Преступление победителя (fb2)


Настройки текста:



Мари Руткоски ПРЕСТУПЛЕНИЕ ПОБЕДИТЕЛЯ

1

Кестрель порезалась, вскрывая конверт.

Она так спешила — вот дура! — развернуть письмо, ведь оно написано на гэрранском языке. Капли крови, упавшие на бумагу, напоминали ярко-красные цветы.

Письмо, конечно же, было не от него. Это новый министр земледелия Гэррана спешил представиться и выражал надежду на скорую встречу. «Я полагаю, у нас найдется много тем для обсуждения», — писал он.

Кестрель не совсем понимала, что чиновник хотел этим сказать. Она его не то что не знала, даже не слышала о нем. Но встретиться с ним рано или поздно придется, ее ведь назначили посланницей империи в Гэрране. Однако Кестрель не представляла, о чем будет говорить с министром земледелия: она никогда не интересовалась севооборотом и удобрениями.

Кестрель одернула себя: нельзя быть столь высокомерной. Она поджала губы, чувствуя, что злится на письмо. И на саму себя. На свое сердце, которое пропустило удар, когда она увидела на конверте буквы гэрранского алфавита. Кестрель так надеялась, что письмо от Арина. За прошедший месяц он даже не попытался связаться с ней. С тех пор как Кестрель вручила ему свиток с условиями императора, они ни разу не разговаривали.

Правда, почерк на конверте был чужим. Кестрель знала, как пишет Арин, помнила его руки, сжимающие перо. Коротко остриженные ногти, шрамы от ожогов и мозоли совсем не вязались с хорошо знакомым ей изящным каллиграфическим почерком. Кестрель должна была сразу понять, что письмо не от Арина. Но все-таки она резко провела ножом по бумаге — и едва не застонала от разочарования.

Кестрель отложила письмо и сняла с талии шелковый поясок, на котором, как все валорианцы, носила кинжал. Она обернула ткань вокруг руки, и нежный шелк цвета слоновой кости мгновенно пропитался кровью. Но Кестрель не волновали такие мелочи — в конце концов, она невеста принца Верекса, наследника валорианского императора. Поэтому в поясах, платьях и украшениях у будущей императрицы недостатка не было. В знак помолвки лоб Кестрель украшала полоска золотой пыли, смешанной с ароматическим маслом.

Кестрель поднялась из-за стола, отодвинув резной стул из черного дерева, но неожиданно ей стало дурно. Она окинула взглядом кабинет и почувствовала, как на нее давят стены и углы комнаты. Тесные коридоры, ведущие в покои, тоже пугали. Такая планировка имела разумное объяснение: императорский дворец выполнял также роль крепости, а узкие коридоры призваны были замедлить продвижение врага. Кестрель это хорошо понимала, но все же дворец казался ей чужим и враждебным. Все было не так, как дома.

Но ведь Гэрран никогда и не был ее настоящим домом. Да, Кестрель выросла в колонии, но оставалась валорианкой. И сейчас она там, где должна быть. Она сделала свой выбор.

Порез на руке перестал кровоточить. Кестрель оставила письмо на столе и пошла переодеваться к ужину. Теперь это ее жизнь: носить роскошные шелка, ужинать с императором и принцем. Пора привыкать.


Император сидел в одиночестве. Он улыбнулся, когда Кестрель вошла в столовую. Седые волосы правителя Валории были острижены по-военному, как у ее отца, а темные глаза внимательно следили за будущей невесткой. Из-за стола он не встал.

— Ваше императорское величество. — Кестрель склонила голову.

— Дитя мое, — его голос эхом разлетелся под каменными сводами зала, — садись.

Кестрель шагнула к столу.

— Нет, — остановил ее император. — Садись по правую руку.

— Это же место принца.

— Но принца, как видишь, здесь нет.

Она послушалась. Рабы подали первое блюдо и разлили по бокалам белое вино.

Кестрель хотела спросить, зачем ее позвали на ужин и где принц, но она знала: император нередко использует молчание как оружие, чтобы заставить собеседника выдать свои секреты. Поэтому Кестрель позволила тишине затянуться, показывая, что и сама не против помолчать. Она заговорила, лишь когда принесли третье блюдо:

— Я слышала, дела на востоке идут хорошо.

— Твой отец утверждает, что да. Мне следует наградить его за отличную службу. Или, может, мне лучше подготовить награду для тебя, Кестрель?

Она сделала глоток вина.

— Успехи моего отца никак не связаны со мной.

— Неужели? Ведь это ты убедила меня положить конец восстанию гэррани, предложив им самоуправление. Это ты придумала, как вернуть войско на восток, и вот, — император взмахнул рукой, — так и вышло! Ты еще очень молода, но уже даешь дельные советы.

Кестрель забеспокоилась. Если император узнает, почему она так ратовала за мир с Гэрраном, ей несдобровать. Стараясь не выдать волнения, она попробовала замысловатое блюдо: мясные лодочки с парусами из желе. Кестрель отрезала кусочек и начала медленно жевать.

— Тебе не нравится? — спросил император.

— Просто не хочется есть.

Он позвонил в колокольчик.

— Десерт, — приказал он лакею, который сразу появился в столовой. — Перейдем сразу к десерту. Юные леди обожают сладкое.

Когда слуга вернулся с двумя порциями, император покачал головой:

— Мне не нужно.

Перед Кестрель поставили тарелку из тончайшего фарфора и подали странную вилку — необычайно легкую и полупрозрачную.

Кестрель велела себе успокоиться. Император ничего не знает о ее мотивах. Никто не знает, даже Арин, что она купила его свободу ценой нескольких хитрых, продуманных слов… и обещания выйти замуж за принца. Догадайся Арин, он бы скорее предпочел гибель. А если бы император понял, ради чего Кестрель пошла на такие условия, смерть ждала бы ее саму.

Она внимательно осмотрела гору розовых взбитых сливок на тарелке и прозрачную вилку, будто весь ее мир состоял из этого блюда. Сейчас крайне важно вести себя осторожно.

— Какой еще награды мне просить, если вы отдали мне единственного сына?

— О да, мой сын — поистине достойный подарок. Однако мы до сих пор не определились с датой свадьбы. Когда же мы ее назначим? От тебя я пока ничего не слышал…

— Я думала, принц Верекс решит этот вопрос. — Если предоставить выбор принцу, свадьба вполне может откладываться до бесконечности.

— Почему бы нам самим не решить?

— Без него?

Милое мое дитя, если принц не в состоянии запомнить время, когда приглашен отужинать с собственным отцом и невестой, разве можно доверить ему такое важное решение?

Кестрель промолчала.

— Ты что-то совсем не ешь, — заметил император.

Она взяла немного крема на вилку и положила в рот. Зубцы вилки тут же начали таять на языке.

— Сахар, — догадалась Кестрель. — Вилка сделана из жженого сахара?

— Нравится десерт?

— Да.

— Тогда обязательно все съешь.

Но как же доесть это облако сливок, если вилка продолжит таять? И десерт, и разговор — все это игра. Император хочет посмотреть, как она сыграет эту партию.

— Я полагаю, свадьбу можно устроить в конце месяца, — предложил он.

Кестрель положила в рот еще сливок. Зубцы окончательно растаяли, и вилка теперь больше напоминала ложку.

— Свадьба зимой? А как же цветы?

— Тебе они не нужны.

— Если вам известно, что юные леди любят сладкое, то, должно быть, понимаете, что они обожают и цветы.

— Значит, ты хочешь, чтобы свадьба состоялась весной?

Кестрель пожала плечами:

— Лучше всего летом.

— К счастью, у меня есть теплицы. Даже зимой нам хватит цветов, чтобы усыпать лепестками пол в Большом зале.

Кестрель молча продолжила есть. Вилка превратилась в плоскую палочку.

— Разве что тебе просто хочется отложить свадьбу, — добавил император.

— Я забочусь о гостях. Империя огромная, люди съедутся со всех концов страны. Путешествовать зимой тяжело, да и весной немногим лучше: постоянные дожди, на дорогах грязь…

Император откинулся на спинку стула и посмотрел на Кестрель с улыбкой.

— К тому же, — продолжила она, — не хотелось бы упускать такую уникальную возможность. Вы же знаете, аристократы на все готовы, лишь бы получить лучшие места на свадебном пиру. Они выполнят любую просьбу, поделятся сведениями или золотом. Империя, забыв о других проблемах, будет гадать, какое мне сошьют платье и какую музыку выберут для церемонии. Все забудут о непопулярном решении, которое вам пришлось принять. На вашем месте я бы постаралась как можно дольше тянуть со свадьбой и извлечь максимум выгоды в период от помолвки до свадьбы.

Император рассмеялся.

— Ах, Кестрель! Из тебя выйдет чудесная императрица. — Он поднял бокал. — За ваш счастливый союз, который будет заключен в первый летний день!

Кестрель пришлось бы выпить за это, если бы в это мгновение в столовую не вошел принц Верекс. Он замер в дверях, и в его глазах сначала отразилось удивление, а потом — обида и гнев.

— Ты опоздал, — произнес император.

— Неправда. — Верекс сжал кулаки.

— Вот Кестрель пришла вовремя. А ты почему не смог?

— Потому что ты назвал мне другое время.

— Это ты неправильно запомнил.

— Ты нарочно выставляешь меня дураком!

— Если ты выглядишь дураком, то вовсе не по моей вине.

Верекс сжал губы и весь затрясся.

— Садитесь, — мягко предложила Кестрель. — Попробуйте десерт.

По взгляду принца она поняла, что видеть ее жалость Верексу ничуть не приятнее, чем терпеть издевательства отца. Он развернулся и вышел.

Кестрель повертела в руках то, что осталось от сахарной вилки. Даже после того, как шаги принца стихли, она продолжала молчать.

— Посмотри на меня, — велел император.

Кестрель устремила на него взгляд.

— Ты хочешь, чтобы свадьба состоялась летом, не ради цветов, гостей или политической выгоды, — сказал он. — Ты просто пытаешься отложить ее насколько возможно.

Кестрель крепко сжала вилку в руках.

— Я исполню твое желание, — продолжил император, — и вот почему. Во-первых, я понимаю, что с таким женихом трудно мечтать о свадьбе. А во-вторых, ты не выпрашиваешь поблажек, а стараешься добиться всего сама. Я бы поступил так же. Ты станешь сильным правителем. Я выбрал тебя, Кестрель, и ты сделаешь то, чего не смог мой сын: станешь достойной наследницей.

Кестрель всмотрелась в лицо императора и попыталась увидеть свое будущее в глазах старика, способного на такую жестокость по отношению к собственному сыну.

Император улыбнулся:

— Завтра ты познакомишься с капитаном моей стражи.

Кестрель еще ни разу с ним не встречалась, но понимала, какую значимую роль этот человек играет в империи. В его официальные обязанности входило обеспечение безопасности императора. О неофициальных никто обычно не говорил. Капитан занимался слежкой и устранением неугодных короне. Он знал, как тихо и незаметно избавиться от человека.

— Он кое-что тебе покажет, — добавил император.

— Что именно?

— Это сюрприз. Разве ты не рада? Я согласился выполнить твое желание.

Иногда император и впрямь проявлял щедрость. Кестрель не раз видела, как на аудиенциях он раздавал сенаторам новые земли в колониях или места в кворуме. Подобное великодушие заставляло людей просить о большем, и тогда император хитро прищуривался, как кот. Кестрель быстро поняла, что подарки были нужны лишь затем, чтобы просители выдали свои истинные желания.

И все-таки Кестрель не могла не попытаться отложить свадьбу на еще больший срок. Первый день лета — это, конечно, лучше, чем на следующей неделе, но все равно слишком скоро. Может, император согласится перенести церемонию на год?

— Первый летний день…

— Отлично подходит для свадьбы.

Кестрель взглянула на свою руку, сжатую в кулак. Она раскрыла пальцы. Сахарная вилка полностью растаяла.

2

Арин сидел в отцовском кабинете. Наверное, он никогда не будет считать его своим, сколько бы лет ни прошло.

День выдался ясный. Зимнее солнце висело высоко в небе, озаряя гавань бледным светом. Из окна кабинета были хорошо видны разрушения, оставшиеся в городе после восстания.

Арин не думал о ней, нет. Он думал о том, как медленно восстанавливаются городские стены. О том, что скоро на юге полуострова соберут урожай хлебного ореха и в Гэрране наконец появится продовольствие и возобновится торговля. Арин не вспоминал о Кестрель и о том, что вот уже месяц и одну неделю старательно о ней не думает.

Тяжелые мысли настолько завладели им, что Арин не услышал, как в комнату вошла Сарсин. Он заметил свою кузину, только когда та вложила ему в руки вскрытое письмо. На печати, разломанной пополам, стоял герб — скрещенные мечи. Послание от валорианского императора. По лицу Сарсин Арин понял, что содержание письма ему не понравится.

— Что там? Новые налоги? — Арин прикрыл глаза и потер веки. — Император же знает, что после прошлого сбора нам нечем платить. Мы просто не выживем.

— Что ж, теперь понятно, почему он столь милостиво согласился вернуть Гэрран.

Они уже поднимали эту тему: похоже, это было единственное разумное объяснение. Раньше все доходы с гэрранских поместий попадали в карманы аристократов-колонистов. После восстания и императорского указа все они вернулись в столицу, а их утраченное имущество занесли в графу военных расходов. Теперь император буквально выжимал из Гэррана все соки, зная, что население не посмеет отказать. Богатства полуострова рекой потекли в сокровищницы империи.

Сильный ход. Но Арину все время казалось, что он упускает что-то из виду. В день, когда Кестрель вручила ему условия императора, он ни о чем не задумывался. Тогда Арин вообще ничего не заметил, кроме золотой полоски у нее на лбу.

— Просто скажи, сколько от нас требуют на этот раз, — вздохнул он, повернувшись к Сарсин.

Кузина насупилась.

— Это не налоги. Это приглашение, — ответила она и вышла из комнаты.

Арин развернул письмо и замер.

Губернатор Гэррана должен был явиться на бал в столицу. «Прием в честь помолвки леди Кестрель и кронпринца Верекса», — говорилось в послании.

Сарсин назвала письмо приглашением, но Арин понимал: это приказ, ослушаться которого нельзя, пусть даже гэррани больше не считаются рабами.

Арин оторвал взгляд от страницы и посмотрел в окно, на гавань. Когда он работал в доках, среди рабов был человек, которого называли Хранителем услуг.

У рабов не осталось ничего — валорианцы отобрали все, что было можно. Даже если бы Арину удалось сберечь какую-нибудь вещицу, ее некуда было бы положить: карманы на одежде дозволялись лишь домашним рабам. Именно так завоеватели подчеркивали разницу в положении: раб понимал, какое место он занимает, по тому, имелась ли у него призрачная возможность спрятать что-то в карманах.

Но, несмотря на отсутствие собственности, у рабов все же была своя валюта. Они обменивались услугами. Можно было поделиться с кем-то частью своей порции. Отдать теплое одеяло. Уступить несколько минут отдыха во время перерыва. Если портовому рабу что-нибудь требовалось, он обращался к Хранителю услуг. Эту роль всегда выполнял старейший гэррани.

У Хранителя были разноцветные клубочки, по одному на каждого человека. Если бы Арин о чем-то попросил, его нитку обвязали бы вокруг другой, желтой к примеру. А та, в свою очередь, могла быть сплетена с ниткой зеленого или другого цвета, в зависимости от того, кто кому должен. Узелки Хранителя помогали вести счет услугам.

Однако у Арина клубочка не было. Он никогда ни о чем не просил и чужих просьб не выполнял. Уже тогда мысль о том, чтобы оказаться у кого-то в долгу, была ему противна.

Арин снова взглянул на послание валорианского императора. Ровный почерк, изящный слог. Письмо отлично смотрелось на отцовском лакированном столе: сквозь витражное окно его освещали лучи зимнего солнца, и каждое слово императора было отчетливо видно.

Арин смял письмо в кулаке. Ах, если бы сейчас у него был Хранитель! Арин не задумываясь переступил бы через собственную гордость, лишь бы кто-нибудь выполнил его желание. Он бы душу продал за клубок ниток, только бы больше никогда в жизни не видеть Кестрель.


Арин решил спросить совета у Тенсена. Старик тщательно разгладил смятое письмо, затем внимательно прочитал, и его зеленые глаза заблестели. Он положил послание на стол и указал тонким морщинистым пальцем на первую строчку.

— Это замечательная возможность.

— Значит, ты поедешь, — выдохнул Арин.

— Разумеется!

— Без меня.

Тенсен поджал губы и взглянул на Арина так, как, наверное, смотрел на нерадивых учеников, когда был рабом-наставником валорианских детей.

— Арин, сейчас не время для гордости.

— Гордость тут ни при чем. Я слишком занят. Ты будешь представлять Гэрран на балу, этого достаточно.

— Едва ли император будет доволен, когда узнает, что к нему приехал министр земледелия.

— Доволен, не доволен — мне какое дело?

— Если отправишь меня одного, император либо оскорбится, либо догадается, что я играю более важную роль, чем кажется на первый взгляд. — Тенсен потер подбородок, глядя на Арина. — Ты должен ехать. Тебе придется сыграть эту роль. Ты хороший актер.

Арин покачал головой. Глаза Тенсена потемнели.

— Я был там в тот день.

В последний день лета, когда Кестрель купила себе раба.


Арин вспомнил, как стоял под навесом на арене, а по спине катился пот. Навес скрывал толпу желающих приобрести раба, и Арин видел только Плута, который стоял в центре площадки рассыпался в любезностях перед покупателями, как и положено распорядителю аукциона. Пахло потом, под ногами скрипел песок. Все тело Арина болело, и он осторожно потрогал синяк на щеке. Наверное, его лицо напоминало подгнивший фрукт.

Плут взбесился, когда увидел его тем утром.

— Два дня! — рявкнул он. — Я сдал тебя в аренду всего на два дня, и ты возвращаешься ко мне в таком виде. Всего-то нужно было вымостить дорогу и не высовываться лишний раз.

Стоя под навесом, Арин почти не прислушивался к происходящему на арене, однако вспоминать о том, как его побили и за что, тоже не хотелось.

На самом деле синяки здесь ни при чем. Арин прекрасно знал, что Плуту никогда не удастся пристроить его на работу в поместье. Валорианцы были разборчивы в том, что касалось внешнего вида домашних рабов. Арин не годился на эту роль, даже когда его лицо не украшали лиловые следы побоев. Он выглядел как батрак. Таких не берут работать в дом, пусть Плуту и нужно было заслать как можно больше своих людей в валорианские поместья.

Арин прижался затылком к деревянной стене. Хотелось выть от досады. Вдруг голоса снаружи смолкли. Тишина означала, что Плут закончил очередные торги и ушел на перерыв. Потом по толпе прокатился шум: это распорядитель снова вышел к зрителям и остановился возле помоста.

— Сегодня я приготовил для вас нечто особенное, — объявил он.

Рабы под навесом разом выпрямились. Послеполуденное оцепенение как рукой сняло. Даже старик, которого, как позже узнал Арин, звали Тенсен, резко поднял голову.

Слова Плута были условным знаком. Когда он говорил «нечто особенное», рабы понимали: сегодня у них будет шанс попасть туда, где можно принести пользу восстанию. Шпионить. Красть. Даже убивать. Плут имел на них много планов.

От того, как распорядитель подчеркнул слово «особенное», Арину стало еще досаднее. Это означало, что случилось то, чего все так долго ждали: один из повстанцев сможет попасть в дом генерала Траяна.

Кто же там, наверху, в толпе валорианцев? Неужели сам генерал?

Арин обругал себя последними словами за то, что упустил такой шанс. Сегодня Плут ни за что его не выберет. Однако, когда распорядитель повернулся к навесу, он посмотрел прямо на Арина и поманил его к себе. Это тоже был условный знак. Арина все-таки выбрали…


— В тот день, — сказал он Тенсену, отогнав воспоминания, — все было иначе. Все было не так.

— Неужели? Ты был готов на все ради своего народа. Разве теперь что-то изменилось?

— Тенсен, это всего лишь бал.

— Это шанс. По крайней мере, можно попытаться узнать, какие у императора планы на наши запасы хлебного ореха.

Приближалось время сбора урожая. Если гэррани его лишатся, у них не останется ни еды, ни возможностей для торговли. Арин прижал кончики пальцев ко лбу — у него начала болеть голова.

— Да что там узнавать? В любом случае нам почти ничего не оставят.

Тенсен помолчал, а когда снова заговорил, его лицо окончательно помрачнело.

— От Тринна нет никаких вестей уже несколько недель.

— Видимо, у него пока не получается незаметно выбраться из дворца.

— Возможно. Но у нас и так мало своих людей в императорском дворце, а сейчас положение очень шаткое. Столичные аристократы не жалеют золота, готовясь к самому роскошному зимнему сезону в валорианской истории, ведь помолвка предполагает пышные торжества. А колонисты, изгнанные из Гэррана, все больше злятся: уж очень им нравились дома на полуострове, которые у них отняли. Конечно, они в меньшинстве, а император пользуется безоговорочной поддержкой армии, так что может позволить себе не замечать недовольных. Но при дворе все равно очень неспокойно, а мы не должны забывать, что по-прежнему находимся под властью императора. Кто знает, каков будет его следующий шаг и как он скажется на нас? Это, — Тесен кивком указал на письмо, — хорошая возможность узнать, почему молчит Тринн. Арин, ты меня слушаешь? Нам нельзя терять такого шпиона, мы приложили слишком много усилий, чтобы так удачно его внедрить.

Вот и Арина когда-то хорошо пристроили. Со знанием дела. Он так и не понял, почему в тот день на арене распорядитель торгов выбрал его, как догадался, что Арин подойдет лучше всех. Плут умел разглядеть слабости человека, видел самые сокровенные желания. Каким-то образом он заглянул в душу покупательницы и понял, на какие рычаги надавить.

Арин сначала никого не заметил. Едва он шагнул на арену, его ослепило солнце. Зрители громко засмеялись. Арин не видел валорианцев, но прекрасно слышал ревущий хохот. От стыда по коже пробежали мурашки, но Арин сказал себе, что это все не важно. Все равно, что про него скажут.

Потом глаза привыкли к солнцу. Арин сморгнул выступившие от яркого света слезы и увидел девчонку, которая подняла руку и назвала ставку.

Покупательница поразила его. Лица Арин не видел — и не хотел видеть! Даже от того, что он разглядел издалека, хотелось покрепче зажмуриться. Она выглядела как истинная валорианка, сияя, словно клинок на солнце: золотистые волосы, светлая кожа. Арин не мог поверить, что это живое существо. И такая чистая! В сравнении с ней он сразу почувствовал себя грязным оборванцем и даже не сразу заметил, что девчонка совсем небольшого роста. Смех, да и только. Неужели эта хрупкая девочка может иметь над ним какую-то власть? Но так оно и было: она станет его хозяйкой, если выиграет аукцион.

Теперь Арин уже хотел этого, его охватило злорадство. Он никогда прежде не видел девушку, но догадался: это леди Кестрель, дочь генерала Траяна. Толпа услышала ее ставку, и все внезапно поверили, что Арин стоит очень дорого…

Он забыл о том, что прошло уже полгода, что сейчас он сидит в отцовском кабинете, а Тенсен ждет от него ответа. Арин снова стоял на арене, уставившись на свою покупательницу. В его сердце загорелась чистая ненависть. Сейчас она сверкала, как алмаз.

3

Для встречи с капитаном стражи Кестрель выбрала самую неподходящую одежду: парчовое платье цвета белого золота с длинным шлейфом. В это утро у нее никак не получалось правильно затянуть пояс, на котором крепился кинжал: выходило слишком туго. Поэтому пришлось несколько раз расстегивать его и снова застегивать.

Когда она допивала горячее молоко со специями, которым всегда заканчивала завтрак, в дверях возник капитан. Кестрель предложила ему присесть, но он отказался. Капитан бросил удивленный взгляд на ее наряд и едва заметно усмехнулся. Кестрель догадалась, что место, куда им предстоит идти, вряд ли ей понравится. Однако капитан промолчал и не предложил ей переодеться, и тогда Кестрель поняла, что этот человек ей тоже не понравится.

— Готовы идти? — спросил он.

Кестрель окинула его взглядом и сделала еще глоток. Капитан был крупным и мускулистым, а его губы пересекал вертикальный шрам. Ему явно когда-то ломали челюсть, но профиль у капитана оказался неожиданно красивый, с прямым носом и правильными пропорциями. Кестрель заметила это, когда он на мгновение повернул голову, чтобы убедиться, что в гостиной они остались одни. Потом капитан снова посмотрел прямо на нее, и Кестрель вновь отметила, как изуродованы черты его лица. Как бы поступил этот человек, если бы узнал, что Кестрель была не прочь остаться пленницей в доме Арина?

Она поставила пустую чашку на столик.

— А куда мы идем?

Капитан снова усмехнулся:

— Нанесем кое-кому визит.

— Кому?

— Император велел не говорить.

Кестрель подняла голову и взглянула капитану в глаза.

— А что насчет подсказок? Их он тоже запретил? Ни одного намека?

— Ну…

— А отвечать «да» или «нет» на мои предположения можно? К примеру, — Кестрель простучала арпеджио[1] пальцами по столу, — я думаю, что мы пойдем в тюрьму.

— Это не так уж трудно угадать, госпожа.

— Давайте попробуем что-нибудь посложнее. Руки у вас чистые, а сапоги чем-то забрызганы. Пятна блестят, значит, засохли недавно. Это кровь?

Капитан ухмыльнулся. Видимо, ему понравилась игра.

— Сегодня вы, похоже, встали раньше меня, — продолжила Кестрель. — И явно не бездельничали. Но как странно! Обувь в крови, а пахнет от вас приятно… Ветивер. Дорогой, однако, парфюм. Нотка амбры, немного перца… А ну-ка признавайтесь, вы одолжили ароматические масла у императора?

Ухмылка исчезла с лица капитана.

— Думаю, теперь я заслуживаю подсказки.

Он вздохнул:

— В тюрьме нас ждет гэррани.

У Кестрель внутри все сжалось.

— Мужчина или женщина?

— Мужчина.

— И зачем мне с ним видеться?

Капитан пожал плечами:

— Император не сказал.

— И кто же этот узник?

Капитан переминался с ноги на ногу, но молчал.

— Император не любит делиться своим парфюмом, — напомнила Кестрель. — А я не люблю сюрпризы.

— Этот гэррани — никто. Мы даже имени его не знаем.

Значит, не Арин. Ни о чем другом Кестрель сейчас думать не могла. Нет, это не он. Губернатор Гэррана — слишком важная фигура. Его нельзя просто так посадить в тюрьму. И все же в тюрьме сидит кто-то из гэррани.

Молоко со специями уже не казалось Кестрель сладким, но она все равно улыбнулась капитану:

— Что ж, идем.


Тюрьма находилась за стенами дворца, ниже по склону холма, в другой части города. Ее специально построили в том месте, где возник естественный провал грунта, а позже воронку расширили и укрепили. Тюрьма получилась небольшая, не то что у восточных варваров, которые, по слухам, выстроили для пленников целый подземный город. Но валорианскому императору незачем было держать заключенных в столице. Обычно их высылали на далекий север работать в шахтах. В столичной тюрьме оставляли только самых опасных преступников, которых приговаривали к смертной казни.

Капитан повел Кестрель вниз по лестнице, которая казалась бесконечной. На стенах горели масляные лампы, было душно. Шлейф платья с шелестом волочился по ступенькам. Кестрель невольно представила, будто она сама пленница, которую ведут в камеру. Сердце забилось быстрее. Что, если ее и впрямь в чем-то обвинят и бросят в темницу?

Они прошли мимо камеры. Пальцы, похожие на мерзких белых червей, потянулись через зарешеченное окошко. Узник что-то прохрипел, шепелявя, на незнакомом языке. Кестрель поняла, что у заключенного выбиты зубы, и отшатнулась.

— Не подходите к решеткам, — посоветовал капитан. — Нам сюда, — добавил он, указывая вниз, хотя другого пути все равно не было.

Наконец лестница закончилась. Оказавшись на ровном полу, Кестрель от неожиданности едва не потеряла равновесие. Здесь пахло сыростью и сточными водами. Капитан открыл дверь в камеру и жестом предложил Кестрель войти. Она замешкалась на мгновение, вдруг испугавшись, что ее хотят запереть внутри. Рука невольно потянулась к кинжалу на поясе.

Капитан усмехнулся, и тут же в углу темницы что-то загремело. Масляная лампа осветила человека, сидевшего на полу. Он был прикован цепями к стене. Его босые пятки упирались в грубый неровный пол — очевидно, узник изо всех сил пытался отодвинуться от валорианцев как можно дальше.

— Не беспокойтесь, он не опасен, — заверил капитан. — Держите.

Он передал Кестрель лампу и потянул цепь, так что заключенный оказался прижат к стене. Пленник задрожал и начал всхлипывать, молясь всем гэрранским богам сразу.

Кестрель сразу поняла, что это не Арин, — узник оказался слишком старым, а черты его лица — слишком тонкими. Кестрель не видела этого человека раньше. Она обрадовалась — и тут же устыдилась своих чувств. Какая разница, знает она его или нет? Узник обречен на страдания. Взгляд капитана не предвещал ничего хорошего. Кестрель поняла, что не хочет наблюдать за тем, что сейчас произойдет, и повернулась к выходу.

— А вот этого император не разрешал, — остановил ее капитан. — Он сказал, что вы должны присутствовать здесь от начала до конца. Если вы начнете упираться, он велел не только снять с пленника кожу, но отрезать пальцы.

Узник на секунду замолчал, но начал молиться снова. Голос его дрожал. Кестрель показалось, будто она сама обратилась в этот прерывистый, слабый голос. В механизм, пружины которого сжали до предела.

— Мне здесь не место, — произнесла Кестрель.

— Вы — будущая императрица, — возразил капитан, — а значит, должны это видеть. Или вы думали, что будете только носить красивые платья и плясать на балах? — Он проверил натяжение цепи, и узник безвольно повис в оковах. — Поднесите лампу ближе, госпожа, — велел капитан.

Заключенный поднял голову, так что свет отразился в его глазах. И у Кестрель сжалось сердце. Глаза у пленника, как у большинства гэррани, были серыми и ясными, и Кестрель невольно представила, будто это Арин сидит здесь, шепча имя бога милосердия, а она ничем не может ему помочь.

— Подойдите ближе, — повторил капитан. — Не слишком ли рано вы начали упрямиться, леди Кестрель?

Она сделала шаг вперед и увидела, что рядом с пленником стоит ведро с нечистотами, а правая рука бедняги обмотана марлей. Капитан сорвал повязку. Узник всхлипнул, его молитва опять оборвалась. На трех пальцах не было кожи.

От вида розоватых мышц и белых блестящих сухожилий Кестрель затошнило. Капитан пододвинул небольшой столик и положил на него ладонь узника.

— Как тебя зовут? — спросил капитан.

Ответа не последовало, и тогда валорианец достал кинжал и полоснул по безымянному пальцу пленника, из которого тут же закапала кровь.

— Хватит, — взмолилась Кестрель. — Перестаньте.

Узник дернулся, но капитан удержал его за запястье и снова занес кинжал.

Кестрель перехватила руку капитана, и на его лице промелькнуло злорадство, будто он только и ждал, когда она совершит ошибку. Так вот в чем дело! Кестрель провалила испытание, не успев даже понять, в чем оно заключалось. Каждый раз, когда она медлила или проявляла сострадание, капитал подмечал и запоминал эти моменты, чтобы потом выдать ее императору и сказать: «Смотрите, какая она глупая и слабая! Ей не место на троне».

Так оно и есть. Власть такой ценой ей не нужна.

Кестрель не знала, как поступить дальше, но вдруг узник замер и уставился на нее. Его залитые слезами глаза в изумлении раскрылись. Гэррани узнал ее. Хотя Кестрель никогда раньше его не видела, пленник смотрел на нее, как человек, внезапно подобравший ключ к шкатулке.

— Меня зовут Тринн, — прошептал он по-гэррански. — Скажите ему, что я…

Капитан вырвался из ее ослабевшего захвата и накинулся на узника.

— Ты сам мне все скажешь. — Капитан говорил по-гэррански бегло, но с сильным акцентом. — Я рад, что ты готов к диалогу. Итак, Тринн, на чем мы остановились? Что ты хочешь мне сказать?

Губы узника беззвучно зашевелились. Палец все еще кровоточил. Вновь блеснуло лезвие.

Теперь Кестрель была абсолютно спокойна. Гэррани смотрел на нее так, будто само ее появление стало добрым знаком и большой удачей. Кестрель не могла предать его доверие, хотя и не знала, чем оно вызвано. Она сделает все, о чем так умоляют его глаза. Нужно только понять, о чем именно.

— Я не помню, — произнес Тринн.

— Отвечай, или сдеру с тебя всю кожу!

— Капитан, — возразила Кестрель, — вы же видите, он не в себе. Дайте ему время…

— Это вы не в себе, если думаете, что я позволю помешать мне. Ваше дело молчать и слушать. Итак, Тринн, я задал вопрос. Не смотри на нее, она здесь никто. Смотри на меня.

Взгляд Тринна заметался между ними. Гэррани хрипло застонал от боли, с мольбой глядя на Кестрель.

— Прошу вас, — прошептал узник, — он должен знать.

Капитан содрал с руки пленника кусочек кожи и бросил в ведро. Тринн закричал. Этот вопль эхом отозвался в голове у Кестрель. Она потянулась к капитану и попыталась удержать его руку, сжимающую кинжал. Но тот не глядя оттолкнул Кестрель, и та упала на пол.

— Лучше не упрямься, Тринн, — прошипел капитан. — Забудь слово «нет». Для тебя есть только «да». Понял?

Тринн закусил губу, крик оборвался.

— Да.

Кестрель поднялась на ноги:

— Капитан…

— Молчать! Вы только мешаетесь. — Он обратился к Тринну: — Что ты делал возле двери во время встречи императора с главой сената?

— Ничего! Я убирался. Это моя работа.

— Твой ответ подозрительно похож на слово «нет».

— Нет! То есть да, да, я подметал пол. Делал свою работу. Я здесь слуга.

— Ты раб, — поправил его капитан, хотя указ императора официально освободил всех гэррани. — Ведь так?

— Да, я раб.

Кестрель как можно тише вытащила кинжал из ножен. Если капитан не обернется, у нее есть шанс. Не важно, что боец она никудышный. При таком раскладе Кестрель успеет нанести ему удар. Наверное.

— Так почему? — спросил капитан обманчиво мягким голосом. — Почему ты подслушивал под дверью?

Клинок в руке Кестрель дрогнул. От капитана пахло парфюмом императора. Она заставила себя сделать шаг ближе. Выпитое утром молоко подступило к горлу.

Тринн перевел взгляд с капитана на Кестрель.

— Деньги, — прохрипел он. — Сейчас год денег.

— Ага! — воскликнул капитан. — Вот мы и подобрались к самой сути. Тебе заплатили, верно?

— Нет…

Капитан полоснул ножом по другому пальцу. Кестрель вырвало. Она выронила нож, но крик Тринна перекрыл звон металла о камни. Кестрель вытерла губы рукавом и, отвернувшись, зажала уши ладонями, но все равно услышала вопрос капитана:

— Кто? Кто тебе заплатил?

Но ответа не последовало. Тринн потерял сознание.


Кестрель заперлась в своих комнатах, будто подхватила заразную болезнь. Сначала она бросилась в ванную и терла кожу мочалкой до тех пор, пока та не стала красная, как ошпаренная. Платье Кестрель оставила на полу в ванной, а сама забралась в кровать, даже не высушив волосы, и начала думать.

Точнее, попыталась. Она отчаянно старалась понять, как теперь поступить. Вдруг Кестрель заметила, что пуховое одеяло, теплое, но легкое, подрагивает, словно живое существо. Но это дрожала она сама.

Кестрель вспомнила Плута, предводителя гэрранских повстанцев. Арин подчинялся ему, восхищался им, даже любил — в этом Кестрель не сомневалась. Плут все время грозился переломать или отрезать ей пальцы, содрать кожу. Он был словно одержим этой идеей, а потом все это переросло в безумие другого рода. Кестрель вспомнила ужас, охвативший ее, когда она поняла, чего именно хочет Плут и на что готов пойти, чтобы получить свое.

Теперь он мертв. Арин убил его, она видела это собственными глазами. Плут умер и больше не причинит ей вреда. Кестрель уставилась на свои руки. Вот они, целые и невредимые — не ободранные, не окровавленные. Тонкие пальцы, нежная кожа, ногти коротко острижены, чтобы не стучали по клавишам. Возле большого пальца — родинка. Пожалуй, руки у нее были красивые, но сейчас, безвольно лежащие на одеяле, они казались совершенно бесполезными.

Но что она может сделать? Устроить пленнику побег? Для этого потребуется чужая помощь. Кестрель нечего противопоставить капитану. В столице никто ей ничем не обязан, она не знает секретов придворных. Во дворце Кестрель для всех чужая, ей не на кого положиться, тем более в таком опасном деле. А если ее поймают? Что с ней сделает император? А если продолжить бездействовать? Нет, это невозможно. Довольно того, что она пассивно наблюдала за пытками в тюрьме.

Тринн сказал: «Сейчас год денег». Он произнес эти слова так, будто обращался только к Кестрель. Фраза была странной, но смутно знакомой. Возможно, капитан правильно все понял, и Тринн действительно признался в том, что его подкупили. У императора хватало врагов, в том числе среди валорианцев. Тринна мог нанять какой-нибудь недовольный сенатор.

Кестрель перестала дрожать. Одеяло теперь напоминало заснеженное поле с холмиком на месте коленей. Она вдруг вспомнила, как няня однажды сказала ей: «Сейчас год звезд».

Кестрель тогда была совсем крошкой. Энай перевязывала ей разбитое колено. Не то чтобы Кестрель росла неуклюжей, просто она изо всех сил старалась стать лучше, и нередко эти попытки оборачивались синяками и ссадинами.

— Будь осторожнее, — предостерегла ее Энай, закрепляя бинт. — Сейчас год звезд.

Кестрель эти слова показались странными. Она попросила няню объяснить.

— Вы, валорианцы, отмеряете года числами, — ответила Энай, — а мы — богами. У нас их сто, на каждого приходится по году. Сейчас правит бог звезд, поэтому нужно смотреть под ноги и быть особо внимательным. Он любит несчастные случаи и красоту. Иногда, если бог разозлится или заскучает, то может решить, что нет ничего прекраснее, чем подстроить несчастный случай.

Кестрель следовало сказать, что все это полнейшая чушь. У валорианцев не было богов. Они не верили в жизнь после смерти и в прочие гэрранские глупости. Валорианцы ценили лишь боевую славу Отец Кестрель смеялся, когда ему говорили о роке. Он стал величайшим генералом империи. Если бы он верил в судьбу, то до сих пор сидел бы в палатке и ждал, что гэррани принесут ключ от своего города на хрустальном блюдечке. Но Траян пошел в наступление и сам захватил этот народ. Его победы, утверждал генерал, принадлежат только ему.

А вот маленькой Кестрель гэрранские боги нравились. Она любила слушать сказки о них и даже выучила со слов Энай все сто имен. Однажды вечером, за ужином, генерал случайно разбил тарелку.

— Осторожнее, — пошутила Кестрель, — год звезд на дворе.

Отец замер, и она испугалась. Может, боги — совсем не выдумка? Кестрель по неосторожности навлекла на себя беду похуже разбитой коленки. Она поняла это по разгневанному взгляду отца. На следующий день на предплечье Энай красовался фиолетовый синяк.

Кестрель больше не спрашивала о богах и забыла почти все, что знала. В гэрранском пантеоне вполне мог найтись бог денег. Возможно, сейчас и впрямь его год. В любом случае Кестрель не знала, что Тринн имел в виду.

«Прошу вас, — сказал ей узник, — он должен знать». Капитан решил, что эти слова относились к нему. Может, так все и было. Но Кестрель вспомнила, как смотрели на нее серые глаза Тринна: он как будто узнал ее. Что ж, неудивительно, ведь он служил во дворце. Все слуги знали, кто она такая, а Кестрель почти не помнила их имен и лиц. Однако этот раб был гэррани.

Допустим, он недавно появился в столице и видел ее еще в Гэрране, когда генеральская дочка порхала по приемам и балам, беспокоясь лишь о желании отца видеть ее в рядах армии и его ненависти к музыке.

Или же Тринн заметил ее совсем недавно, уже после Зимнего восстания, когда гэррани захватили город и Арин объявил Кестрель своим трофеем.

«Он должен знать», — сказал Тринн.

Осторожно, будто пытаясь разобраться в деталях опасного механизма, Кестрель подставила в это предложение имя: «Арин должен знать». Но что именно?


У Кестрель осталось очень много вопросов к Тринну. Она попытается помочь ему и понять, что именно узник хотел сказать ей. Но для этого нужно прийти в тюрьму одной… А значит, сперва придется добиться разрешения императора.

— Мне стыдно, — призналась Кестрель, когда увиделась с ним на следующее утро в личной сокровищнице.

Просьбу о встрече правитель принял как будто благосклонно, однако теперь молчал. Стены сокровищницы были похожи на пчелиные соты: от пола до потолка тысячи выдвижных ящичков. Император внимательно разглядывал содержимое одного из них, но Кестрель не видела, что там лежит.

— Я неправильно вела себя в тюрьме, — продолжила она. — Эта пытка…

— Допрос, — поправил император, не отводя взгляда от ящичка.

— Это напомнило мне о Зимнем восстании. О том, что мне пришлось пережить.

— О том, что пришлось пережить? — Император наконец посмотрел на нее.

— Да.

— Ты, к слову, не слишком охотно делишься подробностями того, с чем тебе пришлось столкнуться, Кестрель. Но я никак не ожидал, что после всех бед и лишений ты, вместо того, чтобы помочь капитану, станешь ему мешать. Или я что-то не так понял? Гэрранские повстанцы обошлись с тобой лучше, чем я думал? Может, мне стоит по-другому взглянуть на красивую историю о том, как дочь генерала сбежала из плена и пересекла бурное море, чтобы доставить вести в столицу?

— Нет.

— Или ты думаешь, империя может выстоять, если пренебрегать такими методами? Хочешь стать императрицей, не запачкав руки?

— Нет.

— Тогда нам остается поговорить лишь о том, как я расстроен. Я ужасно разочарован, Кестрель. От тебя я ожидал большего.

— Позвольте мне исправиться. Прошу вас. Я хорошо говорю по-гэррански, да и пленник со мной был более разговорчив. Если бы мне позволили его допросить…

— Он мертв.

— Что?

— Умер, поэтому больше ничего мы от него не узнаем.

— Но как?

Император недовольно отмахнулся:

— Инфекция. Лихорадка. Все из-за ведра с нечистотами.

— Не понимаю…

— В тюрьме все устроено так, чтобы узники не могли покончить с собой. Но этот заключенный, Тринн, оказался чересчур хитрым, упрямым и отчаянным. Он догадался окунуть руку в ведро и умер от заражения крови.

Кестрель с трудом сдержала тошноту, снова подкатившую к горлу. Пришлось молча проглотить горькое чувство вины.

Император вздохнул, опустился в кресло и жестом велел Кестрель сесть напротив. Она подчинилась.

— Ты лучше знаешь таких людей, Кестрель. Разве пошел бы он на самоубийство, чтобы защитить валорианского сенатора, который подкупил его, чтобы выяснить, как выгоднее голосовать?

— Нет, — ответила Кестрель. Это очевидно, так что врать нет смысла.

— И кто же, в таком случае, его нанял?

— Может, враги с востока. У них наверняка есть шпионы среди нас.

— О, в этом я не сомневаюсь. — Император смотрел на будущую невестку так, что было ясно: он уже все знает сам и ждет от нее лишь подтверждения.

— Он работал на Гэрран, — помедлив, произнесла Кестрель.

— Разумеется. Скажи мне, их предводитель способен внушить своим людям такую верность? Я никогда его не видел, но ты-то была пленницей. Этот новый губернатор… он харизматичный человек? Ради него люди готовы рисковать?

Кестрель сглотнула:

— Да.

— Я хочу кое-что тебе показать. — Император указал на ящик, содержимое которого так внимательно рассматривал. — Принеси мне то, что лежит внутри.

Кестрель достала золотую монету с профилем правителя.

— Я велел отчеканить новую партию в честь вашей помолвки. Переверни монету.

Кестрель вздрогнула, увидев на реверсе монеты изображение скрещенных вязальных спиц.

— Знаешь, что это за символ?

Кестрель помедлила.

— Печать Джадис.

— Да. По-моему, этот образ отлично тебе подходит.

Речь шла о древней валорианской легенде. Джадис, юная воительница, потерпела поражение и попала в плен к вражескому вождю, который поместил ее в гарем. Он любил всех своих жен, но валорианка особенно его привлекала. Правитель был неглуп и всегда приказывал Джадис являться к нему обнаженной, чтобы негде было спрятать оружие. Он настолько опасался пленницы, что поначалу даже связывал ей руки.

Но Джадис была неизменно мила и не упрямилась. Вскоре вождь заметил, что она подружилась с другими женщинами в гареме. Те научили ее вязать. Порой, вернувшись после битвы, вождь видел, как Джадис сидит на пороге женского шатра и вяжет нечто бесформенное. Его это забавляло: а еще говорят, что у валорианцев дух войны в крови! Только посмотрите, какой тихой и домашней стала юная воительница!

— Что ты вяжешь? — спросил он однажды.

— Подарок, — отвечала Джадис. — Тебе понравится, вот увидишь!

Однажды ночью — к тому времени вождь давно перестал связывать ей руки — Джадис пришла в его шатер.

— Ты знаешь, какая битва ждет меня завтра? — спросил вождь, внимательно глядя на пленницу.

— Да, — отозвалась Джадис. Вождь собирался нанести удар в самое сердце Валории и имел все шансы на победу.

— Ты, верно, ненавидишь меня за это.

— Нет.

Когда вождь услышал эти слова, его глаза наполнились слезами. Он не мог поверить.

— Любимый, — продолжила Джадис, — я почти закончила работу. Позволь, я посижу с тобой, пока довязываю последние ряды. Мой подарок принесет тебе удачу в битве.

Вождь рассмеялся, не понимая, как вообще можно надеть эту бесформенную гору шерсти. Но упорство валорианки вызывало у него умиление. Что с того, что она не большая искусница? Зато теперь у него будет доказательство ее любви и верности.

Вождь откинул полог шатра и велел принести корзинку с вязанием.

Потом он снова возлег с Джадис, а после задремал, оставив ее вязать. Спицы убаюкивающе постукивали. Проснувшись в очередной раз, вождь, посмеиваясь, спросил:

— Ну что, не закончила еще?

— Теперь все готово.

— И что же это такое?

— Разве ты не видишь? Тебе не нравится? Вот, взгляни получше, любимый.

Он склонился над подарком, и в это мгновение Джадис вонзила спицы ему в горло…

Монета жгла ладонь. Кестрель буквально задыхалась.

— Напоминание о том, что ты пережила в плену у Арина, — заметил император.

— Но все было совсем не так. — Кестрель сжала монету в кулаке. — Я не Джадис.

— Вот как? А я слышал, что губернатор весьма хорош собой.

— Мне так не казалось. — Поначалу она действительно не видела в предводителе гэррани ничего привлекательного. Печально, что Кестрель сначала долго не замечала очевидного, потом не понимала собственных чувств, а теперь, когда Арин уже никогда не сможет принадлежать ей, император пытается выведать ее секреты. Невыносимая пытка. — Он не был моим любовником. Никогда.

Кестрель не солгала, поэтому ее голос прозвучал убедительно, — а может, император поверил ей, увидев, как яростно она сжимает монету в руке.

— Я знаю, ты говоришь правду, — мягко ответил он. — Но даже если бы я этого не знал, какая разница? Какое мне дело до того, спал с тобой этот раб или нет? Ах, Кестрель, ну что ты так смотришь? Я не ханжа, да и сплетен о тебе я слышал немало. А кто их не слышал? — Император поднялся, подошел к Кестрель и постучал пальцем по кулаку, в котором она сжимала монету. — Поэтому тебе нужна Джадис. Считай это подарком. Все в столице убеждены, что ты спала с гэрранским губернатором. Так пусть думают, что ты делала это во имя высшей цели. Ты сделала свой выбор в тот день, когда попросила меня освободить Гэрран. Ты выбрала моего сына, встала на мою сторону. — Император пожал плечами. — Я прагматик. Мне не хотелось тратить силы на Гэрран и упустить шанс завоевать восток. Твоя идея — автономия полуострова под властью империи — дорого обошлась мне в политическом плане… Но задумка того стоила и была своевременна. А в качестве приятного дополнения я заслужил любовь армии, ведь дочь генерала станет женой моего сына. Мы прекрасно друг друга поняли, не так ли? Я получил невестку, которой однажды смогу доверить империю, а пока могу пользоваться поддержкой войск ее отца. Ты получила корону, а также возможность… исправить репутацию.

Кестрель опустила руку. Монета едва не выпала из пальцев.

— Твой кинжал, Кестрель. Будь добра. — Император протянул руку.

— Что?

— Дай мне свой кинжал. — Когда ответа не последовало, он добавил: — Твое оружие слишком простое. Невесте моего сына не пристало ходить с таким.

— Его подарил мне отец.

— Но скоро и я стану твоим отцом, верно?

Теперь Кестрель не могла отказаться, не оскорбив императора. Она достала кинжал из ножен, провела пальцем по рубиновой вставке на рукояти, где была вырезана ее печать — когти хищной птицы. Кестрель крепко сжала клинок, так что стало больно ладони, а затем отдала его императору.

Тот убрал оружие в ящик, где раньше лежала монета, и запер его. Император, на поясе которого сверкал собственный кинжал, посмотрел на Кестрель, поднял руку и коснулся золотой полоски, блестевшей у нее на лбу.

— Ты готова служить империи, Кестрель?

— Конечно. — Ножны на поясе опустели, и она остро ощущала свою беззащитность.

— Прекрасно. А ошибки прошлого пусть останутся в прошлом, согласна?

— Да.

Император явно был доволен ее ответом.

— Значит, пора забыть о сочувствии к Гэррану — и к его губернатору. Если еще не забыла, заставь себя. Если ты этого не сделаешь, последствия будут самыми неприятными. Ты все поняла?

О да! Теперь Кестрель стало ясно, зачем император велел отвести ее в тюрьму. Не только чтобы проверить ее или преподать урок. Он показал, что бывает с теми, кто прогневит императора.

4

Кестрель теперь повсюду носила с собой символ Джадис. Монета лежала в кармане и в тот день, когда она застала принца в своей музыкальной комнате.

Верекс сидел за столиком, на котором была разложена восточная игра. От неожиданности Кестрель замерла. Принц поднял глаза, увидел ее, потом снова посмотрел на мраморные фигурки на столе и покраснел. Он смущенно стал вертеть в руках миниатюрную пушку.

— В «Пограничье» обычно играют вдвоем. Вы ждете меня?

— Нет. — Он отбросил фигурку и скрестил руки на груди. — С какой стати?

— Ну, это же моя комната.

Уже в первые дни ее пребывания во дворце император подарил Кестрель новое фортепиано и приказал поставить его в этом крыле, заявив, что здесь самая лучшая акустика. На деле комната была слишком гулкой. Звук разносился здесь эхом, будто в огромном зале. Да и выглядел музыкальный салон неуютно: голые каменные стены, жесткая мебель. На полках стояли предметы, которые не имели никакого отношения к музыке: астролябии, настольные игры, глиняные солдатики, телескопы.

— Ваша комната, — повторил Верекс. — Полагаю, все во дворце теперь ваше, стоит только попросить. Отец готов подарить вам империю, так почему бы не отдать заодно и мою старую детскую. — Принц передернул плечами.

Взгляд Кестрель вернулся к полке, посередине которой гордо стоял солдатик с облупившейся краской. Комната была холодной и неприветливой, совсем неподходящей для ребенка. Кестрель вспомнила, что Верекс, как и она сама, рано лишился матери.

— Ваш отец ничего мне не отдавал, — возразила Кестрель, усевшись напротив принца. — Я думаю, он рассчитывал, что так мы будем проводить больше времени вместе.

— Вы сами-то в это верите?

— Но я же сейчас сижу здесь, с вами.

— И это странно. Я подкупил вашу горничную, и она заверила меня, что вы собираетесь в библиотеку.

— Одна из моих служанок доносит вам на меня?

— Значит, слухи о хитрости генеральской дочки преувеличены, раз она не ожидала, что за ней станут шпионить при дворе. Получается, вы не так уж умны?

— Определенно сообразительнее того, кто выдает собственных шпионов. Может, вы и имя назовете? Раз уж начали дело, доводите до конца.

На мгновение ей показалось, что принц сейчас опрокинет стол вместе со всеми фигурками «Пограничья». Секунду спустя Кестрель поняла, почему он сидел здесь один за игрой, которая недавно вошла в моду при дворе. Фигурки были расставлены в самых простых комбинациях. Верекс тренировался.

Лицо принца выдавало такую обиду, что Кестрель все поняла без слов.

— Вы меня ненавидите, — вздохнула она.

Верекс откинулся на спинку кресла. Взлохмаченные светлые волосы упали на лоб, и он потер глаза, как человек, которого утром разбудили слишком рано.

— На самом деле нет. А вот это все я ненавижу. — Он повел рукой вокруг себя. — Меня бесит, что вы используете меня, чтобы заполучить корону, а моему отцу это нравится.

Кестрель коснулась фигурки разведчика на столе.

— Вы могли бы просто сказать ему, что не хотите на мне жениться.

— О, я говорил!

— Что ж, возможно, нам обоим не оставили выбора.

В глазах Верекса мелькнуло любопытство, и Кестрель тут же пожалела о своих словах. Она пододвинула миниатюрного разведчика к фигурке генерала:

— Мне нравится эта игра. Похоже, в восточной империи любят не только битвы, но и интересные истории.

Принц покосился на Кестрель, заметив, как резко она сменила тему.

— «Пограничье» — это игра, а не книга, — возразил он.

— Но некоторое сходство есть. Просто представьте книгу, где каждую минуту приходится выбирать, по какому сценарию продолжат развиваться события, а персонажи могут внезапно свернуть с намеченного пути и сделать что-нибудь неожиданное. В «Пограничье» легко совершить ошибку. Игроку хочется верить, что он знает историю противника. Надеется, что перед ним окажется неопытный новичок, который не видит подстерегающих повсюду ловушек.

Лицо Верекса смягчилось. Кестрель расставила фигурки в исходные позиции и начала показывать принцу разные комбинации. Она объяснила, как можно выиграть, если притвориться новичком и сознательно попасть в ловушку, готовя тем временем свою собственную. Когда зеленый генерал наконец скинул красного с доски, Кестрель предложила:

— Мы могли бы тренироваться вместе.

Большие глаза Верекса ярко блеснули.

— Иными словами, вы предлагаете научить меня.

— Друзья часто играют вместе, не задумываясь о том, кто учит, а кто учится, кто выигрывает и проигрывает.

— Друзья?

— У меня их не так много.

Всего один на самом деле. Кестрель ужасно скучала по Джесс. Подруга уехала с семьей на южные острова, надеясь поправить здоровье. Раньше у них был очаровательный домик у моря на южной оконечности Гэрранского полуострова, но Зимний эдикт императора лишил колонистов всей собственности на территории Гэррана. Разумеется, им выплатили компенсацию, и родители Джесс купили новый дом на островах. В письмах подруги чувствовалась тоска. Они много переписывались, но Кестрель отчаянно не хватало общения.

Верекс подтолкнул павшего красного генерала своим зеленым. Одна мраморная фигурка стукнула о другую.

— Мы могли бы стать друзьями, если вы объясните, почему сами не скажете моему отцу о том, что не хотите за меня замуж.

Правду Кестрель сказать не решилась.

— Ведь я вам не нужен.

Здесь она солгать не могла.

— Вы сказали, что вам не оставили выбора, — продолжил допытываться принц. — Что вы имели в виду?

— Ничего. Я правда хочу за вас замуж.

Верекс снова разозлился.

— Что ж, тогда перечислим истинные причины, — произнес он и начал загибать пальцы. — Вам нужна империя и муж, которым вы сможете играть, как вот этими фигурками.

— Нет, — покачала головой Кестрель. Но что удивительного в том, что Верекс считает ее жадной до власти и бесчувственной? Даже Арин в это поверил.

— Вы хотите развлечься. На балу в честь помолвки вы соберете вокруг себя аристократов и губернаторов со всех уголков империи и будете вместе с ними смеяться над тем, как я проигрываю в «Пограничье».

— Бал? Приедут губернаторы? Вы уверены? Мне никто не сказал.

— Император рассказывает вам обо всем.

— Но не об этом. Клянусь вам, я ничего не знала.

— Значит, он и с вами играет. Мой отец — двуличный человек, Кестрель. Если полагаете, что он обожает вас, советую как следует подумать.

Кестрель взмахнула руками:

— Теперь я совсем ничего не понимаю. Сначала вы злитесь на меня за то, что ваш отец мне благоволит, потом утверждаете, что он просто играет со мной.

Она встала и пошла к выходу. Краткое перемирие закончилось, да и новости выбили Кестрель из колеи. Бал в честь помолвки. Губернаторы. Приедет Арин. Она увидит Арина.

— Даже интересно, почему отец вам не рассказал, — бросил Верекс ей вслед. — Может, хотел застать врасплох, чтобы выяснить, какие отношения связывают вас с губернатором Гэррана?

Кестрель остановилась и обернулась:

— Никакие.

— Я видел новую монету. И сплетни тоже слышал. До восстания он был вашим любимым рабом. Вы даже сражались за него на дуэли.

У Кестрель закружилась голова, она пошатнулась и едва успела схватиться за полку.

— Я знаю, зачем вам так нужно выйти за меня, Кестрель. Хотите, чтобы все забыли о том, как после восстания вы не оказались в тюрьме, в отличие от всех остальных валорианцев в городе? Но вы-то были особенной, не так ли? Вы принадлежали ему. Это всем известно.

Головокружение прошло. Кестрель схватила с полки глиняного солдатика. По глазам Верекса она поняла, что держит в руках вещь, которая ему очень дорога. Нужно разбить игрушку, бросить с размаху на пол. Кестрель должна поступить с Верексом так же, как его отец. В конце концов, свое сердце Кестрель не пожалела. Внезапно она почувствовала, как душу царапают осколки, будто любовь была растоптанной скорлупой. Сердце екнуло, горло сжал спазм.

Кестрель вернула солдатика на полку.

— Отказываясь стать моим другом, рискуешь нажить себе врага, — твердо произнесла она и вышла из комнаты.


Кестрель вернулась к себе и отослала всех служанок. Теперь никому нельзя доверять. Она села у крохотного окошка, через которое пробивался слабый луч света. Монета с символом Джадис тускло блеснула на ладони.

«Год денег», — вспомнила Кестрель. Утром она действительно собиралась сходить в библиотеку, как сообщила Верексу подкупленная горничная. Кестрель хотела почитать о гэрранских богах, но потом передумала. Дворцовая библиотека не могла похвастаться большим выбором книг. Придворные приходили туда выпить чая с друзьями, а военные — сверить карты. Ни то ни другое Кестрель не интересовало, и уж точно она не хотела, чтобы весь двор увидел, как невеста принца копается в гэрранских книгах. Поэтому у дверей библиотеки она свернула в сторону музыкальной комнаты.

Кестрель забралась с ногами в кресло и попыталась обдумать разговор с Верексом, отбросив эмоции. В руках она вертела монету. Император. Джадис. Император. Джадис. «Мой отец — двуличный человек», — сказал Верекс. Рассматривая монету, Кестрель вдумалась в эти слова. Две стороны монеты, два лица. Мысль словно упала в темный колодец ее памяти и зацепилась за что-то.

Каждый гэрранский бог повелевал не одним, а множеством явлений, так или иначе связанных. Например, богу звезд подвластны звезды, а заодно и несчастные случаи, беды и красота. Бог душ… Вдруг у Кестрель перехватило дыхание: она вспомнила, как Арин упомянул бога душ, который в то же время был богом любви. «Моя душа принадлежит тебе, — сказал он. — Ты это знаешь». Каким открытым, честным было его лицо. Он как будто испугался собственных слов. И Кестрель тоже стало страшно — оттого, как точно эти слова описывали ее собственные чувства. Ей и сейчас было не по себе.

Монета. Сейчас нужно подумать об этом.

Бог денег не считался честным. Теперь она это вспомнила. У него, как у монеты, имелось две стороны: он мог быть то мужчиной, то женщиной. «Это бог купли и продажи, — говорила Энай, — а следовательно, он покровительствует переговорам и секретам. Ведь нельзя одновременно увидеть две стороны одной монеты, верно, дитя мое? Этот бог хранит тайны».

Бог денег был также богом шпионов.

5

Арин помнил все. Помнил, как легко было поначалу шпионить по приказу Плута.

— Я доверяю тебе, как никому, — шепнул ему на ухо предводитель повстанцев после того, как Арина продали дочери генерала. — Ты — моя правая рука. Вместе мы сумеем сломить валорианцев.

В это мгновение все встало на место, как шестеренки хорошо смазанного механизма. Вот только… Все оказалось не так просто.

Дочь генерала проявила к рабу интерес. Казалось, это прекрасная возможность, но даже тогда, в самом начале, Арина мучило дурное предчувствие — смутное, тяжелое, беспокойное. Отчего-то он был убежден, что вся эта история не доведет его до добра. К тому же Арин никогда не умел вовремя остановиться.

Рядом с Кестрель он становился крайне неосторожен. Говорил то, что не следовало. Нарушал правила, а она спокойно наблюдала, не пытаясь ему помешать. Он решил, что ей просто все равно.

Потом появилось новое чувство, которое Арин непременно распознал бы, если бы сумел признаться себе, что ощущает на самом деле. Ему все время казалось, что генеральская дочка спит с открытыми глазами, и бороться с желанием как следует встряхнуть ее становилось все сложнее. Госпоже нет дела до раба? Что ж, он заставит ее поменять мнение.


Арин помнил.

Помнил, как не мог уснуть в бараке, потому что в темноте ему не давали покоя звуки музыки, доносившиеся с виллы. Девчонка все играла, играла, не беспокоясь о том, что он устал. Она не то что не знала об этом, но вообще не думала о своем рабе.

Управляющий-валорианец высек его кнутом за какой-то мелкий проступок. На следующий день девчонка поехала к кому-то в гости на чай и велела сопровождать ее. Из гордости Арин не подал виду, насколько ему больно. Следы от кнута на спине кровоточили и горели огнем. Но она ничего не замечала, да и сам Арин не желал выглядеть слабым — девчонка только порадуется.

В то же время он напряженно вглядывался ей в лицо, пытаясь убедиться, что Кестрель слышала о назначенном ему наказании. Девчонке явно было не по себе оттого, что ее рассматривают, но и только. Она ничего не знала. Арин точно заметил бы фальшь. Скрыть чувство вины ей никогда не удавалось. Но девчонка спокойно сидела на диване, держа в руках чашку с блюдцем. Она отвела взгляд, повернулась к какому-то лорду и рассмеялась над его шуткой.

Ее невинность бесила. Она должна узнать, как поступил с ним управляющий. Пусть винит себя в этом, и не важно, что она лично не отдавала такой приказ и даже не знала об этом. Невинна? Кестрель? Ну уж нет!

Арин поднял воротник рубашки повыше, чтобы спрятать алую полосу в том месте, где кнут задел шею. Он не хотел, чтобы девчонка знала. Не хотел, чтобы она видела. И в то же время…

«Посмотри на меня, — мысленно заклинал Арин. — Посмотри».

Кестрель повернулась и взглянула на него.


Его захватили странные воспоминания, словно жестокая рука орудовала хлыстом, расчерчивая кожу хаотичным узором. Чувства пылали, как воспалившиеся раны. Больно, как же больно…

— Арин, — упрекнул его Тенсен во время встречи с хранителем гэрранской казны, который с каждым днем становился все мрачнее, — опять витаешь в облаках? Ты ни слова не слышал из того, что я сказал.

— Так повтори.

— Император отчеканил новую монету в честь помолвки.

Арин не желал ничего слышать об этом событии.

— По-моему, тебе стоит взглянуть, — добавил Тенсен.

Арин послушно взял монету, но не увидел в ней ничего интересного. Тогда Тенсен рассказал ему легенду о Джадис. Монета выскользнула из рук Арина и упала на пол.

Он помнил. Помнил, как все изменилось. Он видел, как Кестрель протянула цветок ребенку, на которого никто не обращал внимания. Видел, как она с улыбкой проиграла в карты пожилой валорианке, над которой остальные насмехались, не пытаясь даже понизить голос, потому что старуха, по их мнению, все равно выжила из ума и ничего не поймет. Во время игры Арин стоял за спиной Кестрель и видел, что у той на руках отличные карты.

Она всегда была честна с ним. Арин жадно глотал эту искренность, словно воду из протянутой чаши.

Он помнил, как блестели в темноте ее слезы. Помнил ее удивительный ум, похожий на грациозного дикого зверя с острыми когтями, который не желал угодить в ловушку. Помнил, как она предотвратила его жестокое наказание с таким видом, будто оказала пустяковую услугу, а не оставила в неоплатном долгу.

— Арин? — вновь раздался голос Тенсена.

Но тот погрузился в воспоминания. Какими серыми стали дни с тех пор, как он в последний раз видел ее! В тот день Кестрель вручила ему указ, в котором император даровал свободу Гэррану, и сообщила о своей помолвке. «Поздравь меня», — сказала Кестрель. Арин не мог в это поверить. Он умолял ее передумать, но она не пожелала слушать. «Ах, Арин, — качала головой Сарсин, когда он отказывался покидать комнаты, где жила Кестрель. — На что же ты рассчитывал?»

Боль. Осталась только боль.

— Арин, — снова позвал Тенсен. — В последний раз спрашиваю, ты поедешь в столицу?

