КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно  

ИЗБРАННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ О ВОЙНЕ (fb2)


Настройки текста:



Николай Дмитриев, Борис Васильев, Константин Симонов, Юрий Бондарев, Эдуард Володарский, Лев Славин, Виктор Смирнов, Игорь Болгарин, Алексей Поярков ИЗБРАННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ О ВОЙНЕ (сборник)


БРЕСТСКИЕ ВОРОТА Николай Дмитриев

Страшные дни, недели и месяцы начала Великой Отечественной войны…

Командиров нет, танков нет, самолётов нет. Есть индивидуальный окоп и винтовка, и кто рядом с тобой — неизвестно. А впереди враги с пушками и пулемётами. Вот и стоит человек перед выбором: стоять до конца или?..


Теперь, когда мы нашу армию реконструировали, когда насытили техникой, когда стали сильны, мы можем перейти от обороны к наступлению…

Речь т. Сталина 5 мая 1941 года

В банкетном зале Кобринского ДКА стол ломился от выставленных на него бутылок и тарелок с закусью. Товарищи командиры, вкусив за последний год кое-каких прелестей западной жизни, кутили на широкую ногу. Был даже приглашён повар из местных, служивший раньше в имении Радзивилла. Теперь бывший панский слуга время от времени выглядывал из подсобки и, видя, во что превращается с таким тщанием сервированный стол, только сокрушённо качал головой.

Причина была уважительная. Новый комкор, воевавший ещё в Испании, получил очередное звание, и по этому поводу началась гульба. Натура у командира корпуса была широкая, он желал, чтоб на столе всего было вдоволь, чтобы песня и чтоб до утра. В такой обстановке в общем-то строгий генерал становился рубахой-парнем и собравшиеся на торжество командиры чувствовали себя вольно.

Начальник политотдела, судя по его побагровевшему лицу, тоже уже изрядно «принял на грудь», но идейно-сосредоточенной установки не терял и, встав, провозгласил тост:

— Товарищи! Я предлагаю выпить за доблестную Красную армию, про которую наш любимый вождь товарищ Сталин сказал: «Красная армия есть современная армия, а современная — армия наступательная». И это наша армия уже доказала всему миру! Ура, товарищи!

Сидевшие в зале основательно подвыпившие командиры нестройно закричали «Ура!», и одновременно с разных концов стола донеслись громкие реплики:

— На Халхин-Голе японцев расколошматили!..

— А в Польшу-то, в Польшу как!

— И Финляндии тоже показали кузькину мать!

Услыхав последнюю реплику, сидевший в самом конце стола молодой, курносый майор заметил:

— Ага, особенно финнам…

— Что вы имели в виду? — сразу насторожился начальник политотдела.

Курносый майор поднял голову и «на голубом глазу» ответил:

— Линию Маннергейма, товарищ бригадный комиссар. Финны строили свои доты, строили, а мы их взяли и раздолбали!

— А, да-да… — заулыбался начальник политотдела, а комкор, неожиданно трахнув кулаком, рявкнул:

— И, между прочим, танками!.. Танки теперь у нас. А вот в Испании…

Генерал оборвал себя на полуслове, потом, привлекая к себе внимание, замахал руками и неожиданно сочным баритоном начал:

— Броня крепка и танки наши быстры! И наши люди мужеством полны!

— В строю стоят советские танкисты, своей великой Родины сыны! — дружно подхватили все сидевшие за столом, и громкое пение, сотрясая оконные стёкла, заполонило зал.

Воспользовавшись тем, что певуны перестали жевать и отложили вилки, повар, всё время следивший через боковую дверь за ходом банкета, дал команду к перемене блюд. Несколько официанток стайкой вошли в зал и начали быстро убирать стол. Тем временем песня была допета, и командиры, чтобы не мешать прислуге, повылезав из-за стола, начали или прогуливаться по залу, или, собираясь группками, обсуждать на несколько повышенных тонах свои проблемы.

В одной из таких групп был и курносый майор. Он стоя держал себя левой рукой за портупею и, раскачиваясь из стороны в сторону, пытался в чём-то убедить майора-артиллериста. Два других, тоже майоры, были соответственно пехотинец и лётчик. Сам курносый был танкистом, и получилось так, что в углу собрались представители сразу четырех родов войск.

Надо заметить, что сразу четыре майора сошлись в своём углу не совсем случайно. Просто среди приглашённых на банкет они оказались самыми младшими по званию и, хотя языки у всех порядком развязались, субординация оставалась в силе, только в разговоре между собой они чувствовали себя на равных.

Вот и сейчас, под преувеличенно внимательными взглядами собеседников, курносый майор, не отпуская левой рукой портупеи, довольно фамильярно правой взял артиллериста за рукав, украшенный золотым шевроном, и сказал:

— Нет, правда, танки, это сила. Мой комбриг говорил, он в Испании был, наши итальянские «Ансальдо» одной левой делали!

— И что, их пушки наши танки тоже не брали? — сухо поинтересовался майор-артиллерист.

— Ну почему же… — курносый майор немного смутился. — Брали, конечно. Зато в Финляндии, это я уже сам видел, через финские укрепления наши новые танки прошли — и хоть бы что!

— А дальше? — не унимался майор-артиллерист.

— Ну, было… — курносый майор сбавил тон. — Если пулемётами финны нашу пехоту отрезали, тогда конечно…

Он не договорил, и инициативу в разговоре сразу перехватил майор-артиллерист:

— Вот и я о том, пока артиллерия укрепления вражеские не разобьёт, ни танкам и ни кому другому хода вперёд нет.

— А мы что же, лишние? — рассмеялся лётчик. — Танки-то по небу не пустишь.

— Ну, вы другое дело, — улыбнулся курносый майор, и вслед за ним заулыбались и остальные.

— Вот я спрошу вас, — лётчик тоже расцвёл в улыбке. — Если тысяча самолётов налетит на объект, на земле что-то останется?

— Ну а если тысяча танков пойдёт в атаку, врагу тоже мало не покажется, — вступился за свой род войск курносый майор.

— Было такое, — кивнул лётчик. — Я на Халхин-Голе был, знаю. Про Байн-Цаган слышали?

— Конечно, слышали, — дружно закивали головами майоры. — Байн-Цаганское побоище![1]

— Да, — мечтательно сказал курносый майор. — Тяжёлая артиллерия как ударит, а потом танки прорыва вперёд пойдут, а уж потом сотен пять «бет»[2] по автобану и скорость километров семьдесят!

— Лихо, — согласился майор-пехотинец. — И без пехоты?

— А вы на грузовики садитесь и следом, — дружески подтолкнул пехотинца курносый майор.

— Ну, тогда полный «банзай», — рассмеялся лётчик и кивнул артиллеристу. — А вам остаётся «на передки» и потихоньку-полегоньку следом.

— Да уж, — со смехом согласился артиллерист и, краем глаза заметив, что сервировка стола закончена, поторопил товарищей: — Пошли, зовут.

Пока участники банкета с шумом и прибаутками вновь рассаживались, начальник политотдела встал и постучал кончиком ножа по фужеру.

— Товарищи! Вы все видите, какой за последнее время стала наша родная Красная армия. У нас прекрасная авиация, могучие танки и мощная артиллерия. У нас прекрасная пехота, и наши бойцы доказали это в войне с Финляндией, когда они бесстрашно шли в атаку и по земле, и по морскому льду. И всё это у нас есть благодаря заботам нашей родной Коммунистической партии и её великого вождя товарища Сталина. Так выпьем ещё раз за здоровье нашего любимого товарища Сталина!

