу же устремил взор на меня. Но поделать ничего было нельзя, и, когда он приказал мне скакать к Акбару и спросить его, почему не выполняются договоренности о безопасном проходе, я, выслушав приказ с таким видом, будто у меня внутри не переворачивается все наизнанку, ответил твердым голосом: «Очень хорошо, сэр». Это было не просто, должен вам сказать, поскольку одна мысль отправиться к этим подонкам обдавала меня могильным холодом. Что еще хуже, Поттинджер заявил, что мне придется ехать одному, поскольку группу всадников афганцы могут принять за атакующий отряд. Я бы с удовольствием пнул Поттинджера в его толстый зад за такой совет: он стоял весь такой из себя, смахивающий на Иисуса Христа благодаря своей каштановой бородке и бакенбардам. Но я всего лишь кивнул, будто подобные задания были для меня каждодневной рутиной: вокруг собралась изрядная толпа народа, ведь и женщины и дети старались по возможности держаться поближе к Эльфи — к вящему недовольству Шелтона — да и половина офицеров из главных сил стянулась посмотреть, что происходит. Заметил я и Бетти Паркер. В своей верблюжьей накидке она выглядела какой-то потерянной, а встретив мой взгляд, отвела глаза.

Так что мне нужно было держать фасон. Разворачивая пони, я прокричал «Джентльмену» Джиму Скиннеру:

— Если я не вернусь, Джим, отплати за меня Акбар-Хану, ладно?

Потом, пришпорив коня, я понесся вверх по склону — чем быстрее я буду передвигаться, тем меньше шансов, что меня подстрелят, а еще у меня сложилось убеждение, что чем ближе я буду к Акбару, тем больше вероятность остаться в живых.

Это умозаключение оказалось верным: никто не преградил мне путь, группы гази только провожали меня глазами до того места, где восседал на своем скакуне Акбар, возглавляющий свое войско, состоящее из пяти или шести сотен клинков. Акбар помахал мне, что было весьма обнадеживающим знаком.

— Вот ты и вернулся, король посланцев, — приветствовал он меня. — Какие новости от Эльфистан-сагиба?

Я затормозил перед ним, чувствуя облегчение от того, что передовая линия гази осталась позади. Мне не верилось, что Акбар позволит причинить мне вред, если это будет в его силах.

— Новостей нет, — отвечаю я. — Но он хочет знать: неужели так вы выполняете свои обещания, позволяя вашим людям грабить и убивать нас?

— А ты не сказал ему, — говорит Акбар, жизнерадостно, как всегда, — что он сам нарушил клятву, оставив Кабул прежде, чем был подготовлен эскорт? Теперь этот эскорт здесь, — и он кивнул в сторону стоявших за ним воинов, — и ваш генерал может продолжать свой путь в покое и безопасности.

Если это так, то это лучшая новость, которую мне пришлось услышать за последние несколько месяцев. И тут, посмотрев на ближайшую шеренгу, я почувствовал, что меня как будто пнули в живот: прямо за Акбаром, растянув губы в волчьем оскале, стоял мой давний враг, Гюль-Шах. Увидеть его был все равно что получить ведро холодной воды в лицо. Среди афганцев был по крайней мере один человек, который не хотел бы созерцать, как Флэшмен уходит в покое и безопасности.

Акбар проследил за моим взглядом и рассмеялся. Потом подвел лошадь поближе, чтобы никто нас не слышал, и сказал:

— Не бойся Гюль-Шаха. Он больше не допустит ошибок, подобных той, что едва не стала роковой для тебя. Уверяю, Флэшмен, не беспокойся насчет него, все его маленькие змейки остались в Кабуле.

— Ты не прав, — говорю я. — Их чертовски много по каждую сторону от него.

Акбар снова рассмеялся, запрокинув голову и оскалив белые зубы.

— А я думал, что гильзаи — твои друзья, — говорит он.

— Некоторые, но только не Гюль-Шах.

— Какая жалость, — говорит Акбар. — Знаешь ли ты, что Гюль теперь стал ханом Могалы? Нет? О, старик умер, как это и бывает со стариками. Ты знаешь, что Гюль весьма близок ко мне и за верную службу я отблагодарил его титулом хана.

— А Ильдерим?

— А что Ильдерим? Друг британцев. Как ни прискорбно, но это не в моде сейчас, а мне нужны друзья — сильные друзья — такие, как Гюль-Шах.

Мне в принципе было наплевать на это, но меня не радовал факт возвышения Гюль-Шаха, а еще меньше — то, что он был здесь и глядел на меня как удав на кролика.

— Для тебя не секрет, что Гюлю не просто угодить, — продолжил Акбар. — Он, да и многие другие, были бы рады видеть вашу армию полностью уничтоженной, и все что я могу — это сдерживать их. О, мой отец еще не восстановлен на троне Афганистана, и моя власть не безгранична. Я могу гарантировать вам свободный выход из страны только на определенных условиях и опасаюсь, что чем дольше Эльфистан-сагиб будет отказываться принимать их, тем более жесткими мои соратники вынудят сделать эти условия.

— Насколько понимаю, — говорю я, — вы уже дали слово.

— Дал слово? Можно ли словом зашить перерезанные глотки? Я говорю о деле и жду того же от Эльфистан-сагиба. Он в целости и сохранности дойдет до Джелалабада, если пришлет мне шестерых заложников и даст обещание, что Сэйл уйдет из Джелалабада раньше, чем ваша армия войдет в него.

— Он не сможет этого обещать, — запротестовал я. — Сэйл теперь не подчиняется ему и не оставит Джелалабад прежде, чем получит приказы из Индии.

— Таковы условия, — пожал плечами Акбар. — Поверь мне, старый друг, Эльфистан-сагиб обязан принять их. Обязан! — Он слегка стукнул меня кулаком в плечо. — А что до тебя, Флэшмен, то если ты умный человек, то окажешься среди шестерых заложников. Рядом со мной ты будешь в большей безопасности, чем где-либо. — Он ухмыльнулся и натянул поводья. — А теперь ступай с богом и возвращайся поскорее с мудрым ответом.

Но я-то лучше знал, чего стоит ожидать от Эльфи-бея. И точно, когда я доставил ему послание Акбара, он принялся вздыхать и стенать в своем лучшем стиле. Нужно все взвесить, глаголил он, а армия к тому же так измучена и расстроена, что не может продолжать марш сегодня. Было всего лишь два часа дня. Услышав такое, Шелтон пришел в бешенство и стал требовать от Эльфи продолжить марш. «Еще один хороший переход выведет нас из Хурд-Кабула, — говорил он, — а что еще важнее, за пределы снегов, поскольку мы окажемся гораздо ниже их линии». Еще одна ночь на таком морозе, утверждал Шелтон, и армия погибнет.

Так они продолжали спорить и пререкаться, но Эльфи не сдавался. А тем временем мы, тысячи дрожащих от холода бедолаг, стояли на занесенной снегом дороге. У нас оставалось не более половины запаса провизии, а дров не было вовсе, и некоторые подразделения даже жгли деревянные части мушкетов в надежде вдохнуть хоть искру тепла в свои окоченевшие тела. Ниггеры этой ночью мерли как мухи, поскольку градусник опустился намного ниже нуля, а военные выживали только за счет того, что сбились в большую кучу, как животные, грея друг друга. У меня были одеяла и запас сушеного мяса в седельных сумах, достаточный, чтобы не испытывать голода. Мы с уланами улеглись тесным кругом, как делают афганцы, и укрылись сверху накидками. Хадсон позаботился, чтобы у каждого была фляжка с ромом, так что мы переносили холод достаточно легко.

К утру нас засыпало снегом, и, выбравшись из-под одеял и оглядевшись, я подумал, что армия дальше уже никуда не пойдет. Большинство людей замерзли настолько, что поначалу не могли двигаться, но когда стало заметно, что афганцы группируются на склоне для атаки, обозные подняли панику и сгрудились большой толпой на дороге. Шелтон сумел поднять главные силы на оборону, и так мы и стояли, как подраненный гигантский зверь без головы и сердца, а их стрелки возобновили свою дьявольскую работу, и первые жертвы этого дня уже падали на обочину по обеим сторонам строя.

К другим отчетам об этом ужасном марше, которые мне довелось читать — в первую очередь Макензи, Лоуренса и леди Сэйл, — я могу добавить лишь немногое.[57] В целом даже сегодня, шестьдесят лет спустя, эти дни вспоминаются как бесконечный кошмар. Лед и кровь, стоны, смерть, отчаяние, крики умирающих мужчин и женщин, завывания гази и гильзаев. Они наскакивали и отлетали, наскакивали и отлетали, — как правило, на обозных, — и так до тех пор, пока не стало казаться, что каждый ярд дороги устлан смуглыми изрубленными телами. Единственным безопасным местом было ядро главных сил Шелтона, где сипаи еще поддерживали подобие порядка. Я намекнул Эльфи, что меня с моими уланами есть смысл направить для охраны женщин, и он тут же согласился.

С моей стороны это был весьма предусмотрительный шаг, поскольку атаки на флангах участились настолько, что наша вчерашняя задача превращалась в смертельно опасное занятие. Джезайлиты Макензи были все в крови от непрекращающихся стычек.

По мере приближения к Хурд-Кабулу горы по обе стороны становились выше, и вход на этот ужасный перевал напоминал врата ада. Образующие его своды были так высоки, что каменистое дно скрывал постоянный полумрак. Топот ног, вопли дикарей, крики и стоны, раскаты выстрелов эхом отдавались от утесов. На выступах расположились афганцы, и, увидев их, Энкетил остановил авангард, так как идти внутрь казалось сущим самоубийством.

Вокруг Эльфи развернулась очередная дискуссия, пока, наконец у входа не показался Акбар со своими людьми. Тогда меня снова послали к нему, веля передать, что Эльфи согласен выдать шестерых заложников при условии, что Акбар отзовет своих душегубов. Тот согласился, похлопал меня по плечу и заверил, что теперь все будет хорошо. Еще он сказал, что мне стоит быть среди этих заложников, и тогда мы неплохо повеселимся. Меня раздирало надвое: с одной стороны, чем дальше я буду от Гюль-Шаха, тем лучше, с другой — окажется ли достаточно безопасным остаться при армии?

Но все было решено за меня. Эльфи предложил Макензи, Лоуренсу и Поттинджеру вызваться пойти в заложники к Акбару. Это были одни из лучших среди нас, и, я полагаю, Эльфи надеялся, что Акбар это оценит. Впрочем, если Акбар сдержит слово, не так уж и важно, кто останется при армии, ведь на пути до Джелалабада сражаться больше не придется. Лоуренс и Поттинджер согласились немедленно, Мак некоторое время колебался. Со мной он держался прохладно — думаю, из-за того, что мои уланы не принимали участия в сегодняшних схватках, а его люди сильно пострадали. Но он не говорил ничего и, не отвечая Эльфи, стоял, устремив взор на заснеженные хребты. Вид у него был помятый: тюрбан пропал, волосы взлохмачены, накидка запятнана кровью, а на тыльной стороне руки запекшаяся рана.

Тут он вынимает саблю, втыкает ее острием в грунт и, не говоря ни слова, подъезжает к Поттинджеру и Лоуренсу. Глядя на его статную фигуру, я испытал некий холодок внутри: сам будучи подлецом, я знал толк в хороших людях, а Мак был одной из главных опор нашей армии. Чертов педант, должен вам сказать, и любитель пофорсить, но самый лучший солдат — даю вам слово — из тех, кого мне приходилось встречать.

Акбар хотел еще и Шелтона, но тот воспротивился.

— Я доверяю этому чернявому ублюдку не больше, чем паршивому шакалу, — заявил он. — Кроме того, кто же будет присматривать за армией без меня?

— Но я ведь все еще при исполнении, — вскинулся Эльфи.

— Угу, — отвечает Шелтон, — вот это я и имею в виду.

Между ними последовал очередной раунд ожесточенной перепалки, закончившейся тем, что Шелтон развернулся и зашагал прочь, а Эльфи принялся стенать по поводу падения дисциплины. Затем прозвучал сигнал о продолжении марша, и мы повернулись лицом ко входу в Хурд-Кабул.

Поначалу все шло довольно хорошо, и нас никто не трогал. Создавалось впечатление, что Акбар действительно держит под контролем своих людей. И тут с утесов вдруг защелкали джезайли, начали валиться убитые, и армия растерянно замерла в снегу. Проход обстреливали с убойной дистанции, индусские ниггеры принялись вопить и бросились в бегство, а войска, не слушая надрывавшего горло Шелтона, сломали строй, и минуту спустя все уже бежали что было сил через это адское дефиле. Это был отчаянный бег, как будто за нами гнался сам дьявол. Я видел, как подстрелили верблюда с двумя белыми женщинами и двумя детьми — животное упало, сбросив седоков. Какой-то офицер устремился к ним на помощь, но рухнул, получив пулю в живот, а потом толпа накрыла их всех. Видел конного воина-гильзая: он схватил девочку лет шести, перекинул ее поперек седла и повернул прочь, увозя с собой, а она все кричала: «Мама! Мама!». Сипаи побросали мушкеты и бежали, не разбирая дороги. Офицер кавалерии шаха скакал среди них, колошматя их плоской стороной сабли и грозя посносить головы. Багаж кидали где придется, погонщики побросали своих животных, каждый думал только о том, как быстрее миновать проход, как избежать этого губительного огня.

О себе могу сказать, что я не тратил времени даром: пригнув голову к гриве лошади, я пришпорил ее и полетел вперед как проклятый, пробиваясь через массу народа и вознося молитву о том, чтобы меня не настигла шальная пуля. Афганские пони ловкие, как кошки, и моя не споткнулась ни разу. У меня не было представления, где там мои уланы, да это меня и не заботило: каждый сам (или сама) за себя; я уже не разбирал, через кого перелетает моя кобыла. Тряска и скачки были не хуже, чем при стипльчезе, треск выстрелов, эхо тысяч голосов. За все время я притормозил лишь однажды, когда увидел, как пуля вышибла из седла молодого лейтенанта Стюарта: он покатился по земле, не переставая кричать, но останавливаться было не с руки. Не с руки для Флэши, если говорить точнее, а только это и имело тогда главное значение.

Сколько времени потребовалось на преодоление прохода, сказать не могу, но когда дорога начала расширяться, а толпа беглецов впереди и по бокам сбавила ход, я натянул поводья. Стрельба ослабела, и авангард Энкетила образовал прикрытие для догоняющих. Из дефиле выливалась огромная масса людей, конных и пеших вперемешку, и, выйдя снова на свет, они просто валились в снег от смертельной усталости.

Говорили, что в Хурд-Кабуле погибли три тысячи человек, по большей части ниггеров, и мы утратили остатки обоза. Когда мы разбивали лагерь у восточного входа, началась метель, о каком-либо порядке не могло быть и речи. Даже после наступления темноты продолжали подтягиваться отстающие. Вспоминаю, как пришла одна женщина, всю дорогу несшая на руках своего ребенка. Леди Сэйл ранили в руку, я видел, как она протянула ее хирургу, и зажмурила глаза, пока он вырезал пулю — за все время она даже не вздрогнула, старая стерва.

Помню, как какой-то майор пытался образумить свою истеричную женушку, рвавшуюся назад, искать потерянное дитя. Офицер плакал и пытался остановить град ударов, которыми та его осыпала.

— Нет, Дженни, нет! — твердил он. — Она пропала! Будем молиться Господу, чтобы он позаботился о ней!

Другой офицер, не помню кто, подхватил снежную слепоту и ходил кругами, пока кто-то не увел его. Еще один английский солдат, в стельку пьяный, разъезжал на афганском пони и горланил похабную песню. Одному Богу ведомо, где он добыл выпивку, но напился, очевидно, здорово, поскольку в итоге свалился в снег и захрапел. Там его и нашли на следующее утро, замерзшего насмерть.

Ночь тоже прошла как в аду, в темноте отовсюду слышались крики и стоны. Сохранилось лишь несколько палаток, в них сгрудились белые женщины и дети. Я не ложился всю ночь, поскольку было слишком холодно, чтобы спать, да и пережитый страх не давал. Я уже понимал, что дело идет к гибели всей армии, и моей вместе с ней; попасть в заложники к Акбару тоже казалось не лучшим: по моим догадкам, покончив с армией, Акбар расправится и с пленными. Я видел только один шанс: подождать, пока армия не выйдет за линию снегов, а потом бежать под покровом ночи на свой страх и риск. И если афганцы не поймают меня, этот шанс может сработать.

За следующий день мы едва продвинулись, отчасти из-за того, что все замерзли и вымотались до предела, а также потому, что Акбар прислал в лагерь гонца с просьбой не трогаться с места, пока он не снабдит нас провизией. Эльфи поверил ему, вопреки протестам Шелтона. Тот буквально стоял на коленях перед Эльфи, убеждая, что надо продолжать идти, пока мы не выйдем за линию снегов. Но Эльфи сомневался в нашей способности проделать даже такой путь.

— Наша единственная надежда на то, что сирдар, проникнувшись жалостью к нашим тяготам, не оставит нас в этот последний час, — говорит он. — Вы же знаете, Шелтон, он джентльмен, он сдержит слово.

Шелтон, не говоря ни слова, пошел прочь, задыхаясь от ярости. Припасы, разумеется, так и не прибыли, зато прибыл новый посланец от Акбара с предложением, раз уж мы намерены продолжить марш, оставить жен и детей британских офицеров на попечение сирдара. Совсем недавно одно предположение вернуться в Кабул вызвало бы страшное возмущение, но теперь все женатые офицеры уцепились за него. Хотя Эльфи и продолжал разглагольствовать о своем намерении идти дальше в Джелалабад и, хотя никто не решался говорить вслух, но все знали, что армия обречена. Окоченевшая, истощавшая, по-прежнему отягощенная обозными, похожими на коричневые скелеты, не соглашающимися почему-то сойти в могилу; задерживающими движение женщинами и детьми, с бесконечно наскакивающими гази и гильзаями, армия стояла на пороге гибели. Благодаря Акбару женщины и дети получали хотя бы шанс выжить.

Так что Эльфи согласился, и мы проводили глазами маленький конвой из оставшихся у нас последних верблюдов. Он уходил в снежную пустыню, а мужья провожали насколько можно своих жен. Я вспоминаю едущую верхом Бетти; с непокрытой головой, она выглядела восхитительно в свете утреннего солнца, играющего в ее волосах; и леди Сэйл с рукой на перевязи, высунувшую голову из-под верблюжьей накидки, чтобы задать взбучку ниггеру, рысящему рядом с остатками ее пожитков, упакованными в тюк. Я не разделял общей радости по поводу их отъезда. Держась поближе к Эльфи, я смогу избегать самых опасных мест, но так не может тянуться долго.

У меня в седельных сумах оставался еще достаточной запас сушеной баранины, а сержант Хадсон обладал, как казалось, каким-то секретным источником по добыче продовольствия для лошадей и уцелевших улан — их осталось около половины из первоначальной дюжины — точно я не считал. Но даже держась у паланкина Эльфи в качестве верхового телохранителя, я не испытывал сомнений в том, что неизбежно должно было случиться. Следующие два дня колонна подвергалась непрерывным атакам: пройдя примерно десять миль, мы лишились остатков нестроевых, а в ожесточенной схватке, шум которой я слышал позади нас, но имел достаточно здравого смысла не оглядываться, были вырезаны последние подразделения сипаев. Сказать по правде, мои воспоминания об этом периоде довольно Расплывчаты: я был слишком измотан и напуган, чтобы заниматься наблюдениями. Но некоторые вещи тем не менее четко сохранились в моей памяти — они, яркие, как расписные картинки в волшебном фонаре, и никогда не сотрутся из моей памяти.

Один раз, к примеру, Эльфи приказал всем офицерам выстроится в арьергарде, чтобы явить нашим преследователям «единый фронт», как он это называл.[58] Мы стояли так добрых полчаса, как собранные в кучу чучела, а они обстреливали нас издалека и срезали нескольких из наших. Помню, как Грант, генерал-адъютант, схватился руками за лицо и закричал: «В меня попали! В меня попали!». Потом он упал в снег, а стоявший рядом со мной офицер — совсем еще мальчишка с покрытыми ледяной коркой баками — пробормотал: «О! Бедный старик!»

Помню афганского мальчишку, который смеялся, раз за разом вонзая нож в раненого сипая. Мальчишка был не старше десяти лет. Помню стекленеющие глаза издыхающих лошадей, пару идущих передо мной коричневых ног, оставляющих на льду кровавые отпечатки. Помню серое лицо Эльфи с трясущейся челюстью, резкий голос Шелтона, пылающий взгляд и смуглые лица немногих оставшихся индийцев — строевых и обозных. Но сильнее всего в моей памяти живет страх, сжимавший мой желудок и превращавший ноги в студень, когда я слышал стрельбу и спереди и сзади, слышал крики раненых и победные кличи афганцев.

Теперь я знаю, что через пять дней после выхода из Кабула, когда мы достигли Джагдулука, армия, насчитывавшая четырнадцать тысяч человек, свелась к отряду из чуть более чем трех тысяч, из которых боеспособными были едва ли пятьсот. Остальные, за вычетом небольшого количества заложников, были мертвы. И именно здесь, в амбаре под Джагдулуком, избранным Эльфи для штаба, я снова пришел в себя.

Было похоже, что я внезапно очнулся от долгого сна и услышал, как Эльфи спорит с Шелтоном и несколькими другими офицерами штаба по поводу предложения Акбара им двоим прибыть к нему на переговоры. Бог знает, что они собирались обсуждать на переговорах, но Шелтон был категорически против. Его красные щеки ввалились, но усы по-прежнему щетинились в разные стороны. Бригадир божился, что пойдет дальше в Джелалабад даже если ему придется идти туда одному. Но Эльфи был за переговоры: он пойдет и встретится с Акбаром, и Шелтон тоже обязан идти, за командующего останется Энкетил.

Словно завеса упала с моих глаз. «Ага, — подумал я, — вот и время для Флэшмена перейти к самостоятельным действиям». От Акбара они, конечно, не вернутся — он ни за что не отпустит таких ценных заложников. Если и я попаду в руки Акбара, мне будет угрожать неотвратимая опасность со стороны его прихвостня Гюль-Шаха. Если я останусь с армией, то тоже наверняка погибну. Единственным выходом оставалось позаботиться о себе самому. Оставив их выяснять отношения, я выскользнул наружу и отправился на поиски сержанта Хадсона.

Я обнаружил его обихаживающим лошадь — животное так исхудало, что напоминало загнанную лондонскую клячу.

— Хадсон, — говорю я. — Мы с тобой уезжаем.

Он даже не моргнул.

— Есть, сэр. Куда едем, сэр?

— В Индию, — отвечаю я. — Никому ни слова: особое распоряжение генерала Эльфинстона.

— Отлично, сэр, — говорит он. И я ушел, зная, что по возвращении найду лошадей наготове, седельные сумы полными и всю амуницию в полном порядке. Я вернулся в амбар к Эльфи, где он готовился ехать на встречу с Акбаром. Старик суетился, как всегда, переживая о таких важных вещах, как серебряная фляжка, предназначенная в подарок сирдару, — а остатки его армии умирали тем временем в снегах Джагдулука.

— Флэшмен, — сказал он, застегивая плащ и напяливая шерстяную шапочку. — Я уезжаю ненадолго, но в эти ужасные дни не стоит загадывать вперед. Надеюсь, мальчик мой, что в ближайшие день или два с вами ничего не случится. Да хранит вас Господь!