6

К балу в столицу начали стекаться чиновники и знать. В императорские конюшни прибывали все новые упряжки, лошади хромали после тяжелого пути по зимним дорогам. Кестрель пыталась убедить императора, что сейчас не лучшее время для путешествий, но тот не обратил внимания на ее доводы. Он выслал приглашения — и гости обязаны были явиться. В гостевых покоях дворца затопили печи: наконец эти комнаты не будут пустовать, поскольку за балом последует череда приемов и других празднеств, которые продлятся до самой свадьбы.

Однажды Кестрель взяла карету и отправилась через весь город к гавани. Сопровождавшая ее служанка дрожала от холода. Эта девушка вполне могла оказаться той самой горничной, которую подкупил Верекс, но Кестрель великодушно поделилась с ней мехами и велела ей поставить ноги поближе к горячему кирпичу, который лежал на полу кареты для обогрева.

Они ехали узкими улочками, которые то взбирались вверх, то круто спускались. Когда их прокладывали, заботились не об удобстве жителей, а о том, чтобы запутать захватчиков, усложнить им путь к дворцу.

Новых кораблей в порту не оказалось. Впрочем, надежды увидеть гэрранский корабль в любом случае почти не было: в разгар сезона зеленых штормов плыть с полуострова в столицу решится разве что сумасшедший.

На холоде у Кестрель мгновенно обветрились губы.

— Зачем мы приехали? — спросила служанка, стуча зубами.

Кестрель едва ли могла объяснить ей, что ждет корабль, который доставит Арина. У него почти не оставалось времени на то, чтобы добраться в столицу по суше. Путь через горы, который расчистили после подписания мира с Гэрраном, был безопаснее, но длиннее. Бал назначили на конец этой недели. Почти все гости уже прибыли, но Арин все не приезжал.

— Просто так, — ответила Кестрель. — Я хотела посмотреть на море.

Служанка удивленно моргнула, но ничем не выдала своего недовольства. Кестрель с радостью оставила бы ее во дворце, но ей не разрешалось никуда выходить без сопровождения. У невесты принца ящики ломились от подарков: писчее перо из кости нарвала; рубиновый игральный кубик, который преподнес Кестрель один лорд, узнавший о ее любви к играм; складная диадема, которую удобно брать с собой в дорогу… Но все эти дары Кестрель с радостью отдала бы за час свободы за стенами дворца.

— Идем, — приказала она служанке, и с тех пор в гавань не ездила.


За ужином с сенаторами Кестрель внимательно наблюдала за гостями поверх бокала и заметила, как глава сената, не по-зимнему загорелый, шепнул что-то императору.

«Что ты делал возле двери, — спросил капитан у Тринна, — во время встречи императора с главой сената?»

На мгновение Кестрель почудилось, будто в бокале не вино, а кровь.

Император резко перевел взгляд и, заметив, что Кестрель смотрит на них, вопросительно приподнял бровь. Кестрель отвернулась и допила вино.


Отец прислал письмо с извинениями. Он не сможет приехать на бал, поскольку увяз в боях с варварами на границе восточной равнины. «Мне очень жаль, — писал генерал, — но приказ есть приказ».

Кестрель несколько раз перечитала скупые строчки и уставилась на пустое место на листке. Бумага была до того белая, что делалось больно глазам. Кестрель выронила письмо.

Она и не думала, что отец сможет приехать на бал, но потом пришло письмо, и Кестрель торопливо разорвала конверт. Ослепительная надежда мгновенно обернулась разочарованием. В самом деле, глупо было на что-то рассчитывать.

Кестрель задумалась над последним словом: «Приказ». На что готов пойти отец по приказу императора? Что бы сделал генерал, если бы ему нужно было допрашивать Тринна в тюрьме? Смог бы он так же хладнокровно содрать кожу с живого человека?

Но когда Кестрель представила отца на месте капитана, то в цепях увидела себя и услышала вопрос генерала: «Как ты посмела торговаться с императором за жизнь раба?»

Кестрель помотала головой, прогоняя страшную картину. Она стояла у окна. Отсюда виднелся внутренний двор и надвратная башня, через которую попадали во дворец все гости.

Кестрель провела ладонью по замерзшему стеклу. Ворота башни были закрыты. Ей почудилось, будто отец стоит рядом и повторяет: «Отойди от окна». Она не послушалась. Стекло начало запотевать.

Забудь слово «нет», Кестрель. Для тебя есть только «да».

Кестрель отошла от окна. Смотреть все равно было не на что.


Время шло.

За несколько дней до бала при дворе устроили маленький концерт. Выступал кто-то из гэррани. У него был неплохой голос, но выше и слабее, чем у Арина. Певец с трудом вытягивал низкие ноты, и Кестрель вдруг разозлилась. Она не желала слушать эту жалкую, второсортную музыку. Исполнению не хватало изящества и силы, которые сквозили в голосе Арина.

Кестрель берегла воспоминание о колыбельной, которую тот однажды спел для нее. Эта песня заполняла ее сердце, точно мед — улей. И теперь Кестрель испугалась: вдруг то, что она слышит сейчас, вытеснит из памяти голос Арина? Он больше никогда для нее не споет. Что, если она забудет тот единственный раз, когда слышала его пение? Кестрель вцепилась в стул, на котором сидела, и продолжила терпеть пытку.

Наконец выступление закончилось. Слушатели отблагодарили певца равнодушным молчанием. Никто не хлопал — не потому, что не понравилось пение, а потому, что не было смысла аплодировать рабу, даже если формально он таковым не являлся. Кестрель тоже не пошевелилась — правда, у нее были на это свои причины.


У самой Кестрель не получалось играть, как прежде. Музыка почти не приносила утешения, и все, что она исполняла, оборачивалось разочарованием. Кестрель попыталась сочинить какой-нибудь сложный этюд. Ноты сплетались и расплетались, но между ними оставалась пустота. Все потому, что она хотела сочинить этюд для солиста, а получался дуэт. Точнее, его половинка.

Кестрель закрыла крышку фортепиано и вышла.


Она придумала, как превратить «Зуб и жало» в пасьянс на одного игрока. Кестрель играла против призрака. Против себя самой. Она выкладывала и переворачивала костяшки, и, когда они закончились, перед ней словно открылась истина, осталось только разгадать шифр. Тигр скалил клыки. Паук плел паутину. Мышь, рыба-камень, гадюка, оса… Черные рисунки на пластинках из слоновой кости показались ей пугающе яркими, объемными. Но потом картинка вдруг смазалась и все поплыло перед глазами.

Кестрель перемешала костяшки и начала расклад заново.


Она пригласила Джесс на бал. В письме Кестрель почти умоляла подругу приехать. Пришел ответ: конечно же, Джесс не бросит ее и обязательно будет в столице к балу. Она обещала, что погостит хотя бы неделю. Кестрель ужасно обрадовалась. Но радость эта быстро растаяла.


Кестрель пила чай в гостиных с дочерьми и сыновьями высших армейских чинов. Она послушно жевала канапе с модным нынче белым хлебом, ужасным на вкус: ради белизны в него добавляли тертый мел. Кестрель убеждала себя, что в горле у нее постоянно пересыхает исключительно из-за хлеба, а растущее разочарование от того, что Арин не приезжает, совсем ни при чем.


В последний день перед балом императорские ученые, следившие за погодой, сообщили, что над горами собирается буря и в течение дня снег завалит ущелье, связывающее Гэрран со столицей. А Кестрель в это время стояла в мастерской портнихи, которая прикалывала серебристое кружево к бальному платью.

Все было почти готово. Кестрель окинула взглядом свой многослойный наряд. Атласная основа под тонкой кисеей отсвечивала нежным перламутром, но если солнце за окном пряталось за тучу, то платье темнело.

Кестрель устала часами стоять перед портнихой. Ей надоело думать о том, как она войдет и на нее обратятся взгляды гостей, как весь двор станет обсуждать каждую мелочь, в том числе ее платье. Кестрель слышала, что многие спорят на деньги о деталях ее вечернего туалета. В зависимости от того, что она наденет, кто-то может разбогатеть или, наоборот, лишиться целого состояния.

Кестрель отвела взгляд от зеркала и посмотрела в окно на растущие свинцовые тучи. Ей показалось, будто окно — последний шанс вырваться отсюда, а тучи замуровывают его, отрезая путь к спасению.

Портниха была гэррани. Как и весь ее народ, она получила свободу после Зимнего эдикта императора, но предпочла остаться в столице. Кестрель не знала почему — она не спрашивала, а сама Делия редко с ней заговаривала. В этот день швея тоже молчала, сосредоточенно орудуя булавками. Но вдруг Кестрель поймала на себе внимательный взгляд ее серых глаз. Портниха будто чего-то ждала от своей госпожи.

— В чем дело, Делия?

— Вы еще не слышали?

— О чем?

Делия поправила подол платья.

— Прибыл гость из Гэррана.

— Что?

— Прискакал верхом сегодня утром, едва успел проскочить через ущелье.

— Сними с меня платье.

— Но я еще не закончила, госпожа.

— Сними.

— Осталось совсем…

Кестрель стянула ткань с плеч, не обращая внимания на колючие булавки, которые полетели во все стороны, и вскрик портнихи. Кестрель оставила платье на полу, спешно оделась и выскочила за дверь.

7

Он ждал в зале для приемов. Одинокая фигура в огромном сводчатом помещении. Гость из Гэррана оказался пожилым человеком, он тяжело опирался на трость.

Кестрель на секунду замерла, потом подошла ближе. Она невольно ждала, что за его плечом вот-вот возникнет Арин. Но губернатора не было.

— А я думал, век варварства в Валории давно закончился, — сухо сказал гэррани.

— Что? — не поняла Кестрель.

— Вы босиком.

Она посмотрела на свои ноги и только теперь осознала, что у нее замерзли ступни. Кестрель просто забыла про обувь, когда выскочила из мастерской и бросилась сюда. Ее видел весь дворец. Прямо сейчас за своей госпожой наблюдали валорианские стражники, стоявшие вдоль стен.

— Кто вы такой? — спросила Кестрель.

— Тенсен, министр земледелия Гэррана.

— А губернатор? Где он?

— Не приедет.

— Не… — Кестрель прижала ладонь ко лбу. — Император приказал ему явиться. Это прием государственной важности. Но он просто взял и не поехал? — Поводы для злости наслаивались один на другой, как юбки ее бального платья. Кестрель пришла в ярость от того, как легко Арин совершил политическое самоубийство.

Она злилась на себя, на свои босые ноги — неопровержимое доказательство глупой надежды. Кестрель так спешила увидеть того, о ком ей давно пора забыть.

Арин не приехал.

— Вечно на меня смотрят с разочарованием, — усмехнулся Тенсен. — Никто не жаждет познакомиться с министром земледелия.

Кестрель наконец сосредоточила внимание на чиновнике. У старика были маленькие, но умные зеленые глаза и темная морщинистая кожа.

— Вы мне писали. — Ее голос прозвучал натянуто. — Сказали, что нам нужно многое обсудить.

— О да. — Тенсен небрежно взмахнул рукой, на пальце блеснуло золотое кольцо. — Нужно поговорить об урожае хлебного ореха. Но позже. — Он перевел взгляд на стражников, потом снова посмотрел Кестрель в глаза. — Я хочу спросить у вас совета по некоторым вопросам. Но я немолод, госпожа, и устал после долгого пути верхом. Хотелось бы поскорее отдохнуть. Вы можете показать мои покои?

Кестрель поняла, что Тенсен имеет в виду. Он намекал, что здесь их могут подслушать, и приглашал поговорить в отведенной ему гостевой комнате, где не будет лишних свидетелей. Но Кестрель смогла лишь выдавить:

— Так трудно было добраться?

— Да.

— А снегопад? Уже начался?

— Да, госпожа.

— Значит, дорога через ущелье перекрыта.

— Да, — мягко произнес Тенсен, и Кестрель поняла, что окончательно выдала себя. В ее голосе проскочила та предательская нотка, которая пробивалась всякий раз, когда Кестрель готова была расплакаться. — Это вполне ожидаемо, — добавил чиновник.

А вот Кестрель не ожидала такой нелепой, болезненной вспышки надежды. Зачем мечтать о встрече с тем, кто потерян для тебя навсегда? Какой в этом смысл? Никакого. Судя по всему, Арин это понял. Он оказался мудрее, иначе та же мучительная надежда пригнала бы его в столицу несмотря ни на что.

Кестрель выпрямилась.

— Вы легко найдете свои комнаты без моей помощи, министр Тенсен. У меня есть дела поважнее.

Она повернулась и гордо прошагала к выходу из зала. Мраморный пол холодил ступни. Кестрель будто шла по льду замерзшего озера, не обращая внимания на трещины под ногами.

Ей было все равно.


Джесс поправила платье Кестрель, отступила на шаг и, склонив голову набок, окинула подругу внимательным взглядом.

— Ты нервничаешь, — заметила она. — По лицу вижу.

— Я плохо спала. — Кестрель действительно не выспалась. Она попросила Джесс приехать пораньше и переночевать в ее покоях. Они легли в одной кровати, как когда-то в детстве, в Гэрране, но разговаривали еще долго, пока не догорело масло в лампе. — Ты храпела.

— Неправда.

— Правда. Ты храпела так, что слышали даже те, кто мне снился.

Джесс рассмеялась. Хотя бы эта глупая шутка сумела ее развеселить. Улыбка смягчила лицо подруги, щеки на секунду показались не такими впалыми, а синяки под карими глазами — не такими заметными. Джесс так до конца и не поправилась. В ночь гэрранского восстания она отравилась, приняв яд, и от ее прежней красоты и здоровья ничего не осталось.

— У меня для тебя подарок. — Джесс открыла свой сундучок и достала какой-то бархатный сверток. — В честь помолвки. — Она развернула ткань. — Я сама для тебя сделала.

Внутри оказалось ожерелье. На черную ленту были нанизаны огромные цветы, сделанные из кусочков шлифованного янтарного стекла и обрамленные тонкими завитками, выточенными из рога. Несмотря на приглушенные оттенки, ожерелье было ярким.

Джесс завязала ленточку на шее Кестрель. Стеклянные лепестки нежно зазвенели и улеглись на груди.

— Как красиво, — прошептала Кестрель.

Джесс поправила украшение.

— Я знаю, почему ты нервничаешь.

Стеклянный звон стих — это Кестрель задержала дыхание.

— Мне не следует этого говорить. — Джесс пристально, почти сурово посмотрела ей в глаза. — Но мне очень жаль, что ты выходишь за сына императора. Сейчас ты выйдешь из комнаты и отправишься на бал в честь своей помолвки с принцем, а я так хотела, чтобы ты стала моей сестрой. Вышла за Ронана.

Кестрель не видела Ронана с той самой ночи, когда произошло восстание. Она пыталась ему написать, но все время сжигала письма. Отправила приглашение, но ответа не дождалась. По словам Джесс, ее брат был в столице, но связался с дурной компанией. Сообщив эти новости, Джесс поджала губы и больше ни слова не сказала о нем, а Кестрель, хотя и любила Ронана, как прежде, и очень скучала, не посмела ничего спросить.

Помедлив, Кестрель ответила:

— Я тебе уже говорила. Император сам предложил. Я не могла отказаться.

— Неужели? Все слышали о том, как ты обрушила гнев империи на восставший Гэрран. Ты могла попросить о чем угодно.

Кестрель промолчала.

— Просто ты не хотела отказываться, — продолжила Джесс. — Ты всегда поступаешь так, как хочешь.

— Это политически выгодный союз, который необходим для блага империи.

— А с чего ты взяла, что ты лучше всех подходишь на эту роль?

Джесс никогда еще не смотрела на нее с такой обидой. Кестрель тихо ответила:

— Ронан все равно и слышать обо мне не желает.

— Это верно. — Джесс как будто на мгновение устыдилась своих злых слов. Но ее голос оставался холодным, как камень. — Хорошо, что он сегодня не придет. Как мог император пригласить проклятых гэррани?

— Всего одного. Одного гэррани.

— Какая мерзость!

— Но они ведь больше не рабы, Джесс. Они — полноправные подданные империи.

— Значит, так мы наградили их за преступление? Эти бунтовщики убивали валорианцев. Наших друзей. Ненавижу императора за этот позорный указ!

Опасные речи.

— Джесс…

— Он не знает, на какие зверства способны рабы. А я видела. И ты. Этот их губернатор превратил тебя в трофей, игрушку…

— Я не хочу об этом говорить.

Джесс сердито уставилась в пол и тихо произнесла:

— Ты никогда об этом не говоришь.


Кестрель с Верексом стояли перед входом в бальный зал. Из-за закрытых дверей доносился голос императора. Кестрель не различала слов, только уверенный ритм его речи. Император умел говорить на публику.

Верекс стоял, опустив голову и спрятав руки в карманы. На нем была черная парадная форма с золотым кантом, который гармонировал с блестящей полоской на лбу Кестрель. У обоих на поясе висели похожие кинжалы. Император наконец-то вручил Кестрель обещанный клинок, который стал поистине роскошным подарком: усыпанная бриллиантами рукоятка, острое лезвие. Но кинжал оказался слишком тяжелым и мешал при движении.

Кестрель с нетерпением ждала окончания речи. Внутри у нее все переворачивалось, ногти впились в ладони. Верекс шаркнул ногой, но Кестрель не обратила на него внимания. Она погладила хрупкие стеклянные лепестки ожерелья. Голос императора смолк. Двери распахнулись.

Кестрель словно окунулась в яркую галлюцинацию: разноцветная толпа, духота, аплодисменты, фанфары. Потом шум стих, император сказал еще несколько слов, и повисла напряженная тишина. Кестрель поняла, что в следующее мгновение Верекс должен ее поцеловать. Его губы оказались сухими, а поцелуй — сдержанным.

Начало бала распланировали по минутам, поэтому она подготовилась и заранее постаралась отключиться от всего. И все же ей было страшно, хотя разум настойчиво твердил, что все не так плохо, что это всего лишь поцелуй, ничего не значащий жест. Но Кестрель прекрасно знала, какова ложь на вкус. Себя не обманешь.

— Прости, — шепнул Верекс, отстранившись, и они начали танцевать.

Поцелуй как будто усыпил чувства Кестрель. Слова принца донеслись до нее с опозданием. Кестрель показалось, что она сама обратилась к прежней себе, той, что отказалась от Арина.

— Прости, — прошептала Кестрель. — Мне так жаль.

Она думала, что смирилась с ценой, которую придется заплатить за свой выбор. Но теперь, когда принц поцеловал ее, Кестрель вдруг осознала: расплачиваться придется всю жизнь.

— Кестрель?

— Прости, — повторила она, кружась по залу.

Принц явно не был любителем танцев, он просто повторял заученные движения с мрачной уверенностью человека, чей учитель танцев приходил на занятия с кнутом.

— Я вел себя непростительно, — произнес Верекс. — Поэтому ты такая грустная?

Кестрель уставилась на золотую окантовку формы принца.

— Я подумал, — продолжил он, — что у тебя может быть еще одна причина выйти за меня.

Скрипачи опустили смычки на струны.

— Мой отец тебя чем-то шантажирует.

Кестрель посмотрела ему в глаза и снова отвела взгляд. Верекс потянул ее руку, которую сжимал в своей ладони. По толпе пронесся шепот.

Принц пожал плечами:

— Очень в его стиле. Но чем же…

— Верекс, по-твоему, из меня выйдет очень плохая жена?

Он улыбнулся. Танец подходил к концу.

— Нет, не очень.

— В таком случае, давай радоваться тому, что имеем.

Верекс поклонился. Кестрель не успела решить, означал ли этот поклон согласие или просто конец танца. Принц передал ее руку какому-то сенатору. Начался следующий танец, после которого подошел другой сенатор, следом — императорский казначей. Вскоре все лица и титулы слились воедино и потеряли смысл.

Кестрель пошла на хитрость: специально сделала неверный шаг, так что кавалер наступил ей на ногу. Успокоив перепуганного вельможу, она пожаловалась на усталость и, прихрамывая для пущей убедительности, отправилась в угол, где стояли игорные столы.

Кестрель села в стороне от остальных, хотя знала, что очень скоро к ней пододвинется кто-то из гостей и придется снова говорить и улыбаться до боли в щеках. Но оказалось, она зря беспокоилась. Все взоры были обращены на принца, который играл в «Пограничье» с высокопоставленным офицером городской стражи.

Сына императора, несомненно, ждало унизительное поражение. Офицер уже захватил многие из фигурок Верекса и выстроил их в ряд. Зеленый генерал принца был отрезан от собственных войск и окружен вражескими. Красные мраморные фигурки продолжали прокладывать путь к победе.

Верекс устремил взгляд на Кестрель и неуверенно поднес руку к зеленому пехотинцу. Это всего лишь игра. Какая разница, выиграет принц или проиграет? Но потом Кестрель вспомнила, что Арин проигнорировал приказ императора явиться в столицу. Как дорого ему обойдется этот поступок? Кестрель пригодится союзник в лице Верекса.

Она едва заметно покачала головой. Верекс убрал руку, потом коснулся всадника. Кестрель провела двумя пальцами по рукаву, будто смахивая невидимую ворсинку, а потом махнула рукой вперед, от себя. Верекс подвинул всадника на два шага вперед.

Игра продолжилась, и вскоре противник перестал ухмыляться. Войско Верекса делало успехи. Принц покосился на своего отца, который появился среди зрителей. Когда Верекс снова посмотрел на Кестрель, в его глазах светилась надежда. Кестрель продолжила незаметно подсказывать ходы.

Наконец зеленый генерал расправился с красным. Зрители встретили победу принца радостными криками. Император скрестил руки на груди и посмотрел на сына с усмешкой, в которой читалось что-то похожее на одобрение.

Сыграть второй раз Верекс отказался. Главное представление закончилось, и Кестрель понимала, что очень скоро снова станет центром внимания. За соседним столом в «Пограничье» играли дочь сенатора и Риша, восточная принцесса, которую похитили совсем ребенком и воспитали во дворце как привилегированную заложницу. Кестрель ожидала, что Риша окажется сильным игроком, но, судя по всему, в «Пограничье» принцесса играла плохо — или же хорошо притворялась. Так или иначе, за этим столом смотреть было не на что. Чуть дальше гэрранский министр — Тенсен — играл с мелким валорианским дворянином, который наверняка снизошел до игры с гэррани исключительно ради того, чтобы прилюдно унизить старика. Зрители вокруг посмеивались, когда Тенсен забывал, как ходит та или иная фигура, или успевал задремать между ходами. Такой фарс может на какое-то время увлечь гостей, но их интерес быстро угаснет. И тогда все вновь обратят внимание на Кестрель.

При мысли о том, что придется опять притворяться счастливой, ей становилось плохо. Но выбора не было. Кестрель должна протанцевать всю ночь до утра, пока гости не разойдутся. К тому времени она успеет стоптать туфельки, если только ее сердце вынесет это притворство.

Кестрель встала. Император не смотрел в ее сторону, по крайней мере не в данный момент. Его взгляд был устремлен на сына. Кестрель начала пробираться сквозь толпу, отвечая всем, кто подходил к ней, что пообещала этот танец другому. В зале было тесно. Лица, мелькавшие вокруг, напоминали размалеванных детских кукол.

В конце концов Кестрель выбралась из зала и выскользнула за дверь, в прохладу коридора. Там не было ни души — разумеется, здесь же не на что смотреть и нечем заняться. Другое дело — в теплую погоду, когда с галереи, протянувшейся вдоль этой стены дворца, можно полюбоваться садом. Зимой все окна были закрыты, а выходы на галерею задернуты бархатными портьерами, однако это не спасало от сквозняка, который холодил ноги Кестрель. Она торопливо оглянулась и, убедившись, что никто за ней не следит, нырнула за портьеру.

Свет из коридора очерчивал край шторы, но снаружи было так темно, что Кестрель не могла разглядеть даже собственные руки. Она прикоснулась к стеклу, словно сделанному из черного льда. В ночь ее свадьбы окна откроют. В садах будут цвести деревья, распространяя повсюду свой медовый аромат. Кестрель возненавидит этот запах. Она будет помнить его каждый день, управляя империей, рожая мужу детей. Молодость пройдет, но выбор, который Кестрель сделала, останется с ней до конца жизни.

Внезапно послышался шорох: деревянные кольца скользнули по карнизу, полоска света стала шире. Кто-то отодвинул портьеру и шагнул на галерею — ближе, ближе. Кестрель обернулась и увидела, как качнулся и вновь замер тяжелый бархат. Серые глаза серебром блеснули в темноте.

Это он. Он приехал. Арин.

8

Кестрель думала, что стала забывать черты его лица. Но сейчас ей почудилось, будто в крови у нее порох. Разве можно было забыть энергию, которую Арин излучал всегда, даже когда не двигался. А как он смотрел ей в глаза, будто каждый взгляд — это выбор, от которого нельзя отступиться? Его близость — как горящий фитиль. Кестрель поняла, что нет, она ничего не забыла.

— Нас не должны видеть вместе, — прошептала она.

Глаза Арина сверкнули. Он задернул за собой портьеру, галерея снова погрузилась в полную темноту.

— Так лучше?

Кестрель сделала шаг назад, но нога уперлась в балюстраду, а лопатки коснулись ледяного стекла. Кестрель уловила запах соленой воды.

— Море, — произнесла она. — Ты добрался по морю.

— Я решил, что это разумнее, чем гнать коня через горы.

— Моего коня!

— Если тебе нужен Ланс, приезжай домой и забирай его.

Кестрель покачала головой:

— Поверить не могу, что ты смог доплыть в такое время года.

— Ну, заслуга не моя, а капитана. Бедняга проклинал меня всю дорогу, за исключением тех моментов, когда меня рвало. Тогда он просто надо мной смеялся.

— Я уже решила, ты не приедешь.

— Я передумал.

Арин подошел к ней и тоже оперся на балюстраду. Слишком близко.

— Сделай одолжение, держись от меня подальше.

— Ах, будущая императрица велит мне отодвинуться? Что ж, приказ есть приказ. — Однако Арин даже не подумал отстраниться, повернув к ней голову. Узкая полоска света, похожая на шрам, легла на его щеку. — Я видел принца. Горькую пилюлю тебе придется проглотить ради власти.

— Ты ничего о нем не знаешь.

— Я знаю, что ты помогла ему сжульничать в «Пограничье». Да, я все видел. Другие, может, и не заметили, но я-то тебя знаю. — Его голос стал хриплым. — Боги, да как Верекса можно уважать? Ты без труда выставишь его дураком.

— Не выставлю.

— Врешь.

— Я не хочу этого делать.

Арин помолчал.

— Может, и не хочешь, но это ничего не меняет. — Он отодвинулся, и его силуэт утонул в тени. Но глаза Кестрель уже привыкли к темноте, поэтому она увидела, как Арин откинул голову, прижавшись затылком к стеклу. — Кестрель…

Ее сердце сжалось. Она не могла вымолвить ни слова. Но Арин тоже замолчал. Он произнес ее имя так, что прозвучало как вопрос. А может, Арин вовсе не пытался ничего спросить и Кестрель услышала вопрос лишь потому, что хотела ответить?

В душе что-то оборвалось. «Скажи ему. Он должен знать». Но за этими словами скрывался непонятный ужас. Кестрель слишком медленно соображала, чтобы понять почему. Она боролась с искушением рассказать Арину, что ее помолвка была платой за свободу Гэррана.

— Не хочу говорить о твоем женихе. — Арин отошел от балюстрады и выпрямился. — Мне нужны сведения.

— Собираешь сплетни? — шутливо бросила Кестрель, теребя лепестки ожерелья. Стекляшки беспокойно зазвенели.

— Я ищу слугу гэррани. Он пропал.

Кестрель вспомнила про Тринна. «Скажите ему. Он должен знать», — так сказал несчастный узник.

— И что это за гэррани?

— Мой друг.

— Спроси управляющего.

— Я спрашиваю тебя.

Невероятно. Уже один этот вопрос был верхом неосмотрительности. Не важно, что губернатор Гэррана не доверяет ей и не считает возможным все объяснить: Тринна прислали следить, и он, вероятно, попался. Но Арин, очевидно, совсем не задумывался о своей безопасности.

Никто в своем уме не решился бы спросить о шпионе у будущей невестки императора, которая к тому же уже предавала его. Но Арин вообще не мог похвастаться развитым инстинктом самосохранения. Что было бы, узнай он правду о помолвке?

«А у меня, стало быть, чести нет?» — спросил он однажды. Кестрель не знала, что значит для Арина это понятие. Наверняка он видит все не так, как ее отец. Для генерала честь была строгим мраморным монументом. Для Арина — живым, подвижным существом. Кестрель знала: человек с таким представлением о чести готов стерпеть любую боль, задержав дыхание и закусив губу до крови.

Если Кестрель расскажет Арину правду, он откажется от мира, установленного ценой таких жертв. Не важно, любит он ее или нет. Арин в любом случае не станет смотреть, как она отказывается от свободы ради него. Он найдет способ разорвать помолвку, а Кестрель… Кестрель не станет ему мешать. Она не сможет противиться чувству, непреодолимой тяге к Арину, желанию раствориться в нем. Разразится жуткий скандал, а потом начнется война.

Поэтому Арин ничего не должен узнать, пусть даже ей придется лгать каждую секунду. Кестрель сумеет держаться холодно и отстраненно. А что касается Тринна… У нее появился план.

— Ладно, — согласилась она. — Скажи, как зовут твоего друга, а я поделюсь всем, что знаю о нем, в память о том, как ты защищал меня во время восстания. Валорианцы не забывают, кому и чем обязаны.

Арин даже не пошевелился.

— Я никогда не ждал ничего взамен. Я сделал это ради тебя.

— Вот именно. Задавай вопрос, я отвечу, и мы будем квиты.

— Квиты? Если так смотреть на все, мы с тобой не рассчитаемся никогда.

— Тебе нужны сведения или нет?

— Мне нужно… — пробормотал Арин, но остановился на полуслове. Когда он снова заговорил, его голос звучал ровно. — Моего друга зовут Тринн. Он работал уборщиком, мыл полы. — Арин описал внешность старого гэррани.

Кестрель сделала вид, что задумалась.

— Извини, но никого похожего не припоминаю.

— Может, подумаешь еще…

— Сомневаюсь. Во дворце сотни слуг и рабов. Не могу же я знать всех.

— Значит, никаких сведений от тебя не добиться?

— А на что ты вообще рассчитывал?

Арин тихо ответил:

— Когда-то я рассчитывал на многое.

— Что ж, — сказала Кестрель, — рада была поболтать, но мне пора возвращаться на бал. — Она сделала шаг к портьере.

Арин оказался быстрее и преградил Кестрель путь. К ней он не прикасался, но стоял так близко, что Кестрель различила очертания его губ и недобрый блеск в глазах.

— Это еще не все, — произнес Арин. Теперь запах моря, соленый и резкий, чувствовался еще сильнее. — Кестрель, ты не такая.

Она снова прижалась к холодному стеклу.

— Не понимаю, о чем ты.

— Ты говорила таким тоном… Думаешь, я не знаю, что это значит? Ты либо готовишь кому-то ловушку, либо пытаешься спрятаться за словами. И я знаю: на самом деле ты другая. Говори что угодно обо мне, о том, что между нами было, скажи, что солнце поменяло форму, а трава — цвет. Опровергай все истины, пока боги не накажут. Но я прекрасно тебя знаю. Этого отрицать нельзя. — Воздух между ними, казалось, вот-вот вспыхнет. — Я… думал о тебе. — Он понизил голос. — О том, что ты всегда была честна со мной.

Кестрель издала полузадушенный смешок — короткий, изумленный.

— Хорошо, я скажу иначе, — поправился Арин. — Да, ты обманывала меня, но оставалась верна себе, а значит — честна со мной. Я никогда не видел в тебе фальши.

— Может, ты забыл, что я натравила армию отца на ваш город?

— Я догадывался, что ты это сделаешь. А ты знала, что я знаю. Разве это ложь? Я не слышал от тебя неправды. Пожалуйста, Кестрель. Прошу тебя, не лги.

Она вцепилась в холодные каменные перила.

— Так тебе известно что-нибудь о судьбе Тринна? — спросил Арин.

— Нет. Пропусти меня.

— Постой, Кестрель… Ты правда хочешь выйти за принца?

— Ты, кажется, не хотел о нем говорить.

— Я и не хочу, но должен. — Губы Арина были совсем близко. — Скажи мне, это действительно твой выбор? Я не поверю, пока не услышу ответ от тебя.

Стекло холодом обжигало спину. Кестрель задрожала. Нужно только оторваться от балюстрады и шагнуть навстречу Арину, ведь это неизбежно. Как переливается через край переполненная чаша, так Кестрель неизменно тянулась к Арину.

Щетина царапнула ей щеку.

— Так что же? — произнес он. — Принц действительно тебе нужен?

— Да.

— Докажи мне, — прошептал Арин на ухо. Жар его тела опалил Кестрель.

— Арин, — проговорила она, — пусти меня.

Его губы тронули кожу у основания шеи, потом скользнули вверх.

— Докажи, что именно он тебе нужен, — продолжил Арин. Легкий поцелуй в щеку, потом выше, и его губы прижались к золотой полоске на лбу Кестрель.

— Верекс мне нужен, — повторила она, но голос прозвучал совсем слабо.

Теперь их губы почти соприкасались.

— Врешь, — выдохнул Арин.

Кестрель подняла руку и оттолкнула его, но в следующую секунду испугалась. Она нуждалась в его близости и поэтому разозлилась на себя.

— Я же сказала, пусти. Или станешь удерживать меня силой?

Арин отшатнулся, громко шаркнув сапогами. Он отдернул руки и застыл. Потом спрятал лицо в ладонях, будто тень недостаточно его скрывала. Пробормотав что-то, убрал руки.

— Прости, — наконец произнес он, резко дернул штору и вышел.

От хлынувшего света заболели глаза. Кестрель сморгнула выступившие слезы. Все вокруг казалось слишком ярким и размытым. Когда сердце наконец забилось ровнее и она поняла, что снова может видеть, дышать и думать, Кестрель осторожно вышла в коридор.

Вокруг никого не было, издалека доносилась музыка. О, как Кестрель ненавидела эту мелодию! Душный зал для приемов — вот и все, что ждет ее в будущем. Исчезнет ли когда-нибудь боль? И станет ли легче?

Нужно возвращаться на бал, ее отсутствие наверняка заметили. Рано или поздно император спросит, где его будущая невестка. Кестрель медленно побрела по коридору.

Она уже подходила к дверям, когда кто-то вышел из зала. Тенсен. Едва бросив взгляд на Кестрель, старик покачал головой и поспешил к ней. Судя по уверенным, быстрым шагам, он был не таким уж и дряхлым и явно не нуждался в трости.

— Вам туда нельзя, — заявил чиновник.

— Мне нужно…

— Вам нужно найти зеркало. Там, где никого нет. Потому что в зале только что появился Арин, и губы у него блестели. Возможно, все решат, что это от вина, а не от масла с золотом. Но они быстро поймут, что к чему, когда увидят вас.

Кестрель коснулась пальцами лба, золотой полоски, которую Арин поцеловал всего минуту назад, потом ощупала прическу. Неужели она выглядит так, будто только что обнималась с любовником в темном углу?

— Вот именно, — мрачно кивнул Тенсен.

— Идите за мной, — Кестрель повернулась и зашагала обратно по коридору.

— Я? Зачем?

— Нам с вами нужно поговорить.

9

Кестрель отвела Тенсена в пустую маленькую гостиную, где был разведен камин и горели лампы. Министр закрыл дверь.

— Заприте тростью, — попросила Кестрель, указывая на крюк для крепления гобелена, который располагался на одном уровне с дверной ручкой. — Вам она все равно не нужна.

Тенсен как будто смутился. Он зацепил изогнутый набалдашник за ручку, а саму трость продел через крюк.

— Если кто-то действительно захочет войти, это нас не спасет.

Кестрель не слушала министра. Она подошла к зеркалу над каминной полкой, где стояла широкая ваза с цветами из императорских теплиц.

Может, все дело в этих розах, которые бросали отблеск на ее отражение. А может, она просто очень быстро шла по коридору. Так или иначе, Кестрель выглядела запыхавшейся. На щеках горел румянец. Губы, хотя Арин даже не прикоснулся к ним, искусаны. Зрачки расширились, став огромными, как два черных озера. Ожерелье, подарок Джесс, сломалось: стеклянные лепестки треснули, цветы в беспорядке повисли на ленточке.

Кестрель уставилась на свое отражение. Она напоминала себе распахнутую шкатулку, которая уже не может закрыться. Совершенно неприличный вид.

Волосы — это еще не самое страшное. Конечно, локоны выбились из высокой прически, но Кестрель в любом случае не могла заплести все в косы из-за короткой стрижки. Поэтому все привыкли к тому, что Кестрель вечно взлохмачена. Гораздо хуже, что золотая полоска на лбу совсем размазалась.

— У вас есть с собой масло и позолота? — спросил Тенсен.

Кестрель бросила недовольный взгляд в зеркало. У нее в руках даже кошелька не было. Где бы она спрятала косметику? Все осталось на туалетном столике в ее покоях.

— Я могу разыскать кого-нибудь из ваших служанок, — предложил Тенсен. — Или, может, у вас есть друг, которому вы доверяете? Тот, кто сможет принести все необходимое?

Кестрель прикинула, сколько времени это займет. Вспомнила о том, что одну из ее служанок подкупил Верекс. Представила, что скажет Джесс, если гэрранский министр земледелия подойдет к ней во время бала и попросит помочь Кестрель привести себя в порядок.

— Нет, — решила она. — Принесите мне лампу.

Тенсен посмотрел на нее с неодобрением. Он явно не понимал, как может помочь лампа, и волновался о зря потраченном времени. Но все же сделал, что попросила будущая императрица.

Кестрель задула огонь в лампе и поставила ее остывать на каминную полку. Затем кинжалом отрезала кусочек ткани от своей многослойной юбки, достала розы из тяжелой керамической вазы и намочила шелковую материю водой. Этой тряпочкой Кестрель убрала остатки полоски на лбу и заодно попыталась стереть и воспоминание о поцелуе Арина. После она отложила ткань, сняла ожерелье, выбрала самые яркие лепестки, раздавила их донышком вазы и растерла в пыль. Кестрель окунула палец в горячее масло и содрогнулась. Не дожидаясь, пока боль от ожога пройдет, она нарисовала на лбу новую горизонтальную полоску. Оставалась только позолота, Кестрель обмакнула палец в стеклянную пыль.

— Порежетесь, — предостерег Тенсен, но взгляд его смягчился.

— Я осторожно, — пообещала Кестрель и нанесла блестки на масляную полоску. Поправила выбившиеся локоны и покрепче заколола их шпильками. Розы вернулись в вазу, ваза — на каминную полку. Оставшуюся стеклянную пыль Кестрель стерла шелковым платком, а потом бросила ткань и ожерелье в огонь.

— Ну? — спросила она, повернувшись к Тенсену.

— Отлично.

Кестрель покачала головой.

— Какой вы оптимист! — Полоска на лбу блестела, но лишь отдаленно напоминала золото. — Вы всегда такой? Должно быть, да, раз уж решились написать мне, да еще и намекали, что нам нужно обменяться сведениями.

— Я ошибся?

— Вы забываете, что я занимаю более высокое положение. Так что спрашивать буду я, а вы отвечать. Министр Тенсен, кем вы были до Гэрранской войны, десять лет назад?

Рабам обычно не нравился этот вопрос. Они сжимали зубы, когда слышали его. Если бы у эмоций был звук, то в этот момент раздавался бы хруст. Будто стеклянные лепестки раздавили донышком вазы.

Но Тенсен лишь улыбнулся:

— Я работал актером.

— Ценный опыт для главного шпиона Гэррана, я полагаю.

Тенсен ничуть не удивился ее словам. Напротив, чиновник как будто получал удовольствие от разговора.

— Надеюсь, это очевидно не всем.

— Да, остается только надеяться, поскольку ваш губернатор всем дал понять, что не явится, и прислал вас вместо себя. Тем самым он показал, что считает вас значительной фигурой и довольно умным, наблюдательным человеком, которому доверяет. Вы, конечно, постарались выставить себя слабее, чем есть на самом деле, но я вижу, что вы вовсе не старик, который засыпает на ходу.

— Ну, я действительно стар. В этом я никого не обманываю.

Кестрель только отмахнулась:

— Так вы действительно занимаете должность министра земледелия?

— Я могу играть разные роли.

— Вы все-таки большой оптимист, если думаете, что император ничего не заметит. Особенно теперь, когда узнал, что во дворце есть гэрранские шпионы.

Улыбка исчезла с лица Тенсена.

— Вы что-то можете мне сказать, госпожа?

— Только то, что наш разговор закончится прямо сейчас, если вы не пообещаете мне кое-что.

Министр приподнял брови.

— Обещайте, что Арин никогда не узнает о нашем разговоре, — потребовала Кестрель. — Я готова поделиться сведениями. Можете передать их своему губернатору, но не упоминайте меня.

Тенсен окинул ее внимательным взглядом. Он провел узловатыми пальцами по резной спинке стула и поджал губы, будто ему не понравилась резьба.

— Я знаю, у вас с Арином все… сложно после восстания. Вы жили в его доме.

— Против собственной воли.

— Поначалу — возможно.

Помедлив, Кестрель ответила:

— Я не могла остаться.

— Моя госпожа, не мне судить о ваших желаниях и о том, что вы могли или не могли сделать. Но условие меня удивило. Если вы на стороне нашего губернатора и готовы поделиться сведениями, то почему нельзя рассказать Арину? Я поклялся перед богом верности, что буду честно служить ему. Вы заставляете меня нарушить клятву.

— Вы знаете, почему мне тогда удалось сбежать?

— Нет.

— Арин отпустил меня, хотя понимал, что это все равно что пригласить валорианское войско к стенам города. Поэтому пообещайте, что Арин ничего не узнает. Это в ваших же интересах. Безопасность родины — и даже его собственная — для него не на первом месте.

Тенсен молчал.

— Вы понимаете? — продолжила настаивать Кестрель. — Понимаете, что Арин не должен знать, кто поделился с вами сведениями? Вы сами помешали мне войти в зал. Давайте отбросим притворство: вы знаете, почему я так выглядела и почему мне нельзя было появляться на людях в таком виде. — Она уставилась на свои руки, не зная, куда их девать, и представила, что держит розу, одну из тех, что стояли в вазе. Кестрель почти чувствовала под пальцами бархатистые лепестки.

— Мы с Арином не можем быть вместе, — тихо закончила она. — Это опасно. Нам лучше держаться подальше друг от друга.

— Да, — кивнул Тенсен. — Я понимаю.

— Так вы обещаете?

— Вы так уверены, что я сдержу обещание?

— Я знаю, что могу уничтожить вас, если вы его нарушите.

Тенсен издал смешок — так иногда смеются старики над молодежью.

— Говорите, госпожа. Даю вам слово.

Кестрель рассказала ему про Тринна и передала слова несчастного узника. Министр слушал, прижав ладонь к губам и потирая уголок глаза большим пальцем. Постепенно Тенсен сжал руку в кулак и прижал ко рту, будто его вот-вот стошнит. Когда Кестрель закончила, он убрал руку и проговорил:

— Значит, вы полагаете, что Тринн хотел передать Арину что-то важное. Что же обсуждал император с главой сената за закрытыми дверями?

— Не знаю.

— Вы можете выяснить.

Но Кестрель уже направлялась к двери.

— Нет.

Тенсен развел руками:

— Почему нет?

Кестрель покачала головой. Глупый вопрос.

— Вы боитесь узнать слишком много? — спросил Тенсен. — Я слышал, вы любите азартные игры.

— Это уже не игра.

— Однако вы в ней участвовали. И продолжаете.

Кестрель взялась за трость, которую Тенсен продел через ручку двери.

— Я говорю с вами об этом в первый и последний раз. Я не гэррани. У меня есть своя страна и свой кодекс чести. Я не стану для вас шпионить.

— Тогда зачем вы поделились со мной сведениями?

Кестрель пожала плечами:

— Хотя валорианцы не почитают богов, мы не пренебрегаем последней волей умирающего. Я рассказала вам обо всем ради Тринна.

— И только?

Кестрель отдала Тенсену трость.

— Желаю приятного вечера, министр. Бал еще не окончен.


Верекс отыскал Кестрель в углу зала. Она как раз собиралась налить себе в бокал лимонной воды с мятой и льдом.

— Где ты была? Почему не попросишь кого-нибудь другого за тобой поухаживать? Дай мне. — Он взял из ее рук хрустальный графин и наполнил бокал.

Но Кестрель почти не смотрела на принца. Она снова вернулась в темную галерею за задернутые портьеры, туда, где пряталось воспоминание о тепле, об искушении, о близости. И о том, что пришлось оттолкнуть, отпустить…

Верекс вручил Кестрель бокал прохладного напитка. Лимонно-мятный вкус показался ей непривычным: насыщенным, приторно-сладким.

Принц налил напиток и себе. Он явно был напряжен, как будто хотел сказать что-то и не мог собраться с духом.

— Спасибо, — пробормотал он наконец.

— За что? — Разве принц не знает, что Кестрель обманщица? Неужели он не замечает? Почему благодарит ее?

— За помощь в «Пограничье». Без тебя я бы проиграл.

Кестрель уже успела забыть об этом.

— О, ерунда. Не благодари.

— Для тебя, может, и ерунда, — с горечью произнес Верекс. Он окинул взглядом зал, нашел императора, а потом отпил из бокала. — Хотел поблагодарить тебя сразу, но ты пропала. Я искал тебя всюду.

Кестрель провела пальцем по запотевшему бокалу. Некоторые придворные стояли очень близко, на границе допустимого по этикету, и прислушивались.

— К тебе пристал кто-то из сенаторов? — спросил Верекс. — Это они любят. Жаждут добиться твоего расположения, чтобы найти способ влиять на императора. Так что же, Кестрель? Где ты была? И что… — Он нахмурился, внимательно глядя на нее. — Позолота совсем побледнела.

— Ох, — вздохнула Кестрель. — Голова болит.

На глазах у придворных она потерла лоб, размазывая золотую полоску. Оставалось лишь надеяться, что жест получился достаточно естественным, даже рассеянным, будто она делала это весь вечер.


Арин прошел по комнатам, которые отвели им с Тенсеном. Покои были не слишком большие, но и не маленькие, не шикарные, но и не убогие. Арин думал, что управляющий попытается как-нибудь оскорбить гэррани выбором комнат, но, судя по всему, им лишь намекали, что до Гэррана никому нет дела.

Было еще рано, часы даже не пробили полночь. Бал продолжался, бесконечно кружась вокруг своей оси. Тенсен пока не вернулся.

От Арина пахло духами Кестрель. Ее аромат смешался с запахом моря. Он скинул с себя рубашку и увидел, что она разорвана на плече. В дырку можно было просунуть палец. Арин тихо выругался. Рубашка была не новая, но лучшая из его вещей. Арин так торопился на бал, что, прибыв в столицу, успел лишь вытащить рубашку из сундука и кое-как застегнуть манжеты. Может быть, тогда шов и разошелся. Рано или поздно это все равно бы произошло: всем его хорошим вещам, доставшимся от отца, было не меньше десяти лет. На Арине эта одежда, даже перешитая, сидела очень плохо. Отец был изящным мужчиной с идеальными пропорциями. Если бы сейчас он встал рядом с Арином, никто не назвал бы их родственниками.

Арин поднес руку к лицу. Само строение черепа делало его лицо грубым. Отросшая щетина неприятно колола пальцы. Как глупо он, должно быть, выглядел, появившись среди роскошно разодетых придворных в таком виде: небритый, в рубашке с чужого плеча. Грубый, похожий на разбойника. Таким на балу не место.

Арин раскрыл складную бритву, набрал воды в раковину и вспенил мыло. Он начал бриться, стараясь не слишком вглядываться в собственное отражение. Бритва царапнула по коже, пена вокруг ранки порозовела. Наконец Арин закончил, вытер пену, полил воду себе на голову. Потом посмотрел в зеркало: мокрые волосы, чистое лицо.

И снова, как бывало иногда, Арин увидел того мальчишку, каким он был до войны. Этот ребенок вызывал у него нежность. Мальчуган никогда не винил его за то, что Арин занял его место, но, когда в зеркале вдруг отражались детские черты, взрослый Арин отводил взгляд. Как бритва случайно задевает кожу, так бередило его это воспоминание.

С влажных волос на лицо текла вода. Он вздрогнул от холода — все-таки стояла зима. Покопавшись в сундуке, Арин отыскал ночную рубашку и халат.

Он снова испытал волнение, как тогда, в коридоре, перед тем как выйти на галерею. Портьера, которую задернула Кестрель, слегка покачивалась. Арин осторожно прикоснулся к мягкому бархату. Кестрель казалась такой усталой, загнанной.

Арин вспомнил, как они стояли рядом в темноте… Горло сжалось, будто от жажды. «Докажи мне», — потребовал он, охваченный желанием и глупой уверенностью, которая то накатывала, то отступала — так быстро, что он сам не понимал, где правда. «Докажи, что тебе нужен именно принц». Кестрель его оттолкнула.

В какое-то мгновение Арин готов был поклясться: она хочет того же, что и он. От ее кожи исходил аромат желания. Разве он мог ошибиться? Но потом Арин вспомнил, как Кестрель сбежала из его дома в Гэрране. Словно наяву он увидел, как, сверкая глазами, сжимая в руке нож, она стояла на причале. Ее взгляд тогда ужаснул Арина. Но сам виноват: лгал ей, заманил в ловушку, убил ее друзей, а заодно и чувства, в которых Кестрель призналась после Зимнего бала… до того, как обнаружился обман Арина. Неудивительно, что дочь генерала предпочла другого.

В дверь гардеробной постучали.

— Арин? — раздался голос Тенсена. — К тебе можно?

«Нет», — ответил бы он, если бы по-прежнему стоял возле зеркала и видел свое лицо, выдававшее неуверенность и уязвимость. Он презирал слабость и не позволил бы никому видеть его таким.

Тенсен снова постучал. Арин вытерся полотенцем, не поворачиваясь к зеркалу, и пошел открывать дверь. Тенсен бросил на него испытующий взгляд, и Арин невольно сжал зубы. Но старик лишь улыбнулся и уселся на стул возле туалетного столика.

— Ну, — объявил министр, — тяжелый день, но продуктивный.

— Ты что-то узнал?

Тенсен рассказал про Тринна.

— О боги, — выдохнул Арин.

— Нет уж, Арин. Не надо смотреть так на меня. Тринн знал, на что идет, когда отправился в столицу. Он сделал это во имя родины.

— Я его попросил.

— Все мы делаем выбор. Вот для тебя что дороже, Гэрран или собственные интересы?

— Гэрран, — сразу же ответил Арин.

Тенсен помолчал несколько секунд, задумчиво глядя на него, как будто размышлял над каким-то сложным вопросом. Арину это не понравилось, и он уже хотел сказать какую-нибудь резкость, но Тенсен его опередил:

— А что, по-твоему, следует выбрать мне?

— Я не могу решать за тебя.

— Нет, я спрашиваю о том, что мне следует выбрать для тебя. Скажем, ты оказался на месте Тринна: бросили в тюрьму, подвергли пыткам. А я могу вмешаться и спасти тебя, но это причинит вред нашей стране. Что же мне сделать?

— Бросить меня здесь.

— Да, — помедлив, согласился Тенсен. — Я ожидал такого ответа.

Арин запустил пальцы в мокрые волосы и потянул так, что заболела кожа.

— Ты уверен в сведениях?

— У меня надежный источник.

— Кто?

Тенсен отмахнулся:

— Не слишком важная птица.

— Но кто это?

— Я дал слово молчать. Не заставляй старика нарушать обещания.

Арин нахмурился, но сказал лишь:

— Сейчас не год денег. О чем же говорили император и глава сената?

— Этого я не знаю.

— Я должен выяснить.

— Осторожность превыше всего. Возможно, я сам все узнаю.

— Как?

Тенсен улыбнулся.

— Завербую нового шпиона. — Поудобнее устроившись на стуле, он заговорил о другом, и от такой резкой смены темы у Арина закружилась голова. — Однако, они красивая пара.

— Кто?

— Принц и леди Кестрель.

Арин и так понял, о ком говорил Тенсен.

— Так мило целовались, — продолжил старик. — Логично было предположить, что в основе этого брака лежит политическая выгода. Я так и думал, пока не увидел, как они целуются.

Арин уставился на Тенсена.

— А, ты все пропустил, — усмехнулся тот. — Это было в самом начале, но ты, конечно же, опоздал.

— Да, — произнес наконец Арин. — Опоздал.

10

Кестрель добралась до спальни только на рассвете. После бала ноги горели. Она сняла с пояса кинжал и повесила на крючок. Дрожа скорее от усталости, чем от холода, Кестрель забилась под одеяло рядом с Джесс. Подруга спала, свернувшись калачиком.

— Джесс, — прошептала Кестрель. — Я сломала твое ожерелье.

Подруга вслепую протянула руку и сжала ее пальцы.

— Ничего, новое сделаю, — пробормотала она, потом нахмурилась, не открывая глаз. — Я видела его на балу.

— Кого? — Правда, Кестрель и без пояснений знала, о ком речь, а Джесс уже снова заснула.


Избранных придворных и приезжих аристократов пригласили в Зимний сад наутро после бала, чтобы выпить горячего шоколада в обществе невесты принца. Дамы пришли в белых и серых мехах, в то время как их кавалеры были в соболиных шубах. Только несколько щеголей нарядились в полосатый мех восточного тигра. Во внутреннем дворике, за которым начинался лабиринт из вечнозеленых растений, повсюду горели жаровни.

Кестрель пришла с опозданием, но не потому, что слишком долго спала. Несмотря на усталость, она проснулась, едва рассвело, — она привыкла вставать рано. Джесс еще спала. Кестрель специально подольше возилась с утренним туалетом и дважды меняла платье в надежде, что подруга проснется. Но Джесс даже не пошевельнулась, и Кестрель не решилась ее разбудить. В конце концов пришлось идти одной.

Лакеи в Зимнем саду должны были объявить о ней, но Кестрель подкупила их и велела молчать. Поплотнее закутавшись в белую меховую накидку, она в одиночестве прошла по дорожке между деревьями, усыпанными розовыми и красными ядовитыми ягодами. Они напоминали яркие нотки на черном нотном стане. Сквозь ветви деревьев прекрасно было видно гостей. Кестрель прислушалась к разговорам: многие жаловались на мозоли после танцев.

— Я сейчас разуюсь и зарою ступни в снег, чтобы ничего не чувствовать! — воскликнула молодая валорианка с южных островов.

— О нет! — улыбнулся ее кавалер. — Лучше давайте я погрею ваши чудесные ножки.

Сцена была очаровательной, веселой и… фальшивой. Может, это пустой флирт и юноше совсем не по душе гостья. Может, ему вообще не нравятся девушки. Среди придворных немало тех, кому придется заключить брак не по любви. В этом Кестрель была не одинока.

Император сидел в окружении сенаторов в центре дворика возле самой большой жаровни. Кестрель увидела Верекса в дальнем углу, у самого лабиринта. Принц, сидевший спиной, склонился над столиком за игрой в «Пограничье». Его противником на этот раз была восточная принцесса, которая с нежной улыбкой безжалостно крушила войско Верекса.

Делегацию гэррани сюда не пригласили. Кестрель не придется беспокоиться о том, что она встретится взглядом с Арином… или о том, что не встретится. С другой стороны, он вполне может заявиться без приглашения. Очень в духе гэрранского губернатора. Или нет?

Кестрель остановилась возле дерева и погладила кору. Она была серебристая, местами гладкая, как бумага, а местами шершавая и грубая. Кестрель провела пальцами по бороздкам и сучкам. Так слепые люди ощупывают предмет, чтобы понять, что перед ними. Ну а Кестрель пыталась понять, хочет ли увидеть Арина среди гостей. Какой глупый вопрос! Зачем она вообще думает об этом, когда решение уже принято и присутствие или отсутствие Арина абсолютно бессмысленно.

Ничто не имеет значения. Ни то, как Кестрель зацепилась ногтями за трещинку в коре. Ни то, как она, нервно сжимая пальцы, оторвала длинную серебристую полоску. Ни то, что она почувствовала себя несчастной, развернув этот кусочек коры, словно свиток с запиской, которую невозможно расшифровать.

Потом Кестрель вдруг вспомнила содранную кожу Тринна, обрывок коры выпал из рук и полетел на землю. Она подняла глаза и снова увидела императора.

Беззвучно шагая, Кестрель вышла из аллеи ядовитых деревьев. Придворные, собравшиеся вокруг жаровни, не заметили появления невесты принца. Леди Марис, дочь главы сената, что-то тихо рассказывала, а ее подружки то и дело принимались хихикать.

— …все так выглядели, я бы их тоже освободила, — произнесла Марис. — Или сделала его своим рабом.

Кестрель нарочно наступила на веточку. Раздался хруст.

Марис устремила на нее взгляд. Ее подруги побледнели и перестали смеяться, но сама дочь сенатора с вызовом смотрела на будущую императрицу.

— Налить вам шоколада, леди Кестрель? — предложила Марис. — Он еще не остыл.

— Спасибо, не откажусь, — ответила Кестрель.

Девушки подвинулись, освобождая ей место возле жаровни. Марис сняла кофейник с шоколадом с углей, налила чашечку и вручила ее Кестрель, которая тут же сделала глоток. Шоколад обжег язык, и только тогда она поняла, насколько сильно разозлилась. Ее гнев напоминал этот напиток: темный, горький и одновременно сладкий. Кестрель улыбнулась:

— Леди Марис, ваш отец так хорошо выглядит! Такой загорелый. Ваша семья ездила куда-то на юг?

— Ох, не напоминайте, — воскликнула Марис. — Отец поступил просто ужасно!

Остальные девушки заметно расслабились — Кестрель, похоже, не собиралась мстить. Да и с чего бы ей это делать? Подумаешь, безобидные сплетни. Может, леди Кестрель даже польщена тем, что придворные дамы так восхищаются гэрранским губернатором. Наверняка оказаться его пленницей — не так уж плохо. У монеты с Джадис, должно быть, есть и другая сторона.

Кестрель внимательно следила за их лицами, за тем, как они пожимали плечами, потягивая шоколад.

— Нет, вы только представьте, мой отец ездил на южные острова без меня! — жалобно причитала Марис. — Отправился на роскошный отдых под голубым небом, а его единственная дочь мучилась от холода здесь, в столице. Хотя, если бы он меня взял, я бы ни за что не стала загорать. Загар смотрится так грубо! Я же не портовый грузчик! В самом деле, о чем только думал мой отец!

Кестрель не следовало заводить разговор о главе сената. Она не должна задавать таких вопросов, потому что пообещала себе больше не ввязываться в дела Гэррана. Но она слишком разозлилась и до сих не могла успокоиться.

Глава сената действительно сильно загорел. И это было странно. Мысли Кестрель постоянно возвращались к этой маленькой детали, точно палец, который все время находил зацепку на шелковой ткани или трещинку в коре дерева.

Что с того, что глава сената вернулся загорелым с южных островов? В этом нет ничего необычного. Кестрель велела себе не думать об этом. Но не получалось.

— Южные острова — это прекрасно, — сказала она. — Отец, конечно, привез вам подарки?

— Увы, нет, — горестно вздохнула Марис. — Каков негодяй! Нет, я, разумеется, все равно люблю его, но неужели нельзя было вспомнить обо мне? Хотя бы маленький сувенир!

— Как, совсем ничего? Но на южных островах столько видов льна и духов, есть сахар, серебристый чай…

— Перестаньте! Не напоминайте! Слышать не могу.

— Бедняжка, — посочувствовала одна из подруг. — Но зато, Марис, представь, какой широкий выбор подарков теперь у твоих поклонников.

— Верно, верно. Да, пускай меня порадуют.

— Так вот, значит, как сейчас развлекаются молодые люди в столице? — спросила Кестрель. — Дарят подарки?

— О да… Хотя они часто просят что-нибудь взамен.

— Поцелуй! — воскликнула одна из подружек Марис.

— Или ответ на загадку, — добавила другая. — Загадки сейчас в моде. А ответ всегда «любовь».

Это вполне объяснимо, поскольку при дворе хватало юношей и девушек, которые решили, что война не для них, и теперь вынуждены искать себе пару. К двадцати годам все валорианцы должны либо вступить в ряды армии, либо приготовиться рожать детей. «Это будущие солдаты, — говорил генерал Траян. — Империи нужно расти». Кестрель не знала, все ли армейские начальники так думают или только ее отец. Кем надо быть, чтобы смотреть на ребенка и представлять, как он вырастет и пойдет убивать? В такие мгновения Кестрель боялась, что станет похожей на своего отца, а генерал замечал это и понимал: он сказал что-то не то. После таких разговоров они долго молчали.

— Нет, я слышала и другие загадки, — возразила одна из девушек. — У них бывают разные ответы: зеркало, свеча, яйцо…

— Я люблю загадки. Расскажите мне какую-нибудь, — попросила Кестрель.

— Есть одна, я никак не могу ее разгадать, — ответила девушка, которая сидела рядом с Марис. — Вот она: «Полна песка башка моя, в костер немедля прыгну я, без крыльев полететь готов… Скажите мне, кто я таков?»

Кестрель больше не злилась, поскольку, подобно своему отцу, знала, как приятно наносить удары любимым оружием. Она добавила в шоколад прохладных взбитых сливок и сделала еще один глоток.

— Марис знает ответ, — сказала она.

— Я? — удивилась Марис. — Вовсе нет. Я тоже никак не могу отгадать.

— Неужели? Ответ — «дурак».

Улыбка Марис померкла. В наступившей тишине громко звякнула о блюдце чашка, которую Кестрель поставила на поднос. Закутавшись в меха, она встала и ушла.

За столиком, где играли в «Пограничье», восточная принцесса сделала очередной ход. Ее всадник перескочил через несколько фигур Верекса и убил его инженера. Принц рассмеялся. Этот счастливый смех удивил Кестрель. Она решила подойти к их столу, чтобы раз и навсегда выяснить, насколько хорошо играет принцесса. Но в это мгновение император встретился с Кестрель взглядом и поманил ее к себе.

— У нас проблема, — заявил он. — Помоги-ка нам.

Императора окружали самые влиятельные сенаторы, входившие в кворум. Кестрель подошла к ним, радуясь, что глава сената не смотрит на дочь и ее подружек.

— Проблема? — спросила Кестрель. — Только не говорите, что у вас закончился шоколад.

— Нет, тут дело посерьезнее, — ответил император. — Варвары на восточной равнине.

Кестрель бросила взгляд на Ришу, однако та увлеклась игрой с Верексом, к тому же император говорил довольно тихо. Принцесса отличалась грацией и особой экзотической красотой. Черные волосы Риши были заплетены по-валориански. Она носила кольца, в то время как восточные варвары предпочитали не украшать руки. Золото красиво контрастировало с темной кожей принцессы. Она была ровесницей Кестрель. Возможно, Риша уже забыла о том, как жила, прежде чем попасть в плен. Вероятно, она давно привыкла к столице и считала ее своим домом. Кестрель не могла представить, что подумала бы Риша, если услышала, как император называет ее родину проблемой, а народ — варварами. Кестрель стало не по себе, когда она вспомнила, что еще недавно сама называла их так же, потому что все вокруг так говорили. Теперь она бы не употребила такое оскорбительное слово. Как сильно она изменилась — и как мало все это значит!

— Твой отец пишет, что жители равнины отличаются хитростью, — пояснил император. — Восточные племена на наших границах — мастера внезапных атак. Когда генерал пытается выманить их на большое сражение, они тут же скрываются.

— Сожгите равнину, — предложила одна из сенаторов, которая когда-то служила с отцом Кестрель. — В это время года на востоке очень сухо.

— Но земли там плодородные, — покачал головой император. — Их можно превратить в фермы, а пожар испортит почву.

И убьет жителей, хотя об этом никто не упомянул. Огромная равнина находилась в северной части Дакры. Зимой в тех широтах дожди почти не выпадали. Валорианцы подожгут траву ночью, пока жители равнины спят. Когда пожар разгорится, они, конечно, проснутся и побегут к реке. Но по сухостою огонь разнесется со скоростью ветра. Многие не успеют спастись и сгорят заживо.

Сенаторы спорили, не опасно ли это для валорианских солдат. В любом случае победа того стоит, утверждал глава сената. Равнина лежала к северу от дельты реки, где правила королева восточных варваров. Если захватить эту территорию, дикари окажутся зажаты в юго-восточном уголке материка.

— И очень скоро, — улыбнулся император, — весь континент будет принадлежать Валории.

Кестрель посмотрела на Ришу, которая захватила еще одну фигурку Верекса, на этот раз не особенно важную. Принцесса дрожала, даже закутанная в меха. На востоке не бывало морозов. Интересно, помнила ли об этом Риша? Принцесса попала в плен совсем маленькой, в том же возрасте, что и Кестрель, когда ее семья перебралась из столицы в новую колонию на Гэрранском полуострове. Может, Риша вообще не помнила родину.

Кестрель подумала о Гэрране, вспомнила свой сад, семена, которые она сажала в землю детскими пальчиками под присмотром няни. А затем воображение нарисовало перед ней равнину в огне. Пламя бушует, обезумевшие лошади несутся не разбирая дороги, с треском рушатся обгорелые остовы шатров, родители прижимают к себе детей. Воздух черный от дыма, им невозможно дышать.

— Так что же, Кестрель? — спросил император. — Что скажешь? Твой отец утверждает, что ты уже давала ему хорошие советы во время войны с востоком.

Кестрель моргнула. Небо над Зимним садом было белым. На деревьях покачивались ядовитые ягоды.

— Нужно отравить лошадей.

Император заулыбался:

— Интересно. А можно поподробнее?

— Равнинные племена не могут жить без лошадей, — пояснила Кестрель. — От них берут молоко, шкуры, мясо. На охоту тоже ездят верхом. Убейте животных, и жителям равнин придется уйти на юг, к дельте реки. Равнина достанется вам. Скосите траву для наших коней, а засевать землю можно будет сразу.