Все сидевшие за столом дружно вскочили на ноги и с торжественным видом стали чокаться друг с другом. Увидев, что банкет снова вошёл в колею и сервировка стола сохраняет вид, повар, исподволь наблюдавший за происходившим, удовлетворённо кивнул головой и, прикрыв дверь, направился не в подсобку, а спустился вниз и через чёрный ход вышел во двор.

Немного освоившись в ночном сумраке, он углядел топтавшуюся в стороне фигуру и тихо позвал:

— Пан-товажищ, вам что?

Человек вышел из темноты к свету и, разглядев форму лейтенанта, повар повторил вопрос:

— Чего желаете?

— Водки «Московской», бутылку, — коротко бросил лейтенант.

— Это можно, — кивнул повар. — Пройдёмте.

Он завёл лейтенанта в коридор и поднялся наверх, а командир, быстро оглядевшись по сторонам, шмыгнул в туалет. Там, став над умывальником, он принялся тщательно мыть руки, а когда дверь сзади хлопнула и он увидал в зеркале, что вошёл подполковник, лейтенант достал флакончик одеколона и побрызгал себе на шею.

Резкий запах распространился сразу, и вошедший подполковник покрутил головой:

— Французские?

— Они самые, — подтвердил лейтенант.

— Из Парижа?

— Нет, Кракова, — ответил лейтенант и, спрятав флакон, повернулся. — Принесли?

— Да, держите, — подполковник вытащил из кармана и передал лейтенанту аккуратный пакет, завёрнутый в холстину и прошитый суровой ниткой.

В это время до них донеслось, как там, наверху, чей-то приятный тенор, не фальшивя, выводил:

А вчера прислал по почте два загадочных письма:

В каждой строчке, только точки, догадайся, мол, сама…

— Что это? — лейтенант посмотрел на потолок, от которого, как казалось, шёл звук.

— А это товарищи командиры до кондиций дошли. Вот их на лирику и потянуло, — полковник криво усмехнулся.

— Здесь тоже только точки? — лейтенант прикоснулся к накладному карману гимнастёрки, куда он уже спрятал пакет.

— Нет, — коротко отрубил полковник. — Время всяких там точек кончилось.

— Это верно, — лейтенант приложил руку к козырьку. — Разрешите идти?

— Идите и будьте осторожны.

— Ясное дело.

Лейтенант выскользнул в коридор, где его уже ждал повар, молча вручивший ему бутылку. Не говоря ни слова, оба прошли к двери, повар выглянул первым, осмотрел двор и кивнул лейтенанту, который вышел наружу, секунду постоял и неслышными шагами, будто растворился в ночной темени…

* * *

Явка белорусских подпольщиков-националистов была в неприметном домике на окраине Кобрина, у железнодорожной колеи. Сейчас, направляясь туда, шагал тот самый лейтенант, который вчера ночью в туалете ДК получил пакет, прошитый суровыми нитками. Только сегодня лейтенант был не в военной форме, а в штатском платье и выглядел он теперь как местный пролетарий.

Прохожих тут было немного, но возле станции торчал усиленный военный патруль, поэтому бывший лейтенант, решив, что ожидается очередной воинский транспорт, от греха подальше свернул в боковую улочку и глухими проулками вышел к одноэтажному дому, спрятавшемуся за обсаженным кустами штакетником.

Возле калитки мнимый пролетарий потоптался с минуту, оглядываясь по сторонам, потом зашёл во двор и, уже не задерживаясь, поднялся на крыльцо, где коротко, два раза с точно выдержанным интервалом крутанул флажок дверного звонка.

Судя по всему, открыл ему сам хозяин — вальяжный мужчина с холёным интеллигентным лицом. Вот только, как и гость, одет он был нарочито по-простому. Пропустив визитёра в переднюю и закрыв за вошедшим дверь, хозяин вместо приветствия строго спросил:

— Пан «восьмой», как всё прошло?

— Нормально, — ответил гость и с затаённой улыбкой поздоровался: — Витам[3], пан «первый»…

— Витам, — отозвался хозяин и, жестом пригласив идти следом, прошёл в комнаты.

Надо заметить, что странное обращение по номерам было изобретением самого хозяина — в миру бывшего адвоката Геннадия Аксютчица — и преследовало цель до какой-то степени обезопасить членов подпольной группы, вынужденных по стечению обстоятельств собираться вместе. Так по крайней мере в случае провала или случайного ареста подпольщики в большинстве своём могли только описать внешний вид сообщника. Именно так рассуждал сам адвокат, которому, между прочим, весьма импонировал присвоенный ему подельниками первый номер.

В гостиной их ждало ещё шестеро. Рассевшись вокруг круглого стола, подпольщики мирно пили чай из фарфоровых чашек. Тут же на столе потрескивал угольками и парил дымком серебряный самовар с монограммами, в розетке которого грелся цветастый заварной чайник. Столь мирная атмосфера больше подходила уютному вечеру, а не середине рабочего дня, но конспираторам, видимо, это не приходило в голову. А может, испытывая в душе немалый страх перед надвигающимися событиями, они просто глушили его самым что ни на есть простым занятием.

Усадив новоприбывшего за стол и самолично подав ему чашку с чаем, адвокат встал и, звякнув ложечкой по самоварному крану, начал:

— Панове, не секрет, что мы стоим на пороге событий, призванных в корне изменить нашу действительность. От нас требуется одно — проявить решительность и оказать всю возможную помощь нашим друзьям, которая, я уверен, будет оценена по достоинству.

— Хотелось бы, — скептически заметил крепкий седоусый мужчина с ещё сохранившейся военной выправкой, задумчиво помешивая чай ложечкой.

Адвокат неодобрительно покосился на него, но ничего не сказал, а, выдержав паузу, продолжил:

— Когда это произойдёт… — на слове «это» адвокат сделал особое ударение, и все поняли, что речь идёт о немецком вторжении, — то нашим друзьям обязательно понадобится помощь при создании тутейшей[4] администрации.

— Дай-то бог, — вздохнул номер «четвёртый», малоприметный тщедушный человек неопределённых лет в старомодном пенсне. — Нам бы хоть бы и так, а иначе же всё одно. В лучшем случае — Сибирь…

— Не надо, не надо так говорить! — адвокат театрально замахал руками. — Мы много делаем, и я убеждён, немцы пойдут на создание санационного кордона, и тогда у нас определённо появится шанс создать наше независимое государство. Может быть, даже и в давних пределах. От Вильно и до Луческа…

Увлекшись, адвокат задрал голову вверх и явно представлял себе столь лучезарные перспективы, когда скрипучий голос номера «третьего», человека средних лет, по виду дельца, прервал застольную речь:

— Это, пан «первый», пока что неопределённые перспективы, а я предлагаю сейчас поговорить о конкретных делах.

— Что вы имеете в виду? — быстро спросил адвокат.

— Я имею в виду связь. Смею напомнить. В Гайновке был схвачен немецкий резидент. Он держал голубиную станцию. У нас же нет и этого. Радиостанцией нам пользоваться запретили, курьеры при каждом переходе подвергают риску себя, а заодно и нас всех, а потому я хотел бы получить ответ, как скоро, как вы изволили выразиться, «это» начнётся?

— Точной даты я вам, естественно, назвать не могу, — адвокат немного замялся. — Но вы и сами понимаете, речь идёт о самом ближайшем времени. Что же касается связи, пан «пятый» имеет на этот счёт самые точные инструкции, и, поверьте, тут никаких голубей не будет. Так, пан «пятый»?