А тебя покарает, старый дурак, подумал я, потому что через день или два ты меня здесь уже не найдешь, даже если сумеешь вернуться быстрее, чем я рассчитываю. Он еще поворчал немного по поводу фляжки и отчалил в сопровождении своего слуги. Шелтон еще не был готов, и последние слова Эльфи, которые я слышал, были: «Это действительно очень плохо». Они могут стать ему эпитафией: возвращаясь в мыслях к этому времени, я всякий раз прихожу в ярость из-за того, что попал благодаря ему в такую переделку. С возрастом мои взгляды изменились: если раньше я с удовольствием всего лишь пристрелил бы его, то теперь повесил бы, выпотрошил и порубил на части эту безмозглую, бесполезную самовлюбленную старую свинью. Никакую казнь нельзя счесть слишком суровой для него.

XI

Мы с Хадсоном дождались ночи, и с ее наступлением просто сели на лошадей и растворились в темноте, направляясь прямо на восток. Это оказалось до сметного просто: никто не остановил нас, а когда минут через десять мы столкнулись с отрядом гильзаев, я пожелал им доброй ночи на пушту и мы спокойно поехали дальше. Луны не было, но нам хватало света, чтобы находить дорогу среди заснеженных скал, и через пару часов скачки я отдал приказ устроить привал, и мы расположились на ночь, укрывшись от ветра за небольшой скалой. Одеял было достаточно, и поскольку никто рядом с нами не стонал, я первый раз за неделю хорошо выспался.

Открыв глаза, я обнаружил, что уже день, а сержант Хадсон развел костерок и варит кофе. В первый раз за эти дни я отведал горячего. У сержанта нашлось даже немного сахара.

— Где ты это раздобыл, черт побери? — удивился я, поскольку за последние дни марша не видел ничего, кроме сушеной баранины и крошек сухого бисквита.

— Стащил, сэр, — преспокойно отвечает он.

Не задавая больше вопросов, я принялся потягивать кофе, не вылезая из-под одеяла.

— Постой-ка, — говорю я, увидев, что он подбрасывает в огонь еще несколько поленьев. — Ты не думаешь, что эти чертовы гильзаи увидят дым? На нас тут же налетит целая туча.

— Прошу прощения, сэр, — отвечает он, — но это высушенное дерево не дает дыма.

И правда, никакого дыма я не увидел.

Минутой позже он опять извинился и спросил, намерен ли я отправиться дальше в путь или остаться здесь на днёвку? Сержант указал на то, что наши пони устали и оголодали, но если дать им отдохнуть и покормить завтра утром, мы вскоре окажемся вне зоны снегов, в местах, где есть пастбища. Я раздвоился во мнении: с одной стороны, чем большая дистанция будет отделять меня от подонков Акбара — и прежде всего, Гюль-Шаха — тем лучше. С другой стороны, и животные, и мы сами нуждались в отдыхе, а на такой изрезанной местности заметить нас можно было лишь по чистой случайности. Я согласился, и в первый раз решил присмотреться к Хадсону, поскольку ранее, придя к выводу, что это надежный человек, этим и ограничивался. Да и зачем одному человеку нужно уделять много внимания другому?

Лет примерно тридцати, крепко скроенный, со светлыми волосами, зачесанными, по его привычке, на один глаз. У него было одно из тех простых квадратных лиц, которые присущи работному люду, серые глаза и ямочка на подбородке, а в делах он был спор и находчив. По его говору я заключил, что Хадсон откуда-то с запада, но говорил он достаточно правильно, и, хотя и знал свое место, чувствовалось, что парень — далеко не из обычной солдатни — полудеревенщин или полубродяг. Глядя, как он управляется с огнем и с лошадьми, я поздравил себя с удачным выбором.

На следующее утро мы тронулись до рассвета. Хадсон задал лошадям последние остатки фуража, припасенные им в своих сумах — «как раз на случай, когда придется проскакать галопом весь день». Ориентируясь по солнцу, я взял направление на юго-восток, и это означало, что главная дорога из Кабула в Индию останется где-то правее. Мой план подразумевал следовать этой линии до реки Суркаб, которую мы перейдем в брод и продолжим путь по южному ее берегу до Джелалабада, это примерно шестьдесят миль. Таким образом мы окажемся в стороне от дороги и рыщущих по ней банд афганцев.

Меня не очень волновала мысль, что мы скажем, прибыв на место: Бог знает сколько народу перемещалось отдельно от основных сил армии, типа Хадсона и меня, и многие из них прибудут именно в Джелалабад. Я сильно сомневался, что главные силы когда-нибудь достигнут города и что судьбой таких отщепенцев, как мы, вряд ли кто серьезно заинтересуется. При необходимости скажу, что мы откололись от армии во время заварушки: Хадсон навряд ли станет распространяться насчет моих слов о передаче приказов Эльфи — да и одному богу известно, когда Эльфи вернется в Индию, если вообще вернется.

Так что пока мы держали путь по засыпанным снегом проходам, я пребывал в прекрасном расположении духа. Задолго до полудня мы пересекли Суркаб и с неплохой скоростью двинулись вдоль берега. Если быть точным, местность была скалистой, но местами мы переходили на быстрый галоп, и у меня создавалось впечатление, что мы вот-вот выйдем за пределы снегов и тогда дело пойдет еще быстрее. Я торопился, поскольку это была территория гильзаев, и Могала, где правил Гюль-Шах, располагалась неподалеку. Мысль об этой мрачной крепости с привратными «украшениями» омрачала мое сознание, и тут сержант Хадсон, поравняв свою лошадь с моей, сказал:

— Сэр, думаю, за нами кто-то идет.

— Что ты имеешь в виду? — говорю я, страшно разволновавшись. — Кто это?

— Не знаю, — отвечает он. — Я чувствую, если вы понимаете, о чем я говорю, сэр. — Он огляделся вокруг. Мы находились на открытом пространстве, слева шумела река, а справа вздымалась изломанная линия утесов. — Может статься, эта дорога не такая пустынная, как нам казалось.

Я достаточно долго пробыл в горах, чтобы знать об умении бывалых солдат нутром чувствовать опасность: менее опытный или несдержанный офицер мог бы посмеяться над его страхами, но не я. Мы тут же отвернули от реки и поднялись по небольшому желобку выше: если афганцы следуют за нами, мы, имея прекрасный обзор, сможем их заметить. При этом у нас сохранялась возможность идти дальше на Джелалабад, только держась посередине между рекой Суркаб и главной дорогой.

Наше продвижение, естественно, замедлилось, но через час или около этого Хадсон заявил, что за нами никого нет. Но я все же решил держаться подальше от реки. И тут нам встретилось другое препятствие: справа от нас издалека доносился слабый отзвук оружейной пальбы. Канонада слышалась смутно, но даже так можно было утверждать, что в бой вовлечены крупные силы.

— Господи, сэр! — воскликнул Хадсон. — Это же армия!

Эта же мысль пришла в голову и мне: это могла быть только армия, или то, что от нее осталось. По моему предположению, Гандамак лежал где-то впереди, и поскольку я знал, что Суркаб уклоняется к югу, огибая этот район, у нас не оставалось иного выбора, как идти туда, откуда слышалась пальба, если мы, конечно, не хотели подвергнуться риску столкнуться с нашими таинственными преследователями у реки. Так что мы отправились вперед, и с каждой минутой проклятая канонада становилась все громче. По моему мнению, до ее источника оставалось уже не более мили, и я хотел было поделиться своим предположением с сержантом, когда Хадсон, скакавший немного впереди, оглянулся на меня и возбужденно замахал рукой. Он достиг места, где две большие скалы обрамляли устье ложбины, постепенно сбегавшей с гор в направлении кабульской дороги; между этими скалами с высоты открывался прекрасный вид, и, натянув поводья и посмотрев вперед, я увидел зрелище, которое мне не суждено забыть никогда.

Прямо под нами, примерно в миле, располагалось небольшое скопление хижин, над крышами которых курился дымок — как я понял, это и была деревушка Гандамак. Рядом с ней, там, где дорога снова поворачивает на север, находился пологий склон, усыпанный валунами. Его протяженность до вершины составляла около сотни ярдов. Весь склон был усеян афганцами: их вопли явственно долетали до нашей ложбины. А на вершине сгрудилась кучка людей, численностью примерно с роту: поначалу, видя синие накидки, я принял их за афганцев, но потом разглядел кивера. Голос Хадсона, сдавленный от волнения, подтвердил мою догадку.

— Да это же Сорок четвертый! Посмотрите на них, сэр. Это Сорок четвертый, вот бедняги!

Они стояли на вершине нестройным каре, прижавшись спинами друг к другу. Я разглядел, как блеснули штыки, когда они вскинули мушкеты, и жидкий залп разнесся по долине. Афганцы завопили еще громче и подались назад, но затем опять ринулись вперед: хайберские ножи мелькали вниз-вверх, прорубая дорогу внутрь каре. Еще залп, и дикари вновь отпрянули, и я заметил, как одна из фигур на вершине взмахнула клинком, словно вызывая врага на бой. С такого расстояния он напоминал игрушечного солдатика, и тут я увидел странную вещь — поверх его синего плаща было намотано красно-бело-синее полотнище.

Должно быть, я сказал что-то Хадсону, поскольку последний прокричал:

— Господи, да это же знамя, сэр! Эй, Сорок четвертый, задайте-ка этим ублюдкам! Всыпьте им хорошенько!

— Заткнись, ты, идиот! — говорю я, хотя нужды волноваться не было — мы находились так далеко, что никто не мог нас услышать. Хадсон однако перестал кричать и удовольствовался тем, что бормотал себе под нос слова ободрения обреченным, стоявшим на вершине.

Ибо они были обречены. Прямо у нас на глазах фигуры, облаченные в серые и черные одеяния, снова ринулись вверх по склону, напирая со всех сторон, раздался еще залп, и тут волна поглотила защитников. На вершине закипела рукопашная, засверкали ножи и штыки, потом толпа отхлынула с единым торжествующим воплем, и на вершине не осталось никого. Не было никаких следов человека с обмотанным вокруг талии флагом — виднелась только бесформенная груда иссеченных тел и медленно рассеивающееся в морозном воздухе облако порохового дыма.

Что-то подсказывало мне, что я стал свидетелем конца Афганской армии. Конечно, вам скажут, это было очевидно — ведь только 44-й, единственный британский полк, мог являться последним ее остатком. Но я знал и без подобных умозаключений. Вот что осталось от великолепной армии Эльфи-бея силой в четырнадцать тысяч штыков — и это менее чем за неделю! Возможно, кто-то еще попал в плен, а возможно, выживших вообще не было. Как оказалось, я ошибался — один-единственный человек, доктор Брайдон, сумел добраться до Джелалабада, но тогда я не мог знать об этом.

Существует картина, на которой изображена сцена боя при Гандамаке.[59] Я увидел ее много лет спустя, и она, в общем, достаточно верно отображает то, что сохранилось в моих воспоминаниях. Без сомнения, она превосходна и пробуждает боевой дух в напыщенных ослах, которые на нее смотрят. Моей же единственной мыслью, когда я ее увидел, было: «Вот бедные глупцы!», — что я и высказал, к разочарованию других зрителей. Но я-то, как известно, был там, трепеща от представшего моим глазам ужасного зрелища, в отличие от добропорядочных лондонцев, которые предоставляют разным подонкам и отщепенцам, гордо именуемым английскими солдатами, сберегать для них свою империю. Это красномундирное отребье прекрасно подходит для того, чтобы стать пушечным мясом при всяких там Гандамаках, к которым его приводят идиоты типа Эльфи и Макнотена, и никто не станет вспоминать с сожалением об этом отребье.

Сержант Хадсон, не отрываясь, смотрел вниз, по щекам его текли слезы. Уверен, дай ему волю, он ринулся бы туда, чтобы разделить их судьбу. Он все повторял «Ублюдки! Черномазые ублюдки!» — пока я не задал ему довольно резкую выволочку, и мы вновь поскакали по нашей тропе, позволив утесам скрыть из виду ту кошмарную картину внизу.

Я был потрясен увиденным, и именно воспоминание о нем побуждало меня оказаться как можно дальше от Гандамака в течение всего это дня невероятной скачки. Мы мчались по горным тропам, и наши пони неслись по каменистым осыпям таким лихим аллюром, что мне даже не хватало духу обернуться назад. Только наступление темноты остановило нас, а рассвет застал снова в седле. К этому моменту линия снегов осталась далеко позади, и тепло солнца заставило меня опять ощутить прилив бодрости.

Не вызывало ни малейшего сомнения, что мы — единственные уцелевшие из Афганской армии, продолжавшие движение на восток в полном порядке. Эта мысль радовала. Да и что греха таить: после того как с армией было покончено, шанс натолкнуться на банду горцев восточнее точки ее гибели являлся ничтожным. Так что мы оказались в безопасности, а очутиться в безопасности, избавившись от смертельной угрозы, — вовсе не одно и то же, что очутиться в безопасности просто так. Разумеется, жаль было остальных, но разве на моем месте они не испытывали бы той же радости? Есть нечто приятное в катастрофе, которая не затронула тебя, и всякий, кто попробует это отрицать — лжец. Неужели вам не приходилось испытывать подобного, встречая вестника горя или слушая елейные речи у церковных ворог после церемонии погребения?

Так я и размышлял, чувствуя огромное облегчение, и, возможно это и заставило меня утратить осторожность. Как сказали бы моралисты, я был сполна наказан за свои мысли, ибо очнулся от них обнаружив, что смотрю поверх ствола джезайля на лицо здоровенного бадмаша-афридия. Более зверской рожи мне еще не приходилось видеть. Он вынырнул из-за скалы как призрак в сопровождении дюжины таких же подонков. Они завладели поводьями и нашим оружием прежде, чем мы успели пробормотать «боже мой».

— Хабадар, сагиб! — говорит гигант, ухмыляясь во всю ширь своей бандитской физиономии, как будто был смысл напоминать мне, что стоит быть осторожнее. — Слезайте, — добавил афридий, и его дружки мигом тащат меня из седла и ставят перед джезайлитом.

— Что такое? — говорю я, пытаясь сохранить бравый вид. — Мы друзья, едем в Джелалабад. Чего вы хотите от нас?

— Британцы всем друзья, — заржал он, — и все едут в Джелалабад. Или ехали. — При этих словах вся его банда зашлась от смеха. — Поедете с нами.

Он кивнул парням, которые меня держали, те связали мне руки кожаным ремнем, который примотали к стремени моего коня.

Не было ни единого шанса к сопротивлению, даже если бы я и не струсил. Пару минут у меня теплилась надежда, что это простые грабители-горцы, которые обчистят нас и отпустят, но они явно намеревались сделать нас своими пленниками. Ради выкупа? Это было лучшее, на что мне оставалось рассчитывать. Я решил разыграть свой последний козырь.

— Меня зовут Флэшмен-хузур, — завопил я. — Я друг сирдара Акбар-Хана. Он вырвет все потроха тому, кто причинит вред Кровавому Копью!

— Да защитит нас Аллах! — возопил джезайлит, обладавший, как оказалось, своеобразным чувством юмора, присущим некоторым разбойникам. — Будь с ним поосторожнее, Расул, не то он нанижет тебя на свою пику, как тех гильзаев в Могале.

Он взгромоздился в седло моего коня и ухмыльнулся, глядя на меня сверху вниз.

— Драться ты умеешь, Кровавое Копье. Теперь посмотрим, умеешь ли ты ходить?

И он перевел пони на рысь, заставляя меня бежать вслед и подгонял меня непристойными репликами. С Хадсоном обошлись тем же манером, и нам не оставалось ничего иного, как бежать, подвергаясь глумливым насмешкам наших захватчиков.

Это было слишком: зайти так далеко, столько вынести, избежать стольких опасностей, быть так близко к спасению — и вот… Я плакал и ругался, обзывал своего врага всеми обидными прозвищами, которые мог припомнить на пушту, урду, английском и персидском, умолял его отпустить нас в обмен на огромную сумму денег, угрожал местью Акбар-Хана, требовал привести нас к сирдару, пытался разорвать путы, дергаясь, как обиженный ребенок. А он только ржал в ответ, чуть не падая из седла от смеха.

— Повтори-ка еще раз! — хохотал он. — Сколько сот рупий? Ялла, да мне этого хватит на всю жизнь! А это как: «безносый ублюдок прокаженной обезьяны и вонючей свиньи»? Ого! Какая характеристика! Запомни это, братец Расул: у меня нет дара к учению, а я хотел бы запомнить. Продолжай, Флэшмен-хузур, поделись со мной сокровищами своего духа!

Так он издевался надо мной, но при этом не сбавлял ходу, и вскоре я уже не мог ни просить, ни ругаться, а только тупо бежал за ним. Кисти рук горели от боли, а внутри леденящим холодом расползался страх: я понятия не имел, куда нас ведут, и даже после наступления темноты эти скоты продолжали свой путь, пока Хадсон и я не свалились с ног, полностью измотанные. Нам дали передохнуть несколько часов, но с рассветом скачка возобновилась снова и продолжалась весь этот ужасный, жаркий день, прерываясь только когда мы падали от усталости, а потом нас снова поднимали на ноги и привязывали к стременам.

Наконец, перед наступлением сумерек, нас привели в один из тех каменных фортов, которыми изобилует горная часть Афганистана. Как в тумане я видел очертания ворот с расшатанной створкой, отворившейся со скрипом в проржавевших петлях, и земляной двор за ними. Но нас туда не повели, а, перерезав ремни, втащили в узкую дверь в стене привратной караулки. Там оказались ведущие вниз ступеньки, по которым поднимался ужасающий смрад; нас сволокли вниз и бросили на пол, покрытый соломой, перемешанной с дерьмом и еще Бог знает какими ошметками. На двери лязгнул засов, и мы остались лежать, слишком измученные, чтобы двигаться.

Как мне показалось, мы пролежали несколько часов, стоная от боли и усталости. Потом они вернулись, принеся нам котелок с едой и миску с водой. Мы умирали с голоду и набросились на еду как свиньи, а гигант-джезайлит смотрел на нас, отпуская веселые замечания. Я не обращал на него внимания, и он ушел. Сквозь решетку в верхней части стены падало достаточно света, чтобы мы получили возможность осмотреть темницу или погреб, в котором мы оказались.

За свою жизнь я перебывал в великом множестве тюрем: от Мексики (где они воистину ужасны) до Австралии, Америки и России — ну и, конечно, в доброй старой Англии, — и никогда не встречал ни одной хорошей. Эта афганская дыра была не худшей среди прочих, но в то время показалась мне кошмарной. Голые стены, уходящие ввысь, так что крыша терялась во тьме, а в середине пола два широких плоских камня, похожих на платформы. Вид их мне совершенно не понравился, поскольку с потолка на них спускались спутанные ржавые цепи. При взгляде на них меня пронзил холод, и перед мысленным взором замелькали скрытые черными капюшонами фигуры инквизиторов и камеры пыток: в школе мне так нравилось разглядывать их на иллюстрациях к запрещенным книгам. Однако совсем другое дело столкнуться с ними в реальности.

Я поделился с Хадсоном своими мыслями, на что тот в ответ только хмыкнул и презрительно сплюнул, но тут же попросил прощения. Я посоветовал ему не быть таким идиотом, и что раз мы попали в такой переплет, не стоит вести себя, как в казармах Конной гвардии. Я никогда не предавал особого значения формальностям, а тут они и вовсе были смешны. Но Хадсону требовалось время, чтобы привыкнуть разговаривать так с офицером, и первое время он только слушал, кивая, и то и дело повторял: «Да, сэр» и «Слушаюсь, сэр», пока я не выругался в сердцах. Раз уж я вляпался в такое дерьмо, мне нужен был кто-то, кому можно излить свои страхи. У меня не было представления, с какой целью они удерживают нас, хотя стремление получить выкуп было наиболее вероятным. Был шанс, что Акбар может прослышать о нашей беде, на что я очень рассчитывал, — но в глубине сознания мне не давала покоя мысль, что слух этот запросто может дойти и до Гюль-Шаха. Хадсону, разумеется, было невдомек, почему я так этого опасаюсь — пока я не рассказал ему все: про Нариман и про то, как Акбар спас меня от змей Гюля в Кабуле.

Бог мой, сколько всего я, должно быть, наговорил ему! Но если вы, как я, проведете недельку в погребе, видя только запертую дверь и истекая потом от страха за свою жизнь, то поймете, как я нуждался в аудитории. Настоящему трусу она нужна всегда, и чем больше он боится, тем более болтливым становится. Я многое излил Хадсону в той темнице. Конечно, я не рассказал ему все так, как рассказываю вам: скажем, инцидент с Кровавым Копьем изложил в благоприятном для себя свете. Но так или иначе я дал ему понять, что у нас есть все основания опасаться того, что Гюль-Шах прознает о нашем пребывании в афганском плену.

Затрудняюсь охарактеризовать, как Хадсон воспринял мой рассказ. По большей части он просто слушал, отвернувшись к стене, но время от времени бросал пристальный такой взгляд, будто оценивая меня. Сперва я не обращал на это внимания, как любой солдат не стал бы обращать внимания на взгляд другого, но спустя некоторое время это стало раздражать меня, и я довольно резко посоветовал ему перестать. Если его и страшила наша участь, он этого не показывал, и пару раз я даже чувствовал своего рода уважение к нему: парень не ныл, был весьма вежлив в обращении и всегда уважительно просил меня перевести, о чем говорят сторожа — афридии, приносящие еду — сам сержант не владел ни пушту, ни хинди.

Впрочем, информации было мало, да и определить, насколько она правдива, не представлялось возможным. Гигант-джезайлит был самым разговорчивым, но большей частью его речи сводились к рассказу, какую трепку задали британцам во время отступления из Кабула, так что ни одного человека не осталось в живых, и что скоро в Афганистане вообще не останется ни одного феринджи. Акбар-Хан, по его словам, вел наступление на Джелалабад, и намеревался предать его гарнизон мечу, а затем они пройдут через Хайбер и в результате великого джихада изгонят нас из Индии и установят истинную веру от Пешавара до океана. И продолжал нести свой кровавый бред в том же духе, о чем я и сказал Хадсону, но тот воспринял это все серьезно и заявил, что не знает, сколько сумеет продержаться Сэйл в Джелалабаде, если его осадят всерьез.

Услышав, как простой солдат рассуждает о генеральских делах, я изумленно уставился на него.

— Что тебе об этом известно? — спрашиваю.

— Не слишком много, сэр, — отвечает он. — Но при всем уважении к генералу Эльфинстону, я очень рад, что Джелалабад обороняет генерал Сэйл, а не он.

— Это верно, черт тебя побери, — говорю. — А каково твое мнение о генерале Эльфинстоне?

— Затрудняюсь сказать, сэр, — говорит он. Потом Хадсон вперился в меня своими серыми глазами. — Он ведь не был вместе с 44-м при Гандамаке, не так ли, сэр? Как и большинство других офицеров. Где же они были, сэр?

— Откуда мне знать? Да и твое какое дело?

Он потупил взор.

— Никакого, сэр, — говорит он наконец. — Прошу прощения, что спросил.

— Чертовски с тобой согласен, — говорю я. — Но что бы ты ни думал об Эльфи-бее, можешь быть спокоен: генерал Сэйл задаст Акбару взбучку, если тот вздумает сунуться в Джелалабад. Как бы я сам хотел оказаться там, подальше от этой дыры и этих вонючих афридиев. Замышляют ли они получить выкуп или нет, нам от них добра ждать нечего, это как пить дать.

В тот момент я не придал большого значения вопросам Хадсона про Эльфи и Гандамак. Поскольку я был наполовину удивлен, а наполовину взбешен, его слова звучали для меня как иностранный язык. Но теперь я многое понял в отличие от доброй половины современных генералов. Они уверены, что их подчиненные — те еще придурки — к счастью, большинство из них таковыми и являются, — но не на тот манер, о котором думают генералы.