— И как же ты предлагаешь отравить лошадей?

— Добавить яд в воду, — предложила женщина-сенатор, служившая с генералом.

Кестрель покачала головой — это поставит под угрозу жизни людей.

— Река быстрая и широкая. Где взять столько яда? Лучше пусть мой отец вышлет разведчиков узнать, где обычно пасутся лошади. В этих местах нужно опрыскать траву.

Император откинулся на спинку кресла. Над чашкой шоколада поднимался пар, окутывая его лицо. Кестрель кожей чувствовала изучающий взгляд правителя.

— Чудесно придумано. Леди Кестрель всегда готова решить мои проблемы. Равнина достанется мне целой и невредимой, а яд — не такое уж дорогое удовольствие. Как удачно, однако, что этот план позволяет уменьшить жертвы среди мирного населения.

Кестрель промолчала. Император сделал глоток шоколада.

— Ты когда-нибудь видела своего отца в бою? Нет? А зря. Я был бы рад лицезреть и тебя под нашим черным флагом — всего разок. На поле битвы все воспринимается совсем иначе.

Кестрель не могла заставить себя посмотреть императору в глаза. Она отвела взгляд и заметила, что принц с Ришей как раз встали из-за стола и скрылись в лабиринте. Теперь Кестрель поняла, почему Верекс выглядел таким счастливым. Интересно, все ли при дворе знают о его связи с принцессой…

— Ах да, — лениво протянул император, — гэррани желают поговорить с тобой, Кестрель. Просят об аудиенции.

Его слова повисли в воздухе, как будто император играл на фортепиано и закончил пьесу нестройным аккордом, ошеломившим слушателей.

— Неудивительно, — холодно отозвалась Кестрель. — Гэррани обязаны время от времени встречаться со мной. Я ведь назначена посланником империи на полуострове.

— Да, это следует исправить. У тебя полно других дел, и потом, это скучно. Я прикажу передать им, что ты отказалась от этой роли. Больше тебе не придется с ними видеться.

Когда Кестрель вернулась в свои покои, ее постель оказалась пуста и заправлена. Сундучок Джесс унесли. Но ведь она обещала! Подруга должна была остаться подольше. Они почти не успели побыть вместе. Разве могла Джесс вот так уехать — так скоро, так внезапно… Кестрель позвонила в колокольчик. Когда служанки пришли, она спросила:

— Где письмо?

Девушки в недоумении уставились на нее.

— Письмо от моей подруги, — пояснила Кестрель. — Для меня. Она бы не уехала просто так, не предупредив.

Ответом ей было молчание. Потом горничная сообщила:

— Госпожа велела отправить ее сундук куда-то в город.

— Но почему?

Тишина. Никто не знал. Кестрель поджала губы.

— Уже поздно, — заметила одна из девушек. — Может, вам переодеться в другое платье к вечеру? В чем пойдете на ужин?

Кестрель отмахнулась и тут же вспомнила, что похожий жест постоянно делал император. Она расстроилась, ведь вовсе не пыталась походить на будущего свекра.

— Мне все равно, — ответила Кестрель. — Решайте сами.

Служанки засуетились. Они спрятали меха в шкаф и принялись подбирать платье. Пока девушки просматривали наряды, то качая головами, то одобрительно кивая, Кестрель подумала о том, что выбрала бы Джесс. Но эту мысль пришлось поскорее отогнать.

Все получилось как в игре «Зуб и жало», когда, сбросив одну неудачную кость, игрок начинает набирать новые, еще хуже предыдущей. Стоило только отвлечься от мыслей о Джесс — и из-за бархатной портьеры в глубине сознания появились воспоминания об Арине, размышления о том, как пусто было без него в Зимнем саду. И еще ядовитые ягоды на деревьях и чувство вины за страшный совет, который Кестрель дала императору. Она знала, что случится, когда погибнут лошади.

Кестрель представила, как колышется желто-зеленая трава. Стрекочут кузнечики. Трупы лошадей гниют под палящим солнцем. Целые племена начнут голодать. Дети будут плакать, прося лошадиного молока. Жители равнин пешком двинутся к дельте реки, в город королевы. В пути многие упадут от усталости, и некоторые из них больше никогда не встанут.

Вот что произойдет. И виновата во всем Кестрель. Все это — ее рук дело. Но разве так не лучше? Разве не ждала восточный народ худшая участь? Однако для Кестрель это уже не имело значения. Ее охватил тошнотворный ужас при мысли о том, что она натворила.

Вдруг одна из служанок вскрикнула. Из шкафа, который она распахнула, начали вылетать тучи хамелеоновой моли. Мотыльки бились о лампы, носились по комнате беспорядочными кругами. Их пыльные крылышки быстро меняли цвет, сливаясь с гобеленами на стенах.

— Они попортили одежду!

Служанки принялись сбивать моль. Один мотылек упал на пол и больше не шевелился. Его крылышки стали алыми с белыми точками, повторяя узор на ковре. Хамелеоновая моль даже после гибели меняет цвет. Кестрель наклонилась и подняла мотылька. Безжизненные мохнатые лапки зацепились за пальцы. Крылья сменили окраску под цвет ее кожи.

Служанки яростно лупили моль. Такие мотыльки часто встречались в столичных домах. Судя по количеству насекомых, личинки моли не меньше недели кормились шелками Кестрель. Служанки прихлопнули на стенах последних мотыльков, от них оставались лишь бесцветные следы. Сломанные крылышки уже не меняли цвет.

— Уходите, — велела Кестрель служанкам. — Пришлите кого-нибудь убраться.

Девушки не удивились тому, что госпожа всех отослала. Никто не спросил, почему Кестрель не может вызвать слуг колокольчиком. Они с мрачным удовлетворением окинули взглядом поле битвы, усыпанное пыльными крылышками, и ушли.

Оставшись одна, Кестрель распахнула дверцы шкафа и отыскала мантилью, в которой прятались гусеницы. Она достала кинжал, отрезала кусок материи, где личинок было особенно много, и отнесла на туалетный столик, уставленный баночками с духами, маслами и кремами. Кестрель выбрала пузырек с солью для ванн, вытряхнула его содержимое в окно, положила ткань с личинками внутрь и прикрыла крышкой, но не плотно, чтобы проникал воздух. На всякий случай она сделала крестовидное отверстие в крышечке, поставила банку обратно на столик и окружила ее другими пузырьками, чтобы никто ничего не заметил.

Потом Кестрель уселась на стул перед зеркалом, думая о личинках, поедающих ткань. Они уже большие и скоро превратятся в мотыльков. Когда это случится, Кестрель перейдет к исполнению своего плана. Она пошла в кабинет и села за письмо гэрранскому министру земледелия.

11

Кестрель поставила чашку на блюдце.

— Я тебя не приглашала.

— А жаль.

Арин уселся напротив нее за столик. Он всегда делал это в особой властной манере, будто библиотечный стул — его личная собственность. Он откинулся на спинку, запрокинул голову и посмотрел на Кестрель из-под полуприкрытых век. Утреннее солнце ярко очерчивало его профиль.

— Боитесь, леди Кестрель? — спросил Арин по-валориански с грубоватым акцентом. Звук «р» всегда выходил у него слишком гортанным, поэтому Кестрель казалось, что он рычит. — Не знаете, что я могу сказать… или сделать? — Он мрачно улыбнулся. — Не беспокойтесь. Я буду вести себя хорошо. — Арин потянул за манжеты, и только тогда Кестрель заметила, что рубашка ему маловата: запястья торчали из рукавов.

Кестрель было больно видеть его неловкость — и то, как легко губернатор Гэррана выдал себя. В утреннем свете его серые глаза были такими ясными. Арин сидел уверенно, говорил иронично, но во взгляде читалось сомнение. Он снова подергал манжеты, как будто с ними было что-то не так — или, точнее, с ним самим. «Нет, — хотела сказать Кестрель, — неправда, ты идеален». Она представила, как протягивает руку и касается его запястья. Но это до добра не доведет.

Кестрель стало страшно и холодно, в животе как будто закружились снежные хлопья. Она уронила руки на колени.

— Здесь все равно никого нет, — добавил Арин, — кроме библиотекарей, но те заняты своими книгами. Так что можешь быть спокойна.

Никто из придворных действительно еще не появился в библиотеке — было слишком рано. Кестрель на это и рассчитывала, как и на то, что ее встреча с гэрранским министром земледелия, в случае чего, едва ли даст кому-то повод для сплетен.

А вот сидеть здесь с Арином — совсем другое дело. Кестрель раздражала его невероятная способность рушить все планы, заставлять сомневаться в себе.

— У тебя, вижу, вошло в привычку лезть туда, куда тебя не приглашали.

— А у тебя — ставить всех на место. Но люди — не фигурки на доске. Не получится просто взять и расставить их, как тебе угодно.

Один из библиотекарей откашлялся.

— Будь добр, говори тише, — прошипела Кестрель. — Почему ты все время делаешь что-то…

— Неподобающее?

— Если честно, да.

Арин вдруг улыбнулся — живо, искренне, будто сам от себя не ожидал. Потом его улыбка померкла.

— Я мог бы вести себя и похуже.

— Не сомневаюсь.

— Могу даже рассказать, как именно.

— Арин, тебе нравится в столице?

Он посмотрел Кестрель в глаза:

— Я бы предпочел не менять тему.

Кестрель провела пальцами по столешнице, обитой зеленой кожей. Она подумала, что ее молчание, как медные гвоздики, удерживало нечто хрупкое и нежное. Чувства Кестрель напоминали тонкий шелк, который трепетал, точно на ветру, когда она слышала голос Арина. Если сейчас же не сменить тему, полотно взметнется, наполнится воздухом, подобно парусу, заблестит на солнце, отбрасывая цветную тень.

Какого цвета была бы ткань ее чувств? И каково это — отпустить ее на волю, позволить шатром развернуться над головой?

— Я не просто так спросила, — тихо ответила Кестрель. — Мне кажется, тебе должно быть непривычно здесь.

Лицо Арина приняло задумчивое выражение.

— А тебе?

— С чего бы?

— Ты выросла в Гэрране. Там твой дом, а не здесь.

— Валория — моя родина.

Лицо Арина стало непроницаемым. Кестрель хорошо помнила это выражение. Он лишь пожал плечами и налил себе чаю. Помедлив, Кестрель решилась спросить:

— С тобой здесь хорошо обращаются?

Арин сделал глоток и опустил дымящуюся чашку — плавно, изящно, не хуже любого придворного. Но чашечка из тонкого фарфора, расписанная цветами и с золотой каемкой, все же нелепо смотрелась в его рабочих, грубых руках. Арин нахмурился.

— Иногда я думаю: насколько же проще, когда никто тебя не замечает. Здесь невидимкой быть не получается. Даже когда меня подчеркнуто игнорируют, я знаю, что это притворство. Они так упорно на меня не смотрят, что возникает ощущение, будто пялятся. Когда я был рабом в Гэрране, никто не обращал на меня внимания. Рабов вообще не замечают. — Фарфоровая чашка Арина звякнула о блюдце. — Кестрель, когда это произошло? Я все время пытаюсь понять, после какого моего поступка ты решила, что не сможешь меня простить. Что стало последней каплей? Я врал…

— На твоем месте я бы тоже лгала.

— Я поднял восстание, которое замышлял многие месяцы. Я тебя использовал.

— Тебя можно понять.

— Значит, твои друзья. Твой народ. Яд. Смерть Беникса. Болезнь Джесс. Это моих рук дело. Ты винишь меня.

Кестрель покачала головой — не потому, что могла это отрицать, а потому, что все было намного сложнее.

— Иногда я ставлю себя на твое место. Представляю твою жизнь, которую так жестоко сломал мой народ. То, что ты сделал… Да, я виню тебя, но в то же время и нет. На твоем месте я поступила бы так же. Может, даже хуже.

— Тогда что же ты не можешь мне простить? — Голос Арина стал хриплым. — То, что я… поцеловал тебя? Тогда, на кухне. Это и есть мой самый ужасный проступок?

— Арин.

— Я был не прав.

— Арин.

— Прости меня, Кестрель. Мне жаль. Как еще просить у тебя прощения?

Не тоска, с которой он произнес эти слова, заставила Кестрель задуматься. Нет, дело было в его голосе. В том, что пряталось за ним: песня, широкая, как подземная река, которую он пытался удержать, перекрыть плотиной, заключить в трубу. Раньше песня была его тайной. Кестрель давно, еще когда он был рабом, догадалась, как тяжело ему хранить этот секрет. Арин был певцом, но отказался от своего дара, спрятал его. Он так яростно оберегал свою важную тайну, что Кестрель никогда не пыталась докопаться до истины и даже не подумала, что Арин может скрывать что-то еще.

Он ждал ответа. Пробили часы в библиотеке. Этот звук вырвал Кестрель из воспоминаний. Ей в голову пришла новая мысль, от которой по коже побежали мурашки.

Арин, может, и не знает секретов Кестрель, но чувствует их. Он слышит, как они ворочаются в самых темных глубинах ее сердца. Да, Кестрель решила, что никогда ничего ему не скажет. Но буквально минуту назад она все же заговорила слишком открыто, как будто надеялась, что Арин сам обо всем догадается. Кестрель встретилась с ним взглядом и ясно увидела два варианта: поддаться искушению или следовать долгу. До встречи с Арином она всегда знала, какой выбор правильный.

— Я тебя простила. — Кестрель намеренно заговорила в небрежном, но доброжелательном тоне. — Ну что, теперь тебе легче? Я решила выйти за принца не из-за того, что в чем-то виню тебя. Ты здесь вообще ни при чем. Просто я поняла, что мне нужно что-то другое.

Арин молча уставился на нее.

— Серьезно, Арин. Только представь, полмира в моей власти. Не такой уж сложный выбор.

Он отвернулся к окну. Солнце уже поднялось выше. Его яркий свет сделал лицо Арина бесцветным.

— Раз уж мы решили поговорить начистоту, — продолжала Кестрель, — я бы хотела узнать, почему ты пришел вместо Тенсена. Это он прислал тебя?

— Он не читал твоего письма, — ответил Арин, по-прежнему глядя в окно. — Я увидел твою печать и сам вскрыл письмо.

— Что ж, наверное, следует тебя отчитать. — Кестрель изящно пожала плечами. — Но большой разницы нет, могу и тебе сказать.

Теперь Арин все же повернулся к ней:

— Что именно?

— Я больше не являюсь посланником империи в Гэрране.

— Но ты же согласилась! Это входило в условия мира. Император все подписал, и я тоже. Теперь это закон!

— Этот закон написан мечом, а не пером. Меч сейчас в руках у императора, и если он решил, что такая обременительная должность мне не подходит, то кто мы такие, чтобы спорить? Ну же, не будем ссориться. Как тебе чай? По-моему, вкусный, только слишком крепкий. Я, наверное, даже не смогу допить.

В глазах Арина промелькнуло опасное выражение.

— Значит, ты предпочитаешь поговорить о чае?

— Можно и о шоколаде.

— А в другой раз при встрече мне останется только сделать комплимент твоим чудесным туфелькам и перчаткам из тончайшей кожи? Потому что нам, похоже, больше не о чем говорить. Неужели тебе не скучно так жить? — Арин перешел на родной язык, но его голос все равно звучал непривычно и чужеродно. Он говорил отрывисто и резко, насмехаясь над болтовней придворных. — Можем поговорить о преступлениях твоей драгоценной империи за чашечкой чая. Я похвалю замысловатые сахарные фигурки, возьму на ложечку крохотного лебедя и передам тебе. А ты положишь его в свою чашку поплавать и сделаешь вид, что на востоке не идет война. Я замечу, что жители южных островов до сих пор остаются рабами, а северные племена давно уничтожены. Ты возразишь, что под властью империи им живется лучше. Взять, к примеру, акведуки, которые мы построили, чтобы доставлять воду с гор прямо к домам. Разве не чудесно? А северные племена и так были малочисленными.

Его голос надломился, в нем больше не было иронии.

— Еще я могу рассказать тебе, что в Гэрране вот-вот начнется голод. Мы обнищали, Кестрель. Мы доедаем остатки зерна и ждем урожая хлебного ореха — и новостей о том, сколько еще у нас заберет император. Может, ты знаешь? Но если я спрошу, ты, наверное, пустишься в воспоминания о том, как няня пекла для тебя караваи. Ты, возможно, даже бывала на южной оконечности полуострова, где растет этот орех, и помнишь, что там круглый год светит солнце. Ты сообщишь мне все это таким тоном, будто мы старые друзья, у которых много общего. Но на самом деле общее у нас только то, что твой народ силой отнимает у моего.

А потом я захочу узнать, сколько запасов у нас останется после того, как император соберет дань. А ты ответишь, что не знаешь и знать не желаешь.

Кестрель встала.

— И тогда мне останется только молчать, — закончил Арин. — После мы допьем чай. И все. Так теперь и будет, да?

У нее закружилась голова.

— Уходи, — прошептала Кестрель, хотя из них двоих стояла как раз она. Арин не пошевелился и уставился на нее снизу вверх, сжав зубы. Кестрель не понимала, как может Арин по-прежнему смотреть с такой твердой уверенностью, с таким праведным гневом. «Не предавай меня, — говорил его взгляд. — Не изменяй себе».

Кестрель вышла из-за стола.

— Нет, ты не такая. — Арин повысил голос.

Недовольный библиотекарь выглянул из-за стеллажей. Кестрель пошла к выходу.

— Разве тебе не стыдно жить так бессмысленно? — бросил Арин ей вслед. — Разве не видишь, каким пустым стало твое существование?

«Вижу, — подумала она, когда дверь библиотеки захлопнулась за ее спиной. — Прекрасно вижу».


Кестрель села за туалетный столик и поняла, что ее трясет. Проклятый Тенсен. Почему чиновник не следит за письмами, которые ему приходят? Или Арин копался в его бумагах, пока тот спал? Разумеется, Кестрель не упомянула ничего важного: при дворе нельзя обсуждать секреты в письмах, если не хочешь, чтобы по дворцу мгновенно разлетелись сплетни. Но что, если бы она допустила малейшую неосторожность?

Придется пересмотреть планы. На Тенсена положиться нельзя, он не в состоянии справиться с Арином. А Кестрель ведь почти согласилась поработать шпионом гэрранского министра. Хорош разведчик, ничего не скажешь. Не может даже позаботиться о сохранности собственных писем! С другой стороны, запечатать письмо личным гербом — тоже надо было додуматься. Глупая ошибка.

Кестрель окинула взглядом пузырьки, расставленные на столике, и представила, как одним махом скинет их на пол. Грохот, гора осколков. Но через несколько долгих секунд Кестрель справилась с собой и осторожно достала банку, которая пряталась за рядами бутылочек. Она посмотрела на прозрачную емкость отстраненно, как будто издалека.

«Ты не такая», — сказал Арин.

Кестрель крепко сжала банку. Она поднесла ее поближе к глазам и холодно, зло улыбнулась: личинки окуклились, и шелковая материя была усыпана круглыми комочками.

Кестрель вернула банку на место. Осталось подождать, пока мотыльки вылупятся. Это случится совсем скоро, и тогда Кестрель сделает следующий шаг.


Кестрель сказалась больной, заявив, что простудилась в Зимнем саду в утро после бала. Верекс не пришел ее навестить, но прислал записку с пожеланиями скорейшего выздоровления и пузырек с лекарством. Император ответил молчанием.

Кестрель написала Джесс веселое, остроумное письмо. Она ласково упрекала подругу за то, что та бросила ее в тяжелую минуту. Поэтому невесте принца пришлось одной, без поддержки Джесс, терпеть все эти ужасные приемы и скучных гостей!

«Мне срочно нужна моя подруга», — написала Кестрель, но потом поняла, что ее угловатый почерк выдает беспокойство. Она так боялась, что, сама того не заметив, чем-то обидела Джесс и та ее действительно бросила.

«Я видела его», — сказала подруга. Она видела Арина на балу. Но потом Джесс сжала руку Кестрель в темноте. Она не стала бы этого делать, если бы знала, что Арин с Кестрель уединились на галерее во время праздничного вечера. Так ведь?

Наверное, Джесс просто испугалась Арина, что легко можно понять. Кестрель не видела и десятой доли того, что пришлось пережить Джесс в ночь восстания. И подруга знала, чьих рук это дело. Подумав, Кестрель вычеркнула последнее предложение и добавила: «Я скучаю, сестренка».

Ответ пришел не сразу и оказался коротким. Джесс извинилась и сообщила, что устала, да и здоровье подвело. «Когда ты получишь это письмо, мы уже отправимся обратно на южные острова». Уехала вся ее семья.

В принципе, это многое объясняло. Но Кестрель все сидела в пустой приемной и перечитывала письмо, пытаясь отыскать малейшее проявление любви, как будто чувства могли спрятаться в декоративных точках над буквами или в красивом росчерке под последним словом.

Охваченная дурными предчувствиями, Кестрель раскрошила восковую печать. Лишь бы не вспоминать, как Джесс уехала, не попрощавшись. Лишь бы не думать о том, как одиноко вдруг стало в этой пустой комнате.


Кестрель не выходила из своей спальни и будуара, закрытых от посторонних. Наконец ей показалось, будто она слышит шелест крохотных крылышек. Кестрель подняла голову, быстро подошла к туалетному столику и отодвинула пузырьки, за которыми была спрятана банка с молью. Мотыльки начали вылупляться. Одни еще только пытались выбраться из кокона, другие уже сидели по стенкам — их крылышки стали прозрачными — или на крышке банки, окрасившись в коричневый цвет.

Кестрель зажгла свечу. Когда все мотыльки вылупились, она залила крышку банки горячим воском и закрутила ее покрепче, чтобы внутрь не проникал воздух.

Через день мотыльки погибли, и Кестрель объявила своим служанкам, что поправилась.

12

В дворцовой галерее устроили торжественный прием. Император пригласил всех полюбоваться своей коллекцией краденых произведений искусства. Отец когда-то рассказывал Кестрель, что армии отдали особый приказ: не трогать при захвате города шедевры.

— Император остался недоволен, когда я уничтожил гэрранский королевский дворец. — Генерал пожал плечами. — Но это было необходимо.

Отец никогда не боялся императора, и Кестрель сказала себе, что ей тоже не пристало. Поэтому на глазах у гостей, бродивших между статуй и картин, она направилась прямиком к Тенсену.

Некоторые удивленно приподнимали брови. Кестрель почти слышала, как они думают: «Вечно она крутится возле гэррани!» Но император стоял к своей будущей невестке спиной, а Кестрель нужно совсем немного времени. Она опустила руку в карман платья.

Тенсен рассматривал пейзаж, вывезенный с южных островов. Арина с ним не было — наверное, опаздывал, а может, и вовсе не собирался приходить. Неудивительно — после разговора в библиотеке.

Картина, возле которой стоял Тенсен, изображала поле с разложенными для сушки и отбеливания полотнищами. Вокруг цвели цветы индиго, которые выращивали для изготовления краски.

— Леди Кестрель, — начал Тенсен с довольной улыбкой, но она не дала министру договорить.

— Я вижу, вы разбираетесь в живописи. А вы знали, что эти цветы индиго нарисованы краской, сделанной из них же? Они изображают то, чем являются на самом деле. — Кестрель начала громко и детально расписывать особенности островного искусства. Придворные, которые навострили было уши, желая подслушать разговор, теперь один за другим отворачивались. Постепенно Кестрель понизила голос. Тенсен ждал. Его зеленые глаза смотрели с любопытством и осторожной надеждой. Даже если он так и не видел письмо, которое украл Арин, министр наверняка догадывался, что Кестрель подошла к нему не просто так.

Она вытащила руку из кармана.

— Посмотрите, как тщательно прописаны детали. — Кестрель указала на цветок. — Каждый лепесток видно. — В это мгновение она провела пальцем по холсту и оставила мертвого мотылька внизу возле самого края картины. Лапки насекомого прицепились к раме, а крылышки приобрели темно-фиолетовую окраску, полностью слившись с картиной.

Тенсен посмотрел на мотылька, потом перевел взгляд на Кестрель.

— Я узнаю, что подслушал Тринн, — произнесла она вполголоса. — Когда сведения будут у меня, я оставлю здесь мотылька. Приходите в галерею каждое утро, сделайте вид, что очень полюбили этот пейзаж. Ищите мотылька. Когда увидите его, это будет означать, что пришло время встретиться со мной.

— Где?

— Не во дворце. — Но Кестрель плохо знала город и не могла назвать конкретного места.

— Есть таверна, где обслуживают гэррани…

— Точно так же там обслуживают шпионов капитана стражи. Император не может не понимать, кто вы такой, Тенсен. Да, пока он вам никак не мешает и просто хочет выяснить, что вы уже знаете и как распорядитесь этими сведениями. — Кестрель снова бросила взгляд на императора, к которому подошел Верекс. Принц, раскрасневшись, в чем-то яростно убеждал отца. Профиль императора выражал насмешливую скуку.

— Если не там, то где? — спросил Тенсен.

Император принял бокал вина из рук служанки, которая тут же испарилась, слилась со стеной, будто тоже была хамелеоновой молью. «Рабов вообще не замечают», — сказал недавно Арин. У Кестрель появилась идея.

— Как свежие продукты попадают во дворец?

— Прислуга с кухни покупает все на городском рынке, в продовольственных лавках и в Мясном ряду.

— Да, отлично. Мы встретимся в Мясном ряду. Оденьтесь как слуга, и на вас никто даже не взглянет.

— На меня — нет, но невеста принца — довольно заметное лицо.

— Об этом я сама позабочусь. — Кестрель спешила обсудить другой вопрос: когда назначить встречу? — Смотрите.

Она провела пальцем вдоль нижнего края картины и объяснила: нужно представить, будто край — это развернутый в прямую линию циферблат, и в течение дня воображаемая стрелка движется вдоль него. Стрелкой будет служить мотылек. По его расположению можно будет понять, в какое время Кестрель будет ждать Тенсена в Мясном ряду на следующий день.

— А если кто-нибудь еще заметит мотылька? — засомневался министр.

— Это просто моль. Она водится в каждом доме. Никто ничего не поймет.

— Слуги могут увидеть ее раньше меня и просто смахнуть.

— Именно такой вывод я и сделаю, если в назначенный час не увижу вас в назначенном месте. Честное слово, Тенсен, вам нужна моя помощь или нет?

Кестрель понимала нерешительность чиновника, но такое недоверие все равно задевало ее. К обиде примешивалось дурное предчувствие: что-то подсказывало, что она ввязалась в безнадежное дело. Побеждает тот, кто заранее предвидит весь ход игры. А Кестрель знала только свой следующий шаг, в лучшем случае — два.

Принц повысил голос. Кестрель не слышала слов, но придворные вокруг начали удивленно поворачивать головы еще до того, как Верекс в бешенстве выбежал из галереи.

— Говорят, принц не одобряет войну на востоке, — пробормотал Тенсен.

Кестрель не желала об этом думать.

— Рабы утверждают, что восточная принцесса для Верекса как родная сестра, — добавил министр. — Они вместе росли после того, как та попала в плен.

Кестрель невольно нашла взглядом Ришу и почувствовала, что цепенеет: словно сердце забилось медленнее, кровь становилась все прозрачнее, постепенно превращаясь в воду. Она уверила себя: Риша здесь ни при чем. А боль утраты на ее лице вызвана маленьким холстом работы восточного художника, на который смотрит принцесса. Но почему же тогда Кестрель охватило мучительное чувство вины?

— Валорианцы одержали важную победу на восточной равнине, — продолжал Тенсен. — Вы не знали? Нет? Ах да, вы же болели. Ваш отец отравил лошадей кочевников и захватил равнину. Молниеносно.

Кестрель притворилась, что не слышит. Она смотрела на принцессу, стоявшую в одиночестве. Кестрель пойдет к ней. Оставит Тенсена наедине с мертвой молью, проберется через толпу придворных, которые окружили каменных идолов, привезенных из северной тундры, и поговорит с Ришей. Если она не сделает этого сейчас, то сама превратится в такого же истукана: гладкого, холодного и бесчувственного. Но Кестрель не успела: к принцессе уже подошли.

Арин что-то прошептал Рише. С такого расстояния и при таком шуме Кестрель не слышала, как звучал его голос. Но она видела сострадание в его глазах, в печальном изгибе губ. Арин наклонился поближе к принцессе — наверняка попытался ее успокоить и подбодрить. Риша что-то ответила, и Арин коснулся тремя пальцами тыльной стороны ее руки.

И правда, кому еще разделить ее горе, как не Арину? Он тоже потерял семью и все, что у него было, по вине валорианцев. Разумеется, он не мог не посочувствовать ее потере. Общая боль окружала этих двоих невидимой стеной, где Кестрель места не было.

Да и что бы она сказала Рише? «Это я виновата»? Или «Могло быть и хуже»? Это равносильно тому, что выдать Арину правду. Нет, придется молчать, проглотить слова сочувствия — снова и снова, пока не станет нестерпимо тяжело от всего невысказанного.

Может быть, Арин поднимет взгляд и увидит, что Кестрель смотрит на них с Ришей? Но нет, он не сводил глаз с принцессы. Кестрель будто стала складным ножом: ее тело — деревянная рукоять, в которой спрятано лезвие-сердце.

— Вам пора идти, — произнес вдруг Тенсен.

Она и забыла, что он стоит рядом, что вокруг толпа гостей и что она не собиралась говорить с министром дольше необходимого. Кестрель планировала провернуть все так, чтобы не заметил император. Который сейчас в ярости смотрел прямо на нее. Окружавшие его придворные почувствовали это и отступили в сторону.

— Постойте, — прошептала Кестрель Тенсену, хотя император уже шел через толпу прямо к ним.

— Я бы предпочел уйти.

— Стойте! Почему мой отец отравил лошадей?

— Почему валорианцы вообще делают то, что делают? Ради победы, судя по всему. Но я вынужден откланяться…

— Это была его идея? Или императора? Или… что говорят при дворе? — Многим ли известно о совете, который она дала императору?

— При дворе всем плевать, как и почему генерал Траян это сделал. Главное — результат.

— Спасибо, — выдохнула Кестрель, но Тенсен уже ушел.

Император приближался. Кестрель с трудом удержалась от того, чтобы не схватиться за кинжал. Она вспомнила свой старый клинок, который подарил отец и забрал император. Толпа расступилась.

— Я же просил тебя держаться подальше от гэррани, — прошипел император.

— Нет. — Голос Кестрель звучал на удивление спокойно и ровно, будто чужой. — Не припоминаю, чтобы вы такое говорили.

— Ты прекрасно меня поняла! — Император схватил ее за руку. Со стороны это вполне сошло бы за отеческий жест: придворные не видели, как больно он впился ногтями в нежную кожу на внутреннем сгибе локтя.

Сначала боль показалась незначительной, словно ее слегка ущипнул вредный, злой ребенок. Это придало Кестрель храбрости.

— Поэтому я и подошла к министру Тенсену. Сообщила, что оставила должность посланника империи в Гэрране. Разве вы не этого хотели? Я подумала, невежливо будет не сказать ему об этом лично.

— Странно, что ты не поговорила с губернатором.

— Я не хочу ничего с ним обсуждать.

— Неужели? Ты ни разу не виделась с Арином? — Император еще сильнее сжал ее руку.

Кестрель почти успела заметить свой промах, но какой-то внутренний голос настаивал, что обратного пути нет. «Нужно все отрицать», — подсказывала интуиция. И хотя в голове Кестрель уже вспыхнуло осознание ошибки, страх исказил все, убедив, что нужно продолжать врать, и ложь станет правдой.

— Нет, — ответила Кестрель. — Конечно, нет.

— А мои библиотекари, — прошептал император, — утверждают, что говорила.

Он ущипнул ее посильнее. К боли примешался страх. Кестрель стояла как вкопанная.

— Ты меня ослушалась. Дважды.

— Простите. Мне жаль.

Император отпустил ее. Под ногтем у него осталась кровь.

— Ничего тебе не жаль, — сказал он. — Но ты еще пожалеешь.

13

Однако император так ничего и не сделал.

Кестрель ждала его мести с нарастающим ужасом. На внутреннем сгибе локтя осталась глубокая царапина в форме полумесяца и фиолетовый синяк. Но Кестрель не верила, что на этом все закончится.

Она писала Джесс полные притворной веселости письма. Ответа не последовало. Кестрель начала подозревать, что император перехватывает все ее послания. Но это, хотя и обидно, было бы слишком мелочно. Император наверняка приготовил ей что-то похуже.

Кестрель видела, как правитель Валории обходился с другими подданными. Недавно поймали одного дезертира. Его знатные родители умоляли о помиловании, ведь дезертирство считалось предательством и каралось смертью. При дворе уже шептались, что на этот раз преступника могут пощадить и отправить на север, в тундру, в трудовые лагеря. Родители дезертира и вовсе надеялись на более благоприятный исход. Они набивали золотом карманы нужных людей и писали императору прошения об освобождении их сына. Тот улыбался и отвечал, что подумает. Ему нравилось тянуть время и смотреть, как люди ходят по острию ножа.

Кестрель было стыдно за свою ошибку, за то, что поддалась невольному чувству вины. Но хуже всего оказалось скользкое, мерзкое чувство неуверенности в себе. Зачем она задумала все это? Эти мотыльки, обещания Тенсену…

Кестрель представила, что сказал бы отец, если бы узнал. Вспомнила тюрьму и пальцы Тринна. Но, может, император выбрал для нее какое-нибудь «детское» наказание, вроде запрета играть на фортепиано. Или он просто прилюдно унизит будущую невестку. Или ограничится перехваченными письмами.

Синяк постепенно сошел. Царапина зажила. В конце концов Кестрель решила, что император просто не посмеет всерьез навредить дочери генерала Траяна. Они обедали вместе каждый день. Император рассыпался в любезностях и даже проявлял заботу, словом, вел себя так, будто никакой ссоры не было. И Кестрель перестала каждую секунду ждать удара. Наверное, опасность миновала.


Императорский дворец казался Арину огромной замысловатой, богато украшенной шкатулкой. Но губернатора Гэррана не интересовали архитектурные излишества и подробный план. Он не обращал внимания на бесконечные ряды комнат и винтовые лестницы, от которых лучами расходились коридоры. В конечном итоге, дворец мало чем отличался от других, а слугам в любом доме отводились самые худшие комнаты.

Так что, когда Арин отправился искать портниху Кестрель, ему не составило труда ее найти. Он спустился вниз и пошел туда, где было темно и душно от кухонного жара, пахло плесенью и жареным луком.

Слуги-гэррани были рады помочь. Настолько, что глаза у них заблестели от воодушевления. Гэррани оказались готовы поделиться с ним чем угодно и расстраивались, когда узнавали, что Арин всего лишь просит помочь ему найти портниху. Даже рабы из других стран, говорившие на незнакомых ему языках и с трудом осознававшие свое новое положение, смотрели на Арина почти с благоговейным ужасом.

Стыд за собственную неудачу сжигал его изнутри, растекаясь по венам, словно яд. Гэррани все время просили Арина рассказать о том, как он устроил обвал в ущелье, где находились валорианцы. Или как спас министра Тенсена — то ли от арбалетного болта, то ли от брошенного врагом кинжала — во время захвата загородного поместья. Но что толку в этих рассказах? Все, что сделал Арин, начиная с восстания и заканчивая сопротивлением во время осады, ни к чему не привело. Его народ по-прежнему оставался под властью империи.

— Делия, — напомнил Арин собравшимся вокруг него слугам. — Где ее искать?

Мастерская портнихи располагалась в лучшей части дворца, в комнате на первом этаже. Там было светло, и рулоны материи переливались на солнце. Когда Арин вошел, Делия сидела за работой. У нее на коленях лежала гора дорогой ткани насыщенного винного цвета. Арин задал ей вопрос, и швея медленно, по одной, вынула булавки, которые держала во рту.

— Мне нужно знать, кто пытался дать тебе взятку.

— Не ожидала от вас такого вопроса.

— Я ходил в город. — Арин ненавидел дворец. Снаружи было легче, хотя столица ему тоже не нравилась. Он все время чувствовал себя разведчиком на вражеской территории, поэтому ходил всегда осторожно, предпочитая темные переулки широким улицам. — Там есть таверна…

— О, я знаю, о чем вы. Единственное заведение, куда пускают гэррани.

— Туда пускают всех, в особенности тех, кто делает и принимает ставки. Если бы я захотел, то поставил бы на то, что за тобой охотится весь двор, пытаясь выяснить хоть что-нибудь о платье, которое наденет твоя госпожа на свадьбу. На кону большие деньги.

Делия воткнула булавки в подушечку, закрепленную у нее на запястье, и провела по ним пальцем. Они напоминали серебристые травинки.

— Я никому не рассказываю о свадебном платье. И взятки я не беру. Даже от вас не возьму.

— Я и не просил об этом. Мне нужно другое: просто скажи, кто спрашивал.

— Вы хотите, чтобы я всех перечислила? Длинный получится список.

— Тогда скажи, кто не спрашивал.

Делия посмотрела на Арина с недоверием:

— Зачем?

— Если кто-то не спрашивает, значит, и так знает.

Портниха снова коснулась булавок в подушечке.

— Глава сената, — призналась наконец она. — Почти все придворные приходят сами, даже самые важные птицы. Боятся, вдруг кто-то еще узнает то, что они надеялись выведать у меня. Но главу сената я не видела ни разу. Даже его дочь, Марис, пыталась добиться от меня сведений. Взамен обещала, что возьмет к себе портнихой. — Делия усмехнулась. — Я шью одежду только семье императора. Он никогда меня не отпустит. — Портниха с вызовом посмотрела на Арина, словно ждала, что тот пообещает: однажды все изменится.

От жгучего стыда осталась только жесткая, обгорелая головешка. Арин сделал шаг к выходу.

— С ней что-то случилось, — сказала вдруг Делия.

Он замер.

— О чем ты?

— За несколько недель до вашего приезда… Служанки леди Кестрель принесли мне бело-золотое платье: подол был чем-то испачкан, сзади и на коленях грязь, на рукаве следы рвоты, кое-где разошлись швы.

У Арина пересохло во рту.

— Служанки спрашивали, можно ли как-то спасти платье, — продолжила Делия. — Но оно было в ужасном состоянии. Я пустила его на тряпки.

— Когда? — выдавил Арин.

— Я вам уже сказала.

— Кестрель с кем-то встречалась в тот день?

Делия только развела руками:

— Я понятия не имею, когда именно она надевала это платье и куда ходила. Это знают ее служанки, но на вашем месте я бы у них не спрашивала. Кого-то точно подкупил принц, и одним богам ведомо, сколько среди них шпионок императора.

— Но должна же ты знать что-то еще.

— Я уже все рассказала.

— Она часто к тебе ходит. Раздевается, когда нужно снять мерки. Ты что-нибудь заметила? — Арин вспомнил, как выглядело лицо Кестрель, когда на нее напал Плут, и внутри все сжалось. — Может, появились синяки, шрамы примерно в это время? Или после?

— Нет, — ответила Делия, и Арин уже было выдохнул, но швея добавила: — По крайней мере, я не видела. Но она уже неделю у меня не была.

— Следи за ней повнимательнее.

— Не могу. И докладывать вам не могу. Император…

— Я — губернатор Гэррана.

Делия взглянула на Арина с жалостью:

— Мы оба понимаем, чего стоит этот титул.

Арин закрыл лицо руками и покачал головой:

— Хотя бы пообещай, что передашь мне, если заметишь что-то… необычное.

Портниха пожала плечами:

— Пока ничего интересного. Заказ на новое повседневное платье. Служанки принесли кое-что зашить, да еще жаловались на моль в платяном шкафу. Вот, пожалуй, и все.

Делия по-прежнему смотрела на него с печалью, и Арину захотелось как-то оправдаться, объяснить, что Кестрель интересует его исключительно как дочь генерала и важная государственная фигура. Испорченное платье должно было ему о чем-то сказать. Но о чем? Он должен понять, ведь Кестрель любит сунуть нос в чужие тайны, и порой ей удается потянуть за нужные ниточки и узнать то, чего знать не следовало.

Арин хотел объяснить: все, что связано с Кестрель, касается императора, а значит, и Гэррана. Поэтому он и попросил Делию о помощи. Только ради их общей родины, вовсе не из страха за Кестрель, не из любви к ней. Не потому, что Арин, услышав про платье, живо представил, что могло случиться с дочкой генерала, и придумал тысячу причин для подобного развития событий. Но объяснить все это было непросто, поэтому он молча пошел к двери.

— Вы ей очень дороги, — сказала Делия вслед. — Я знаю.

Но Арин понимал, насколько далеки эти слова от правды, — они больше напоминали злую шутку. Он рассмеялся.


Мысли Арина окутала тьма, и, погруженный в них, он не заметил, что в коридоре тоже стало темно. Почти все лампы погасли, в последней, шипя, догорало масло. Он собирался вернуться в свои покои, но оказался совсем в другом крыле, в полузаброшенной части дворца. На стенах висели потертые гобелены, которые, насколько Арин сумел разглядеть в тусклом свете, изображали победы валорианцев столетней давности. В те времена Гэрран процветал, а Валория была просто клочком земли, который населяли неотесанные варвары. Они до того любили кровь, что каждый готов был нанести себе увечье, лишь бы полюбоваться ее видом.

Гобелены были вытканы довольно неумело. Неспособность валорианцев создавать прекрасное, пожалуй, позабавила бы Арина, будь он в хорошем настроении. Они всегда только крали и отбирали силой, но сами сотворить красоту не могли.

Но когда Арин подумал об этом, то вспомнил, как порхали по клавишам пальцы Кестрель, то взлетая, то снова опускаясь и мчась в диком танце. Он снова вспомнил об испорченном платье. С этими мыслями он все дальше и дальше уходил в темноту пустого зала, пока не уперся в стену.

Арин выругался и посмотрел на потолок, украшенный резными завитками. Стараясь не оскорбить бога заблудившихся путников, он всмотрелся в деревянные панели над головой и разглядел странную прямую линию, которая словно разрезала замысловатый узор. Прищурившись в свете гаснувшей лампы, он заметил странный блеск: в потолок была утоплена металлическая полоса. Арин так напряженно вглядывался в непонятную конструкцию, что не заметил скользнувшую мимо тень. Раздался громкий лязг. Линия, пересекавшая потолок, ожила, поехала вниз, и спустя миг о каменный пол ударилась железная решетка. Арин оказался заперт. Чувство опасности обострило интуицию, но он не успел ничего увидеть, лишь почувствовал движение воздуха. Его толкнули к решетке. А потом наступила темнота.

14

Арин лежал на каменном полу, неловко изогнув шею — мешало что-то холодное и жесткое. Несколько секунд он ничего не мог сообразить, но потом в голове всплыли слова «решетка» и «засада».

Арин не пошевелился и не стал открывать глаза. Едва ли он долго был без сознания: чьи-то руки ощупывали его, проверяя, нет ли оружия. Арин никогда не носил кинжал на бедре, слишком по-валориански это выглядело. Но нападавший отыскал нож, спрятанный в сапоге, после чего навалился на Арина, придавив его грудь коленом. Он оказался тяжелым, и Арину стало нечем дышать. В голове шумело, к горлу настойчиво подкатывала тошнота. Неожиданно тяжесть с груди исчезла.

— Сейчас мы тебя разукрасим, — произнес незнакомец и приложил кончик ножа к губам Арина.

Тот молниеносно выбросил вверх сжатый кулак. Судя по резкой боли в костяшках пальцев, Арин попал в кость. Скинув с себя обидчика, он вскочил на ноги. Теперь Арин пришел в себя и был уверен, что больше не окажется на лопатках.

Незнакомец потряс головой, ошеломленный ударом. Его волосы блеснули в свете лампы. Светлые волосы. Валорианец, одетый в черную форму военного. К тому же вооруженный до зубов: за поясом короткий меч, в каждой руке нож. Один из этих клинков он отнял у Арина. Придется потрудиться, чтобы вернуть оружие себе.

Арин по-прежнему находился между противником и решеткой. Невыгодное положение. Нападавший замахнулся на Арина его собственным ножом. Арин пригнулся, и лезвие со скрежетом и искрами полоснуло по металлу за спиной. От неожиданности противник потерял равновесие, и Арин воспользовался его ошибкой. Он ударил нападавшего коленом в живот, схватил за запястье и вырвал нож. Но он слишком сосредоточился на своей цели, и валорианец нанес удар вторым клинком. Это был очень красивый кинжал. Оружие ярко блеснуло и отвлекло Арина, заставило задуматься, когда размышлять было нельзя. Он не успел увернуться: лезвие рассекло лицо.

Лоб и щеку обожгла боль. Левый глаз залило кровью. Арин инстинктивно заморгал. По щеке текли кровавые слезы, и Арин машинально зажал порез рукой.

Это его и спасло. Случайным движением он отбил второй удар, который вместо лица пришелся в предплечье. От неожиданности Арин покачнулся, выронив нож, и принялся шарить рукой по стене, как будто там могло появиться другое оружие. Вдруг его пальцы наткнулись на погасшую лампу, закрепленную на стене. Арин сорвал ее, ударил противника по голове и, услышав крик, поглубже вдавил стеклянный осколок.

Теперь инициатива перешла к Арину. Он разом вспомнил все известные ему нечестные приемы — удары, которые можно нанести кулаком, локтем, ногами. Он забыл, что никто толком не учил его держать оружие, разве что в детстве. Но маленький Арин не хотел учиться, он постоянно плакал, и детский меч дрожал в слабых руках. Так как же ему поможет меч, который он только что вырвал из ножен своего противника? Зачем Арину валорианский кинжал, который вдруг появился в его руке, будто по велению богов? Он не знал, что делать, но клинки, словно сами по себе, со свистом разрезали темноту. Наконец валорианец взмолился о пощаде, и Арин вонзил оружие во врага — изящно, будто танцор. Но разве он знает этот танец? «Да», — ответило тело Арина. Одно движение — и мертвый валорианец повалился на пол.

Арину было нечем дышать. Он сделал резкий вдох, посмотрел уцелевшим глазом на окровавленный труп под ногами и отбросил меч. Попытался вытереть лицо, но кровь не останавливалась, левый глаз застила влажная алая пелена.

Валорианский кинжал по-прежнему оставался в руке, будто всегда принадлежал Арину. Пальцы отказывались выпускать рукоять. Задыхаясь и дрожа от боли, Арин поднял оружие и поднес его к тусклой лампе. Он знал этот клинок. Но откуда?

Кинжал был легким, с хорошим балансом, рассчитан на довольно слабую руку и выкован искусным мастером. Арин достаточно поработал кузнецом, чтобы понять это. Клинок был простым, но прочным, с позолоченной рукоятью, но без излишеств, которые часто добавляют оружию лишний вес и превращают его в красивую, бесполезную игрушку. К тому же кинжал поддерживали в прекрасном состоянии. Кто-то очень заботился о клинке, который располосовал Арину лицо.

Но он по-прежнему не понимал, почему так вцепился в этот кинжал. Нахмурившись, Арин стер с него кровь. Под багровым пятном скрывался ярко-красный рубин. Печать. На рукояти были вырезаны когти охотничьего ястреба.

15

Тенсена, несомненно, поразил вид окровавленного Арина, но, оправившись от потрясения, старик очень быстро перешел к делу.

— Дай мне посмотреть, — потребовал он, осторожно усадив Арина на стул.

Ткань, которую Арин прижимал к щеке, пропиталась кровью. Еще там, в темном коридоре, он первым делом оторвал кусок от рукава нижней рубашки, зажал порез и не отпускал, пока не добрался до своих покоев. Он не мог даже предположить, насколько опасна рана.

— Арин.

Тенсен потянул его руку на себя. Арин выдохнул и разжал пальцы. В голове крутились мысли одна мрачнее другой. Без левого глаза он станет хуже видеть, а значит — хуже драться. И вид будет ужасный.

Кровь не останавливалась. Пока Тенсен осматривал порез, она стекала в рот, струилась по шее.

— Открывай, — велел Тенсен.

Ресницы слиплись от крови.

— Открывай, — повторил старик.

Но Арин не мог открыть глаз. Тогда министр принес кувшин с водой и полил ему на лицо. Арин зашипел от боли и захлебнулся. Он вжался в стул, весь мокрый и дрожащий, как загнанный зверь. Тенсен аккуратно поднес пальцы и поднял веко. На мгновение в глаз Арина ударил свет, а потом все снова залила кровь.

— Глаз цел, — сообщил Тенсен. — Порез идет от середины лба через бровь и щеку, веко только поцарапано. Надбровная дуга защитила от удара.

Арин с облегчением выдохнул. Тенсен достал чистый носовой платок и промокнул свежую кровь.

— Придется зашивать. И еще… — он осмотрел правую руку Арина, — нужен пинцет.

Осколки лампы глубоко вонзились в ладонь, пока Арин поднимал решетку, чтобы выбраться из ловушки.

— У бога удачи ты любимчик, — добавил Тенсен.

— Не говори глупостей.

— Помни о богах, Арин, чтобы они не забыли о тебе, когда тебя снова попытаются убить.

— Не уверен, что меня пытались убить.

«Сейчас мы тебя разукрасим», — сказал валорианец. Будто лицо Арина было чистым листом бумаги, на котором хотели начертать важное послание. Он рассказал об этом Тенсену, вспомнив заодно, что видел на рукаве нападавшего нашивку дворцовой стражи. Но про кинжал с печатью Арин умолчал. Он убрал клинок в неподходящие по размеру ножны и спрятал в сапог. Валорианское оружие болталось при каждом движении, а яблоко клинка торчало над краем сапога, и Арин замаскировал его складкой штанины.

Тенсен принялся за работу. Предплечье пострадало не так сильно: удар пришелся вскользь, к тому же его смягчила плотная шерстяная куртка. Старик промыл рану и перевязал потуже. Потом он вспенил мыло, и в его ладонях появилось большое белое облако из хрупких мыльных пузырьков. Облако было красивое, нежное и воздушное. Оно пахло летними цветами и выглядело совершенно безобидно. Но Арин знал, что сейчас сделает Тенсен.

— Приготовься, — предупредил министр, — будет неприятно. — С этими словами он нанес пену на порез.

Мыло покрыло рану. Арин не мог даже вдохнуть от дикой боли — как будто чудовище с длинным огненным языком лизнуло рассеченную плоть. Он бы закричал, если бы мог.

Тенсен смыл пену, еще раз нанес мыльный раствор и окончательно промыл порез. Арин без сил откинулся на спинку стула и вздохнул с облегчением, когда Тенсен зажал рану чистым куском ткани. Порез уже не жгло огнем. Арин не открывал глаз. Боль снова стала глухой, текучей, как раньше, — Арин обрадовался ей, как старому другу. Она стала почти приятной.

Но Тенсен еще не закончил, и Арин понимал, что будет дальше. Он открыл правый глаз и увидел, как старик стерилизует иглу в огне масляной лампы.

— Нет, — прохрипел Арин. — Приведи Делию.

— Ты же не платье.

— Приведи, — повторил он, хотя не раз наблюдал, как Тенсен зашивал раны прямо на поле боя.

Именно поэтому Арин брал старика на все вылазки в Гэрране. И еще потому, что Тенсен с огнем в глазах и твердостью в голосе поклялся служить своей родине до конца. Проработав актером много лет, Тенсен легко мог перевоплотиться в кого угодно. Если нужен врач, значит, он будет врачом. Сам Тенсен вспоминал, что однажды даже играл роль доктора в театре. Арину было все равно, где и почему тот научился лекарскому искусству. Научился — и хорошо. Однако зашить рану на собственном лице Арин не позволит.

— Делию лучше не впутывать. Ей опасно об этом знать, — возразил Тенсен.

— Думаешь, это удастся от кого-то скрыть?

Старик улыбнулся — да, с этим трудно поспорить.

На лице Арина навсегда останется след.

Когда министр вернулся с Делией, ткань, которой Арин зажимал рану, насквозь пропиталась кровью, а сам он почти задремал. Портниха устало и недовольно взглянула на него, как будто Арин был упрямым ребенком, который поранился, потому что не слушался взрослых. Выражением лица Делия напомнила ему мать. Арин ухватился за эту фантазию, когда портниха продела нитку в иголку и коснулась прохладными пальцами его горящего лица. Он смотрел одним глазом, который застилали слезы, так что совсем не трудно было вообразить, что перед ним мать. Делия воткнула иглу в кожу, проколола ее и затянула нить. Тенсен вытер выступившую кровь, чтобы портниха лучше видела порез. Так продолжалось до тех пор, пока зигзагообразные стежки не стянули всю щеку.

Может, дело было в том, что раненая половина лица казалась чужой. Или он просто не хотел думать о том, что сейчас делает портниха, и пытался убедить себя, что могло быть и хуже. Так или иначе, Арин вспомнил: за день до того, как Кестрель купила его, он нарвался на драку. Вместе с другими рабами, работавшими на строительстве новой валорианской дороги, Арин сгребал гравий. Он старался не высовываться, вести себя спокойно… но вдруг раздался какой-то шум. Арин поднял голову. Двое валорианцев тащили за собой раба. По рядам гэррани прокатился шепот. Насколько понял Арин, это был беглец родом с востока, которого только что поймали. В империи жестоко наказывали тех, кто осмеливался сбежать.

Арин рванулся вперед, крича и осыпая валорианцев ругательствами. Повезло еще, что господа не понимали по-гэррански, иначе ему выбрали бы наказание похуже. Надзиратель ударил Арина по лицу, а затем валорианцы велели другим гэррани скрутить нарушителя порядка. Его повалили на гравий, били, но, даже валяясь на земле, Арин видел, как чернокожего раба толкнули на колени и схватили за волосы.

Пока валорианец доставал кинжал, раб встретился взглядом с Арином.

— Не беспокойся, — сказал он по-гэррански, который не слишком отличался от языка Дакры. — Император за все ответит.

Один стражник дернул раба за волосы, а второй отрезал ему уши и нос.

— Ну вот. — Делия оборвала нитку. — Тринадцать стежков, два шва, на лбу и на щеке. Веко я не трогала.

Кровь почти остановилась, и Арин приоткрыл левый глаз. Теперь, когда ничто не мешало ему видеть, Делия уже не казалась похожей на мать. Швея ополоснула руки.

— Хорошо зашила, — похвалил ее Тенсен.

— В первый и последний раз, — ответила портниха и ушла.

Тенсен пододвинул стул, сел рядом с Арином и начал вытаскивать осколки из его ладони. После пережитого кошмара это ощущение было почти приятным.

— Делия сегодня рассказала мне кое-что интересное, — произнес Арин.

Тенсен зацепил пинцетом большой осколок и вытащил его.

— Правда? — Министр бросил кусочек стекла на невысокий стол, стоявший рядом.

Арин пересказал сведения, которые узнал от портнихи. Старик слушал молча. На столе постепенно скопилась целая горка окровавленного стекла.

— По-моему, в этом нужно разобраться, — закончил Арин.

— Я предпочел бы, чтобы ты больше думал о Гэрране и поменьше — о нарядах леди Кестрель.

Арин сжал кулаки, отчего осколки еще сильнее впились в ладонь, и поморщился от боли. Тенсен убрал пинцет и строго посмотрел, мол, поделом тебе.

— Ты не понял, — возразил Арин. — Глава сената, судя по всему, уже знает о платье, и это важно. Если удачно сделать ставку, выигрыша хватит на небольшой остров, и все это будут деньги других игроков. Тринн подслушал разговор. Что, если как раз тогда император наградил главу сената, подсказав ему, на что ставить? Нам надо понять, что за услугу тот оказал.

Тенсен молча вытащил еще один осколок из ладони Арина и внимательно его осмотрел.

— И потом, это испорченное платье, — продолжил Арин. — С Кестрель что-то случилось.

— Рвота на рукаве, говоришь? Грязь на коленях? Не выдумывай всякие ужасы. Подумаешь, девушка просто выпила лишнего и споткнулась на дорожке в Зимнем саду. Нам какое дело?

— Она влезла в какие-то темные дела, — настаивал Арин. — Я чувствую.

Тенсен отложил пинцет.

— Ты видишь то, что хочешь видеть.

— Неправда. Я этого не хочу. Не хочу, чтобы она попала в беду.

— Может, и так, но тебе нравится представлять, что она несчастна. Жалеет о своем выборе. Да если бы так и было, что бы ты сделал, Арин? Кинулся ее спасать?

Арин промолчал.

— А мне кажется, она выглядит вполне довольной, — добавил Тенсен.

— Швы на платье разошлись. Юбки были перепачканы. В Зимнем саду нет грязи, только мощеные дорожки. Так откуда пятна?

Тенсен уставился на своего губернатора:

— Арин, прости, если это прозвучит грубо. Я понимаю, тебе кажется, что Делия передала очень важные сведения, но, по-моему, ты проявляешь совершенно нездоровый интерес к невесте принца и ее гардеробу.

Арин закрыл рот, не найдя что возразить. От охватившего его сомнения по спине пробежал холодок.

— Прошу тебя, — сказал Тенсен. — Шпионаж — это моя забота.

— Но ты так ничего и не узнал с тех пор, как выяснил, что случилось с Тринном.

— Все в свое время.

— Ты ждешь вестей от нового шпиона? Он что-то выяснил?

Что-то мелькнуло в глазах Тенсена.

— Или она?

— Пока нет, но надежда есть.

— Мне все это не нравится. Ты как будто очень доволен своим новым агентом, вот только толку от него нет, а я даже имени его не знаю.

— Можешь называть моего информатора Мотыльком.

— Я хочу знать имя.

— Я понимаю, ты боишься, что этому человеку нельзя доверять. Не бойся. У Мотылька хватает причин работать на нас.

Арин ударил здоровой рукой по столу.

— Я отошлю тебя в Гэрран. Клянусь, посажу на ближайший корабль, если не скажешь, кто твой шпион. Говори сейчас же!

Тенсен сгреб в кучу осколки, разлетевшиеся от удара, а потом откинулся на спинку стула. Его зеленые глаза ярко блестели.

— Я заметил, как ты говорил с принцессой Ришей.

Министр замолчал, и Арин начал понимать, что значит это молчание.

— Да, — помедлив, произнес он. — Она была очень расстроена.

— Неудивительно, такая трагедия на востоке. Толпы беженцев с равнин стекаются в столицу. Сотни мирных жителей погибли в пути.

— Ты хочешь сказать…

— Тяжело, наверное, быть ножом, приставленным к горлу твоего собственного народа. Ведь для этого Ришу и похитили: стоит императору захотеть, и в семью восточной королевы придет горе. Странно, что принцессу еще не убили. С другой стороны, такую карту дважды не разыграешь. Должно быть, император ждет нужного момента. Даже представить не могу, как Риша это переносит.

Арин обдумал услышанное. Верный ли он делает вывод? Разумно ли верить старому шпиону, пусть даже собственному? В конце концов, обман — это работа Тенсена. А до войны он был актером. Но зачем ему врать, что Риша и есть Мотылек? Она действительно могла согласиться шпионить. Кому, как не ей, ненавидеть империю.

Старик смотрел на Арина с печальной доброй улыбкой. И тот внезапно понял, насколько ему не хватает чужой доброты. Чувство, которое держало его в тисках уже десять лет, Арин знал очень хорошо. Почему он никак не вырастет из этого ребячества? Сколько можно страдать от одиночества?

От потери крови у Арина начала кружиться голова. Мысли разбредались. Тенсен принес миску с чистой водой, чтобы вымыть очищенную от осколков руку.

— Риша такая красивая, — как бы между прочим заметил министр.

— Да, — согласился Арин, — верно. — Он настолько устал, что с трудом мог думать.

— Ну ладно, я пойду спать, — объявил Тенсен. — Если только ты не отправишь меня в Гэрран по штормовому морю. Тогда надо собирать вещи.

— Нет, иди спать.

Тенсен улыбнулся и ушел. Арин еще долго сидел на стуле, перебирая в голове все, что знал или думал, что знает, и даже то, о чем не догадывался. Мысли принимали странный облик: хлопали крыльями и разлетались. Арин почувствовал, как они уносят его в мир снов.

Ему снилось, как по лицу ползают мотыльки. Их цепкие ножки превратились в швы. Мотыльки отложили в раны на лбу и на щеке яйца, из которых вылупились личинки.

Ему снилась Кестрель. Ему снилась Риша. Ему снилось, что дочь генерала стала восточной принцессой, а солнце — луной. Арин не мог понять, почему ничего не видит: то ли его ослепил свет, то ли он остался в темноте.

В рану попала инфекция. У Арина началась лихорадка.

16

«Рабов вообще не замечают», — сказал однажды Арин. Кестрель начала присматриваться к своему окружению. Нужная ей девушка рабыней, правда, не была. Валорианские служанки, выбранные для Кестрель, получали жалованье. Наличие слуг-валорианцев указывало на высокий статус человека. Служанкам, в свою очередь, неплохо платили, а их синие платья были украшены белым кантом.

Кестрель не помнила, как зовут эту девушку, но та подходила по росту и комплекции. Значит, решено.

Однажды утром, вскоре после приема в императорской галерее, Кестрель подстроила все так, чтобы остаться наедине с этой служанкой, и пролила на нее стакан воды.

— Ох, прошу прощения! — воскликнула Кестрель. — Я такая неуклюжая!

— Ничего страшного, госпожа, — смутилась служанка. — Это всего лишь вода.

— Но она же мокрая! Тебе, наверное, очень неприятно. Вот, переоденься. — Кестрель вручила один из своих нарядов, который выбрала заранее. Платье было простого кроя, без изысков, но из дорогой ткани.

— Нет, нет, что вы, — попыталась отказаться служанка.

— Я настаиваю. И вообще, забирай насовсем. Думаешь, мне жалко какого-то платья? Ну же, не обижай меня. Иди в мой будуар и переоденься.

Служанка все еще колебалась, но Кестрель решительно вручила ей платье. Все мысли девушки можно было прочитать на лице. Даже за год работы она не накопила бы на такое платье. Это настоящий подарок судьбы. В таком наряде она будет блистать, а если понадобится, сможет выгодно продать, ведь бархат стоит немало.

Служанка пошла переодеваться. Вскоре она вернулась в гостиную, едва сдерживаясь, чтобы не начать кокетливо вертеться прямо в присутствии госпожи.

— Сидит чудесно, — сообщила девушка. — Вы уверены, что хотите отдать его мне?

— Разумеется! — Кестрель забрала у нее намокшее синее платье.

— Ах да, это нужно отнести экономке, — заторопилась служанка.

— Я сама все сделаю.

— Но не можете же вы…

— Нет-нет, я настаиваю. — Кестрель улыбнулась. Потом она сходит к экономке и извинится. Скажет, что не знает, куда подевала это платье, и предложит покрыть расходы на новое.

Служанка ушла, а Кестрель унесла платье в спальню сушиться у камина, после чего спрятала его в шкафу с ненужными сейчас летними вещами.

Вполне может оказаться, что эта служанка докладывает все Верексу, или капитану стражи, или императору. Но едва ли она решит, что обмен платьями заинтересует тех, кто ей платит. В конце концов, это всего лишь прихоть щедрой хозяйки.


Кестрель выбрала вечер, когда нигде не требовалось ее присутствие. Это было непросто: почти каждый день то торжественные приемы, то настольные игры, то дружеские поединки для развлечения восторженных зрителей. Невеста принца должна была участвовать во всем.

Губернатор Гэррана, однако, не слишком интересовался соблюдением приличий. Арин никуда не ходил. Прошла неделя с тех пор, как Кестрель видела его на приеме в галерее. Она не смела спросить о нем, а когда встречалась взглядом с Тенсеном, тот лишь качал головой.

Пока ей нечего сообщить министру, к нему лучше не приближаться. Тем более после того, что произошло в прошлый раз. Кестрель иногда казалось, будто ногти императора все еще впиваются в кожу.

Правитель Валории так и не выполнил свою угрозу — по крайней мере, так думала Кестрель. Но настроение у него было скверное, что заметили все придворные. Так что многие обрадовались свободному вечеру, когда не нужно наряжаться и находиться в обществе императора. Во дворце царило ощущение праздника. Влюбленные пары мечтали о том, как будут целоваться в лабиринте в Зимнем саду. Некоторые гости собирались пораньше улечься спать, положив горячий кирпич в изножье кровати.

У Кестрель были свои планы на этот вечер. Она стерла золотую полоску со лба, спрятала волосы под шарфом, надела грубое синее платье с белым кантом и выбрала обувь попроще. Взглянув на свое отражение, Кестрель замерла. Этот наряд словно сделал ее кожу бледнее, а черты лица — менее заметными.

«Ты меня ослушалась», — прозвучали в голове слова императора. «Забудь слово „нет“. Для тебя есть только „да“», — в один голос произнесли капитан королевской стражи и генерал Траян.

Но Арин сказал: «Ты не такая», а потом Кестрель услышала, как ее голос назвал последнюю ставку на аукционе. Она вспомнила, с каким спокойствием убедила императора отравить лошадей кочевников, и снова почувствовала себя виноватой.

Кестрель покинула покои. Она шагала быстро, не поднимая головы. Никто не заметил, как леди Кестрель прошла по коридорам дворца. Ни один придворный даже не удостоил ее взглядом, а слуги видели лишь смутно знакомое лицо какой-то валорианки. Во дворце трудились сотни слуг и рабов, всех не запомнишь.

Кестрель перевоплотилась в простую служанку. Если ее и выдавала походка, никто не обратил внимания. Если она несколько неуверенно шла по хозяйственным помещениям, все списали это на неопытность новенькой горничной.

Она потуже затянула шарф на голове и вышла на задний двор возле кухни. Бодро прошагала мимо стражников, которые даже не повернули в ее сторону головы. Валорианки, не служившие в армии, не должны были выходить без сопровождения, но до горничной никому не было дела. Она не стоила внимания.

Кестрель отправилась в город.


— Наконец-то, — вздохнул Тенсен. — Сегодня вечером никуда не нужно идти. — Он окинул Арина оценивающим взглядом. Тот лежал на диване возле камина в гостиной. — Ты уже неплохо выглядишь. Скоро можно будет выйти в свет.

— Сомневаюсь.