Широкоплечий мужчина лет сорока, в котором, несмотря на городскую одежду, так и проглядывал крепкий сельский хозяин, молча кивнул. А адвокат, получив такую поддержку, продолжил:

— Установка такая — немцы скоро перейдут Буг. Сбывайте советские деньги, покупайте продовольствие, ткани, кожу. Сохраняйте завезённое русскими имущество.

«Четвёртый», судя по всему, тёртый делец махнул рукой.

— Это и так ясно. У магазинов и без нашей установки очереди. Продукты нарасхват. Но лично меня беспокоит другое.

— Что именно? — адвокат насторожился.

— Вы сказали, немцы скоро перейдут Буг. А если его перейдут русские?

— Как это? — несколько растерялся адвокат.

— А вот так… Или сами начнут, или немцы их не одолеют, и тогда русские прямиком пойдут на Варшаву. Тогда что?

За столом повисла насторожённая тишина, и только по прошествии какого-то времени номер «седьмой», по облику типичный лабазник, горестно крякнул:

— Думайте что хотите, панове, а нам остаётся одно: ждать. И советую запастись всем как следует. Кушать, пане меценасе[5], каждый день тоже что-то надо…

— Ждать мало! Надо действовать! — решительно вмешался молчавший до сих пор номер «восьмой» и, повернувшись всем корпусом к седоусому, спросил: — Каково ваше мнение, пан капитан?

Cивоусый, которого назвали капитаном, немного подумал, а потом негромко, рассудительно сказал:

— По сути, большое преимущество получит тот, кто начнёт первым, а это зависит от степени готовности. Что же касается дальнейшего, то там начинают действовать совсем другие факторы.

— Какие же? — вежливо поинтересовался адвокат.

— Дальше играет роль снаряжение и обученность войск. О немцах я говорить не буду, здесь всё и так ясно.

— Да, с немцами ясно, — перебил капитана «третий», — а как вы оцениваете готовность русских?

— Боеготовность оценить не могу, а по поводу боеспособности соображения есть…

— И какие же? — поторопил опять замолчавшего капитана адвокат.

Капитан как-то внутренне сосредоточился и заговорил, словно отвечая самому себе.

— Меня этот вопрос интересовал с самого первого дня появления русских здесь. И вот к какому выводу я пришёл. Командиры их, офицеры, значит, не то, вовсе не то…

— Значит, против немца куда им, — сделал вывод адвокат и тут же уточнил: — А отчего так?

— Да потому, что их, как и раньше, по социальному признаку отбирают, — криво усмехнулся капитан. — Только раньше дворян брали в офицеры, а теперь из самой что ни на есть черни….

— Ну, положим, и тогда всяких брали, — вмешался очкарик, внимательно следивший за рассуждениями капитана. — Помните, была песенка: «Раньше был я дворником, звался я Володею, а теперь я прапорщик, ваше благородие»…

— Во-во, именно то, — согласился капитан. — Только теперь, как мне кажется, уже все такие…

— Но мы же знаем, — молчавший до сих пор делец по очереди посмотрел на собравшихся. — У русских здесь много войска. Очень много.

— Тут вы правы, — капитан отхлебнул из чашки давно остывший чай. — Если они всё, что тут собрано, даже толпой пустят вперёд, я не уверен, устоит ли немец…

— Значит, балансируем на грани? — сделал вывод адвокат.

— Для нас другого выхода нет, — капитан поставил чашку на стол и развёл руками. — Дальше уже, как получится…

— А, между прочим, может получиться всякое, — увлечённый, видимо, какими-то своими мыслями, очкарик вдруг оживился. — Помните это?

Восстав из попела козацкой руины,
Мы кликнем до сынов славянской родыны.
Кидаем у Днипро ненависть братню дику
И создадим втроём империю велику.

— Чьи это стихи? — заинтересованно спросил номер «третий».

— Кулиш, современник Шевченко, — ответил очкарик.

— Нет, это не для нас, — возразил «третий» и заключил: — Нам это не подходит, если уж и возрождать, что так это великое княжество Литовское, Литву-Беларусь.

— Ну, такое вряд ли возможно, — сокрушённо покачал головой делец и грустно закончил: — Нам бы хоть что-нибудь…

Чаяния людей, сидевших здесь за столом, были, в общем-то, разные. Одним мерещилось возвращение старого, другим хотелось просто спокойствия и благополучия, третьим, наиболее радикальным, казалось возможным создание собственного, пусть карликового государства, под названием Беларусь, но в одном они были едины: кто угодно, лишь бы не такие страшные Советы…

* * *

Главная резидентура абвера[6] с условным названием «Восток» укрылась в старой, ещё русской помещичьей усадьбе. Облупленный двухэтажный дом с мезонином, позади которого теснились службы, прятался в густом заросшем саду, и от ворот к подъезду шла одна-единственная усыпанная гравием и поросшая жухлой травой дорожка.

Всё кругом казалось заброшенным, но если кто-нибудь из местных оказывался поблизости, то неизвестно откуда возникал здоровенный лесник в шляпе с тетеревиным пёрышком и злобной овчаркой на поводке. Внимательно оглядев заявившегося, он действовал по обстоятельствам. Простых мужиков без всяких церемоний гнал взашей, а людям почище объяснял, что пан никого не принимает и вежливо выпроваживал.

Изредка к воротам усадьбы подъезжала неприметная легковушка, где обычно сидел кто-то в штатском, скорее всего, пан управляющий, но порой у крыльца можно было увидеть сразу два автомобиля. Зато по территории усадьбы никто не разгуливал, и ни единого человека при погонах или других знаках различия в последнее время там тоже не замечалось.

Резидентура уже давно работала в режиме военного времени, потому абверовцы, размещавшиеся до недавнего времени в городе, где хоть и легко проводить конспиративные встречи, но зато трудно уберечься от слежки, стараясь избежать лишних глаз, на особый период перебрались в глубинку, обосновавшись в этом старом имении.

И если кругом царила тишина и кажущееся спокойствие, то в самом доме жизнь так и кипела. На первом этаже разместился узел связи, там же были комнаты персонала. Под крышей спряталась мощная радиостанция, пока работавшая только на приём, а на втором этаже, в бывших панских апартаментах, обосновалась секретная часть.

Здесь властвовали начальник первого отдела абвера полковник Шольц и майор Ханзен из второго отдела, занимавшийся организацией шпионажа и диверсий. Оба они в короткие минуты отдыха любили уединиться в бывшем господском кабинете, где ещё уцелел камин и вообще вся обстановка напоминала доброе старое время.

Правда, сейчас они уединились не в кабинете, а в просторной гостиной, где на столе была расстелена большая карта, утыканная флажками, и полковник, стоявший рядом, крутил в руках только что переданный спецслужбой пакет, завёрнутый в холстину, прошитую суровой ниткой.

Майор Ханзен подошёл ближе и коротко спросил:

— Что, курьер прибыл?

— Да, — кивнул полковник.

— Рисковое дело, — вздохнул майор.

— Что поделать… — отозвался полковник и начал внимательно изучать нитяную прошивку. — Так… Вроде никто не трогал…

Полковник перочинным ножом срезал нитку и, вытащив из непромокаемого пакета стопку мелко исписанных листиков, попросил:

— Помогите мне, майор. Сделаем сверку.