Так прошла еще неделя в этой проклятой темнице, и мы с Хадсоном изрядно провоняли и заросли щетиной, поскольку нам не давали ни воды, ни бритвенных приборов. Поскольку ничего не происходило, мое беспокойство немного поутихло, но было невероятно скучно сидеть здесь, не имея другого занятия, кроме как болтать с Хадсоном — у нас не имелось почти никаких общих интересов, кроме лошадей. Похоже, его даже женщины не интересовали. Время от времени мы толковали про побег, но шансы на него были ничтожны, так как наружу вела только дверь, находившаяся наверху узкого лестничного пролета, и когда афридии приносили еду, один из них постоянно держал нас под прицелом огромного мушкетона. Я не слишком спешил нашпиговаться дробью, поэтому, когда Хадсон предложил попробовать пойти на прорыв, приказал ему заткнуться. Да и что мы стали бы делать потом? У нас даже не было представления, где мы находимся, за исключением того, что это недалеко от кабульской дороги. Как я уже сказал, риск того не стоил. Знай я про участь, уготованную для нас, — не побоялся бы броситься не то что на один мушкетон, но и на тысячу таковых. Но я не знал. Боже! Мне никогда не забыть этого. Никогда.

Это произошло ближе к вечеру. Мы дремали, растянувшись на соломе, как вдруг услышали во дворе стук копыт и звук голосов, приближающийся к дверям темницы. Хадсон вскочил, а я приподнялся на локтях и, чувствуя, как сердце ушло в пятки, стал гадать, кто бы это мог быть? Это мог быть посланец с вестями о выкупе — так как я не сомневался, что афридии не упустят-таки возможности поиграть в эту игру. Потом заскрипели засовы, и дверь отворилась. На верхней ступеньке появился высокий человек. Сначала я не мог разглядеть его лица, но потом один из афридиев принес факел, который воткнул в подставку на стене, и свет упал на вновь прибывшего. Даже появление самого дьявола не поразило бы меня так, потому что на меня смотрело лицо, терзавшее меня в ночных кошмарах — лицо Гюль-Шаха.

Его глаза буквально прожигали меня насквозь; он закричал от радости и захлопал в ладоши. Кажется, я в ужасе завопил и отпрянул к стене.

— Флэшмен! — воскликнул он, скользя по порожкам словно огромный кот и одаривая меня зловещей ухмылкой. — Воистину милостив Аллах! Услышав весть, я не поверил ей, но она оказалось правдивой. И лишь по чистой случайности — самой невероятной — я узнал, что ты попался. — Он облизнулся, не сводя с меня сверкающих глаз.

Я не мог произнести ни слова: появление этого человека сковало меня мертвенным холодом. Потом он снова засмеялся, и от этого смеха волосы у меня на затылке встали дыбом.

— И здесь нет Акбар-Хана, чтобы помешать нам, — заявляет он. — Он сделал знак афридиям, указывая на Хадсона. — Уведите этого наверх и стерегите. — Когда двое дикарей выволокли сопротивляющегося Хадсона наружу, Гюль-Шах сошел вниз и хлестнул плетью по свисающей цепи, отчего та загремела.

— Сюда его, — указал он на меня. — У нас будет длинный разговор.

Когда они кинулись на меня, я закричал и попытался сопротивляться, но они подняли мои руки над головой и одели на запястья оковы. Я оказался подвешен, словно тушка кролика в лавке мясника. Тогда Гюль-Шах отослал своих и встал передо мной, постукивая по сапогу плетью и злорадно пожирая меня глазами.

— Волк попадается в капкан однажды, — произнес он наконец — но тебя угораздило еще раз. Клянусь Аллахом, на этот раз тебе не вырваться. Ты чудом ушел от меня тогда, в Кабуле, обманом убив моего карлика. Теперь не выйдет, Флэшмен. И я рад — да, рад, что все получилось так, и я могу не спеша разобраться с тобой, грязная собака!

Он хохотнул и наотмашь ударил меня по лицу.

Удар, видно, развязал мне язык, потому что я закричал:

— Бога ради, не надо! Ну что я сделал? Разве я не расплатился с тобой твоими проклятыми змеями?

— Расплатился? — заржал он. — Да ты даже не начал платить. Хочешь знать, какова будет твоя плата, Флэшмен?

Я не хотел, и поэтому не ответил. Он повернулся и что-то прокричал через дверь. Та отворилась, и кто-то вошел, но в темноте не видно было кто.

— В прошлый раз я весьма сожалел, что вынужден был поспешно расправиться с тобой, — говорит Гюль-Шах. — Помнится, я говорил, как мне хотелось бы, чтобы оскверненная тобой женщина приняла участие в твоем уходе? Не так ли? К великому счастью, когда пришла весть о твоем пленении, я был в Могале, так что получил возможность исправить этот недостаток. Входи, — обратился он к фигуре на верху лестницы, и Нариман медленно вышла на освещенное пространство.

Я сразу узнал ее, хоть она и была с ног до головы укутана в накидку, а нижнюю часть лица закрывала паранджа. Я помнил эти глаза, холодные, как у змеи, смотревшие на меня в ту ночь в Могале. Теперь они смотрели на меня снова и показались мне страшнее, чем все угрозы Гюля. Не сказав ни слова, она плавно спустилась по ступенькам и встала рядом с ним.

— Ты не поздороваешься с женщиной? — говорит Гюль. — Поздороваешься, никуда ты не денешься. Но, конечно, она для тебя только шлюха и танцовщица, пусть на самом деле она и жена повелителя гильзаев! — Эти слова он буквально выплюнул мне в лицо.

— Жена?! — простонал я. — Я не знал… Поверьте, сэр. Я даже не догадывался… Если бы я…

— Тогда это было не так, — говорит Гюль. — Но теперь — да, пусть даже она и была обесчещена таким шакалом, как ты. Все равно она моя жена и моя женщина. Осталось только смыть позор.

— О, Бога ради, выслушайте меня! — возопил я. — Клянусь, я не хотел ничего плохого… Откуда мне было знать, что она так дорога вам? Я не хотел причинить ей вреда, клянусь! Я сделаю все, все, что вы хотите, заплачу, сколько скажете…

Гюль искоса смотрел на меня, кивая головой, а его жена, словно василиск, не сводила с меня глаз.

— Ты и впрямь заплатишь. Не сомневаюсь, тебе приходилось слышать, как искусно обучены афганские женщины собирать плату? По твоему лицу вижу, что приходилось. Нариман очень жаждет проверить свою искусность на деле. В ее памяти так живы воспоминания о той ночи в Могале, воспоминания о твоей гордыне… — Он наклонился, почти касаясь моего лица. — Прежде чем забыть это, ей хотелось бы вырезать у тебя кое-что, медленно и ловко, так, на память. Разве это не справедливо? Ты насладился ее болью, теперь она хочет того же. Только это будет длиться дольше и произойдет более красиво… Она ведь женщина. — Он рассмеялся. — И это будет только начало.

Я не мог поверить: это звучало так дико, невероятно, ужасно. Уже сами эти слова довели меня до безумия.

— Вы не можете! — завопил я. — Нет, нет, нет, вы не можете! Пожалуйста, не позволяйте ей прикасаться ко мне! Это ошибка. Я не знал. Я не хотел причинить ей вред!

Я кричал и молил, а он только смеялся и издевался надо мной, а она, не шевеля ни единым мускулом, неотрывно смотрела мне в лицо.

— Это даже лучше, чем я надеялся, — говорит Гюль. — После всего, мы можем содрать с тебя кожу или поджарим на раскаленных углях. А может, вырвем тебе глаза, отрубим пальцы на руках и ногах и оставим как раба в Могале. Да, так даже лучше: ты каждый день будешь молить о смерти и никогда не найдешь ее. Не слишком ли велика цена за одну ночь наслаждений, а, Флэшмен?

Я пытался не слушать его, не верить в те ужасы, о которых он говорил, и умолял пощадить меня. Он послушал, ухмыляясь, потом повернулся к жене и сказал:

— Сначала дело, потом удовольствия. Голубка моя, предоставим ему поразмышлять о радостной встрече, которая ждет вас двоих. Заставим его подождать. Как долго? Пусть гадает. А у нас тем временем есть более срочные дела. — Он повернулся ко мне. — Если ты скажешь мне то, что я хочу знать, это ни в малейшей степени не облегчит твоих страданий, но думаю, ты все равно скажешь. После того как ваша хвастливая и трусливая армия была перебита в проходах, сирдар двинулся на Джелалабад. Но у нас нет сведений об армии Нотта в Кандагаре. Какие приказы ей отданы: идти на Кабул? Или на Джелалабад? Мы хотим знать. Ну?

Мне понадобилось некоторое время, чтобы прогнать из воображения заполнившие его картины ада и уразуметь вопрос.

— Мне это не известно, — отвечаю я. — Богом клянусь, я не знаю.

— Лжец, — говорит Гюль-Шах. — Ты же был адъютантом Эльфистана. Ты обязан знать.

— Не знаю! Клянусь, не знаю, — завопил я. — Я же не могу рассказать то, чего не знаю, ну так ведь?

— А я уверен, что можешь, — говорит он, и, отодвинув Нариман в сторону, Гюль сбросил накидку, оставшись в рубашке, шароварах, шапочке на голове и с плетью в руке. Он подошел и сорвал у меня со спины рубашку.

Я закричал, когда он взмахнул плетью, и дернулся, когда та опустилась на меня. Боже, никогда еще я не чувствовал такой боли: она терзала меня, острая, как бритва. Он засмеялся и хлестнул меня еще раз, потом еще. Это было невыносимо — удары обжигали плечи невыносимой болью, голова кружилась. Я кричал и пытался увернуться, но цепи не давали мне, и плеть снова обрушивалась, пронзая, как мне казалось, насквозь.

— Прекратите, — помнится, выкрикивал я снова и снова. — Прекратите!

Ухмыляясь, он отступил на шаг, но все, что я мог — это бормотать, что мне ничего не известно. Гюль снова поднял плеть. Я не мог вынести этого.

— Нет, — завопил я. — Не я. Хадсон знает! Сержант, который был со мной. Уверен, он знает! Он говорил, что знает! — Это все, что я мог придумать, чтобы прекратить это ужасное бичевание.

— Хавилдар знает, а офицер — нет? — говорит Гюль. — Нет, Флэшмен, даже в британской армии такого не может быть. Думаю, ты лжешь. — И он принялся избивать меня снова, пока я, видимо, не лишился чувств, поскольку, когда я пришел в себя, спина моя пылала, как топка, а Гюль поднимал с пола свою накидку.

— Ты убедил меня, Флэшмен, — оскалясь, заявил он. — Зная, какой ты трус, я не сомневаюсь: ты выложил бы все, что тебе известно после первого же удара. Ты отнюдь не смельчак, Флэшмен. А вскоре ты утратишь и последние остатки храбрости.

Он махнул Нариман, и она пошла за ним вверх по порожкам. У двери Гюль остановился, чтобы еще раз поиздеваться надо мной.

— Подумай над моим обещанием, — сказал он. — Надеюсь, ты не сойдешь с ума слишком быстро, когда мы начнем.

Дверь захлопнулась, а я остался висеть на цепях, обливаясь слезами и рвотой. Но боль в спине была сущим пустяком по сравнению с ужасом, терзавшим мой мозг. «Это невозможно, — убеждал я себя, — они не посмеют…»

Но я знал, что посмеют. По какой-то нелепой причине, непонятной мне до сих пор, в памяти моей всплыли случаи, когда я сам мучил других людей — о, сущие пустяки, вроде мелких издевок над фагами в школе, — я бормотал вслух, что сожалею об этом, и молил о пощаде. Я вспомнил, как старый Арнольд говорил однажды в проповеди: «Воззови к Господу нашему Иисусу Христу, и спасен будешь».

И я взывал. Боже, как я взывал: я ревел как бык, но не получал в ответ ничего, даже эха. Да и чему удивляться: ведь если на то пошло, я не верю в Бога и не верил никогда. Но тогда я продолжал бубнить, как дитя, взывая к Христу спасти меня, обещая измениться к лучшему, и вновь и вновь молил милостивого Иисуса сжалиться надо мной. Великая вещь, эта молитва. Даже если не помогает, то по крайней мере отвлекает от дурных мыслей.

Вдруг я понял, что кто-то входит в погреб, и закричал от ужаса, крепко зажмурившись. Но никто не прикасался ко мне. Открыв глаза, я увидел Хадсона, подвешенного в цепях так же, как я, и со страхом глядящего на меня.

— Боже мой, сэр, — говорит он, — что они сделали с вами?

— Запытали меня до смерти, — взревел я. — О, Спаситель наш! — И я, должно быть, снова начал бубнить.

Остановившись, я понял, что Хадсон тоже молится, спокойно твердя про себя, как я понял, Иисусову молитву. В ту ночь наша тюрьма была самой благочестивой тюрьмой во всем Афганистане.

О сне не могло быть и речи: даже если бы мой разум не был полон этими ужасными картинами, я не мог отдыхать с задранными вверх руками. Стоило мне попытаться повиснуть, ржавые оковы врезались в запястья, и приходилось снова выпрямляться, опираясь на затекшие ноги. Спина горела, и я постоянно стонал. Хадсон делал что мог, стараясь подбодрить меня, нес всякую чепуху насчет необходимости держать нос выше — это, как я понимаю, означало не падать духом во времена трудностей. Эти вещи не для меня. Все, о чем я мог думать — о горящих ненавистью женских глазах и улыбке Гюля позади них, и о лезвии ножа, протыкающего мою кожу и начинающего кромсать… О, Господи, это было невыносимо, и я чувствовал, что схожу с ума. Об этом я и заявил во весь голос, на что Хадсон сказал:

— Держитесь, сэр, мы еще не погибли.

— Чертов идиот! — закричал я. — Что ты понимаешь, болван? Это ведь не тебе собираются долото откромсать! Говорю тебе, лучше мне умереть сейчас! Да, лучше умереть!

— Но они пока не сделали этого, — говорит он. — И не сделают. Будучи наверху, я заметил, что половина афридиев ушла — видимо, чтобы присоединиться к остальным под Джелалабадом. И здесь осталось с полдюжины, если не считать вашего приятеля и женщины. Насколько я могу судить…

Я не слушал его. Я мог думать только о том, что со мной сделают. Но когда? Прошла ночь, и если не считать прихода в полдень следующего дня одного из джезайлитов, принесшего нам немного воды и еды, никто не беспокоил нас до вечера. Нас оставили висеть в цепях, как подколотых свиней, и ноги мои попеременно то горели огнем, то немели до бесчувствия. Я слышал, что Хадсон восклицает что-то про себя время от времени, будто делая что-то, но не придавал этому значения. И тут, когда свет дня начал меркнуть, я услышал, как он застонал от боли и закричал:

— Господи, получилось!

Я обернулся посмотреть, и сердце мое заколотилось, как молот. Он висел, прикованный только одной рукой, правая рука, окровавленная до локтя, была свободна.

Он резко покачал головой, и я не издал ни звука. Сержант немного поразмял правую руку и поднял ее к оковам: наручники разделялись между собой железным прутом, но запирались обычным болтом. Он поколдовал над ним некоторое время, и замок открылся. Хадсон был свободен.

Он подошел ко мне, не спуская глаз с двери.

— Вы сможете стоять, если я освобожу вас, сэр?

Я понятия не имел, но кивнул, и две минуты спустя уже корчился на полу, стоная от боли в плечах и ногах, так долго пребывавших в одном положении. Хадсон помассировал их, чертыхаясь по поводу отметин, оставленных хлыстом Гюль-Шаха на моей спине.

— Грязный ниггер, — приговаривал он. — Сэр, нам надо держаться настороже, чтобы нас не застали врасплох. Когда они вернутся, мы должны стоять с оковами на руках, изображая из себя пойманных птичек.

— И что потом?

— Как же, сэр, они будут думать, что мы беззащитны, не так ли? И мы захватим их врасплох.

— И много нам это даст? — говорю я. — Ты же говоришь, их там с полдюжины, не считая Гюль-Шаха?

— Они же не придут все вместе, — отвечает он. — Ради Бога, сэр, это наша последняя надежда.

Я сильно сомневался, что из этого что-то выйдет, и сказал это. На что Хадсон ответил, что «это все-таки лучше, чем быть изрезанным на куски афганской шлюхой, прощу прощения, сэр». И я не мог с этим не согласиться. Но в лучшем случае полагал, что нас просто убьют быстро.

— Вот и хорошо, — говорит он. — Устроим славную драку. Умрем как истинные англичане, а не как псы.

— Какая разница как ты умрешь — как англичанин или как эскимос? — говорю я.

Он только посмотрел на меня и принялся энергично растирать мои руки. Вскоре я мог стоять и двигаться, как прежде, но мы старались держаться поближе к цепям, и как оказалось, хорошо сделали. За дверью послышалась возня, и едва мы успели занять свои места, продев руки в оковы, как она отворилась.

— Предоставьте это мне, сэр, — прошептал Хадсон, и повис на цепях. Я последовал его примеру, склонив голову так, чтобы иметь возможность наблюдать краем глаза за дверью. Их было трое, и мое сердце замерло. Первым вошел Гюль-Шах, за ним гигант-джезайлит, несущий факел, за ними показалась фигурка Нариман. Пока они спускались по ступенькам, все мои страхи обрушились на меня с новой силой.

— Время пришло, Флэшмен, — заявил Гюль-Шах, приближая свое лицо к моему. — Просыпайся, пес, и приготовься к своей последней любовной игре.

Он засмеялся и ударил меня по лицу. Я покачнулся, но удержался на цепях. У Хадсона не дрогнул ни единый мускул.

— Ну, моя дорогая, — продолжил Гюль, обращаясь к Нариман. — Вот он, и он твой.

Она выступила вперед, встав рядом с ним, а гигант-джезайлит, укрепив факел, подошел к ней с другого бока, ухмыляясь как сатир. Он оказался примерно в ярде от Хадсона, но глядел на меня.

На Нариман теперь не было паранджи, только тюрбан и плащ. Ее лицо было как каменное; но вот она улыбнулась: как будто тигрица показала зубы. Прошипев что-то Гюль-Шаху, женщина протянула руку к кинжалу, висевшему у того на поясе.

По счастью, я оцепенел от страха, иначе бросил бы цепи и кинулся бежать. Гюль положил руку на пояс и медленно, на мою радость, принялся тянуть клинок из ножен.

И тут Хадсон начал действовать. Его правая рука скользнула к широкому кушаку джезайлита, блеснула сталь, потом раздался сдавленный крик — это сержант по самую рукоять вонзил в живот афридию его собственный кинжал. Когда гигант упал, Хадсон ринулся на Гюль-Шаха, но наткнулся на Нариман, и они оба упали. Гюль отпрыгнул назад, хватаясь за саблю, а я бросил цепи и отбежал на безопасное расстояние. Гюль выругался и попытался зарубить меня, но, будучи ослеплен бешенством, задел только раскачивающиеся цепи. В этот миг Хадсон подбежал к умирающему джезайлиту, выхватил у того из-за пояса саблю и помчался вверх по ступенькам к двери. На минуту мне показалось, что он хочет бросить меня, но сержант, добежав до двери, захлопнул ее и задвинул внутренний засов. Потом развернулся с саблей в руке, и Гюль, бросившийся за ним, остановился у нижнего порога. Несколько мгновений мы все четверо молча смотрели друг на друга, потом Гюль заорал:

— Махмуд! Шадман! Иддерао, джулди!

— Присмотрите за женщиной! — воскликнул Хадсон, и я увидел, как Нариман пытается поднять брошенный им окровавленный кинжал. Она по-прежнему стояла на четвереньках, поэтому я в один шаг догнал ее и пнул в середину туловища, в результате чего она откатилась к стене. Краем глаза я видел, как Хадсон спрыгнул вниз по порожкам, размахивая саблей, потом занялся Нариман, приложив ее по голове, когда та попыталась подняться, и выкрутил ей руки. Слыша звон стали позади меня и отзвук глухих ударов в дверь снаружи, я заломил ей руки за спину со всей силой, какую мог собрать.

— Ах ты, дрянь! — закричал я, крутанув так, что она застонала и рухнула вниз прямо передо мной. Наступив ей на спину коленом, я прижал ее к земле и обернулся посмотреть, как там Хадсон.

Он и Гюль сошлись в поединке посреди погреба, подобно древним троянцам. Благодарение Богу, что в кавалерии хорошо поставлено обучение фехтованию,[60] даже среди улан, поскольку Гюль оказался проворным, как пантера: размахивая саблей, он выкрикивал угрозы и проклятия, призывая своих шакалов ломать дверь. Но дверь оказалась достаточно прочной. Хадсон сражался хладнокровно, как в тренировочном зале, отразив удар противника, переходил в контратаку, заставляя Гюля податься назад ради спасения своей шкуры. Я оставался на месте, боясь хоть на секунду оставить без внимания эту дикую кошку, да и если бы я двинулся, Гюль мог улучить момент и зарубить меня.

Внезапно он обрушился на Хадсона, отчаянно размахивая саблей, и улан отскочил назад. Этого Гюль и хотел, поскольку побежал наверх по ступенькам, намереваясь открыть дверь. Но Хадсон следовал за ним по пятам, и Гюль вынужден был развернуться на полпути, чтобы его не подкололи сзади. Он отбил удар сержанта, поскользнулся на ступеньках, и на мгновение они вместе растянулись на лестнице. Гюль подскочил вверх, как мяч и занес над растянувшимся Хадсоном саблю. Сабля, сверкнув, врезалась в камень, высекая искры. Сила удара вывела Гюля из равновесия. На миг он склонился над Хадсоном, и, прежде чем афганец успел прийти в себя, я увидел, как из спины его вылезло блестящее острие сабли сержанта. Афганец издал сдавленный, леденящий душу крик, выпрямился, запрокинув назад голову, и скатился по ступенькам на пол. Так он лежал, дергаясь, хватая ртом воздух и выпучив глаза, пока не затих.

Хадсон сбежал вниз. Его сабля была вся в крови. Я издал крик триумфа:

— Браво, Хадсон! Браво, шабаш!

Сержант посмотрел на Гюля, бросил саблю и начал, к моему изумлению, оттаскивать мертвое тело с середины погреба к его укутанной тенью стенке. Он аккуратно уложил труп на спину, потом поспешил ко мне.

— Давайте свяжем ее, сэр, — говорит он. И пока я заматывал руки Нариман поясом джезайлита, Хадсон затолкал ей в рот кляп. Мы кинули ее на солому, и Хадсон сказал:

— У нас только одна попытка, сэр. Возьмите саблю, сэр — ту, чистую — и сделайте вид, как будто караулите того дохлого ублюдка. Приставьте ему лезвие к горлу, и, когда я открою дверь, скажите им, что убьете их вожака, если они не выполнят наших требований. При таком свете они не поймут, что он труп, а эта шлюха говорить не может. Приступаем, сэр, и побыстрее.

Для споров было не время — дверь уже трещала под напором афридиев. Я подбежал к Гюлю, подобрав по пути его саблю, и встал над ним, уперев острие ему в грудь. Хадсон бросил взгляд вокруг, запрыгнул по порожкам наверх, отодвинул засов и мигом очутился снова внизу. Дверь распахнулась, и внутрь ввалились эти дуболомы.

— Стоять! — рявкнул я. — Одно движение, и я отправлю Гюль-Шаха на переговоры с шайтаном! Назад, вы, дети совы и свиньи!

Эти уроды, человек пять или шесть, столпились на верхних ступеньках. Увидев распростертого передо мной Гюль-Шаха, совершенно беззащитного, один из них выругался, другой взвыл.