— Ну, жара у тебя уже нет, верно? И воспаление прошло. Отека почти не видно. Еще один вечер отдохни, и пора возвращаться в строй. Не получится прятаться от двора все время. А по тому, как примут твое появление, можно будет многое понять.

— Я тебе и так скажу, как меня примут: в ужасе вскрикнут и посмотрят с отвращением.

— Твое появление всех взволнует. Придворные начнут распространять сплетни и домыслы… среди которых может затесаться и крупица правды.

— Не понимаю, зачем тебе я. Разве твой шпион не передает все нужные сведения? Что, Тенсен, молчит твой Мотылек?

Министр не ответил. Арин встал и подошел к камину. Лихорадка ослабила его, и он двигался ужасно неуклюже. Арин всмотрелся в языки пламени. Их яркая сердцевина была красной, как рубин на рукояти кинжала, спрятанного в ножнах в сапоге.

— Ничего не узнал о том, кто организовал засаду?

Тенсен пожал плечами:

— Император явно недоволен. Думаю, причина очевидна: ты выжил, а тот, кого подослали убить тебя, мертв.

— Нет никаких доказательств того, что убийцу подослал император.

— Нашивка дворцового стражника тебя не убедила?

— Если заказчиком был сам правитель, то почему он ничего не предпринимает?

— Мне кажется, — ответил Тенсен, — он не хочет признавать поражение. — Министр прищурился. — А почему, собственно, ты думаешь, что это не он? У тебя есть другие враги?

— Нет. Должно быть, он.

— То есть ты споришь со мной просто из упрямства?

— Пора бы привыкнуть.

Тенсен встал:

— Я схожу в художественную галерею.

— Что-то ты туда зачастил…

— Я однажды играл знатока искусства. Прошло уже пятнадцать лет, но от привычки не так-то легко избавиться.

— Значит, тебе нравится разглядывать коллекцию императорских безделушек.

Тенсен остановился у двери и оглянулся:

— Ты, возможно, не поверишь, но многие только больше зауважают тебя, увидев шрам. Император еще пожалеет о том, что сделал. Завтра готовься к выходу в свет, Арин. Хватит прятаться. Ты уже поправился, больше никаких отговорок.

Арин еще долго стоял в гостиной, размышляя о словах министра. Он думал о своих лихорадочных видениях, которые не мог вспомнить. Ему казалось, он упускает нечто очень важное.

Арин все время помнил о ножнах в сапоге. В ножнах лежал кинжал Кестрель, а на кинжале засохла его кровь. В столице имелась таверна, в которой можно встретить букмекеров. У одного из них была книга, куда записывались все ставки.

Арин достал зимнюю одежду, проверил карманы и отправился в город.

17

Холод привел ее в восторг. Он щипал за щеки и гнал по улицам быстрым шагом, и Кестрель хотелось смеяться. Дворец остался на высоком холме за спиной, а Кестрель шла по богатому кварталу, застроенному роскошными домами и освещенному масляными фонарями. По мощеным улицам, покрытым льдом, медленно ползли кареты. Но Кестрель поспешила покинуть этот квартал. Она торопилась попасть в грязные, узкие улочки Теснины, где пахло морем и рыбой.

«Мне просто хотелось свободы», — сказал ей давным-давно Арин. Кестрель вдохнула свежий морозный воздух и почувствовала себя живой и свободной. Она представила, как было бы здорово остаться здесь и никогда не возвращаться во дворец.

Кестрель обхватила себя руками и вошла в полутемный бедный квартал. Фонарей было мало, потом они и вовсе исчезли. Кестрель было все равно, по какой дороге идти, лишь бы она вела вниз, к морю. Постепенно прямые улицы сменились путаными переулками Теснины. Бездомная кошка метнулась под ноги и тут же скрылась в тени. Здесь стоял звенящий холод. Его гулкий голос разносился между стенами жалких домишек и тонул в шуме, вырывавшемся из открытой двери таверны. На вывеске заведения была нарисована сломанная рука. Мужчина, с виду валорианский дворянин, вывалился оттуда на улицу, и его тут же вырвало. Он поднял голову, утер рукой рот и пустым взглядом уставился на Кестрель. Потом пьяница прищурился, и в его глазах начало появляться осмысленное выражение.

— Мы знакомы? — спросил он.

Кестрель прибавила шагу.


— Ну и вид у тебя, — усмехнулась женщина-букмекер. Она с интересом разглядывала Арина, засунув руки в карманы брюк и закинув ноги в сапогах на стол.

Обычно в это время в «Сломанной руке» не было ажиотажа, но в порт недавно вошел новый корабль, а его матросы уже успели напиться. В углу группка валорианских солдат спорила за игрой в «Зуб и жало».

Но букмекер излучала спокойствие. Она сидела, балансируя на двух ножках стула, и наблюдала за происходящим, покуривая и поджидая желающих сделать ставку. Время от времени к ней кто-то подходил.

— На что ставим? — спросила она у Арина.

Эта женщина — немногим старше его — явно не была чистокровной валорианкой. У валорианцев иногда встречался такой цвет волос, «воинственный рыжий», как они его называли, но смуглая кожа и черные глаза выдавали северные корни.

Арин улыбнулся, полузажившая рана на щеке тут же заныла.

— Ни на что. Нужно поговорить.

— И только? Ты не похож на человека со скромными желаниями. Не зря же тебя так располосовали.

— Мне нужно узнать ставки.

Букмекер выдохнула облако табачного дыма.

— Так и знала. Ты сумасшедший. Ставки я никому не показываю… Кроме тех, кто знает, как правильно попросить.

— Я знаю.

Она кивнула на свободный стул. Арин сел.

— Я могу поделиться сведениями.

Букмекер пожала плечами:

— И как я узнаю, что ты не врешь?

— Я могу работать.

— Тебе нечего предложить. Партнеры мне не нужны. Есть у меня, конечно, несколько крепких молодчиков, которые помогают освежить память тем, кто забывает заплатить. Ты бы подошел нашей команде. Но, уж извини, то, о чем ты просишь, стоит дороже.

Арин помедлил, потом полез в карман и достал сережку с изумрудом размером с птичье яйцо. Когда-то украшение принадлежало его матери.

— Этого хватит?


Добравшись до гавани, Кестрель уже не радовалась морозу. Собираясь в город, она надела под платье служанки сколько могла теплых сорочек, но сейчас, приближаясь к жилищу начальника порта, дрожала всем телом. Под ногами шуршала галька и хрустели ракушки.

Двери дома выходили на набережную, освещенную факелами. Кестрель предпочла держаться в тени за домом. Она слышала, как внутрь, перебрасываясь шутками, вошли несколько моряков, чтобы отметиться у начальника порта. Тот записывал в своем журнале все: какие суда заходят в гавань, кто из матросов отправляется в город, откуда прибыл корабль и какие товары привез. Здесь должна быть запись и о судне, на котором вернулся в столицу глава сената. Он ничего не привез дочери с южных островов. Может, пожалел денег или на что-то обиделся… Или же его корабль пришел безо всякого груза. Это было бы странно, поскольку на южные острова обычно ездили как раз за товарами.

Но что, если глава сената вообще не ездил на острова? Он мог отправиться в другие места. Туда, где даже зимой ярко светит солнце, оставившее на его коже загар. Что, если он побывал на южной оконечности Гэрранского полуострова, где созревал хлебный орех? Кестрель вспомнила, как Арин беспокоился о сборе плодов и о том, какую его часть планирует забрать император. Что, если глава сената ездил туда, чтобы оценить размеры урожая?

Кестрель подождала, пока моряки скроются в направлении города. Затем она подобрала обросший ракушками камень, взвесила его в руке и бросила в окошко сзади дома.

В доме раздался шум: шаркнули об пол ножки стула, прогремели к выходу ноги, обутые в тяжелые сапоги, заскрипели дверные петли. Снова послышались шаги, теперь уже по камням — ближе, ближе.

Кестрель была уверена, что человек вооружен, поэтому тоже достала кинжал. Для похода в город пришлось выбрать самые простые ножны, какие нашлись, и замотать рукоять шарфом, но Кестрель все время чудилось, что бриллианты поблескивают даже сквозь ткань.

Начальник порта вышел из-за угла дома. Это был крупный мужчина — людей на эту должность всегда выбирали из бывших солдат. Моряк и впрямь был вооружен — не кинжалом, а мечом. Дочь генерала Траяна он пока не заметил.

Если Кестрель совершит ошибку, ей несдобровать. Все может закончиться смертью… или арестом. Ее приведут к императору и потребуют объяснений.

Кестрель показалось, будто кровь в жилах превратилась в ледяную морскую воду. Она подобрала еще один камешек и бросила его подальше в тень.

Начальник порта повернулся на звук. Кестрель замахнулась и изо всех сил ударила его по затылку рукоятью кинжала.


Букмекер присвистнула.

— А ты умеешь удивить! — Она коснулась изумруда, лежавшего у Арина на ладони. — Чем докажешь, что это не подделка?

— Ничем. Решай сама, хочешь ли ты рискнуть. Второй раз предлагать не стану. Можешь забрать изумруд и выполнить мою просьбу… А можешь не поверить мне, и тогда я уйду.

Он сжал сережку в кулаке. Арин видел, как жадно женщина смотрит на драгоценность. Он сам прекрасно знал это чувство.

— У каждой серьги обычно есть пара, — заметила букмекер. — Где вторая?

— Пропала.

— А в рукаве больше ничего не прячешь?

— Нет.

Черные глаза женщины блеснули в тусклом свете. Хотя в таверне за время их разговора шуму только прибавилось, Арину показалось, что в это мгновение все вокруг затихло. Словно весь мир задержал дыхание, ожидая окончательного решения. Арин надеялся, что букмекер согласится на сделку, но в то же время очень хотел, чтобы она отказалась.

— Давай сюда, — наконец определилась букмекер.

Арин не пошевелился, но потом начал медленно-медленно разжимать кулак. Изумруд засиял на ладони, как мерцающее воспоминание: вечер, лицо его матери, ее сережки, похожие на зеленые звезды. Она накрыла лоб сына, шепотом благословила перед сном и убрала руку. Арин разжал кулак и уронил сережку на ладонь букмекера.


Руки Кестрель горели, ушибленное колено уже не ныло, а вопило, но она, упираясь ногами в гальку, все-таки затащила начальника порта в густую тень за домом, где и оставила лежать без сознания. Даже не позволив себе перевести дух, Кестрель вошла в дом, закрыла дверь и принялась изучать журнал, который лежал открытым на столе. Она полистала страницы и нашла более ранние зимние записи. Вот и корабль главы сената, «Марис». «Пункт отправления: южные острова. Товары: нет». Значит, она ошибалась. Чиновник не был в Гэрране, он действительно вернулся с островов. Вот доказательство.

В таком случае, не допустила ли она промах где-то еще? Сердце Кестрель забилось чаще от страха перед собой, своими решениями, своей уверенностью. Если Кестрель все время ошибалась, стоило ли лгать Арину? Думала, ей виднее, как будет лучше. Но, как знать, не обманулась ли она сама.

С другой стороны… Кестрель снова пролистала журнал до нужной отметки. Что, если глава сената обманул начальника порта? Или тот обманул свою книгу? Кестрель просмотрела последние записи. «Марис» сейчас стоял в гавани, в журнале был записан номер дока.

Кестрель оставила книгу открытой на столе — как и было до ее прихода. Потом порылась в столе и нашла кошелек с серебром. Кестрель спрятала его в карман, вытащила ящик и рассыпала его содержимое по полу.

«Вы слышали? На начальника порта напали! — скажут утром городские стражники. — Мелкое воровство».

Кестрель вышла из дома и направилась к пристани.


— Как ты понимаешь, — предупредила букмекер, пряча изумруд в карман, — после того как ты заглянешь в мою книгу, я уже не стану принимать у тебя ставки. Никогда. — Теперь, когда они перешли к делу, женщина стала серьезнее и перестала покачиваться на стуле. Из внутреннего кармана куртки она извлекла тонкую книжку. — Хочешь посмотреть что-то конкретное?

— Мне нужны сведения о ставках, которые касаются свадьбы.

Букмекер приподняла бровь. Арин начал подозревать, что она догадывается, кто он такой. Женщина нашла нужный список и протянула раскрытую книгу Арину, зажав страницы большим пальцем.

Ставки касались брачной ночи и были чрезвычайно подробными. Воображение и любопытство игроков переходило всякие границы, и Арин тут же пожалел, что прочитал все это.

— Не эти, — сказал он. — Меня не это интересует. Мне нужны ставки на свадебное платье.

Теперь букмекер вскинула уже обе брови — столь скучная просьба ее разочаровала. Перелистнув несколько страниц, женщина снова вручила Арину книгу.

Он быстро отыскал ставку, сделанную главой сената. Его запись находилась примерно посередине. Другие игроки угадали цвет (красный), но никто больше не пытался поставить на количество пуговиц, форму выреза, длину шлейфа, ножны…

Арин снова изучил тетрадь. Он что-то пропустил, просмотрев отметки лишь мельком, поскольку спешил отыскать имя главы сената. К тому же Арин пытался прогнать мысли о ставках, которые прочитал до этого. Но теперь он понял: не только глава сената сумел описать платье подробно, вплоть до мельчайшей детали. Среди последних ставок была еще одна такая же.

Арин указал на имя игрока:

— Кто это?

Букмекер заглянула в книгу:

— Дворцовый инженер. Занимается водоснабжением. Акведуки, каналы и все в таком духе.

Арин закрыл книгу.

— И это все? — удивилась букмекер.

— Да, — кивнул он, а потом добавил: — Вот тебе подсказка: инженер точнее всех угадала детали.

Букмекер подогнула одну ногу и поставила ее на сиденье стула, а вторую опустила на пол. Опершись локтем на колено и подперев подбородок кулаком, она уставилась на Арина:

— По-моему, ты переплатил. За такую цену я добавлю бонус, что скажешь?


В порту было много матросов. Кестрель замедлила шаг, растирая замерзшие руки. Волны разбивались о покатые бока торговых судов, стоявших на якоре. Причал тянулся вдаль, к черному зеркалу моря.

Кестрель интересовал только один корабль. Она уже видела, как несколько моряков сошли с «Марис» на берег, но даже не попыталась к ним обратиться. Наконец появилась подходящая жертва. Этот матрос шел один, его щеки раскраснелись от холода и выпивки, а шаги были слегка нетвердыми. Он что-то напевал себе под нос.

— Эй, моряк! — крикнула Кестрель. — Не желаешь сыграть в карты?

Тот остановился и подошел поближе. Теперь Кестрель поняла, что он вовсе не пьян. Его глаза смотрели осмысленно, со смесью дружелюбия и иронии. Матрос достал из кармана курительную трубку и неторопливо набил ее, молча разглядывая Кестрель. Похоже, он будет достойным противником. Тем интереснее игра.

— Так что? — спросила Кестрель. — Сыграем?

Моряк ответил ей довольной ухмылкой:

— Непременно.

Они спустились с набережной на каменистый пляж и нашли несколько деревянных ящиков. Судя по валявшейся рядом пустой бутылке и рассыпанному табачному пеплу, здесь недавно уже играли.

Кестрель села на ящик.

— Надеюсь, карты у тебя имеются.

— Где ты видела моряка без колоды? — Ее противник сел напротив, раскурил трубку и потянулся за кошельком.

— Нет, ставки будут другие.

— Я надеялся, что ты предложишь.

— А ну-ка без пошлостей, морячок. Будем играть на вопросы и ответы.

— А пошлые вопросы задавать можно?

— Если выиграешь.

— Имей в виду, я хорошо играю.

Кестрель улыбнулась:

— Но я лучше.


Букмекер оседлала Арина, встав коленями на сиденье по обе стороны от его бедер. Она схватила Арина за подбородок пахнущими табаком пальцами и заставила его приподнять голову. Ее черные глаза сверкали. Рыжие волосы коснулись щеки Арина, задев стежки. Он подумал о своем изуродованном лице и о том, как приятно будет забыть об этом хотя бы на время.

— Теперь я хочу сделать ставку, — зашептала букмекер на ухо.

Арин обхватил ее руками за талию.

— Ты как будто расстроен, — усмехнулась Кестрель.


Моряк бросил карты на импровизированный стол. Кестрель выиграла.

— Я думал, ты хочешь услышать что-нибудь поинтересней, чем «да, „Марис“ ходил в южный Гэрран примерно месяц назад». Мало того, что проиграл, так еще и вопросы скучные!

Смех сорвался с губ Кестрель облачком белого пара.

— Можем сыграть на твою шинель.

— Эх, красотка, может, будем считать, что ты уже выиграла, и я просто отдам ее?


Арин приподнял букмекера за талию и пересадил ее со своих коленей на другой стул.

— Печально видеть, — вздохнула она, — как человек поступает себе во вред.

Иногда Арину казалось, что он так и остался собственностью Кестрель. Он подумал о серебряных монетах, которые за него заплатила дочь генерала. Он не мог забыть их тяжесть, не мог простить. Его душа была озером, в воды которого высыпали серебро из мешка. Чем лучше Арин узнавал Кестрель, тем глубже опускались монеты. Позже, подхваченный теплым течением, он выплыл, а серебро осталось на дне. Арин не хотел нырять обратно. Но иногда — особенно с тех пор, как был подписан договор, особенно в этом проклятом городе, особенно сейчас — казалось, что он ясно видит, как блестит на дне серебряный клад.

Но это ничего не меняло. Арин отвернулся от красавицы-букмекера.

— Я поступаю так, как нужно.

Она улыбнулась и снова закинула ноги на стол.

— Однажды ты поймешь, что ошибался.

Арин встал и вышел из таверны в ночь.


Моряк предложил Кестрель руку, как заправский кавалер, и помог ей подняться. Потом он снял с себя шинель и накинул ей на плечи, но не сразу выпустил ткань из рук.

— Милая служаночка, а не хочешь ли ты отправиться со мной в плавание?

— Нет уж, еще потоплю корабль, чего доброго. По мне не заметно разве? Я приношу несчастья.

— Люблю таких. — Матрос от души чмокнул Кестрель в щеку, а потом побежал вверх по пляжу в сторону города. — Ух, и холодина же сегодня! — воскликнул он, а потом громко, во весь голос запел ту же песенку, что до этого мурлыкал себе под нос. Он часто прерывался, чтобы вдохнуть, но неплохо попадал в ноты, и Кестрель с удовольствием слушала, как разносится над пляжем простая мелодия. Конечно, в этой песне не было истинной красоты, да и голос совсем не тот, что у Арина — словно густой, крепкий напиток, наполняющий чашу до краев. Но матрос пел весело, и Кестрель это нравилось. В конце концов, лучше радоваться тому, что имеешь, чем мечтать о недостижимом.

18

Кестрель узнала все, что нужно. Пора возвращаться во дворец. Но Кестрель противилась этому всей душой, в горле стоял горький ком. Ноги не слушались, и она медленно брела вверх по холму. Возле высокого моста через реку, спускающейся с гор и змейкой вьющейся по городу, Кестрель остановилась. Ей предстояло снова пересечь богатый квартал с яркими масляными фонарями. Но она этого не сделала.

Кестрель положила руку на кованый парапет. Металл обжег холодом. Она пошла по берегу, скользя ладонью по перилам, сначала медленно, потом быстрее. У Кестрель не было определенной цели, она шла туда, куда вела ее река. Лишь бы подальше от дворца, в который все равно придется вернуться.


Дворцовый инженер. Водоснабжение. Арин поднялся по узкой лесенке, которая вела из Теснины в более обеспеченные кварталы. На верхней ступеньке он обернулся и окинул взглядом город. В темноте внизу поблескивали одинокие фонари, напоминающие драгоценные камни на черном бархате.

Арин понял, что означают ставки на свадебное платье. И не важно, что Тенсен ему не поверил. Арин оказался прав: глава сената получил в награду ценные сведения, оказав императору услугу. Но какую? Если инженер получила такую же награду, то что же сделала она?

Где-то рядом шумела река. Арин вспомнил, что неподалеку есть канал, где вода спокойнее благодаря шлюзам, спроектированным той же женщиной-инженером.

Арин вышел к реке и зашагал вдоль нее.


Кестрель остановилась, увидев шлюзы. Поначалу она просто любовалась их совершенной конструкцией. Заслонки поднимались и опускались, точно регулируя уровень воды, когда нужно было пропустить, например, груженую баржу. Какое великолепное изобретение! Какой острый ум создал все это!


Возле шлюзов кто-то прогуливался. Дворцовая служанка стояла к Арину спиной. Белая окантовка на платье, видневшемся из-под длинной распахнутой шинели, выдавала в ней валорианку. Волосы скрывал намотанный на голову шарф. В слабом свете далекого фонаря она выглядела неприметной тенью.

Отчего-то при виде этой девушки сердце Арина сжалось. «Одиночество», — подсказал ему мальчуган, которым он когда-то был, чье лицо иногда чудилось ему в зеркале. «Она прекрасна», — шепнул мальчишка Арину. Но почему он так решил? Ведь это совершенно незнакомая валорианка, с которой у Арина нет ничего общего. Само ее платье напоминало разом обо всех злодеяниях империи. Поэтому он велел мальчугану из прошлого замолчать.

Арин продолжил путь и обошел изгиб канала. Отсюда одинокую фигурку служанки уже нельзя было различить.


Чем больше Кестрель смотрела на шлюзы, тем сильнее напоминала сама себе реку, которая натолкнулась на замысловатую преграду. Хитроумные заслонки сдерживали все то, что творилось у нее на душе. Она сама построила этот шлюз из железной лжи и заперла свою реку внутри.

Кестрель услышала шорох подошв по мостовой — еще один поздний прохожий. Он чуть замедлился, но не остановился. Вскоре звук его шагов растаял вдалеке.

Ей тоже пора идти. Рано или поздно придется вернуться.


Что-то заставило Арина повернуть обратно. Может, боги? Он не знал. Ноги словно сами понесли к шлюзам. Тело само стремилось в ту сторону. Разум же ничего не понимал и судорожно пытался разгадать загадку. Разве в том, что возле канала стоит дворцовая служанка, есть что-то необычное? А больше там нет ничего интересного.

Но ноги и сердце упрямо спешили обратно, и Арин прибавил шагу. Однако девушки возле шлюзов уже не было.


Арин пустился на поиски. Он прошел вдоль канала к реке, над которой возвышался мост, словно выгнувший спину диковинный зверь. Арин вдруг вспомнил, во что была обута служанка. Черные сапоги для дуэлей. С какой стати горничная решила выйти в город в парадной обуви?

Арин вообразил странную картину: безликая служанка перебирает модные туфельки в поисках чего-нибудь подходящего. Почему он это представил?

Кинжал тоже выглядел странно. Служанки, как и все валорианцы, носили оружие, но кто заматывает рукоять тряпкой? Ведь ее неудобно держать! Арин не представлял, зачем служанка так сделала… Разве что рукоять нужно было спрятать.

Он перешел на бег. Пот стекал по лицу и щипал рану. Арин не видел рук служанки, но почему-то прекрасно их представлял — бледные, тонкие пальцы. Представил, как они скользнули под рубашку, касаясь его кожи. А вот помчались по черно-белым клавишам в диком танце…

Девушка стояла на мосту. Увидев ее руку на кованых перилах, Арин решил, что у него просто разыгралось воображение. Пальцы служанки постукивали по перилам, играя беззвучную мелодию на невидимых клавишах. Он узнал этот жест. Он узнал эту руку. Арин перешел на шаг. Служанка не замечала его, погруженная в мысли. Девушка всматривалась в темноту, поглощенная видом реки и мелодией, которая звучала у нее в голове.

Арин тихо приблизился, едва слышно произнес имя и осторожно дотронулся до холодной руки без перчатки. Коснулся родинки возле большого пальца, похожей на маленькую черную звездочку. Сперва Арину показалось, что девушка совсем не испугалась. Она на секунду замерла, после чего повернулась, как будто узнала его. Но, взглянув на него, Кестрель отшатнулась, как будто почувствовала опасность. Она отдернула руку и вскинула ее, точно хотела защититься, закрыться.

Все-таки он ее напугал. С ее губ сорвался вскрик, глаза наполнились ужасом, словно она увидела чудовище. И тогда Арин вспомнил. Он и есть чудовище.

19

Она подняла руку, желая коснуться его лица, но Арин вздрогнул, и она тут же опустила руку, словно обжегшись. Кестрель почувствовала холод ножа, который изуродовал Арина. Этот клинок вонзился ей прямо в душу и задел что-то жизненно важное. Внутри все сжалось, она не могла выговорить ни слова. От боли воздух в легких словно закончился.

Арин провел пальцами по стежкам. Два длинных шва тянулись ото лба и до левой щеки.

— Что с тобой случилось? — прошептала Кестрель. Он закрыл рану рукой, но было поздно — Кестрель уже все увидела.

— Арин, ответь.

Он молчал.

— Пожалуйста, — попросила она.

Арин наклонился — Кестрель сначала не поняла зачем — и достал кинжал из сапога.

Ее кинжал. Ее любимый кинжал. Прекрасный баланс, на рукояти — рубиновая печатка. Кинжал, который император забрал у нее несколько недель назад.

— Вот что, — ответил наконец Арин и вложил кинжал ей в руки.

«Простите. Мне жаль», — сказала Кестрель императору. «Ничего тебе не жаль. Но ты пожалеешь». Она выронила кинжал, Арин снова поднял его.

— Осторожнее, а то испортишь клинок. Лезвие хорошее, острое. Уж я-то знаю. И стражник, у которого я его отнял, тоже с ним очень близко познакомился. Кстати, не ожидал, что валорианцы настолько трусливы: подослать убийцу прирезать меня в темном углу!

— Арин, это не я.

— А я и не говорил, что ты. — Однако его голос прозвучал резко и грубо.

— Я бы никогда так не поступила.

Должно быть, Арин почувствовал, что Кестрель вот-вот расплачется. Он ответил уже мягче:

— Я тоже так думаю.

— Почему? — Ее голос дрогнул и надломился. — Я действительно могла все это подстроить. Это же мой кинжал. На нем моя печать. Почему ты сразу поверил моим словам? Почему ты вообще мне веришь?

Арин облокотился на перила моста, держа кинжал над водой и повернувшись к Кестрель в профиль.

— Я привык тебе доверять, — признался он наконец.

— А зря, — пробормотала Кестрель.

Его голос звенел от напряжения. Арин метнул взгляд на дочь генерала: он понял, что Кестрель тоже заметила эту натянутую нотку, и запоздало попытался изобразить безразличие.

— Ну, если рассуждать логически, — пожал он плечами, — зачем бы тебе подсылать ко мне убийц? Какой у тебя может быть мотив?

— Например, я хотела положить конец слухам о нас.

— Надеюсь, это не так. Мне нравятся эти сплетни.

— Перестань паясничать! Почему ты так уверен, что это не я? Ты должен меня подозревать.

Он покачал головой:

— Это не в твоем стиле — подсылать кого-то сделать за тебя грязную работу.

— Я могла измениться.

— Кестрель, зачем ты пытаешься переубедить меня?

«Потому что я виновата», — хотелось ответить ей.

— Только что ты уверяла меня, что ничего такого не делала, — продолжил Арин, — и я в это верю. Не расскажешь, как твой кинжал попал к императору? И кого он хотел наказать? Только меня… или и тебя тоже?

Кестрель не могла произнести ни слова.

— Я бы сказал, что польщен, — вздохнул Арин, — но императорская лесть мне не очень-то нравится. — Он выпрямился и снова протянул Кестрель кинжал.

— Нет, — отрезала она.

— Клинок ни в чем не виноват.

Горло Кестрель мучительно сжалось от невыносимого чувства вины. Он слишком ей доверял.

— Если попытаешься отдать мне этот кинжал, я выброшу его в реку.

Арин пожал плечами, спрятал клинок в сапог и снова повернулся к Кестрель. Из-за шва, стянувшего кожу, можно было подумать, что он улыбается, хотя губы Арина были сжаты в тонкую прямую линию.

— Уверен, я выгляжу отвратительно, но не будем об этом. Я хочу поговорить о другом. — Он указал на простой шарф на голове, потом на ее черные сапоги. — Кестрель, что ты задумала?

Она совсем забыла о том, как одета.

— Ничего.

Арин приподнял брови.

— Это был вызов. Я поспорила с дочерью сенатора, что сумею выбраться из дворца без сопровождения.

— Придумай что-нибудь получше, Кестрель.

— Я просто устала сидеть взаперти, — пробормотала она.

— В это я вполне могу поверить, но сомневаюсь, что это единственная причина.

Арин, прищурившись, разглядывал ее. Потом провел пальцами по перилам, шагнул ближе к Кестрель, сжал в руке воротник ее морской шинели и потянул в сторону. Казалось, мир вокруг затих и замер.

Арин наклонился к ней. Стежки царапнули щеку. Он уткнулся в шею Кестрель и глубоко вздохнул. По ее телу прокатилась волна тепла. Кестрель представила, как приоткроются его губы, прижимаясь к ее коже. Представила его улыбку. Вообразила, что будет дальше, как поступит, как забудет обо всем. Она точно смотанная в клубок шелковая лента: стоит отпустить кончик, и клубок распутается. Кестрель замерла, погрузившись в мечты.

Арин это почувствовал, в нерешительности поднял голову и посмотрел на Кестрель. Его зрачки расширились. Он разжал пальцы.

— От тебя пахнет мужчиной. — Арин слегка отстранился. — Откуда шинель?

Как ни странно, голос у Кестрель почти не дрожал, когда она ответила:

— Выиграла.

— И кто же стал твоей жертвой на этот раз?

— Моряк. Мы играли в карты. Я замерзла.

— И не стыдно тебе?

— Ни капельки. — Она постаралась говорить твердо. — На самом деле он сам мне ее отдал.

— Вижу, ты неплохо провела время. Сбежала из дворца, отняла у моряка шинель. Но почему же мне кажется, что это далеко не все?

Кестрель пожала плечами:

— Люблю достойных противников. Придворные совсем не умеют играть.

— И на что же вы играли?

— Я уже сказала. На шинель.

— Нет, ты сказала, что ее тебе отдали. Значит, выиграла ты что-то еще. Что именно?

— Ничего. Мы просто так играли.

— Игра без ставок? Это с тобой-то? Ни за что не поверю.

— Почему же? С тобой мы однажды играли на спички.

— Да, верно. — Арин на мгновение прикрыл глаза, и Кестрель увидела тонкую красную царапину на левом веке. В груди у нее заныло.

Потом Арин поднял взгляд. Кестрель никогда не могла устоять перед его серыми глазами. Он улыбнулся, но улыбка была ненастоящей. К тому же из-за заживающей раны она вышла кривой.

— Давай сыграем в «Зуб и жало», Кестрель. Согласна?

Она отвернулась к реке.

— Тебе лучше уехать из столицы.

— М-м, путешествие по штормовому морю в одиночестве. Звучит заманчиво.

Кестрель не ответила.

— Я не хочу уезжать, — продолжил Арин. — Давай сыграем. Всего разок.

И снова Кестрель оказалась между двух огней: поступить так, как хочется, или так, как нужно. С каждым разом делать правильный выбор становилось все сложнее.

— Когда?

— Как только представится возможность.

Разумеется, костяшки для игры под ногами не валялись. Да и Кестрель нужно подготовиться… Хотя она сама не знала зачем. Ведь это же просто игра, верно? Всего одна партия.

— Ладно, — решилась она наконец.

— Победитель получает все.

Кестрель посмотрела на Арина:

— А ставки?

— Правда.

На это Кестрель согласиться не могла. Отказываться тоже было нельзя, потому что Арин бы понял: она скрывает серьезную тайну.

— Что, не слишком заманчиво? — вздохнул он. — Понимаю. Наверное, такие ставки тебе неинтересны. Я угадал, да? Действительно, ведь я-то готов в любую секунду рассказать всю правду. Ты это знаешь и не хочешь играть на то, что можно получить просто так. — Арин смерил ее взглядом. — Кестрель, ты что-то скрываешь, и я хочу это знать. Давай сделаем так: если выиграешь, я выполню любую твою просьбу. Захочешь, чтобы я уехал, — уеду. Попросишь никогда больше с тобой не разговаривать — не буду. Назови любую цену. — Он протянул Кестрель руку. — И дай слово, что выполнишь свою часть уговора, если проиграешь. Поклянись честью валорианки.

Кестрель старалась не смотреть на его протянутую руку и поплотнее закуталась в шинель.

Проиграть — немыслимо. Но если она выиграет… Можно отправить Арина домой. Так будет лучше. Ему опасно оставаться в столице, да и ей станет легче, если он уедет.

— Кестрель. — Арин коснулся ее запястья, потом его пальцы скользнули дальше, под обшлаг рукава. От этого прикосновения сердце забилось быстрее. — В последний раз, — попросил он.

Кестрель разжала пальцы, словно больше не имела над ними власти, и вложила свою руку в его. Внезапно Кестрель показалось, будто в пустую комнату ее сознания разноцветной толпой разом ворвались все желания, которые она так отчаянно и долго старалась не впускать.

— Хорошо, — прошептала она.

Глаза Арина блеснули в темноте. Его ладонь стала горячей.

— Тогда поклянись.

— Валорианка всегда держит слово.

— Идем. — Он потянул Кестрель к переулку, ведущему вниз.

— Сейчас?

— А ты предпочитаешь встретиться во дворце? Даже не знаю, где лучше, в твоих покоях или в моих.

Кестрель выпустила его руку и потерла ладонь, словно пытаясь стереть следы его пальцев. Арин заметил это и изменился в лице.

— Сыграем как-нибудь потом, — произнесла Кестрель и вдруг поняла, что согласилась не только потому, что он — достойный противник, и даже не потому, что хотела спасти его, отправив домой. Несмотря на все убедительные причины, в глубине ее души теплилась предательская надежда на то, что она проиграет. — Потом, — повторила она.

— Нет, сейчас.

— И что, мы будем бродить по улицам, высматривая, не валяется ли где-нибудь набор костяшек?

— Не беспокойся, — усмехнулся Арин. — Я знаю отличное место.

20

Арин всерьез засомневался, что лихорадка прошла. Казалось, будто он бредит. Происходило что-то непонятное. Он вел Кестрель по узким переулкам. Она не успевала, и он попытался идти медленнее… Но уже через несколько секунд снова прибавил шагу.

Арин с трудом отличал реальность от собственных домыслов. Где правда? Он был уверен, что заметил в глазах Кестрель отвращение, когда она впервые взглянула на него. Но потом Арин получше присмотрелся к ее лицу в свете фонаря и увидел на нем лишь печаль. Или ему показалось? «Ты видишь то, что хочешь видеть», — сказал недавно Тенсен.

Когда Арин сжал в руке воротник ее краденой — подаренной? выигранной? — шинели, между ними как будто пробежала искра. Разве нет? Но потом Кестрель застыла, точно окаменела. Как тогда, на галерее, когда Арин только приехал. Может, он сам все придумал. Или эта искра означала что-то другое.

Арин не соврал, когда сказал, что доверяет ей. Но в этом было нечто болезненное, лишенное здравого смысла. Арин знал, что не должен вот так доверять Кестрель. Это глупо. По правде говоря, он и сам не понимал, чем вызвано такое чувство: у него ведь почти не осталось надежды. В своем упрямом доверии Арин напоминал нищего, который в силу привычки даже засыпает с протянутой рукой.

Арин взглянул на Кестрель. Та опасливо осматривалась, с подозрением глядя на полные нечистот канавы, неровный оранжевый свет факелов в окнах игорных домов, щербатые ступеньки, покрытые опасной коркой льда.

Кестрель поймала его взгляд и невольно поправила шарф на голове, словно пытаясь скрыть лицо от чужака. Как будто Арин еще не знал, кто она такая, и есть шанс обмануть его, спрятавшись за непривычным нарядом.

О, это платье! Арин застыл на месте. В одежде служанки Кестрель выглядела совсем иначе. Сияющие локоны спрятаны, лицо открыто, на лбу нет этой проклятой золотой метки.

Арина вдруг охватил странный задор. Голова приятно закружилась. Легкие распирало от восторга. У него родилась странная идея, фантазия, безумный плод воображения. Арин представил, что Кестрель и есть тот самый Мотылек, шпион Тенсена. О да, как же иначе! Это все объясняло!

Пораженный своей способностью к самообману Арин продолжил сочинять свою сказку. Намеки Тенсена на то, что Мотылек — это Риша, были пустой болтовней. Министр не сказал ничего определенного. А Кестрель и впрямь может передавать ему ценные сведения, верно? Ее обожает двор. Она дочь генерала. Приближенная императора. Невеста принца. Если бы Кестрель действительно оказалась осведомителем Тенсена, он ни за что бы не рассказал Арину.

Все сходится. Даже ее теперешний вид становится понятным. Одежда служанки. Шинель с чужого плеча. Глаза, полные тайн. Да, Кестрель отлично подошла бы на роль шпиона. И если еще вспомнить испорченное платье, о котором говорила Делия: порванные швы, рвота на рукаве, испачканный подол.

Разве Кестрель не согласилась бы на риск? Но ради чего? Ради Гэррана? Ради Арина?

О боги безумия и лжи! Арин совсем свихнулся. Он громко рассмеялся.


Кестрель тоже остановилась, удивленная неожиданным весельем Арина.

— Арин, — спросила она, — что-то не так?

— Да нет, ничего. — Он покачал головой. Улыбка не сходила с его губ. — Или все. Не знаю.

— Да что такое?

— Так, шутка. Глупости, выдумки. Забудь.

Кестрель побоялась спрашивать дальше, не желая больше слышать этот полубезумный смех.

Они пошли дальше. Над головами мелькали похожие на флажки деревянные вывески различных заведений. Кестрель остановилась, когда поняла, куда ведет ее Арин. На противоположной стороне улицы виднелась таверна со сломанной рукой на вывеске — это отсюда вывалился перепивший аристократ и едва не узнал Кестрель, несмотря на маскировку.

— Я туда не пойду.

— Недостаточно роскошно? — Глаза Арина по-прежнему насмешливо поблескивали.

— Кто-нибудь меня узнает.

— Да брось.

— Неужели в простой одежде я вообще не похожа на себя? — Кестрель стало стыдно за неуверенность в собственном голосе.

— Если откажешься, я решу, что ты загордилась и считаешь, что зайти в «Сломанную руку» ниже твоего достоинства. Или ты боишься проиграть? Что ж, это я понять могу.

Кестрель нахмурилась и решительно направилась к таверне.

Внутри было светло и ужасно шумно. В воздухе клубился густой табачный дым, пахло сальными свечами, выпивкой и потом. Кестрель решительно нырнула в толпу.

— Ты что, знаешь, куда идти? — прошептал ей на ухо Арин, идя следом.

Кестрель не обратила внимания на его слова. Возле стойки дышать стало легче, но вдруг она увидела несколько подвыпивших придворных, которые громко разговаривали. Кестрель знала одного из них. Это был высокопоставленный сенатор, который сидел рядом с императором на утреннем приеме в Зимнем саду. Кестрель опустила голову, испугавшись, что ее узнают.

Но было слишком поздно. Взгляд чиновника уже упал на нее… и скользнул дальше. Он не увидел Кестрель — точнее, не увидел ничего, что заслуживало внимания. Один из его товарищей засмеялся над шуткой, и сенатор повернулся к ним. Компания потребовала налить им еще. В сторону Кестрель никто не посмотрел.

— Почему ты остановилась? — пробормотал Арин.

Сердце гулко стучало в груди. Кестрель так резко повернулась к Арину, что толкнула его. Он поймал ее за плечо.

— Я ухожу, — решила она.

— Но ты обещала. Всего одна партия.

— Не здесь. Не сейчас.

Пальцы Арина сжались.

— Значит, ты сдаешься. Я победил.

От его прикосновения сердце забилось еще быстрее. Пульс отдавался в ушах. Снова этот выбор между искушением и… чем-то еще. В то же время что-то внутри натянулось, окаменело, требуя согласиться и обвиняя в трусости. У искушения появился союзник.

— Я никогда не сдаюсь, — ответила Кестрель.

Арин улыбнулся. Они пробрались в угол, где стояло несколько столиков — увы, занятых. Кестрель подошла к самому дальнему, за которым сидели двое валорианских купцов.

— Уступите нам место, — велела она, бросив на стол украденный кошелек начальника порта. Торговцы посмотрели на деньги, потом на Кестрель и решили, что вполне готовы продолжить пить стоя. Они забрали кошелек и ушли.

— Примитивно, но действенно, — похвалил Арин.

Кестрель уселась за стол спиной к придворным. Арин по-прежнему стоял. Она думала, что он снова ищет повод ее поддразнить. Странное, недоброе веселье, охватившее его на улице, все еще поблескивало в глазах. Но он выглядел усталым, словно бегун после пробежки. Мысли, заставившие его рассмеяться, как будто исчезли… Или, по крайней мере, отступили.

Кестрель вгляделась в это лицо, которое с каждой секундой становилось ей все милее. Разве можно полюбить кого-то еще сильнее за увечья? Почему, увидев страдания Арина, Кестрель почувствовала, как ее сердце открылось навстречу ему? Что с ней случилось? Отчего так хочется прикоснуться к его шраму? Почему он кажется ей красивым? Это же неправильно!

Арин уже не смотрел на нее, его внимание привлекло что-то другое. Кестрель проследила за его взглядом и увидела рыжеволосую женщину за столиком неподалеку, которая как-то недовольно поглядывала в их сторону. Лицо Арина оставалось безразличным, но что-то неуловимо изменилось. Сердце Кестрель сжалось.

Когда он вновь посмотрел на Кестрель, она с большим интересом разглядывала неровную поверхность стола.

— Я найду костяшки, — сказал Арин. — И вино. Ты будешь?

Кестрель следовало отказаться. Она знала, что нельзя терять голову, нельзя проигрывать. Но внезапно она почувствовала себя такой несчастной. Встреча с Арином взволновала ее, поэтому Кестрель согласилась. Он помедлил, как будто хотел отговорить ее от необдуманного поступка, но потом встал из-за стола. Мгновение — и Арин исчез в толпе. Кестрель не видела, куда он пошел.

Арин не хотел надолго оставлять ее одну. Он боялся, что Кестрель успеет привлечь чье-нибудь внимание — это у нее в крови. Но, когда он вернулся с вином и костяшками, Кестрель по-прежнему сидела одна, почти не двигаясь. Ее окружала странная тишина — островок неестественного спокойствия в шумной таверне.

Кестрель не сразу заметила его. Арин увидел на ее лице печаль и вдруг понял, почему сразу обратил на нее внимание тогда, на берегу канала, даже не зная, что это дочь генерала: ему показалось, что у них есть что-то общее. Казалось, незнакомка, как и Арин, потеряла что-то очень важное.

Он представил, как проиграет эту партию в «Зуб и жало», упустит свой шанс узнать ответы на все вопросы. Представил, как скажет: «Чего ты хочешь?» А Кестрель ответит: «Уезжай». И добавит: «Забери меня с собой».

Кестрель подняла голову. Заглянув в ее глаза — светло-карие, почти золотые, — Арин понял: какой же он глупец! Пора остановиться. Мечты причиняют лишь боль, такие мысли только мешают. Зачем он об этом думает? Теперь Арин сам устыдился того, что насочинял по дороге — будто бы Кестрель и есть Мотылек. Он велел себе выкинуть эти глупости из головы и больше о них не вспоминать. Что толку в фантазиях, когда они рассекают душу на две части, напоминающие две половины его лица. Одна цела и невредима, другая кричит от боли.

Арин сел и поставил на стол шкатулку с костяшками, бутылку вина и один бокал, который тут же наполнил и вручил Кестрель.

— А где второй? — удивилась она.

— Мне что-то не хочется. Как вино?

— Ужасное, — ответила Кестрель, но сделала еще один большой глоток.

Арин достал костяшки. Кестрель взяла одну из них и повертела в руках. Пластинки были засаленные, вырезанные из грубого дерева. Кестрель глотнула еще вина.

Арин снова вспомнил слова Делии об испорченном платье. Тенсен только отмахнулся, не увидев повода для беспокойства. Рвота на рукаве? Подумаешь! При дворе любят вино. Арин не раз видел, как валорианцы напивались до тошноты. А грязь и треснувшие швы… Что ж, кто угодно может оступиться. Что с того, что в Зимнем саду все дорожки вымощены? Арина пускали не везде, и он не знал всей территории дворца. Кестрель могла споткнуться где угодно. Конечно, все это было так не похоже на Кестрель: пьянство, неуклюжесть. Но сейчас, прямо у Арина на глазах, она залпом допила вино.

«Я могла измениться», — сказала она на мосту.

Арин забрал костяшку у нее из рук и резкими движениями перемешал весь набор. Оба набрали нужное количество.

У Арина на руках оказалась ужасно слабая подборка. Если бы не пара мышей, можно было бы сразу сдаваться. На остальных костяшках изображены символы жала, которыми обожала играть Кестрель. У Арина подобная тактика выходила хуже.

А вот у Кестрель комплект получше, в этом он не сомневался. Нет, она ничем не показала свою удачу. Но именно подчеркнутое безразличие ее и выдало. Арин поймал то самое мгновение, когда что-то в ней неуловимо изменилось, наполнилось энергией.

— Кестрель.

Она сбросила одну костяшку, взяла другую, и все это не глядя на Арина. Он заметил, что она нарочно не смотрит на него. Неудивительно. Рана на щеке ныла, стежки чесались так, что хотелось поскорее вырвать нитки из кожи.

— Посмотри на меня, — потребовал он. Кестрель устремила на него взгляд, и Арин тут же пожалел о своих словах и прокашлялся. — Я больше не буду уговаривать тебя отказаться от помолвки.

Кестрель взяла еще одну костяшку и промолчала.

— Я не могу понять, почему ты выбрала его, — продолжил Арин. — А может, и могу. Но это не важно. Мне ясно только то, что ты так захотела. Ты всегда делала только то, чего хочешь.

— Неужели, — отозвалась Кестрель тускло и невыразительно.

Арин решил идти напролом.

— Я хотел спросить…

Эта идея ему не нравилась, но зародилась она уже давно. Слова, которые он собирался произнести, отдавали горечью, но Арин так много об этом думал. Он просто не мог промолчать. Арин вновь посмотрел на свои костяшки и попытался понять, какой из жалящих символов наименее выгоден для Кестрель. В итоге он сбросил пчелу. Взамен ему достался один из сильных символов зуба. Это должно было его обрадовать, но Арину все равно казалось, что партия уже проиграна. Кестрель победит, и ему лишь останется выполнить ее желание.

— Я подумал…

— Арин?

Она посмотрела с беспокойством. Этот взгляд придал ему решимости. Арин глубоко вдохнул. Внутри все окаменело: тело натянулось как струна. Мышцы напряглись, как перед прыжком в воду Или перед тем, как вытянуть самую высокую или самую низкую ноту своего диапазона. Словно тело уже знало, что ждет впереди.

— Ты можешь выйти за принца, — сказал Арин, — но стать моей втайне от всех.

Кестрель, словно обжегшись, отдернула руку, которую поднесла к костяшкам, и откинулась на спинку стула. Она потерла сгиб локтя, молча глотнула вина и только потом ответила:

— Не могу.

— Почему? — Арин покраснел от стыда и унижения. Зачем он только спросил? Рана на щеке горела огнем. — Ведь до восстания ты, наверное, на что-то подобное и рассчитывала. Когда ты поцеловала меня в карете, ты же понимала, что наши отношения придется держать в секрете. Или ты вообще об этом не задумывалась? Я бы стал одним из «особых рабов», тех, кого господа вызывают к себе в покои по ночам, пока все в доме спят. Ну? Разве не так?

— Нет, — тихо сказала она. — Не так.

— Тогда объясни мне. — Арин ненавидел себя за каждое слово. — Объясни мне как.

Помедлив, Кестрель проронила:

— Многое изменилось.

Арин склонил голову набок, повернув к свету уродливую рану на щеке.

— Значит, в этом все дело?

Ответ Кестрель прозвучал, будто это была самая очевидная вещь на свете:

— Да.

Арин резко отодвинул стул и встал.

— Пожалуй, я все-таки выпью. — Он сделал шаг по направлению к стойке, потом обернулся и добавил: — Костяшки не трогай.

Арин постарался, чтобы это прозвучало как оскорбление.


Кестрель ничего не понимала. Почему он разозлился? Разве не ясно, что на Арина напали из-за нее? И что дальше будет хуже?

Он не возвращался.

Кестрель обдумала произошедшее. Возможно, рана, которую нанесли Арину, намного глубже, чем кажется. Кестрель, вспомнив их разговор, еще раз прокрутила в голове его вопрос и свой ответ. Постепенно она начала осознавать, что они просто не поняли друг друга. Кестрель имела в виду послание, которое вырезал на лице губернатора Гэррана император. Но Арин подумал, что дело в самом шраме, а не в том, что он означает. В нем говорила злость на собственный внешний вид… На свое уродство.

Кестрель охватил ужас. Она больше не могла сидеть на месте. Нужно найти Арина. Нужно все ему объяснить.


Арин пробрался к стойке, чтобы попросить второй бокал. Пришлось ждать: барменша-валорианка его не замечала и обслуживала остальных посетителей. Подошли новые валорианцы, им официантка тоже налила вина. Арин понял, что на него даже не посмотрят, пока он не поднимет шум. А поскандалить как раз очень хотелось. «Да», — сказала Кестрель.

Стойка была липкой и пахла брагой. Арин уставился на мутные разводы и вспомнил изумрудную сережку, ее волшебный блеск. Сарсин нашла ее в кладовке их дома в Гэрране. Украшение зацепилось за ковер, который валорианцы когда-то свернули и убрали за ненадобностью. Все это напоминало сказку, в которой герой находит клад. Арин поклялся, что никому не отдаст свое сокровище.

И не сдержал слово. Но только сейчас он понял, что обменял изумруд вовсе не на сведения. Арин перестал доверять себе. Он думал, что ставки в книге букмекера подскажут ему нечто важное. Отдав изумруд, Арин надеялся, что его надежды оправдаются и он снова сможет доверять себе во всем.

Он положил на стойку ладони, которые тут же стали липкими. Злость постепенно растаяла. Арин вспомнил прежнюю Кестрель, которую знал в Гэрране. Он постарался не думать о том, кем она стала теперь. Однако на этот раз Арин не повторил свою вечную ошибку: не приписывал новой Кестрель, истинной валорианке и блестящей придворной даме, качества, которые сам хотел в ней видеть.

Нет, он просто вспомнил, какой она была раньше. Арин задал той, прежней Кестрель тот же вопрос, и она ответила точно так же. Вот только ответ оказался шкатулкой с двойным дном: его смысл лежал глубже, чем кажется на первый взгляд.

Арин все понял неправильно. Нужно вернуться. Прямо сейчас. Арин уже хотел идти, но тут его привлек разговор за столиком неподалеку. Там сидело несколько сенаторов. В «Сломанной руке» в этот вечер собралась весьма разнообразная публика: придворных было больше, чем обычно. Компания обсуждала войну на востоке.

— …достойная победа, — рассуждал один из сенаторов. — Очень в духе генерала Траяна.

— Это не только его заслуга, — возразил другой. — Идею подкинула его дочь.

— Правда?

— Я лично присутствовал. В утро после бала в честь помолвки в Зимнем саду устроили прием. Разумеется, там были только приближенные императора. Мы обсуждали, как лучше захватить восточную равнину. Император даже у меня спросил совета, и я тоже предложил неплохое решение. Не подумайте, что я завидую. Понимаю, почему императору больше понравилась идея леди Кестрель. Она предложила отравить лошадей, поскольку восточные варвары без них не выживут. Мы все согласились, что план должен сработать. И вот посмотрите-ка, так и вышло!

Раздался смех.

— За леди Кестрель! — воскликнул сенатор, поднимая кубок.

— За леди Кестрель!


Кестрель уже собиралась отправиться на поиски Арина, когда раздался тост в ее честь. Неужели ее узнали? Но никто не смотрел на простую служанку в углу. Однако Кестрель волновалась все сильнее. Арина нигде не было видно, он затерялся в толпе возле стойки. Или вообще ушел? Неужели она так сильно его обидела? Но Арин не мог бросить незаконченную игру! И в этот момент он выбрался из толпы и подошел к столу. В руках у него ничего не было.

— Арин… То, что я сказала насчет раны…

— Я не хочу об этом говорить. — Он сел и снова взялся за костяшки.

— Но мне нужно объяснить. Арин, твое лицо…

— Мне плевать на мое лицо!

Он даже не смотрел в ее сторону. Кестрель смолкла, охваченная дурным предчувствием, и тоже села.

— Почему те сенаторы пили за меня?

Он не ответил.

— Ты знаешь?

Арин уставился на нее немигающим взглядом:

— Играй.

— Ты не принес бокал. — Кестрель налила напиток в свой и стерла пальцем несколько пролитых капель. Потом протянула бокал Арину, но тот даже не посмотрел на вино.

Кестрель продолжила играть. Арин сбрасывал костяшки и набирал новые. Она чувствовала, как ярость наполняет его сердце. Теперь стало даже хуже, чем до его ухода: гнев был настолько осязаемым, что Арин буквально дрожал. Победа начала ускользать из рук Кестрель.

В итоге она даже обрадовалась поражению. Теперь можно рассказать Арину правду. Кестрель пообещала себе, что ничего не будет скрывать и все объяснит. Она боялась его гнева и того, что он сделает, когда все узнает. И все-таки Кестрель собиралась рассказать правду.

— Это ты посоветовала генералу отравить лошадей кочевников? — спросил Арин.

— Что?

— Это была ты?

— Да, — произнесла она прерывающимся голосом, — но…

— Ты хоть понимаешь, что сделала? Сотни жителей — невинных людей — умерли по пути в город королевы.

— Я знаю. Это ужасно…

— Ужасно? Дети умирали от голода, а их матери плакали. Это невозможно описать словами.

От чувства вины у Кестрель сжалось горло.

— Я все объясню.

— Как ты смеешь оправдывать убийство?

— А ты? — разозлилась Кестрель. — Из-за тебя тоже погибли люди, Арин. Ты тоже убивал и запачкал руки в крови. Зимнее восстание…

— Это разные вещи.

Он выдавил эти слова, задыхаясь от негодования, и Кестрель с ужасом осознала, что опять сказала все не так.

— Я имела в виду, что у тебя были на то причины.

— Я даже говорить об этом не желаю! Поверить не могу, что ты сравнила такое… — Голос Арина дрогнул, стал тише. — Кестрель, империя стремится лишь к порабощению всех вокруг. И ты участвуешь в этих делах.

— У меня не было выбора. Мой отец…

— Счел бы тебя слабой? Лишил наследства за то, что у его воинственной дочурки не нашлось идеального плана? Твой отец! — Арин скривился. — Я знаю, ты все еще ждешь от него одобрения. Ради этого ты готова и за принца выйти. Но у твоего отца руки в крови. Он чудовище. Как можно кормить чудовище? Как можно любить его?

— Арин, ты меня не слушаешь. Ты ничего не понимаешь.

— Ты права. До сих пор я ничего не понимал. Но теперь все стало ясно. — Арин отодвинул от себя костяшки. Расклад, обеспечивший ему победу, рассыпался. — Ты изменилась, Кестрель. Я больше тебя не знаю. И знать не желаю.

Позже, вспоминая этот момент, Кестрель нашла правильные слова, и Арин сумел ее понять. Но в жизни все вышло иначе.

Его гнев превратился в отвращение. Не слушая ее, он быстро встал с желанием бежать, как от заразы. Дверь таверны захлопнулась за его спиной.


В дворцовой галерее стояла тишина. «Как в могиле», — подумала Кестрель.

Она надолго задержалась возле нужной картины: молча стояла, даже не глядя на холст. Наконец Кестрель прицепила мотылька на раму и в очередной раз солгала себе. Ложь была слишком очевидной, но Кестрель это не остановило. Она уверила себя, что так даже лучше. Пусть Арин думает о ней плохо.

Да. Так будет лучше.

21

— И что же случилось, — спросил император, — раз вы так спешите вернуться в Гэрран?

— Меня зовет долг перед вашим императорским величеством, — ответил Арин.

— Как красиво он это сказал, — усмехнулся император, обращаясь к придворным.

В зале зашептались, пряча ухмылки, отчего они стали только заметнее. Теперь никто бы всерьез не мог назвать губернатора Гэррана красивым.

Риша стояла на другом конце зала, спокойная и печальная. Арин поймал взгляд восточной принцессы.

— Даже не знаю, как быть с вашей просьбой, — продолжил император. — Надеюсь, вас никто… не обидел?

Арин улыбнулся, повернувшись к нему раненой щекой:

— Вовсе нет.

По толпе придворных пробежал восторженный шепот. Все происходящее напоминало пьесу. Изуродованное лицо. Насмешливые слова императора. Равнодушие придворных, которые делают вид, будто ничего не случилось.

— А если мне хочется, чтобы вы остались при дворе? — произнес император.

Арин шагнул вперед, ближе к свету. Ему казалось, что он видит себя со стороны. Арин не спал с тех пор, как расстался с Кестрель поздним вечером, но голова была совершенно ясная. Пылинки, повисшие в воздухе, заблестели в утреннем свете. Солнце ярко осветило рану на лице и его потрепанную одежду. Луч скользнул по кинжалу на поясе, висевшему без ножен. Арин сжимал рукоять так, что рубиновую печать никто не видел. Короткая гарда, явно рассчитанная на руку поменьше, была изогнута, как у традиционных валорианских кинжалов. Все выдавало валорианское оружие.

Придворные зашептались:

— Его лицо!

— Кто это сделал?

— Какой клинок!

— Чей же это?

— Явно женский. Где он его взял?

— Украл, наверное.

— А может, подарок?

Даже не разбирая слов, Арин прекрасно знал, что они обсуждают.

— Ваше гостеприимство безгранично, — произнес губернатор Гэррана.

Император улыбнулся, но его глаза не мигая смотрели на пальцы Арина, сжавшие рукоять кинжала. Прекрасно! Арин много размышлял и понял, что император, должно быть, очень дорожит помолвкой между своим сыном и дочерью прославленного военачальника. Этот брак сделает генерала Траяна членом семьи… и обеспечит императору поддержку армии.

Но правителю мешали назойливые слухи. Даже чеканка новой монеты не заставила людей замолчать. Арин впервые подумал о всех этих сплетнях с холодным безразличием постороннего и понял, что может извлечь из них выгоду. Он поставил на то, что, если открыть рукоять, все заметят рубиновую печать Кестрель и узнают этот клинок. Придворные ахнут. Арин мог добавить слухам правдоподобия.

Валорианцы никогда не снимали с себя оружие, разве что во время мытья и перед сном. Неважно, украл он кинжал или получил в подарок. Придворные все равно задумаются, в каких отношениях находилась парочка, если Арин сумел забрать клинок Кестрель.

— Я бы очень хотел остаться, — заверил императора Арин, — но, раз уж мне поручено управлять вашими землями, я должен вернуться и выполнять свой долг наилучшим образом.

— А вы, я вижу, серьезно настроены, молодой человек.

— Да. — Арин немного сдвинул пальцы, обхватившие рукоять. Он еще не открыл печать, но дал понять, что готов это сделать.

Императору жест не понравился. Кестрель тоже вряд ли осталась бы в восторге, будь она здесь. Да и Тенсен, который снова ушел в свою обожаемую картинную галерею чуть ли не на рассвете и, наверное, до сих пор бродил там, точно не одобрил бы идею Арина. Шантажировать императора? В присутствии всего двора?

Кинжал попал к Арину случайно. Арин вообще должен был умереть или остаться изуродованным до неузнаваемости. Возможно, и то, и другое сразу. Напомнить императору о его промахе было приятно. Еще приятнее — припугнуть ведь ему придется объяснять придворным, почему кинжал, принадлежавший невесте его сына, висит на поясе у Арина.

— Так вы позволите мне уехать? — спросил он.

— Мой дорогой губернатор, что за вопрос! Нам будет вас не хватать, но, разумеется, мы не станем удерживать вас силой.

Арин уже решил, что император так и не скажет ничего о темно-красной ране у него на лице. Но тот вдруг добавил:

— Какие аккуратные стежки.

После чего Арина отпустили.


— Желаю вам добрых течений, — сказал кто-то вслед, когда Арин вышел из зала для приемов и зашагал по пустому коридору.

Арин обернулся и увидел Ришу. Ее голос звучал тепло, но фраза была странной. Вероятно, она перевела восточное пожелание на валорианский.

— Я рада, что вы уезжаете, — добавила принцесса. — Вам здесь не место. Не стоит оставаться там, где вам не рады, за это можно дорого заплатить.

Арин невольно потянулся к ране. Прикосновение собственных пальцев заставило его поморщиться и сжать зубы. Его лицо уже не станет прежним, но что с того? Может, так даже лучше. Арин был слишком мягким, доверчивым, чувствительным. Слишком похожим на себя в детстве, до войны. Вчера тот мальчик из прошлого заставил вернуться и отыскать Кестрель в лунном свете у реки. Этого мальчика больше нет. Наконец-то Арин стал кем-то другим.

— Я не знаю, как вы это терпите, — ответил он Рише по-валориански. Слова прозвучали тяжело и неуклюже. Арину никогда не нравился этот язык.

Риша нахмурилась.

— Терплю что? Жизнь в императорском дворце? — Она покачала головой. — Здесь мой дом.

Упоминать Тенсена и сведения, которые, возможно, Риша передавала ему, было слишком опасно. Сейчас они разговаривали одни, но двери зала могли открыться в любую секунду. Поэтому Арин ответил коротко и на своем родном языке:

— Спасибо.

Риша посмотрела на него в недоумении.

— Я не говорю по-гэррански, — напомнила она.

Арин все объяснил бы, но двери и впрямь отворились. Придворные высыпали наружу и удивленно посмотрели на Арина с Ришей. Губернатор Гэррана поспешил отвернуться и унес несказанные слова с собой. «Спасибо», — хотелось повторять ему снова и снова. Эта смелая девушка готова была рисковать собой ради чужого народа.

«Она совсем другая», — думал Арин по пути в свои покои. Во рту остался металлический привкус, будто он прикусил язык. Риша была совсем не такой, как Кестрель.


На прилавке забилась рыба. Торговец с размаху прибил ее деревянным молотком. Кестрель вздрогнула, хотя знала, что горничную не должна бы испугать подобная картина. Служанка даже не взглянула бы на розоватую от крови слякоть под прилавками в Мясном ряду. Служанка не застыла бы при виде склизких внутренностей в канаве, внезапно осознав, что никогда не видела, как устроена курица, и даже не интересовалась этим вопросом.

Кестрель уставилась на грязь и нечистоты под ногами. По крайней мере, на этот раз горло сжалось по понятной причине. Все дело в мерзкой, вонючей улице, молотке торговца, испачканном в крови. Вчерашний вечер в «Сломанной руке» был совершенно ни при чем. Как и Арин, презрительно отвернувший от нее изуродованное лицо, как и ужасный поступок, которым она заслужила такое презрение.

Кестрель поплотнее закуталась в морскую шинель, приподняла сине-белый подол, чтобы не запачкать, и пошла по Мясному ряду.

Перед ней бежала маленькая валорианская девочка. Золотистые косички плясали по ее плечам. Малышка держала за руку куклу, которая привлекла внимание Кестрель. Она не понимала почему, пока девочка не подбежала к маме и не попросила еще одну игрушку, которая лежала в корзине. Игрушечный мальчик был одет в черное. Тогда Кестрель заметила на лбу у первой куклы золотые стежки и поняла, кого изображают эти игрушки.

Она прошла мимо матери с дочерью, пытаясь забыть куклу и найти Тенсена. Он стоял возле одной из мясных лавок и рассматривал висевшую на крюке тушу поросенка.

— Ну наконец-то, — произнес он, увидев Кестрель. — Как раз вовремя. А то мне пришлось бы купить поросенка, чтобы не вызвать подозрений. И как бы я потащил его обратно во дворец?

Они смешались с толпой, состоявшей в основном из слуг, которых прислали с утра пораньше за свежим мясом. Кестрель с Тенсеном дошли до конца рыночного ряда и поднялись вверх, где почти никого не было.

— Глава сената ездил в южный Гэрран, — сообщила Кестрель. — Мне кажется, цель у него могла быть только одна. Император отправил его оценить урожай хлебного ореха. Полагаю, у вас хотят забрать все. Если попытаетесь оставить себе хоть часть, император сразу это поймет.

При дневном свете Тенсен выглядел старше: морщинки казались глубже, ресницы — совсем бесцветными.

— Начнется голод.

Помедлив, Кестрель сказала:

— У меня есть идея.

Тенсен подождал продолжения, но Кестрель молчала. Он в недоумении приподнял брови.

— Вам она может не понравиться.

— В любом случае лучше, чем ничего.

— Я бы не была так уверена. — Кестрель вспомнила о лошадях на восточной равнине. «Убийство», — бросил Арин ей в лицо. Это слово, как зверь, огромными когтями впилось в душу Кестрель.

Тенсен положил руку ей на плечо. В отличие от генерала, у него оказалась легкая рука, но этот жест все равно напомнил Кестрель об отце.

— Соберите урожай раньше времени и спрячьте, — начала объяснять Кестрель, — но часть орехов оставьте на ветках. Потом подселите на деревья паразитов. Любых — хоть орехотворку, хоть жуков, хоть гусениц. Лишь бы размножались быстро. Когда император потребует предоставить ему урожай, никто не сможет обвинить вас в том, что отдавать нечего.

Тенсен тепло улыбнулся. Кестрель попыталась представить, как бы выглядел ее дед, если бы он у нее был.

— Если император сочтет, что вы его обманываете, покажете посланникам объеденные растения… Правда, сами деревья могут и погибнуть. И тогда голод наступит уже в следующем году.

— Доживем до следующего года — тогда и будем беспокоиться, — ответил Тенсен. Он поморщился: начинался снегопад, и снежинки покалывали щеки. — Арин все требует рассказать ему, откуда я узнал о судьбе бедняги Тринна.

Сердце Кестрель забилось быстрее.

— И что вы сказали? Нельзя упоминать, что это я. Вы обещали.