— Слушаюсь…

— Начнём… — Полковник Шольц взял верхний листок. — Пинск. Артиллерийский полк 28-го корпуса, окружной артсклад, штаб Пинской речной флотилии.

Майор посмотрел на флажки, воткнутые в кружок с надписью Пинск, и подтвердил:

— На месте…

— Район Высокое, Волчин, Каменец, 49-я стрелковая дивизия.

— На месте…

— Кобрин, управление 14-го мехкорпуса.

— На месте…

Так в течение почти получаса полковник Шольц перебирал исписанные листки, а майор Хансен сверял по карте полученную информацию с прежними данными. По окончании чтения полковник Шольц сложил бумажки и констатировал:

— Пока новых поступлений нет, передислокации частей тоже… Будем считать, что русские ещё ничего не заподозрили.

— Будем считать, — эхом отозвался майор Хансен.

Какое-то время оба офицера молча изучали карту, а потом Шольц ткнул пальцем в чётко вырисованные обводы бастионов Бресткой крепости и всего прилегающего укрепрайона.

— Здесь… Здесь ключ к успеху…

Майор наклонился к карте, зачем-то посмотрел на воткнутые там флажки и уточнил:

— Тут дислоцированы две стрелковые дивизии, расквартированные в самой крепости, и ещё танковая дивизия прямо на берегу реки, в пределах возможного обстрела…

— То-то и оно… — вздохнул полковник. — Для удара по Брестской крепости нами собрана вся дивизионная и корпусная артиллерия, и ещё Гудериан дал три дивизиона мортир, девять лёгких батарей и три тяжёлых батареи большой мощности. При удаче мы эти три дивизии русских захлопнем, как в мышеловке…

— Да, — согласился майор, — если в последний момент они их не выведут.

— По нашим данным, им это запрещено, — тихо заметил полковник.

— Согласен, — майор кивнул, но тут же возразил: — А если командиры дивизий прикажут выходить своей властью?

— Возможно, — после некоторой заминки согласился полковник и тут же с нарочитой бодростью добавил: — Но, думаю, справимся. Главное опередить русских. Фельдмаршал Клюге намерен нанести удар по линии Брест — Пружаны — Барановичи…

— Ну, для нас-то главное, чтоб наши сведения не «скисли»[7] и чтобы наш «источник Р»[8] уцелел, — заключил Хансен.

— Да, вы правы, «белого»[9] материала мало, — согласился полковник и предложил: — Пойдёмте в кабинет, думаю, мы заслужили небольшой отдых…

В кабинете полковник первым делом подошёл к старинному, явно оставшемуся от прежних хозяев поставцу, достал оттуда бутылку кюммеля с парой рюмок и, выставив всё это на инкрустированный перламутром столик, пригласил:

— Подсаживайтесь, майор…

Майор не заставил себя упрашивать. Под привычное: «Прозит»… — они не спеша выпили и некоторое время сидели молча, смакуя напиток.

Однако мысли обоих были настолько заняты предстоящим делом, что полковник, не в силах говорить ни о чём другом, озабоченно поинтересовался:

— Скажите, майор, вы уверены, что в нужный момент связь сработает?

— Думаю, да… — Хансен налил себе ещё кюммеля и пояснил: — Мы решили отказаться от всяких сложностей и предложили самое простое. Как только сигнал будет нами получен, на берегу Буга с нашей стороны загорится какая-нибудь хата. Знаете, пожар в селе — дело житейское…

— Разумно, — полковник кивнул и тоже взялся за рюмку. — А как с подтверждением?

— Точно так же. В селе на том берегу сидит «местный наблюдатель»[10], и он, запалив в ответ какой-нибудь сарайчик, передаст сигнал всем группам уже по местной связи…

— Что ж, неплохо… — согласился полковник. — Чем проще, тем лучше.

Какое-то время он ещё обдумывал услышанное, потом, видимо, под влиянием алкоголя, несколько расслабился и спросил:

— Скажите, майор, вы не против «заглянуть за угол»?[11]

— Отчего ж… Послушаю с удовольствием…

— Так вот… — полковник мечтательно посмотрел вверх. — Думаю, замысел превосходный. Судите сами. На Украине нас поддержат силы местных националистов, в Прибалтике тоже достаточно боевых отрядов, готовых к действиям. Как считаете, русские смогут организовать эффективное противодействие, имея полностью дезорганизованный тыл?

— Совершенно с вами согласен, такое невозможно, — оживился майор. — Тогда мы, имея, в общем-то, свободные фланги, всей мощью ударим по центру и прямиком пойдём на Москву!

— Да… — полковник вздохнул. — Жаль только, что в Белоруссии националистические силы недостаточно сильны.

— Это так, — подтвердил майор, но тут же уточнил: — Но мы это учли, и на главном направлении будут задействованы переброшенные туда в последний момент диверсионные отряды, да и местные силы отдельными группами будут нацелены на уничтожение линий связи.

— Вы уверены, майор, что эффект будет достаточный?

— Думаю, да, — на какой-то момент майор задумался, но потом тряхнул головой и вполне убеждённо заключил: — Судите сами. По нашим данным, на своей стороне русские не проложили военной кабельной связи, а считают, что им достаточно гражданских линий. А они, как вам известно, весьма уязвимы, и могут быть быстро парализованы.

— Так-то оно так… — полковник покачал головой. — Но не считаете ли вы, что это одно из подтверждений того, что русские намерены всей лавиной пойти вперёд?

— Вне всякого сомнения. И наша задача — опередить их.

— Это так… — полковник о чём-то думал, едва заметно кивая головой, а потом возразил: — А мы не упускаем того, что в случае необходимости русские воспользуются радиосвязью? Мы с вами, майор, отлично знаем, что у них сейчас даже в каждой роте есть по радиостанции.

— Такого сбрасывать со счетов нельзя, однако, по нашим данным, русские только-только начали подготовку, и им надо не меньше недели, чтобы согласовать все коды.

— Да, — полковник энергично кивнул. — Главное, опередить, и наша задача, майор, здесь, под Брестом, на какое-то, желательно как можно большее время, сделать миллионную русскую армию, хотя бы частично неуправляемой…

Хансен понимающе переглянулся с Шольцем, и майор опять потянулся за бутылкой…

* * *

Комфортабельный ЗИС-101 военного ведомства, изредка гудя клаксоном, не спеша катил по Садовому кольцу. На кожаных диванах салона, слегка отодвинувшись друг от друга, как бы соблюдая субординацию, сидели двое военных. Это были нарком обороны маршал Тимошенко и начальник Генштаба, генерал армии Жуков. Стекло, отделяющее салон от шофёра, было поднято до отказа, и тем не менее оба военачальника старались говорить не слишком громко.

Последнее время они оба были заняты почти по двадцать часов в сутки и сейчас наслаждались возможностью пусть короткого, только на время дороги, но всё-таки отдыха. Однако позволить себе отклоняться от главной задачи, они не могли, и потому их разговор был как бы добавлением к основной, поглотившей их целиком работе.

Шофёр ЗИСа чересчур резко притормозил, и оба пассажира качнулись вперёд. Тимошенко глянул в окно и, поняв, что ничего серьёзного не произошло, словно повинуясь какому-то внутреннему толчку, оставил только что обсуждавшуюся тему частичной передислокации войск и заговорил о, видимо, волновавшем его общем.

— Вот ты гляди, страна огромная, и фронт у нас со всех сторон…

Жуков посмотрел на маршала и, ничего не ответив, ждал продолжения, которое, в общем-то, не задержалось.