— Не шевелиться! — закричал я. — Или я заберу его жизнь! — Они замерли на месте, разинув рты, но провалиться мне на месте, если я знал, что мне делать дальше. Хадсон торопливо стал подсказывать.

— Лошади, сэр. Мы прямо у ворот, скажите им, пусть подведут двух, нет, трех пони к двери, а сами отойдут на другой конец двора.

Я прокричал приказ, обливаясь потом от ужаса, что они могут не подчиниться. Но этого не произошло. Думается, я выглядел готовым на все: голый по пояс, грязный и небритый, с сумасшедшим взглядом. Причиной служил страх, а не ярость, но им-то было невдомек. Между ними разгорелась оживленная перепалка, после чего вся шайка выбралась через дверной проем наружу. Я слышал, как они кричат и ругаются в темноте, а затем раздался звук, который был для нас слаще музыки — стук лошадиных копыт.

— Скажите им, пусть держатся снаружи и отойдут подальше, сэр, — сказал Хадсон, и я охотно подчинился.

Хадсон подошел к Нариман, сгреб ее в охапку и поставил ногами на ступеньку.

— Шевелись, черт тебя побери, — буркнул он, и, подхватив саблю, подтолкнул женщину вверх по порожкам, уперев острие ей в спину.

Сержант исчез в дверном проеме, последовала пауза, потом раздался его голос:

— Порядок, сэр. Поднимайтесь быстрее и закройте дверь.

Ни один приказ я не выполнял так охотно. Оставив Гюль-Шаха таращиться в потолок, я взлетел вверх по ступенькам и захлопнул за собой дверь. И только окинув взглядом двор — Хадсон рядом с пони, спеленатая Нариман перекинута через круп другого, на другом конце кучка афганцев, поигрывающих ножами и бранящихся — только тогда я понял, что мы остались без заложника. Но Хадсон и тут нашелся.

— Скажите им, что я выпущу потроха у этой шлюхи, если они хоть пальцем шевельнут. Спросите, как это понравится их хозяину и что он с ними сделает после! — И сержант приставил саблю к животу Нариман.

Угроза подействовала на них даже без моего перевода, и я получил возможность вскарабкаться на своего пони. Ворота находились перед нами. Хадсон взял поводья лошади Нариман, мы развернулись и под стук копыт были таковы, скача по залитой лунным светом тропе, ведущей от расположенного на холме форта к равнине.

Достигнув ее, я обернулся: Хадсон держался неподалеку, хотя ему и не просто было управляться с Нариман, которая лежала поперек седла третьей лошади. Позади нас на фоне неба вырисовывались угрюмые очертания форта, но никаких признаков погони не наблюдалось.

Подъехав ко мне, сержант сказал:

— Кажется там, дальше, проходит кабульская дорога, сэр. Мы пересекли ее по пути сюда. Думаете, есть смысл ехать по ней, сэр?

Меня так трясло после пережитого, что мне было все равно. Естественно, нам следовало держаться подальше от дороги, но я готов был на все, лишь бы оказаться подальше от этой проклятой темницы, так что кивнул в знак согласия, и мы продолжили путь. При удаче ночью дорога окажется пустынной, да и только на дороге мы могли рассчитывать не заблудиться. У нас не заняло много времени добраться до нее, а звезды указывали путь на восток. Мы теперь находились не менее чем в трех милях от форта, и если афридии и отправились в погоню, им было нас не найти. Хадсон поинтересовался, как нам поступить с Нариман.

От этих слов я пришел в себя. При воспоминании, что она мне уготовила, в горле у меня запершило. Все, что я хотел, так это разорвать чертовку на части.

— Давай ее сюда, — заявил я, бросая поводья и хватаясь за саблю.

Подхватив Нариман одной рукой, Хадсон снял женщину с седла. Она соскользнула на землю, упав на колени. Руки связаны за спиной, во рту кляп, глаза сверкают, как у дикой кошки.

Когда я развернул своего пони, Хадсон вдруг встал у меня на пути.

— Постойте, сэр, — говорит он. — Что вы хотите сделать?

— Собираюсь искромсать эту ведьму на куски, — отвечаю я. — Прочь с дороги!

— Вот что я скажу, сэр, — говорит сержант. — Вы не можете так поступить.

— Это почему, черт побери?

— Не можете, пока я здесь, сэр, — спокойно заявляет он.

Я сперва не поверил собственным ушам.

— Не стоит этого делать, сэр, — продолжает Хадсон. — Это же женщина. Вы должно быть не в себе, сэр, после всего, что с вами сделали — порка и все прочее. Пускай живет, сэр: развяжем ей руки и отпустим.

Я было напустился в ярости на этого скотину-мятежника, но он только стоял непоколебимо и качал головой. В итоге я уступил — мне пришла в голову мысль, что случившееся с Гюль-Шахом легко может произойти и со мной. Он слез с коня и развязал ей руки. Она накинулась на него, но Хадсон дал ей хорошего пинка и снова взобрался в седло.

— Простите, мисс, — сказал он, — но вы не заслуживаете лучшего обращения.

Она лежала, жадно дыша и с ненавистью глядя на нас, грациозная и прекрасная, как пантера. Жаль, что у нас не было времени, не то я обслужил бы ее как тогда, раньше — я постепенно становился самим собой. Но медлить было сущим безумием, поэтому я ограничился парой ударов поводьями и доставил себе удовольствие, от души пихнуть ее в спину, отчего она кувырком полетела на камни. После этого мы повернули на восток и помчались по дороге по направлению к Индии.

Стоял дикий холод, а я был полуголый, но на седло была накинута бурка, в которую я и завернулся. Хадсон взял другую, скрыв под ней рубашку и брюки. Если бы не светлые волосы и борода Хадсона, нас можно было принять за настоящих башибузуков.

Перед рассветом мы остановились на привал в одной из небольших расщелин, но ненадолго, и, когда поднялось солнце, я сориентировался, что мы находимся чуть западнее Фюттехабада, лежащего примерно в двадцати милях от Джелалабада. Я не мог почувствовать себя в безопасности до тех пор, пока вокруг меня не будут крепостные стены, поэтому мы погнали во весь опор, сходя с дороги только при виде клубов пыли, предупреждающих о приближении других путешественников. Весь день мы провели в горах, огибая Фюттехабад, а на ночь расположились на отдых, полностью вымотанные. Поутру мы поспешили в путь, но держались в стороне от дороги, так как, разведав ее, обнаружили большое количество афганцев, причем все двигались на восток. В горах тоже было немало народу, но никто не обращал внимания на пару всадников, поскольку Хадсон замотал голову тряпкой, чтобы скрыть светлые волосы, а я и так выглядел как хайберский бадмаш.

Но чем ближе мы подъезжали к Джелалабаду, тем большее беспокойство я ощущал, поскольку картины, наблюдаемые нами на дороге, и лагери, разбросанные тут и там по ущельям, свидетельствовали, что мы движемся вместе с армией. Акбар наступал на Джелалабад, и до нас уже долетал отдаленный звук мушкетной пальбы, говоривший, что осада уже началась. Да, задачка не из простых: спасение ждало нас в Джелалабаде, но между ним и нами находилась афганская армия. Такая перспектива едва не привела меня в отчаяние: был миг, когда я склонялся к идее миновать Джелалабад и отправиться прямиком в Индию, но это означало необходимость преодолеть Хайбер, а учитывая, что беркширского борова легче было бы выдать за афганца, чем Хадсона, это представлялось совершенно невозможным. Я проклинал себя за выбор компаньона со светлыми волосами и комплекцией сомерсетца, но откуда мне было предвидеть такой поворот? Так что нам не оставалось иного выбора, как продолжать начатое и попробовать попасть в Джелалабад, избежав поимки.

Чем дальше, тем опаснее становилось, поскольку мы въехали уже на территорию лагерей, и афганцев там было больше, чем мух, а Хадсон едва не задыхался под своим тюрбаном, закутывавшим его голову целиком. Однажды нас окликнула группа пуштунов, я ответил, едва не теряя сознание от страха. Они проявили к нам интерес, и я в панике не нашел ничего лучшего, как запеть одну древнюю пуштунскую песню:

Вижу красотку на том берегу,
Зад аппетитный, как персик в соку,
Эх, а плавать, вот беда, не умел я никогда.

Они рассмеялись и поехали дальше, а я благодарил Господа, что скоты не приблизились к нам более чем на двадцать ярдов, и не смогли различить, что я не такой уж и настоящий афганец, каким кажусь на расстоянии.

Так не могло продлиться долго. Я не сомневался, что в любую минуту кто-то может разоблачить нас, но тут начался резкий спуск, и вот мы остановили своих пони на вершине крутого склона, на дальней стороне которого, милях примерно в двух, находился Джелалабад, омываемый сзади водами реки Кабул.

Эту сцену невозможно забыть. На хребте, раздававшемся в обе стороны от нас, афганцы заполонили все скалы, перекликаясь друг с другом или бродя между кострами; ниже, на равнине, их были целые тысячи, они занимали все пространство перед Джелалабадом за исключением самых близких предместий, образовывая большой полумесяц, обращенный к городу. Повсюду кишели отряды кавалерии, виднелись также пушки и фургоны. По лицевой стороне полумесяца то и дело вспыхивали маленькие огоньки и слышался треск мушкетных выстрелов, а еще дальше, почти у самых укреплений, виднелись многочисленные пятнышки сангаров[61] с лежащими за ними белыми фигурками. Это была правильная осада, вне всякого сомнения, и при взгляде на ужасное множество врагов, расположившихся между нами и безопасностью, сердце мое упало: нам никогда не удастся прорваться внутрь.

Вы не поверите, но осада, казалось, не слишком пугала Джелалабад. Прямо у нас на глазах стрельба участилась, и рой фигурок сломя голову помчался прочь от земляных укреплений. Джелалабад — городок небольшой, и настоящих стен у него нет, но саперы ухитрились соорудить довольно приличные земляные оборонительные сооружения перед городом. При виде этого зрелища афганцы на высотах разразились презрительными криками, будто хотели сказать своим бегущим собратьям, что они сами справились бы лучше. Россыпь тел, лежащих перед земляными валами, говорила о том, что осаждающие попали в хорошую молотилку.

Зрелище было приятное. Тут Хадсон подвел своего пони к моему и говорит:

— Вот наша дорога, сэр.

Проследив за его взглядом, я увидел справа, примерно в миле от подножия гряды и примерно на таком же расстоянии от города небольшой форт, обосновавшийся на возвышенности. Над его воротами развевался Юнион Джек,[62] а на стенах то тут, то там мелькали вспышки мушкетных выстрелов. У форта тоже были афганцы, но немного: он был отрезан от главной крепости линией туземных форпостов на равнине, и, видимо, не внушал черномазым особого беспокойства. Мы наблюдали, как небольшой отряд конных афганцев подскакал к форту и откатился назад, под огнем с его стен.

— Если мы не спеша спустимся вниз, сэр, — продолжает Хадсон, — туда, где залегли стрелки ниггеров, то сможем быстрым броском добраться до форта.

Ага, и получить в награду пулю, подумал я. Нет уж, спасибо. Но не успел я довести свою мысль до конца, как кто-то окликнул нас со скалы слева, и, не сговариваясь, мы направили своих пони вниз по склону. Человек закричал нам вслед, но мы не обратили внимания и вскоре достигли равнины, по которой направились к залегшим среди скал афганцам, осаждающим форт. Всадники, проводившие атаку, проскакали слева от нас, вопя и ругаясь, а несколько стрелков прокричали нам что-то, пока мы проезжали мимо, но мы не остановились; и вот уже последняя цепь джезайлитов, а за ней, в трех четвертях мили, на вершине холма — маленький форт с развевающимся флагом.

— Время, сэр, — бросил Хадсон, мы пришпорили коней и полетели сломя голову, перескакивая через последние сангары. Афганцы разразились удивленными криками, гадая, откуда нас черт принес, а мы, пригнув головы, понеслись к воротам. Крики, доносившиеся сзади, усилились, раздался также стук копыт, потом засвистели пули — из форта, черт побери. «Бог мой, — подумал я, — да нас же пристрелят, приняв за афганцев, а мы не можем остановиться, когда за нами гонится кавалерия!»

Хадсон скинул бурку и закричал, приподнявшись в стременах. При виде синего уланского мундира и брюк сзади раздался дикий вопль, но стрельба спереди прекратилась, и началась скачка между нами и афганцами. Наши пони изрядно устали, но мы гнали их вверх по холму во весь опор. Когда мы приблизились к стенам, ворота открылись. Я завопил и помчался к ним, сопровождаемый Хадсоном, и вот мы внутри, и я падаю из седла в руки человека с невероятно рыжими усами и сержантскими нашивками на рукаве.

— Черт побери! — заревел он. — Кто вы, к дьяволу, такие?

— Лейтенант Флэшмен, — отвечаю я. — Из армии генерала Эльфинстона. — У сержанта отвисла челюсть. — Где ваш командир?

— Чтоб мне лопнуть, — говорит он. — Я тут командир за отсутствием других. Сержант Уэллс, сэр. Бомбейские гренадеры. Но мы думали, вам всем крышка…

Нам потребовалось некоторое время, чтобы ввести его в курс дела. Пока его сипаи стрельбой с парапета отгоняли разозленных афганцев, сержант отвел нас в небольшую башню, усадил на скамью, угостил водой и блинами больше у них ничего не было — и рассказал, что вот уже три дня все нарастающие силы афганцев осаждают Джелалабад, а его небольшой отряд оказался отрезан от своих с самого начала осады.

— Как вы можете видеть, сэр, это для них лучшее место для размещения батарей, — заявил он. — Так что капитан Литтл — он здесь за башней лежит — схлопотал пулю в голову — сказал, нам нужно «удерживать форт любой ценой». «До последнего человека», — проговорил он и помер, сэр. Это случилось вчера вечером, сэр. Они здорово жмут нас, и так с самого начала, сэр. Сомнительно мне, что мы долго сумеем продержаться: вода еле течет, да и ниггеры едва не взяли стену прошлой ночью, сэр.

— Но разве вам не могут прийти на помощь из Джелалабада, черт побери? — говорю я.

— Думаю, у них своих забот по горло, сэр, — отвечает он, тряхнув головой. — Они смогут продержаться порядочное время: старый Боб Сэйл — я хотел сказать, генерал Сэйл — не беспокоится насчет этого. Но устраивать ради нас вылазку — это другое дело.

— Бог мой, — возопил я. — Из огня да в полымя!

Сержант уставился на меня, но я не стал вдаваться в пояснения. Этому, казалось, не будет конца: какой-то злой гений преследует меня по всему Афганистану и намерен, видимо, допечь окончательно. Проделать такой путь — и вот вам, нет даже и намека на безопасность! В углу комнаты лежал соломенный матрас, я подошел и завалился на него. Моя спина горела, я был едва жив от усталости — и заперт в этом чертовом форте. Я выругался и заплакал, уткнув лицо в солому, не беря в расчет, что обо мне подумают.

Я слышал, как они — Хадсон и сержант, болтают о чем-то, потом голос последнего произнес: «Ей-ей, разрази меня гром, но он какой-то странный!». И они, должно быть, вышли наружу, поскольку я их больше не слышал. Я лежал и, видимо, провалился в сон от усталости, так как, открыв глаза, обнаружил, что уже стемнело. Снаружи до меня доносились голоса сипаев, но я не вышел. Отпив из стоявшей на столе кружки глоток воды, я снова лег и проспал до утра.

Кое-кто из вас, может быть, станет воздымать в ужасе руки при мысли, что королевский офицер способен вести себя так, да еще перед солдатами. Отвечу — я сразу предупредил, что являюсь подлецом и трусом, и никем более, и никогда не стану изображать героя, если в этом нет смысла. А сейчас смысла не было. Может быть, от ужаса я впал в те дни в своего рода забытье — Афганистан, позвольте вам заметить, — это вовсе не праздничный пикник — и лежа в башне, прислушиваясь к треску выстрелов и крикам осаждающих, я потерял интерес ко всем условностям. Пусть думают, что хотят — всех нас скоро вырежут, а трупу нет дела, кто какого о нем мнения.

Но условности, похоже, еще волновали сержанта Хадсона. Именно он разбудил меня следующим утром. Сержант был весь в грязи, в порванном мундире, с взъерошенными волосами, падающими на глаза, под которыми набухли синие мешки.

— Как вы, сэр? — поинтересовался он.

— Отвратительно, — говорю я. — Спина горит. Боюсь, на какое-то время от меня будет не много проку, Хадсон.

— Так, сэр, — говорит он. — Дайте-ка взгляну на вашу спину.

Я со стоном перевернулся на живот.

— Не так уж плохо, — заявляет он. — Кожа рассечена только тут и вот тут, и не слишком сильно. Что до остального, то почти все зажило. — Он помолчал немного. — Тут такие дела сэр…. У нас на счету каждый мушкет. Сангары к утру еще приблизились, и ниггеров становится все больше. Похоже, нас ждет форменное сражение, сэр.

— Сожалею, Хадсон, — отвечаю я слабым голосом. Ты же знаешь, что если бы я мог… Но пока моя спина в таком состоянии, я не в силах. Думаю, у меня что-то сломано внутри.

Он посмотрел на меня.

— Да, сэр, — говорит он наконец. — Похоже, так и есть. — Потом он молча повернулся и вышел.

Когда до меня дошло, о чем он подумал, я вспыхнул, чуть не вскочил с матраса и не бросился за ним. Но я этого не сделал, так как в следующий миг на парапетах раздались крики и мушкетная пальба. Сержант Уэллс орал, отдавая приказы, но сильнее всего в моих ушах отдавались леденящие кровь вопли гази, и я понял, что они пошли на приступ. Это было выше моих сил: я лежал на матрасе, вслушиваясь в звуки битвы, бушевавшей снаружи. Казалось, она будет бесконечной, и я готов был в любой момент услышать военный клич афганцев во дворе, топот ног и увидеть в дверях этот бородатый ужас, размахивающий хайберскими ножами. Мне оставалось только молить Бога, чтобы они прикончили меня быстро.

Возможно, в тот момент у меня и впрямь было что-то вроде шока или лихорадки, хотя и сомневаюсь в этом. Уверен, что единственной причиной, затмившей мой разум, являлся самый обычный страх. У меня не было ни малейшего представления о том, сколько длился бой, когда закончился этот и начался следующий приступ, я даже не представлял, сколько дней и ночей прошло с того времени. Я даже не помню, как пил и ел (но, полагаю, что все-таки ел и пил), ни даже того, как справлял естественные надобности. Кстати, должен заметить, что из страха я не делал одну вещь — не пачкал штанов. Хотя близко к этому подходило пару раз, вынужден признать. При Балаклаве, например, когда я скакал вместе с Легкой бригадой — помните, как Джордж Пэджет[63] покуривал сигару всю дорогу до орудийных позиций? У меня же всю дорогу до позиций кишечник то и дело давал слабину, хорошо хоть в нем ничего не было, кроме ветров, поскольку я ничего не ел несколько дней.

В этом форте, дойдя до крайнего своего предела, я, похоже, совершенно отрешился от реальности — delirium funkens[64] полностью овладели мной. Знаю, что ко мне приходил Хадсон, разговаривал со мной, но о чем — не помню, за исключением нескольких отрывочных предложений, и то ближе к концу. Припоминаю, как он рассказал мне о гибели Уэллса, а я ответил ему: «Какое несчастье, Боже мой. Он сильно страдал?» Что до прочего, то моменты пробуждения воспринимались мной менее реально, чем галлюцинации, а вот те казались уж очень живыми. Я снова был в темнице с Гюль-Шахом и Нариман. Гюль смеялся надо мной, потом его сменял Бернье с пистолетом в руке, а за ним Эльфи-бей, говорящий: «Мы должны отрезать вам все органы, Флэшмен. Боюсь, что тут ничем нельзя помочь. Я пошлю депешу сэру Уильяму». Глаза Нариман становятся все больше и больше, и вдруг я вижу их на лице Элспет. Элспет улыбается, она прекрасна, но, в свою очередь, превращается в Арнольда, угрожающего выпороть меня за невыученные уроки. «Бедный мальчик, я умываю руки: тебе придется сегодня же отправиться к моему рву со змеями и карликами», — говорит он. Доктор протягивает руку, хватает меня за плечо, его глаза жгут меня, как угли, а пальцы впиваются мне в кожу; я кричу, пытаюсь освободиться, и обнаруживаю, что цепляюсь за пальцы Хадсона, склонившегося над моим матрасом.

— Сэр, — говорит он. — Вам надо подниматься.

— Сколько сейчас времени, — говорю я. — И чего тебе надо? Оставьте меня. Разве вы не можете оставить больного человека в покое, черт вас побери!

— Так не пойдет, сэр. Вы не можете оставаться здесь больше. Вы должны встать и идти за мной.

Я посоветовал ему убираться к дьяволу, а он вдруг наклонился и схватил меня за плечи.

— А ну вставай! — зарычал он. И я заметил, что лицо его сильно исхудало и заострилось с момента нашей последней встречи. На нем застыло выражение свирепости, как у дикого животного. — Вставай! Ты королевский офицер, черт побери, а так себя ведешь! Ты не болен, мистер Флэшмен Великолепный, ты просто слабак! Отсюда все твои болезни! Но ты встанешь и будешь похож на человека, даже если не являешься таковым! — И он принялся стаскивать меня с матраса.

Я обрушился на него, обзывая мятежником и грозя прогнать сквозь строй армии за оскорбление, но он приблизил свое лицо к моему и прошипел:

— Нет, не выйдет! Не сейчас и не после. Потому что мы никогда не вернемся туда, где барабаны и плетки, и все такое. Понимаешь? Мы останемся здесь, и умрем здесь, потому что иного выхода нет! С нами покончено, лейтенант, гарнизон обречен! Нам остается только умирать!

— Проклятье! Чего тогда тебе от меня надо? Иди и умирай, как хочется тебе, а мне предоставь умирать на свой лад. — И я попробовал оттолкнуть его.

— Э, нет, сэр. Все не так-то просто. Я — все, что осталось для защиты этого форта. Я и кучка изможденных сипаев. И мы будем защищать его, мистер Флэшмен. До последнего вздоха. Ясно?

— Ну и защищай! — заорал я. — Ты же такой храбрый! Ты же чертов солдат! Хорошо, а вот я не солдат! Я боюсь, будь ты проклят, и не могу сражаться. И мне все равно, захватят ли афганцы этот форт, Джелалабад, и даже всю Индию! — При этих словах по щекам моим заструились слезы. — А теперь отправляйся к дьяволу и оставь меня в покое!

XII

Бывают в жизни такие моменты пробуждений, какие хотелось бы продлить навечно, так они благостны. Как часто мы просыпаемся от беспокойства и вспоминаем плохие новости, полученные перед отходом ко сну. Но случается, когда вы открываете глаза в уверенности, что все вокруг спокойно, тихо и правильно, и вам ничего не надо делать — только лежать с прикрытыми глазами, наслаждаясь сладостью каждой секунды.

Чувствуя, как одеяло касается моего подбородка, а мягкая подушка подпирает голову, я понял, что со мной все хорошо. Я лежал в постели, притом английской, а шуршащий звук был шорохом опахала-пунки. Даже когда я, пошевелившись, почувствовал острую боль в правой ноге, то не обеспокоился, предположив, что она всего лишь сломана, поскольку, двинув ступней, обнаружил ее на своем месте. Меня не волновало, как я оказался здесь. Само собой, меня спасли в самый последний момент из форта, раненого, но живого, и перенесли в безопасное место. Где-то вдали слышался треск мушкетов, но здесь все было спокойно, и я просто лежал, наслаждаясь своим счастьем, упивался теперешним состоянием и был настолько доволен, что даже не хотел открывать глаза.