— Не бойтесь. Мы оба знаем, что порой необходимо солгать. Я не выдам вас. Я убедил Арина, что должен сохранить личность своего осведомителя в тайне. Есть только кодовое имя: Мотылек. Надеюсь, вы не против? Ничего, что я назвал вас в честь моли?

Кестрель улыбнулась уголком губ:

— Я бы не отказалась стать мотыльком. Я даже готова питаться шелковыми тряпками, если за это мне дадут крылья.


Рукав окончательно истрепался, нитки так и торчали. Арин бросил рубашку в сундук и снял с пояса кинжал. Ему не нравилось постоянно чувствовать вес валорианского оружия, пусть даже этот клинок был легким. Носить с собой кинжал Кестрель было не лучшей идеей. Однако оставлять его в комнате, пряча среди тряпок, Арину не хотелось. Он снова посмотрел на открытый сундук, сверху которого лежала изношенная рубашка.

Арин отложил кинжал, достал рубашку и продолжил распускать шов, потянул за тонкую, как паутинка, нитку. Арин намотал ее на палец так, что кожа побелела, потом резко дернул. Нить оборвалась.

Арину пришла в голову мысль: простая ниточка может помочь Гэррану. Идея была абсурдной, но он пошел к Делии и попросил у нее несколько разноцветных клубочков.


— От тебя пахнет рыбой, — заметил Арин, когда Тенсен вернулся в покои.

— Наверное, наступил на что-то и испачкал сапог. — Министр поднял глаза и увидел закрытый сундук у двери. — Арин, ты что, бросаешь меня?

— От меня здесь нет пользы.

— А в Гэрране, по-твоему, будет? Уж прости меня, но, надеюсь, ты понимаешь, что сейчас роль губернатора заключается лишь в том, чтобы отдавать императору все, что он потребует. С этим прекрасно справляется твоя кузина.

— А я не поеду в Гэрран. Я собираюсь на восток.

Тенсен удивленно заморгал, потом нахмурился. Он провел пальцами по крышке сундука, по затянутым ремням.

— И что ты рассчитываешь там найти?

— Союзников.

— Им союзники не нужны. Восток — это восток. Чужаков они не жалуют.

— Я не спрашивал у тебя совета.

— Я заметил. Но если бы спросил, я бы напомнил, что из этих земель мало кто возвращался, а те, кто вернулся, уже не были прежними.

— Возможно, перемены пойдут мне на пользу.

Тенсен окинул его взглядом:

— Тебя всю ночь не было. Интересно, что же повлияло на твое решение уехать?

— Тенсен, война не окончена. Давай смотреть правде в глаза. Гэррану рано или поздно придется сразиться с империей, но одним нам не выстоять. А вот восток может.

— В Дакру чужеземцев не пускают.

— Я не простой гость.

Тенсен сложил ладони вместе, а потом развел руками, будто рассеивая семена по полу. Этим жестом гэррани выражали скепсис.

— Ты сомневаешься во мне, — нахмурился Арин.

— Не в тебе, а в твоей идее. Это опасно.

— А что безопасно? Оставаться здесь тоже нельзя. А дома я сейчас не нужен. Ты сам спрашивал, что я выберу, когда придется рискнуть ради родины.

— Верно, — помедлив, согласился Тенсен. — Спрашивал.

— Так вот, я сделал выбор.

— Легко сделать выбор, когда не знаешь, чего он может тебе стоить.

— Легко ли, трудно ли — не важно. Это мой выбор.

Тенсен поджал губы и так низко склонил голову, что на шее появилась складка. Потом он резко посмотрел Арину в глаза и снял с пальца золотое кольцо:

— Вот, возьми.

— Не могу.

— Я хочу, чтобы оно было у тебя.

— Оно принадлежало твоему внуку.

— Поэтому я и хочу, чтобы ты его взял.

— Тенсен, нет.

— Мне теперь и беспокоиться за тебя нельзя? — спросил министр, не глядя на золотое кольцо на своей ладони. Он по-прежнему смотрел Арину в глаза. — Я уже понял: ты поедешь на восток, и мне тебя не отговорить. Советов моих ты слушать не желаешь, так уважь старика и прими хотя бы мой подарок.

Арин неохотно взял кольцо, которое налезло только на мизинец.

— Ну, счастливого пути.

Тенсен легко провел рукой по сундуку, словно хотел таким образом скрыть нахлынувшие чувства. Но этот подчеркнуто непринужденный жест выдавал его с головой. Министр уже не смотрел на Арина, и тот пожалел, что согласился взять кольцо. Оно напомнило Арину изумрудную сережку матери. Что же больнее: когда ты сам отдаешь что-то ценное или когда у тебя его отнимают? Не удержавшись, он вспомнил Кестрель, как та сидела в таверне, кусая губы и слушая обвинения Арина. Она выглядела как зверек, загнанный в угол.

Все верно. Кестрель попалась и знала, что виновата.

— По пути на восток остановись в Гэрране, — велел Тенсен, и Арин порадовался, что его отвлекли от тяжелых мыслей. — Для тебя есть задание. — Министр изложил губернатору план, касавшийся урожая хлебного ореха.

— Откуда ты получил сведения? — спросил Арин.

Тенсен лишь улыбнулся.

— Твой Мотылек, — понял Арин. — Вы встречались в городе. Вот почему у тебя сапоги пахнут рыбой.

— Надо было их помыть, — печально вздохнул Тенсен.

Арин попытался представить, как Риша разговаривает с министром где-нибудь в порту или в Мясном ряду, но картинка не складывалась.

— И когда вы встретились? Сейчас почти полдень, а на аудиенции тебя не было. — Как и Кестрель.

Арин разозлился на себя. Он прекрасно знал, к чему приведут подобные размышления. Невероятно. Даже теперь, когда он знал, что сделала Кестрель, когда она сама в этом призналась, разум Арина все равно продолжал играть в свою любимую игру. Он вспомнил: от Риши вовсе не пахло рыбой, как от Тенсена. Воображение Арина пренебрегло тем, что принцесса могла переобуться после встречи с министром. Его непослушные мысли упрямо исключали самое логичное объяснение. Вместо этого Арин представил Кестрель в наряде горничной. Будто это она встречалась с Тенсеном и передавала ему сведения.

— Хватит, — рявкнул Арин. Тенсен закрыл рот, глядя на него в изумлении. — Просто хватит. — Арин сдавил и потер пальцами виски. — Не говори мне, куда и когда ты ходил. Мне не нужно этого знать.

— Арин, я тебя чем-то обидел?

— Нет.

— Тогда почему ты злишься?

— Я злюсь на самого себя. — Арин ущипнул себя за переносицу и потер уголок левого глаза. Поцарапанное веко обожгло болью, но он не обратил внимания. Лишь бы прогнать образ Кестрель. — Так глупо.

Арин почувствовал, как ужасно устал. Он все еще не до конца поправился и к тому же совсем не спал сегодня. Тело было тяжелое, точно каменное.

— О боги, Арин, присядь-ка. Ты вот-вот заснешь на ходу.

Да, конечно, во всем виновата усталость. Арин уронил руку и сел на стул. Ему полегчало, и он понял, что в состоянии сосредоточиться.

— Я ходил в город вчера вечером, — рассказал он Тенсену. — Попросил букмекера показать мне ставки на свадебное платье. Похоже, главный дворцовый инженер тоже важный игрок.

Тенсен выслушал догадки Арина о записях в букмекерской книге.

— Значит, если император заплатил сенатору за поездку в Гэрран этой подсказкой, — произнес министр, — то, возможно, инженер оказала ему какую-то похожую услугу.

— Попытайся выяснить.

— Разумеется, но что мне делать с полученными сведениями? Я же не смогу послать тебе письмо на восток, в город королевы!

— Зато на остров Храма — можешь, — ответил Арин.

Дакраны поклонялись одной богине, но, поскольку все народы имели право молиться ей, чужеземцам позволяли высаживаться на священный остров у южных берегов Дакры. Там же велась торговля.

— Отправь свое послание туда.

— Хорошо, допустим, но ведь письмо может попасть не в те руки. Ястреба можно перехватить, любой код — разгадать…

— Сначала нужно понять, что перед тобой шифр. — Арин достал мешок с клубочками. — Помнишь, как вел записи Хранитель услуг?

Тянулись часы. Уже прошло время обеда, а Тенсен с Арином, не обращая внимания на голод, придумывали шифр из нитей: для каждого человека отдельный цвет, как у Хранителя услуг во времена их рабства. Буквы алфавита передавались разным количеством узлов, пересечения разноцветных нитей тоже несли свой смысл. В конце концов у них получилось что-то вроде бахромы, которую можно было спокойно пришить, к примеру, на манжет, не опасаясь вызвать подозрений. Обычное модное украшение. Если не знать заранее, никогда не подумаешь, что за этим стоит нечто большее.

Черный цвет обозначал императора, желтый — принца. Для себя Тенсен выбрал зеленый.

— А вот этот, — сказал Арин, передавая ему серый клубочек, — для твоего Мотылька. — И добавил: — Для Риши.

Министр улыбнулся.

Под конец, когда они распределили цвета для всех важных придворных, Тенсен спросил медленно, странным тоном, который Арин запомнил надолго:

— Не хочешь добавить цвет для леди Кестрель?

— Нет. Не хочу.


В тот день Кестрель увидела из окна, как трепетали знамена на надвратной башне. Теплый ветер дул в сторону моря. Мелкий дождь — не снег! — начался за окном, окутывая все мутной дымкой. Скоро придет весна, а за ней — первый летний день и свадьба.

Оставшись одна, Кестрель вытряхнула мертвую хамелеоновую моль из конверта на мраморный мозаичный стол. Когда они встретились на рынке, она отдала Тенсену половину мотыльков на случай, если ему самому понадобится оставить послание на раме картины.

Моль поменяла цвет, маскируясь под мозаику. Кестрель аккуратно подвинула одного мотылька пальцем, и его крылышки снова изменили окраску. Она разозлилась. Как эти существа научились так хорошо прятаться? Кестрель захотелось раздавить насекомых, но она сдержалась.

Не попробовать ли еще раз объясниться с Арином? Прошлой ночью она была готова все ему рассказать. И сейчас еще не поздно. Все еще сомневаясь, Кестрель смела мотыльков обратно в конверт.

Неожиданно к ней пришла Делия: Кестрель забыла, что на сегодня назначили примерку дневного платья. Гэррани начала возиться с булавками, закрепляя ткань. Кестрель стояла, уставившись в окно на дымку дождя. Вдруг портниха остановилась.

— Наверное, стоит вам сказать. Арин сегодня уехал. Корабль ушел, как только поднялся ветер.

Взгляд Кестрель метнулся к окну, как будто она надеялась увидеть гавань и корабль, скользивший по волнам. Но из окна не было видно ничего, кроме крепостных стен вокруг дворца. Дождь закончился. Город снял серую вуаль. Над ним раскинулось небо, чистое и безнадежно синее.

22

Молодые придворные делали воздушных змеев для городских сирот. Деревянную основу обклеивали черным вощеным пергаментом, а сверху золотой краской рисовали глаза и перья хищных птиц. Принц и его невеста должны были отправиться с визитом в приют в первый день весны.

Кестрель сидела в просторном солариуме — его пристроили к дворцу после завоевания Гэррана, словно вместе с землями император присвоил и его культуру — и клеила бумажную цепочку, чтобы закрепить на хвосте змея. Юноши и девушки за другими столами тихо переговаривались. Кестрель сидела одна. Пальцы двигались быстро и ловко, однако ей казалось, будто ими кто-то управляет, а сама она — всего лишь тряпичная кукла, наподобие той, что видела у девочки на рынке.

Кестрель представила, как пойдет навестить сирот, как будет говорить, что их родители с честью пали во славу империи. Потом она подумала о корабле, который прямо сейчас уходил все дальше и дальше.

Пальцы Кестрель замерли. Горло сжалось. Она взяла новый набор красок и начала разрисовывать змеев зелеными, голубыми и розовыми узорами. Послышался шелест шелков, и на соседний стул кто-то присел.

— Как красиво, — улыбнулась Марис. — Но как-то не по-военному.

Кестрель окунула кисть в воду, со звоном поболтала ее в баночке и взяла фиолетовую краску.

— Это же дети, а не солдаты.

— О, вы правы! Так выходит гораздо веселее! Давайте-ка я помогу.

Кестрель покосилась на нее, но Марис молча принялась рисовать. Ярко и безвкусно раскрасив двух змеев, которые теперь больше напоминали бабочек, дочь главы сената вдруг сказала:

— У вашей подруги такой очаровательный брат. Расскажите мне о нем. Он занят?

Кестрель оторвала кисть от бумаги. Краска капнула на рукав.

— Что?

— Лорд Ронан. Ну не чудесно ли, что завоевание Гэррана расширило круг титулованных молодых людей! Столько новых земель, а император их так славно поделил десять лет назад и раздал вместе с титулами. Жаль, теперь этих территорий уже нет. Но лорд, конечно, останется лордом. А уж он-то вполне заслуживает титула! Буквально на днях я ходила на городские бои и видела Ронана…

— Нет. Это невозможно.

Марис сверкнула глазами:

— Он вам не принадлежит.

— Я не это имела в виду.

— Вы и так будете императрицей, разве вам мало? А я должна выйти замуж. Мне уже почти двадцать. — Марис понизила голос. — Не хочу на войну.

— Я только хотела сказать, что вы, наверное, обознались. — Кестрель старалась говорить ровно, но уже сама не верила собственным словам. — Ронан уехал из столицы. Они с Джесс и родителями сейчас на юге.

— Это не так, уверяю вас.

— Они уехали. — Кестрель едва шевелила губами. — Поправить здоровье Джесс.

Марис изменилась в лице. Выражение озадаченности сменилось любопытством и осознанием, а потом — сочувствием. У Кестрель внутри все сжалось.

— Леди Кестрель, — сказала Марис, — вы ошибаетесь. А я-то думала, почему их семейства не видно при дворе, хотя Джесс и Ронан часто бывают на приемах в городе. Я не раз их видела там. Они никуда не уезжали после бала в честь вашей помолвки.


Кестрель поехала в городской дом Джесс. Лакей у входа взял у Кестрель карточку с личной печатью и провел ее в приемную, украшенную сверкающими скрещенными копьями. На оружии не было ни пылинки. Непохоже, что хозяева в отъезде.

— Госпожи нет дома, — сообщил лакей.

— Но семья в городе? — уточнила Кестрель. — Джесс часто бывает дома?

Лакей помялся, но ничего не сказал.

— А брат ее здесь? — продолжила спрашивать Кестрель.

Слуга молчал, и ей пришлось добавить:

— Тебе известно, кто я такая?

Лакей неохотно признался, что Ронан возвращается поздно.

— Его очень трудно застать. А сестра…

— Если ее нет дома, я подожду в гостиной, — предложила Кестрель, хотя так она рисковала столкнуться с Ронаном.

Лакей принялся теребить край рубашки.

— Я бы вам не советовал, госпожа. Думаю, ни брат, ни сестра в ближайшее время не вернутся.

— Я подожду.

Ждать пришлось долго. Кестрель решила, что ляжет спать на диване, если потребуется, но ни за что не уйдет. Огонь в очаге почти погас. Чай в чашке остыл.

Кестрель вспомнила, как нахмурилась Джесс во сне. Вспомнила стеклянные лепестки ожерелья, которые пришлось раздавить вазой. Может, Джесс молчала — не приходила, лгала — из-за сломанного подарка? Может, в этом все дело? Но ведь Кестрель сама во всем призналась, и Джесс ее простила. Разве нет? Или…

Что мог наговорить ей Ронан? Кестрель надеялась, что гордость не даст ему рассказать сестре о том, как он сделал предложение Кестрель во время зимнего бала. О том, как она отказала и из-за кого.

Ее охватил страх. Часы пробили начало третьего, и Кестрель беспокойно поерзала на диване. От подушки, лежавшей у нее под головой, пахло духами Джесс, причем аромат был еще свежим. Перед глазами у Кестрель будто распустились нежные бутоны белых цветов, которые росли в Гэрране.

Окна гостиной выходили на дорогу. Кестрель прекрасно видела собственную карету и сидящую в ней служанку. Осознание пришло внезапно. Кестрель не хотела в это верить, не хотела понимать, но поделать уже не могла ничего. Она представила, как Джесс сидела на этом самом диванчике в тот момент, когда подъехала карета Кестрель. Джесс дала указания лакею, спряталась в другой части дома и ждала там, пока Кестрель уйдет. Он запаха духов защипало глаза.

— Я вернусь в другой день, — сказала она лакею, подходя к двери.

Когда Кестрель садилась в карету, она обернулась и увидела легкое движение в окне верхнего этажа. Кто-то слегка отогнул занавеску и следил за дочерью генерала. Но Кестрель не успела понять кто — занавеску задернули.


Проходя через надвратную башню, Кестрель услышала смех стражников.

— И где он теперь пропадает? — спросил один.

— На псарне, — отозвался второй. — Возится с щенками по локоть в грязи. Самое место для нашего прекрасного принца, а?

Кестрель остановилась, развернулась и подошла к стражникам, которые ни капли не испугались. Значит, они думали, что госпожа разделяет их презрительное отношение.

Кестрель посмотрела в глаза слуге и отвесила ему пощечину. Последовало изумленное молчание. Кестрель сжала руку в кулак и удалилась.


Верекс прятался в одном из загонов псарни. Он сидел на ворохе грязной соломы и кормил щенка, прикладывая к его рту тряпочку, смоченную в молоке. Малыш спокойно лежал у принца на руках. Шкура у щенка была вся в складках, глаза еще не открылись.

Когда Верекс увидел Кестрель, то сам как будто превратился в маленького загнанного зверька.

— Лучше молчи, — попросил он.

— Почему?

— Потому что я знаю, что ты скажешь.

Кестрель перегнулась через ограждение:

— Покажешь, как это делается?

От неожиданности Верекс даже отнял тряпочку от щенка, и молоко закапало тому на морду. Кестрель вошла в загон, села на солому рядом с принцем и протянула руку.

— Нет, — сказал Верекс и сложил ее ладони в форме чаши. — Вот так. — И только после этого положил щенка в ее подставленные руки.

Это было теплое, мягкое и податливое тельце. Кестрель чувствовала, как щенок дышит. Вероятно, она сама была такой же в младенчестве. Может, ее отцу тоже нравилось держать в руках крохотное, беззащитное существо.

— Этот родился последним, — объяснил Верекс. — Мать от него отказалась и не кормит. — Он показал Кестрель, как правильно приложить тряпочку с молоком ко рту щенка.

— Мне нужно тебе кое-что сказать.

Принц отвел взгляд, поигрывая соломинкой.

— Я сам догадался. Не так уж трудно понять, чем шантажирует тебя мой отец. — Верекс увидел испуг в глазах Кестрель и спешно добавил: — Просто я хорошо его знаю. Отец приказал бы сломать шею этой собаке, даже если бы мать ее выкормила. Он не любит слабаков, но обожает находить уязвимые места в людях. А теперь твой губернатор уехал.

Кестрель уставилась на щенка невидящим взглядом.

— Я совсем о другом. Я не это хотела сказать.

— Тем не менее это так. Ты любишь его. Он — твоя слабость. Не знаю, каковы были точные условия, но ты согласилась выйти за меня ради него.

Кестрель погладила мягкое ушко щенка.

— Никому не нравится, когда его используют, — вздохнул Верекс.

— Прости, я не хотела.

— Если честно, я привык. При дворе всегда так. Я и не думал… Ну, я ведь наследник императора, верно? Разумеется, мне пришлось бы жениться не по любви. Никто не позволил бы мне выбирать самому. Я был в бешенстве и злюсь до сих пор, но… Я бы смог тебя понять, Кестрель, как сейчас. Ты могла просто объяснить мне причину.

— Ты думаешь, это меня оправдывает?

— Разве нет?

— Верекс, я совершила ужасную вещь.

Бока щенка поднимались и опускались при вдохе и выдохе. Кестрель рассказала принцу, как предложила отравить лошадей на восточной равнине, и объяснила почему Верекс помолчал. Его рука дернулась, и Кестрель подумала, что сейчас он заберет щенка. Но этого не произошло.

— Я слышала, — добавила она, — что ты против войны на востоке.

— Мой отец считает, что я слишком мягкий. И он прав.

— Должно быть, ты винишь меня еще больше.

— За то, что в тебе хватает жесткости? — Он смахнул мягкие светлые прядки со лба. — А так ли это?

— Если бы я не придумала план с ядом, равнину не сожгли бы. Может, наша армия продолжила бы бездействовать.

Верекс скептически усмехнулся.

— Если бы я не подошла поговорить с твоим отцом, — продолжила Кестрель, — по крайней мере то, что произошло, было бы не на моей совести.

— Мне кажется, неведение не снимает ни с кого вины. — Принц откинулся на ароматную, шуршащую солому. — Думаю, ты поступила правильно. И Риша со мной согласится, когда я ей расскажу.

— Нет, пожалуйста. Только не ей.

— Я все ей рассказываю, — ответил Верекс.

Кестрель снова посмотрела на щенка. Она не представляла, как это, когда у тебя есть человек, которому можно все рассказать. Кестрель погладила малыша.

— Думаешь, выживет?

— Надеюсь.

Вдруг что-то горячее потекло по пальцам Кестрель — щенок намочил рукав ее платья. Она вскрикнула. Верекс широко улыбнулся:

— Вот это тебе повезло!

— Повезло?!

— Ну, со щенками всякое бывает. Могло быть и хуже.

Кестрель улыбнулась.

— Да уж, — сказала она и наконец рассмеялась. — Ты прав.


Служанки пришли в ужас. Они быстро стянули со своей госпожи испачканное платье и наполнили для нее ванну. Но Кестрель было все равно. Верекс простил ее, и от этого стало легко. В теплой ванне это чувство будто выталкивало ее на поверхность.

Кестрель попросила оставить ее одну. Постепенно вода остыла. Потемневшие от воды волосы лежали у Кестрель на груди, гладкие и блестящие, как доспех. Пора признать: Арин заставил ее измениться.

Капельки заструились по телу, когда Кестрель встала, и она поспешила завернуться в халат, отчего-то вдруг устыдившись своей наготы. В чем же она изменилась?

Кестрель попыталась вспомнить прошлое лето, когда она будто впервые открыла глаза. Она подумала о щенке, мягком и слепом, о том, как ей хотелось убежать от ответственности, не решать судьбу восточной равнины. Пожалуй, стоит открыть глаза пошире и посмотреть на все свежим взглядом.

Вот она стоит, одетая в мягкий пушистый халат, ведь у невесты принца должно быть все самое лучшее. Ванную украшают витражные окна — валорианку должна окружать красота. На сморщенных от воды пальцах Кестрель влажно блестят золотые кольца. Войны, которые выиграл генерал, обеспечили для его дочери роскошную жизнь.

Существуют определенные правила, которым следуют везде, куда бы ты ни шел. Но кто придумал их? Кто решил, что валорианцы всегда держат слово? Кто убедил отца Кестрель в том, что империи необходимо и дальше поглощать другие страны? Кто сказал, что завоевания дают Валории право превращать людей в рабов?

Честь для генерала оставалась чем-то непреклонным, непоколебимым, неподвижным. Кестрель вдруг поняла: она много думала о том, что значит это понятие для ее отца, для Арина. А для нее самой? Она не знала, но была уверена, что не сможет безоговорочно принять чужое представление о чести. Это бесчестно.

Кестрель наклонилась и провела пальцем по крану и трубе, подведенной к ванне. В домах, построенных гэррани, тоже имелся водопровод, но он использовался в основном для фонтанов. А вот императорский дворец весь был пронизан множеством труб, по которым вода, теплая благодаря термальным источникам в глубине горы и дополнительно подогретая с помощью печи, поступала даже на верхние этажи. Эту систему изобрела та же женщина, что построила столичные каналы, — главный императорский инженер-гидротехник.

Через день после того, как Арин уехал, Тенсен попросил Кестрель добыть новые сведения.

— Главный инженер, — сказал он. — Она оказала императору какую-то услугу. Вы можете выяснить какую?

Труба, которая уходила от ванны в пол, была еще теплой. Кестрель нехотя убрала руку, подошла к витражу и остановилась там, освещенная разноцветными лучами: вот голубое пятно, вот розовое. Она открыла задвижку и распахнула окно. В ванную хлынул белый дневной свет и свежий воздух. Ветер подсказывал, что время неумолимо мчится вперед: скоро придет тепло, все покроется зеленью, зацветут цветы, с деревьев начнет сыпаться пыльца.

Приближалась весна.

23

На шестые сутки пути морская болезнь отступила. Вечером облака разошлись, в небе зажглись похожие на снежинки звезды. Корабль дрейфовал.

Арин стоял на палубе, держа в руках кинжал Кестрель. Он все-таки решил взять клинок с собой. Это оружие, омытое его кровью, принадлежало теперь Арину. По крайней мере, так ему тогда показалось. Арин убрал кинжал в ножны, запрокинул голову и уставился на широкую звездную полосу — словно кто-то размазал блестки по небесному своду.

Сарсин показалась ему ужасно усталой. Арин навестил кузину, когда остановился в Гэрране по пути из столицы, и испугался, увидев ее бледное лицо и синяки под глазами. Сарсин лишь усмехнулась:

— Все дело в еде.

— А что случилось?

— Продуктов не хватает, — вздохнула Сарсин и добавила, что устала не она одна, а весь народ.

— Все изменится, — пообещал Арин и объяснил, как спасти урожай хлебного ореха.

Кузина прикоснулась к тыльной стороне его руки в знак благодарности, а потом внимательно посмотрела на него блестящими глазами.

— Что же они с тобой сделали, — проговорила она.

— Ерунда, царапина.

Но Сарсин заплакала, и от этого Арину стало еще хуже. Он молча смотрел, как она вытирает слезы, и не знал, что делать. Уже потом Сарсин попросила:

— А теперь расскажи мне все.

И он рассказал о Кестрель. Арин перевел взгляд на черное зеркало моря и вспомнил произошедшие события. Они сидели в библиотеке, а не в гостиной, где до сих пор стояло фортепиано Кестрель. Но, даже не видя инструмента, Арин ощущал его присутствие. И хотя ему очень хотелось избавиться от этого чувства, большое и блестящее фортепиано упрямо напоминало о себе.

Сарсин слушала молча, а когда он закончил, нахмурилась:

— Как-то не похоже на нее.

Арин ответил холодным взглядом.

— Тебе, конечно, виднее, — исправилась кузина.

Он покачал головой:

— Я лгал себе.

Похоже, Арин заблуждался очень долго. В последний раз он оказался прав, когда заподозрил обман в щедром предложении императора заключить мир. Арин знал: в тот день его армия бы проиграла. Валорианцы уже пробили городскую стену. Но гэррани не сдались бы, сражались насмерть и перебили бы всех, кого смогли. А мирный договор подарил императору бескровную победу: он сохранил солдат, но все так же мог вытягивать ресурсы из Гэррана.

«Выбор за тобой», — сказала ему дочь генерала в тот день.

Тогда шел снег. Снежинки запутались в ресницах Кестрель. Арин думал, что бы произошло, если бы он протянул руку и смахнул их. Арин представлял, как снежинки тают на кончиках его пальцев. Теперь ему стало стыдно за такие мысли.

Корабль давно затих, на палубе было пусто, но Арин не спешил в каюту. Картины, которые проносились у него перед глазами, очень напоминали сны. Будто между сном, мечтой и ложью нет разницы.

Арин вздрогнул, когда за бортом плеснула хвостом рыба. Он не знал, сколько простоял здесь. Звезды на небе успели сместиться. Замерзший и усталый, Арин пошел в каюту.


Зима осталась позади. Поднялся ветер, развернувший и наполнивший паруса. Капитан-гэррани, который до войны считался легендарным мореходом, обрадовался. Корабль полетел по волнам.

Палубу залил теплый, как растопленное масло, солнечный свет. Арин снял поношенную куртку, принадлежавшую когда-то отцу, и решил, что больше не желает ее надевать.

Море приобрело зеленоватый оттенок и стало невероятно прозрачным. Под поверхностью воды скрывались целые новые миры, сновали туда-сюда косяки рыб. Однажды из воды выпрыгнуло странное существо с розовым зубчатым плавником на спине. Неведомый морской зверь издал полусвист-полукрик и скрылся под водой.

Рана на лице Арина затянулась. Стежки шва он удалил сам.


Корабль гэрранского губернатора уже далеко заплыл в восточные воды. Ветер, море и солнце прогоняли назойливые мысли. Но иногда случались странные видения. Одним жарким днем, когда солнце стояло высоко, Арину показалось, будто он видит на воде тень судна, которая вдруг начала плавно изгибаться и двигаться. Арин присмотрелся и лишь тогда понял, что под самым кораблем в глубине проплыло огромное морское животное. Все это время он смотрел и не понимал, что видит.

«Ты видишь то, что хочешь видеть», — вспомнил Арин слова Тенсена.

В памяти снова всплыл образ Кестрель. Может, есть такие раны, которым не зажить? Удары сердца гулко отдавались у Арина в ушах. Его снова затрясло от гнева.

«А может, Тенсен хочет, чтобы ты видел то, что нужно ему», — прошептал предательский голосок где-то внутри. Но даже думать так было несправедливо по отношению к Тенсену. Старик ведь с самого начала предупреждал Арина о том, как опасна его одержимость.

Теперь, по прошествии времени, Арин смог оценить — хоть и неохотно, скрепя сердце — ту честность, которую проявила Кестрель по отношению к нему. Она так долго пыталась объяснить ему, как обстоят дела. Сбежала и натравила валорианское войско на Гэрран. Сказала о своей помолвке. И — Арин поморщился при мысли об этом — осталась равнодушной к его ухаживаниям. Когда он спросил о войне на востоке, Кестрель не стала отрицать, что подсказала отцу идею с ядом. Арин помнил виноватое выражение ее лица.

Полуденное солнце молотом било по голове. Арин был даже рад: его мысли на жаре превращались в безликую массу, гладкую, как щит. Арин задумчиво покрутил на пальце кольцо Тенсена, но снимать не стал.


Корабль прошел через изумрудные воды дельты к городу восточной королевы. Дальше плыть было невозможно. Арин отдал кольцо капитану, завернув его в платок, к которому пришили бахрому с зашифрованным посланием.

Арин сообщал, что благополучно прибыл в город королевы. Что ж, он солгал из лучших побуждений. И потом, это почти правда, так зачем старику беспокоиться? А кольцо… «Я не хочу лишиться такого подарка», — говорили узелки на бахроме.

Арин закрепил на поясе кинжал Кестрель, который на самом деле предпочел бы потерять. В шлюпку он спустился один и принялся грести прочь от корабля — тот должен был возвращаться в Гэрран. Капитану поручили передать кольцо и послание другому человеку. Конечно, всегда оставался риск, что кольцо не дойдет до Тенсена, поскольку его могут перехватить валорианцы. Но Арин все равно решил, что так украшение будет целее, к тому же кольцо было совсем простое, и наверняка опознать его вряд ли возможно.

Арин греб, повернувшись лицом к кораблю. Вскоре заросшие камышом берега скрыли знакомый силуэт. Пока он добирался, два раза начинался ливень. Тучи появлялись внезапно, успевали промочить Арина до нитки и так же молниеносно скрыться. Постепенно река превратилась в причудливую сеть каналов. Арин приближался к городу, выстроенному из гладкого белого камня. Через каналы были перекинуты изящные мостики, напоминавшие браслеты на руке девушки. Где-то вдалеке на башне зазвонил колокол.

Арин уже начал привыкать к этому водному лабиринту… Но не к тому, как на него смотрели люди. По каналам плыли продолговатые лодки, на фоне которых его шлюпка напоминала толстую утку. Впрочем, в нем и так сразу узнали бы чужеземца из-за цвета кожи. Люди останавливались поглазеть на диковину. Ребенок, стиравший белье в канале, так испугался Арина, что рубашка выскользнула из его рук и, проплыв по течению, опустилась на дно.

Должно быть, пока Арин плыл до города, слухи обогнали его по берегу. Над водой взлетели крюки и вонзились в лодку. Один задел руку Арина, оставив небольшую царапину.

Шлюпку вытащили на причал, где губернатора Гэррана тут же схватили.

24

Тюрьма оказалась не так уж плоха. В крохотное окошко Арин видел небо.

Он пытался объяснить, кто он такой, когда его вытащили из лодки. Гэрранский язык напоминал дакранский. Казалось, их разделяет лишь тонкое стекло. Но схватившие его люди смотрели на Арина с такой же досадой, как он на них. Черные глаза незнакомцев были подведены цветами закатного неба. И мужчины, и женщины носили короткие стрижки и примерно одинаковую одежду: свободные белые штаны и рубашки. Начался очередной внезапный ливень, и мокрые одеяния прилипли к подтянутым, мускулистым телам.

У Арина отобрали кинжал Кестрель. При виде валорианского клинка дакраны посуровели. Одна женщина задала ему вопрос.

— Да вы посмотрите на меня, — сказал Арин. — Какой же я валорианец?

Не могут же они не видеть, что у него темные волосы и серые глаза! Всем известно, что гэррани десять лет находились в рабстве у их врагов. Но дакраны поняли только последнее слово. Повисшее в воздухе напряжение лишь усилилось.

— Прошу вас, — добавил тогда Арин. — Мне нужно поговорить с вашей королевой.

На этот раз его все-таки поняли. Но внезапно все накинулись на Арина, заломили ему руки, связали запястья и увели.

Оказавшись в темнице, Арин провел рукой перед глазами, заслоняя прямоугольник неба в окне. Закрыл, открыл, снова закрыл, потом окончательно убрал руку. Стены в комнате, где проходили в детстве занятия Арина, были небесно-голубого цвета. Он вспомнил, как отец иногда приходил к нему на логику, отпускал учителя и продолжал урок сам.

Приятное воспоминание ненадолго развлекло губернатора Гэррана. А когда оно ускользнуло, Арин понял, что ему страшно. Чужестранец, вооруженный валорианским кинжалом и требующий встречи с королевой? Как же глупо! Впрочем, Арину хватило ума, чтобы понять, что ждет его, когда дверь темницы откроется.

Арин потер выпуклый шрам на щеке. К боли он привык. Благодаря валорианцам он прекрасно знал, как легко может подвести собственное слабое тело. Когда Арин еще был рабом в каменоломне, Плут пытался научить его этой простой истине. Так будет лучше для него же, настаивал старший товарищ. Арин должен научиться терпеть боль. Поэтому Плут порезал ему руку острым камешком. Арин вскрикнул при виде крови и начал вырываться.

— Не надо! — попросил он. — Пожалуйста.

— Ладно, ладно, — вздохнул Плут и отпустил его. — Мне тоже это неприятно. Что тут скажешь? Я слишком тебя люблю.

И Арин, бывший тогда двенадцатилетним мальчишкой, покраснел от стыда и благодарности.

Теперь Арину оставалось лишь ждать, чем закончится его пребывание в темнице с крохотным окошком. Перспективы в основном были мрачные. Он не знал, сможет ли вынести пытку.

Арин вспомнил, как изложил свой план Тенсену. Отправиться на восток. Заручиться поддержкой королевы. Все просто. В то мгновение его голос звучал почти беспечно. На самом деле Арину очень хотелось уехать. Он в отчаянии спешил покинуть столицу, сбежать от Кестрель.

Как теперь доверять собственной интуиции, когда он в который уже раз совершает такую серьезную ошибку? Арин должен был понять, что отправиться на восток — не лучшая идея. Он поклялся себе, что теперь станет сомневаться во всем, как бы ни хотелось во что-то поверить.

В коридоре раздались шаги. Кто-то приближался к двери камеры, и не один.

«Логика — это игра, — вспомнил Арин слова отца. — Посмотрим, умеешь ли ты в нее играть».

Окно в темнице. Любой узник будет невольно тянуться к нему, как мотылек к огоньку. Арин не был исключением. И тот, кто сейчас войдет, думает, что застанет пленника возле окна.

Арин отошел в сторону. Когда дверь открылась, Арин набросился на входящего: ударил его, обхватил оглушенного человека за горло и прижал к себе. Стражник что-то закричал на своем языке.

— Отпусти меня, — потребовал Арин, хотя именно он сейчас крепко держал заложника. — Помоги мне выбраться.

Дакран начал хрипеть. Он царапал руки Арина, попытался вцепиться в лицо. Потом снова что-то крикнул, и только тогда Арин вспомнил, что стражник пришел не один. И сейчас его сообщник стоял в дверном проеме.

Наверное, стражник, которого он душил, умолял своего товарища о помощи. Но второй дакран даже не пошевелился. Арин всмотрелся в его силуэт, пытаясь понять, почему тот не спешит лезть в драку и не пытается успокоить опасного узника.

Наконец молчаливый дакран сделал шаг вперед. Свет упал на его лицо, и Арин невольно сильнее сжал руку, которой обхватил горло стражника.

Лицо человека, стоявшего в дверях, напоминало череп. У него не хватало кончика носа, и ноздри были неестественно широкими. На верхней губе красовался шрам — вероятно, ее задели ножом, когда отрезали нос. На месте ушей остались лишь дырки.

— Ты, — сказал дакран Арину по-гэррански, — я тебя помню.

25

Они встретились за день до того, как Кестрель купила Арина. Раб с востока, который пытался сбежать. «Император за все ответит», — пообещал он тогда Арину.

— Я вижу, жизнь и на тебе оставила след, — сказал дакран, по-прежнему стоя в дверях. — Но со мной тебе пока не сравниться.

— Кто ты?

— Твой переводчик. Может, отпустишь его? — Он кивнул в сторону стражника, который уже потерял сознание.

— И что сделают со мной, если я его отпущу?

— Не могу сказать, но если не послушаешь — точно ничего хорошего. Ну-ну, парень. Думаешь, королева прислала бы к тебе переводчика, если бы собиралась убить?

Арин выпустил стражника, и тот повалился на пол.

— Вот и молодец, — похвалил изуродованный и поднял руку.

Арин подумал, что он хочет коснуться шрама или приложить ладонь к его щеке, как делали гэррани в знак приветствия. Вообще-то, такой жест допускался только между близкими людьми, но Арин решил, что не станет пока возражать.

На пальце у дакрана было крупное кольцо, и оказалось, что тянулся он вовсе не к лицу, а к шее. Кольцо укололо Арина. Маленькая иголочка проникла под кожу и впрыснула что-то в кровь. Тело вдруг стало тяжелым, как свинец. Темнота подкралась к Арину, широко раскрыла пасть и проглотила его целиком.


Кто-то плакал. Слезы падали Арину на лоб, на губы и ресницы.

«Не плачь», — попытался произнести он.

— Пожалуйста, выслушай, — сказал кто-то.

Конечно, он выслушает. Как можно отказать? Арин попытался ответить, но из горла вырвался лишь воздух. Он вдруг подумал о листьях и вспомнил, как был наказан бог музыки. Его обратили в дерево на целый цикл: сто лет молчания. Арин почувствовал, как его кожа превращается в кору. Потянулись ввысь тонкие ростки, распустились листья. Зелень набилась Арину в рот. Ветер покачивал ветви.

Арин открыл глаза, и в них тут же попала вода. Он сморгнул и понял, что над ним никто не плакал. Шел дождь. Связанный по рукам и ногам, Арин лежал на спине в узенькой, похожей на каноэ лодке, которая медленно плыла по воде.

Дождь закончился. Над Арином закружилась стрекоза с огромными, как у птицы, крыльями. Небо успело расчиститься, и на голубом фоне стрекоза сверкала алым пятном. Арин попытался разорвать путы.

Лодка качнулась, и над ним склонился спутник. В дневном свете изуродованное лицо дакрана казалось еще более пугающим. Посмотрев на Арина, он щелкнул языком.

— А тебе, мой маленький наивный гэррани, не приходило в голову, что, хоть королева и прислала переводчика, разговор будет не из приятных? Ты слишком доверчив.

Он открыл крохотную крышку на кольце и прикоснулся к Арину. Страшный череп, синее небо и красная стрекоза — все погрузилось во тьму и исчезло.


Император был в бешенстве. Свою ярость он выражал разными способами.

Гэрранскому министру земледелия, который принес весть о гибели урожая хлебного ореха, император отправил персональное приглашение на пьесу о завоевании Гэррана. Тенсену пришлось сидеть в первом ряду, а во время сцены убийства гэрранской королевской семьи его забрызгали кровью животных.

Придворные пытались смягчить гнев императора лестью, но это лишь разозлило его еще больше, и последствия оказались катастрофическими. Многие вельможи получили известие, что их сыновья и дочери внезапно «решили» пойти в армию и отправились воевать на восток.

— Просто не попадайся ему на глаза, — посоветовал Верекс Кестрель.

— Но никто не виноват, что орехотворка съела урожай. Я здесь ни при чем.

— У него сейчас все виноваты.

Однако в отношении будущей невестки император проявлял неизменную доброту и заботу — вплоть до того момента, как объявил Кестрель, что она должна присутствовать на военном параде в конце недели.

— Твой отец возвращается.

Кестрель показалось, что она вновь стала маленькой девочкой, которая взбиралась на своего пони и скакала навстречу отцу. Она хотела первой увидеть его, храброго всадника, забрызганного грязью после победоносного сражения. Крохотная Кестрель всегда брала с собой игрушечный меч, который генерал сам для нее вырезал. Он называл дочь своей маленькой воительницей.

— Осторожно, Кестрель, — добавил император. — При мне, конечно, можешь не стесняться и не прятать своих чувств. Но другие люди не поймут. Нельзя выглядеть такой счастливой, когда твой отец ранен.

— Ранен?

Кестрель засыпала императора вопросами. Как генерал? Опасна ли рана? Куда его ранили? Как это случилось? Он возвращается, чтобы подлечиться? Или умирает?

Император пожал плечами, улыбнулся и заявил, что понятия не имеет.


По городу ползла черная змея. С крепостной стены было видно, как поблескивают золотые чешуйки на ее черном теле. Кестрель прищурилась, стараясь рассмотреть первые ряды одетых в черное воинов. Ей казалось, будто кто-то зажал ей рот и нос ладонью. От страха она почти задыхалась.

Верекс мягко коснулся ее руки. Император заметил этот жест, но выражение его лица ничего не выдавало. Верекс с вызовом посмотрел на отца, и Кестрель почувствовала себя чуточку лучше.

Батальон поднялся на холм. Сапоги тысячи воинов стучали по мощенной камнем дороге. Черные знамена с золотыми флажками, похожими на хвосты ласточек, развевались на ветру. Кестрель достала из кармана маленькую подзорную трубу.

— Это недостойно, — одернул ее император. — Думаешь, твоему отцу понравится, что ты увидишь его лицо раньше, чем он твое? Или он тебе враг, что ты рассматриваешь его издалека? Прояви уважение к моему старому другу.

Кестрель покраснела и спрятала подзорную трубу. Они стояли на крепостной стене втроем: император, принц и его невеста. Придворные собрались во внутреннем дворе, выстроившись в соответствии с чином. Они стояли навытяжку и молчали. Многие не понаслышке знали, что такое война. Остальные думали, что знают.

Но вот войско подошло ближе. Впереди ехал один всадник и вел всех за собой. Сердце Кестрель вырвалось на свободу, словно птенец, разбивший скорлупу. Отец, похоже, здоров. Наверное, рана оказалась не такой серьезной, иначе он вернулся бы не в седле, а на носилках.

Кестрель махнула рукой на приличия и побежала вниз по лестнице, спотыкаясь о подол платья, цепляясь за перила и проклиная каблуки. Она выскочила во двор как раз в тот момент, когда прозвучали фанфары. Распахнулись ворота, и батальон промаршировал внутрь.

Генерал направил коня прямо к Кестрель. Сердце в ее груди затрепетало. Лицо у отца было совсем серым, а торс обернут широкой повязкой, сквозь которую сочилась кровь. Генерал остановил коня. Следом за ним замер и весь батальон, и во дворе повисла звенящая тишина.

Кестрель шагнула навстречу отцу.

— Нет, — сказал генерал Траян.

Она остановилась. Отец слез с коня. Кестрель было больно видеть, как медленно, тяжело он двигался. На седле осталась кровь. Кестрель снова потянулась к нему и хотела предложить опереться на нее — незаметно, разумеется. Ведь может же дочь взять под локоть отца? Но он остановил ее, подняв руку в латной перчатке. Кестрель все равно решила подойти.

— Давай я помогу.

— Не позорь меня, — процедил генерал сквозь зубы.

Хотя никто не слышал этих слов, Кестрель показалось, будто каждый, кто стоял сейчас во дворе, сразу все понял. Генерал направился ко входу во дворец, а Кестрель пришлось идти следом.

26

Генерал отказывался от лекарств.

— Что лекарство, что яд, — заявил он.

Чашу держал доктор, но Кестрель приняла обвинение на свой счет.

— Выпей, никто не станет тебя травить, — принялась уговаривать она.

— Он не об этом говорит, — заметил Верекс.

Все повернулись к нему, включая императора, который посмотрел на него так же, как тогда, на крепостной стене, когда принц попытался утешить Кестрель. Однако лицо императорского врача выражало глубокое уважение к Верексу. Генерал лишь взглянул на него, прищурившись, и откинулся на окровавленные простыни. Кестрель ни за что не смогла бы угадать его чувства.

— То, что лечит, может и навредить. Разница только в дозе, — объяснил Верекс. — И даже при правильно рассчитанном количестве могут появиться побочные эффекты, которые генералу не понравятся.

— Это обычное средство от инфекции, — возразил врач. — И еще оно поможет уснуть.

— Вот именно, — сказал отец Кестрель. Он смотрел на чашку с лекарством с такой ненавистью, что всем было ясно, что произойдет, если врач подойдет ближе.

— Мне надо промыть рану.

— Для этого спать не обязательно.

— Прошу тебя, отец! — воскликнула Кестрель, но тот не обратил на нее внимания.

— Мой старый друг, — обратился к нему император, — ты уже тысячу раз доказал свою доблесть. Сейчас не время упрямиться.

— Можно влить силой, — предложил Верекс. Все посмотрели на него в ужасе.

— Выпей, — велел император генералу Траяну. — Я тебе приказываю.

Отец Кестрель тяжело вздохнул.

— Ненавижу, когда у врага численное превосходство, — произнес он и выпил лекарство.

Веки генерала отяжелели. Он посмотрел на Кестрель. Хотел ли отец сказать что-то или просто взглянуть на нее? Увидел ли он, что хотел? Кестрель задержала дыхание в ожидании слова, хотя бы жеста.

Генерал закрыл глаза. Его лицо расслабилось, и он уснул. Кестрель вдруг поняла, что ни разу не видела, как спит ее отец. Почему-то именно эта мысль стала последней каплей. Кестрель заплакала.

— Все не так уж страшно, — ласково приободрил ее император, хотя врач и Верекс, судя по выражениям их лиц, не могли с ним согласиться. — Ну же, не надо слез. — Он протянул невестке платок.

Верекс отвернулся. Когда император ушел, лекарь обратился к Кестрель:

— Вам бы тоже уйти, госпожа.

— Нет.

Врач промолчал, пытаясь скрыть нетерпение и недовольство.

— Я не упаду в обморок, — добавила Кестрель, хотя сама не до конца себе верила.

— Я бы остался с тобой, если ты не против, — предложил Верекс.

Он произнес это неуверенно, но именно его слова решили дело. Лекарь принялся за работу. Пока он промывал рану, Верекс занимал Кестрель разговором. Он объяснил, для чего нужны различные инструменты, рассказал про обеззараживающий раствор.

— Раны живота довольно опасны, — сказал принц, — но у твоего отца не задеты внутренности.

— Откуда ты знаешь?

— Иначе он был бы уже мертв, — ответил за Верекса доктор.

Это оказался длинный, глубокий порез. В глубине его виднелась розовая плоть и желтоватый жир. Врач обработал рану какой-то жидкостью, она зашипела, попав на кожу. Кровотечение возобновилось.

У Кестрель закружилась голова. Наверное, она все же упадет в обморок. Но потом Кестрель взглянула в лицо спящего отца. Кто будет оберегать его во сне, если ее не будет рядом? Кестрель заставила себя не закрывать глаза и твердо стоять на ногах.

— Такую глубокую рану не зашить, — пробормотал врач.

— Он сейчас заполнит порез влажной стерильной марлей, — пояснил Верекс. — Заживать будет медленно, изнутри. — Голос принца звучал спокойно и уверенно. Он сумел обратить пугающие слова врача в нечто обнадеживающее. — На самом деле так проще всего избежать заражения. Рану можно будет промывать ежедневно.

Лекарь недовольно покосился на Верекса:

— Если честно, я бы предпочел обойтись без ваших комментариев.

Но принц понимал, что Кестрель нужно слышать эти слова.

Когда врач закончил работу, вычистив рану и заполнив ее полосками марли, Кестрель подумала, что отец выглядит совсем непривычно. Его лицо, которое всегда казалось высеченным из мрамора, теперь смягчилось. Морщинки, веером расходившиеся из уголков глаз, напоминали тонкие белые шрамы. В темно-русых волосах еще не пробивалась седина. Отец был таким молодым, когда родилась Кестрель. Он и теперь еще не состарился, но в это мгновение отчего-то показался ей древним стариком.

Врач ушел, пообещав заглянуть позже. Верекс принес стул, чтобы Кестрель могла сесть возле постели отца. Потом к принцу вернулась его всегдашняя неловкость. Он ссутулился и спросил, не остаться ли ему. Кестрель покачала головой:

— Но… спасибо тебе. Ты мне очень помог.

Верекс удивленно улыбнулся. Кестрель подумала, что его, наверное, нечасто благодарят.

И вот она осталась наедине с отцом. Тот дышал медленно и ровно. Его рука лежала на кровати ладонью вверх, пальцы были слегка согнуты. Кестрель не помнила, когда в последний раз держала его за руку. Наверное, в глубоком детстве? Она помедлила, потом накрыла ладонь отца своей. Другой рукой Кестрель согнула его расслабленные пальцы и сплела их руки.


Ночью отец проснулся. Его приоткрытые глаза блеснули в тусклом свете едва теплившейся лампы. Потом он увидел Кестрель. Генерал не улыбнулся, но его губы шевельнулись, а пальцы сжали руку дочери.

— Отец. — Кестрель хотела сказать гораздо больше, но он на секунду прикрыл глаза, словно говоря: «Не нужно». Видимо, у генерала не хватало сил даже покачать головой.

— Иногда я забываю, что ты не воин, — мягко произнес он, намекая на то, как дочь встретила его во дворе.

— Ты считаешь, что я не умею правильно себя вести, — сказала Кестрель напрямик.

— Может, это я неправильно себя веду, — возразил генерал.

Они помолчали, и Кестрель уже решила, что отец ничего больше не добавит, когда он вдруг произнес:

— Как же ты выросла. Помню день, когда ты родилась. Я легко держал тебя одной рукой. Ты была самым прекрасным на свете существом. Самым драгоценным.

«А теперь нет?» — хотелось спросить Кестрель, но вместо этого она шепнула:

— Расскажи, какой я была.

— Даже тогда я чувствовал в тебе воинский дух.

— Я была младенцем.

— Не важно. Ты так яростно кричала, так сжимала мой палец.

— Младенцы всегда вопят и хватаются за все подряд.

Генерал Траян выпустил руку дочери и погладил ее по щеке:

— Ты была особенной.


Вскоре отец снова заснул. На рассвете явился врач, чтобы промыть рану. Боль разбудила генерала.

— Выпьете еще? — Врач кивнул в сторону чаши, в которой еще недавно было лекарство. Генерал бросил на него суровый взгляд.

Когда доктор ушел, отец потер глаза. Его мучила боль.

— Долго я проспал?

— Часа четыре после того, как тебе промыли рану. Потом ты проснулся, потом проспал еще три.

Генерал нахмурился:

— Я просыпался ночью?

— Да, — кивнула Кестрель, несколько сбитая с толку. В душу начали закрадываться опасения.

— Я… говорил что-нибудь неподобающее?

Кестрель поняла, что отец ничего не помнит. Теперь она не знала, искренними ли были слова генерала. Даже если так, хотел ли он сказать их ей? В конце концов, он находился под действием лекарства. Но странное ощущение тут же ускользнуло, утекло, будто кровь из пореза, который нельзя зашить.

— Нет, — сказала она. — Не говорил.

27

Арин очнулся, когда его подняли и неаккуратно уложили на что-то жесткое, — при этом он стукнулся головой. Мир был похож на беспорядочно рассыпанный калейдоскоп: небо, камни, вода. Потом зрение вернулось, и Арин понял, что лежит на каменном причале. Человек с изуродованным лицом вышел из узкой лодки, которую привязал к причалу. Он что-то пробормотал себе под нос.

— Что ты сказал? — прохрипел Арин дакрану.

Тот сел на корточки и отвесил Арину несколько легких пощечин, приводя своего пленника в чувство.

— Мне нужна тачка.

Куда бы они ни направлялись, Арин предпочитал идти сам.

— Меня неправильно поняли.

— Чужестранцам запрещено проникать в нашу страну. Ты нарушил закон и должен заплатить за это.

— Просто позвольте мне объяснить…

— Ох уж эти объяснения! У всех свои причины. Мне плевать, чем руководствовался ты.

Дакран уставился на Арина. Веки и глазные яблоки у переводчика были целы, увечья коснулись лишь носа и ушей, но долго смотреть ему в глаза почему-то было очень трудно. Арин вспомнил день в Гэрране, когда он впервые увидел этого человека. Вспомнил, как беглеца тащили по дороге, на строительстве которой работал Арин. Блеснул валорианский кинжал. Арин закричал, осыпая надсмотрщиков проклятиями, и его тут же скрутили. Вот лицо восточного раба еще целое, а в следующую секунду — уже нет.

— Ты все-таки сбежал, — сказал Арин. — Смог освободиться.

Дакран выпрямился и посмотрел на него сверху вниз:

— Думаешь, ты как-то помог мне в тот день?

— Нет.

— Вот и хорошо. Потому что мне кажется, что тебе нравились оковы, маленький глупый гэррани. Иначе ты боролся бы до конца и сейчас выглядел бы не лучше меня.

Переводчик наклонился и схватил веревку, стянувшую грудь Арина. Тот понял, что его сейчас поволокут.

— Я пойду сам.

— Ладно.

Арин не ожидал, что дакран так легко согласится. Но потом тот вытащил кинжал Кестрель из сумки, висевшей на плече, разрезал веревки у Арина на лодыжках и уставился на него с усмешкой. И тогда Арин понял, что не чувствует ступни. Встать будет непросто. Идти самому — не самая лучшая идея.

Запястья Арина были перемотаны спереди, а руки привязаны к торсу. Он счел это знаком уважения. В конце концов, Арин ведь сумел взять в заложники стражника в тюрьме.

Дакран по-прежнему смотрел на своего пленника с ухмылкой. Арин кое-как согнул колени, встал на ноги и едва не упал. Ступни покалывало, будто в них вонзились тысячи игл. Арин пошатнулся, снова заметил кинжал Кестрель в руках переводчика и вдруг разозлился на дочь генерала, как будто это она усыпила его с помощью ядовитого кольца, связала, а потом заставила идти непонятно куда на затекших, непослушных ногах.

Арин изо всех сил сжал зубы и шагнул вперед. Дакран произнес что-то на своем языке.

— Что? — переспросил Арин и, покачиваясь, сделал еще один шаг. Он согнул руки в локтях, поднимая связанные запястья повыше — так легче было держать равновесие. Арин попытался пошевелить пальцами. — Что ты сказал?

— Ничего.

— Переведи для меня.

— Хочешь узнать? Выучи язык. — Дакран как будто даже смутился. Он открыл сумку, чтобы убрать кинжал.

Арин решил не упускать возможность и изо всех сил ударил переводчика плечом. Оба повалились на причал. Клинок со звоном упал на камень. Дакран попытался спихнуть с себя Арина, но тот ударил его коленом в живот, откатился в сторону и схватил кинжал.

Только спустя время Арин понял, как ему повезло. Но в то мгновение он не думал ни о чем. Кинжал был у него в руках. Острое лезвие легко разрезало веревки на запястьях.

Дакран застонал, держась за живот. Арин навис над ним. Он сам не помнил, как поднялся на ноги, как сорвал веревки, опутавшие торс. Они кучей валялись на причале. Арин уставился на веревки, а потом перевел взгляд на дакрана. Тот смотрел мимо Арина, поверх его плеча.

Арин обернулся. Лишь сейчас он осознал, где находится: это оказался большой остров посередине реки. Причал представлял собой обширную площадь, окруженную зубчатыми стенами из полупрозрачного камня. Дорога от берега вела вверх, к замку с остроконечными крышами и блестящими, как стекло, стенами.

Но дакран смотрел не на причал, не на дорогу и не на замок, а на одетых в белое стражников, которые навели на Арина заряженные арбалеты. Тот поник, признавая поражение.

— Вот и хорошо, — сказал дакран, встал и протянул руку к кинжалу.

Арин понял, что не хочет расставаться с клинком Кестрель. Это бесило. Дакран забрал кинжал.

— Хорошо.

— Ну что ты повторяешь? Я слышал, — пробормотал Арин.

Начался дождь. Дакран посмотрел на Арина сквозь серую пелену:

— Нет. Я перевел то, что сказал раньше, когда ты сумел подняться.


Замок казался стеклянным, потому что весь был построен из странного полупрозрачного камня. Даже сквозь завесу дождя Арин различал темные силуэты, которые двигались за внешней стеной. Но некоторые фигуры словно застыли внутри камня.

Арин вытер капельки воды со лба.

— Здесь всегда так льет?

— Подожди, скоро придет лето, — ответил его спутник. — Бывает такая жара, что каналы пересыхают и мы ходим по ним, как по дорогам. Вот тогда запросишь дождя.

— Летом меня здесь не будет.

Дакран не ответил. Когда они подошли к воротам, Арин попытался рассмотреть силуэты внутри замка.

— Что это там? Статуи?

— Мертвецы.

Арин бросил на своего спутника испуганный взгляд, и тот добавил:

— Наши предки. Да, я знаю, в некоторых странах принято сжигать своих близких или скидывать в яму в земле. Но мы, дакраны, — цивилизованный народ.

Они вошли в замок. Арин настолько промок, что ему казалось, будто дождь идет и под крышей. В сапогах хлюпала вода. Внутри дворца одни стены были сделаны из белого мрамора, другие — из похожего на стекло камня. От этого кружилась голова и было трудно оценить формы и расстояния.

— Ну? — спросил дакран. — А где покоятся твои родные?

— Я не знаю, где они, — коротко ответил Арин.

Переводчик не ответил. Разговор вышел неприятным, и Арин разозлился. Когда он бросит эту дурную привычку и перестанет рассказывать малознакомым людям слишком личные вещи?

Все началось с Кестрель. Арин мог поклясться, что это она во всем виновата.

— В земле, — продолжил он, хотя не мог знать наверняка, что стало с телами его родителей и сестры. — Мы закапываем мертвых в землю, и ты это прекрасно знаешь. Ты долго жил в Гэрране, раз успел даже выучить язык.

Дакран промолчал. Наверное, не хотел признавать, что намеренно старался задеть Арина вопросами, ответы на которые были ему и так известны. Арин разозлился еще больше.

— Вы ничуть не цивилизованнее нас, — бросил он.

— Ты попросил разрешения передвигаться самому. И вот ты идешь. Ты просил о приеме у королевы — ты с ней встретишься. Ты нарушил наши законы трижды…

— Трижды?

Дакран перечислил, загибая пальцы, начиная с мизинца:

— Ты проник в нашу страну. Принес оружие врагов. И ударил члена королевской семьи.

Арин уставился на изуродованного бывшего раба. Тот заулыбался:

— Но мы по-прежнему вежливы с тобой.

— Кто ты такой?

Дакран повел его по коридору, украшенному миниатюрными картинами размером с ладонь.

— Постой. — Арин схватил его за локоть.

Дакран посмотрел на руку так, что губернатор Гэррана разжал пальцы.

— Трогать члена королевской семьи тоже нельзя. Конечно, это не так страшно, как ударить меня, но все-таки. Уж и не знаю, что с тобой сделает моя сестра. Нельзя же казнить тебя больше одного раза.

— Сестра?

— Наказание за твое последнее преступление несколько мягче, но оно тоже тебе не понравится.

Арин остановился, не заметив, как они вошли в зал с высокими сводами.

— Если ты брат королевы, значит, Риша тоже твоя сестра.

Дакран замер:

— Риша?

В новом помещении царила иная атмосфера. Уловив это, Арин промолчал и почувствовал на себе настороженные взгляды стражников. А еще на него сурово смотрела молодая королева. Казалось, она уже вынесла Арину смертный приговор.

28

— Больше не произноси это имя, — прошептал Арину человек с изуродованным лицом.

Королева резким голосом задала дакрану вопрос. Он отвечал долго и подробно, периодически останавливаясь, словно подбирая слова.

Дождь, похоже, закончился. Сквозь остроконечную полупрозрачную крышу засветило солнце. Преломленный свет проник в зал. Арин следил за тем, как менялось лицо королевы, пока говорил ее брат. Она сощурила черные глаза, обведенные разноцветными тенями, и велела замолчать.

— Теперь я буду переводить, — сказал Арину его дакранский знакомый. — А тебе остается лишь надеяться, что я не совру.

И он передал слова королевы.

— Ты нарушил три наших закона. — Переводчик сделал паузу и показал Арину четыре пальца. — Тебя оставили в живых лишь для того, чтобы ты мог удовлетворить наше любопытство.

— У меня к вам предложение, — начал Арин.

— Нет уж, — покачал головой брат королевы. — Начать нужно не с этого. Мы даже твоего имени не знаем.

Арин представился.

— Губернатор — это валорианский чиновник, — произнесла королева. — Ты валорианец.

Слышать это было мучительно.

— Тебе не отвертеться, — продолжила правительница востока. — Мы о тебе слышали. Арин Гэрранский, который осмелился укусить хозяев за пятку, снова присмирел и сел на цепь. Разве ты не принес императору клятву верности?

— И сейчас я ее нарушаю.

— Легко же ты отказываешься от своих обещаний!

— Разве вы не поступили бы так же ради своего народа?

— Это я переводить не стану, — сказал брат королевы. — Это оскорбление. Я смотрю, у тебя совсем нет чувства самосохранения?

Королева нетерпеливо перебила их. Она хотела знать, почему губернатор Гэррана явился в Дакру, вооруженный валорианским кинжалом.

— Это напоминание, — объяснил Арин.

— О чем?

— О том, что я презираю.

Королева на минуту задумалась. Лицо у нее было более вытянутое, чем у Риши, но в остальном она очень напоминала младшую сестру. Арин невольно вспомнил о принцессе и снова испытал прилив благодарного восхищения, как в первый раз, когда Тенсен только дал ему понять, что Риша и есть Мотылек. Арин обратился к королеве:

— Я знаю, что ваш народ страдает. Я также понимаю, что моя страна слишком мала и не сможет противостоять империи в одиночку. Если бы мне позволили выбирать между востоком и империей, я бы выбрал вас. Позвольте нам стать вашими союзниками.

Королева склонила голову набок:

— И что же Гэрран может нам предложить?

— Мы будем сражаться на вашей стороне.

— А взамен мы, конечно, должны будем защищать ваш чудесный полуостров. Как ты верно заметил, Гэрран — небольшая страна. Ваши солдаты ничего не изменят. И потом, неужели ты хочешь, чтобы твои люди стали пушечным мясом? Даже если так, как мы будем сотрудничать? Наши народы говорят на разных языках.

— Мы выучим дакранский.

Королева недоверчиво приподняла бровь.

— Я вам докажу, — пообещал Арин.

— Что ж, попытайся.

— Хорошо. — Гэрранский губернатор произнес единственное дакранское слово, которое знал. То самое, что брат королевы сказал ему на причале. На лице королевы отразилось удивление, но она не улыбнулась. Услышав следующие слова, Арин подумал, что, наверное, только что оскорбил ее еще сильнее.

— А теперь перейдем к твоему наказанию, — сказала королева.


За то, что он принес с собой кинжал врага, Арина вообще лишили оружия.

За то, что он проник на территорию Дакры, Арину запретили ее покидать.

За преступления против брата королевы пострадавшей стороне позволили самостоятельно выбрать наказание.

— Позже я прикажу тебя казнить, — заявил Рошар, когда проводил Арина в отведенную ему комнату. — Мне нужно решить, как лучше тебя убить.

В изуродованном лице дакрана трудно было найти сходство с Ришей или с королевой. Рошар, видимо, заметил, как внимательно рассматривает его пленник, и оскалился:

— Или придумаю что-то похуже смерти.

Арин отвел взгляд. Рошар выложил на стол вещи Арина: еду, воду, одежду. Но кинжал оставил себе.

— А это что? — Рошар поднял сверток, в котором лежали цветные клубочки.

— Набор для шитья.

Дакран бросил нитки на стол и уставился на пожитки Арина, как будто сложенные вот так, все вместе, они могли дать ответ на трудный вопрос.

— Ты проделал долгий путь.

— Да.

— Из столицы империи. — Рошар помолчал, потом тихо спросил: — Моя сестренка здорова?

— Да. Она…

— Я не желаю о ней говорить. Просто хотел знать, что она в порядке.

— Разве вы с королевой не беседовали о Рише в самом начале, когда мы только вошли?

Рошар посмотрел на Арина как на сумасшедшего:

— Нет, конечно!

— Тогда о чем ты так долго говорил?

— О твоих преступлениях. В мельчайших подробностях.

— Нет, — не поверил Арин, — ты как будто рассказывал историю.

Рошар постучал пальцем по фляжке на столе:

— Ты явно ничего не знаешь о нашей стране, раз приволок с собой это.

— Почему ты не скажешь мне, о чем говорил с королевой?

Рошар продолжил стучать по фляжке, отчего она покачнулась. Наконец дакран ответил:

— Может, это и впрямь была история. Что, если я рассказал королеве о двух рабах в далекой стране и о том, как один помог другому?

— Но ведь я тебе ничем не помог. — Арин вновь вспомнил тот день: вкус пыли во рту, гравий, впившийся в щеку, крики, жгучий стыд.