— И дальневосточный рубеж, и азиатский, и закавказский, и… — сделав короткую паузу, маршал вздохнул, — а тут ещё и Западный…

Жуков со свойственным ему деловым подходом сразу заметил:

— Главный пока для нас Дальневосточный.

— Оно-то так, — согласился Тимошенко. — А я вот думаю, а вдруг Гитлер с англичанами сговорится? Гесс ведь не зря летал…

Возможность нападения с юга и севера существовала так недавно, и потому Жуков убеждённо сказал:

— Ну, теперь, понятное дело, коалицию ждать не приходится, хотя…

— От них всего ждать можно, — Тимошенко сердито засопел. — Говоришь, ждать не приходится? А ну как, скажем, Германия, Япония и Англия снюхаются? А тут тебе ещё и США вдобавок. Вот и ломай голову…

— Ну, США вряд ли… — Жуков немного подумал. — А вот почему Гитлер в 40-м году отказался от высадки в Англии, вопрос. Сил не хватило? Или есть какая-то договорённость?

— Вот и я о том, — Тимошенко тяжело завозился на сиденье. — Где силы сосредоточивать? Запад или Дальний Восток?..

— Ну, с Дальним Востоком, считаю, более или менее ясно, — Жуков едва заметно улыбнулся.

— Считаешь, Халхин-Гола достаточно? — понял его мысль маршал.

— Не только, — Жуков откинулся на спинку сиденья. — Руки у японцев связаны. Они с Китаем воюют.

— Да, воюют, только война такая себе, вялотекущая…

— Вот и я про то, — оживился Жуков. — Сил у японцев маловато…

За окном автомобиля показалась краснокирпичная стена, и разговор враз оборвался, а ЗИС через какую-то минуту, сделав резкий поворот, въехал через Боровицкие ворота в Кремль. Формальности были сведены до минимума, и вскоре Тимошенко в сопровождении Жукова быстрым шагом вошёл в приёмную, где, как оказалось, уже был начальник Главразведупра генерал-майор Голиков.

Маршал глянул на генерал-майора, и тот, снизив насколько возможно голос, ответил на невысказанный вопрос:

— Приказано ждать…

— Понятно… — и пришедшие остановились рядом с Голиковым.

Насколько продлится ожидание, было неясно, и, чтобы не молчать, Тимошенко обратился к Голикову:

— Мы тут с Георгием Константиновичем по дороге толковали, а ну как англичане с немцами против нас повернут?..

Голиков немного подумал и ответил:

— Пожалуй, нет. Время другое. Вот год назад они, да, собирались. Франция всерьёз бомбардировку Баку планировала. Это с юга, а с севера экспедиционный корпус: англичане, французы и вроде даже поляки. Но, сами понимаете, случился Дюнкерк. Так что, считаю, не пойдут англичане на такое… — убеждённо заключил Голиков и сразу умолк.

В дверях приёмной появился секретарь Сталина Поскрёбышев и пригласил:

— Входите…

Комната секретаря была проходная. Встав за конторку, Поскрёбышев показал на следующие двери, где была ещё одна проходная комната. Сидевший там за столом генерал-лейтенант, приветствуя маршала, встал и молча показал на следующие двери.

Военные вошли в просторный кабинет с плотно зашторенными окнами и удивлённо переглянулись. Сбоку, за длинным столом, сидел Берия. Как и когда он оказался в кабинете, было понятно. Видимо, Сталин только что с ним что-то решал и приказал остаться, но спрашивать об этом шефа НКВД никто, конечно, не стал.

Тут разговаривать не полагалось, военные мельком поглядывали по сторонам. Они бывали здесь многократно и сейчас только констатировали про себя, нет ли изменений. Но изменений не было. Как всегда на стене висели портреты Маркса, Энгельса и Ленина, читающего газету «Правда». В левой части кабинета размещался стол для заседаний, покрытый зелёным сукном и обставленный стульями, а перпендикулярно ему, в самой глубине, стоял письменный стол Сталина.

Ждать долго не пришлось. Сталин неслышно вышел из расположенной в глубине кабинета двери и, поздоровавшись, жестом пригласил вызванных садиться. Все трое молча расселись за столом для заседаний, причём Жуков. Тимошенко и Голиков положили перед собой папки, содержавшие нужные документы, и только Берия, так и продолжавший сидеть немного в сторонке, никакой папки не имел.

Сам Сталин садиться не стал, а как обычно, прохаживаясь по кабинету, заговорил:

— Товарищи, я собрал вас, чтобы кое-что уточнить в связи с обстановкой на наших границах. Товарищ Тимошенко, вас что-нибудь беспокоит по этому поводу?

Маршал хотел было встать, но вождь жестом остановил его, и он отвечал сидя:

— Да, товарищ Сталин. Неясна позиция Англии. Тревожит положение на Дальнем Востоке и конечно же Германия.

— Согласен, товарищ Тимошенко.

Сталин отошёл к письменному столу, взял свою трубку, накрошил туда табак из папиросы «Герцеговина-Флор» и, так и не закурив, сказал:

— Конечно, Дальний Восток, это давняя проблема… — вождь отошёл от письменного стола, неслышно прошёлся по кабинету и, остановившись напротив начальника Разведупра, спросил: — Товарищ Голиков, каковы по вашим данным возможные силы японцев?

— На данный момент, — генерал-майор подобрался и отвечал коротко и чётко, — по нашим расчётам, японская Квантунская армия вместе с частями Манчжоу-Го может выставить до сорока дивизий, поддерживаемых тысячей танков и тысячей самолётов.

Голиков чуть вскинул голову, и Сталин мгновенно это заметил:

— Хотите что-то добавить?

— Да, товарищ Сталин. Ещё отмечается интенсивное строительство аэродромов и посадочных площадок.

— Существенное замечание, но, думаю, для нападения на нас японцам придётся собрать всё, что у них есть, а значит, прежде им необходимо закончить каким-то образом войну в Китае.

— Да, товарищ Сталин, — немедленно согласился Голиков, но тут же осторожно добавил: — Однако агентура предупреждает…

— Не надо, товарищ Голиков, — Сталин предостерегающе поднял руку. — Нас сейчас все предупреждают. Даже господин Черчилль.

Странная усмешка скользнула по лицу вождя, и все присутствующие поняли: товарищ Сталин получил сверхсекретные сведения от своей собственной агентуры и у него есть основания верить ей. А вождь, как бы закрывая тему, добавил:

— Тем более, на Халхин-Голе японцы получили урок, — Сталин выразительно посмотрел на Жукова и заговорил о другом: — Теперь об Англии. Извечная политика англичан поддерживать равновесие в Европе потерпела крах, и теперь у них один выход: во что бы то ни стало договориться с нами, чтобы обуздать Гитлера.

Сделав такой вывод, Сталин снова своей размеренной походкой пошёл по кабинету и уже на ходу продолжил:

— Сейчас для нас главное — Германия, — вождь на секунду умолк, а потом, приостановившись, показал чубуком трубки на начальника Разведупра. — Товарищ Голиков, доложите, какие силы немцев сейчас сконцентрированы на нашей границе?

Начальник Разведупра раскрыл свою папку и прочитал:

— Силы немцев и их союзников на сегодняшний день насчитывают: в общем 160–165 дивизий, 4 тысячи танков и примерно 5 тысяч самолётов. Из этого числа надо выделить порядка 20 танковых дивизий и примерно 12 дивизий моторизованных, объединённых в 10 танковых корпусов.