Когда я все-таки это сделал, то увидел, что нахожусь в уютной, чистенькой комнатке. Сквозь деревянные ставни пробивались лучи света, а пунка-валла[65] дремал, прислонившись к стене, механически махая своим гигантским веером. Я приподнял голову и обнаружил, что она плотно забинтована. В затылке ощущалась боль, но даже это не встревожило меня. Я наконец избавился от них: от гонящихся за мной афганцев, от непримиримых врагов, озверевших женщин и тупых командиров. Я лежал в кровати, и если кто-то вздумает вдруг еще чего-то ожидать от Флэши — пусть себе мечтает на здоровье!

Я еще раз попытался подняться, почувствовал боль в ноге и выругался, отчего пунка-валла подпрыгнул и выбежал из комнаты, крича, что я проснулся. Раздался шум, и в комнату вошел лысый человек в очках и с большой парусиновой сумкой. С ним пришли два или три помощника-индийца.

— Ну, наконец-то очнулся! — воскликнул доктор. — Так-так, чудесно. Не шевелитесь, сэр. Спокойно, спокойно. У вас сломана нога и разбита голова — не будете ли вы любезны сохранять неподвижность между этими крайними точками тела? — Он улыбнулся мне, пощупал пульс, посмотрел язык, сообщил, что его зовут Бакет, высморкался и признал мое состояние вполне удовлетворительным. — Перелом бедра, основной кости, сэр. Тяжелый, но без осложнений. Несколько месяцев, и вы будете прыгать, как ни в чем не бывало. Но не сейчас. Да, вам пришлось пережить нелегкие времена, не так ли? Эти ужасные шрамы на спине… Нет, не трудитесь, расскажете все позже. Сейчас Абдул, — продолжает он, — отправился к майору Хэйвлоку с донесением, что пациент очнулся, джулди джао. Пожалуйста, не шевелитесь, сэр. А, что? Выпейте, пожалуйста! Так лучше? Голова еще болит, это нормально. Вам пока ничего нельзя делать, только лежать.

Он продолжал трещать, но я его не слушал. Странно, но вид синего мундира под его парусиновой курткой навел меня на мысль о сержанте Хадсоне. Что сталось с ним? Из моих последних воспоминаний следовало, что в него попали и, возможно, убили. Но убили ли? Для меня было бы лучше, если да — в памяти моей слишком живы были сцены наших последних встреч. До меня вдруг дошло, что если сержант жив и заговорит, то на мне можно ставить крест. Он может дать показания о моем трусливом поведении. Пойдет он на это? Поверят ли ему? У него нет доказательств, но если его знают как надежного человека — а я был уверен, что это так, — его выслушают. Для меня это будет означать катастрофу, позор. Если меня ни на грош не заботили эти вещи, пока я, как и остальные в этом форте, ждал неотвратимой смерти, то теперь, оказавшись в безопасности, я снова придавал им чертовски большое значение.

О, Господи, молился я про себя, пусть он окажется мертвым. Сипаи, даже если кто и выжил, не знают ничего, да и рассказывать не станут, даже если и знают, и им не поверят, даже если они расскажут. Но Хадсон! Он должен быть мертв!

Благочестивые мысли, скажете вы?! Ну да, это жестокий мир, и если без ублюдков типа Хадсона подчас не обойтись, то по временам они могут также доставить изрядные неприятности. Я желал ему смерти с такой силой, с какой не желал никому и никогда.

Видимо, моя озабоченность отразилась у меня на лице, так как маленький доктор принялся успокаивать меня. Тут распахнулась дверь, и вошел Сэйл. Его крупное, доброе, тупое лицо было таким же пунцовым, как мундир. За ним появился высокий мужчина со строгим лицом, смахивающий на проповедника. Остальная свита осталась в дверях. Сэйл сел на стул рядом с кроватью и, наклонившись, взял меня за руку. Нежно сжимая ее своей лапищей, генерал глядел на меня с выражением коровы, смотрящей на своего теленка.

— Мальчик мой! — произнес он почти что шепотом. — Мой отважный мальчик!

Эге, подумал я, для начала звучит неплохо. Но нужно удостовериться, и как можно скорее.

— Сэр, — говорю я, и голос мой прозвучал хрипло и натужно, потому, видимо, что я слишком долго им не пользовался. — Сэр, как сержант Хадсон?

Сэйл издал всхлип, будто его пнули в живот, склонил голову, потом посмотрел на доктора и того постного типа, что пришел с ним. Оба приняли чертовски торжественный вид.

— Его первые слова, — пробормотал маленький доктор, вынул носовой платок и высморкался.

Сэйл печально кивнул головой и снова посмотрел на меня.

— Мальчик мой, — начал он, — мне горестно сообщить вам весть, что ваш боевой товарищ, сержант Хадсон, погиб. Он не пережил последнего штурма форта Пайпера. — Генерал смолк, сочувственно глядя на меня. — Умер как настоящий солдат.

— «И Никанор пал в своем всеоружии»,[66] — провозгласи постнолицый, вперив глаза в потолок. — Он умер с сознанием выполненного воинского долга. Был взвешен, и не найден легковесным.

— Благодарю тебя, Боже, — говорю я. — Да поможет ему Господь… Я хотел сказать, да упокоит Господь его душу.

К счастью, голос мой был так слаб, что они услышали просто мычание. Я выглядел опечаленным, и Сэйл сжал мою руку.

— Думаю, я способен понять, что значит для вас военное братство. Мы понимаем, что вы вместе проделали путь от руин армии генерала Эльфинстона, и догадываемся, что вам довелось пережить — о, юноша, эти свидетельства запечатлены на вашем теле — и как вы должны были привязаться друг к другу. Я не хотел сообщать вам эту новость, пока вы не окрепли, но… — Он махнул рукой и утер слезу.

— Нет, сэр, — запротестовал я слегка окрепшим голосом. — Я хочу узнать все тотчас же.

— Именно этих слов я от вас и ожидал, — говорит он, сжимая мне руку. — Мальчик мой, что я могу сказать? Такова судьба солдата. Нам остается только утешать себя мыслью, что мы с такой же радостью отдали бы свои жизни ради наших товарищей, как они отдали свои за нас. И мы никогда их не забудем.

— Non omnis moriar, — вмешался постнолицый. — Такие люди не могут совсем умереть.

— Аминь, — произнес, шмыгнув носом, маленький доктор.

Ей-богу, им бы сюда еще орган да церковный хор!

— Но мы не должны так утомлять вас, — говорит Сэйл. — Вам необходим отдых. — Он поднялся. — Вам нужно свыкнуться с мыслью, что все ваши беды кончились и что вы исполнили свой долг как немногие. Или как могли бы исполнить немногие. Я загляну к вам снова как только смогу, а тем временем хочу сказать следующее: я всем сердцем рад видеть вас оправившимся, поскольку ваше спасение — самое светлое пятно в этом жутком каталоге наших несчастий. Да хранит вас Бог, мой мальчик. Идемте, джентльмены.

Он вышел вон, за ним последовали все прочие. Постнолицый отвесил торжественный поклон, а маленький доктор кивнул головой и зашикал на своих черномазых помощников. И я остался один, не только обрадованный, но и удивленный словами Сэйла. Да, слышать постоянные комплименты от людей типа Эльфи-бея — это одно и совсем другое услышать их от Сэйла, известного под именем Драчливый Боб, человека, чья отвага вошла в пословицу. И этот человек говорит о моем спасении как о «светлом пятне» и что я исполнил свой долг как немногие. М-да, он говорит обо мне как о герое, пуская в ход те удивительные мурлыкающие интонации, которые свойственны были — в силу каких-то причин, — моему столетию, когда разговор заходил о его кумирах. Они обращались с нами (думаю, я могу сказать «с нами») так, будто мы были слишком хрупкими, словно фарфоровые горшки, чтобы пережить нормальное обращение.

Очнувшись, я понял, что нахожусь в безопасности, но визит Сэйла заставил меня осознать, что отношение ко мне простирается далеко за рамки обычной благожелательности. Но я и представить себе не мог, насколько далеко, пока на следующий день вновь не пожаловал Сэйл вместе с тем постнолицым. Им, кстати, оказался майор Хэйвлок — субъект, совершенно помешанный на Библии и ставший знаменитостью в наши дни.[67]  Старый Боб был в приподнятом настроении и поделился со мной последними новостями, которые заключались в том, что Джелалабад держится прочно, что деблокирующий отряд Поллока уже в пути и что это даже и не важно, поскольку мы изведали силу афганцев и способны пойти на вылазку и сами снять осаду в любое удобное для нас время. При этих словах Хэйвлок нахмурился: полагаю, он не придерживался высокого мнения о Сэйле — как и прочие, если исключить выдающуюся храбрость генерала — и не верил в его способности с самого начала осады.

— И этим, — продолжал Боб, буквально светясь от энтузиазма, — этим мы обязаны вам. И конечно, той горстке храбрецов, что удерживала крохотный форт против целой армии. Скажите, Хэйвлок, не говорил ли я вам, что никогда еще не бывало такого подвига? Ему нет цены, не сомневайтесь: афганская катастрофа вызовет всеобщий ужас в Англии, но нам, наконец удалось совершить хоть что-то. Мы удерживаем Джелалабад, и отгоним эту орду Акбара прочь от наших ворот. Да, и мы снова будем в Кабуле еще до конца этого года. И случится это, — тут он снова повернулся ко мне, — благодаря кучке сипаев с английским джентльменом во главе, дравшихся один на один с огромной армией до последнего своего вздоха.

Генерала настолько утомил приступ собственного красноречия, что он отошел в угол и стал переводить дух, а Хэйвлок тем временем торжественно кивнул, глядя на меня.

— Да, есть тут дух героизма, — произнес он. — И видят небеса, что это только начало. В свое время он расцветет пышным цветом.

Ну и ну! Меня не просто заставить растеряться (за исключением случаев физической опасности), но сейчас я будто проглотил язык. Героизм? Что ж, если им угодно так думать, то пожалуйста, не стану противоречить. Тут мне пришло в голову, что даже если бы я попытался это сделать, если бы оказался таким идиотом, чтобы рассказать всю правду, так, как я делаю это сейчас, они просто сочли бы меня помешавшимся от ран. Одному Богу известно, какой такой героический поступок они мне приписывали, но об этом я, конечно, узнаю в свое время. Пока же я видел, что обстоятельства складываются в мою пользу — а чего мне еще было желать? Сиди в тенечке — не обгоришь на солнышке — вот принцип, которым я руководствовался всю свою жизнь, и он работает, если знаешь, как его применять. Было очевидно, что никакой силой нельзя было вырвать Сэйла из его сладостной мечты — да жестоко было так поступать со стариной. Так что я тут же подхватил игру:

— Мы выполнили свой долг, сэр, — говорю я, потупя взор.

Хэйвлок снова кивнул, а старый Боб снова подошел к кровати.

— А я выполнил свой, — сказал он, роясь в кармане. — И, составляя свой последний рапорт лорду Элленборо, командующему теперь в Дели, я счел бы его неполным без описания ваших действий. Я зачитаю его, — говорит, — поскольку там все выражено точнее, чем я способен сказать сейчас, и чтобы показать, как восприняли ваше поведение другие люди.

Он прочистил горло и начал.

— Хм-м, посмотрим… Афганцы силами… Требование сдаться… Так-так… смелые действия Денни… А, вот оно. Я направил сильный гарнизон под началом капитана Литтла в форт Пайпера, занимающий командную высоту на подходе к городу, на которой, по моим опасениям, враг мог расположить орудийные позиции. С началом осады форт Пайпера оказался совершенно отрезан от нас, приняв на себя всю мощь атаки неприятеля. Деталей о ходе сопротивления сообщить не могу, поскольку из всего гарнизона выжили только пять человек, из них четверо сипаи, а пятый — английский офицер, до сих пор не пришедший в сознание из-за ран, но который, надеюсь, скоро оправится. Не могу доложить, каким образом он очутился в форте, поскольку не входил в первоначальный гарнизон, а состоял при штабе генерала Эльфинстона. Его зовут Флэшмен, и, возможно, он и доктор Брайдон являются единственными выжившими после ужасных катастроф, перенесенных этой армией при Джагдулуке и Гандамаке. Могу только предположить, что он пережил последнее побоище и добрался до форта Пайпера уже после начала осады.

Он поглядел на меня.

— Поправьте меня, мальчик мой, если я ошибаюсь, но это дословно то, что я доложил его превосходительству.

— Вы очень добры, сэр, — скромно говорю я. — Если бы вы только знали, как вы добры.

— Осада на нашем участке продвигалась медленно, как я уже докладывал, — продолжил зачитывать Сэйл, — но форт Пайпера подвергался постоянным атакам. Капитан Литтл был убит, так же как и его сержант, но гарнизон продолжал сражаться с неослабевающей решительностью. Лейтенант Флэшмен, как я вызнал у сипаев, пребывал в состоянии более подходящем для госпиталя, чем для поля боя: он, судя по всему, побывал в плену у афганцев, подвергших его жестоким пыткам, и не мог даже стоять, а вынужден был лежать в башне форта. Его товарищ, сержант Хадсон, оказывал огромную помощь в обороне форта до тех пор, пока лейтенант Флэшмен, не взирая на раны, не вернулся в строй. Приступ следовал за приступом, все они были отражены с большим уроном для неприятеля. Для нас в Джелалабаде это неожиданное сопротивление, встреченное сирдаром, явилось бесценным подарком. Возможно, роль его окажется решающей.

«Ну вот, Хадсон, — подумал я, — ты получил, что хотел, и вот награда за твои подвиги». Сэйл на секунду прервался, смахнул слезу и продолжил, стараясь не сбиваться. Полагаю, эмоции просто переполняли его.

— Но в тот момент у нас не было возможности оказать поддержку форту Пайпера, и когда враг выдвинул вперед пушку, стены укрепления были пробиты в нескольких местах. В этот момент я решился провести вылазку, чтобы помочь нашим товарищам, и полковник Денни отправился им на выручку. В результате ожесточенной схватки на развалинах форта — поскольку тот был разнесен снарядами буквально на куски — афганцы были отброшены, мы смогли овладеть позицией и эвакуировать выживших из состава гарнизона, сражавшегося с такой доблестью и отвагой.

Мне показалось, что старый дурак вот-вот расплачется, но грандиозным усилием воли он овладел собой и продолжил:

— Каково должно быть огорчение, испытанное мной при известии, что их осталось только пятеро? Отважный Хадсон был убит, и поначалу казалось, что в живых не осталось ни одного европейца. Затем у разрушенных ворот был обнаружен лейтенант Флэшмен, раненый и без сознания. Там, у ворот, он принял последний бой, защищая не только форт, но и честь родной страны, поскольку был найден прижимающим к израненному телу знамя, обернувшись лицом к врагам, несломленный даже угрозой смерти.

«Аллилуйя и спокойной ночи, милый принц», — подумал я. Какая жалость, что при мне не оказалось сломанной шпага и кольца убитых мной афганцев! Но я поторопился.

— Перед ним грудой лежали убитые враги, — читал старый Боб. — Поначалу показалось, что он мертв, но к нашей великой радости обнаружилось, что пламя жизни еще теплится. Не могу представить себе, что может найтись пример более благородных деяний, и выражаю надежду, что это увидят и наши соотечественники в родной стране, и оценят, с каким самоотречением защищают честь отечества их земляки, несущие службу на краю света. Это был истинный героизм, и я верю, что имя лейтенанта Флэшмена будут помнить в каждом английском доме. Что бы ни говорилось о несчастьях, постигших нас здесь, его мужество — доказательство того, что дух нашего молодого поколения не уступит своей силой духу того поколения, которое, по словам Питта, жертвуя собой, спасло Европу.

«Ну и ну, — подумал я, — если вот так мы и выиграли битву при Ватерлоо, то слава Богу, что французы не догадываются об этом, иначе тут же напали бы на нас снова. Слышал ли кто-нибудь спокон века большую чепуху?» Но слушать ее было приятно, уверяю вас, и я светился от удовольствия. Это была слава! Тогда я не понимал, какое потрясение произвели в Англии новости о Кабуле и Гандамаке и с каким рвением взбудораженная общественность цеплялась за любую соломинку, способную вытащить из болота поверженную национальную гордость и укрепить в людях идиотское заблуждение, что один англичанин стоит двадцати иностранцев. Но я подозревал, какое впечатление произведет рапорт Сэйла на нового генерал-губернатора, а через его посредство на правительство и страну, особенно с учетом контраста с отчетами (уже, видимо, находящимися на пути в Англию) о бесславной гибели Эльфи и Макнотена.

Мне же оставалось только со скромным видом ждать лаврового венка.

Сэйл сунул копию письма в карман и посмотрел на меня влажными от слез, умильными глазами. Хэйвлок был невозмутим: полагаю, он считал, что Сэйл перебарщивает, но молчал. (Позже я узнал, что оборона форта Пайпера не сыграла столь важной роли в защите Джелалабада, как утверждал Драчливый Боб. Кроме того, именно его собственная нерешительность удерживала генерала от атаки на Акбара, иначе нас могли бы выручить гораздо раньше.)

Разговор со мной подходил к концу, так что я посмотрел Сэйлу прямо в глаза, как мужчина мужчине.

— Вы так высоко оценили нас, сэр, — говорю я. — Спасибо. Что до солдат гарнизона, то они достойны каждого сказанного о них слова, но что до меня, это… ну как-то слишком смахивает на историю про Святого Георга и дракона, если позволите. Мне только… ну, в общем, чтобы меня не возвышали над остальными, сэр. Вот и все.

Даже Хэйвлок улыбнулся, услышав столь безыскусную, мужественную речь; Сэйл же просто раздулся от гордости и заявил, поклявшись небом, что весь гарнизон достоин высочайшей похвалы. Малость поостыв, генерал поинтересовался, каким образом я попал в форт Пайпера и как случилось, что мы с Хадсоном отделились от армии. Эльфи по-прежнему находился в руках Акбара, так же как Шелтон, Макензи и женатые офицеры, но остальных все считали убитыми, за исключением Брайдона, прискакавшего верхом на лошади с обломком сабли, болтающейся на темляке.

Под строгим оком Хэйвлока я изложил все кратко и правдиво. Я утверждал, что мы отбились от армии после Джагдулука, едва избежали преследования гази и попытались присоединиться к армии в Гандамаке, но стали лишь свидетелями ее гибели. Я живописно описал сцену сражения. Старина Боб охал и чертыхался, а Хэйвлок хмурился, как каменный идол. Потом я рассказал, как мы попали в плен к афридиям, как те секли меня, стараясь выбить информацию о войсках в Кандагаре и прочем, но я, благодарение Господу, ничего им не сказал («браво!» — вскричал Боб). Потом я перешел к тому, как сумел той же ночью избавиться от наручников. Потом я освободил Хадсона, и мы вместе проложили себе путь на волю.

Я не обмолвился про Нариман — чем меньше слов, тем лучше — и закончил рассказом о нашем путешествии сквозь афганскую армию и отчаянной скачке к форту.

Едва я смолк, старый Боб снова принялся разглагольствовать о храбрости и стойкости, но больше всего меня успокоил Хэйвлок, который, не говоря ни слова, сжал обеими своими руками мою правую ладонь. Могу утверждать, что я справился с задачей на «отлично»: рассказ получился сдержанным, но не слишком куцым — именно так должен звучать настоящий рапорт солдата старшим по званию. Такой способ бахвальства требует немалого искусства, смею вас уверить: нужно излагать все просто, но не упрощать, и улыбаться только изредка. Главное тут — дать им додумать все, что вы не сказали, и принимать похвалы, скромно потупив взор.

Они, разумеется, проглотили мой рассказ, и мне кажется, что в ближайшие несколько дней невозможно было найти в гарнизоне офицера, который не пожал бы мне руку и не поздравил с удивительным спасением. Джордж Броудфут со своими рыжими бакенбардами и пенсне был одним из первых; он светился от радости и называл меня сущим дьяволом — и это, заметьте, Джордж Броудфут, которого афганцы величали храбрейшим из храбрых. Такое уважение со стороны таких людей, как он, Мэйн или Драчливый Боб, изрядно мне льстило — признаюсь, это первоклассное ощущение. При этом я не ощущал ни малейших угрызений совести. Да и с чего? Я вовсе не просил их высказывать свое драгоценное мнение, только не противоречил. А кто на моем месте поступил бы иначе?

Следующие несколько недель были одними из самых приятных в моей жизни. Пока заживала моя нога, осада Джелалабада подходила к концу. Сэйл наконец устроил еще одну вылазку, в результате которой Афганская армия была разгромлена. Несколько дней спустя из Пешавара прибыл отряд Поллока, и гарнизонный оркестр встречал его под приветственные крики всех присутствующих. Я, разумеется, был в гуще событий: меня вывели на веранду, и я мог наблюдать вступление Поллока в город. Тем же вечером Сэйл представил меня ему и в очередной раз пересказал историю моих геройств, к моему, естественно, огромному смущению. Поллок поклялся, что это ужасно, и обещал отомстить за меня во время марша на Кабул. Сэйл отправлялся с ним с целью очистить проходы и призвать, буде возможно, к ответу Акбара, а также освободить наших пленных — среди которых находилась и леди Сэйл — если они еще живы.

— Вы можете остаться здесь до поры, пока не подживет нога, — говорит Драчливый Боб, на что я нашелся уместным нахмуриться и проворчать:

— Я предпочел бы отправиться с вами. Черт побери эту проклятую ногу.

— Ну, если так, — засмеялся Сэйл, — мы могли бы тащить вас в паланкине. Неужели с вас еще не довольно Афганистана?

— Нет, пока Акбар-Хан ходит по земле, — отвечаю я. — С каким удовольствием я снял бы эти деревяшки с ноги и затолкал бы их ему в глотку.

Все засмеялись, а Броудфут, присутствовавший при этом, воскликнул:

— Узнаю нашего бойцовского петушка, старину Флэши! Уже готов броситься в драку, парень? Ладно уж, оставь Акбара нам: помимо прочего, сомневаюсь, что предстоящее нам в Кабуле дельце придется тебе по вкусу.

Они ушли, и я слышал, как Броудфут рассказывал Поллоку о том, каким сумасшедшим я делаюсь, когда дело доходит до боя: «когда мы дрались в проходах, именно Флэши каждый раз доставлял нам депеши. Видели бы вы, как он летит через сангары, словно чокнутый гази, а враги мчатся за ним по пятам. А он обращает на них внимания не больше, чем на рой мух».

Вот во что он превратил тот постыдный эпизод, когда я чуть живой от страха ворвался в их лагерь. Но вам наверняка приходилось замечать, что если у человека сложилась репутация — все равно плохая или хорошая — люди всегда найдут, чем подтвердить ее. Никто в Афганистане не знал меня, но все наперебой утверждали, что видели, как я совершал какой-нибудь отчаянный подвиг. Броудфут, разумеется, был не лучше прочих.

Как оказалось, Поллок и Сэйл не смогли поймать Акбара, но им удалось освободить заложников, а приход армии в Кабул способствовал усмирению страны. О серьезных репрессиях речь не шла: получив хороший урок, мы не собирались вновь создавать себе проблемы. Не освободили только одного из пленных — старину Эльфи-бея — он умер в плену от тягот и отчаяния. По этому поводу был всеобщий траур, который я совершенно не разделял. Кто бы спорил, старикан был добрейшим малым, но в качестве командующего — сущее несчастье. Больше всех прочих именно он был виновен в гибели нашей армии в Афганистане, и когда я размышляю о чудесных обстоятельствах, позволивших мне уцелеть в этой мясорубке, не могу не отметить: его заслуги здесь нет совершенно.