— Ты спас меня, — сказал Рошар.

Арин ничего не понимал. Сначала он решил, что дакран насмехается над ним. Но голос Рошара звучал искренне, с какой-то затаенной тоской. Может, он представил себе другую версию событий? Придумал мир, где нож валорианца не успел коснуться его лица. Добрую сказку со счастливым концом.

— Мне очень жаль, — осторожно ответил Арин. — Я пытался. Но не смог ничего сделать.

— Ты помог мне сохранить то, что потом подтолкнуло меня к повторному побегу.

29

— Мне нужна твоя помощь, — сказал генерал Траян.

Весна давно началась. Кестрель пропустила большую часть празднований по поводу окончания зимы, поскольку все время сидела с отцом. Она согласилась сходить лишь в приют. Но дети с недоверием смотрели на ее ярко раскрашенных змеев.

— Они неправильного цвета, — пожаловалась одна маленькая девочка. — Я хочу черный.

После визита Верекс перебрал оставшиеся подарки.

— Можно я оставлю себе вот этого? — Он поднял розово-зеленого змея. — Он мне больше всех нравится.

Кестрель тогда только улыбнулась. Теперь она с опаской посмотрела на отца, ожидая продолжения.

— Я хочу, чтобы ты прошлась по столичным бойцовским клубам, — попросил он, — и завербовала для меня новых солдат.

Кестрель резко отодвинула стул от кровати, отчего он громко скрипнул, и принялась теребить вышитый рукав. Кестрель представила, будто разочарование, которое она испытала, — это нить. Его можно завязать в узелок или превратить в тугие стежки. За все то время, что Кестрель провела у постели отца, он еще ни разу ни о чем ее не просил. На что она надеялась?

Может, что генерал захочет стакан воды. Или поинтересуется, куда делся подаренный им кинжал. Он не мог не заметить, что теперь его дочь носит другое оружие. Вычурный подарок императора ярко сверкал у нее на поясе.

Кестрель могла бы рассказать отцу многое, но только если тот сам попросит. Однако вместо этого она произнесла то, что легко было сказать. Злые, привычные слова:

— Я не стану заниматься делами армии.

— Кестрель!

— Посмотри, что с тобой стало.

— Я поправлюсь.

— А в следующий раз? Ты снова полезешь в бой, и однажды тебя убьют. А мне останется лишь поставить на стол пустую тарелку для твоего призрака.

— Призраков не бывает.

— Значит, у меня не останется ничего.

— Нам нужны новые солдаты, — настаивал отец. — Наше войско не справляется.

— Так перестаньте завоевывать новые земли!

— Император не захочет.

— А чего хочешь ты?

— Глупый вопрос, — разозлился генерал.

Как он понял, какие слова ранят ее больнее всего? Неужели все дело в том, что отец знает ее дольше всех на свете? Но нет, время здесь ни при чем, ведь Арин обладал той же способностью. «Я больше тебя не знаю, — бросил он ей. — И знать не желаю».

Если Кестрель согласится пойти в бойцовские клубы и завербует солдат, будет ли она виновна в их смерти? Останется ли на ее руках кровь тех, кого убьют эти новобранцы? А боль и гнев тех, кто потеряет близких, тоже будет на ее совести? Кестрель вспомнила сирот, которые требовали черных воздушных змеев.

— Вот сам и вербуй своих солдат, — решительно произнесла она.

Траян ничего не ответил. Кестрель подошла к двери, но это молчание ее остановило. Даже спиной к отцу она видела его: раненый, прикованный к постели, бледный, исхудавший. Кестрель не помнила его таким усталым. Если она завербует воинов для армии… Может, это спасет отца на поле битвы, продлит ему жизнь еще на год-другой.

Кестрель вздохнула. Не оборачиваясь, она сказала:

— С чего ты вообще взял, что я кого-нибудь смогу уговорить?

— Народ тебя любит.

— Нет, любят тебя. А я всего лишь твоя дочь.

— Ты сбежала из Гэррана. Предупредила нас о восстании. И теперь все наверняка уже знают, как я завоевал восточную равнину.

— Лучше бы сказал, что это твоя собственная идея.

— Я бы ни за что так не сделал.

Кестрель повернулась к отцу, прислонилась спиной к двери и скрестила руки на груди. Она вспомнила о просьбе Тенсена.

— Ты знаком с главным инженером-гидротехником?

— Элинор? — Генерал смотрел на нее, прищурившись. Разговор явно утомил его: он едва переносил боль и тяжело дышал. Будь отец другим человеком, уже попросил бы лекарство. — Мы знакомы.

— Вы вместе воевали на востоке, верно?

Восточные земли, кроме равнины, были пронизаны сетью рек, особенно на юге. Правда, валорианские солдаты ни разу не доходили до города королевы в дельте.

— Да, и в Гэрране. А что?

— Она вроде бы живет в столице. Я подумала… Может, после клубов мне и к ней зайти? Попросить ее присоединиться к войску, когда вы опять отправитесь на восток. Она может вам пригодиться. Ведь понадобится строить плотины, наводить мосты…

— Да. — Если бы генерал не так устал, он бы, наверное, даже улыбнулся. — Элинор была бы нужна. Но император забрал ее к себе, а делиться он не любит. Так что не трать время зря.

Кестрель помедлила и добавила:

— Я пойду в бойцовские клубы, но только при одном условии.

— Ага! — Он откинулся на влажную от пота подушку. — Значит, сделка. И что же от меня требуется?

— Выпей лекарство.


Существование бойцовских клубов давно не являлось тайной. В столице их насчитывалось целых четыре. Эти заведения особенно любила богатая молодежь. Там можно было устроить попойку с друзьями, уединиться с кем-нибудь в тайной комнате и, конечно, подраться.

В каждом клубе имелась внушительная коллекция оружия. Предлагалось два варианта: сразиться один на один с противником в небольшом зале или выйти на арену, где за поединками наблюдали зрители.

Все наизусть знали немногочисленные правила клуба: кровь за собой вытирай сам; делаешь ставку — отдай деньги сразу; чужаков не впускать. Кестрель едва ли сумела бы попасть внутрь, если бы не показала охране отцовское кольцо с печаткой.

Бойцовские клубы ей не понравились. Пусть даже стены были обшиты черным деревом, а мебель обита мягким шелком с юга, помещения пропахли вином, потом и кровью. Кестрель невольно вспомнила свою дуэль с Айрексом: как он ударил сапогом по колену. И еще как Плут придавил ее к полу всем своим весом. Во рту у Кестрель пересохло. Она попросила воды, после чего принялась за работу.

Улов от трех клубов — двадцать имен. Очень мало. Некоторые из записавшихся смотрели на дочь генерала шальными глазами и смеялись. Другие были польщены предложением. Третьи — чаще всего те, чей возраст приближался к двадцати, — соглашались от безысходности, ведь так или иначе империя вскоре заставит их сделать выбор. Если валорианец не желает заводить детей, чтобы пополнить население империи, то пусть служит своей стране на поле битвы.

В одном из клубов записались две девушки, которые попросили написать оба имени на одной строчке. Кестрель поняла: эти двое — пара. Люди, которые не интересовались противоположным полом или по какой-то другой причине не желали вступить в брак, часто шли в армию. Девушки поставили свои подписи. Кестрель подумала о собственной свадьбе, и ей стало еще хуже. Потом она забрала список и спрятала в карман.

В последнем клубе, куда зашла Кестрель, как раз шел бой. На арене столпились люди, было шумно и душно. Кестрель опоздала к началу, поэтому ей пришлось встать позади толпы. В просвет между чужими плечами она разглядела, что на арене сражались двое мужчин. Светлые волосы обоих были убраны в хвост. Тот, что стоял к ней спиной, имел более хрупкое телосложение, но брал ловкостью и скоростью.

Проходил кулачный бой. Оружия не было ни в руках противников, ни в их ножнах. Следовательно, это не считалось дуэлью: юноши дрались просто ради удовольствия.

Боец покрупнее ударил своего соперника кулаком по лицу. Тот вскрикнул. Толпа еще теснее прижалась к ограждению.

Кестрель тоже шагнула вперед. Голос казался ей знакомым. Она могла поклясться, что слышала его тысячу раз. Но просвет перед ней закрылся, теперь Кестрель ничего не могла разглядеть. Зрители кричали, но она не могла даже разобрать, скандировали ли они чье-то имя. Поэтому она сама выкрикнула имя, но ее голос потонул в шуме толпы.

Тогда Кестрель растолкала зрителей и пролезла вперед. Боец, которого только что ударили, как раз поднимался с пола. Он нанес противнику несколько апперкотов в живот, дернул его за ухо и ударил по лицу. Плечистый соперник повалился на пол и даже не попытался встать.

Толпа взревела, и теперь зрители действительно выкрикивали имя. То же самое, что сорвалось с губ Кестрель. Она повторила его еще раз, когда боец обернулся, вытер окровавленный рот и заметил ее.

Ронан.

30

После того как толпа разошлась, Кестрель попросила хозяина проводить их в отдельную комнату. Ронан был членом клуба и мог бы взять это на себя. Однако он просто стоял в стороне, наблюдая, как Кестрель раздает указания. Казалось, его эта картина забавляет и он рад видеть старую подругу. Но на его губах появилась горькая улыбка.

Ронан заказал себе графин холодного вина. Когда они с Кестрель остались вдвоем, он залпом выпил половину.

— Будущая императрица пригласила меня на аудиенцию, — усмехнулся Ронан, разматывая окровавленные полоски льна, которыми были обернуты его руки. — Я польщен.

Он вытянулся на стуле и посмотрел на Кестрель. Губу разбили в поединке. Лохматые волосы взмокли от пота. Некогда красивое лицо покрывали фиолетовые синяки. Ронан провел пальцем по краю бокала, отчего стекло запело.

Когда Кестрель была маленькой, старший брат Джесс ее не замечал. Но однажды вечером — ей тогда было, наверное, лет пятнадцать — родители Ронана пригласили генерала с дочерью на прием. За ужином, когда подали третье блюдо, Кестрель спросила у какого-то сенатора, женился бы он на всех своих любовницах, если бы можно было иметь не одну жену, а несколько. Кестрель вовсе не хотела расстроить чиновника, ей просто стало интересно. Откуда ей было знать, что жена сенатора, которая тоже присутствовала на приеме, даже не слышала о любовницах мужа?

Но Кестрель наказали, отправив в одиночестве в покои Джесс. Ронан стащил со стола десерт и принес ей. Они вместе съели пирожные в сахарной пудре, перемазавшись сладкой белой пылью. Чтобы рассмешить Кестрель, Ронан изобразил реакцию сенатора: надувал щеки и задерживал дыхание, пока его лицо не покраснело. После этого они подружились.

Кестрель очень не хватало Ронана. Даже сейчас, сидя напротив него, она скучала по своему другу. Он выглядел веселым и беспечным, но его глаза оставались серьезными и холодными.

Ронан допил вино в бокале.

— Что тебе нужно, Кестрель?

— Ты сказал Джесс?

Ронан приподнял бровь.

— Сказал ли я Джесс? — Он повертел бокал в руках. — М-м, давай подумаем. Сказал ли я Джесс, что слухи оказались правдой и осенью ты завела любовника…

— Это неправда.

— Действительно. Все началось еще летом, когда ты его купила. Сказал ли я Джесс об этом? Сказал ли я ей, что раб для любовных утех тебе дороже ее брата? О да, конечно! Потом мы сидели вместе и пытались понять, какие ужасы сулил тебе брак со мной, что ты предпочла раба. Может, я еще добавил: «Знаю, знаю, сестренка. Ты тоже ее любила. Но в ту ночь на балу, когда ты выпила отравленное вино, Кестрель не было в зале. Ее не было рядом, когда ты давилась рвотой и задыхалась, а я спрятал тебя за занавеской, пока рабы-мятежники убивали наших друзей. Дочери генерала не было рядом, когда я прижимал к себе умирающую сестру. Потому что Кестрель уехала с ним». — Ронан изящно, аккуратно поставил бокал на стол. — Нет, ничего я ей не говорил. Хватит нашей семье одного разбитого сердца.

Кестрель почувствовала привкус сахарной пудры во рту. Воспоминание о тех пирожных потеряло свою сладость.

— Неужели ты расстроилась?

Кестрель знала, что он не ждет от нее ответа, но не смогла промолчать.

— Джесс не отвечает на мои письма. Когда я прихожу навестить ее, слуги говорят, что ее нет дома. Но это неправда. Она сидит в своих покоях и ждет, пока я уйду. Я подумала, может…

— Может, я ей чего-нибудь наговорил? — Ронан сплел пальцы, а потом положил ладони на стол. — А тебе не приходило в голову, что ты сама виновата?

«Я видела его», — прошептала Джесс, когда Кестрель скользнула к ней под покрывало. Но что именно видела подруга?

— А это что такое? — Ронан перегнулся через стол, ухватил уголок бумаги, торчавший из кармана юбки Кестрель, и потянул на себя.

— Ничего. — Она попыталась выхватить листок, но Ронан уже развернул список.

— О-о, я знаю, что это такое. Смотри-ка, даже Карис записалась! Так-так, где у нас тут перо.

— Нет, Ронан. Не надо.

Он поднял листок повыше, чтобы Кестрель не достала, как будто это лишь детская забава, и закружился по комнате в поисках пера.

— Перестань!

Кестрель вцепилась в его руку, попыталась остановить. Ронан пригнулся, вывернулся из ее хватки и засмеялся. В одном из шкафчиков он обнаружил кувшин с вином.

— О, замечательно! Правда, не совсем то, что я искал…

Он заглянул в ящики и издал торжествующий возглас, отыскав перо и чернила.

Кестрель представила, как Ронан отправится на войну. Как он лежит в грязи, истекая кровью. Кестрель готова была расплакаться.

— Пожалуйста, — попросила она, — не подписывай.

Он обмакнул перо, положил бумагу на стол и прижал обеими руками, будто боялся, что листок улетит.

— Я умоляю тебя, — прошептала Кестрель.

Ронан улыбнулся и вписал свое имя.


У дверей клуба ее терпеливо дожидалась служанка. Они молча сели в карету, и Кестрель велела кучеру возвращаться во дворец. Служанка с удивлением посмотрела на госпожу, которая развернула смятый листок бумаги и уронила его на колени. Карета подпрыгнула и поползла дальше в гору.

— Какой грязный, — сказала девушка, глядя на листок.

Он был забрызган чернилами. Когда Кестрель все же сумела вырвать список у Ронана из рук, она опрокинула чернильницу. Рядом с его именем на бумаге остались ржавые отпечатки — должно быть, от костяшек пальцев, которые продолжали кровоточить. Служанка, конечно, ни за что не догадалась бы, но на измятом листке можно было заметить и другие следы — как если бы на бумагу попала вода. Или пот. Или слезы.

Кестрель аккуратно свернула листок. Уничтожать его нет смысла. Важна была не подпись, а сам ее факт. Новые рекруты в любом случае явятся в казарму. Они дали слово в присутствии Кестрель, а валорианцы всегда держат слово.

— Что это? — спросила служанка.

— Список гостей. — Кестрель представила длинный, пустой стол, на котором она расставила белые тарелки.

Внезапно Кестрель наклонилась вперед и постучала в окошко, отделявшее ее от кучера. Сказав, что передумала, она велела повернуть в другом направлении.


— Я не знала, что вы интересуетесь гидротехникой, — удивилась Элинор, пока рабыня с южных островов разливала ликер. Он пах жженой карамелью и стоил очень дорого.

Кестрель отпила немного из хрустального бокала. Элинор жила в очень скромном доме. На стенах вместо обоев была краска. По гипсовому потолку с лепниной пробежала трещина. Однако у хозяйки этого дома нашлась дорогая выпивка. На столике у дивана стояла мисочка со сладкими ягодами, которые привозили издалека. Разумеется, Элинор угощала Кестрель самым лучшим, что нашлось в доме. Но такие лакомства явно были инженеру не по средствам, если судить по тому, в каком состоянии находился ее дом. Тенсен рассказал Кестрель о ставках на свадебное платье. Вероятно, и ягоды, и ликер, и даже хрустальные бокалы купили в кредит. Так мог поступить человек, который знает, что разбогатеет через несколько месяцев. Ведь свадьба состоится совсем скоро.

Кестрель заставила себя улыбнуться:

— Император считает, что я должна интересоваться всем, что касается жизни империи. А мой отец говорит, что с удовольствием работал с вами.

Женщина смутилась, ее некрасивое лицо зарумянилось от гордости.

— Вы ведь служили на востоке вместе с генералом? — продолжила Кестрель.

— Это было давно. — Радость в глазах Элинор померкла. Она поймала удивленный взгляд Кестрель и добавила: — Восток — дикая земля. Инженеры, госпожа, в каком-то смысле тоже военные, но я оказалась не готова к таким испытаниям. Дакраны хитры и изворотливы. Я умела лишь строить мосты с плотинами, но камыш у реки высокий. Там водятся тигры, прячутся варвары с отравленными арбалетными бортами. Ваш отец меня защищал. Благодаря ему я жива.

Если император наградил Элинор, не может ли статься, что она оказала ему услугу своей службой на востоке? Что, если Гэрран здесь ни при чем?

Рабыня с южных островов снова наполнила бокал своей госпожи. Кестрель внимательно следила за служанкой. Южные острова — местные жители называли их Кейн Сарату — были в числе первых территорий, захваченных империей. Эта девочка, должно быть, родилась уже в рабстве и не знала другой жизни. Может, рабыня даже не выучила язык своего народа и даже матери своей не видела.

Внезапно Кестрель стало все равно, касается ли эта тайна Гэррана. Хорошо, если бы вся империя вдруг превратилась в стол с пустыми тарелками, который недавно вообразила себе Кестрель. Вот бы опрокинуть мебель, перебить посуду…

Рабыня неловко помялась на месте. Кестрель вдруг поняла, что слишком пристально уставилась на нее.

— Вам налить еще, госпожа? — предложила девушка.

— Нет, благодарю.

Инженер продолжила разговор:

— Думаю, вы меня не помните. Вы были совсем крохой, когда мы виделись в последний раз, сразу после колонизации Гэррана.

Кестрель снова посмотрела на Элинор, на ее серьезное, умное лицо, и вдруг в голове всплыло смутное воспоминание: она, еще совсем дитя, стоит на коленях возле фонтана на вилле и разводит в воде красную краску, которую удалось стянуть из мастерской. За ужином Кестрель подслушала незнакомое слово, которое произносил отец, разговаривая со своей гостьей, — «раствор».

— Из-за вас я покрасила фонтан в розовый цвет, — призналась Кестрель.

— Правда?

— Я хотела в красный, но краски не хватило. — Она провела ногтем по узору на стенке бокала. — Чем вы тогда занимались в Гэрране? Вы там жили?

— Нет, приезжала на строительство акведуков. У гэррани был слишком примитивный водопровод.

— Вы не бывали там в последнее время?

— Нет, — сказала инженер, но Кестрель заметила, как она отвела взгляд. — Зачем бы мне туда ездить?

— Ну, не знаю. Может, мне просто хочется поговорить о Гэрране. Я скучаю по дому.

Элинор нахмурилась:

— Гэрран — всего лишь колония. Здесь ваш дом.

— Гэрран был колонией. Теперь это равноправная часть империи.

— Да, милостью императора.

Тихо и беспомощно, как человек, который тянет руку к пустому месту, где раньше лежала потерянная вещь, Кестрель объяснила:

— Я скучаю по птицам, что поют там в это время года. Они носят в клювах соломинки и вьют гнезда под крышами. Мне не хватает освещенных солнцем конных троп.

Инженер смотрела на Кестрель с неодобрением, но ей было все равно. Она обращалась к Арину, который оставил ее; к Джесс, которая не желала слушать; к Ронану, который скоро уедет на войну; к отцу, который когда-то тоже жил с ней в Гэрране. Кестрель обращалась к рабыне с южных островов, хотя та, наверное, родилась и выросла в столице, так что завоеватели не оставили ей даже возможности скучать по родине.

— На холме росла апельсиновая роща, — продолжила Кестрель. — Когда я была маленькой, я часто лежала там летом и смотрела на фрукты. Они висели на ветках, как праздничные фонарики. А потом я подросла и могла ходить уже на настоящие праздники. Мы с друзьями веселились так долго, что светлячки успевали лечь спать раньше нас.

— Как мило. — Голос Элинор прозвучал холодно.

— Гэрран прекрасен.

— Сама страна действительно неплоха. Но вот ее население — настоящая проблема.

Казалось, никто из собеседниц не заметил, какая огромная трещина разверзлась межу ними после этих слов.

— Попробуйте ягоды, госпожа, — предложила Элинор.


Когда генерал достаточно поправился, чтобы выйти из комнаты, император велел устроить праздник. В Весеннем саду показали представление: морское сражение на искусственном пруду. Придворные взяли две лодки, раскрасили их под цвет военных кораблей и пускали с них фейерверки.

— Тебе не нравится? — спросил император, когда генерал Траян не присоединился к бурным аплодисментам.

— Салюты только попусту расходуют порох.

— У Валории его полно. Врагам не выстоять против наших пушек. Наши склады ломятся от пороха.

— Любые запасы однажды закончатся.

— Он всегда становится таким, когда приезжает в столицу, — с улыбкой сказал император, обращаясь к Кестрель. — Твой отец умеет радоваться жизни только на поле битвы.

Кестрель хотела возразить, что отец был весел и когда они жили в Гэрране. Но, по правде говоря, генерал тогда редко приезжал домой, да и Кестрель никогда не спрашивала, счастлив ли он.

Генерал откинулся на спинку кованого стула: прогулка в сад явно успела его утомить. С каждым днем лекарям требовалось все меньше марли для раны, но все-таки она еще не до конца зажила.

— А где Верекс? — спросила Кестрель. Принц так много знал о медицине.

Император пожал плечами.

В небе разорвался фейерверк. Он осветил толпу, собравшуюся вокруг пруда. Золотые отблески засверкали на лице Риши, которая сидела рядом с принцем на другой стороне пруда.

Император тоже заметил парочку, и ему это явно не понравилось. А Кестрель уже начала понимать, что гнев его копится долго, прежде чем вырваться наружу. Как змея, которая кажется спящей, но на самом деле готова в любую секунду наброситься на того, кто окажется поблизости.

— Я слышал, ты ходила в гости к моему инженеру, — обратился император к будущей невестке.

В небе вспыхнул новый залп. Звук взрыва отозвался в груди Кестрель. Император сейчас смотрел на нее так же, как на сына: словно ему не нравилось то, что он видит.

— Я подумала, что смогу уговорить ее вернуться с отцом на восток, — объяснила Кестрель.

Еще один фейерверк осветил лицо императора ярким светом.

— Это решать мне, а не ей.

— Я просто подумала. В итоге я даже не упомянула об этом.

— Однако, насколько я знаю, разговор у вас вышел интересный.

В воздухе пахло серой. Дым от взрывов обжигал легкие. По тому, как угрожающе прозвучал голос императора, Кестрель поняла, что действительно подобралась слишком близко к какой-то тайне.

Она взглянула на отца, но тот смотрел прямо перед собой. Пьяный придворный в лодке выпрямился во весь рост, потерял равновесие и свалился за борт. По толпе прокатился хохот. Кестрель задержала дыхание. Треск фейерверков отзывался у нее внутри. Она ждала, что скажет император, и боялась, как бы отец не вспомнил, что не велел ей ходить к Элинор.

— Наверное, тебе скучно в столице, — вздохнул император. — Я слышал, ты скучаешь по Гэррану.

— А что в этом такого? — вдруг ответил за нее отец. — Кестрель там выросла.

Небо окрасилось в зеленый и красный. Император и генерал посмотрели друг на друга. Кестрель прекрасно знала это выражение на лице отца.

Страх начал таять, и Кестрель глубоко вдохнула. Весенний вечер был прохладным, но ей вдруг стало тепло. Защита отца, будто плащ, в который хочется поплотнее закутаться, легла на плечи Кестрель.

— Разумеется, — ласково произнес император, и его внимание вновь вернулось к лодкам, на которых уже зажигали новый фитиль.

31

Когда рана генерала зажила, император подарил ему золотые часы.

Кестрель стояла рядом с отцом на бледно-зеленой лужайке в Весеннем саду. Там расставили мишени для стрельбы из лука, по которым стреляли придворные. В небе клубились белые облака, напоминавшие взбитые сливки. Дул теплый, нежный ветерок. Служанки уже убрали зимнюю одежду Кестрель и достали из шкафов тонкие кружевные платья. Она представила Арина в Гэрране, в саду на крыше его дома. Какие там сейчас распускаются цветы?

Золотые часы издали звон. Генерал Траян приподнял брови:

— Они с боем.

Император посмотрел с довольным видом. Наверное, выражение лица генерала вполне можно было принять за восхищение, но Кестрель заметила, как отец скривил губы.

— Не завидуй, Кестрель, — сказал император. — У тебя скоро день рождения.

Ей исполнится восемнадцать в конце весны — прямо перед свадьбой.

— До него больше двух месяцев.

— Это не так уж много. Траян, я хочу, чтобы ты остался в столице до свадьбы.

Генерал захлопнул крышку часов.

— Мы только что захватили восточную равнину. Если вы не хотите ее потерять…

— Там и без тебя справятся. Ты едва-едва поправился. Нельзя же сразу отправляться на битву. Мертвым ты мне пользы не принесешь. Нет, решено, ты остаешься. Мы вместе отметим день рождения Кестрель. — С видом человека, которому пришла в голову лучшая идея на свете, император добавил: — Я подумал: почему бы ей не сыграть что-нибудь для всего двора?

Раздался глухой стук — чья-то стрела попала в мишень. Генерал промолчал и сжал губы.

— У нее талант к музыке, — продолжил император. — Вся в мать.

Генерал никогда не скрывал своей ненависти к музыке. Он считал позором любовь дочери к инструменту, на котором обычно играли рабы. Хотя иногда Кестрель казалось, что дело не только в этом. Отец видел в музыке соперницу. Он мечтал, чтобы дочь пошла в армию, — та отказалась. Хотел, чтобы она бросила музыку, — снова провал. Игра на фортепиано как будто выражала протест Кестрель… И только сейчас Кестрель подумала, что отцу, возможно, больно видеть ее за инструментом совсем по другой причине.

— Должен признаться, — продолжил император, — мне очень хочется показать всем талант Кестрель. Пусть видят, какая у меня прекрасная невестка. — Он улыбнулся и отошел поговорить с главой сената.

Генерал Траян сжал часы в кулаке. До чего же нелепый подарок, ведь ему нередко приходится устраивать ночные вылазки! Внезапно зазвеневшие часы могут стоить ему жизни.

— Отдай их мне, — предложила Кестрель. — Разобью их о камень.

Генерал едва заметно улыбнулся.

— Когда император вручает тебе подарок, хочешь не хочешь — носи. — Отец покосился на кинжал у Кестрель на талии. — Иногда он делает это специально, чтобы показать, что ты принадлежишь ему.

«Я не принадлежу императору», — хотела возразить Кестрель, но отец уже отошел от нее и медленно зашагал навстречу морскому офицеру.

Раздались аплодисменты: очевидно, кто-то из придворных попал в центр мишени.

— А ты не хочешь пострелять? — Кестрель не заметила, как подошел Верекс.

— Сегодня мне не хочется.

Дул ветер, к тому же отец был здесь. Ей не хотелось опозориться перед ним.

— Пойдем, посмотрим, кто победит.

Принц предложил Кестрель взять его под локоть, и они направились к площадке, где были установлены мишени.

— Ты очень много знаешь о медицине, — сказала Кестрель, пока они шли по лужайке.

Принц пожал плечами.

— Хотел бы ты стать врачом, если бы тебе дали выбор?

Верекс уставился себе под ноги и промолчал. Кестрель не могла понять, обиделся ли он или просто не знал, как ответить. Потом принц вдруг обронил:

— За тобой наблюдает гэрранский министр земледелия.

Кестрель повернулась и увидела, что Тенсен сидит на стульчике под деревом, поставив перед собой трость и положив на нее руки.

— Нет, только сама не смотри, — поспешил предостеречь Верекс. — Надо быть осторожнее.

Она едва не оступилась.

— Не понимаю, о чем ты.

— Ты же знаешь, зачем мой отец держит его при дворе?

Помедлив, Кестрель ответила:

— Чтобы следить за ним.

— И что же подумает император, если увидит, что министр, в свою очередь, наблюдает за тобой?

Кестрель нервно сглотнула. Несмотря на перчатки, ее руки похолодели. Но она попыталась ответить уверенно и беспечно:

— Я же не виновата, что на меня все смотрят.

Верекс покачал головой и обернулся к лучникам.

— Поверь, — сказала Кестрель, — гэрранский министр меня ни капельки не интересует.

Принц покосился на нее с укором:

— Кестрель, я прекрасно знаю, что тебя интересует.

Она попыталась перейти на шутливый тон и сменить тему:

— Раз уж мы заговорили о том, кто за кем следит, может, скажешь мне, какая из моих служанок докладывает тебе?

— А разве что-то изменится? Ты еще не поняла? Они все за тобой следят. Одну подкупил я, а остальных кто? — Верекс наконец повернулся к Кестрель лицом. — Ты спрашивала, мечтал ли я стать врачом. Да, когда-то я очень хотел. Даже книги специальные читал. А потом мой отец сжег их. Кестрель, я знаю, ты думаешь, что хорошо спрятала свое сердце, так что никто его не увидит. — Верекс посмотрел ей прямо в глаза. — А я тебе говорю: лучше прячь свои чувства.

Стрела просвистела над мишенью.

— Верекс, что тебе сказала моя служанка?

— Ничего особенного… Пока что. — Должно быть, он разглядел в глазах Кестрель страх, который она так тщательно скрывала, и смягчился. — Пусть так и остается, хорошо?

Кестрель выдавила широкую улыбку. Верекс вздохнул.

— Идем, — сказал он. — Хочу посмотреть, как стреляет Риша.

Кестрель послушно пошла следом. Она была рада, что решила не участвовать в соревновании. Сейчас у нее слишком дрожали руки.

Риша натянула тетиву. Прямая осанка, правильная позиция. Кестрель не сводила глаз с восточной принцессы. Может, если смотреть на нее так же внимательно, как Верекс, Кестрель сумеет хоть на секунду забыть о пугающем предупреждении принца.

Риша выпустила стрелу, которая плавно взлетела и вонзилась в край мишени. До сих пор ни одна выпущенная ею стрела не попала даже близко к центру. Кестрель удивилась такому отсутствию меткости — у Риши была подозрительно хорошая стойка стрелка. Хотя, возможно, во всем виноват ветер.

Риша снова прицелилась.

— …родится первым? — произнес кто-то рядом с Кестрель. — Маленький принц или принцесса?

Верекс, стоявший рядом, замер. Кестрель осмотрелась. Неподалеку от них сплетничали придворные, бросая взгляды в сторону принца и его невесты. Кестрель прекрасно расслышала, что обсуждали сплетники, но почему-то далеко не сразу поняла, о чем именно они говорили. А когда поняла, то вспыхнула от стыда.

Риша отпустила тетиву. Стрела вонзилась в самый центр мишени.

32

Когда Арин принялся за изучение дакранского, ему показалось, что он вспоминает нечто давно забытое. Язык восточных земель отчасти напоминал гэрранский. В строении фраз было много общего, и, хотя слова отличались, сходство в их звучании все же чувствовалось. Дакранский давался Арину легко.

А вот сама страна оказалась странной и непривычной. В еде дакранам важнее был цвет, чем вкус. Одежду здесь носили простую, зато красились ярко, причем и женщины, и мужчины. Рошар, например, очень выразительно подводил глаза, будто желал показать: он знает, как сильно это подчеркивает увечья, но ему все равно.

Арину разрешили свободно передвигаться по замку и в пределах города.

— Все знают, кто ты такой, — пожал плечами Рошар. — Зайдешь куда не следует — городские стражники с удовольствием тебя пристрелят.

— А «куда не следует» — это куда?

Рошар предложил Арину выяснить это самостоятельно. Его сестра тем временем держалась в стороне.

Поначалу Арин не покидал замок, решив, что он для королевы — все равно что ракушка для моллюска. Если как следует изучить каждый коридор и нишу во дворце, возможно, Арин сумеет лучше понять эту женщину. Тогда легче будет убедить ее заключить союз с Гэрраном.

Но в головокружительном сочетании полупрозрачных стен с плотным мрамором Арин не нашел ни единой подсказки. Он бесцельно бродил по комнатам. Иногда откуда-то доносилась музыка. На востоке имелся инструмент, похожий на гэрранскую скрипку, только подставка у нее была пониже, а струны натягивались намного туже. Музыка у дакранов выходила намного более ритмичная: смычок двигался резко, было много щипковых нот.

Арин редко видел королеву. Когда они случайно встречались, та проходила мимо с холодным безразличием, и он отчего-то сразу вспоминал, что безоружен. Его родители считали, что постоянно носят оружие лишь варвары. Но Арин успел привыкнуть к кинжалу Кестрель. Без клинка он чувствовал себя неловко… И от этого злился еще больше.

Жители востока ходили вооруженные до зубов, предпочитая небольшие кинжалы и ножи. Арин нигде еще не видел таких крохотных арбалетов. Рошар рассказал, что они уступают западным в дальности, зато бьют точнее и заряжать их намного проще.

Любовь дакранов к миниатюрным вещам трудно было не заметить. На стенах в замке висели миниатюрные картины размером с ладонь. Желоба, куда стекала с крыши вода, украшали крохотные мозаичные изображения стрекоз. На полках в комнатах для курения стояли часы не больше наручных и фарфоровые яйца, внутри которых прятались стеклянные змейки или крохотные механические тигры, щелкающие зубами.

Однажды Арин забрел в какую-то дальнюю комнату и нашел макет замка на пьедестале. Покои внутри модели были выполнены очень подробно. Арин пожалел, что у него нет лупы. Он подцепил ногтем миниатюрный кран, повернул его, и в ванну размером с чайную чашку полилась вода. Арин почувствовал себя огромным, грубым и неуклюжим.

— Мне сообщили, что ты тут, — произнес кто-то у него за спиной. Это оказался Рошар.

Арин закрыл игрушечный кран.

— Вот здесь располагались комнаты моей сестры. — По голосу Рошара было понятно, о какой из сестер идет речь. Он уставился на макет покоев, которые с виду прекрасно подходили для маленькой принцессы. Возле кровати с балдахином стоял сундучок. Арин открыл его. Он ожидал, что Рошар потребует убрать руки, но тот лишь смотрел с любопытством, прищурив черные глаза, напоминавшие глаза стеклянных змеек в фарфоровых яйцах. Арин потянулся указательным пальцем внутрь сундучка и тут же отдернул руку На пальце выступила кровь. Казалось, в кожу только что впились чьи-то крохотные зубки.

Рошар достал сундучок из макета, вытряхнул его содержимое на свою ладонь и показал Арину. Миниатюрное оружие. Мечи размером со спичку. Кинжалы, похожие на острую металлическую стружку. Рошар сжал их в кулаке, а потом высыпал крохотные окровавленные клинки в игрушечную комнату Риши.

— Пойдем отсюда, — сказал он.


— Лучше всего отрубить голову, — размышлял Рошар, пока Арин работал веслами. Они плыли по каналу, день стоял ясный. — Что скажешь? Повесить неинтересно, ты слишком тяжелый, шея сразу сломается.

— Отрубить голову — это тоже быстрая казнь.

— Нет, если взять тупой топор.

Подобные разговоры они вели постоянно. Рошар любезно обучал Арина дакранским названиям различных видов казни, всякий раз напоминая, в чьих руках находится его жизнь. Такие беседы обычно приводили восточного принца в прекрасное расположение духа. Сейчас он удобно устроился на противоположном конце лодки, скрестив руки на груди, свесив одну ногу в воду и глядя в голубое небо. Но сегодня его безмятежность казалась Арину показной. В позе Рошара чувствовалось какое-то напряжение.

Принц перевел взгляд на город. Неожиданно что-то привлекло внимание Рошара, отчего он переменился в лице. Все притворное веселье исчезло, оставив лишь неприкрытую ярость, такую же, с какой он сжал игрушечные кинжалы Риши. Арин повернул голову в ту же сторону.

По берегу канала бродила женщина. На ней были зауженные штаны, какие чаще всего носили кочевники с восточной равнины. Она прижимала к груди синий сверток — обычно дакраны так носили детей. Вот только лица у малыша не было, как и рук. Всего лишь синяя тряпка. Женщина ласково погладила пустой сверток. Арин замер. Вода забурлила вокруг застывшего весла.

Порой Арин почти готов был понять поступок Кестрель. Даже сейчас, сидя в лодке, медленно дрейфующей по восточному каналу, он помнил, с какой тоской Кестрель всегда говорила об отце. Словно скучала по родному дому. В такие мгновения, особенно в те месяцы, когда он еще был рабом, Арину хотелось как следует встряхнуть ее. Он хотел, чтобы дочь генерала открыла глаза и увидела, что ее отец — чудовище. Кестрель должна была осознать: она совершает ошибку, ей не нужна любовь такого человека. Генерал лишь запятнает ее пролитой кровью. Как же она не понимает? Когда-то Арин ненавидел Кестрель за это.

Потом он начал понимать: Арин вел себя не лучше. Он тоже хотел того, чего желать не должен. Он тоже чувствовал, как сердце делает выбор вопреки всему. «Неправильно. Нельзя. Не моя. Никогда», — повторял себе Арин, но тоска никуда не уходила.

Теперь, думая о роли Кестрель в завоевании восточной равнины, он понимал: это было вполне предсказуемо. Порой Арин проклинал дочь генерала за то, как та пресмыкается перед императором, как играет в войну, будто это партия в карты. Но ведь он знал ее мотивы: Кестрель делала все ради отца.

Иногда Арин почти понимал ее. Особенно перед сном, когда разум успокаивался и переставал следить, какие мысли его посещают. Но сейчас он не спал и наблюдал, как женщина с остекленевшим взглядом сжимала в руках пустой сверток и гладила синюю тряпку. Арин почувствовал, что тот поступок Кестрель понять не сможет.

Жаль, что Кестрель не увидит того, что видел он. Больше всего Арину хотелось, чтобы она заплатила за содеянное.

33

Весна заставила мир раскрыться. Тугие бутоны распустились, и наружу вырвалось многообразие красок.

Кестрель никуда не выходила, но это ее не спасало. Мысли, похоже, не меньше растений подчинялись смене времен года, пробиваясь к свету, как упрямые ростки. Какие это были мысли? Что за семена копила Кестрель в себе, пряча от всех и мучаясь чувством вины?

Некоторые воспоминания хотелось рассматривать, подносить к свету, а другие — поскорее бросить, будто обжегшись. Из них вырастали огненные цветы, горевшие от корней до кончиков лепестков, а вокруг чернела трава. Кестрель старалась избегать таких мыслей, но получалось не всегда. Иногда она, наоборот, растворялась в них. И лгала, все время лгала себе.

Кестрель вспоминала фортепиано, оставленное в Гэрране, — дорогой сердцу инструмент, на котором она играла в детстве и который принадлежал ее матери. Хотя у дворцового фортепиано было глубокое, мощное звучание, Кестрель все равно тосковала по старому инструменту. Иногда ей казалось, что пальцы чувствуют его прохладные клавиши.

То фортепиано осталось в поместье Арина. Она хорошо знала этот особняк, бывший ее тюрьмой и ставший почти настоящим домом. Но не лгала ли она себе? Ведь существовало в этом доме место, которое дочь генерала ни разу не видела, верно?

Вот она, правда. Вот он, огненный цветок. Кестрель никогда не ходила в покои Арина. Да, она видела его детские комнаты и однажды даже побывала там вместе с хозяином. Но жил он уже не там. Арин спал, проводил свободное время, мылся, одевался, читал, смотрел из окна в других покоях, которых Кестрель никогда не видела.

Арин жил по другую сторону садика на крыше, в который можно было попасть из ее комнат. Кестрель снова представила, как сжимает в руках ключ, который он отдал. Поворачивает его в замке. Открывает дверь. Что она увидит? Может, в коридоре, что ведет из сада в комнаты, полы выложены плиткой. Во мраке кафель блестит, будто чешуя чудовища из сказки. Кестрель представила, что сейчас ночь. Дом погружен в густую темноту.

Арин не стал бы зажигать много светильников, особенно в пустых комнатах. Это Кестрель привыкла зря тратить масло. Нет, Арин зажег бы всего одну лампу и прикрутил бы фитилек, чтобы огонь был поменьше. Жизнь научила беречь то немногое, что у него осталось. Кестрель пошла бы на свет этого маленького огонька. Где свет — там и Арин.

Иногда он оказывался в спальне. Но у нее не всегда хватало смелости вообразить себе подобное. Сердце болезненно сжималось. Поэтому она занимала себя другими фантазиями. Вот Арин сидит в кресле в гостиной или на корточках у камина, подбрасывая щепки в огонь.

Заканчивалось все одинаково. Кестрель представляла, как Арин, увидев ее, откладывает предметы в сторону: то растопку, то книжку. Он смотрел на нее с удивлением. Не ожидал, что Кестрель придет. Потом он всегда поднимался и подходил к ней.

В ту ночь в столичной таверне Арин честно выиграл возможность узнать правду. И на этот раз он бы воспользовался этой возможностью, потребовал все объяснить. А Кестрель сдержала бы слово. Правда, будто песня, готова была слететь с губ, рвалась из горла, из легких. Но Кестрель от страха не могла произнести ни слова. Однако Арин ждал, желая услышать правду.

Вот оно, то самое мгновение. Все всегда заканчивалось здесь: Кестрель привставала на цыпочки, касалась его губ, и правда превращалась в песню.


Молчание Джесс стало невыносимым. Слишком много писем ушло без ответа. Слишком часто Кестрель пыталась застать подругу дома. Принуждать ее отчаянно не хотелось… Но в конце концов пришлось. Кестрель отправила уведомительную грамоту с государственной печатью и указала день и час, в который прибудет в дом Джесс для личной встречи.

И подруга наконец вышла к ней. Слуга проводил Кестрель в гостиную. Джесс сидела на диване, обитом тканью с вышивкой. В очаге ярко горел огонь, хотя день выдался теплым. Кестрель остановилась в нерешительности, теребя ленточку кошелька на запястье. Ее подруга как будто еще больше похудела, волосы потускнели. Она не смотрела Кестрель в глаза. Вместо этого ее взгляд остановился выше — на золотой полоске на лбу.

Джесс отвернулась.

— Что тебе нужно?

Кестрель было дурно от тревоги еще в карете, а теперь стало еще хуже. Внутренности будто связались в тугой узел.

— Хотела увидеть тебя.

— Что ж, ты приказала — я здесь. Ты меня увидела. Можешь уходить.

— Джесс. — Кестрель едва могла говорить. — Я скучаю.

Джесс поскребла пальцем вышитую подушку, на которой была изображена юная воительница на лисьей охоте. Ниточка зацепилась за ноготь, вытянулась некрасивой петлей.

— Это из-за ожерелья? — спросила Кестрель. Слишком легко и бездушно она раздавила и растерла в пыль стеклянные лепестки. Но теперь почти надеялась, что именно сломанный подарок встал между ними.

— Ожерелье, — безучастно повторила Джесс.

— Я не знала, что оно так много для тебя значит. Я…

— Да я рада, что оно разбилось!

Подруга вскочила на ноги и сделала шаг к столику, на котором стоял хрустальный поднос с графином и небольшой пузырек с мутной коричневатой жидкостью. Джесс налила воды в стакан, немного расплескав ее, и добавила несколько капель из флакончика. Она выпила все большими глотками. Ее глаза яростно сверкали. Отец Кестрель узнал бы этот враждебный взгляд. Но генерал не увидел бы в глазах Джесс непролитых слез. Или сделал бы вид, что не заметил. Кестрель почувствовала, что тоже готова заплакать.

— Скажи мне, что я сделала!

— Ты знаешь. Это ты у нас умная, а я ничего не знаю. Маленькая наивная дурочка, которой за тобой не поспеть. Может, сама признаешься? Давай, скажи, что я слишком медленно соображаю. Смешно, правда? Я пришла усталая и уснула в твоей постели. О, я сбилась с ног, пока искала тебя на этом дурацком балу, а ты даже ни разу со мной не поговорила. Я пряталась в толпе, пила лимонную воду, чтобы хоть как-то отвлечься. А потом пришел твой раб — грязный, отвратительный, в обносках. Вот только он весь сверкал. — Голос Джесс стал ниже, задрожав от ярости. — Все губы в позолоте, а рубашка в блестках. Может, объяснишь мне, как так вышло, Кестрель? Я слишком глупая, мне не понять.

Кестрель побледнела. Ее лицо как будто окоченело.

— Я не задумалась о том, почему у него так блестят губы, — продолжила Джесс. — Словно присыпанные золотой пудрой. Вот странно! Но мне не хотелось на него смотреть. Я не могла на него смотреть! И я отвернулась. Потом я легла спать. Ты разбудила меня и сказала про ожерелье. А я такая глупая! Представь себе, только утром, оставшись одна в спальне, я вдруг поняла, как легко все объясняется! — Слезы дрожали на ресницах Джесс. — Так что, может, объяснишь все сама, Кестрель? Скажешь мне правду?!

Кестрель раньше не знала, что правда может показаться настолько разной с разных точек зрения. Как монета — для кого-то драгоценная, для кого-то уродливая. Кестрель стояла посреди гостиной и не могла произнести ни слова, пойманная в ловушку собственного молчания. Оно ответило за нее.

Джесс заплакала, не сдерживая больше слез.

— Он все у меня отнял.

Кестрель сделала шаг к подруге, но та вскинула руки, словно защищаясь. Кестрель замерла.

— Джесс, — произнесла она тихо, — это неправда.

— Да, конечно! Он забрал у меня дом.

— Не для себя. Император заключил с Гэрраном договор и вернул все дома гэррани.

— А кто подписал договор?

— Этот дом на самом деле тебе не принадлежал.

— Ты сама-то слышишь, что говоришь? Мы захватили полуостров. Он был наш. Таковы правила!

— А кто их придумал, Джесс? Кто сказал, что так правильно?

Джесс недобро прищурилась, будто вглядываясь во что-то вдали.

— Это из-за него ты изменилась.

— Нет, неправда.

— Мы дружили десять лет. Думаешь, я не вижу, когда ты врешь?

— Никто не заставил бы меня измениться.

— Но все же это произошло.

Кестрель промолчала.

— Он отнял у меня Ронана, — продолжила Джесс. — Ты знаешь, что мой брат пошел в отряд разведчиков?

Нет. Кестрель знала только, что он записался в армию. Отряды разведки считались элитой войска. Их отправляли на самые опасные задания. Страх сверкающим осколком вонзился в сердце Кестрель.

— Ронан сам принял решение, — ответила она наконец. — Никто не заставлял его идти в армию.

— Никто? — повторила Джесс хриплым от ярости голосом.

— Я уговаривала его, как могла, — сказала Кестрель. — Умоляла этого не делать.

— Какая разница? Ронан все знал. Я готова поспорить на что угодно. Ему известно то же, что и мне. Мерзкий раб отнял тебя у нас. Мой подарок тебе блестел на его одежде. Позолота с твоего лба осталась на его губах. Все вышло так, как ты хотела. Ведь только этого ты и добивалась, даже тогда, когда я лежала полумертвая на полу в губернаторском особняке. И даже раньше — когда я выбирала тебе платье, когда просила стать моей сестрой. А ты хотела только раба.

Кестрель потупила взгляд и уставилась на подушку с юной охотницей.

— Скажи, что это не так, — бросила Джесс.

Если потянуть за ниточку, вышитое лицо валорианской воительницы исчезнет, а за ней сотрется и весь силуэт.

— Скажи!

— Не могу, — печально отозвалась дочь генерала.

— Тогда уходи.

Но Кестрель была не в состоянии пошевелиться.

— Уходи. Я больше не хочу тебя видеть.


Кестрель села за фортепиано в холодной и пустой музыкальной комнате. Перед ней раскинулся безупречный ряд ровных клавиш.

Джесс все знает.

Кестрель взяла аккорд одной рукой, изо всех сил надавив пальцами на клавиши. И вот опять это странное, неприятное эхо: ей все время казалось, будто музыка возвращается послушать саму себя. Кестрель сняла руку с клавиатуры. Ее тело словно заледенело, суставы утратили подвижность. Раньше Кестрель могла просто отрешиться от всего и не обращать внимания на эхо. Прежде она с головой уходила в музыку. Но сейчас ее охватило совершенно незнакомое чувство — играть совсем не хотелось.

Она встала из-за фортепиано и окинула комнату взглядом. Как же улучшить акустику? Повесить гобелены? Кестрель решила сосредоточиться пока на этой задаче. Что угодно, лишь бы не думать о Джесс, которая совсем ее не понимает.

Кестрель осматривала полки, размышляя, можно ли поставить побольше книг, и вдруг заметила одну деталь. У одной из верхних полок, встроенных в стену, вместо деревянного задника была расписанная ширма с реалистичными древесными узорами.

Кестрель подошла ближе, поднялась на цыпочки, отодвинула стоявший на полке барометр и постучала по ширме. Раздалось эхо — за стеной находилось помещение. Из-за разрисованной ширмы кто-то мог следить за тем, что Кестрель делает, слушать ее игру, все ее разговоры здесь. В бывшей комнате Верекса, которую император отдал ей. Правитель Валории определенно любил такие игры.

Кестрель начала судорожно перебирать в памяти все, что делала в музыкальной комнате. Не совершила ли она ошибку? Не проболталась ли о чем-нибудь важном? Нет, кажется, нет. Ничего предосудительного. Ничего странного. Ничего похожего на государственную измену.

Кестрель отошла от ширмы. Кто знает, нет ли там кого-нибудь прямо сейчас. Она осмотрела коридор, пытаясь найти вход в потайное помещение. Кестрель шарила руками по резным панелям, пока сердцевина одного деревянного цветка не отозвалась на прикосновение. Панель отодвинулась.

В тайной комнате никого не обнаружилось. Здесь было темно, тесно и холодно. Из-за ширмы хорошо просматривалось фортепиано и большая часть комнаты, но не дверь. Кестрель уставилась на место, где только что сидела. Потом осмотрелась. В закутке явно прибирали, вытирали пыль, но запах здесь стоял сырой и затхлый. Как в тюрьме.

34

Кестрель старалась не оставлять отца одного. Он уже хорошо ходил, но все еще быстро уставал, поэтому она часто приходила в его покои и развлекала игрой в «Пограничье». Другие придворные предпочитали проводить время на улице, под голубым небом, прикрывшись зонтиками от солнца. «Когда в последний раз была такая чудесная весна?» — восклицали они наперебой. Свадьба в первый день лета обещала быть великолепной.

Обычно, играя в «Пограничье», Кестрель с отцом молча передвигали фигурки. Но однажды, через несколько дней после встречи с Джесс, генерал сделал весьма неосторожный ход пехотой, и Кестрель нарушила тишину:

— Зачем ты подставляешь солдат?

Он приподнял брови:

— Ты что, критикуешь мою стратегию?

— Можно было использовать пушки.

Уголки его губ дернулись вверх.

— Я что, сорвал какой-то твой план?

— Я же могу смести твои первые ряды. Прямо сейчас.

— Так вперед.

Кестрель начала злиться и упрямо не желала делать ход.

— Ты хочешь с мной поспорить? — спросил отец.

— Нет.

— И о чем спор?

Кестрель подумала о Ронане, который сейчас сражается на востоке. Вспомнила о том, как раздавила ожерелье, подарок Джесс, потому что решила, что им можно пожертвовать. Отец воспитал в ней способность принимать такие решения. Кестрель вспомнила детство, как они с Джесс гуляли, держась за руки. У подруги была такая прохладная ладошка. Кестрель представила Арина, который давно уже вернулся домой. Что он думает о ней? А потом она вообразила, будто существуют две Кестрель — одна стоит за ширмой в потайной комнате и с осуждением смотрит на другую.

— Ты так легко жертвуешь людьми.

— Это всего лишь игра.

Кестрель промолчала.

— Ты не согласна с моими методами, — произнес генерал. — Ты считаешь, что я неправильно воюю.

— Ты тратишь впустую жизни людей.

— Я всегда защищаю своих солдат, насколько это возможно. У валорианской армии прекрасные пушки и внушительные запасы пороха. Врагу нечего нам противопоставить. Порой удается обойтись малой артиллерийской поддержкой.

Кестрель представила, как Ронан сражается на передовой.

— Значит, ты предпочитаешь бросать людей в ближний бой.

— Так нужно. Это у нас в крови. Если мы не можем собственноручно заполучить то, чего хотим, мы не заслуживаем победы.

Кестрель откинулась на спинку стула.

— А ты бы предпочла, — продолжил отец, — чтобы я выстроил пушки в ряд и палил по войску варваров?

Нет, разумеется, нет. Она совсем не это имела в виду.

— Ты обвиняешь меня в том, что я зря гублю чужие жизни. Я и впрямь мог бы. Представь: тысячи, десятки тысяч убитых. Но я стараюсь сократить потери среди вражеского населения.

— Лишь затем, чтобы потом обратить этих людей в рабство.

Генерал Траян поджал губы.

— Я думаю, нам стоит вернуться к игре.

Он победил.


Верекс остановил Кестрель в коридоре:

— Я тебя искал.

— Похоже, ты подкупил неправильную служанку. Нужно было выбрать ту, которая хотя бы знает, где меня искать.

Он рассмеялся.

— Давай ты заплатишь кому-то из моих слуг, и будем квиты. С другой стороны, — принц пожал плечами, — обо мне и рассказать-то нечего. — Он взял Кестрель за руку и потянул за собой. — Пойдем, я хочу тебе кое-что показать. Точнее, подарить.

— Подарить?

— Считай это свадебным подарком.

При упоминании о предстоящем торжестве сердце Кестрель на секунду остановилось.

— Не слишком ли рано?

— Ранних подарков не бывает.

— А у меня для тебя ничего нет.

— Да брось, идем. Тебе понравится, я обещаю.

Это оказался щенок. Непоседливый черный малыш с треугольными висячими ушами и подрезанным по охотничьи хвостом. Щенок грыз ножку стула в гостиной Верекса. На деревянном полу желтела лужица.

— Тот самый щенок, — с гордостью сказал Верекс. — Это девочка. Выжила.

Кестрель наклонилась, зашуршав пышной юбкой из органзы. Собачка обнюхала ее руку и ткнулась головой в ладони, требуя почесать за ушком. Щенок, замотав коротким хвостом, игриво схватил хозяйку за запястье.

Кестрель вдруг стало тепло и спокойно, как бывает, когда входишь в дом после прогулки по холоду. Она встала, подошла к Верексу и чмокнула его в щеку.

— О, — произнес он и неловко погладил Кестрель по плечу. — Что ж… — На лице принца заиграла улыбка.

Верекс и Кестрель забавлялись со щенком: бросали бархатные подушки, а собака ловила их и трепала, словно добычу. Перья летели во все стороны. Имени щенку пока не придумали.

Это мгновение было наполнено простыми радостями. Кестрель могла бы спросить Верекса про ширму в музыкальной комнате. Могла бы обсудить с ним разговор с генералом за игрой в «Пограничье» или рассказать о том, что лучшая подруга больше не хочет ее знать. Но Кестрель промолчала — лучше не портить чудесный миг. Она вырвала у своего питомца из пасти подушку, вернее то, что от нее осталось. Щенок внезапно повалился на пол и заснул.

Кестрель задумалась, какую кличку для собаки предложила бы Джесс, но тут же постаралась прогнать от себя эту мысль. И все же кое-что продолжало тревожить дочь генерала. После похода к Джесс ее мучила одна загадка. Все остальное было так неясно, неопределенно, что Кестрель очень хотела найти ответ хотя бы на один вопрос.

— Ты ведь разбираешься в медицине, — обратилась она к Верексу.

— Совсем немного. — Он сидел на полу рядом с собакой, которая примостилась у ног Кестрель. — Я изучал ее некоторое время. Но, как я уже говорил, отцу это не понравилось, так что дальше дело не пошло.

— Но кое-что ты знаешь.

Верекс пожал плечами:

— Да, пожалуй…

— Ты встречал коричневатое лекарство, которое принимают с водой.

— В виде раствора?

— Да, именно. На дне стакана остается осадок.

Принц задумался.

— Таких, пожалуй, несколько. Спроси у главного лекаря. Он изобрел много лекарств в виде концентрата. Наш лекарь — большой знаток растворов. Он учился на гидротехника. — Кестрель удивленно взглянула на Верекса, и тот пояснил: — Да, он даже служил в армии вместе с нынешним дворцовым гидротехником. Только это было давно. В армии заметили его талант к медицине, и он сменил профессию. — Верекс погладил щенка по спине, и тот вздохнул во сне. — Здорово было бы, правда? Ты бы хотела иметь такую возможность — просто взять и стать кем-то другим?

Кестрель не сразу услышала вопрос. Ее голова была занята новой мыслью: у императорского лекаря и главного инженера-гидротехника есть общее прошлое. Нет ли тут связи и с тем одолжением, за которое император так щедро наградил Элинор?

Кестрель обещала Тенсену узнать, в чем заключалась эта услуга. Она решила следовать лишь собственным представлениям о чести. Поэтому нужно выполнить просьбу министра. Так будет правильно. Так она сможет помочь.

«Разве тебе не стыдно жить такой бессмысленной жизнью?» Голос Арина отчетливо прозвучал в голове, и Кестрель не сразу заметила, как внимательно смотрит на нее Верекс, задавший какой-то вопрос. Хотела бы она стать кем-то другим?

— Нет, — соврала Кестрель. Потом подумала и решила, что сказала правду. — Нет, — повторила она. — Не хотела бы.

35

— Это тебе, — сказала королева по дакрански, вручая Арину посылку. — Гэрранский корабль доставил ее на остров Храма.

Арин сунул сверток под мышку. Внутри не просто письмо. Там новости. Арин попытался скрыть свое нетерпение и удивление — королева сама принесла Арину посылку в его комнату. Здесь губернатору Гэррана не выделили покоев. Кровать — непривычно высокая и узкая, аккуратно заправленная — стояла в углу. Мягкий серый свет лился в комнату через причудливое окно: маленькие треугольные окошки складывались в большую звезду.

Дневной свет отражался в черных глазах королевы, подведенных голубой краской. От уголков глаз к коричневым скулам спускался узор из зеленых завитков. Королева была высокой, поэтому ее глаза находились почти на одном уровне с глазами Арина.

— Открой посылку, — велела она.

Арин молча потер шрам на щеке.

— Ты меня понимаешь? — спросила королева. — Похоже, что да. Ты быстро выучил наш язык.

— Значит, и другие гэррани выучат. Мы могли бы сражаться вместе.

— О чем ты говоришь, когда сам не в состоянии выполнить простейший приказ.

Арин вскрыл посылку. Внутри лежала рубашка с бахромой знакомых ему цветов. Делать это при королеве было неосмотрительно, но Арин все равно уставился на бахрому рубашки, пытаясь расшифровать послание. Мотылек…

— Для нашего климата ткань слишком плотная, — заметила королева.

— Тогда отошлю обратно. — Он отрежет бахрому и пришьет новую, в которой зашифрует ответ для Тенсена.

Арин бросил рубашку на спинку стула. Разноцветные нити говорили, что главный гидротехник живет не по средствам и явно недолюбливает Гэрран. Мотылек полагает, что инженер действительно заключила сделку с императором. Доказательств нет, но…

Начался дождь, вода зажурчала в водосточных трубах. Королева молча наблюдала за Арином. Он заставил себя отвернуться от рубашки.

Серая нить, обозначавшая шпиона, пронизывала послание от начала до конца, и, наверное, Арин слишком задумался о Мотыльке. На месте королевы он вдруг представил Ришу. У старшей сестры были такие же прямые брови, такие же губы. Арин начинал подозревать, что в великодушии королева тоже не уступала принцессе.

— Брат поедет за город по моему поручению, — сказала королева. — Ты будешь его сопровождать. — Помедлив, она добавила: — С тобой ему лучше. Он в последнее время сам не свой.

— Рошар был с вашей сестрой в тот день, когда ее схватили валорианцы?

Королева переменилась в лице.

— Мне кажется, он винит себя, — продолжил Арин.

— Нет, он винит меня.

— Не понимаю.

Королева подошла к причудливому окну, глядя на дождь сквозь треугольные стекла. Она притворилась, будто истолковала слова Арина иначе.

— Не всякий сможет так быстро освоить чужой язык. У тебя талант?

Арин сам не понимал. Например, сейчас он узнал далеко не все слова. Его разум сам заполнил пробелы подходящими значениями, достроив предложения. Все это напоминало игру…

Арин почувствовал, как внутри что-то сжалось. Нужно остановиться. Он попытался ухватить за хвост эту опасную мысль: слова, значения, игры… Арин хотел оборвать ее, но та ускользнула и помчалась дальше. Когда играешь в «Зуб и жало», можно победить, не зная, что на руках у противника. Арин и выбирал такую стратегию, хотя, когда он играл с Кестрель, ему все время казалось, будто на костяшках вообще не разглядеть символов и каждый ход приходится делать наугад.

Арин решительно раздавил эту мысль. Когда дело касалось Кестрель, он часто полагался на догадки, и к чему же это привело? Арин заблуждался. Видел то, чего нет… и никогда не было.

— Нет, — ответил он. — Таланта у меня нет.

— Возможно, когда-то у наших народов был общий предок, — предположила королева, — поэтому языки схожи. Но сами мы слишком разные.

— Это можно исправить.

Королева повернулась к Арину:

— Опять ты про свой союз. Брось эту затею.

— Не брошу.

— Глупец!

— Я предпочитаю называть себя оптимистом.

Королева щелкнула зубами. У дакранов этот звук означал несогласие и нетерпение. Арин слышал, как взрослые щелкали зубами на непослушных детей.

— Что могут предложить нам гэррани, кроме собственных жизней? — разозлилась королева. — Я отправлю ваших солдат на передовую, и от них ничего не останется. А после победы над валорианцами я заберу ваши земли себе. Нет, слово «оптимист» здесь не годится. Пожалуй, — она окинула губернатора Гэррана оценивающим взглядом, — «глупец» тоже не слишком точно. «Отчаянный» подойдет гораздо лучше.

Дождь успел закончиться. Трубы больше не шумели.

— На твоем месте я бы тоже впала в отчаяние, — продолжила королева. — И пришла просить о помощи. Только я придумала бы, что еще предложить союзнику, чтобы добиться более выгодных условий.

Арин вспомнил изумрудную сережку, которую отдал букмекеру. Он подумал не о стоимости, а о значимости этой вещи. Ей не было цены. Арин попытался представить что-то столь же бесценное.

— Что еще я могу вам предложить?

Королева пожала плечами:

— Подумай сам.

— Просто скажите мне, что вам нужно.

— Я пойму, когда ты предложишь, — ответила она.


Арин и Рошар направили лодку вверх по реке. Нежный рассвет разгорелся ярче и перешел в день. Замок постепенно растаял у путников за спиной. Трубочки тростника на берегу тихо постукивали друг о друга. Огромные стрекозы, похожие на яркие флажки, порхали вокруг.

Рошар правил лодкой. Еще в городе Арин заметил, что за плечом у принца арбалет, а за поясом — несколько метательных ножей. Арин спросил, кого так боится Рошар. Уж не тех ли несчастных беженцев с равнины, что раскинули лагерь выше по течению? Рошар отмахнулся с улыбкой.

— А, это от речных зверушек. — И, хотя Арин ничего больше не сказал, добавил: — Раз уж ты спросил, я хочу изловить сочненькую ядовитую змею и скормить ее тебе. Ну вот, сам испортил сюрприз.

Лодка замедлилась — это Рошар на секунду замер, вглядываясь в прибрежный тростник. Арин тоже поднял весло и оглянулся. Безносый профиль принца казался неправдоподобно плоским. Течение понесло их обратно, пришлось снова взяться за весла.

Может, просто день был такой — шелест тростника, мерный плеск весел, звон стрекоз, странный профиль принца. У Арина внутри будто распахнулась закрытая дверь. Наверное, в эту минуту он ощутил непривычное единение с миром вокруг.

И Арин запел. Просто для себя, радуясь этому дню и собственному хорошему настроению. Он так давно не пел! Как же приятно наконец вытолкнуть песню из легких, выпустить в мир, почувствовать, как с каждой секундой она становится все легче. Музыка полилась из него, плавная, как река.

Арин не думал. Не думал о Кестрель. Но едва к нему закралась эта мысль, песня оборвалась, умерла. Наступила тишина. Наконец за спиной раздался голос Рошара:

— Не вздумай петь при моей сестре, а то она запретит мне тебя казнить.

Арин не стал оборачиваться. Помедлив, он сказал:

— В день, когда уезжал из столицы, я видел Ришу.

Течение начало поворачивать лодку — Рошар снова перестал грести.

— Ее все так называют или только ты? — спросил он. Арин бросил на него удивленный взгляд, и принц пояснил: — Ее имя — Ришанавэй. Чужие люди должны называть ее только так. А Риша — это ласковое прозвище, только для семьи.

Арин не знал, сама ли принцесса попросила звать ее Ришей, или же при дворе все просто решили за нее. Он вспомнил их разговор в последний день в столице. С неохотой, но твердо, потому что Рошар имел право знать, Арин произнес:

— Она сказала, что ее место там, во дворце.

В глазах принца отразилась печаль, боль потери… Но в то же время и облегчение. Арин не мог понять почему. Может, королева и ее брат уже не хотят возвращения похищенной сестры?

В это мгновение Арин осознал, что все это время в тайном уголке его сознания зрела мысль: допустим, он вернул бы Ришу домой. Может, тогда королева согласилась бы на союз с Гэрраном? Если бы он прибыл в Дакру в сопровождении похищенной принцессы, все сложилось иначе? В какой роли Риша принесла бы Гэррану больше пользы — как Мотылек, добывающий для Тенсена сведения, или как козырь в переговорах с дакранской королевой?