— Почему примерно? — удивился Сталин и строго посмотрел на Голикова.

— Две моторизованных дивизии пока находятся во Франции, но могут быть переброшены и к нашей границе, — спокойно разъяснил тот.

— Хорошо, — Сталин покачал в воздухе трубкой и обратился к маршалу: — Товарищ Тимошенко, а какие силы у нас на западной границе?

— Товарищ Сталин, — Тимошенко встал и вытянулся во весь рост. — На западной границе сейчас сконцентрировано 247 дивизий, 15 тысяч танков и 12 тысяч самолётов.

— Хорошо, — Сталин кивнул. — А сколько у нас танковых дивизий?

— У нас есть 61 танковая и 32 моторизованных, объединённых в 29 механизированных корпусов, — чётко ответил маршал.

— Хорошо, — Сталин снова кивнул и посмотрел на Берию. — Лаврентий, а у тебя сколько твоих дивизий?

— Товарищ Сталин, войска НКВД насчитывают 14 дивизий, 18 бригад, 21 отдельный полк и 49 погранотрядов, — отчеканил Берия.

— Так, а теперь вы, товарищ Жуков, — Сталин взмахнул трубкой. — Скажите, как, по-вашему, могут действовать немцы?

— У них, товарищ Сталин, — Жуков, как и Тимошенко, тоже поднялся, — две возможности. Если они поставят задачу скорейшего окончания войны, то должны идти через Смоленск на Москву, но, надеясь захватить запасы стратегического сырья, могут ударить и по Украине. Лично я считаю, что немцы выберут первый вариант.

— Но есть ещё один вариант, товарищ Жуков, — Сталин поднял трубку вверх. — Немцы могут попытаться спровоцировать нас, чтобы заставить Японию тоже согласно их договору напасть на нас. Правда, я думаю, японцы нападут на нас только тогда, когда будут полностью уверены в успехе, но немецкие провокации возможны. Очень возможны.

— Мы отобьем японцев, товарищ Сталин! — громко заявил маршал.

— Товарищ Тимошенко, у нас есть 300 дивизий, 25 тысяч танков и столько же самолётов. Скажите, этого хватит, чтобы отбить ещё и немцев?

— Хватит, товарищ Сталин! — ещё громче провозгласил маршал.

— Вот и я так думаю… — прищурив глаза, сказал вождь, и в его усах затаилась довольная усмешка…

* * *
…Расцветали яблони и груши,
Поплыли туманы над рекой!..

Громкая песня, заполонив всё пространство улицы, заставляла прохожих радостно улыбаться и провожать взглядами строй бравых красноармейцев, направлявшихся в городской сад. А крепкие парни слаженно пели куплет за куплетом, и наверняка каждый из них считал, что это именно его ждёт славная девушка Катюша.

Ворота городского сада с аркой, украшенной звездой и будочкой кассы, приткнувшейся сбоку, были гостеприимно распахнуты, и воинская колонна, печатая шаг, беспрепятственно вошла на центральную аллею под густо разросшиеся кроны деревьев.

В конце аллеи виднелась другая арка, поменьше. Колонна подошла к ней, пение оборвалось, прозвучала команда, и бойцы уже без всякого строя, со смехом и прибаутками начали шумно рассаживаться на длинных скамейках, окружавших летнюю эстраду.

Едва все уселись, как на сцене появился молодой чернявый политрук и громко объявил:

— Начинаем!.. Сводный концерт!.. Самодеятельности!.. — после чего уже выстроившийся за его спиной хор, грянул:

Сталин — наша слава боевая!

Сталин — нашей юности полёт!..

Потом, под бурные аплодисменты, хор скрылся за кулисами, а на сцене опять возник всё тот же политрук и назвал следующий номер:

— Выступает!.. Ученик консерватории, Борис Вайнтрауб!.. — после чего из-за его спины вышел тщедушный красноармеец и запиликал на скрипочке.

Послушав с минуту, боец 2-го взвода 3-й роты Мишка Анисин толкнул в бок своего дружка Ваську Долгого.

— Смотри, еврейчик, а такой же, как мы…

— Ага, — фыркнул Васька, — только ты тут, а он там…

Вайнтрауб довольно быстро закончил пиликать, ему слабо похлопали, и новый участник концерта страстно, по-театральному заламывая руки, довольно неплохим тенором начал:

— «Сильва, ты меня не любишь…»

— Тра-та-та-та-та-та… — вторил ему небольшой оркестр, а Мишка снова пихнул дружка.

— Слышь, Васька, давай слиняем, а то они часа полтора выть будут…

— Тебе не нравится? — Васька посмотрел на приятеля.

— А в жизни что, разве всё время поют?

— Не, чаще матерятся, — с коротким смешком уточнил Васька и деловито спросил: — А куда пойдём?

— Давай к Ванде смотаемся, — чтоб никто не услышал, Мишка совсем привалился к Васькиному боку и шепнул: — Прошлый раз она грозилась самогончика расстараться…

— А-а-а… — понимающе протянул Васька и тронул за плечо сидевшего перед ними командира отделения. — Сержант, а сержант, эта бодяга надолго?

Тот повернул голову и через плечо бросил:

— Построение в одиннадцать…

— Мы ненадолго… Тут, по саду погуляем, — заверил сержанта Васька, и оба приятеля тихонько начали пробираться к выходу.

Ванда, разбитная весёлая полька, жила недалеко. С ней Мишка познакомился ещё весной и теперь при каждом увольнении обязательно наведывался в уютный домик. Васька, вообще-то косо посматривавший на увлечение приятеля, его понимал. Девушка, на его взгляд, особой красотой не отличалась, но нрав у неё был что надо.

Уже у самой калитки Мишка приостановился и сказал товарищу:

— Смотри, Васька, как живут… И дом городской у них, и сад вокруг, и даже вон клумбы с цветами…

Действительно, между тянувшейся вдоль тротуара оградой и несколько отступившим в глубь участка домом, оставалось небольшое пространство, где был разбит маленький, довольно ухоженный цветничок.

— Э-э-э, да ты никак жениться собрался… — поддел товарища Васька и в шутку предупредил: — Смотри, она ж западенка[12].

— Ну и что? — как-то неопределённо хмыкнул Мишка. — Зато, погляди, жильё-то какое… Это тебе не изба…

Одноэтажный штукатуренный дом в три окна на улицу и впрямь выглядел привлекательно.

Васька хотел ещё что-то сказать, но их разговор прервал долетевший со двора девичий возглас:

— Хлопаки!.. Ходзь ту![13]

Ванда, а это была она, видимо, углядела гостей через окно и, удивлённая их топтанием на тротуаре, сама вышла на крыльцо.

— Ну что, пошли? — Мишка заговорщически подмигнул товарищу.

— Конечно, — усмехнулся Васька и толкнул калитку.

На крыльце девушка как-то по-особенному поглядела на Мишку, и Васька подумал, что, видать, разговор про женитьбу — не пустой трёп. Потом они вместе прошли в уже хорошо знакомую гостиную, и тут к своему удивлению бойцы увидели сидевшего за столом здоровенного дядьку.

Заметив их недоумение, Ванда поспешно пояснила:

— Это мой дядя Вацлав, он из села приехал…

— А-а-а, жолнежи…[14] — дядька кивком поздоровался с бойцами и, жестом пригласив их садиться на придвинутые к столу стулья, неожиданно произнёс: — Пришли всё-таки…

— А почему мы должны были не прийти? — с некоторым вызовом ответил Мишка, бесцеремонно подсаживаясь к столу.