Но пока происходили некоторые знаменательные события, такие как: афганцев загоняли обратно в горы, а Сэйл, Поллок и Нотт назло всем демонстрировали флаг на кабульском базаре, пока новости о череде потерь и неудач обрушивались на притихшую Англию, пока старый герцог Веллингтон проклинал глупость Окленда, отправившего армию занимать «скалы, пески, пустыни, лед и снег», пока общественность и Палмерстон взывали к возмездию, а премьер-министр отвечал, что не намерен затевать еще одну войну во имя привития диким пуштунам экономической теории Адама Смита — в это самое время я наслаждался своим триумфальным возвращением в Индию. Поскольку нога моя все еще была в лубке, меня встречали как триумфатора — или по крайней мере самого выдающегося из героев дня.

Не вызывало сомнения, что власти в Дели рассматривали меня как дар с небес. Как скажет позже об Афганской войне Гревилль, в ней не было особых поводов для триумфа. Но у Элленборо хватило ума сообразить, что, используя хоть мало-мальски позитивные аспекты, он может добавить ложку меда в эту бочку дегтя. И я оказался первым из таких аспектов. Так что, трубя в своих приказах о «прославленном гарнизоне», удержавшем под командой Сэйла Джелалабад, он успевал подсыпать барабанную дробь про «отважного Флэшмена», и Индия подхватила ритм. Поднимая бокалы за мое здоровье, они делали вид, что Гандамака никогда и не было вовсе.

Первые плоды этого отношения я вкусил уже когда отправлялся на паланкине из Джелалабада к Хайберскому перевалу, когда весь гарнизон высыпал на улицу, чтобы прокричать «ура» в мою честь. А в Пешаваре был старый итальянский лис, Авитабиле, устроивший мне встречу с парадным караулом, расцеловавший в обе щеки и закативший грандиозную попойку в честь моего возвращения.

Эта ночь запомнилась мне по одной причине: я впервые за несколько месяцев был с женщиной. Авитабиле пригласил пару симпатичных афганских шлюх, и мы развлеклись по полной. Весьма непросто, скажу я вам, управляться с женщиной, когда у тебя сломана нога, но все же можно. И хотя Авитабиле едва не помер со смеху, наблюдая, как я пытаюсь оседлать свою красотку, время прошло очень даже замечательно.

Начиная отсюда все пошло как по писаному: в каждом городе или поселке меня встречали венки, поздравления, улыбающиеся лица, крики «ура». Наконец, меня самого почти убедили, что я герой. Мужчины с жаром пожимали мне руку, женщины целовали, хлюпая носом, полковники провозглашали тост за мое здоровье в офицерских столовых, служащие Компании похлопывали по плечу. Один субалтерн-ирландец и его жена попросили меня стать крестным их малыша, и теперь тому предстояло войти в жизнь с несуразным именем Флэшмен О’Тул; леди из церковного сообщества в Лахоре поднесли мне красно-бело-синий шелковый шарф с вышитыми на нем словом «Стойкость». В Лудиане один священник произнес проповедь на тему «Несть лучшей доли, чем положить жизнь свою за други своя». Он, конечно, намекнул, что я в итоге не «положил жизнь свою», но хотя бы попытался и едва-едва не достиг успеха, и выразил надежду, что у меня все еще впереди. Тем временем все закричали «осанна» и «ура» в честь Флэши, и затянули «Кому суждено узреть истинную храбрость».

Но все это были цветочки по сравнению с Дели. Настоящий оркестр играл «Вот идет герой-победитель», сам Элленборо помог мне выйти из паланкина и подняться по ступенькам. Собралась жуткая толпа, кричавшая, как хор оглашенных, стоял почетный караул. Толстый малый в красном мундире зачитал приветственный адрес, а шикарный обед, на котором Элленборо произнес прочувствованную речь, длился более часа. Речь изобиловала жуткой чепухой: там было насчет Фермопил и Непобедимой Армады и о том, как я прижимал знамя к своей истекающей кровью груди, «с непоколебимой твердостью и благородством взирая на бесчисленные орды варваров», уподобляясь Кристиану перед Апполионом[68] или Роланду при Ронсевале, не помню точно, кому из них, может, даже обоим. Генерал-губернатор был никудышным оратором, постоянно цитировал Шекспира и других классиков, и к концу речи мне не составило труда принять обличие полного идиота. Но я стойко выдержал все, глядя на покрытый белой скатертью стол, через который делийский бомонд таращился на меня, прикладываясь к бокалам, пока ничего не замечающий Элленборо продолжал говорить. У меня достало здравого смысла не напиваться и хранить серьезное лицо — так я выглядел благороднее.

Я видел, как дамы бросают на меня взгляды и перешептываются, укрывшись веерами, видимо, обсуждая, насколько хорош я могу оказаться в постели, а их мужья тем временем стучали по столу и кричали «браво», когда Элленборо произносил особо выдающуюся нелепицу. В завершение он поклялся, что будет проклят, если не запоет «Потому что он такой славный парень». Все повскакали с мест и заорали, что есть мочи, а я с залитым краской лицом сидел и едва сдерживался от смеха при мысли, что бы сказал на все это Хадсон, если бы мог видеть меня сейчас. Это, конечно, плохо, но они никогда не стали бы устраивать такой шум из-за сержанта, а если бы и стали, он никогда не сумел бы держать себя так, как Флэши, когда я, припадая на ногу, поднялся и попросил дать мне ответное слово, на что Элленборо ответил, что если мне нужно подняться, то я должен опереться на его плечо, чем он будет потом гордиться всю жизнь!

При этих словах все снова разразились криками, и, поглядывая на его раскрасневшуюся от кларета физиономию, я заявил, что вся эта помпа не подходит для простого английского джентльмена («аминь, — кричит Элленборо, — вот что значит прирожденное благородство!»); и что я просто выполнял свой долг, как желал того, становясь солдатом. И что не заслуживаю всех тех почестей, которые оказывают мне (крики: «Неправда! Неправда!»), но если вы настаиваете, то прошу отнести их не на мой счет, а на счет страны, которая вскормила меня, и той древней школы, где учителя научили меня быть истинным христианином, как я надеюсь. (Не знаю, что побудило меня заявить последнее, разве только необоримая привычка врать, но это возымело на них жуткий эффект.) И что если они так добры ко мне, то пусть не забывают и о других, кто нес флаг или несет его сейчас («Правильно! Правильно!»), о тех, кто загонит афганцев обратно в ту дыру, из которой они выползли, и кто докажет всем, что никогда британец не станет рабом (бурные аплодисменты). И что хотя совершенное мной не такой уж и подвиг, но я старался, и надеюсь, что и впредь буду поступать также. (Опять крики, но не такие громкие, как я ожидал, поэтому счел за лучшее переходить к завершению.)

— Так что храни вас Господь, и давайте поднимем вместе со мной бокалы за наших отважных товарищей, несущих свою нелегкую службу.

— Ваша искренняя скромность, — подвел черту Элленборо, — не в меньшей степени, чем ваше мужество и благородные побуждения, завоевала сердца присутствующих здесь. Я восхищаюсь вами, Флэшмен. Более того, — продолжил лорд, — уверен, что вся Англия будет восхищаться вами. Вернувшись с победой с поля боя, сэр Роберт Сэйл отправится в Англию, где его, без сомнения, увенчают знаками, достойными истинного героя.[69] — Большая часть речи губернатора состояла из подобных выражений, больше присущих скверному актеру.[70] Шестьдесят лет назад так говорили многие. — Как и положено, ему должен предшествовать вестник, причастный к его славе. Я, разумеется, имею в виду вас. Ваш долг здесь уже исполнен, и исполнен превосходно. Вы со всей быстротой, которая возможна в вашем положении, отправитесь в Калькутту, где сядете на корабль, идущий в Англию.

Я изумленно уставился на него — такая мысль не приходила мне в голову. Свалить из этой проклятой страны?! Хотя, как я уже говорил, мне стоит отдать должное Индии за ее добро, но меня переполняла радость от предстоящего расставания с ней. Снова увидеть Англию, дом, Лондон, обеды, клубы, цивилизованных людей. Вернуться с триумфом в мир, который покинул с позором. Выжить среди черномазых дикарей, зноя, дерьма и болезней, пережить смертельные опасности, чтобы иметь возможность снова видеть белых женщин, легко жить и легко воспринимать жизнь, спокойно спать по ночам, ощущать податливое тело Элспет, прогуливаться по парку в сопровождении взглядов и шепота: «Вот идет герой форта Пайпера!». Снова вернуться к жизни — это было как пробуждение от ночного кошмара. Сама мысль потрясла меня.

— Мне необходимо направить в Англию еще несколько отчетов об афганских делах, — продолжал Элленборо, — и я не могу найти человека, более достойного исполнить роль посланника.

— Что ж, сэр, — говорю я. — Если вы настаиваете, я поеду.

XIII

Путешествие домой заняло четыре месяца, те же самые четыре месяца, которые ранее ушли у меня на дорогу в Индию, но могу сказать, что на этот раз время пролетело для меня незаметно. Тогда я ехал в ссылку, теперь — возвращался домой как герой. Если в этом еще оставались какие-то сомнения, то за время путешествия они рассеялись окончательно. Капитан, офицеры и пассажиры были любезны как ангелочки, и обращались со мной так, будто я был по меньшей мере герцогом. Обнаружив, что я отношусь к любителям выпить и поговорить, они с готовностью составляли мне компанию. Им, казалось, никогда не надоест выслушивать мои истории про стычки с афганцами — как мужского, так и женского пола — и пили мы дни и ночи напролет. Кое-кто из парней постарше относились ко мне с некоторой подозрительностью, один даже намекнул, что я слишком много болтаю, но мне было наплевать, так я ему и сказал. Какое мне дело до этих нудных спиногрызов или сгорающих от зависти штатских?

Возвращаясь мысленным взглядом в прошлое, я удивляюсь, почему оборона Джелалабада наделала столько шуму, ведь, по сути, она была самым обычным событием. Но факт остается фактом. А поскольку я оказался первым прибывшим из Индии, принимавшим в той битве участие, да еще и какое, то мне досталась львиная доля восторженного внимания. Так было на корабле, так получилось и по прибытии в Англию.

За время плавания нога моя почти совершенно пришла в норму, но на корабле не было условий для активной жизни и не было женщин, и даже за вычетом попоек с парнями, у меня оставалась масса времени побыть наедине с собой. Досуг и отсутствие женщин естественным образом подвигли меня к мыслям об Элспет: так странно и радостно было думать о возвращении домой к жене, и, мечтая о ней, я ощущал сладостное томление в членах. Это не было чисто плотское желание, ну, разве что только на девять десятых, — она все же не единственная женщина в Англии — но при воспоминании о ее милом, безмятежном лице и светлых волосах к горлу у меня подкатывал ком, а руки начинали дрожать совсем не так, как в случаях, которые священники называют «греховным вожделением». Это чувство было похоже на испытанное мной в тот первый вечер на берегу Клайда: желание быть рядом с ней, слышать ее голос, видеть эти наивные голубые глаза. Я пытался понять, не влюбился ли я, и пришел к выводу, что влюбился. Причем это меня не огорчило — а уж это-то верный признак.

В таком полупомешанном состоянии я пребывал почти все свое путешествие, и, когда мы пришвартовались среди леса мачт лондонской гавани, меня обуревали сладостное волнение, романтизм и дикое вожделение. И все это одновременно. Сломя голову я помчался к отцовскому дому, сгорая от нетерпения устроить ей сюрприз: ведь она не могла знать, что я возвращаюсь, и застучал дверным молотком с такой силой, что прохожие недоуменно оборачивались: какая причина может заставить этого здорового, дочерна загорелого парня так спешить?

Как всегда, дверь открыл старина Освальд. Он изумленно посмотрел на меня, когда я промчался мимо него, вопя во все горло. В холле никого не было, и вещи казались и знакомыми, и чужими одновременно: так всегда бывает после долгого отсутствия.

— Элспет! — орал я. — Эгей, Элспет, я вернулся!

Освальд бормотал у меня под ухом, что батюшки нет дома; я похлопал его по спине и потрепал за бакенбарды.

— Ну и хорошо, — говорю я. — Надеюсь, его принесут вечером. Где госпожа? Элспет, где ты?

Освальд начал о чем-то кудахтать, то ли от радости, то ли от возбуждения, и тут я услышал, как открывается входная дверь. Я обернулся, но увидел всего лишь Джуди. Это меня слегка удивило: я не рассчитывал застать ее здесь.

— Привет, — говорю я, не слишком обрадованный, хотя выглядела она, как всегда, прелестно. — А что, отец до сих пор не нашел себе новой шлюхи?

Она собиралась что-то сказать в ответ, но в этот момент на лестнице раздались шаги, и появилась Элспет. Бог мой, что за картину она собой представляла: золотистые волосы, приоткрытые алые губы, распахнутые голубые глаза, трепещущая грудь — ясное дело, на ней было что-то надето, но ни за что в жизни я не смогу вспомнить, что именно. Она выглядела как испуганная нимфа, и в следующий миг старый сатир Флэши был уже наверху и сжимал ее в своих объятьях.

— Элспет, я вернулся! Я дома!

— Ах, Гарри! — говорит она, и ее руки обвивают меня, а губы сливаются с моими.

Если бы в ту минуту в холл ворвалась Гвардейская бригада с приказом взять меня под стражу, я не обратил бы на нее внимания. Я схватил Элспет в охапку и без лишних слов поволок в спальню, где мы и порезвились от души. Это было здорово, так как я наполовину обезумел от желания и воздержания, и, когда все было кончено, просто лежал, слушая, как она осыпает меня тысячей вопросов, прижимал ее к себе, покрывал поцелуями каждый дюйм ее тела и отвечал невпопад. Не могу сказать, как долго мы пролежали так, но этот замечательный день длился долго и закончился, только когда горничная постучала в дверь, объявив, что мой отец вернулся и хочет меня видеть.

Мы принялись одеваться и причесываться, хихикая, как нашалившие дети, и, едва Элспет привела себя в порядок, снова постучала горничная, говоря, что отец уже теряет терпение. Только из желания показать, что это не дело — торопить героев, я снова завалил мою милую, невзирая на приглушенные протесты, и оседлал ее, даже не давая себе труда разоблачиться. Потом мы спустились вниз. Вечер, когда вся семья собралась приветствовать возвращение прославленного Ахилла, обещал быть великолепным, но не стал таковым. Отец постарел на два года: лицо его стало еще краснее, живот обширнее, а волосы на висках совершенно поседели. Он был довольно обходителен: называл меня молодым пройдохой и говорил, что гордится мной: весь город обсуждает вести из Индии, и панегирики Элленборо в мой адрес, так же как в адрес Сэйла и Хэйвлока, у всех на устах. Но хорошее настроение отца скоро испарилось, он изрядно накачался и в итоге впал в ступор. Я чувствовал неладное, но не хотел забивать себе голову.

Джуди обедала с нами, и я заметил, что все домашнее хозяйство находится под ее контролем. Плохая новость. Меня она заботила не больше, чем два года назад, после нашей ссоры, и я открыто демонстрировал это. Со стороны отца было несносной глупостью держать свою куколку в доме наравне с моей женой и обращаться с ними как с равными, и я решил поговорить с ним при случае. Впрочем, Джуди была спокойна и вежлива, и я сообразил, что если я не нарушу мир, то и она не станет делать этого.

Но отец не слишком занимал мои мысли. Я был весь в Элспет, потешаясь над ее манерой зачарованно слушать меня: я успел подзабыть, какая она глупышка, но в этом были и свои преимущества. Она с широко раскрытыми глазами внимала рассказу о моих приключениях и не проронила ни слова за все время обеда. Я буквально купался в лучах этой бесхитростной головокружительной улыбки и старался дать ей понять, какой у нее замечательный муж. А позже, когда мы отправились в кровать, я представил тому еще больше доказательств.

Именно тогда в моем сознании впервые промелькнула мысль, что в ее поведении есть нечто странное. Она заснула, а я, совершенно изнеможенный, лежал, прислушивался к ее дыханию и ощущал какую-то неудовлетворенность — согласитесь, это довольно странно в таких обстоятельствах. И тут догадка пришла ко мне; я отогнал ее прочь, но она тут же вернулась снова.

У меня, как вы знаете, богатый опыт по части женщин, и я, думается, могу лучше, чем кто-либо другой оценить, каковы они в постели. И как ни отгонял я эту мысль, мне приходилось признать, что Элспет стала не такой, как прежде. Я часто говорил, что из апатии ее выводили только мужские объятия — бесспорно она была весьма охоча до ласк в недолгие часы, истекшие с момента моего возвращения, — но теперь я не замечал в ней таких проявлений страсти, как раньше. Все было, в общем, замечательно, и даже не знаю, как это объяснить — она проявляла активность и получала в конце удовлетворение, но теперь стала относиться к нашим забавам — как бы это сказать? — спокойнее, что ли. Иди здесь речь о Фетнаб или Жозетте, я бы и глазом не моргнул, позволю заметить: для них это сколь игра, столь и работа. Но к Элспет я относился совершенно иначе и нутром чуял: что-то здесь не так. Это была всего лишь тень сомнения, и, проснувшись поутру, я напрочь забыл про нее. А если бы и не забыл, то события утра все равно вытеснили бы ее из памяти. Я спустился вниз поздно, но успел перехватить отца прежде, чем тот улизнул в свой клуб. Он сидел, задрав нога на кушетку, и приготовлял себя к тяготам дня посредством стакана бренди. Вид у него был довольно желчный, но я без обиняков выложил ему свои мысли насчет Джуди.

— Времена изменились, — говорю я, — и мы не можем больше терпеть ее здесь. — Можете заметить, что два года, проведенные среди афганцев, существенно изменили мои понятия о сыновней почтительности: мной теперь не так легко было помыкать, как прежде.

— Угу, — буркнул отец. — И как же они изменились?

— Ты убедишься, — продолжаю, — что я теперь известный человек в городе. После Индии и всего такого. Мы отныне окажемся под пристальным вниманием общественности, пойдут слухи. Это, прежде всего, бросит тень на Элспет.

— Элспет она нравится, — говорит папаша.

— Неужели? Но это и неважно. Важно не то, что нравится Элспет, а то, что нравится городу. А люди не одобрят, что мы держим эту… эту кошечку в своем доме.

— Эге, как мы выросли, — хмыкнул отец и отпил хороший глоток бренди. Я видел, как на лице у него проявляются признаки гнева и удивлялся, почему он до сих пор сдерживается. — Вот уж не думал, что Индия так благотворно воздействует на нравственность. Я был убежден в обратном.

— Ах, отец, так больше не может продолжаться, и ты это знаешь. Отошли ее назад в Лестершир, если хочешь, или купи ей собственный дом. Но здесь ей оставаться нельзя.

Он пристально посмотрел на меня.

— Клянусь Богом, видно, я ошибался насчет тебя. Я знал тебя как транжиру, но не подозревал в тебе храбрости — вопреки всем рассказам из Индии. Может, она у тебя действительно есть, а может, это просто недоразумение. Как бы то ни было, ты пошел по ложному следу, парень. Я уже сказал, что она нравится Элспет, и та не хочет, чтобы Джуди уехала, поэтому Джуди останется.

— Черт побери, кого заботит мнение Элспет? Она сделает так, как я скажу.

— Сомневаюсь, — говорит папаша.

— Как это?

Он поставил стакан, вытер губы и сказал:

— Тебе это не придется по вкусу, Гарри, но ничего не поделаешь. Кто платит, тот и заказывает музыку. А с прошлого года за музыку платят Элспет и ее проклятая семейка. Постой! Дай мне закончить. Тебе надо много чего сказать, но это подождет.

Я глядел на него, ничего не понимая.

— Мы оказались на мели, Гарри. Сам не пойму как, но это факт. Думаю, я всю жизнь тратил слишком много, не беря в расчет, откуда берутся деньги, — а зачем тогда существуют адвокаты, а? Я много просаживал на скачках; не придавал значения, как дорого мне обходится этот дом и дом в Лестершире; и вообще тратил деньги направо и налево. Но что на самом деле похоронило меня, так это железнодорожные акции. О, на таких акциях делаются целые состояния. Но на правильных. А мне попались неправильные. Год назад я был разорен совершенно, и евреи уже затягивали петлю вокруг моей шеи. Я не писал тебе об этом — какой смысл? Этот дом не принадлежит мне, как и дом в Лестершире: он принадлежит ей, вернее, будет принадлежать, когда сдохнет старикашка Моррисон. Хоть бы это случилось поскорее, будь он проклят!

Отец вскочил с места и начал расхаживать по комнате, потом остановился у камина.

— Ради своей дочери он выкупил закладные. Видел бы ты его! Сколько лицемерия, сколько ханжества! Я такого даже в Парламенте не встречал! Этот тип имел наглость стоять здесь, посреди моего собственного холла, и заявлять, что это ему наказание свыше за то, что он позволил дочери выйти за человека ниже себя родом! Ниже себя, ты представляешь? А я должен был слушать его, не имея возможности спустить эту свинью с лестницы! А что мне оставалось делать? Я всего лишь бедный родственник; я и сейчас им остаюсь. Он все еще платит по закладным — через то жеманное ничтожество, на котором ты имел глупость жениться. Папаша дает ей все, о чем она не попросит, так вот!

— Но если он переписал все на нее…

— Ничего он не переписал! Она просит, он присылает деньги. И окажись я на его месте — да будь я проклят, если поступил бы иначе! Впрочем, он полагает, что поступает так во благо. Старик обожает Элспет, и должен сказать в защиту крошки: она не жадина. Но мы на ее содержании — не забывай об этом, Гарри, сынок! В таком положении ни мне, ни тебе не стоит указывать: кому прийти, кому уйти. И пока твоя Элспет вздумала придерживаться либеральных взглядов, мисс Джуди останется здесь, и точка!

Выслушав его, я поначалу опешил, но то ли в силу того, что я был более практичным человеком, или меньше обращал внимания на формальности, предписываемые кодексом джентльмена (хотя моя мать была из аристократического рода), мне это дело представилось в другом свете. Пока отец наливал новую порцию бренди, я спросил:

— И сколько он позволяет ей тратить?

— А? Я же сказал, сколько ей вздумается. Полагаю, старый ублюдок расщедрился тысяч на десять. Но у тебя не выйдет наложить на них лапу, даже не думай.

— Да? А я и не собираюсь. Пока есть деньги, мне все равно, кто подписывает чек.

Отец уставился на меня.

— Боже мой, — пробормотал он, — у тебя совсем нет чести?

— Видимо, не больше, чем у тебя, — спокойно парировал я. — Ведь ты еще здесь, не так ли?

Заметив знакомый апоплексический взгляд, я выскользнул из комнаты прежде, чем в меня полетела бутылка, и отправился наверх, обдумать ситуацию. Новости были неважные, чего скрывать, но я не сомневался, что вопрос заключается в хорошем взаимопонимании с Элспет, ни в чем более. Правда кроется в том, что у меня не было даже тех остатков понятия о чести, которые сохранились у отца: речь шла о том, чтобы выжать старикашку Моррисона как губку, вот и все. Разумеется, меня раздражала мысль, что я не получу отцовского состояния — или того, что являлось таковым — но после того, как старый Моррисон оставит сей суетный мир, мне достанется доля наследства Элспет, а это, возможно, искупит все мои потери.

При первой же возможности я прощупал ее на этот предмет и нашел готовой соглашаться со мной во всем, что было весьма приятно.

— Все, что у меня есть, — твое, любимый, — заявила она, глядя на меня своим томным взглядом. — Тебе стоит только попросить — все что угодно.

— Очень признателен, — говорю я. — Но иногда это может доставлять такие неудобства. Полагаю, если бы мы получали установленные платежи, это избавило бы тебя от хлопот.