Арин оборвал себя. Такие вопросы задавала бы Кестрель. Уж она-то знала, как выгоднее всего использовать человека. Арин скривился от отвращения.

— Я вижу, у нас обоих хватает приятных мыслей, — усмехнулся Рошар. — Весла на воду, мой дорогой гэррани, а то мы до самой ночи никуда не доберемся.


Солнце озаряло все оранжевым светом. За весь день ни разу не пошел дождь.

— Ну вот, мы почти на месте.

— Зачем жителям равнины переходить с места на место?

— Им-то незачем. Дело в том, что это племя разбило лагерь выше по течению от земледельческой общины. Жители деревни жалуются, что кочевники загрязняют реку. Поэтому сестра хочет, чтобы эти беженцы перебрались в город, к остальным.

Сердце Арина словно сжал стальной кулак. Он вспомнил женщину с тряпичным свертком в руках и подумал о том, каково это — лишиться дома, найти новый, но вскоре потерять и его.

— Значит, их ждут новые утраты.

— Думаешь, мне приятно выгонять их? Сестра вечно посылает меня делать грязную работу, — вздохнул Рошар. — Хоть на что-то мое лицо сгодилось. — Арин побоялся ответить, и Рошар это заметил. — Ах, бедный наш принц, искалеченный империей. Почему бы не выполнить его просьбу, о добрые люди с равнины? Посмотрите на него, на его лицо. Видите, он тоже многого лишился. — Дакран выругался сквозь зубы.

Арин посмотрел на него, хотя понимал, что Рошару сейчас особенно неприятно показывать кому-то свое лицо. В такие мгновения, когда взгляд принца как нельзя лучше соответствовал его изуродованным чертам, он казался особенно жалким.

Потом Рошар снова заговорил, и его голос звучал ровно:

— Дакра сумеет отбить равнину. Генерал Траян уехал в столицу. Пора вернуть то, что у нас отняли.

— Нет, не стоит.

— Что?

— Сожгите равнину.

— Что?! Никогда!

— Да будет проклята империя, — бросил Арин. — Прокляните ее огнем. Если им так нужна эта земля, пусть горят вместе с ней.

— Но мы ведь можем отвоевать равнину! Я уверен.

— А когда генерал вернется? Как думаешь, что он сделает? Он самих вас сожжет заживо. Вам еще повезло, что он сразу этого не сделал.

Арин вновь подумал о Кестрель и разозлился на самого себя. Почему он продолжает тянуться к ней, вспоминать о ней — даже теперь, находясь на другом конце материка? Арин не глядя стер в пыль эту мысль.

— Арин. — Рошар по-прежнему смотрел на него в ужасе. — Это же наша земля.

— Порой кажется, будто ты потерял что-то очень важное, — ответил Арин. — А на самом деле это давно пора отпустить.


Небо уже порозовело, когда Рошар объявил, что они добрались до нужного места. Арин ничего не видел из-за высокого рыжеватого тростника, но принц заверил его, что за этими зарослями начинаются зеленые луга, где и остановились беженцы. Арин с Рошаром подгребли к берегу и спрыгнули на мелководье, чтобы затащить лодку в тростник. Принц зарядил арбалет. Поймав недоверчивый взгляд Арина, он объяснил:

— На всякий случай.

— Я думал, ты пошутил про змею.

Рошар горестно вздохнул:

— А я считал, что ты веришь каждому моему слову.

Он решительно полез через заросли.

Арин не понимал, что так беспокоит Рошара, но надеялся, что не змеи: арбалет от них не спасет. Так или иначе, беспокойство его спутника передалось и самому Арину. Рошар, шагавший впереди, казался совсем маленьким в сравнении с высокими стеблями. Арин постарался не отставать, хотя ноги увязали в грязи.

— Королева зря отправила тебя одного.

Рошар обернулся.

— Я не один, — ответил он. — Ты ведь со мной.

Арин, почти догнавший принца, хотел попросить у него какое-нибудь оружие. Вдруг тростник закачался, и из зарослей выскочил огромный зверь.

36

Тигр набросился на Рошара. Тот успел выставить руку как раз в тот момент, когда зверь повалил его. Тигр, рыча, впился зубами в предплечье Рошара. Оскаленная морда заблестела от крови. Зверь разинул пасть, чтобы впиться в шею жертвы, но челюсти снова сомкнулись вокруг руки.

Арин повернулся и побежал к лодке, которая качнулась под его весом. Он выхватил весло из уключины, пробрался обратно через грязь и поломанный тростник и ударил тигра веслом по морде. Раздался жуткий рев. Полосатый хищник выпустил свою жертву. Рошар, весь в крови и безоружный, откатился в сторону. На одну секунду установилась тишина, прерываемая лишь хрипом раненого принца. Потом тигр снова прыгнул.

Арин упал в грязь. Он проваливался все глубже, глотая грязную жижу, с трудом удерживая весло между собой и тигром. Зверь оскалил сломанные зубы. От обжигающего дыхания тигра и рыка по телу Арина пробежала дрожь, будто он сам издавал этот звук. Хищник вонзил когти в плечо своей жертвы. Арин попытался отпихнуть тигра веслом, заткнуть ему пасть, но понимал, чем все закончился. Руки устанут, дерево треснет. Тигр сумеет подобраться с нужной стороны и вцепиться в шею.

Черный нос. Полосатая шкура. Дикие янтарные глаза. Вот какая, значит, окраска у его смерти. Но в это мгновение Арин вспомнил пустые руки Рошара. Арбалет! И хотя Арин понимал, что оружие тут не поможет (как прицелиться, когда нужно удерживать тигра, и как проверить, не соскочила ли тетива?), он рискнул отвести взгляд от тигриных клыков и осмотреть заросли. Неподалеку от него, на расстоянии вытянутой руки, из грязи торчал сломанный арбалетный болт.

— Рошар! — прохрипел Арин.

Тростники зашуршали. Он не видел принца, но понял, что тот пошевелился. Малейшего движения оказалось достаточно. Тигр на секунду отвлекся на шорох. Арин протянул руку, схватил болт арбалета и воткнул его в глаз хищника. Зверь заревел. Арин снова надавил на болт, вогнав металлический штырь еще глубже. По пальцам потекла горячая кровь. Тигр разжал когти, обмяк и повалился на Арина.

Именно сейчас стало страшно. Тигр умер, но его туша вдавила Арина в грязь. Захлебываясь мутной водой и тщетно пытаясь выбраться, он колотил по полосатой шкуре. Прямо на него уставились мертвые глаза зверя: один — целый, янтарный, а второй — окровавленный, полувытекший.

Наконец подоспел Рошар, и вместе они смогли спихнуть мертвую тушу. Арин лег на землю, пытаясь отдышаться. Рошар тяжело плюхнулся рядом с ним, осторожно придерживая окровавленную руку.

Арин прикрыл веки и вновь увидел перед собой янтарные глаза тигра. А когда открыл, его снова окружал лабиринт тростниковых зарослей. Щеку холодила склизкая грязь.

Рошар резко вдохнул. В то же мгновение раздался странный звук — хриплое мяуканье. На секунду Арину показалось, что его издал принц, но потом он понял и зажмурился, не желая смотреть.

— Детеныш, — сказал Рошар.

Арину пришлось открыть глаза. Из зарослей выбрался тигренок, утопая передними лапами в грязи. Увидев мертвую мать, он жалобно замяукал.

Арина поразило это зрелище. Он вдруг ощутил привкус грязи во рту и вспомнил свое детство. Он плакал и умолял, хватался за холодную руку матери и судорожно перебирал ее длинные черные волосы, пропитанные кровью. У Арина тогда были такие маленькие руки. Однако в то мгновение они вдруг наполнились ужасной силой и вцепились мертвой хваткой в тело матери. Но потом убийца уволок его с собой.

Арин тяжело задышал, заново переживая воспоминание. Он давился воздухом, который застревал в легких, как узловатый канат. Наконец Арин вытер грязь с лица и сплюнул.

— Ну и что нам с тобой делать? — спросил Рошар, глядя на тигренка, — грязь тому доходила уже до брюшка.

— Оставь его.

Рошар не обратил внимания. Он пробрался сквозь заросли тростника, дотянулся до тигренка, подхватил его здоровой рукой и вытащил из болотной жижи.


— Братец, да ты свихнулся, — выдохнула королева.

— Он меня обожает, — возразил Рошар.

Тигренок, свернувшись в клубок, спал возле его ноги.

— А что будет, когда он вырастет до таких размеров, что сможет сожрать человека?

— Тогда поручу Арину о нем заботиться.

Арину надоело слушать эти разговоры. Он развернулся и пошел к выходу из покоев Рошара.

— Постой, — сказала вслед королева.

У Арина все болело, исцарапанные плечи были полностью перебинтованы. Обратный путь дался ему нелегко, как и встреча с беженцами. Те пришли в ужас, когда они с Рошаром, все в грязи и в крови, заявились в лагерь, да еще с тигренком. Жители равнины сразу же согласились переселиться в город, узнав о том, что поблизости водятся тигры. Беженцы накормили Арина чуть ли не силой. Кроме всего прочего, его утомили и восторги Рошара по поводу тигриной туши. Принц осмотрел челюсти мертвого зверя и объявил, что у тигра давно были сломаны зубы, и слава богине, а то им бы несдобровать.

— Я бы в лучшем случае без руки остался, — сказал Рошар.

Но он пострадал сильнее Арина. Кочевники промыли, зашили и забинтовали кровоточащие раны на его предплечье.

— Придется тебе в одиночку везти нас с тигренком домой, — обрадовал Арина принц.

Поэтому губернатор Гэррана всю дорогу греб сам вниз по течению, а Рошар спал, приняв небольшую дозу того же снотворного, которым однажды усыпил Арина. Кольцо с иглой оказалось удобным приспособлением.

Рошар окинул взглядом разодранную рубашку и исцарапанные плечи Арина.

— Нет, — решил принц. — Обойдешься. Будешь грести.

Арин выругался. Но Рошар лишь улыбнулся.

— Следи за языком, — велел он и закрыл глаза.

И Арин поплыл обратно. Плечи горели огнем и кровоточили. Тигренок всю дорогу до города метался по лодке, раскачивая ее, то и дело теряя равновесия и жалобно мяукая…

— Постой, — повторила королева. Она отошла от постели брата, приблизилась к Арину и протянула ему сверкающий кинжал Кестрель. — Спасибо тебе, — поблагодарила королева, ожидая, что Арин заберет клинок.

— Мне не нужен кинжал.

Ее рука дрогнула.

— Вы знаете, чего я хочу, — добавил Арин.

Королева покачала головой:

— Я не соглашусь на союз.

Арин вспомнил удушающий страх, который он испытал, когда его придавила тигриная туша. Все внутри сжалось, из легких улетучился воздух. Но страшнее всего было то, что Арин узнал это ощущение. Многие месяцы и годы он чувствовал, как на него давит громада империи. Арин представил, как кинжал Кестрель на ладони у королевы уменьшается до размеров иголки, которую можно легко не заметить или потерять. Он вспомнил, как Рошар сжал в кулаке миниатюрные клинки Риши, лежавшие в игрушечном замке. Арин подумал, насколько восточные арбалеты меньше валорианских. Он представил тигренка, оскалившего крохотные зубки, и свою страну, такую маленькую и беззащитную перед мощью империи, ее войском, инженерами, черными стягами, рядами пушек и бесконечными запасами пороха.

Внезапно его осенило. Идея быстро обретала форму, обрастала подробностями. Наконец Арин моргнул и понял, что все еще стоит в покоях Рошара. Все воспоминания, страхи исчезли. Клинок по-прежнему лежал в руке королевы. Но что толку в одном-единственном кинжале?

— Заберите оружие, — обратился Арин к королеве. — Предоставьте мне кузницу и немного времени.

37

Генерал Траян осмотрел щенка: сгреб за шкирку, чтобы не дергался, по очереди поднял неожиданно крупные лапы, взял собаку за морду и изучил зубы.

— Хорошая собака, — объявил он наконец. — Теперь дрессируй.

Нет, решила Кестрель. И не стала.


Кестрель приготовила подарок. Он лежал в маленькой шкатулке, спрятанной в кармане юбки. Кестрель прошла по сводчатой галерее и вышла в Весенний сад. Дул ласковый, теплый ветер. Щенок, бежавший рядом, постоянно принюхивался. Учуяв что-то, собака сорвалась с места и скрылась среди деревьев. Кестрель решила не звать ее обратно.

Все знали, что императорский лекарь сам выращивает лекарственные травы в своем огородике. Там Кестрель и нашла доктора: он осматривал кустарник с перечным ароматом.

Увидев дочь генерала, лекарь выпрямился. В его взгляде отразилось беспокойство, и он тут же спросил, не стало ли хуже ее отцу.

— С ним все хорошо, — заверила Кестрель, — хотя я как раз пришла по этому поводу. — Она протянула лекарю шкатулку. — Спасибо вам. Вы спасли ему жизнь.

Доктор явно был польщен. Его морщинистые щеки слегка порозовели. Он взял шкатулку руками, перепачканными в земле, потом вдруг смутился и начал неловко шарить по карманам в поисках носового платка, которого не оказалось. Кестрель предложила ему свой. Лекарь улыбнулся с извиняющимся видом:

— Я не привык бывать в приличном обществе.

Он открыл шкатулку и ахнул от изумления. Внутри лежала золотая булавка в форме цветущего дерева, символа лекарского ордена. На ветке висел плод, сделанный из драгоценного камня.

— Ох, что вы, не стоило.

— Конечно, стоило! За спасение моего отца вы заслуживаете намного большего.

Глаза врача заблестели. Он был тронут. Кестрель стало немного стыдно, будто она начала партию в «Зуб и жало» с человеком, который ничего не понимает в азартных играх. Однако существует вероятность, что лекарь и главный гидротехник как-то связаны. Кестрель обещала Тенсену узнать, какую услугу оказала императору Элинор. И еще она не могла забыть картину, которую нарисовало ее воображение: длинный стол с пустыми тарелками. Восточная равнина. Рабы в императорском дворце. Стежки на лице Арина.

— Покажете мне свой огород? — попросила Кестрель.

Они медленно пошли между грядок с зеленью.

— Я беспокоюсь о здоровье одной моей подруги. — Кестрель описала пузырек с лекарством коричневого цвета, которое принимала Джесс. — Оно не причинит вреда?

— Мне кажется, я догадываюсь, о ком речь. Девушка из числа вернувшихся колонистов? Не беспокойтесь, я сам прописал ей лекарство. Обычное успокоительное.

Кестрель выдохнула с облегчением:

— Значит, оно совершенно безопасно?

— Ну, если соблюдать дозировку, — сказал врач, и тут же добавил: — Но в ее случае беспокоиться не о чем, она просто не располагает таким количеством препарата, чтобы он мог навредить. В аптеках лекарство не достать. Я сам занимаюсь его изготовлением и выдаю пациентам в очень малых количествах.

— Этот раствор вызывает привыкание?

— Нет. Организм не требует новой дозы. Другое дело — разум. Ваша подруга может в какой-то момент обнаружить, что не в состоянии заснуть без него. Если применять его слишком долго, это может быть опасно.

— Насколько?

По выражению лица лекаря Кестрель все поняла.

— Но для этого нужно принимать препарат многие месяцы.

Она невольно повысила голос:

— Зачем же вы дали моей подруге лекарство, которое может убить?

— Госпожа, — лекарь говорил почтительно, но твердо, — любое лечение не проходит без риска. Мы прописываем лекарство, когда знаем, что оно принесет больше пользы, чем вреда. Вашей подруге нужен покой и сон. Так будет не всегда. Просто сейчас ей важно почувствовать, что покой возможен. Она очень слаба и, если не будет отдыхать, может серьезно заболеть. — Врач заметил, что Кестрель смотрит на него с неуверенностью. — Когда вы виделись с ней, не заметили дрожь? Руки не тряслись?

— Нет.

— Тогда не беспокойтесь. Тремор начинается при передозировке. Впрочем, как я уже сказал, передозировка невозможна. Я дал вашей подруге совсем немного препарата.

Вдалеке послышался лай щенка.

— Пожалуйста, не давайте ей больше этого лекарства. — Кестрель сжала пальцы. — Прошу вас.

— Разумеется, нет. — Лекарь посмотрел на дочь генерала почти обиженно. — Я и без вашей просьбы не стал бы. Ведь это поставит под угрозу здоровье валорианки!

Кестрель попыталась успокоиться. Умело притворившись, что все это пустяки, она начала задавать лекарю вопросы о растениях в аптекарском огороде. Обсудив травы и почву, они плавно перешли к погоде.

«На войне, — часто говорил отец Кестрель, — важно самому верить в свой обманный маневр. Если хочешь отвлечь врага и заставить его пропустить твой самый важный ход, не используй для прикрытия пустые уловки».

План Кестрель опирался на две истины: она действительно хотела поблагодарить лекаря и действительно беспокоилась о здоровье Джесс.

В последнее время Кестрель начала понимать, что правдивые слова обладают особым весом, который чувствуют окружающие. Она сказала лекарю правду, и теперь, пока его голова была занята этим, Кестрель могла сделать главный ход.

— Удивительно, как вы справляетесь с огородом, — произнесла она. — Погода сейчас так переменчива. То тепло, то холодно. Я уже не знаю, как одеваться.

— Вы всегда чудесно подбираете наряды.

— О, благодарю. Но каждый раз так сложно сделать выбор. Да что там, я даже внесла изменения в свой свадебный наряд.

Лекарь замер. Он начал что-то говорить, но Кестрель сделала вид, что не услышала. Ей помог щенок, который подбежал с палочкой в зубах, гавкнул и улегся у ног Кестрель.

— Но… уже поздно менять свадебное платье, — пробормотал врач. — Новое не успеют сшить. Леди Кестрель, прошу вас, подумайте…

Она не слушала лекаря. Щенок смотрел на хозяйку в ожидании, виляя хвостом и поскуливая от нетерпения. Кестрель наклонилась, подняла обслюнявленную палочку и бросила ее. Палка описала дугу на фоне голубого неба, а щенок кинулся за ней через лужайку. Кестрель улыбнулась.


— Хитрюга, — поддразнил ее Арин.

Кестрель пожала плечами, беспомощно глядя на плод своего воображения. Она уже привыкла все время возвращаться мыслями к Арину, оживляя его образ. Кестрель понимала, что теперь ей это почти необходимо.

Она попрощалась с лекарем и ушла гулять в сад с собакой. К полудню стало совсем тепло. Кестрель уселась прямо на траву. Запах зелени был таким сочным, что даже во рту оставался ее привкус. Щенок улегся рядом. Кестрель сняла тесные башмаки. Травинки покалывали кожу сквозь чулки. Дворец был слишком большим, чтобы спрятаться от него, но сейчас Кестрель казалось, будто он остался где-то далеко.

— Недостаточно далеко, — возразил Арин, словно прочитав ее мысли.

Она повернулась к воображаемому собеседнику. Шрам на его щеке совсем зажил, серые глаза стали пугающе светлыми.

— Ты ненастоящий, — напомнила Кестрель.

— А на ощупь — вроде бы настоящий. — Он осторожно провел пальцем по ее нижней губе. С неба будто исчезли все облака, осталось только солнце. — И ты тоже.

Щенок зевнул и закрыл пасть, громко щелкнув зубами. Этот звук заставил Кестрель очнуться. Сердце колотилось в груди как бешеное. Как бы ни было стыдно будущей невестке императора, она не могла прогнать эту фантазию.

Кестрель приподняла юбку, чтобы стянуть чулок. Арин хмыкнул.

— Босиком на траве намного приятнее, — объяснила она.

— Кто-нибудь увидит.

— Мне все равно.

— Позволь заметить, что этот «кто-нибудь» — я. Могла бы и пожалеть мое бедное сердце. — Рука Арина нырнула под подол и поймала ее руку, которой Кестрель как раз снимала второй чулок. — За что ты так со мной? — вздохнул он и сам стянул с нее чулок, скользнув ладонью по икре. Арин посмотрел ей в глаза, сомкнув пальцы на щиколотке. Кестрель смутилась, хотя прекрасно понимала, что делает.

Арин широко улыбнулся, сорвал травинку и пощекотал ступню Кестрель. Она засмеялась, отдернув ногу. Арин отбросил травинку и улегся рядом на живот, опершись на локти. Кестрель лежала на спине, уставившись в по-летнему синее небо, где высоко и долго щебетала птица.

— Идеально, — выдохнула она.

— Почти.

Кестрель повернулась к Арину, который все так же смотрел на нее.

— Я буду скучать по тебе, когда проснусь, — прошептала Кестрель, осознав, что, должно быть, успела задремать на солнышке. Уж слишком настоящим казался Арин. Так бывает лишь во сне.

— Так не просыпайся, — предложил он.

Пахло свежей зеленью.

— Однажды ты сказал, что доверяешь мне.

— Да, — согласился Арин. — И по-прежнему доверяю.

— Ты все-таки сон.

Он лишь улыбнулся.

— Я лгала тебе, — продолжила Кестрель. — Держала все в тайне. Я думала, так будет лучше. Но на самом деле я просто тебе не доверяла.

Арин перевернулся на бок и погладил Кестрель по щеке. След прикосновения остался у нее на коже, как отзвук птичьей трели.

— Верно, — нежно согласился он. — Не доверяла.

Кестрель проснулась. Щенок примостился у нее в ногах. Скомканные чулки лежали рядом. Солнце поднялось совсем высоко. Щеки пощипывало: она успела немного обгореть. Щенок шевельнулся во сне. Кестрель могла лишь позавидовать собачьей безмятежности. Она снова откинулась на траву и, закрыв глаза, попыталась вернуться в упорхнувший сон.


Во время следующей встречи в Мясном ряду Кестрель велела Тенсену выяснить, не изменила ли Элинор свою ставку. Если да, это означало, что они с лекарем в сговоре.

Кестрель натянула края шарфа пониже. Такая маскировка теперь казалась ей слабой.

— И вот еще… — На улице было тепло, но Кестрель вздрогнула. — Я зря попросила вас не рассказывать Арину обо мне.

Тенсен приподнял седые брови.

— Я хочу, чтобы он знал.

— Не уверен, что это будет разумно.

— Разумеется, — торопливо добавила Кестрель, — отправлять письмо в Гэрран слишком опасно. Но, возможно, есть какой-то способ… — В голосе зазвучали умоляющие нотки. Заметив это, она замолчала.

Тенсен переменился в лице. В его глазах мелькнуло странное выражение — Кестрель не поняла, какое именно, слишком быстро оно исчезло. Министр посмотрел на дочь генерала с сочувствием.

— Ох, Кестрель, — вздохнул старик. — Я бы рассказал, только ведь Арин не в Гэрране. Я не знаю, где он.

— Вы руководите его разведкой. Как вы можете не знать?

— Никто не в курсе. — Тенсен развел руками. У него на пальце блеснуло золотое кольцо. — Не верите мне — спросите у других. Только… — В его голосе зазвенело беспокойство. — Памятуя о ваших с Арином… непростых отношениях, я бы посоветовал вам этого не делать. Император или ваш отец могут узнать, о ком вы спрашивали.

Кестрель почувствовала, словно ее заперли в ловушке и обокрали, хотя она и не думала, что можно так остро чувствовать потерю вещи, от которой сама давно отказалась. Она постаралась не выдать своих чувств. Даже сон, приснившийся ей в саду, давно стал потускневшим воспоминанием. Он как будто поистерся оттого, что Кестрель часто к нему возвращалась. Но в то мгновение все казалось таким настоящим. Она не могла поверить, что этой встречи не было на самом деле.

Кестрель немигающим взглядом уставилась на кольцо на пальце Тенсена. Министр долго его не носил. Наверное, потерял, а потом снова отыскал. Иногда так бывает. Но чаще, подумала Кестрель, то, что потеряно однажды, вернуть уже невозможно.

38

Каким-то образом — Кестрель точно не знала — генерал Траян услышал о дезертире, который был сыном одного из придворных и сбежал со службы на востоке.

— И он здесь. — Голос генерала звучал пугающе спокойно. — Живет в дворцовых покоях.

— Я еще не решил, что с ним делать.

Император взял в руки вилку и нож и предложил перейти к третьему блюду. Он встретился взглядом с Кестрель, которая тут же послушно начала есть. А вот ее отец — нет.

— Что тут решать?

— Траян, это же мальчишка. Не старше Верекса. — Император с ласковой улыбкой взглянул на сына, который сидел, уставившись в тарелку.

— Он предал вас. Предал меня. Себя самого. Что осталось от его чести?

— Остались прибыльные мельницы его родителей на южных островах. Там его честь уже перемололи в муку и испекли ароматный хлеб.

— Дезертирство должно быть наказано по закону.

Император сделал глоток вина.

— Честно говоря, я приберег его для тебя. Можешь сходить к нему, если хочешь.

— Схожу, — согласился отец Кестрель, — а потом отправлюсь на восток.

— Ты по Весеннему саду не можешь пройти, не выбившись из сил. Ты сам-то отправился бы за таким командиром в бой?

Отец резко прищурился, будто ему в глаза внезапно ударил яркий свет. Кестрель со звоном опустила вилку на тарелку. Ее охватил гнев. Она уже открыла рот, чтобы сказать что-то в защиту отца, но генерал вдруг бросил на нее взгляд, как тогда во дворе, когда Кестрель кинулась на помощь, увидев окровавленное седло.

— Все в свое время, друг мой, — мягко произнес император. Чувство, отзвук которого послышался в его голосе, пожалуй, можно было бы назвать любовью. Вот только любовь эта — что вяленое мясо, которое высушивают и прячут в кладовую, чтобы выдавать понемногу в особенно тяжелые времена.

Верекс поковырялся вилкой в тарелке. Генерал не пошевелился.

— Прости, — обратился к нему император, — но я пока не готов потерять тебя.


Кестрель пришлось пойти с отцом.

— Однажды ты будешь править империей, — пояснил генерал. — Ты должна знать, что делать.

Он пришел в покои, где жил дезертир. Увидев генерала, юноша побледнел. Траян вместе с Кестрель прошел в гостиную, потом подозвал к себе дезертира и отвел его в сторонку, положив тяжелую руку на плечо. Генерал что-то прошептал на ухо молодому человеку. Тот сразу поник и отвернулся от Кестрель, чтобы она не видела его лица.

Отец, судя по тону, задал ему вопрос. Парнишка прерывисто вздохнул. Голос генерала зазвучал мягко, словно успокаивая, утешая. Так он разговаривал с Кестрель, когда та была маленькой.

— Простите меня, — прошептал юноша.

— Я прощу, — пообещал генерал. — Потом.

Затем он повернулся к Кестрель, заявив, что им пора.


Дезертир ушел с честью. Зарезал себя собственным кинжалом. Придворные судачили об этом несколько дней. А потом пришли вести с востока. В послании говорилось, что варвары сожгли равнину. Вместо плодородных земель империи достался лишь пепел и дым. Чуть позже прислали список погибших, который на этот раз оказался намного длиннее, чем обычно.

Одно имя повторяли при дворе долго, словно передавая из рук в руки драгоценную жемчужину. Его произносили медленно, с восхищением, будто любуясь перламутровым блеском. Когда Кестрель услышала его, то поняла, что ожидала этой новости с самого начала, с того момента, как Ронан выхватил у нее список новобранцев. При этой мысли у нее в груди разбилось нечто хрупкое.

Она знала. Сразу знала, что так и будет. Но теперь Кестрель поняла, как упорно отворачивалась от этой мысли, прогоняла ее в самый дальний уголок сознания. Как же она могла так долго прятаться? Как могла забыть о том, что гибель Ронана неизбежна? Ведь это было так очевидно.

Оставшись одна в своих покоях, Кестрель прижала ладонь к губам. Имя Ронана застряло в горле, твердое, как жемчужина. Кестрель сглотнула. Как же больно!

Кестрель стали сниться сны, за которые утром становилось стыдно. Ронан протягивал ей пирожные в белой сахарной пудре, только говорил он голосом Арина: «Вот, испек для тебя. Нравится?» Пудра была такая нежная, что Кестрель, лишь вдохнув, чувствовала ее сладость. Но попробовать пирожное она не успевала — всегда просыпалась.


Кестрель написала письмо Джесс. Ехать к подруге она боялась.

На следующий день служанка принесла ответ. Сердце Кестрель подскочило при виде почерка подруги на конверте, скрепленном знакомой печатью. Секунду спустя ей стало стыдно. Что это было — надежда, облегчение? Нет, она не имела права радоваться, только не теперь, когда Ронан погиб.

Но она ведь не ожидала, что Джесс ответит. И этот конверт — Кестрель взвесила его в руке, прежде чем сломать печать, — был ничуть не тоньше, чем тот, что она отправила. Джесс не написала бы так много, если бы желала порвать с ней навсегда.

Кестрель вскрыла конверт. И снова из дальнего уголка сознания выбралось знание, которое она отчаянно гнала от себя. Кестрель была поражена — и одновременно понимала, что ждала подобного исхода. В конверте лежало ее собственное письмо. Джесс не читала его. Даже не открыла.


Кестрель не играла на фортепиано с тех самых пор, как узнала, что в музыкальной комнате есть ширма, через которую за ней могут наблюдать. Но теперь ей стало все равно. Пусть слушают, как она изливает свое горе.

В мелодии оказалось неожиданно много злобы. Нежная прелюдия вырвалась из-под контроля, стала мрачной, ушла вниз в самые басы. Кестрель играла, пока не заболели руки, пока пальцы не стали промахиваться по клавишам. Последние аккорды гулким эхом разлетелись по комнате.

Она потерла горящие запястья. Повисла звенящая тишина. Кестрель уже собиралась заново начать неудавшийся пассаж, но вдруг услышала странный, тихий звук. Знакомый звон.

В комнате за ширмой кто-то прятался. Что ж, почему бы императору не поделиться секретом с человеком, которого он ценит? Доказательство этому — подарок императора. Золотые часы, показывающие фазы луны. На кончиках стрелок сверкают бриллианты. Миниатюрные колокольчики отмеряют каждый час нежным звоном.

Кестрель не знала, почему отец спрятался в тайной комнате. Она не знала, остался ли он там или ушел, как только часы зазвенели и Кестрель подняла голову на звук. Она знала лишь, что генерал пришел послушать ее игру. Такого еще не бывало.

Кестрель вдруг вспомнила: ей семь лет, и она еще не до конца оправилась от болезни, которая убила ее мать. Генерал решил съездить с дочерью за город. Она чуть не уснула в седле своего пони. На улице было свежо, и от холода Кестрель шмыгала носом. Отец повез ее на охоту. Он помог ей уложить стрелу и прицелиться, поправил локоть. Кестрель промахнулась, но отец ничего не сказал. Он сам подстрелил фазана, ощипал его и развел костер. Кестрель задремала у огня, а когда проснулась, то обнаружила, что лежит под горой мехов. Было темно. Волосы пропахли дымом и жареным мясом. Когда отец увидел, что она не спит, достал из седельной сумки каравай хлеба, разломил его и отдал дочери больший кусок.

Кестрель вслушивалась в тишину еще несколько мгновений, а потом положила руки на клавиши и начала играть. Она выразила в нотах воспоминание о том дне. Вплела в музыку девочку, которая покачивалась в седле; слабые легкие, полные мокроты; натяжение тетивы; теплый свет костра. Мелодия рассказала о том, как генерал, думая, что дочь спит, заправил ей за ухо упавшую на лоб прядку и поплотнее закутал в меха. Кестрель тогда была совсем маленькая и называла его папой.

Музыка рассказала о том мгновении, когда она открыла глаза и отец отвел взгляд. Ее руки до сих пор помнили, как сжимали половинку каравая.


Через несколько дней Кестрель отправилась в галерею. Увидев там отца, она замерла. Генерал смотрел в окно, не обращая внимания на собранные здесь произведения искусства. Когда Кестрель вошла, он обернулся.

— Я слышал, ты ходишь сюда каждый день, — начал он. — Хотел поговорить с тобой наедине.

Они избегали друг друга с тех пор, как часы выдали присутствие генерала в потайной комнате.

— Мог бы просто прийти в мои покои, — пожала плечами Кестрель.

— Мне стало интересно, что такого ты нашла в этой галерее. — Отец подошел ближе. Звук его шагов эхом разлетался под сводами зала.

— Ты и так все прекрасно знаешь.

Сколько раз он называл ее любовь к музыке слабостью? Предупреждал: гэррани тоже восхищались искусством, и посмотри, где они теперь. Они забыли, на что способен меч.

Генерал нахмурился, морщинки на лбу стали глубже. Он отвел взгляд от коллекции картин и скульптур и тихо произнес, глядя на Кестрель:

— Твоя мать прекрасно играла на фортепиано.

— А я?

— А ты еще лучше.

— Я рада, что ты пришел послушать.

Он вздохнул:

— Проклятые часы.

— А мне нравятся. Носи и дальше. Они помогут тебе быть честнее.

— Подслушивать вот так — недостойно.

— А если бы я тебя пригласила? — спросила Кестрель.

— Ты не приглашала.

— Приглашала. Я много лет просила тебя об этом.

Отец промолчал.

— Приглашение по-прежнему в силе.

Он едва заметно улыбнулся.

— Покажешь мне свои любимые? — попросил он, обводя рукой экспонаты галереи.

Кестрель едва не забыла, зачем пришла. Отодвинутые подальше мысли о Тенсене, главном гидротехнике и императорском лекаре вернулись. Страх вонзился в душу иглой, сделал стежок и туго затянул нить вины.

Отсюда Кестрель даже не видела картину, которая для нее теперь навсегда была связана с Тенсеном. Она висела в глубине галереи и с такого расстояния казалась фиолетовым квадратиком.

Кестрель изо всех сил старалась не подпускать к ней отца. Она показала свою любимую алебастровую чашу, бронзового рыбака, который держал рыбу с лазуритовой чешуей, фарфоровое яйцо с востока, внутри которого пряталась девочка-воительница. Но отец заметил картину.

— Помню, — произнес генерал. — Это я привез ее императору.

Он подошел поближе. Кестрель, от страха потерявшая дар речи, тоже приблизилась — выбора не было. Если сейчас попытаться отвлечь отца, он что-нибудь заподозрит.

На раме картины лежал мотылек. Сердце Кестрель заколотилось. Генерал начал рассматривать пейзаж.

— Здесь она смотрится не так, как в том особняке на юге.

Он, похоже, не заметил хамелеоновую моль. А если заметит, что подумает? Неужели ничего? Трудно было представить: то, что так много значит для Кестрель, для отца может быть сущим пустяком. Старательно изображая спокойствие, она спросила:

— Тебе нравится картина?

Генерал лишь пожал плечами.

— Императору нравится. — Отец отвел взгляд от холста. Кестрель беззвучно выдохнула. Потом он снова заговорил, и эти слова заставили ее устыдиться радости, которую она испытала. — Я знаю, ты не хочешь, чтобы я ехал на восток. Не стану лгать, Кестрель, мне нужны сражения. Но в последние годы у меня есть очень важная причина. Я делаю это не только ради чести. — Его светло-карие глаза внимательно смотрели на Кестрель. — Ты родилась через несколько месяцев после Верекса. Я бы не стал заставлять тебя выйти за него замуж, но надеялся. Отправляясь в бой, я мечтал о том, как ты унаследуешь империю. И когда ты сама выбрала принца, я понял: это судьба.

— Ты ведь не веришь в рок.

— Я верю в то, что в конечном итоге все свои победы я одержал для тебя. Ты и есть моя судьба.

От острого чувства вины Кестрель стало тяжело дышать. Она отвела взгляд, но вместо того, чтобы повернуться к другой картине, секунду беспомощно косилась на мотылька на раме.

Отец заметил. Моргнув, он уставился на моль и нахмурился. Это простой мотылек. Никто не догадается, что он несет тайный смысл.

Кестрель ждала от отца вопросов и приготовилась отвечать. Но генерал всего лишь смахнул моль на пол.


— Инженер поменяла ставку — сообщил Тенсен. — Они с императорским лекарем и впрямь работают вместе.

— Я больше не могу вот так с вами встречаться, — перебила Кестрель. — Меня поймают.

Министр заволновался и начал расспрашивать, что случилось. Но дело было не только в том, что отец нашел мотылька на раме (от этой причины Тенсен лишь отмахнулся). Нет, просто Кестрель нутром чувствовала, что катится по наклонной прямиком к проигрышу. Это было знакомое ощущение. Когда Кестрель только начала учиться игре в «Зуб и жало», она не умела вовремя встать из-за стола или оставалась из желания узнать, что будет дальше. Она хотела увидеть, как игроки откроют все костяшки, оценить финальный расклад: кто ошибся, кто переоценил себя. Поначалу Кестрель часто проигрывала, особенно когда играла с отцом, но потом научилась.

— Просто не могу, — повторила Кестрель.

Тенсен попытался применить лесть. Надавил на чувство справедливости. Усомнился в ее смелости. А вот Арина старик упоминать не стал: видимо, понимал, что этим можно окончательно все испортить. В конце концов, Тенсен тоже не был новичком в этой игре.

— Что ж, — вздохнул он наконец, — хотя бы пообещайте, что будете внимательно прислушиваться к разговорам вокруг, ладно? Если появятся важные новости для меня, скажите вашей портнихе.

Кестрель не терпелось поскорее уйти из Мясного ряда. Она пообещала передавать через Делию все полезные сведения и поспешила обратно во дворец. Подол простого синего платья цеплялся за крючки на башмаках.

39

Искушение было белым — цвета чистого бумажного листа. Или черным, как чернила, дрожавшие на кончике пера.

Кестрель сидела в кабинете и писала Арину письмо. Она попыталась все объяснить, излила на бумагу все свои чувства. Строчки выходили торопливыми, но тяжелыми. Кестрель ничего не вычеркивала: перед ней лежала чистая, черно-белая правда.

Да, таково было искушение. Но реальность обошлась с посланием сурово: его поглотил слабый огонь, который горел в очаге, несмотря на теплую погоду. Весна подходила к концу, приближался первый день лета, а с ним и свадьба.

Действительность оказалась алой, жгучей, голодной и злой. Она пожирала все, что отдавала ей Кестрель. Письмо сгорело. Вскоре в камине не осталось ничего, кроме почерневших дров, присыпанных позолотой. Письмо превратилось в пепельные хлопья. Одна страничка свернулась и напоминала черную ракушку. Кестрель подумала об императоре и об отце. Слова давно стали дымом, а очаг остыл. Но Кестрель на всякий случай взяла кочергу и раскидала пепел.

Скоро Кестрель должно было исполниться восемнадцать. До дня рождения — и фортепианного концерта, который пожелал организовать император, — оставалось меньше двух недель. Было решено, что это будет последнее официальное мероприятие перед свадьбой, которая состоится спустя еще два дня. Кестрель подолгу репетировала. Иногда она слышала звон отцовских часов, легкий, как улыбка. Тогда музыка неизменно становилась спокойнее. Для него Кестрель всегда играла мягкие, глубокие, сильные мелодии.

К выступлению шили отдельное платье — наряд из блестящего кремового шелка с короткими свободными кружевными рукавами. Кестрель, не шевелясь, терпела примерку. В какую-то секунду ей пришло в голову, что скамеечка, на которой она стояла, примерно той же высоты, что помост, на который выводили рабов на аукционе. Арин был на нем в тот день, когда она его купила.

Как бы все повернулось, если бы прошлое можно было распороть, как криво сшитое платье, и переделать? Кестрель мысленно вернулась в тот судьбоносный день на невольничьем рынке, представила, как еще незнакомый ей раб поднимается на помост. В этот раз все случилось иначе. Она решила не делать ставку. Или Арина вообще не продавали. Генерал не захватил Гэрран. Кестрель осталась в столице. Ее мать не заболела и не умерла. Девочка выросла такой, какой хотел видеть ее отец.

Делия опустилась на колени и приподняла подол. Шелк качнулся и снова улегся ровными складками. Портниха продолжила возиться с платьем. Служанки Кестрель устали ждать и разбрелись по комнатам. Тогда Делия тихо, быстро спросила:

— У вас нет для меня новостей?

Кестрель резко повернула голову:

— Нет.

— Тенсен надеется, что будут… и скоро.

Она промолчала, но Делия кивнула, как будто в ответ на что-то. Портниха казалась разочарованной и обрадованной одновременно.

— Что ж, — добавила швея, — полагаю, вы понимаете, что делаете.

Понимала ли она? Кестрель, как всегда, представила игру в «Зуб и жало». Открывая костяшки, переворачивая пустой стороной вниз, глядя на символы и оценивая их ценность, осознавала ли она, что делает? Порой игра шла так быстро, что Кестрель не успевала отслеживать свои действия. Она просто знала, что в конце концов победит.

Кестрель посмотрела на портниху. Теперь от прежней уверенности ничего не осталось. Она даже не знала, что даст победа.

— Конечно, понимаю, — ответила Кестрель ровно и твердо.


Император отправился на охоту в лес за дворцом. Гончие громко лаяли. Некоторые придворные прихватили с собой рабов, чтобы те заряжали арбалеты. Отец Кестрель пришел бы в ужас, если бы увидел это, но он решил остаться во дворце.

Верекс поехал со всеми, но охотиться не желал. Император посмотрел на него и широко улыбнулся:

— Узнаю своего сына-трусишку!

— Давай просто пройдемся, Верекс, — предложила Кестрель. — Мне тоже охота неинтересна.

Они пошли по дороге впереди императора. Рядом с хозяйкой бежал щенок.

— Какая чудесная собачка! — воскликнула Марис где-то позади.

— Тебе нравится? — отчетливо донесся до Кестрель голос императора.

Плечи Верекса напряглись.

— Тогда забирай, — предложил император дочери сенатора.

Кестрель обернулась:

— Нет. Щенок мой.

— Да какая тебе разница? — И снова эта ухмылка. — Ты ей даже имя не придумала.

— Отдай, — шепнул Верекс на ухо Кестрель. — Ты же помнишь. — Он не уточнил, что именно, но Кестрель все равно поняла: уродливый шрам на лице Арина.

Собака ткнулась влажным носом в ноги Кестрель.

— Придумала, — парировала Кестрель. — Ее зовут Моя.

Император лишь пожал плечами, всем своим видом демонстрируя безразличие. Марис, наделенная инстинктами истинной придворной дамы, почуяла опасность и предпочла подождать, что будет дальше. Но разговор на этом закончился, и ей не оставалось ничего больше, кроме как догнать своих друзей.

В этот день император подстрелил лису.

— Это для моей дорогой дочери, — объявил он.

Густой рыжий воротник лисицы был забрызган кровью. Черные лапки напоминали рисовальные кисти. Император приказал сделать из шкуры меховую накидку для Кестрель.

Наконец вся компания отправилась в обратный путь. Верекс шел с Ришей, а Кестрель пришлось возвращаться в обществе самого императора. Тот больше не улыбался, но эта пугающая усмешка осталась в его голосе, как насекомое, застывшее в янтаре.

— Осторожнее, Кестрель. Как бы я не решил, что мне надоело твое упрямство.


— Придется отдать мою собаку, — сказала Кестрель Верексу. Она догнала принца на дворцовой лужайке, покрытой мягкой светло-зеленой травой. Остальные придворные ушли вперед. — Подберем для нее дом где-то подальше от двора. Нужно найти подходящего хозяина.

— Ты для нее самая подходящая хозяйка.

У Кестрель защипало глаза. Щенок, ни о чем не подозревая, покусывал лапы.

— Это я виноват, — вздохнул Верекс.

Нет, неправда. Просто теперь, глядя на собаку, этот прекрасный, теплый подарок, Кестрель неизменно представляла, как с ней что-то случится. Лучше отдать, чем ждать, пока отнимут. Разница в том, что в первом случае ты делаешь выбор сам.

Ограниченная свобода все же лучше, чем ничего. По крайней мере, так казалось Кестрель, когда Арин вручил два ключа от комнат, где она жила. О том же Кестрель думала, когда принесла Арину в дар его родину, пусть и поставленную в жесткие рамки многочисленных условий. Лучше, чем ничего. Теперь эта мысль вновь пришла в голову, только Кестрель уже знала, что все это неправда. Отдать — совсем не лучше, чем позволить кому-то отнять у тебя что-то ценное. Это то же самое.

Слова прозвучали у Кестрель в голове громко и отчетливо. Она почти забыла, что так ничего и не ответила вслух. Но потом Кестрель подняла голову, увидела на лице Верекса обеспокоенное выражение и вспомнила его слова. Она покачала головой: нет.

Верекс тихо вздохнул:

— Мой отец хочет, чтобы ты поставила его выше всех. Ты должна любить то же, что любит он. И больше ничего.

— Я знаю.

— Не уверен… Кестрель, твоя портниха мертва.

Новость оглушила ее. Точно камень упал в воду и опустился на дно. Кестрель как наяву увидела лицо Делии, ее серые глаза в обрамлении густых ресниц. Совсем как у Арина. Вот она приподняла шелковый подол: ткань стала полупрозрачной на просвет, а потом снова упала плотными складками. Юбка качнулась, наполнилась воздухом, как легкое, и с выдохом улеглась на место.

Кестрель охватил страх, такой сильный, что перед глазами запрыгали пятна и стало нечем дышать.

— Ее видели с гэрранским министром, — пояснил Верекс. — Потом за ней пришел капитан стражи. Она зарезала себя ножницами.

Кестрель вспомнила окровавленные пальцы Тринна в дрожащем свете тюремных факелов.

— Но встреча с министром на самом деле ни при чем, — добавил принц. — Это был просто повод. Настоящая причина в том, что увидел мой отец в день отъезда твоего губернатора. Стежки на его лице. Швы были уж слишком аккуратные. Помнишь, Кестрель? Отец все понял. Лицо Арина выдавало верность портнихи своему народу.

Щенок принялся облизывать руку Кестрель, обдавая кожу теплым дыханием. Облака затянули небо пуховым одеялом, в котором виднелся только один просвет. Синее облачко в белом небе.

Потом просвет растянулся, стал шире. Как чувство вины, когда Кестрель увидела шрам на щеке Арина; когда взгляд отца упал на мотылька на картинной раме. У Джесс было синее, как небо, платье. Облака напоминали сахарную вату. Ронан из воспоминания протянул ей пирожное. Кестрель откусила кусочек. Пудра оказалась едкой и ядовитой.

— Будь осторожна, — посоветовал Верекс. — Не играй против моего отца. Проиграешь. Тут ведь дело не в уме, Кестрель, важен опыт. А ты в растерянности, ты… страдаешь, и… — Он покачал головой. — Прошу тебя, не совершай опрометчивых поступков.

— И до каких же пор?..

— Ты сама знаешь.

Кестрель накрыла ладонью черную макушку щенка. «Моя», — подумала она. А потом убрала руку и попросила Верекса взять собаку за ошейник.

До каких пор? Пока не умрет император.

— Кестрель… Однажды мы сумеем все изменить.

Она отвела взгляд от щенка и окинула взглядом Верекса, его долговязую фигуру, сутулые плечи, бледные волосы и большие блестящие глаза.

Что будет, если она возьмет его за руку? Вообразит ли он Ришу на ее месте? Неужели так будет всегда? Кестрель представила, как обнимет принца. В их браке найдется место доброте, но… все равно это жестоко. От себя никуда не деться. Они вечно будут виновны в этом преступлении — желании видеть рядом с собой другого.

— Будь с Ришей, я не стану мешать тебе, — предложила Кестрель.

— Я не могу так с ней поступить, — вздохнул Верекс. — Если…

Он мог не продолжать. Оба знали, что император сделает с принцессой, если Верекс ослушается его.

— Мы сможем построить мир заново, — сказал принц. — Будем вместе править империей. Не так уж плохо, верно?

Кестрель наконец задала себе вопрос, которого долгое время боялась, но он лишь эхом разлетелся в голове. Ответа у нее не было.

— Мы справимся, — твердо произнес Верекс, — нужно только подождать. И быть осторожнее. Ты сможешь, Кестрель?


Кестрель мысленно выложила перед собой костяшки.

Император.

Гидротехник.

Лекарь.

Услуга.

Гэрран.

Валория.

Она запомнила новые символы. Разложила их в разных комбинациях. Попыталась найти верную схему, но ничего не вышло. Кестрель снова перемешала костяшки, но император не давал думать, поэтому она перевернула эту пластинку лицом вниз, чтобы не видеть ненавистного лица. Но с оборотной стороны на нее смотрел другой символ. Ее отец.

Что же это за игра? Чего добивалась Кестрель? Разве мало ей потерь? Разве мало она уже натворила? Кестрель вспомнила совет Верекса. Загадка про инженера и врача не для нее. Пора остановиться.

Да, Кестрель, брось эту игру. Забери ставки, пока не поздно. Смахни костяшки со стола.

Остановись прямо сейчас.

40

Арин начал с того, что изготовил из глины две небольшие формочки — шарообразную и цилиндрическую. Отложил их в сторону и расплавил свинец.

Арин много лет работал кузнецом, но редко занимался отливкой. Формочки треснули, горячий свинец растекся и застыл бесформенным комом. Пришлось начать заново.

Это сводило с ума. Но в то же время Арин вдруг понял, что часы, проведенные в кузнице, идут ему на пользу. Ремесло, которому его когда-то обучили насильно, стало по-настоящему родным. Арину нравилось делать что-то своими руками. Он разгладил толстый слой свежей глины, нанесенный вокруг формы, чтобы получилась полость, после чего подождал, пока глина запечется. Когда и вторая попытка провалилась, Арин почти не расстроился. Он сделает новые формы. И однажды у него получится.


Арин запретил королеве и ее брату заходить в кузницу. Но Рошар все равно пришел. Его рука все еще была забинтована. Рядом бежал тигренок.

— Мне кажется, — заявил принц, окинув взглядом беспорядок, — тебе стоило просто взять кинжал и не выдумывать глупости.

Арин вручил ему листок:

— Вот все, что мне нужно.

— Ого! Быстро мы начали командовать. Я тебе не посыльный. — Он пробежался взглядом по списку. — И зачем тебе все это? Что ты делаешь?

— Ваша королева требует от меня «что-нибудь еще».

Рошар рассмеялся.

— Сомневаюсь, — покачал он головой, обводя рукой последствия неудавшихся экспериментов, — что сестра имела в виду нечто подобное.

Тигренок куснул Арина за лодыжку. Пришлось слегка отпихнуть его.

— Рошар, зачем ты пришел?

— Я придумал имя тигру. Назвал его в честь тебя.

— Рошар!

— Когда Арин подрастет, я приговорю тебя к казни на Дакранской арене. Мой тигр сожрет тебя заживо.

Арин посмотрел на зверскую ухмылку Рошара, на мягкую полосатую морду животного, в глазах которого отражался огонь очага.

— Я пришел сообщить, — сказал Рошар, — что вчера мы сожгли равнину.

Арин устремил на него взгляд. Глаза Рошара, подведенные зеленой краской, казались уже и ярче. Улыбка принца тоже изменилась, стала острее.

— Жертвы? — спросил Арин.

— Много.

— Отлично.

— Увы, тебе это не поможет. Ты дал хороший совет, признаю, но на союз с нами даже не надейся. И все это тоже ничего не изменит, что бы это ни было. — Рошар презрительным взглядом окинул заваленный инструментами стол.

Арину захотелось объяснить свой замысел:

— Помнишь игрушечное оружие Риши из кукольного домика?

Лицо Рошара посуровело.

— А ты помнишь печать на своем кинжале? Это оружие принадлежало женщине. И не думай, что мы не понимаем какой. — Принц с силой толкнул треснувшую форму. Керамическая пыль заскрипела. Но прежде, чем уйти из кузницы, дакран произнес самые страшные слова: — Теперь ты понимаешь, Арин, почему мы никогда не станем твоими союзниками?


Для Арина пришла новая посылка. Перчатки с бахромой. Тенсен сообщал, что его шпионка обнаружила связь между главным инженером и императорским лекарем. Сарсин говорит, что в Гэрране дела идут все хуже. Заключен ли союз с востоком? Пора возвращаться.

Хотя Арин настоял на том, чтобы не вводить для Кестрель отдельного цвета, Тенсен все же сумел вплести ее в послание. «Приближается первый день лета, — говорили узелки. — Она прекрасная невеста. Порадуйся за нее, Арин». Узловатая нитка напоминала неровно заживший шрам.

Но Тенсен был не в курсе того, что знал Арин. Не догадывался о том, как цинично Кестрель продалась за власть. Не видел ее лица в то мгновение, когда она признала свою роль в убийстве множества людей.

Арин бросил перчатки в огонь. Запахло горелой кожей.

Нет уж, радоваться за Кестрель он не станет.


Рошар заглянул еще раз через несколько дней.

— Похоже на здоровенную тростниковую трубочку, только из металла. — Он потрогал пальцем отлитую деталь, которая лежала в раскрытой форме. — Кажется, я знаю, что ты пытаешься сделать. Ничего не выйдет.

— Я просил тебя не лезть.

— Я и не лез. Смотри, на этот раз даже тигра не взял. Знаю, мой Арин тебя пугает. Как видишь, я беспрекословно выполняю твои желания, даже невысказанные.

— Тогда уходи.

— Как ты вообще выжил, мой маленький раб, с таким острым языком? Молился своему богу удачи? — Взгляд принца задержался на левой щеке Арина. От такого пристального внимания шрам начал покалывать. — Тебе явно повезло больше меня.

Рошар прав. Арин не должен был выжить. Он слишком любил говорить то, что не следует. Вот и сейчас он не смог промолчать:

— Ты был с Ришей, когда ее схватили?

— Нет, — ответил Рошар, но это прозвучало как «да».

— Это тогда ты попал в рабство?

— Я тебя все-таки убью.

— Разве ты пришел не затем, чтобы я сказал то, чего никто другой не скажет?

— Я хочу, чтобы ты считал меня виноватым. Вот этого другие точно не могут. Мой народ уверен, что я жертва. Королеву тоже никто обвинять не станет.

— Считал тебя виноватым? В чем? В том, что ты сбежал, а твоя сестра не сумела? В том, что ты выжил? — Голос Арина смягчился. — Если так, то я виновен в таком же преступлении.

— Ты что, тоже продал свою сестру?

Арин отшатнулся:

— Что?!

— Когда валорианцы пришли в вашу страну, ты тоже обменял ее на что-нибудь полезное? Вот как мы поступили с Ришей. С нашей малышкой. Даже в детстве было понятно, что с оружием в руках ей не будет равных. Тростниковых кукол у нее не было. Спальня напоминала зал для фехтования. Коробка с игрушками была забита оружием. Наша старшая сестрица знала это. И тогда у нее возникла идея. Кстати, мы с королевой близнецы. Ты знал? Нет? Ну, если отрезать ей нос и уши, сходство сразу станет заметным. Но четыре минуты решили все. Она родилась первой. Трон достался ей. Не то чтобы я на него претендовал, я сам не знал, чего хочу. Но главное, что, в отличие от нее, мной можно пожертвовать.

Вот и скажи мне, Арин, как решить такую задачку? У тебя есть ребенок-убийца с красивыми невинными глазами. Принцесса, которую враги с радостью возьмут в заложники. Что бы ты сделал? Пришла бы тебе в голову заманчивая идея? Может, у тебя есть умная старшая сестра, которая расскажет, как разделаться с империей. А ты, средний из троих детей, единственный мальчик, что тогда сделаешь? Ты объяснишь все младшей сестричке. Отправишься с ней в глубь вражеской территории, притворившись ее слугой. Специально сделаешь так, чтобы вас заметили. И, когда вас поймают, позволишь ее увезти. — Рошар смотрел на Арина с горечью и злобой. — А потом остается только ждать, когда Риша изловчится и прирежет императора.

Арин вдруг понял, как хорошо это все объясняет. Ведь не просто так Риша сказала, что ее место во дворце. Теперь он понимал, что означал ее затравленный взгляд. Но…

— Принцессу ведь схватили много лет назад. Чего же она ждет?

— Может, хочет отомстить брату с сестрой, которые ее использовали. Первый год мы думали, что она ждет подходящего момента. Но шли годы. Теперь… Думаю, она уже стала валорианкой. Наверное, так бывает, когда с возрастом начинаешь понимать, что тебя предала собственная семья.

— Зря ты мне рассказал. Зачем ты это сделал?

— Потому что я знаю, что был несправедлив, когда говорил тебе про кинжал. Я знал, знал еще с того дня, когда мы впервые встретились, что ты ни за что не продашься врагу и не отдашь то, что тебе дорого. Ох, Арин, ты весь состоишь из множества прекрасных «никогда» и глупых «ни за что».

Перед глазами у Арина снова встали перчатки, отправленные в огонь. Ноздри как будто вновь защекотала кислая вонь горящей кожи. Он вспомнил, что послание принесло новости от Мотылька.

— Сомневаюсь, что Риша стала другом империи.

Язычки огня уничтожили слова, спрятанные в узелках: «Заключен ли союз с востоком?»

Арин видел по глазам, что Рошар, хоть и молчит, очень ждет новостей о сестре. А самого губернатора Гэррана ожидают дома, где уже заканчиваются запасы хлебного ореха и люди начинают голодать. Арина же мучила жажда, но не физическая. Он жаждал найти человека, которому сможет доверять.

Указав на металлический цилиндр, лежащий на столе, Арин сказал Рошару:

— Давай я объясню, для чего это.


Арину потребовалось еще некоторое время, чтобы закончить детали, необходимые для ручной пушки. С закрытого конца пушки имелась камера для листка бумаги с порохом. Отделенная лишь тонкой перегородкой, она находилась прямо за тем отделением, куда закатывалось небольшое ядро. Арин отрезал короткий жесткий фитиль и вставил его в пороховую камеру.

Работать с кожей он немного научился, пока трудился на конюшнях валорианского генерала. Из плотной кожи, предназначавшейся для изготовления седел, он кое-как смастерил ручку, которую прикрепил к дулу. Она пригодится, когда понадобится зарядить оружие и прицелиться. С другого конца Арин прикрыл ствол пушки жестким кожаным колпачком. Ему вдруг вспомнился садовник, который работал у них до войны. Он прививал деревья, приматывая к стволу одного сорта побеги другого.

Чтобы закрепить все эти приспособления, Арин проколол отверстия в коже, продел через них металлические штырьки и припаял к дулу. Потом он отрезал полоску подлиннее и сделал из него лямку. Оружие было переносным.

Арин закинул пушку за плечо на манер дакранского арбалета и послал за королевой и ее братом.


Замковый двор возле кузницы велели освободить. Арин закатил ядрышко в дуло и положил порох в камеру. Он вдруг вообразил, как его детище взорвется в руках и снесет заодно ему голову. Арин уже использовал порох. Ему доводилось слышать грохот пушки, чувствовать, как вздрагивает от взрыва металл и все вокруг. Так бьется сердце бога войны. Но когда Арин зажег фитиль и прижал пушку к плечу, он не почувствовал страха. Им владела лишь жажда.

Фитиль догорел. Раздался треск. Пушка ударила Арина в плечо, выбив воздух из легких. Раскаленное дуло обожгло ладонь. Он чуть не выронил оружие.

За выстрелом последовала тишина. Королева и принц потрясенно смотрели на губернатора-изобретателя. От кухонной двери тянулся дымок. Арину повезло, что она оказалась такой широкой: прицелился он ужасно плохо. Но это сейчас не имело значения. Важно было лишь то, что маленький свинцовый шарик пробил крепкое дерево. Королева быстрым шагом пересекла двор, встала на цыпочки и обвела пальцем почерневшее отверстие.

«Да», — мысленно подсказывал ей Арин. Сейчас у него в голове не складывались такие сложные слова, как «союз», «доверие» или «что-нибудь еще». Просто «да». Потом он задумается о своем детище и ужаснется. А пока существовало только два слова: «нет» и «да». Поэтому пришлось принять решение и сделать все, чтобы добиться нужного ему ответа.

— Таков твой план? — выдохнул Рошар. — Вот этим ты собираешься победить империю?

— А ты подумай о том, сколько нужно пороха, чтобы выстрелить из пушки, — возразил Арин. — Валорианцам все равно. У них хватает пороха. А у нас нет, но с таким оружием много и не нужно, а еще его легко носить с собой. Пусть войско империи тащит за собой тяжелые пушки. Пусть они губят лошадей и солдат, пытаясь выставить артиллерию. Я понимаю, — покачал головой губернатор Гэррана, — моему оружию не хватает точности. Но это пока. Я его усовершенствую.

Рошар и королева молчали, уставившись на него.

— Идем, — предложил Арин. — Я покажу вам еще кое-что.

Он привел брата и сестру в кузницу. Там было душно, от чана с расплавленным металлом шел жар. Арин снял пушку с плеча и подошел к чану. Королева ахнула — она поняла, что сейчас произойдет. Арин бросил оружие в раскаленный свинец и повернулся к своим спутникам:

— Гэррани смогут сделать вам новые. Я их научу. Мы будем поставлять вам оружие. Мы всегда готовы помочь… союзникам.

— А зачем расплавил эту пушку? — сокрушенно воскликнул Рошар.

— Чтобы вы не могли обойтись без меня. Ведь можно взять образец, изучить его и придумать, как сделать такое же оружие. Тогда Гэрран вам будет ни к чему.

— Арин, дубина ты этакая! Думаешь, мы не сможем выпытать у тебя этот секрет?

— Не сможете.

— А я бы попробовал. Мне бы, наверное, даже понравилось.

— Вы не станете. — Он посмотрел на королеву и ее брата. — Ну? Будете нашими союзниками?

Ответ произнесла королева, но именно Рошар дал понять, что у губернатора Гэррана получилось. Принц подошел к Арину и прижал ладонь к его щеке. Этим жестом гэррани приветствовали друзей. Арин ответил тем же. Королева улыбнулась и наконец произнесла слово, прекрасное, смертоносное, неотвратимое, как дымящаяся дырочка, оставшаяся в двери кухни. В эту секунду Арину и не нужно было никаких других ответов.

— Да.


Арин вышел из бани. Ему пришлось долго отмываться от следов пороха, который засыпал лицо, волосы, попал даже в рот. Арин напоминал погорельца. Раздевшись, он обнаружил, что на покрытом шрамами правом плече остался огромный фиолетовый синяк, который постепенно расползался в сторону груди. Приняв ванну, он отправился в свою комнату, чтобы собрать вещи.

Там Арина ждала королева. Она сама открыла дверь и пропустила его внутрь. Арин решил, что та хочет наедине обсудить вопрос, касающийся союза двух народов, поэтому молча шагнул в комнату. Королева тихо прикрыла дверь.

— Мне нужно отвезти новость своим людям, — сказал Арин. — Я хотел бы поскорее отправиться в Гэрран.

Королева приблизилась к нему, протянула руку и провела пальцами по его влажным волосам. Арин замер. Едва ощутимо касаясь своей щекой его щеки, она прошептала ему на ухо:

— Как скажешь. Но сначала ты должен сделать кое-что еще.

41

Арин поцеловал королеву в приоткрытые губы, та в ответ обвила его руками. Странное, непривычное ощущение. Он постарался расслабиться — ведь так нужно? Ей, похоже, это понравилось.

Арин вспомнил о мучившей его жажде. Нет, он желал не этого, но королева сама предложила. Арин не стал отказываться и ответил на ее ласку, хотя понимал, чего хочет на самом деле. Жажда лишь впустую мучила его. Он подумал о Кестрель, о том, что ему нужна она, — как глупо, как неправильно! От этой мысли Арин замер и отстранился, сжав зубы и задержав дыхание. Как же он был зол на себя!

— Арин? — тихо позвала королева.

Он снова прижался к ее губам. На этот раз Арину даже удалось отвлечься. Поцелуй заполнил его, вытеснил сознание. Вот и прекрасно. Арин так от себя устал. Лучше все забыть. Вот только… он все равно вспомнил другие поцелуи. Не мог не вспомнить.

Истина была проста: закрывая глаза, Арин представлял, что это Кестрель проводит пальцем по шраму на его щеке. Это ее губы касаются его губ. Воображение опять обманывает его. Правда и ложь зажали его в тиски.

Арин задумался. Королева приникла к нему, провела рукой по плечу, и он вздрогнул от боли, вспомнив, как выглядел сразу после выстрела. Вспомнил свое запачканное сажей лицо. Да, он в самом деле напоминал спасшегося погорельца.

В памяти вспыхнул момент, когда Арин отправил в огонь перчатки с посланием. Вспомнил, как посоветовал Рошару сжечь равнину. «Вам еще повезло, что генерал сразу этого не сделал».

Постойте-ка, а почему он этого не сделал? Потому что Кестрель предложила ему другой план. Отравить лошадей. «Я все объясню», — повторяла она. Арин не стал слушать. «У меня не было выбора, — сказала Кестрель. — Мой отец бы…»

Осторожно, чувствуя, как шипит внутри фитиль дурного предчувствия, Арин сравнил то, что случилось, с тем, что могло произойти. Он представил два варианта развития событий: огонь, горящие люди… или мертвые лошади и тяжелый путь на юг. Поцелуй на губах остыл. От осознания Арин онемел и снова отстранился от королевы.

Арин представил Кестрель, которая решает: огонь и смерть или яд и выживание. Арин знал, что предпочел бы он. И начинал подозревать, что Кестрель сделала такой же выбор.

Арин побледнел. В ушах громко застучал пульс. Королева уставилась на него в растерянности. Да, ведь он отстранился. Это случилось как будто полжизни назад. Арин не помнил, что правительница Дакры сделала после этого. Сейчас королева убрала руки и смотрела на него с опаской. Арин представил себя со стороны: ссутулившаяся спина, взгляд такой, словно ему внезапно стало дурно, или будто на него напали и оглушили, или точно его отбросило отдачей после выстрела пушки.

— Арин, — произнесла королева, — что с тобой?

Плечо болело, в горле пересохло. Он был не прав. Этот поцелуй оказался ложью. Потом стало бы легче, слаще, и Арин бы не остановился. Он продолжил бы воображать, что целует Кестрель. Но кто она, дочь генерала Траяна? Когда-то Арин думал, что знает ее. Но потом она появилась под стенами его города с указом императора в руках и золотой обручальной полоской на лбу, и от прежней уверенности не осталось и следа. Тогда, стоя у ворот, промерзший до костей Арин сказал себе: ты идиот. Глупец, который не видит дальше собственного носа.