— Так война ж вот-вот начнётся, — горестно вздохнул дядька и махнул рукой. — Ладно, война-войной, а пока мы с вами бимберу[15] выпьем.

Ваську с Мишкой разговор о близкой войне никак не удивил. Об этом последнее время толковали постоянно, но они на всякий случай ушли от этой темы, и Васька задал интересующий их обоих вопрос:

— А вы сами откуда?

— Я?.. — Дядька испытывающее посмотрел на бойцов. — Я на хуторе Вельки Борок проживаю. Вот за Вандой приехал, у нас там потише будет…

Гости переглянулись, но спрашивать не стали, так как в этот момент в комнату вошла Ванда, неся на подносе тарелку с тонко нарезанным салом, домашней колбасой и другими заедками. Она поставила всё это на стол и, выйдя за дверь, буквально через минуту вернулась, держа в руках порядочного размера бутыль.

— Вот это дело! — заулыбался дядька и, забрав у Ванды посудину, начал ловко наливать самогон в стаканчики…

Примерно через час дружки вышли из гостеприимного дома. От ароматного бимбера в голове приятно шумело, жизнь казалась чудесной, и Васька, видать, не забывший о Мишкиных планах, вдруг сказал:

— А что, может, и мне подыскать такую же Ванду?

— Нашёл время, — Мишка коротко гоготнул и, как-то мгновенно сменив настроение, вполне трезво сказал: — Нам бы с тобой это лето пережить…

— Думаешь, воевать будем?

— А что, нет? — с жаром заговорил Мишка. — Вон дядька говорил, все леса войсками забиты. Думаю, не врёт. В общем, если что, так дадим!

— Ну да, дадим… — без всякого энтузиазма согласился Васька и, вспомнив недавний застольный трёп, вздохнул: — Дядька, он говорил…

По мере того как пустела бутыль с бимбером, дядька Ванды всё настырнее убеждал красноармейцев, что война обязательно и очень скоро будет, а потому надёжнее всего сейчас отсидеться в таком глухом углу, как Вельки Борок. Но, видать, Мишка имел в виду совсем другое, и пьяно хлопнул дружка по спине:

— Да ты не дрейфь, приятель! Дадут команду, и вперёд! Пойдём освобождать пролетариев!..

— Как у нас?.. Не думаю… — ответил Васька и, оборвав себя на полуслове, предложил: — Давай поспешим лучше, а то…

В городской сад они прибежали как раз к построению. Сержант, собиравший людей, хищно принюхался сначала к Ваське, потом к Мишке и грозно спросил:

— Пили, черти?

— Самую малость, тут один поляк бимбером торговал. Вразнос. Так мы всего по стаканчику… — честно тараща глаза, ответил Мишка.

Для убедительности он даже показал пальцами размер стаканчика, выходивший вдвое меньше тех, что были на столе у Ванды.

— Где? — встрепенулся сержант.

— Так он ушёл уже, — соврал Мишка.

— Жаль… — сержант вздохнул и зычно рявкнул: — Станови-и-сь!

Красноармейцы с шутками привычно выстроились на аллее, прозвучала громкая команда:

— Ша-а-гом марш! — и колонна двинулась к выходу, на этот раз без песен, так как обыватели уже наверняка укладывались спать.

В летний лагерь, расположенный на поляне в глубине леса, бойцы, ходившие на концерт, возвратились к полуночи. Светло-серые воинские палатки вытянулись двумя ровными рядами вдоль деревьев, а посередине шла усыпанная песком и твёрдо утоптанная линейка, по концам которой виднелись грибки для часовых.

Предвкушая долгожданный отдых, Мишка с Васькой уже разбирали постели, как вдруг от ближайшего грибка долетел призывный звук трубы.

— Вот гадство!.. — Васька бросил взбивать подушку. — Опять строиться!

Тем не менее приказ есть приказ, и через пару минут красноармейские шеренги привычно вытянулись вдоль линейки. Капитан, стоявший перед строем, выждал ещё немного и громко, так чтоб слышали все, приказал:

— Лагерь сворачивается. Снять палатки, сдать имущество хозвзводу и построиться в полном снаряжении. Даю двадцать минут. Всё, разойдись!

После столь неожиданного распоряжения недоумевающие бойцы без особого рвения принялись стягивать полотнища, сворачивать постели и складывать всё вдоль линейки, по которой, урча мотором, уже медленно ползла хозвзодовская полуторка.

Не обошлось и без пересудов. От группки к группке, занимавшихся каждая разборкой своей палатки, перелетали вести, и Мишка, только что оттащивший к машине какой-то ящик, сообщил:

— Слышь, Васька, наш капитан выслуживается. Сам тревогу объявил.

— Да брось ты!

— Точно. Ребята говорят, звонка из штаба не было, а капитан всё ходил да ходил по линейке, а как мы с концерта вернулись, так и объявил.

— А может, оно и правда война? — Васька испуганно посмотрел на товарища. — Дядька твоей Ванды так уверял…

— Ерунда. Разве войны так начинаются? — отмахнулся Мишка и начал сноровисто складывать палаточные колья.

В назначенное командиром время уложиться не вышло, но всё-таки через полчаса батальонная колонна змеёй вытянулась по дороге, слитный топот сотен ног отдавался в лесу зловещим шорохом, лишившиеся субботнего отдыха, бойцы вполголоса матерились и над строем в темноте грозно колыхались штыки…

* * *

Двадцатиместный планер, поднятый буксировщиком почти на полуторакилометровую высоту, отцепившись, бесшумно скользил в ночном небе, держа курс на восток. Пилот планера, сжимая штурвал, пристально вглядывался в серебристое мереживо озёр и речонок, отблёскивающее на тёмной по ночному времени земле, отыскивая взглядом одному ему известные ориентиры.

Десантники, жавшиеся друг к другу на двухэтажных жёрдочках, напряжённо молчали. Близился момент посадки, и все отлично понимали: достаточно одной хорошей пулемётной очереди с земли, чтобы превратить фанерный летательный аппарат да и их самих в решето.

Этому полёту предшествовали события, о которых никому из находившихся в планере знать не полагалось. Субботним вечером в селе за Бугом загорелась хата. Пожар в деревне — не редкость, и потому мало кто из шатавшихся по селу на советской стороне обратил на это внимание. Правда, один мужик, вроде как по дороге, зашёл в гмину[16] и, выпросив у дежурного телефон, принялся звонить в город.

Трубка отозвалась не сразу, а когда сквозь шорох и треск телефонной линии долетела фраза: «Аксютчиц слушает»… — мужик бодро крикнул:

— Это я!.. Могу завтра приехать!..

— Ага… — в трубке помолчали. — Я с утра на рыбалке, но ты приезжай.

— Ага, понял! Приеду обязательно…

Мужик положил трубку, а примерно через час на дальней окраине села неизвестно почему начал гореть заброшенный сарайчик…

Ещё, в тот же вечер, только попозже, на один из городских дворов въехала полуторка. Машину тут ждали. Едва грузовик, светя фарами по сторонам, развернулся, к нему со всех сторон стали собираться люди, судя по всему, рыбаки, собравшиеся выехать заранее.

Без особого шума они забрались в кузов, и тогда от ворот к машине подошёл человек и негромко спросил у уже садившегося в кабину старшего:

— Всё взяли?..