— Боюсь, папа не согласится. Он это ясно сказал, понимаешь?

Еще бы не понимать! Я постоянно точил ее, но бесполезно. Может, она и была дурой, но делала все, как сказал папочка, а этот сквалыга знал, что не стоит оставлять семейке Флэшменов лазейку, через которую они смогут здорово облегчить его карманы. Хорош тот тесть, который знает своего зятя. Так что мы оставались в положении «попросил — получил», что было все-таки лучше, чем не получать вовсе. И Элспет охотно откликнулась на первый мой запрос в пятьдесят гиней — вопрос был мигом решен через адвоката в Джонсон-Корте, готового исполнить любое ее желание, стоило ей шевельнуть хотя бы мизинцем.

Впрочем, помимо этих не очень приятных дел происходило достаточно всего, чтобы заполнить первые дни моего пребывания дома. Вся Конная гвардия нянчилась со мной, как с младенцем, и я побывал во всех клубах. Внезапно выяснилось, сколько народу меня знает: со мной здоровались в Гайд-Парке, жали руку на улице, а у дверей дома выстраивалась целая очередь из посетителей. Старые друзья отца, о которых много лет не было ни слуху ни духу, наносили нам визиты. Приглашения сыпались дождем; поздравительные письма кучей возвышались на столе в холле, начиная сваливаться на пол. Газеты пестрели статьями «о первом герое, вернувшемся из Кэбула и Джилулабада», а новый юмористический журнал «Панч» выпустил серию карикатур «Карандашные наброски», изображавшую героическую фигуру, имеющую сходство со мной.[71] Герой размахивал огромным скимитаром, напоминая опереточного бандита, и сражался с ордами черномазых (похожих скорее на эскимосов, чем на афганцев), напрасно пытающихся вырвать у него из рук Юнион Джек. Под картинками красовалась подпись: «A Flash(ing) Blade»,[72] что может дать вам преставление об уровне юмора в том журнале. Но Элспет они привели в восторг, и она купила дюжину экземпляров. Она была на седьмом небе от удовольствия, оказавшись в центре такого внимания — ведь жена героя получает почти столько же лавров, сколько и он, особенно будучи красавицей. Как-то вечером в театре директор попросил нас оставить свои места и подняться в ложу, и весь зал хлопал и кричал «ура». Элспет буквально светилась от радости, вздыхала и заламывала руки, не выказывая ни тени смущения, а я с энтузиазмом махал толпе рукой.

— О, Гарри! — воскликнула она. — Я готова умереть от счастья! Ты так знаменит, Гарри, и я…

Она не окончила фразу, но я понимал: она хотела сказать, что знаменита тоже. Думая об этом, я любил ее еще сильнее.

За несколько недель мы посетили бессчетное множество приемов и всегда являлись центром внимания. Вечеринки имели слегка милитаристский оттенок благодаря новостям из Афганистана и Китая, где дела тоже шли неплохо.[73] Армия все больше входила в моду. Мной занимались старшие офицеры и мамаши, а Элспет оставалась на попечении армейских юнцов. Это, конечно, развлекало ее, и потешало меня — я не ревнив, и мне доставляло удовольствие наблюдать, как они вьются вокруг нее словно мухи вокруг компота — око видит, да зуб неймет. Я отметил, что с большинством из этих шаркунов она познакомилась за время моего пребывания в Индии, многие составляли ей компанию на прогулках в парке или во время конных прогулок на Роттен-Роу. Это было вполне естественно, так как Элспет являлась женой офицера. Но я все же держал ухо востро и осадил пару нахалов, слишком подъезжавших к ней. Среди них особенно выделялся молодой капитан из Конной гвардии — Уотни: он часто гостил у нас, и дважды в неделю ездил с ней на верховые прогулки. Это был высокий парень с полными губами и меланхоличным взглядом. Он чувствовал себя у нас как дома, пока я не окоротил его.

— Благодарю вас, я и сам могу позаботиться о миссис Флэшмен, — говорю я ему.

— Безусловно, — отвечает он. — Не сомневаюсь. Я лишь лелеял надежду, что вы могли бы уступить мне ее на каких-нибудь полчаса.

— Ни на минуту.

— Да бросьте, — эдак покровительственно говорит он, — вы слишком большой собственник. Миссис Флэшмен будет протестовать.

— Уверен, что не будет.

— Хотите проверим?

Его улыбочка просто взбесила меня. Я готов был залепить ему в ухо, но сдержался.

— Отправляйся к черту, расфуфыренный идиот, — заявил я ему и вышел из холла. Поднявшись прямиком в комнату Элспет, я рассказал ей о случившемся, и предупредил, чтобы она больше не принимала Уотни.

— А это который? — спросила жена, причесываясь перед зеркалом.

— Парень с лошадиной мордой и гнусавым голосом.

— Они все такие, — говорит она. — Мне так трудно отличить одного от другого. Гарри, дорогой, эти колечки мне идут?

Как вы можете представить, я остался удовлетворен и напрочь забыл про этот инцидент. Теперь я его вспомнил, поскольку именно в тот день все и случилось. Бывают такие дни: одна глава в твоей жизни заканчивается, начинается другая, и ничего не поправишь.

Меня пригласили в Конную гвардию на встречу с дядей Биндли, и я предупредил Элспет, что вернусь домой только после полудня, когда нам предстояло идти на чай к таким-то и таким-то. Но едва я пришел, дядя усадил меня в экипаж и отправил на прием — к кому бы вы думали? — герцогу Веллингтону. Раньше мне приходилось видеть его только на расстоянии, и пока я стоял в приемной и прислушивался к доносящимся через дверь голосам — его и дяди Биндли, которого пропустили в кабинет, — изрядно волновался. Тут дверь открылась, и вышел герцог. В ту пору он был уже весь седой и покрыт морщинами, но знаменитый крючковатый нос выдавал его повсюду, а глаза глядели словно буравчики.

— Вот и наш молодой человек, — говорит он, пожимая мне руку. Вопреки своим годам походка у него была пружинистая, и серый сюртук изящно сидел на его фигуре. — Город только о вас теперь и говорит, — продолжает герцог и глядит мне прямо в глаза. — Неудивительно. Это единственная светлая страница во всей этой поганой истории, клянусь Богом — чтобы там ни твердили Элленборо и Палмерстон.

«Хадсон, — мысленно взмолился я, — ты должен видеть меня в этот момент: даже если разверзнутся небеса, тут нечего добавить».

Герцог задал мне несколько конкретных вопросов об Акбар-Хане и афганцах в целом, о поведении войск во время отступления. На вопросы я старался отвечать как можно четче. Он слушал меня, запрокинув голову, произнес «хм-м», кивнул, а потом воскликнул:

— Организацию всего этого нельзя назвать иначе, как совершенно позорной. Но с этими чертовыми политиками всегда так — им ничего не докажешь. Будь со мной в Испании тип вроде Макнотена, скажу вам, Биндли, я до сих пор торчал бы в Лиссабоне. А что нам делать с мистером Флэшменом? Вы уже говорили с Хардингом?

Биндли ответил, что они собираются подыскать для меня полк, и герцог кивнул.

— Да, парень — военная косточка. Вы служили в Одиннадцатом гусарском, если не ошибаюсь? Так вам не стоит возвращаться туда, — и он бросил на меня многозначительный взгляд. — Его светлость лорд Кардиган расположен к «индийским» офицерам ничуть не лучше, чем ранее, что весьма глупо с его стороны. Я не раз собирался высказаться ему на сей счет — ведь я и сам «индиец», но, боюсь, он станет презирать меня после этого. Так, мистер Флэшмен, сегодня мы с вами идем на прием к Ее Величеству. Вы должны быть здесь в час.

С этими словами, коротко шепнув что-то Биндли, он вернулся в свой кабинет и закрыл дверь.

Можете себе представить, как это вскружило мне голову: беседовать с самим герцогом, быть представленным королеве — от таких вестей я буквально воспарил в облака. По пути домой я витал в розовых мечтах: мне представлялось, как воспримет эту новость Элспет и что при таком раскладе я поставлю на место ее проклятого папашу, а еще будет странно, если впоследствии не сумею выудить из него чего-нибудь, коль не сваляю дурака.

Я взбежал наверх по лестнице, но не нашел ее в комнате. На мой зов откликнулся старина Освальд, сообщивший, что леди ушла.

— И куда это? — спрашиваю я.

— Хм… Точно не знаю, сэр, — отвечает он, слегка замешкавшись.

— С мисс Джуди?

— Нет, сэр, — говорит. — Не с мисс Джуди. Мисс Джуди у себя внизу, сэр.

Что-то в манерах Освальда заставляло подозревать неладное, но большего от него добиться было невозможно, и я спустился вниз, где застал мисс Джуди, играющей с котенком в своей комнате.

— Где моя жена? — говорю я.

— Ушла с капитаном Уотни, — эдак преспокойно заявляет она. — Кататься. Кис-кис, сюда. В парк, я полагаю.

С минуту я стоял, ничего не понимая.

— Ты ошибаешься, — говорю. — Я выставил его отсюда два часа назад.

— Ну, значит, он не выставился, потому как полчаса назад они уехали на прогулку. — Она взяла котенка на руки и принялась его гладить.

— Что ты имеешь в виду?

— Что они ушли вместе, ничего более.

— Черт побери, — вспыхнул я. — Я же запретил ей.

Не переставая наглаживать котенка, она одарила меня своей ехидной улыбочкой.

— Значит, она не поняла тебя, иначе не пошла бы, разве не так?

Я смотрел на нее, чувствуя, как внутри у меня расползается холодок.

— На что ты намекаешь, черт побери?

— Ни на что. Это ты что-то там воображаешь себе. Я ведь догадываюсь, какой ты ревнивый.

— Ревнивый? И почему это я должен ревновать?

— Тебе самому виднее, конечно.

Я мрачно глядел на нее, раздираемый гневом и страхом, что ее намеки могут иметь смысл.

— Послушай-ка, — говорю. — Давай без уверток. Если ты хочешь что-то сказать о моей жене, черт побери, будь осторожна…

В этот момент в холл вошел отец, чтоб ему провалиться. Он звал Джуди. Та вскочила и пробежала мимо меня, не выпуская из рук котенка. У двери чертовка задержалась, одарила меня еще одной ехидной улыбочкой и говорит:

— Чем ты занимался во время пребывания в Индии? Читал? Пел псалмы? Или время от времени отправлялся погулять в парк?

С этими словами она захлопнула дверь, оставив меня, терзаемого сомнениями, с ужасными мыслями, крутящимися в голове. Подозрения никогда не нарастают постепенно: они обрушиваются на вас внезапно и затапливают все сильнее с каждым ударом сердца. Если у вас ум направлен на дурное — как, скажем, у меня, — то в плохое поверить вам будет легче, чем в хорошее. Поэтому как ни убеждал я себя, что эта ведьма Джуди только хочет заставить меня терзаться и что Элспет просто не способна на такое, у меня перед глазами постоянно возникала картина, как моя жена голая катается по постели, а руки Уотни обвивают ее шейку. Боже, это было невыносимо! Элспет совершенно невинная, честная дурочка, мне даже пришлось объяснять ей, что значит «прелюбодеяние» во время нашей первой встречи… Но ведь это не помешало ей завалиться со мной в кусты при первом же приглашении? И все-таки невероятно. Не может быть! Элспет моя жена, она такая любящая и преданная, как ни одна другая женщина. Она вовсе на такая свинья, как я сам, она не может оказаться такой. Но разве не мог я заблуждаться? А вдруг?

Я продолжал терзать себя тысячью предположений, но тут на помощь мне пришел здравый смысл. Боже правый, все, что она сделала — отправилась покататься с Уотни. Ну и что, она даже не вспомнила, кто он такой, когда я наставлял ее сегодня утром. Элспет — самая простодушная из особ в юбке, ей даже невдомек уловки, привычные всем этим вертихвосткам. Слишком податлива и мягка. Нет, она не посмеет. Чем больше я размышлял, тем больше становился мой ужас. Что мне делать? Отречься от нее? Развестись? Выгнать из дому? Боже, я не могу этого сделать! Просто не сумею — отец был прав!

С минуту я пребывал в состоянии ужаса. Если Элспет стала любовницей Уотни или еще чьей-нибудь, то я не в силах ничего изменить. Можно исполосовать ей спину, и что дальше? Выгнать на улицу? Но без средств я не смогу ни остаться в армии, ни в столице…

А, к черту все это! Это бред, который отцовская шлюха с милыми каштановыми локонами специально напела мне в ухо, чтобы заставить меня страдать от ревности. Так она хочет отплатить мне за трепку, полученную три года назад. Так и есть. Нет ни малейшего основания плохо думать про Элспет: все в ней опровергало домыслы Джуди. Клянусь Богом, эта корова сполна ответит мне за эту ложь и насмешки. Не сомневайся, я найду способ посчитаться с тобой, и да поможет тебе Господь в тот миг!

Направив свои мысли в более благоприятное русло, я вспомнил о новостях, которые собирался рассказать Элспет. Что ж, теперь ей придется подождать моего возвращения из дворца. Так-то услужила ты себе, отправившись на прогулку с этим Уотни, чтоб ему провалиться! Следующий час я потратил, подбирая одежду, приводя в порядок прическу — волосы у меня здорово отросли и выглядели весьма романтично, — и ругаясь на Освальда, пытавшегося помочь мне с галстуком. С мундиром было бы проще, но я до сих пор не удосужился заказать себе новый, проводя все время с возвращения домой в цивильном платье. В волнении я даже не стал тратить времени на ланч, зато разнарядился в пух и прах, и поспешил на встречу с Его Высоконосием.[74]

Когда я подъехал, у его ворот уже стоял бругам. Не прошло и пары минут, как герцог вышел, уже при полном параде, кроя по пути своего секретаря и лакея, вышагивающих рядом с ним.

— У вас тут даже грелки днем с огнем не сыщешь, — грохотал он. — А нужно, чтобы каждая вещь лежала на своем месте. Выясните, не берет ли Ее Величество с собой в дорогу свое постельное белье. Я думаю, что берет, но Бога ради, разузнайте без шума. Спросите Арбетнота, он должен знать. Можете быть уверены, что в итоге чего-то не учтете, но тут уж ничего не поделаешь. А, Флэшмен, — он смерил меня взглядом, словно строевой сержант. — Ну, так едем!

У выхода собралась кучка детей и взрослых, и кто-то закричал: «Да это же тот парень, Флэш! Ура!». Некоторое время мы не могли тронуться, поскольку кучер замешкался с поводьями, а вокруг уже собралась толпа. Герцог ерзал и ворчал.

— Черт тебя побери, Джонсон! Поторопись, иначе здесь соберется весь Лондон.

Под приветственные крики толпы мы въехали в прекрасный осенний денек. Беспризорники, вопя, бежали за нами, а взрослые по проезде герцога принялись поднимать разлетевшиеся по мостовой шляпы.

— Я стал бы мудрейшим из людей, если бы знал, как распространяются слухи, — говорит Веллингтон. — Вы представить себе не можете. Не удивлюсь, если сейчас уже в Дувре обсуждают новость, что я везу вас на прием к Ее Величеству. Вам раньше не приходилось иметь дела с коронованными особами, не так ли?

— Только в Афганистане, милорд, — отвечаю я, на что он рассмеялся лающим смехом.

— Там, должно быть, не уделяют столько внимания церемониалу, как у нас. Это чрезвычайно утомительно. Позвольте дать вам совет, сэр: никогда не становитесь фельдмаршалом и главнокомандующим. Это здорово, но подразумевает, что ваш суверен будет оказывать вам честь пребывать при нем, а ни в каком другом месте ночлег не обходится так дорого. Мистер Флэшмен, обустроить замок Уолмер мне стоило больших хлопот, чем построить оборонительные линии у Торриш-Ведраш.[75]

— Если сейчас удача будет так же сопутствовать вам, как и в те дни, милорд, — решил подластиться я, — то вам нечего опасаться.

— Уф! — произнес он и окинул меня пристальным взглядом. Но ничего не сказал. А через минуту или две спросил, не волнуюсь ли я перед аудиенцией. — Нет нужды, — продолжает он. — Ее Величество очень милостива, хотя с ней не так легко, как с ее предшественниками. Король Уильям был так прост, так добр, и на приеме у него все чувствовали себя как дома. Теперь все более формально, чопорно, но если будете находиться рядом со мной и держать рот на замке, все будет в порядке.

Я рискнул ввернуть, что предпочел бы напасть в одиночку на шайку гази, чем отправиться во дворец; это, конечно, была ахинея, но я все же решил попробовать.

— Черта с два, — резко ответил он. — Не болтайте чепухи. Но я соглашусь, что чувство схожее, так как мне приходилось бывать в ситуациях обоего рода. Самое важное здесь — это не подавать вида, и я не устаю это повторять молодым людям. А теперь расскажите мне про этих гази. Они, как я понимаю, лучшее из того, что афганцы способны выставить на поле боя.

Тут уж я оказался в своей тарелке и рассказал ему и про гази, и про гильзаев с пуштунами и дуррани. Он слушал внимательно, и когда я опомнился, мы уже миновали ворота дворца. Стража, салютующая оружием, лакеи, раскрывающие двери и помогающие взойти на ступеньки, офицеры, командующие «смирно!», и настоящий людской улей — все было здесь.

— Идемте, — произнес герцог и вошел в невысокую дверь. Мне смутно помнятся лестницы, ливрейные лакеи, длинные коридоры, устланные коврами, огромные люстры и неслышно шагающие фигуры рядом. Но четче всего в памяти моей сохранился вид идущего передо мной худощавого человека в сером сюртуке. Он шел, и все расступались перед ним.

Когда мы достигли высоких двойных дверей, по сторонам которых стояли лакеи в париках, к нам подскочил толстый человечек во фраке и стал прыгать вокруг нас, пытаясь поправить мне воротник и пригладить лацканы.

— Прошу прощения, — щебетал он. — Щетку! — Толстяк щелкнул пальцами. Схватив щетку, он проворно принялся обхаживать ею мой сюртук, бросая быстрые взгляды на герцога.

— Убери эту чертову штуковину, — рявкнул герцог, — и перестань суетиться. Обойдемся без твоей помощи.

Толстячок обиженно отошел в сторону и сделал знак лакеям. Те распахнули дверь, и, чувствуя, как сердце бешено колотится у меня в груди, я услышал сильный, резкий голос:

— Его светлость герцог Веллингтон. Мистер Флэшмен.

Мы оказались в большой, богато украшенной зале с ковром, расстеленным между зеркальными стенами и великолепной люстрой. На другом конце расположилась небольшая группа людей: двое джентльменов у камина, сидящая на кушетке девушка, пожилая матрона рядом с ней, и еще помнится, какой-то мужчина и одна или две женщины. Мы направились прямо к ним, герцог немного впереди. Он остановился перед кушеткой и поклонился.

— Ваше Величество, — начал он, — разрешите представить вам мистера Флэшмена.

Только теперь до меня дошло, кто на самом деле эта девушка. Сейчас мы привыкли представлять ее себе пожилой женщиной, но тогда она была почти ребенком. Немного полноватая, но с хорошей фигурой. Глаза большие и слегка навыкате, чуть выступающие вперед зубы. Она улыбнулась и пробормотала что-то в ответ — в этот момент я, разумеется, склонил спину. Когда я выпрямился, королева стала рассматривать меня, а Веллингтон вкратце рассказал про Кабул и Джелалабад. «Выдающаяся оборона», «достойное высшей оценки поведение мистера Флэшмена» — вот все, что осталось у меня в памяти. Когда герцог закончил, она кивнула ему и обратилась ко мне:

— Вы первый из тех, кто так храбро послужил нам в Афганистане, мистер Флэшмен. Воистину огромная радость видеть вас вернувшимся живым и здоровым. Мы весьма наслышаны о проявленной вами отваге и рады высказать вам огромную признательность и благодарность за верную службу.

Что ж, лучше не скажешь, смею предположить, даже если она и повторяла как попугай заученную фразу. Я прохрипел что-то и склонил голову. Голос у нее был низкий, с заметным акцентом, она словно выталкивала слова одно за другим, кивая в такт.

— Вы вполне оправились от ран? — спросила королева.

— Да, благодарю, Ваше Величество.

— Вы такой смуглый, — произнес мужской голос с сильным немецким акцентом. Я заметил его носителя краем глаза: он стоял, опираясь на каминную полку, скрестив ноги. «Значит, это и есть принц Альберт, — подумал я, — со своими чертовыми бакенбардами». — Должно быть, вас не отличить от афф-ганца, — продолжил он, и все угодливо засмеялись.

Я сказал, что мне приходилось выдавать себя за туземца. Его глаза расширились от удивления. Он спросил, знаю ли я их язык и могу ли сказать что-нибудь на нем. Без долгих размышлений я произнес первые слова, пришедшие мне на ум:

— Хамаре гали ана, акха дин.

Так шлюхи зазывают прохожих, в дословном переводе фраза звучит как: «Добрый день, заходите на нашу улицу». Принц выглядел заинтригованным, а человек рядом с ним фыркнул и строго посмотрел на меня.

— Что это означает, мистер Флэшмен? — спросила королева.

— На хинди это означает приветствие, мадам, — говорит герцог, и я внутренне сжался, так как до меня дошло, что он тоже служил в Индии.

— Ну да, конечно, — говорит королева, — у нас тут целое собрание индийцев, с учетом мистера Маколея.

Это имя ни о чем не говорило мне тогда. А его владелец тем не менее сурово смотрел на меня, стиснув узкие губы. Позже я узнал, что он провел в тех краях несколько лет на государственной службе, так что моя неосторожная реплика не осталась незамеченной также и с его стороны.

— Мистер Маколей читал нам свои новые стихи,[76] — продолжила королева. — Они такие прекрасные и волнующие. Думаю, мистер Флэшмен, вас вполне можно уподобить его Горациям, стяжавшим такую славу при обороне Рима. Великолепная баллада, очень вдохновляющая. Вам знакома эта история, герцог?

Тот сказал, что да, но он в нее не верит. Тогда королева изумилась и потребовала объяснить почему.

— Три человека не могут удержать армию, мадам, — отвечает Веллингтон. — Ливий не был солдатом, иначе ему и в голову такое не пришло бы.

— Ну почему же, — вскинулся Маколей. — Мост был узкий, и численный перевес здесь не мог сыграть роли.

— Вот видите, герцог? — говорит королева. — Как их могли одолеть?

— Лук и стрелы, мадам, — отвечает тот. — Пращи. Их бы попросту перестреляли. Так бы я поступил, окажись там.

— Видимо, этруски были более рыцарственны, чем вы, — заметила королева.

— Весьма похоже, что так, — согласился Веллингтон.

— Может, именно поэтому сегодня не существует Этрусской империи, зато процветает империя Британская, — негромко говорит принц.

Потом он наклонился и зашептал что-то на ушко королеве. Та важно кивнула, встала — росту она оказалась очень маленького — и жестом пригласила меня встать перед ней. Я подошел, недоумевая. Герцог встал рядом со мной, а принц смотрел на нас, склонив голову на бок. Дама, стоявшая за кушеткой, вышла и подала королеве какой-то предмет. Виктория посмотрела на меня снизу вверх; нас разделяло не более фута.

— Есть четыре медали, которые генерал-губернатор будет вручать нашим храбрецам из Афганистана, — сказала она. — Со временем вы получите их, но есть еще медаль от вашей королевы, и эта награда стоит того, чтобы вы получили ее раньше остальных.

Ее Величество прикрепила медаль мне на лацкан, для чего ей пришлось привстать на цыпочки, так Виктория была мала. Потом королева улыбнулась, и чувства так переполнили меня, что я не мог ничего сказать. При виде этого в глазах ее засветилось теплая искорка.