В это мгновение Арин выставил вперед ладонь, будто желая кого-то остановить. Он снова вспомнил, чем закончилась осада, но сейчас взглянул на события иначе. В этот раз Арин забыл о полоске на лбу Кестрель и сосредоточился на том, что она держала в руках. Условия мира. Этот договор спас жизнь ему и его людям. Кестрель протянула свернутый лист бумаги. Арин вскрыл конверт.

Теперь он увидел во всем совершенно иной смысл. Осознав свою ошибку, Арин уронил руку и сжал ее в кулак.

— Мне нужно ехать, — объявил он королеве. — Прямо сейчас.

42

Кестрель выглядела так, будто на нее вылили ведро крови.

В итоге она так и не попросила внести изменения в свадебный наряд. Главный инженер и без того исправила свою ставку. Кестрель не знала наверняка, слышал ли об этом император и что ей за это будет, она боялась снова ненароком расстроить его планы и тем самым привлечь к себе внимание.

Император хотел, чтобы Кестрель была в красном. Платье вышло тяжелым: плотная дорогая парча алого цвета в глубине блестящих складок казалась темно-красной, почти черной. В жестком корсете Кестрель едва дышала. Шлейф сейчас был свернут, но, когда Кестрель войдет в большой зал, он будет струиться за ней длинной рекой.

Новая портниха суетилась вокруг невесты принца:

— Не слишком туго? Или… вы бы хотели еще что-нибудь добавить? Может, пришить кристаллы на подол?

— Нет. — Это была последняя примерка перед свадьбой. До торжества оставалось чуть больше недели. Больше всего на свете Кестрель хотелось сжечь платье.

— О, да ведь вы еще не видели украшение. — Портниха принесла золотую проволоку и начала вплетать ее в волосы Кестрель, обвивая концы вокруг шеи и укладывая их в прохладные узоры на обнаженных плечах. Дышать стало еще труднее, в глазах защипало.

— Так намного лучше, да? Правда? — тоненько щебетала портниха. — Вы такая красавица!

Кестрель вдруг поняла, что эта девочка от страха готова лишиться чувств. Кестрель посмотрела на свое отражение: никакая она не красавица. Ее лицо казалось осунувшимся, бледным и потрясенным, глаза широко раскрыты. Она выглядела больной. Кестрель закрыла лицо руками, надавила пальцами на веки, потом снова открыла глаза. Она не знала, что уловила в ее взгляде портниха, но бедная девочка явно прочитала свой приговор. Замену Делии нашли в последний момент. Простая швея в одночасье превратилась в портниху императорской семьи. Бедняжка была напугана. И как ей не бояться гнева Кестрель? Недаром же предыдущая портниха мертва.

Кестрель отвернулась от зеркала. Она сошла со скамейки, стараясь не наступить на подол, сделала шаг к темноволосой девушке и мягко положила руку ей на плечо. Портниха замерла.

— Вам нравится? — прошептала она.

— Все замечательно, — ответила Кестрель.


Отец окончательно поправился. Он собирался уехать утром после свадьбы, чтобы продолжить кампанию на востоке. Генерал давно бы это сделал, если бы не приказ императора. Иногда Кестрель казалось, что он и так не пропустил бы ее день рождения и свадьбу. Но так она думала, только если генерала не было рядом. Когда отец стоял перед ней, Кестрель видела нетерпение в его глазах и понимала, что ошибалась.

Генерал пригласил дочь пройтись. Дул холодный ветер, такой сильный, что болели уши. Сначала Кестрель даже решила, что отец так и не заговорит, но наконец он все же произнес:

— Я не знаю, что подарить тебе на свадьбу.

— Мне все равно.

— Жаль… — Он прищурился, увидев, как над Весенним садом парит сокол. — Жаль, что у меня не осталось никаких вещей твоей матери. Я бы подарил их тебе и сказал, что специально ждал этого дня.

В день своего совершеннолетия Кестрель унаследовала все, что принадлежало ее матери. Отец не пожелал оставить себе ничего.

Несколько месяцев назад Кестрель нашла бы силы ответить, что все это совсем не важно. Легко, беспечно, остроумно. Но сейчас она начала понимать, как дорого они уже заплатили за то, что не говорили друг другу правды. Да, иногда дочери и отцу удавалось сделать шаг в сторону искренности, в чем-то они смогли достичь понимания. Доказательством служило то, что генерал теперь часто слушал игру дочери — пусть и не заходя в музыкальную комнату, но стоя за ширмой. В этом заключалась определенная честность, но все равно она была неполной, не истинной. Кестрель становилось больно при мысли о том, что в этом смысле она ничуть не лучше отца. Она тоже не умела говорить о том, что думает, хотя и хотела. Кестрель решила попытаться. Найти нужные слова оказалось непросто.

— А если я сама попрошу у тебя подарок?

— Смотря какой, — осторожно ответил генерал.

— Останься. Не уезжай на восток.

— Кестрель…

— Хотя бы на неделю, — продолжила умолять она. — Или на день. Побудь еще здесь после свадьбы.

Генерал по-прежнему смотрел в небо, но хищная птица уже улетела.

— Прошу тебя.

Отец наконец повернулся к ней.

— Хорошо, — согласился он. — Останусь на один день.


При дворе продолжались приемы и праздники. Прошел весенний турнир. Каждый день устраивался маскарад, бал или пир.

Кестрель не раз ловила взгляд Тенсена с другого конца комнаты, но всегда отворачивалась. Он явно хотел поговорить. Кестрель знала: министру нужны новые сведения. Он станет уговаривать ее пойти на риск, даже не зная, будет ли от этого польза. Но Кестрель уже приняла решение. Она выйдет замуж и будет править империей. Так ей удастся изменить мир к лучшему.

Собственные попытки играть в шпионку теперь казались Кестрель совсем глупыми. Она вела себя, словно ребенок, который не хочет взрослеть. Хуже того, в моменты, когда она была особенно честна с собой, оставалась лишь голая правда. Кестрель понимала, что согласилась работать на Тенсена лишь затем, чтобы что-то доказать Арину… Пусть даже сама запретила говорить ему об этом.

Все было настолько бессмысленно, что одна мысль об этом причиняла боль. Когда Кестрель начала совершать поступки, в которых нет смысла?

За два дня до концерта и четыре до свадьбы Верекс подошел к отцу после скачек, на которых победила императорская лошадь. Император стоял спиной к Кестрель и не видел, что она совсем близко.

— Меня беспокоит, что гэрранский губернатор так и не вернулся к свадьбе, — сказал Верекс. Он незаметно посмотрел на Кестрель поверх плеча императора.

Тот рассмеялся.

— Получается, от Гэррана будет только один представитель, — продолжил принц. — Выглядит странно. Может, вызвать губернатора в столицу? — Он встретился взглядом с Кестрель, будто спрашивая, чего она хочет. Кестрель покачала головой.

— Ах, эти гэррани! — Император снова издал смешок. — Поверь, никому нет до них дела. Я, признаться, и думать забыл.


Когда Арин добрался до столицы и сошел с корабля в порту, он постарался взять себя в руки. В пути он безостановочно метался по палубе и проклинал слабый ветер. Даже морская болезнь на этот раз его не мучила. Он был слишком занят лихорадочным бегом собственных мыслей. Арин весь извелся, страдал от бессонницы и, вполне вероятно, сошел с ума.

Иногда ему удавалось подумать о чем-то, кроме Кестрель. Последняя встреча с кузиной оставила тяжелое впечатление. Арин остановился в Гэрране по дороге в столицу, чтобы увидеться с Сарсин и пополнить запасы. Вместе с ним пришли корабли дакранских союзников, которые встали на якорь в гавани, чтобы защищать город. Арин пришел в ужас от того, как изменилась Сарсин. Она совсем исхудала, как и другие жители Гэррана. Арину не хотелось снова бросать ее… Но пришлось. Он был одержим стремлением поговорить с Кестрель.

Он должен узнать правду. На корабле Арин тысячу раз прокрутил в памяти все, что знал — или полагал, что знает, или надеялся. Когда казалось, что он все передумал, его мысли мчались обратно и начинали путь сначала, и так без конца.

Но, когда Арин сошел на каменистый столичный берег, он стал крайне осторожен. Помыться с дороги Арин не мог: тогда его слишком легко могли узнать. Шрам особенно усложнял задачу. Волосы Арина довольно сильно отросли, поэтому грязные пряди неплохо скрывали лоб, но вот шрам на щеке был очень заметен. Арин прошел через Теснину, склонив голову как можно ниже, в надежде, что в грязном оборванце никто не узнает губернатора целой провинции.

Он долго бродил по городу без отдыха. Утро перешло в полдень, потом наступил вечер. Наконец Арин увидел подходящего по росту гэррани в синей форме дворцового слуги. На спине у него висела тяжелая корзина, набитая, вероятно, продуктами для императорской кухни. Арин пошел за слугой по узким улочкам. Он ускорил шаг, но старался не переходить на бег, чтобы его не заметили.

Только на берегу канала, где шумели в шлюзах весенние воды, Арин догнал слугу. Тихо окликнул его и попросил о помощи во имя всех богов, так что отказать ему стало бы смертным грехом. А потом просто добавил:

— Пожалуйста, помоги мне.


В дворцовой кухне Арин, переодетый в форму слуги, снова попросил о помощи. Он сильно рисковал: любой мог донести. Если во дворце узнают о его появлении, поговорить с Кестрель наедине уже не получится.

— Музыкальная комната, — предположила одна служанка. — У нее завтра концерт. Она все время репетирует.

— А она-то вам зачем? — Лакей презрительно скривил губы.

Арин едва не огрызнулся в ответ. Его трясло, он почти ничего не соображал. К тому же он обладал вредной привычкой повсюду наживать себе врагов и сейчас был готов пополнить их число, но вовремя остановился. Арин улыбнулся лакею. На кухне установилась неловкая тишина.

В конце концов все решило вмешательство кухарки.

— Не наше дело, — заявила она, а потом обратилась к Арину: — Вам нужно добраться туда незаметно, правильно? Что ж, позовите-ка служанку леди Марис.

Вскоре явилась горничная-гэррани с набором косметики. Она открыла баночку с жирным кремом телесного цвета и добавила оттенок потемнее. Арин сел за щербатый кухонный стол, и служанка принялась замазывать его шрам.


Кестрель закрыла за собой дверь музыкальной комнаты. Инструмент ждал. Раньше — до злосчастного аукциона, до Арина — ей было этого достаточно: ровный ряд черно-белых клавиш, словно граница между мирами.

Кестрель пробежалась пальцами по клавишам верхних регистров. Потом остановилась и посмотрела в сторону потайного окошка. Звона часов она не слышала. С другой стороны, они звенели только раз в час.

Кестрель поставила ноты на пюпитр и расположила листы в нужном порядке. Она внимательно просмотрела первые строки сонаты, которую выбрал император, и заставила себя медленно прочитать ноты, которые и так давно выучила.

В открытое окно ворвался ветерок и ласково погладил Кестрель по плечу. Мягкий, бархатный, он принес с собой аромат цветущих деревьев. Кестрель вспомнила, как однажды сыграла для Арина, хотя теперь ей казалось, что она делала это очень часто.

Ветер сдул несколько страниц с пюпитра, и Кестрель встала собрать нотные листы. Потом она выпрямилась и резко подняла голову, вдруг безо всякой причины решив, что увидит в дверях Арина.

Разумеется, там никого не было. Он? Здесь? Глупо даже думать.

Кестрель заставила себя снова сесть за фортепиано. Пусть ледяная игла воткнется еще глубже в сердце. Пусть обрастет морозными кристаллами. Кестрель представила, как лед постепенно расползается, покрывая ее, точно скорлупа. Потом она положила руки на клавиши и заиграла сонату, выбранную императором.


Кухарка настаивала на том, чтобы Арина проводили. Крем помог немного спрятать шрам, но его все равно было видно, если присмотреться получше.

— Лучше пройти по коридорам вместе с кем-то, — сказала кухарка.

Если им встретится кто-либо из придворных, он едва ли сразу обратит внимание на Арина. Слуги могут обступить его таким образом, чтобы лицо все время оставалось в тени.

Арин отказался.

— Хотя бы часть пути, — предложил один гэррани.

— Нет, — покачал головой Арин. — Подумайте, что сделает император, если узнает, что вы помогли мне прокрасться в покои в его дворце.

Гэррани вручили Арину два ключа и отпустили.


По лестнице он поднялся в совершенно другой мир. Здесь был свежий воздух. Арин старался все время идти вдоль левой стены, пряча шрам от чужих взглядов. В руке он нес ведро с горячей мыльной водой, от которой поднимался теплый пар. Арин шагал так быстро, как только мог.

Он помнил, какие коридоры почти не используются, а слуги рассказали ему, в каких частях дворца в это время дня меньше людей. Арин воспользовался их советами. Его сердце замерло, когда прямо перед ним из ниши, задернутой гобеленом, выскочили двое придворных. Но, растрепанные и смеющиеся, они не обратили на странного слугу никакого внимания.

Тяжелые ключи в кармане бились о бедро. Арин понимал, что может и не найти Кестрель. Или та окажется не одна. Его поражала собственная готовность рискнуть всем ради слабой надежды поговорить с дочерью генерала. Но он лишь прибавил шагу и отмахнулся от голоса в голове, который нашептывал ему: ты глупец.

Но как же соглашение о мире? Кестрель вручила ему условия императора у ворот города. Этот договор спас ему жизнь. Почему Арин сразу не догадался, чья это заслуга?

«Глупец», — повторил голос в голове.

Арин добрался до входа в императорское крыло. Он достал ключ из кармана и открыл дверь.


Где-то в середине сонаты руки Кестрель замерли. Она играла, не глядя в ноты, поэтому, когда память подвела, продолжить Кестрель уже не смогла. Странно, обычно с ней такого не бывало. Музыка стихла.

Прежняя Кестрель разозлилась бы на себя, но теперь в ее сердце застряла ледяная игла, которая велела просто отметить ошибку и играть дальше. Кестрель так и сделала: подчеркнула забытые ноты, отложила перо на пюпитр и приготовилась продолжить.

В это мгновение раздался звон отцовских часов. Слегка улыбнувшись, Кестрель поняла, какую мелодию хочет сыграть. Генерал не поймет, что это только половина дуэта, а если бы и знал, то не догадался бы, для чьего голоса предназначена недостающая партия. Кестрель очень многое хотела рассказать отцу, но не могла.

Зато она могла сыграть. Пусть генерал не поймет того, что слышит. Для Кестрель эта музыка откровеннее любого разговора.


Арин услышал мелодию еще на подходе к комнате. Она лилась по коридору, точно бурная река, звала его, требуя ответа. Арин чувствовал, в каких местах не хватает второй партии, и хотел заполнить их своим голосом. Песня рвалась наружу.

Арин бросил ведро по дороге, даже не осознав этого. Сейчас он стоял возле двери музыкальной комнаты, возникшей перед ним из ниоткуда. Арин приложил ладонь к дереву: внутри будто пульсировала музыка.

Арин вставил второй ключ в замок и открыл дверь. Кестрель была одна в комнате. Она увидела его, и музыка оборвалась.

43

В первое мгновение Кестрель решила, что возникший в дверях Арин — лишь плод ее воображения. Но потом она убедилась, что это действительно он. В ту же секунду покрывшая ее ледяная скорлупа разлетелась на сотни мелких, острых осколков.

Арин захлопнул за собой дверь, придавил ее ладонью, широко расставив пальцы, а потом повернулся к Кестрель. Позже она дорого заплатит именно за эти секунды бездействия. Кестрель зря потеряла время. Только когда Арин встретился с ней взглядом, она вдруг осознала опасность.

Огромным усилием воли Кестрель сдержалась и даже не взглянула в сторону ширмы, за которой прятался генерал. Отец, который прямо сейчас смотрит на нее из потайной комнаты, услышит все, что они скажут. Кестрель представила себя со стороны: вот она резко вскочила, наверное, побледнев как смерть. Пальцы вцепились в пюпитр. Взгляд обращен к двери, которую отцу не видно.

Кестрель подняла руку. «Остановись, — беззвучно умоляла она. — Замри. Не двигайся». Но этот жест словно распалил его. Кестрель взглянула ему в лицо и увидела решимость и дикую догадку, которая уже приняла форму вопроса. Ее охватил ужас: она поняла, что Арин сейчас спросит.

Он пересек комнату, подошел к Кестрель и остановился возле фортепиано.

— Нет, — сказала она. — Уходи.

Но было уже поздно. Отец все видел.

— Ты меня выслушаешь, — твердо произнес Арин.

Кестрель тяжело опустилась на скамейку. Внутри все сжалось. Это катастрофа. Она тысячу раз воображала, как произойдет что-то подобное. Представляла, как Арин смотрит на нее с такой же решимостью, говорит те же самые слова, желая подтвердить свои справедливые подозрения. Иногда Кестрель даже молилась гэрранским богам — осторожно, будто преступница — и просила их о возможности снова с ним увидеться. Но не так. Не при отце. У нее почти не осталось шансов спасти ситуацию.

Кестрель стала перебирать ноты, но прекратила, заметив, как дрожат руки.

— Ну что ты устраиваешь представление, Арин? Я занята. Прошу тебя, уходи. Ты мешаешь мне репетировать. — Она потянулась к перу. «Мы не одни, — хотела написать Кестрель на полях нот. — Объясню позже».

Арин выхватил перо из ее рук и отбросил на другой конец комнаты. Оно упало на каменный пол.

— Прекрати. Перестань притворяться, что тебе на меня плевать.

Кестрель уставилась на перо. Сходить за ним теперь нельзя. Отец не дурак и может догадаться, зачем оно ей. Сама идея с самого начала была весьма рискованной.

Арин задал свой вопрос:

— Что ты сделала ради мирного договора?

Кестрель хотелось закрыть лицо руками и рассмеяться — или расплакаться, она сама не знала. Постепенно ею овладевала паника. Кестрель, пожалуй, убежала бы, но боялась, что Арин попытается удержать ее силой, и тогда отец точно ворвется в комнату. Она постаралась изобразить безразличие.

— Не понимаю, о чем ты, — пожала она плечами. — Ничего я не делала ни для какого договора. Я была занята, планировала свою свадьбу. Политикой займусь, когда стану императрицей.

— Все ты понимаешь. Ты сама вручила мне условия договора. И я прекрасно вижу, что ты приложила к нему руку.

— Арин…

— Этот договор освободил мой народ. Спас мне жизнь. — Он побледнел, его серые глаза взволнованно смотрели сверху вниз. Кестрель казалось, что она сидит не на скамейке, а на плоту посреди бурного моря. — Что ты предложила императору взамен?

Голос Арина звучал громко. Не важно, что он говорил на родном языке. Генерал прекрасно понимал по-гэррански. Кестрель сцепила пальцы, вспомнив, как отец велел дезертиру совершить самоубийство. Предпочесть смерть позору. А что он сделает с дочерью, если она скажет Арину правду? Что генерал сделает с ним?

— Арин, прошу тебя, перестань. Ничего я не делала для этого договора. У меня нет времени выслушивать твои глупости.

— Зато на встречи с Тенсеном у тебя время нашлось, верно?

Она постаралась придать лицу невинное выражение:

— С кем?

Арин поджал губы.

«Не говори, — мысленно умоляла его Кестрель. — Пожалуйста, молчи». Она не знала, сказал ли министр Арину, или тот сам догадался, но если он сейчас произнесет слово «Мотылек»… Кестрель вспомнила, как отец смахнул с рамы моль. Уже тогда взгляд генерала выражал удивление: эти паразиты любят ткань, а не краску. Теперь отец без особого труда догадается, как туда попало насекомое. Особенно если Арин потребует подтвердить, что Кестрель и есть Мотылек Тенсена.

«Нет. — Ей хотелось как следует встряхнуть губернатора Гэррана. — Не надо».

Лицо Арина исказилось от досады. Он боролся с собой. «Да, — мысленно подсказывала ему Кестрель. — Правильно. Нельзя же назвать невестке императора кодовое имя шпионки. Нельзя выдавать Тенсена и его истинную роль при дворе. Нет, не говори. Вдруг ты ошибся? Ты поставишь под угрозу чужие жизни. Нельзя, Арин».

С вымученным спокойствием Арин произнес:

— Глупости, говоришь? Да, я заблуждался, но только потому, что ты притворялась. Ты и сейчас притворяешься. Не такая уж ты и бессердечная. Ты попыталась помочь жителям равнины. Когда мы разговаривали в городе, в таверне…

Тошнотворный ужас сдавил горло.

— …я сказал, что ты обрекла людей на гибель. Но отравить лошадей — это лучше, чем сжечь равнину. Не потому ли ты предложила такую идею? Твой отец…

— Я люблю отца.

Арин сделал полшага назад:

— Я знаю.

— Если бы я дала плохой совет, то подвергла бы опасности его жизнь. — Кестрель только сейчас это поняла — и ужаснулась. — Дакраны сами сожгли равнину.

— Да. — Арин как будто хотел что-то добавить, но промолчал.

— Если бы отец оказался там… Многие валорианцы погибли во время пожара. — Кестрель вспомнила Ронана, но не смогла даже произнести его имя. — Если бы я намеренно дала отцу плохой совет, эти смерти были бы на моей совести.

— Они это заслужили, — отрезал Арин. — Эти солдаты удовлетворяли неуемные аппетиты империи, пожирающей все. Гэрран обессилен. Почти все уходит на налоги. Продуктов не хватает. От слабости люди уже отказываются от еды.

Кестрель удивленно посмотрела на него:

— Это не похоже на проявление голода.

— Да что ты знаешь о голоде?

Она умолкла. Арин вздохнул и потер лоб, задев кое-как замазанный кремом шрам.

— Все страшно худые и усталые. С пустыми глазами. С каждым днем ситуация становится все хуже. Сарсин говорит, они почти все время спят. Даже она сама. Если б ты ее видела… как дрожат ее руки.

Последние слова зацепились у нее в голове. «Руки дрожат». Кестрель не знала, почему вдруг вспомнила, как в детстве покрасила воду в фонтане в розовый цвет. Больше двух месяцев назад она упомянула этот случай в разговоре с главным гидротехником. Кестрель как наяву увидела красную краску, которая расходится по воде и становится розовой. Это был эксперимент. Кестрель — сколько ей было, лет десять? — услышала, как Элинор произнесла странное слово «раствор», когда ужинала с отцом. Генерал был высокого мнения об этой женщине, которая служила с ним и построила акведуки для Гэррана. И маленькая Кестрель решила, что тоже должна разбираться в растворах.

Но при чем здесь дрожащие руки? Взрослая Кестрель нахмурилась и вспомнила: эти слова произнес императорский лекарь. Он говорил о том, что бывает, когда человек слишком долго принимает его лекарство… Оно становится смертельным ядом.

Осознание пришло быстро, расползлось по сознанию, как капли красной краски по воде. Кестрель забыла, что прямо сейчас из потайной комнаты за ней наблюдает отец. О том, что рядом стоит Арин, ссутулившийся, измученный сомнениями и страхами. Перед глазами встали шесть костяшек: император, гидротехник, лекарь, услуга, Гэрран и Валория. Кестрель догадалась, как все связано. Пасьянс сложился.

Император понял, что гэррани ему мешают, и решил медленно отравить их через водопровод. Отличный способ избавиться от непокорного народа. Император уже вытянул из провинции все, что мог. Когда гэррани умрут, земли снова достанутся ему. Империя не простила Гэррану восстание.

Теперь особенно важно поговорить с Арином начистоту… Но не здесь. Кестрель покосилась на дверь. Отец мог в любую минуту войти в комнату — и хорошо, если без дворцовой стражи.

Но как же заставить Арина уйти? И как выбраться за ним, если отец сразу все поймет? Он ведь тоже знал о слухах. Видел, как она сражалась за раба на дуэли. Слышал, как Арин произнес эти слова: «Не такая уж ты и бессердечная. Когда мы разговаривали в таверне…»

Арин облокотился на фортепиано и спрятал лицо в ладонях.

— Зря я бросил Сарсин. Зачем я только приехал?

Кестрель хотела прикоснуться к нему. Он выглядел таким несчастным. Видит ли отец, как ей хочется утешить Арина? Внутри Кестрель словно зажглась лампа с теплым светом. Если бы можно было коснуться его руки тремя пальцами — так гэррани просили прощения и выражали благодарность. «Прости меня», — начала бы она. «Спасибо тебе», — потому что Арин поверил в нее и догадался о том, что она так тщательно скрывала. «Я люблю тебя», — сказала бы она. Кестрель почти слышала, как произносит эти слова. Почти видела, как протягивает к нему руку. Никогда ей так ничего не хотелось.

Помедлив, Кестрель произнесла:

— Ты хотел узнать про договор?

Арин поднял голову. Его лицо отражалось в лакированной крышке фортепиано.

Кестрель приняла решение, упавшее на нее, как белый занавес. Она солжет в последний раз, и отец поверит ей, должен поверить. Она сумеет убедительно сыграть эту роль. Потом можно будет поговорить с Арином наедине и все рассказать. Кестрель справится. Она должна.

— Ты думаешь, что я каким-то образом это подстроила. Ведь так? Считаешь, что я повлияла на императора. — Кестрель медленно надавила на одну из верхних клавиш, так что она не издала никакого звука. — По твоему, это так легко сделать?

— Нет.

— А мне вдруг удалось?

— Да.

Кестрель сыграла короткую веселую трель.

— Пожалуйста, перестань.

Кестрель убрала руки с клавиш.

— Арин, с какой стати мне уговаривать императора заключить с вами мир? Ты ведь понимаешь, что это я предупредила империю о восстании. Это всем известно. Я натравила нашу армию на твою страну.

— Да.

— В Гэрране мы какое-то время дружили, не так ли?

— Да, — хрипло отозвался Арин.

— По-твоему, я поступила, как друг?

— Нет, — прошептал он.

— Но я это сделала. А потом, получается, подстроила подписание спасительного мирного договора? В этом же нет смысла, Арин.

— Есть, — возразил он. — Ты могла передумать.

Кестрель приподняла бровь:

— Вот так резкая перемена.

Арин помолчал. Страх, который ей удалось на время задавить, снова начал разрастаться. Кестрель боялась провала. Однако успех пугал ее ничуть не меньше. И еще — в это мгновение ее сердце сжалось — она поняла, что ужасно боится собственного отца.

Арин повернулся к Кестрель и уставился на нее немигающим взглядом серых, похожих на пасмурное небо глаз. Шрам на щеке проступил, стал ярким и заметным.

— Не каждый способен на резкую перемену, — сказал Арин. — Но ты — да. Я знаю, что ты передумала.

Кестрель закрыла крышку фортепиано. Ситуация начала выходить из-под контроля. Игра пошла по неблагоприятному сценарию. Лучше всего просто уйти. Она встала, но Арин не пустил, перегородив ей путь.

— Не притворяйся, что тебе все равно. Я слышал, что ты играла.

Кестрель попыталась рассмеяться:

— Я сама уже не помню, что играла.

Арин удерживал ее за плечо. Она шагнула в сторону, скинув его руку. Что подумает отец? Кестрель бросила взгляд в сторону полки с ширмой. Потом посмотрела на дверь.

— Зачем ты врешь? — воскликнул Арин. — Перестань! Я слышал музыку. Знаю, что ты убедила императора предложить нам мир.

Кестрель услышала слабый скребущий звук. Показалось? Или нет? С таким звуком достают меч из ножен.

— Ничего подобного.

Арин встал у нее на пути.

— Пропусти, — попросила Кестрель дрожащим голосом.

— К слову о резких переменах: ты ведь согласилась на брак, хотя до этого вообще никогда не хотела замуж.

— Мы уже говорили о том, почему я решила выйти за принца.

— Но все ли причины мы обсудили? — Арин провел рукой по сальным волосам. — Кестрель, я так с ума сойду. Мне кажется, я придумываю лишнее… Или, наоборот, не вижу очевидного. Просто ответь честно. Ты… ты согласилась… выйти за принца из-за меня? Может… ты заключила с императором сделку?

Кестрель помолчала. Из потайного помещения тоже не доносилось ни звука. Она резко вдохнула: у нее получится. Кестрель пообещала себе, что произнесет это. Потом можно будет все исправить. Очень-очень скоро она возьмет свои слова обратно.

— Какой же ты выдумщик, — мягко произнесла Кестрель.

Арин отступил на шаг, в его взгляде читалось сомнение. Да, он настаивал на том, что все знает, но Кестрель поняла: он только недавно пришел к этой уверенности. Пока она не окрепла, ее еще можно сломить. Нужно только надавить на правильную точку, и его уверенность треснет, как зеркальце. В это мгновение Кестрель увидела во взгляде Арина что-то новое, незнакомое, ужасно юное. На мгновение она представила Арина мальчиком, каким он, наверное, был до войны. Его глаза выдавали нежность и тоску, даже изгиб губ подсказывал Кестрель, куда нанести удар.

— Пойми, это же не сказка. Вы, гэррани, сочинили много легенд про богов, злодеев, героев и великие жертвы, — вздохнула она. — В детстве ты, как и я, любил их слушать. Истории намного лучше настоящей жизни, где люди руководствуются в первую очередь своими интересами. Увы, это не слишком поэтично. — Кестрель пожала плечами. — Эгоизм — вообще не очень красивое качество, особенно когда заставляет человека считать, что все на свете так или иначе связано с ним.

Арин отвел взгляд и уставился на фортепиано. Верхняя крышка корпуса была приоткрыта, так что внутри можно было разглядеть натянутые струны. Кестрель медленно обошла Арина по кругу.

— И что же, по-твоему, заставило меня пойти на такие жертвы ради тебя? Твое очарование? Манеры?

Он посмотрел Кестрель в глаза. Она помедлила, скользнув взглядом по шраму. Арин напрягся. Она изогнула губы в легкой улыбке:

— Точно не внешность.

Он сжал зубы. Горло кололи невидимые шипы. Кестрель сама себе была противна, но заставила себя улыбнуться шире.

— Я не хочу обижать тебя. Но ты насочинял себе совершенно дикую историю. Честное слово, это уже слишком. Что за фантазии? Тебе не приходило в голову, что ты просто видишь то, что хочешь видеть?

— Нет.

Но Кестрель уже заметила, как он колеблется.

— Ты же понимаешь, что просто рассказывал себе красивые сказки. Но мы уже выросли из них.

— Уверена? — тихо спросил Арин.

— Я точно выросла. И ты уже не ребенок. Пора взрослеть.

— Да. — Он произнес это слово медленно, со странным изумлением.

У Кестрель внутри все сжалось. Она узнала этот тон. Так говорил человек, который долгое время пребывал в сомнениях, и вот туман рассеялся, пришла ясность, а с ней вернулись силы идти дальше.

— Ты права, — согласился Арин. Он повернулся к Кестрель, но в его глазах не осталось и следа прежнего мальчишки. — Я все неправильно понял. Это не повторится.

Холодно и безразлично Арин коснулся ее руки тремя пальцами. А потом ушел, захлопнув за собой дверь.

44

Дверь закрылась с громким стуком, который эхом разнесся по комнате. Ядовитый страх жег кожу. С каждой секундой Кестрель все больше сомневалась в своем плане и шансах на успех, но упрямо следовала правилу, которому научил ее отец: «Разберись с проблемой, пока та не разобралась с тобой».

— Отец… — позвала Кестрель. Потом громче: — Отец?

Ответа не было. Значит ли это, что он слишком поражен услышанным? Подозревает ли ее? Может, вовсе не желает с ней разговаривать?

Кестрель бросилась к двери и распахнула ее. В коридоре было пусто. Арин исчез. На полу валялось ведро, из которого вытекла мыльная вода. У Кестрель намокли туфли, ногам стало холодно. Она на секунду замерла посреди лужи, а потом начала лихорадочно ощупывать стены, пока не нашла деревянную кнопку в серединке цветка. Панель отодвинулась, свет из коридора проник в потайную комнатку. Там тоже никого не оказалось.

Что это значит? Может, отец ушел спустя какое-то время после того, как пробили часы? До того, как пришел Арин. Неужели все, что она ему наговорила, было зря?

Кестрель сдавила виски пальцами. В голове крутились самые разные догадки, сердце часто билось, и она не столько думала, сколько металась от одной мысли к другой.

Кестрель вернулась в музыкальную комнату и подобрала упавшее перо. Она написала Арину письмо прямо на странице с нотами. Чернила текли, размазывались, а Кестрель рассказывала Арину правду, буква за буквой, о мирном договоре и помолвке, о Мотыльке и о своей любви, о лошадях кочевников и о том, как яд убивает его народ. Она писала с чувством, яростно, порой царапая бумагу кончиком пера.

Слова приходили сами. Письмо было готово за несколько минут.


Свернутый лист, спрятанный в карман, обжигал даже сквозь ткань юбки. Кестрель отправилась в покои отца — генерала на месте не оказалось, и слуга не знал, где его искать. Тогда она наконец вернулась к себе. Две служанки встретили ее, как обычно. От их спокойствия закружилась голова. Кестрель придумала какой-то предлог и скрылась в будуаре.

Оставшись одна, она спрятала в рукав мотылька и застегнула пуговки на манжете, чтобы насекомое не выпало. Как жаль, что Кестрель не додумалась до этого раньше. Если бы мотылек оказался у нее во время разговора в музыкальной комнате, она бы могла показать его Арину. Как знак. Отец не заметил бы фокуса: со стороны показалось бы, что она просто потерла запястье, а мотылек был бы уже у нее на ладони.

Кестрель придумала три версии плана. Если она застанет Арина одного и будет уверена, что их не подслушают, то можно будет поговорить. Вот только… станет ли он слушать? Она вспомнила, с какой ясностью в голосе он произнес последние слова, как холодно… и как легко прикоснулся к ее руке. Словно выдохнул с облегчением. Кестрель уже поняла это. Если она попытается заговорить, Арин может просто развернуться и уйти.

«Пожалуйста, прочти это письмо», — скажет тогда Кестрель и вложит листок ему в руки. А если и этого не получится или если они будут не одни, остается последний шанс: мотылек.

В дверь будуара постучали. Кестрель открыла и увидела одну из своих служанок, совсем молоденькую, тихую и некрасивую.

— Госпожа, — пролепетала девушка, — прошу прощения, мне показалось, что вы расстроены.

— Все в порядке. — Но голос выдавал ее.

— Не послать ли за принцем?

Значит, вот кому платит Верекс. Кестрель поняла, что, вероятно, в какой-то момент принц велел служанке не столько следить за госпожой, сколько присматривать и предупреждать его, если понадобится помощь. Очень похоже на Верекса. Поступок настоящего друга, который придал ей храбрости.

— Нет, — сказала Кестрель служанке. — Все в порядке, правда. Все будет хорошо.

Поначалу ей и впрямь стало лучше. Кестрель вышла из императорского крыла, цепляясь за свой план, как заплутавший путник за руку проводника. Но пока она спускалась по мраморной винтовой лестнице, стараясь не спешить, улыбаться встречным придворным и не обращать внимания на дворцовых стражников на каждом этаже, спасительная рука похолодела. Когда она добралась до крыла, где располагались покои наименее важных гостей, Кестрель казалось, что она держит в кулаке горстку костей: разожмешь пальцы, и все рассыплется.

Кестрель оглянулась. За ней никто не шел. Она повернула в последний коридор. Лучи догорающего солнца проникали в одинокое оконце, заливая стены жутковатым оранжевым светом.

Кестрель остановилась перед дверью. Неужели все вот так просто получится? С другой стороны, потайная комната ведь оказалась пуста. А генерал — ее отец. Он научил Кестрель ездить верхом. Он любит свою дочь — она это знала. Разве это не предательство — бояться, что родной отец доложит императору о подслушанном разговоре? Если генерал вообще что-то слышал.

«Ты уже давно его предала, — шепнул внутренний голос. — И предаешь снова».

Но Кестрель все-таки постучала в покои Тенсена. Внутри раздались шаги, и ее сердце забилось от тревоги и радости. Кто-то подошел к двери. Щелкнула ручка. Дверь отворилась. Увидев, кто перед ним, министр раскрыл глаза в изумлении. Кестрель не стала ждать, пока он заговорит, и проскользнула внутрь.

45

— Вам опасно здесь появляться, — начал было Тенсен.

Кестрель не обратила внимания и промчалась через все комнаты, махнув рукой на всякое уважение к личному пространству. Тенсен с трудом поспевал за госпожой, пытаясь удержать ее — безрезультатно. Она заглянула даже в гардеробную. Наконец Кестрель повернулась к Тенсену:

— Где Арин?

— Я же говорил, — осторожно начал министр, — никто не знает, где он. Клянусь вам, я не прячу его в шкафу.

— А я скажу вам, что он гораздо ближе, чем вы думаете, и все это время явно был не в Гэрране, иначе сейчас лежал бы при смерти. — Кестрель рассказала Тенсену про яд, который уже давно бежит по акведукам полуострова. Услышав новости, старик замер. Кестрель же, напротив, все сильнее волновалась. За своими словами она слышала отголоски их разговора с Арином в музыкальной комнате.

Тенсен сжал ее руки:

— Кестрель, успокойтесь. Не кричите.

Разве она громко говорила? Кестрель тяжело дышала, будто пробежала полмили.

— Где его найти?

— Вам нужно успокоиться.

Кестрель отстранилась.

— Весь город пьет отравленную воду. Я должна предупредить его.

— Вам нельзя. — Зеленые глаза Тенсена смотрели с беспокойством. — Во дворце полно мест, куда вы не можете пойти, не вызвав подозрений. Арин, может, уже ушел. Император казнит вас за предательство. Вы же не хотите попасться?

— Но мне нужно, — настаивала Кестрель. — Мне нужно объяснить ему… многое.

— Ах, вот как. — Тенсен задумчиво потер щеку. — Кестрель, он и так многим рискнул, чтобы поговорить с вами наедине. Хотите, чтобы он продолжил?

— Нет, но… — Она была в отчаянии, рассыпалась на части. Кестрель достала письмо из кармана, но уже не верила, что Арин согласится взять его. По крайней мере, не из ее рук. После того, что Кестрель наговорила, у нее нет шансов. — Отыщите его. Отдайте ему письмо. Так я смогу объяснить.

Тенсен осторожно взял в руки свернутый листок и посмотрел на черно-белые ноты сонаты.

— Объяснить что?

— Все.

— Кестрель, чего вы хотите этим добиться?

— Ничего. Не знаю. Я…

— Вы не в себе. Подумайте как следует.

— Не хочу я больше думать! Я устала. Арин должен знать. Надо было сразу ему рассказать.

— Но он не знал, и так было лучше для него. Вы ведь сами меня в этом убеждали. И я согласился.

— Мы ошибались.

— Значит, вы расскажете ему правду и разорвете помолвку?

— Нет.

— Вы готовы сбежать с Арином в умирающую от яда страну и счастливо прожить там несколько дней, после чего новое вторжение окончательно раздавит Гэрран?

— Нет.

— А почему нет? — пожал плечами Тенсен. — Вы же любите его.

— Но я ведь и отца люблю, — беспомощно проговорила Кестрель.

Старик посмотрел на письмо, повертел его в руках.

— Если вы не хотите отдавать его Арину, — сказала Кестрель, — я сама это сделаю.

Тенсен нахмурился, потом расстегнул камзол и спрятал письмо в нагрудный карман, после чего застегнул пуговицы и похлопал себя по груди прямо над сердцем. Кестрель услышала шуршание бумаги.

— Значит, передадите?

— Обещаю.


Отец дожидался Кестрель в ее покоях. Он, должно быть, отослал всех служанок и теперь сидел на стуле в приемной в полном одиночестве. Днем с того места, где он расположился, как раз можно было увидеть надвратную башню. Через эти самые ворота генерал въехал во двор на окровавленном коне много месяцев назад. Даже когда Кестрель вошла в комнату, ее отец не сводил глаз с окна. Наступила ночь, за окном была лишь чернота — смотреть было не на что.

Кестрель больше не сомневалась: отец слышал по крайней мере часть ее разговора с Арином, если не весь. Она поняла это по его лицу. Генерал услышал более чем достаточно.

Кестрель не могла произнести ни слова, слишком много всего хотелось сказать. Спросить, что отец думает о ней; заверить его в своей невиновности; признаться в том, что виновна; узнать, сообщил ли он страже о возвращении Арина; если да, то что теперь будет, а если нет, то пожалуйста, пожалуйста, не надо! Кестрель хотела попросить: «Только не переставай любить меня, несмотря на все, что я сделала, несмотря на все мои проступки, умоляю тебя!»

Ей захотелось снова стать маленькой девочкой, звать генерала папой, навсегда остаться ростом ему по пояс. Воспоминание ворвалось в ее мысли, как врывается в комнату свет, когда резко отдернешь штору: вот она бежит, спотыкается об отцовские ноги, обнимает его. Кестрель готова была поклясться, что отец каждый раз смеялся.

Кестрель медленно подошла к отцу, опустилась на пол возле стула и прижалась лбом к его колену, закрыв глаза. Сердце сжалось от страха.

— Ты мне веришь? — прошептала она.

Генерал помолчал, а затем на голову Кестрель легла тяжелая рука.

— Да.

46

Арин спрятался в чулане с углем возле печей, которые грели воду для всего дворца. Он попросил слугу-гэррани найти Тенсена и привести его сюда. Тем временем Арин решил, что постарается как можно сильнее измазаться в саже, чтобы его невозможно было узнать. Но, пробыв здесь всего несколько минут при свете одной-единственной лампы, закрепленной почти под потолком, как можно дальше от кучи угля, Арин понял: достаточно того, что он ходит взад-вперед и дышит. На нем и так уже осела угольная пыль. Арин потер шрам — на пальцах осталась сажа. Пыль с привкусом гари попала даже в рот. Он закашлялся, подавившись, а потом вдруг горько рассмеялся.

Дверь открылась, и в чулан вошел Тенсен. Он был в ярости.

— Бог глупости, должно быть, окончательно решил прибрать тебя к рукам. О чем ты вообще думал? Зачем явился в столицу?

Арин едва мог поверить в происходящее. Его охватила безумная легкость. Наверное, так чувствует себя конь-тяжеловоз, которого наконец распрягли и отпустили пастись в поле. Арин сделал вдох, готовясь все объяснить.

— Не будем тратить время, — отмахнулся Тенсен. — Я и так уже знаю.

Арин нахмурился:

— Откуда?

— Слуги рассказали. Арин, какой же ты дурак!

— Да. — Он снова издал смешок, похожий на кашель. — Так и есть.

— Тебе еще повезло, что не все во дворце пока что знают о твоем возвращении — и что слуги умеют молчать. Но только пока. Вообще, во дворце как-то подозрительно тихо, жуть берет. Мне это не нравится, но хорошо, что ты до сих пор здесь. Ты выслушаешь, что я узнал, отправишься прямиком в Гэрран и больше не попытаешься вернуться. — Тенсен схватил его за плечо. — Поклянись. Именами всех богов.

Арин поклялся. Он был только рад дать такое обещание. Тенсен убрал руку.

— Мирный договор оказался ловушкой. Нас вызвали сюда, чтобы отвлечь и убедить в том, что нам действительно дали свободу и воспринимают всерьез, раз даже пригласили ко двору. Но император хочет вернуть Гэрран. Земли ему нужны, а вот люди — мешают.

Арин, побледнев, выслушал рассказ о том, как империя отравила воду, поступающую на полуостров. Угольная пыль забивала легкие, делая дыхание губернатора тяжелым и хриплым.

— Тебе придется перекрыть воду в городе. Отправь всех на окрестные фермы, если потребуется. Поторопись. Уже темно, может, тебе удастся добраться до гавани, не попавшись никому на глаза.

— Едем вместе.

Министр покачал головой.

— Сарсин больна… Все больны. Тенсен, мне понадобится твоя помощь.

— Здесь я принесу больше пользы.

— Слишком опасно. За тобой наверняка пристально следят. Пусть Делия передает нам новости. Или пусть твой Мотылек выучит узелковый шифр.

Тенсен переменился в лице:

— Ни Делия, ни Мотылек нам уже не помогут. Их миссия окончена.

— Как и твоя.

— Возможно, я еще получу важные сведения. Вдруг я что-то упустил? — Лицо старика смягчилось. — Помнишь, я спрашивал, что выберешь, Гэрран или собственные интересы? Ты ответил, что родина для тебя важнее. Разве я не принял этот выбор? Что ж, пришла пора тебе принять мой. — Тенсен поднял руку и погладил Арина по щеке. На пальцах старика осталась сажа. — Мальчик мой. Ты немного потерялся, да?

Арин желал поспорить, потом хотел согласиться, а в итоге готов был сказать, что наконец нашел верный путь.

— Я тебя не подвел.

— Я такого и не говорил.

— Я добился союза с востоком. И еще, Тенсен, изобрел кое-что совершенно новое! Это поможет остановить империю. Император считает себя неуязвимым, но он…

— Лучше не говори мне больше ничего.

Арин весь похолодел. Это были слова человека, который готовится к пытке.

— Поехали со мной.

— Нет. Я должен узнать, что будет дальше.

— Это же не сказка, Тенсен!

— Уверен? А по-моему, отличная история. О мальчике, который вырос, превратился в сильного мужчину и спас свой народ. Мне всегда она нравилась. Однажды я даже играл эту роль в королевском театре. У этой сказки счастливый конец. — Тенсен прикоснулся к груди, прямо над сердцем. Арину показалось, что он услышал какое-то шуршание. В глазах Тенсена мелькнуло сомнение — и пропало. Старик уронил руку, и Арин вскоре забыл про тихий шелест. Однако позже он вспомнил странный взгляд министра и, полагая, что Тенсен сомневался в своем решении остаться, проклинал себя за то, что не нашел нужных слов, не уговорил старика уехать.

— Ну все, ступай. Пора, — сказал Тенсен. — Ты так похож на моего внука. Не хочу горевать еще и о твоей смерти.

Он снял с пальца золотое кольцо и протянул его Арину.

— На этот раз не возвращай, ладно? — улыбнулся министр.

Арин сжал его руку и прижался губами к сухой ладони старика. Потом он взял кольцо и попрощался.


Отец ушел. Он не пожелал остаться на ужин, хотя Кестрель и предлагала поесть в ее покоях. Генерал не жаловался на усталость и только недавно зажившую рану, но к двери прошагал медленно. На секунду Кестрель показалось, что он прижал руку к животу в том месте, куда его ранили.

Когда отец ушел, ей стало стыдно. Ведь на самом деле Кестрель надеялась, что все дело в усталости и недолеченной ране. Это бы объяснило, почему генерал не захотел остаться, хотя сказал, что верит ей.

Пришло время ужина, но Кестрель не могла проглотить ни кусочка. Она распахнула окно. Ветер был по-летнему теплый и нежный. Он принес с собой ароматы гор: значит, дул в сторону открытого моря.

В покои заглянули служанки. Они спросили, не желает ли госпожа переодеться перед сном. Кестрель принялась теребить рукав из синего шелка, под которым спрятала мертвого мотылька. Подумав, она отказалась. Кестрель хотела отослать служанок, но боялась одиночества. Поэтому девушки остались, тихо сплетничая о чем-то в уголке. Была уже ночь. Кестрель все сидела, не в силах унять страх. Отдал ли Тенсен письмо Арину? Успел ли тот выбраться из дворца?

Уже потом Кестрель увидела, как все ее ошибки, совершенные за один день, выстраиваются в кривую, столь уродливую линию, что трудно разобрать, какая из них стала первой.

Но зато Кестрель прекрасно знала последний промах. Она совершила его в ту секунду, когда вышла из своих покоев и отправилась к Тенсену, чтобы узнать, нашел ли он Арина и передал ли письмо.


В коридорах не слышно было ни звука. Жара стояла почти летняя, по спине у Кестрель прокатилась капелька пота, но отчего-то ей казалось, что на улице идет снег. От тишины звенело в ушах. Кожу покалывало от страха, будто в нее впивались снежинки. Каменные стены дворца все еще дышали холодом.

Дверь в покои Тенсена обычно была плотно закрыта, однако сейчас оставалась узкая щелочка. На мгновение Кестрель представила, что министр дожидается ее. Но в глубине души она уже знала, что это не так, и догадалась, что означает эта щель. Однако Кестрель все еще отказывалась верить. И тогда разум отвернулся и отрекся от своей хозяйки, которая так желала навлечь на себя рок.

Кестрель подняла руку и постучала. Костяшки пальцев выбили прерывистую, неуверенную дробь по поверхности дерева. Дверь открыл император. Капитан стражи, стоявший у него за плечом, протянул руку и втащил Кестрель внутрь.

47

Поначалу Кестрель ничего не видела. Она пыталась вывернуться из захвата, прерывисто и испуганно дыша. Капитан и император были высокого роста, и Кестрель не могла разглядеть ничего, кроме дорогих тканей их одежд. Но потом раздался голос генерала:

— Прошу вас.

Капитан разжал руки. Кестрель наконец увидела отца. Он стоял в дальнем углу комнаты. По другую сторону от него, на полу, в темной луже крови лежал Тенсен. Его зеленые глаза остекленели, тело уже закоченело. На рукаве генерала осталась небольшая кровавая полоса: судя по всему, он вытер кинжал о рубашку, прежде чем вернуть его в ножны.

Кестрель встретилась взглядом с отцом. Его глаза были холодными и пустыми, как у мертвеца. Она с трудом разжала обветренные губы, но настолько оцепенела, что ничего не смогла сказать и поэтому закричала. Капитан зажал ей рот ладонью. Генерал отвел взгляд. Кестрель замерла.

— Мы хотим сделать все без лишнего шума, — объяснил император. — Никто, кроме нас, не узнает, что ты натворила. Люди не должны об этом услышать. Я не позволю тебе опозорить отца. — Император выхватил кинжал у нее из ножен. — Это мое. А вот это, — он показал ей развернутый нотный листок, — твое.

Письмо.

— Нет! — попыталась вскрикнуть Кестрель, но ладонь капитана не давала ей разжать губы.

Император легонько коснулся руки начальника стражи, поворачивая лицо Кестрель к себе.

— Нет? — переспросил он. — Кестрель, если бы мы тебя судили, твое письмо можно было считать за чистосердечное признание. — В голосе императора зазвенело сожаление, но жалел он не о ней. — Я мог бы убить тебя прямо сейчас. Какова змея! И за что только твоему отцу такое наказание! Он ведь сам ко мне пришел.

Слезы покатились по щекам Кестрель, по пальцам капитана.

— Генерал пришел и рассказал мне все как есть, чего бы ему это ни стоило. Не ставил условий, не молил пощадить тебя или смягчить наказание. Просто рассказал всю правду о твоем предательстве. Если бы тебе по-прежнему предстояло стать императрицей, это был бы прекрасный урок: верность — лучшее проявление любви.

Кестрель попыталась взглянуть на отца, но ей не давали даже повернуть голову. Она задергалась, желая вырваться, но капитан покрепче обхватил ее поперек груди.

Император продолжил:

— Однако даже такая любовь может ослабеть, если казнить его родную дочь. За такую верность я не могу отплатить Траяну твоей кровью. Я не отдам тебя на растерзание капитану и его кровавым методам ведения допроса. Если бы ты была готова учиться у меня, то узнала бы и другое: на верность твоего отца я отвечаю взаимным чувством. Он честно оберегал меня, и теперь мой долг — защитить его. Поэтому я отправлю тебя на север.

В тундру. В трудовой лагерь. Кестрель едва дышала.

— Думаешь, я ни о чем не догадывался? — ласково спросил император. — Я давно установил слежку за гэрранским министром. Он встречался с неизвестной валорианской служанкой. Я все думал: неужели это ты? Неужели ты могла так легко предать свою страну, тем более теперь, когда та уже почти принадлежала тебе? Но люди способны на многое.

Кестрель что-то промычала в ответ. Мешала рука капитана, но она и сама толком не понимала, что пытается сказать.

— Ты, наверное, думаешь, что я не смогу незаметно упрятать тебя на каторгу, — добавил император. — Ведь при дворе начнут задавать вопросы. Да, верно. И вот что я им скажу: принц и его невеста так сильно любили друг друга, что не смогли дождаться свадьбы, поженились в тайне и сбежали на южные острова. Через месяц-другой придут вести о твоей болезни. Редкое заболевание, которое не сможет вылечить даже мой лекарь. Вся империя будет считать, что ты умерла. Мы объявим траур. А ты, возможно, успеешь все забыть. Говорят, так бывает в шахтах, когда много времени проводишь под землей. Надеюсь, генерал тоже сумеет забыть тебя и твой позор.

Кестрель укусила капитана за руку. Тот даже не дернулся, но от вкуса крови, которая потекла по губам, Кестрель совсем обезумела — принялась выкручиваться и рычать, как зверь.

— Отпустите ее, — сказал генерал.

Кестрель бросилась к отцу. Она поскользнулась в луже крови и уткнулась ему в грудь, схватившись за его одежду и заливаясь слезами.

— Пожалуйста, не делай этого, — всхлипнула Кестрель, хотя ничего уже нельзя было исправить.

Отец даже не прикоснулся к ней.

— Я хотел тебе поверить, — прошептал он. — Я пытался. Но не смог солгать самому себе.

Кестрель задрожала и, еще крепче вцепившись в его камзол, прижалась щекой к груди отца.

— Я не…

— Не хотела? Разве можно нечаянно предать?

— Пожалуйста, — взмолилась Кестрель. Казалось, других слов не осталось.

— Я вышел из твоих покоев. Нашел министра. Обыскал его. Прочел письмо. Убил мерзавца. Но даже тогда я еще сомневался. Не мог поверить, что это сделала ты.

— Папа, прошу тебя, — прохрипела Кестрель, захлебываясь слезами. — Я люблю тебя.

Он медленно, осторожно отцепил ее пальцы от себя. Капитан понял, что пора, и сделал шаг вперед.

Тихо, так, чтобы его услышала только дочь, генерал произнес:

— Кестрель, ты разбила мне сердце.

48

Рассвет вспыхнул над водой, как пожар.

Арину повезло. Расставшись с Тенсеном, он сумел выскользнуть из дворца. Крепостные стены выпустили его, словно пребывали в рассеянности. Словно все внимание дворца в эту ночь было обращено на то, что происходило внутри.

Арин отмахнулся от этой мысли. Сейчас, когда он стоял на палубе корабля, все эти страхи показались ему глупыми. Никто его не заметил. Никому не было до него дела. Арин спокойно добрался до гавани. Ветер был сильный и дул в сторону моря. Корабль покинул столицу.

Только когда они уже вышли из залива, что-то изменилось. При свете луны Арин разглядел валорианские двухмачтовики, оснащенные пушками в два ряда. Корабли гнались за ним. Значит, Арин не стал невидимкой, просто его отсутствие заметили слишком поздно. Преследователей что-то задержало, помешало сразу понять, что происходит.

Арин представил, как отчаянно валорианцы пытаются нагнать упущенное время. Но его корабль летел по волнам, а капитан был лучшим из старых гэрранских моряков. Им помогал попутный ветер. Он не только придал скорости судну, но и прикрыл луну темной облачной вуалью. К рассвету валорианские корабли прекратили погоню.

Арин понимал, что это лишь затишье перед бурей. Валорианцы знают, куда он направляется. Очень скоро войска империи придут в Гэрран с войной. Но пока Арин просто слушал, как ветер треплет паруса, и смотрел на солнце, которое поднималось над горизонтом, оставляя на воде яркие разводы. Он вдохнул в легкие морской воздух и почувствовал дыхание свободы.

Арин раскрыл небольшой тряпичный сверток. Кинжал Кестрель заблестел в лучах солнца. Теперь смотреть на оружие было уже не больно, и Арин наконец обратил внимание на то, как мастерски сделан клинок. Солнце зажгло искру в рубине, осветив розоватую сердцевину камня. Золото на рукояти словно плавилось в рассветных лучах. Арин взвесил кинжал в руке. Он был такой легкий, почти невесомый. Очень изящное оружие. Но красота — не повод хранить то, что тебе не нужно.

Арин бросил кинжал в волны.

Он возвращался домой.


Повозка остановилась. Пришло время напоить лошадей.

Солнце стояло уже высоко. Его лучи проникли сквозь маленькое зарешеченное окошко и осветили скованные руки Кестрель, безвольно лежавшие на коленях. Она так и осталась в нарядном синем платье, в которое была одета прошлым вечером. Хотя повозка остановилась, Кестрель продолжало трясти. Все болело, веки покраснели и припухли. Яркий свет резал глаза.

Но вдруг она замерла. Снаружи кто-то говорил на хорошо знакомом ей языке. На гэрранском.

Кестрель прильнула к окошку и не обнаружила охраны. Нет, поначалу она вообще ничего не увидела: ее ослепил яркий свет. Но потом Кестрель разглядела голые склоны гор. Голос зазвучал снова. Гэррани был один и обращался к лошадям. Звякнуло металлическое ведро. Под ногами незнакомца захрустел гравий.

— Прошу вас, — позвала она по-гэррански.

Шаги остановились. Кестрель загремела кандалами, пытаясь поддеть пальцами манжет на рукаве. Наконец она ухватила мотылька, вытащила насекомое наружу и просунула руку между прутьями решетки.

— Возьмите.

Шаги зазвучали ближе. Кестрель по-прежнему не видела человека, но представила, что он стоит под окном. Она вытянулась, привстав на цыпочки. Запястье болело, кисть начинала неметь. Кестрель разжала пальцы и выпустила мотылька.

Забрал ли его незнакомец? Или моль просто упала на дорогу? У Кестрель больше ничего не осталось.

— Отдайте это вашему губернатору, — прошептала она. — Скажите Арину…

Раздался крик, звук удара. Затем послышалась валорианская ругань, чавканье грязи под сапогами.

— Что она тебе дала? — рявкнул один из стражников.

— Ничего, — ответил гэррани.

Дверь повозки распахнулась. Кестрель забилась в угол. Огромный силуэт стражника загородил ее от яркого света. Валорианец шагнул внутрь.

— Что ты ему дала?

Снаружи раздавались голоса. Протесты. Бесцеремонный обыск. Но что мог увидеть валорианский стражник? Лишь мертвого мотылька. Ничего ценного или важного. Совершенно обычное насекомое, которое так легко сливается со всем вокруг. Стражник схватил ее за плечи. Кестрель вскинула руки, пытаясь спрятаться за кандалами.

В городах и на фермах просыпались люди, начинался новый день, обычный и ничем не примечательный, как этот мотылек. Как бы Кестрель хотела, чтобы для нее он тоже наступил. Она зажмурилась и представила, как могла бы провести самое обычное утро в своей жизни. Она бы прокатилась верхом вместе с Арином. Наперегонки.

«Я буду скучать по тебе, когда проснусь», — сказала Кестрель во сне, когда Арин приснился ей на дворцовой лужайке. «Так не просыпайся». В то прекрасное, обычное утро она бы налила отцу чаю. И генерал остался бы и никуда больше не уезжал. Кто-то продолжал ее трясти — Кестрель вновь увидела перед собой стражника.

Она вспомнила, что сегодня ей исполнилось восемнадцать. Кестрель расхохоталась, давясь собственным смехом, представляя, как император будет объяснять гостям, почему его невестка не явилась на выступление. Кестрель казалось, что она смеется, но потом смех вдруг исказился, оцарапал горло. По щекам побежала соленая влага. Слезы обожгли губы.

День рождения. «Помню день, когда ты родилась, — сказал ей отец. — Я легко держал тебя одной рукой».

Стражник ударил Кестрель по лицу:

— Отвечай, что ты дала гэррани?

«Даже тогда я чувствовал в тебе дух воина».

Кестрель сплюнула кровь.

— Ничего, — ответила она стражнику. Кестрель подумала об отце, об Арине и солгала в последний раз: — Ничего я ему не давала.

ОТ АВТОРА

Эта книга далась мне нелегко, и я писала ее довольно долго (возможно, сыграло роль рождение ребенка). Поэтому я выражаю огромную благодарность всем, кто читал черновики «Преступления победителя» или отрывки из них: Энн Агирре, Марианне Бэр, Кристине Кашор, Донне Фрейтас, Дафне Граб, Мордикаю Ноуду, Анне Хельцль, Саре Мезл, Джилл Сантополо, Элиоту Шреферу и Робину Вассерману. Вы всегда находили для меня нужные слова, которые не давали мне остановиться на полпути и помогли сделать эту книгу лучше.

Спасибо и тем, кто обсуждал со мной хитросплетения сюжета, чувства персонажей и вопросы, касающиеся устройства мира. Спасибо пользователям портала Kindling Words за прекрасные обсуждения, советы и комментарии, которые помогли мне собрать по кусочкам «Преступление победителя» на этапе, когда я знала, какой результат хочу получить, но еще не до конца понимала, что для этого нужно сделать.

Хочу выразить особую благодарность Фрэнни Биллингсли, Джуди Бланделл, Саре Бет Дарст, Деборе Хайлигман, Ребекке Стед и Нэнси Верлин. Атмосфера парижских кафе Сое Booth и Aviva Cashmira Kakar помогла мне создать образ Тенсена. Также в Париже, в кафе Broken Arm («Сломанная рука»), мы с Памелой Друкерман обсуждали отношения Арина с букмекером и дакранской королевой. С Ли Бардуго мы говорили об огнестрельном оружии, кое-что на эту тему добавил Мордикай Ноуд. Он же рассказал мне о кипу, узелковом письме инков, когда я дала ему почитать отрывок о Хранителе услуг. А после обеда с Сарой Маклейн родился сюжетный поворот, от которого я просто в восторге, но которым, увы, не могу поделиться (простите, но это будет спойлер к третьей книге!).

Кристина Кашор так часто проводила со мной мозговой штурм, что я даже не смогу перечислить все идеи, с которыми она мне помогла. Робин Вассерман вы можете поблагодарить (или отругать) меня за то, что книга стала трилогией. Барри Лига, или мой особый эксперт по пыткам (он попросил так его назвать), предложил подходящий метод допроса для Тринна, а Кристин Рейвен, врач, рассказала в кровавых подробностях о том, как будут выглядеть пальцы бедняги после такого допроса. Она также подтвердила мою догадку о том, что брюшную рану генерала будут лечить, забивая марлей. Мириам Джейкобсон, ученый и пианистка, помогла мне подобрать, как она выразилась, «le mot juste» для пьесы, которую играет Кестрель: экспромт. Мордикай и Дженни Ноуд консультировали меня во время работы над картой, и я хочу выразить свое восхищение Киту Томпсону за то, как мастерски он изобразил этот мир. Мой муж Томас Филиппон всегда был для меня главным советчиком, когда нужно было разобраться в собственных идеях. Особенно много он рассказал мне о войне и лошадях.

Я поставила перед собой цель прочитывать по одному древнегреческому или древнеримскому источнику при написании каждой книги трилогии. На этот раз я выбрала «Истории» Геродота, откуда я почерпнула идеи о том, как описать восток. Должна также признать, что нагло позаимствовала шекспировскую метафору и, адаптировав ее, использовала в сцене на берегу канала (даю подсказку: метафора из «Много шума из ничего»).

Спасибо всем библиотекарям, книготорговцам и блоггерам, которые хвалили «Проклятие победителя». Я с огромным удовольствием общалась с вами лично и в интернете. Ваш энтузиазм заразителен, и я очень ценю ваши отзывы.

Macmillan Children’s Publishing Group. Мне так с вами повезло! Я очень благодарна всем, кто поддержал меня и эту трилогию. Моему замечательному редактору, Джанни О’Мэлли. Моему преданному рекламному агенту Джине Гальяно. Дизайнеру потрясающих обложек, Бет Кларк. И еще другим замечательным людям: Николь Банхольцер, Саймону Боутону, Анне Бут, Молли Бруилетт, Энджи Чен, Дженнифер Эдвардс, Джин Фейвел, Дженнифер Гонзалес, Лиз Фитиан, Кэти Халата, Ангусу Киллику, Кэтрин Литтл, Карен Ниннис, Джой Пескин, Карле Реганолд, Кейтлин Суини, Клэр Б. Тейлор, Мэри Ван Акин, Эллисон Верост, Марку фон Баргену, Ксении Винники и Джону Ягеду. Шарлотта Шиди, мой агент, просто прекрасна, и я очень признательна ей, а также Маккензи Брейди и Джоан Розен.

Иногда люди спрашивают у меня, что главное в написании книги, и я совершенно серьезно отвечаю: помощь детям и забота о них. Спасибо нашим няням, моим родителям и родителям мужа: Монике Чукурель, Анне Хельцль, Шайде Хан, Джорджи МакКарти, Шэрон Синг, Мэрилин и Роберту Руткоски, а также Кристиане и Жан-Клоду Филиппонам.

Мой старший сын, Элиот (ему сейчас пять с половиной лет), уже начинает понимать, почему я иногда сижу за компьютером, вместо того, чтобы пойти с ним в Музей естественной истории. Младший сын, Тео (ему всего два), пока что просто считает это великой несправедливостью и настоящим предательством. Мальчишки, поверьте, я всегда скучаю, когда не могу быть рядом с вами. Знайте, я люблю вас больше всего на свете.

Примечания

1

Арпеджио — способ исполнения аккордов на фортепиано, некоторых клавишных и струнных инструментах, при котором звуки аккорда берут не одновременно, а поочередно.

(обратно)

Оглавление

  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • 6
  • 7
  • 8
  • 9
  • 10
  • 11
  • 12
  • 13
  • 14
  • 15
  • 16
  • 17
  • 18
  • 19
  • 20
  • 21
  • 22
  • 23
  • 24
  • 25
  • 26
  • 27
  • 28
  • 29
  • 30
  • 31
  • 32
  • 33
  • 34
  • 35
  • 36
  • 37
  • 38
  • 39
  • 40
  • 41
  • 42
  • 43
  • 44
  • 45
  • 46
  • 47
  • 48
  • ОТ АВТОРА
  • *** Примечания ***



  • «Призрачные миры» - интернет-магазин современной литературы в жанре любовного романа, фэнтези, мистики