— Вы храбрый человек, — проговорила она. — Да благословит вас Господь.

«Бог мой! — подумал я. — Если бы ты только знала, романтическая молодая женщина, кого называешь современным Горацием!»

Позже я ознакомился с «Песнями» Маколея и убедился, что она не могла заблуждаться более. Единственным персонажем, на которого я походил, был тот мерзавец, лже-Секст — мы с ним из одного теста.

Но мне таки надо было что-то сказать, и я пробормотал о готовности служить Ее Величеству.

— Служить Англии, — сказала она, сопроводив слова выразительным взглядом.

— Это одно и то же, мадам, — говорю я, распираемый эмоциями. Она потупила взор. Герцог издал звук, напоминающий негромкий стон.

Последовала пауза, потом королева спросила, женат ли я. Я сказал что да, и что нам с женой пришлось пережить расставание на целых два года.

— Как это жестоко, — произнесла королева тоном, каким можно сказать: «Какой замечательный клубничный джем». И выразила уверенность, что разлука сделала встречу тем более радостной.

— Мне ли не знать, каково быть любящей женой, имея лучшего из мужей, — продолжила она, бросив взгляд на Альберта, который выглядел торжественным и нежным. «Ого, — подумал я, — что за медовый месяц тут, должно быть, получился!»

Герцог неожиданно принялся расшаркиваться, прощаясь, и я понял, что должен следовать его примеру. Мы поклонились и попятились назад, а она с унылым видом сидела на кушетке. Наконец мы снова оказались в коридоре, и герцог зашагал сквозь толпу мельтешащих придворных.

— Что ж, — говорит он, — вам посчастливилось получить медаль, которой больше ни у кого не будет. Их выпустили всего несколько штук, знаете ли, и тут Элленборо заявляет об учреждении четырех собственных, что вовсе не обрадовало Ее Величество. И выпуск медали прекратили.[77]

Он оказался прав: медаль с розово-зеленой лентой (подозреваю, цвета выбирал Альберт) не вручили больше никому, и я надевал ее по торжественным случаям вместе с Крестом Виктории, Почетной медалью Соединенных Штатов (с которой Республика любезно выплачивает мне по десять долларов в месяц), орденом Чистоты и Правды Сан-Серафино (честно заслуженным) и другими оловянными побрякушками, помогающими трусу и подлецу успешно выдавать себя за героя и ветерана. Мы миновали отдающих честь гвардейцев, кланяющихся чиновников, рослых лакеев у нашего экипажа, но поначалу никак не могли выехать из ворот, поскольку дорогу перегородила огромная толпа, орущая во все горло.

— Старина Флэши! Ура Гарри Флэшмену! Гип-гип! Ура!!!

Они толпились у ограды, махая шляпами или подбрасывая их в воздух, пихали охрану, стремясь прорваться к воротам. Наконец ворота открыли, и наш бругам медленно покатился через кишащую массу; улыбки на лицах, крики, мелькающие платки.

— Сними шляпу, парень, — бросил герцог. Я подчинился, и они разразились новыми криками. Каждый стремился пробиться к экипажу и дотронуться до моей руки. Они стучали по дверцам, производя нестерпимый шум.

— Ему дали медаль! — завопил кто-то. — Боже, храни королеву!

Тут начался настоящий тарарам, я боялся, что экипаж вот-вот перевернется. Я засмеялся и помахал им рукой. О чем я думал в тот момент? Это была слава! Вот он, герой афганской войны, на груди у меня медаль королевы, рядом со мной величайший полководец мира, и жители величайшего города мира кричат «ура» в мою честь. В мою!

— Джонсон, выберемся мы когда-нибудь из этой суматохи? — желчно бурчал тем временем Веллингтон.

О чем я думал? О стечении обстоятельств, забросивших меня в Индию? Об Эльфи-бее? Об ужасе, испытанном во время отступления в проходах или о спасении в Могале, когда погиб Икбал? О кошмаре, пережитом в форте Пайпера или о мерзком карлике в канаве со змеями? О Секундаре Бернсе? Или о Бернье? Или о женщинах — Жозетте, Нариман, Фетнаб и прочих? Об Элспет? О королеве?

Ничего подобного. Странно, но когда бругам выехал на свободное пространство и мы помчались по Мэлл под аккомпанемент постепенно затихающих криков толпы, в ушах у меня раздавался голос Арнольда: «В тебе есть доброе, Флэшмен». И я представлял, как будет он стараться оправдать свой поступок, и читать проповедь «О храбрости», и расточать запоздалые похвалы — но при этом в глубине своего лицемерного сердца будет чувствовать, что я такой же негодяй, каким и был.[78] Но ни он и никто другой не осмелится заявить об этом вслух. Миф, называемый «отвагой» — произрастающий наполовину из трусости, наполовину из сумасшествия (в моем случае целиком из трусости), — оправдывает все: в Англии вы не можете быть героем и негодяем одновременно. Это, можно сказать, запрещено законом.

Веллингтон горько сетовал по поводу растущей наглости толпы, но не преминул объявить, что высадит меня у здания Конной гвардии. Когда я вышел и стал благодарить его за доброе отношение, герцог пристально посмотрел на меня и сказал:

— Желаю вам удачи, Флэшмен. Вы далеко пойдете. Не думаю, что вы станете вторым Мальборо, но вы производите впечатление человека храброго и везучего. Благодаря первому из этих качеств вы можете получить под свое командование одну, а то и две армии, и похоронить их обе, но благодаря второму, может быть, даже сумеете привести их обратно. Так или иначе, вы начали хорошо и удостоились сегодня наивысшего отличия, каковым является этот знак монаршей милости. Прощайте.

Он пожал мне руку и укатил прочь. Больше мы никогда не разговаривали. Много лет спустя я рассказал об этом эпизоде американскому генералу, Роберту Ли, и тот сказал, что Веллингтон был прав: я действительно удостоился наивысшего отличия, о котором только может мечтать солдат. Только это не медаль — для Ли таковым являлось рукопожатие Веллингтона.

На мой же взгляд, хочу заметить, ни то ни другое не представляет особой ценности.

Разумеется, в Конной гвардии я стал объектом всеобщего восхищения, так же как и в клубе, и, возвращаясь домой, пребывал в превосходном расположении духа. Прошел жуткий ливень, но когда я стал подниматься по ступенькам, выглянуло солнышко. Освальд сообщил мне, что Элспет наверху. «Ого, — подумал я, — посмотрим, что она скажет, когда узнает, где я был и кого видел!» Может, теперь она станет повнимательнее к своему господину и повелителю, а не к этим хлыщам из Гвардии. Поднимаясь наверх, я улыбался: в свете недавних событий моя недавняя ревность выглядела смешной и казалась всего лишь происками этой маленькой ведьмы Джуди.

В комнату я вошел, прикрывая медаль левой рукой, чтобы удивить Элспет. Она, как обычно, сидела перед зеркалом, а служанка расчесывала ей волосы.

— Гарри! — воскликнула она. — Где ты был? Разве ты забыл, что мы идем на чай к леди Чалмерс в половине пятого?

— К черту леди Чалмерс и всех Чалмерсов, — говорю я. — Они подождут.

— Как ты можешь так говорить? — рассмеялась она в зеркало. — Но где ты был, такой разодетый?

— О, просто навещал друзей, знаешь ли. Молодая супружеская пара, Берт и Вики. Ты с ними не знакома.

— Берт и Вики? — Если Элспет и находила вину в моем долгом отсутствии, то только по причине своего совершенного снобизма — довольно распространенное явление среди людей ее класса. — Кто они?

Я встал рядом с женой, любуясь ее отражением в зеркале, и открыл медаль. Я видел, как расширились и заблестели глаза Элспет, потом она развернулась.

— Гарри! Что?..

— Я был во дворце. С герцогом Веллингтоном. А это я получил от королевы — после того, как мы поболтали немного: о поэзии, знаешь ли, о…

— Королева! — взвизгнула она. — Герцог! Дворец!

Она запрыгала по комнате, хлопая в ладоши, обняла меня за шею, а служанка тем временем только охала и суетилась. Я, смеясь, подхватил Элспет на руки и поцеловал. Это, разумеется, не заставило ее замолчать: на меня ливнем обрушились вопросы. Она хотела знать, кто там был, и что говорил, и как была одета королева, и что она у меня спрашивала, и что я ей ответил, и вообще все-все-все. Наконец, я втолкнул ее в кресло, выставил служанку, а сам уселся на кровать и дословно пересказал все от и до.

Элспет, очаровательная, с округлившимися глазами, слушала затаив дыхание, то и дело взвизгивая от волнения. Когда я сказал, что королева спрашивала о ней, она вздохнула и посмотрела на свое отражение в зеркале — видимо, чтобы убедится, не испачкан ли у нее носик. Потом она попросила пересказать все с самого начала, что я и сделал, но не ранее, чем стянул с нее платье и усадил поверх себя на кровати. И в промежутке между стонами и вздохами головокружительная история прозвучала вновь. Признаюсь, на этот раз я мог упустить кое-какие детали.

Но и в таком варианте Элспет все понравилось, и мне пришлось напомнить, что уже пятый час: а как же леди Чалмерс? Элспет захихикала и сказала, что нам лучше пойти. Пока она одевалась, а я не спеша приводил себя в порядок, жена продолжала трещать без умолку.

— О! Это самое невероятное событие! Королева! Герцог! О, Гарри!

— Ага, — говорю я. — И где же ты была? Дефилировала весь день по Роттен-Роу вместе с одним из твоих воздыхателей?

— Ах, такая скука, — со смехом отвечает она. — Он не может говорить ни о чем, кроме лошадей. Пока мы поехали кататься в парк после полудня, он за все два часа не произнес ничего другого!

— Вот как, — говорю. — Бог мой, ты, должно быть, вся промокла?

Она рылась в своих платьях в шкафу и не слышала, поэтому я встал и без задней мысли потрогал ее темно-зеленую амазонку, перекинутую через спинку кровати. Я прикоснулся к ней, и сердце мое обратилось в камень. Ткань была совершенно сухой. Я наклонился, чтобы посмотреть на ее ботинки для верховой езды, стоявшие рядом с креслом. Они блестели, как новенькие, на них не было ни единой капли или следов брызг.

Мне стало дурно, и я сел, чувствуя, как колотится мое сердце, а она продолжала болтать. С момента, когда я расстался с Веллингтоном у здания Конной гвардии и до моего ухода из клуба часом позже, лило как из ведра. В такой дождь она не могла кататься в парке. Так где же в таком случае были она и Уотни? И чем они..?

Я почувствовал, как бешеная ярость вздымается внутри меня, но сдерживался, говоря себе, что могу заблуждаться. Она обмахивала лицо кроличьей лапкой перед зеркалом, не обращая на меня внимания. Как можно спокойнее я спросил, где же она каталась.

— Я же сказала, в парке. Ничего особенного.

Вот это точно ложь, подумал я, и все-таки не мог поверить. Она выглядела такой невинной и открытой, несла такую милую чепуху, то и дело говоря о том великолепном, великолепном часе во дворце. Ведь всего десять минут назад она сплеталась со мной в экстазе на этой самой кровати, она позволяла мне… да, именно позволяла. Тут неприятное воспоминание первой ночи по приезде домой снова всплыло в моей памяти: меня удивило тогда, что она стала не такой жадной до ласк, как прежде. А вдруг я был прав: вдруг это действительно объясняется отсутствием страсти? Это могло случиться, если за время моего отъезда она подыскала себе другого наездника, более способного утолить ее плотский голод, чем я. Клянусь Богом, если это правда, то я ее…

Я сидел, не в силах пошевелиться, отвернув голову так, чтобы она не могла видеть мое лицо в зеркале. Неужели намеки этой шлюхи Джуди правда? И Уотни наставляет мне рога — и еще, бог знает, кто кроме него? При этой мысли я буквально вскипал от стыда и ярости. Но это не может быть правдой! Нет, только не Элспет! Но в ушах у меня звенел смех Джуди, а эти проклятые ботинки словно издевательски подмигивали мне: они не были в парке сегодня после обеда, как пить дать!

Когда вернулась служанка, вновь принявшаяся укладывать Элспет волосы, я постарался не слушать их беспрестанную болтовню, пытаясь собраться с мыслями. Может, я ошибаюсь — Боже, как я надеялся на это! Во мне говорило не то странное влечение, какое я ощущал к Элспет, дело было в моей… да, в моей чести, если хотите. О, я и гроша ломаного не дам за то, что в свете называют понятием «честь», и все же мысль о другом мужчине или мужчинах, кувыркающихся на сеновале с моей женой, о которой немыслимо было даже допустить, что она может найти себе более умелого и героического любовника, чем великий Флэшмен — героя, чье имя у всех на устах! Боже, даже сама мысль об этом…

Дьявольская штука эта гордость — без нее не бывает ни ревности, ни амбиций. А я гордился личностью, которую изображал — будь то в постели или в казармах. И вот меня, героя дня — с медалью, с рукой, пожатой герцогом, и ушами, слышавшими похвалы королевы — меня мешает с грязью какая-то златовласая простушка, у которой и мозгов-то нет! А я должен кусать губы и молчать из страха перед последствиями, которые могут проистечь, если я обнаружу свои подозрения. Прав я или нет, это подольет масла в огонь, а допускать этого нельзя.

— Ну и как я выгляжу? — спрашивает она, красуясь передо мной в платье и капоре. — Ах, Гарри, да ты же совсем бледный! Понимаю, это волнения сегодняшнего дня! Мой бедняжка!

Она приподняла мою голову и поцеловала. «Нет, этого не могло быть, — убеждал я себя, глядя в эти девственно-голубые глаза. — Конечно, а как же тогда быть с этими девственно-черными ботинками?»

— Мы идем к леди Чалмерс, — щебетала она. — Та просто сойдет с ума, когда услышит эту историю. Думаю, там соберется целое общество. Я так горжусь тобой, Гарри, так горжусь! Дай-ка поправлю твой галстук. Принеси щетку, Сьюзан! Какой превосходный на тебе сюртук. Ты всегда должен одеваться у этого портного. Ну вот, Гарри! О, как же ты красив! Посмотри на себя в зеркало!

Я посмотрел и нашел себя неотразимым, а рядом стояла она, такая прекрасная и любящая, и я отбросил прочь уныние и ярость. Нет, это не может быть правдой…

— Сьюзан, ты до сих пор не убрала мою амазонку, ленивая девчонка! Унеси ее сейчас же, пока она не помялась!

Клянусь Богом, я-то знаю, как она помялась. Или догадываюсь. К черту последствия, ни одной кукле в юбке не сойдет с рук такое обращение со мной!

— Элспет, — говорю я, повернувшись.

— Повесь ее аккуратно после того, как почистишь. Поняла? Да, любимый?

— Элспет…

— О, Гарри, ты выглядишь таким сильным и мужественным, клянусь! Я прямо беспокоюсь, когда все эти легкомысленные лондонские дамы пялятся на тебя.

Она скорчила очень милую гримаску и коснулась пальцами моих губ.

— Элспет, я…

— Ах, совсем забыла… Тебе нужно взять с собой денег. Сьюзан, принеси мой кошелек. Он в твоем полном распоряжении, стоит тебе только попросить, помни. Двадцать гиней, любимый!

— Очень признателен, — говорю я.

Черт побери, выше головы не прыгнешь: когда видишь, в какую сторону идет течение, ныряй в него и хватай, что успеешь. Другого шанса может не быть.

— Как думаешь, двадцати достаточно?

— Пусть лучше будет сорок.

(На этом месте первый пакет «Записок Флэшмена» неожиданно обрывается.)

Глоссарий

Бадмаш — подлец, мерзавец.

Гази — фанатик.

Джаван — солдат.

Джао! — уходи, поди прочь!

Джезайль — афганская длинная винтовка.

Джулди! — быстро!

Иддерао! — идите сюда!

Майдан — поле, место для упражнений.

Мунши — учитель, как правило, языка.

Пагари — тюрбан.

Риссалдар — туземный офицер кавалерийских частей.

Сангар — небольшое временное укрепление, делавшееся из камня или мешков с песком.

Скимитар (ятаган) — рубящее-колющее оружие, среднее между мечом и саблей.

Совар — солдат-индиец в колониальной кавалерии (сипай — в пехоте).

Феринджи — европеец (возможно, от искаженного «франкиш» или «инглиш»).

Хабадар! — осторожно!

Хавилдар — сержант.

Хубиш — негр (дословно «курчавая голова»).

Хузур — господин, повелитель в значении «сэр» (пуштунский эквивалент «сагиб»).

Шабаш! — браво!

ФЛЭШ ПО-КОРОЛЕВСКИ (пер. Александр  Яковлев)

У прославленного вояки и прохвоста Гарри Флэшмена новое увлечение. На этот раз он попадает под сильное обаяние международной авантюристки Лолы Монтес, игривой как котенок и опасной как моток колючей проволоки. Параллельно с этим событием беспечный ловелас умудряется нажить себе серьезного врага в лице молодого немецкого аристократа Отто фон Бисмарка, чей железный кулак уже начинает грозить слишком вольготно чувствующей себя королевской Европе. Флэшмен и не подозревает какую опасную шутку сыграла с ним матушка-природа (не без участия достопочтенных родителей, разумеется). Миссия в Германии обещает быть незабываемой.


Посвящается Кейт, в очередной раз, а также: Роналду Колмену, Дугласу Фэрбенксу-мл., Эрролу Флинну, Бэзилу Рэтбоуну, Луису Хейворду, Тайрону Пауэру, и прочим из их компании.

Пояснительная записка

Второй пакет «Записок Флэшмена» — этого обширного собрания рукописей, обнаруженного на распродаже в Лестершире в 1965 году, — продолжает рассказ о карьере автора, Гарри Флэшмена, с момента, где обрывается первый их фрагмент, то есть с осени 1842 года. Первый пакет содержит описание изгнания Флэшмена из школы Рагби в 1839 году (что нашло отражение в книге Томаса Хьюза «Школьные годы Тома Брауна») и последовавшие за этим событием этапы военной карьеры героя в Англии, Индии и Афганистане. Второй пакет охватывает два отдельных периода: по нескольку месяцев из 1842–1843 и 1847–1848 годов. Интригующая лакуна длиной в четыре года будет освещена, как можно догадаться из замечаний автора, в какой-то другой части его мемуаров.

Настоящая часть записок имеет важное историческое значение, так как описывает встречи Флэшмена с некоторыми персонами, получившими всемирную известность — в том числе с одним выдающимся государственным деятелем, чей образ и поступки переживают ныне существенную переоценку в трудах историков. Рукопись также представляет и определенный литературный интерес, поскольку без всякого сомнения наличествует связь между немецкими приключениями Флэшмена и одним из наиболее популярнейших романов викторианской эпохи.

Так же как в случае с первым пакетом (переданным мне мистером Пэджетом Моррисоном, владельцем «Записок Флэшмена») я ограничился лишь исправлением легких орфографических погрешностей автора. Там, где Флэшмен касается исторических фактов, он удивительно точен, особенно если учесть, что мемуары написаны им, когда ему было уже за восемьдесят. Места, где автор, как кажется, допускает мелкие неточности, оставлены мною в тексте без изменения (например, он называет боксера Ника Уорда «чемпионом» в 1842 году, хотя на деле Уорд утратил этот титул в предыдущем году), тем не менее я добавил в соответствующих местах необходимые замечания.

Как большинство мемуаристов, Флэшмен бывает небрежен, когда речь идет о точных датах; случаи, когда их оказалось возможным установить, оговорены мною в комментариях.

Дж. М. Ф.

I


Будь я хоть наполовину тем героем, за которого меня все держали, или хотя бы сносным солдатом, Ли выиграл бы битву при Геттисберге, и, скорее всего, захватил Вашингтон. Это совсем другая история, которую я поведаю в свое время, если старость и бренди не успеют меня прикончить раньше. Упоминаю про этот факт исключительно лишь для того, чтобы показать, как ничтожные мелочи определяют ход великих событий.

Ученые мужи, конечно, с этим не согласятся. «Политика, — скажут они, — и хитроумные схемы государственных деятелей — вот что решает судьбы наций; мнения интеллектуалов, сочинения философов — они управляют человечеством». Ну, возможно, они вносят некий вклад, но по моему опыту, ход истории часто зависит от того, что кто-то маялся животом или не выспался. Иногда это может быть напившийся в стельку моряк или вильнувшая задом аристократическая шлюха.

И потому, заявляя, что мое хамское обращение с одним иностранным подданным изменило ход европейской истории, я недалек от истины. Если бы хоть на миг я мог представить, каким важным станет этот человек, я был бы вежлив с ним как паинька — да-да, я — «здрасьте-пожалуйста, чего изволите, сэр», и так далее. Но будучи молодым и глупым, я принял его за одного из тех, кому мне позволено хамить безнаказанно, как то: слугам, проституткам, старьевщикам и иностранцам — и потому дал волю своему поганому языку. В конечном итоге это едва не стоило мне головы, уж не говоря о перекраивании карты мира.

Случилось это в сорок втором году, когда я едва вышел из юношеского возраста, но был уже знаменит. Я сыграл выдающуюся роль в фиаско, известном как Первая Афганская война,[79] за что оказался увенчан лаврами героя, награжден королевой и сделался кумиром всего Лондона. О том, что всю кампанию я провел в состоянии самого постыдного ужаса — врал, обманывал, блефовал и спасал свою шкуру бегством при первой возможности — никто, кроме меня, не догадывался. Если кто-то и подозревал, то помалкивал. Уже тогда не считалось хорошим тоном поливать грязью имя отважного Гарри Флэшмена.

Если вы читали первую часть моих мемуаров, вам все уже известно. Я упоминаю об этом здесь на тот случай, если пакеты окажутся разрознены; поэтому вам стоит знать: перед вами правдивая история о лишенном чести трусе, испытывающем извращенную гордость от того, что он сумел сделать карьеру в тот славный прекрасный век, хотя и был наделен множеством пороков и совершенно лишен добродетелей — впрочем, возможно, именно благодаря этому.

Да, таким я был в сорок втором: высокий, стройный; любимчик лондонского общества, предмет обожания в Конной гвардии (хотя я был всего лишь капитаном); обладатель красавицы-жены. Я был по видимости богат, вращался в лучших компаниях, мамаши кудахтали надо мной, а мужчины уважали как великолепного beau säbreur.[80] Мир лежал предо мной словно устрица, и мне надо было быть совсем дураком, чтобы не вскрыть его своей шпагой.

О да, то были золотые деньки. Идеальное время быть героем наступает тогда, когда война окончена и остальные парни мертвы, да упокоит Господь их души, а вам остается пожинать лавры.

Даже то, что Элспет наставляет мне рога, не слишком омрачало мою радость. Глядя на ее ангельское личико, белокурые локоны и выражение идиотской наивности, вы никогда бы не подумали, что перед вами самая распутная шлюха, когда-либо рожденная женщиной. Но я не сомневался, что за месяц с момента моего возвращения домой, мои рога подросли по меньшей мере вдвое. Поначалу я злился и вынашивал месть, но у нее же водились деньги, знаете ли — благодаря треклятому шотландскому денежному мешку, ее папаше, — и вздумай я разыгрывать из себя ревнивого супруга, то мигом оказался бы на Квир-стрит[81] без крыши над головой. Так что я помалкивал, и платил ей той же монетой, развлекаясь со шлюхами в свое удовольствие. Странная сложилась ситуация: мы оба знали, что к чему (по крайней мере я полагал, что ей все известно, но с такой дурой, как она ни в чем нельзя быть уверенным), но изображали из себя счастливую семейную пару. Причем время от времени кувыркались в постели и пол