— Да, — ответил старший и для верности начал негромко перечислять: — Фонари, лопаты, топоры, пилы…Вдруг завал какой или ещё что…

— Ну да, дорога к озеру не из лёгких…

Они жестами, вроде как расстающиеся надолго, попрощались друг с другом, дверца кабинки хлопнула, мотор заурчал, и полуторка, оставляя за собой дымную вонь, выехала со двора, увозя куда-то на удивление молчаливых рыбаков…

Грузовик трясся по разбитым дорогам всю ночь. Уже под утро полуторка, миновав лес, остановилась на опушке. Впереди серело открытое пространство мокрого луга, а чуть дальше виднелась не тронутая рябью поверхность озера.

Рыбаки повылезали из кузова, а их старший прислушался к ночной тишине и, сойдя с подножки, распорядился:

— Всё осмотреть…

Без возражений рыбаки прошли лугом до берега озера, вернулись обратно, доложили старшему, что всё в порядке, и вместо того чтобы, разгрузив машину, приступить к разбивке лагеря, даже не тронув торчащие на виду удочки, начали чего-то ждать.

Молчаливое ожидание длилось около получаса. Наконец старший посветил электрическим фонариком на циферблат своих карманных часов и коротко бросил:

— Время!

По этой команде «рыбаки» быстро разбежались в разные стороны, и минут через десять на лугу вспыхнули и начали разгораться сразу три довольно больших костра. Два из них полыхали на самом берегу озера, а третий чуть ли не на другой стороне луга, у самой опушки. Причём выходило так, что все три костра образовывали треугольник с далеко вытянутой вершиной.

Сам же старший, оставив полуторку под деревьями, вышел на берег озера и стал напряжённо всматриваться в сторону запада. Время наступало предутреннее, близился рассвет, но небо всё ещё оставалось тёмным, и разглядеть там что-либо было трудновато.

Однако старший не оставлял своего занятия и в конце концов углядел, как над дальней кромкой леса по другую сторону озера на фоне сереющего неба появилась продолговатая тень. Ещё какое-то время старший вглядывался, а потом, убедившись, что тень становится всё отчётливее, громко на весь луг крикнул:

— Летит!..

И сразу же на лугу возникли две прерывистые световые полосы. Это «рыбаки», заранее выстроившиеся двумя цепочками по лугу, зажгли электрические фонарики и, подняв их над головой высоко вверх, светили ими в сторону озера.

А приближавшаяся тень, как-то сразу превратившись в чёткий силуэт самолёта, пролетела над озером, снизилась до самой воды и сначала с травяным шорохом, а потом со стуком и заметным потрескиванием, коснулась луга.

Большой планер прополз по земле почти через весь луг и, чуть не врезавшись в деревья опушки, замер, наклонившись на одно крыло. Старший, неотступно бежавший следом, первым оказался возле планера и, едва отдышавшись, заглянул в открывшуюся боковую дверцу.

— Гут?..[17]

— Зер гут[18], — ответили из кабины, и на землю выбрался высокий человек, одетый в советскую военную форму.

Тем временем остальные «рыбаки» тоже сбежались к планеру и в свете их мощных фонарей было видно, что на голове прилетевшего энкаведистская фуражка, а на петлицах отсвечивают рубиново-красным капитанские «шпалы»[19].

Одновременно в хвосте планера откинулась аппарель, и оттуда начали вылезать десантники, все как один одетые в советскую военную форму. Последним выбрался человек в гражданском и сразу подошёл к кабине планера. Увидев его, старший радостно воскликнул:

— Пане «восьмой»!.. С прибытием!

В свою очередь, подошедший широко улыбнулся и, пожимая руку старшего, ответил:

— Витам, витам, пане «седьмой»…

Стоявший рядом только что прилетевший «капитан» удивлённо заметил:

— Что это вы господа-товарищи по номерам?

— Конспирация, — усмехнулся старший и, согнав с лица улыбку, спросил: — Что, начинаем?

— Да, — кивнул «капитан» и, обращаясь к своим людям, закричал по-немецки: — Шнель, шнель!..[20]

По этой команде десантники споро выкатили по аппарели советский мотоцикл М-72 с пулемётом ДП на коляске, а потом, дружно навалившись, вместе с «рыбаками» затащили планер под деревья. После этого, нарубив веток, кое-как замаскировали аппарат и, ожидая дальнейших приказаний, собрались у полуторки.

Увидев, что работа кончена, «седьмой», пошептавшись с «восьмым», обратился к командиру десантников:

— Пан капитан, оружие для нас есть?

— Да, — «капитан» энергично кивнул и коротко приказал кому-то из своих: — Неси!..

Через пару минут к ногам «седьмого» подтащили один из тюков, привезённых на планере и, вспоров обшивку, начали доставать оттуда новенькие немецкие автоматы. «Седьмой» взял один из них, отвёл затвор, покрутил оружие в руках и заметил:

— Знатная штука…

— И лёгкая, — добавил «восьмой», а потом, сняв со своего пояса кобуру с «парабеллумом», протянул «седьмому»: — Это вам, персонально.

— Мне? — обрадовался «седьмой» и, положив «шмайсер» назад на тюк, взялся за ухватистую рукоять пистолета. — Ух ты, а я хотел автомат…

— Автомат не по чину, — рассмеялся «восьмой». — Пора по-другому думать, выходим из подполья, пан «седьмой»…

Звук заработавшего мотоциклетного мотора прервал разговор. «Седьмой» и «восьмой» враз обернулись и увидели, что «капитан» уже садится в коляску. «Седьмой» быстро прицепил кобуру себе на пояс и пояснил «восьмому»:

— Со мной две группы боевиков. С одной пойду я, а другую возьмёте вы. Только вам далековато будет.

— Ничего, — отмахнулся «восьмой». — Меня десантники почти к самому месту подбросят.

— А, тогда совсем другое дело, — обрадовался «седьмой» и побежал собирать людей.

Первым делом «седьмой» раздал привезённые автоматы, напомнил о составе групп и, отведя своих в сторону, выждал пока десантники, погрузив свои тюки в полуторку, забрались в кузов, а один из них, видимо, старший, садясь в кабину, махнул рукой «капитану»:

— Готовы!..

«Капитан» жестом попрощался с «седьмым» и, показывая куда ехать, приказал:

— Форвертс!..[21]

Мотоцикл сорвался с места, грузовик, переваливаясь на ухабах забытой лесной дороги, покатил следом, оставив у опушки только пятерых во главе с «седьмым»…

Тёмным лесом шли пятеро. Передний держал наготове пистолет, у идущего следом был автомат, а несколько поотстав, ещё трое, повесив «шмайсеры» на плечо, несли в руках топор, двуручную пилу и багор.

На проезжий тракт, вдоль которого тянулась линия телеграфных столбов, группа вышла к самому рассвету. Рассредоточившись, люди поочерёдно начали подпиливать деревянные пасынки. Когда было подпилено примерно с десяток, старший приказав прекратить работу, посмотрел на часы и негромко сказал:

— Пора!..

Два человека, ухватив покрепче багор, навалились, и как только первый подпиленный столб рухнул на дорогу, откуда-то издалека донёсся гул подлетающих самолётов…

* * *

Пошатываясь спросонья, боец второй роты Сашка Пестряков вылез из палатки и, хлопая глазами, стал оглядываться. Здесь, на западе, московское время отличалось почти на час и, судя по уже начавшемуся рассвету, было где-то около четырёх.

Сашку заставила встать необходимость. Из первого батальона, таким же лагерем располагавшегося в километре от них, который субботним вечером водили на концерт в город, ребята притащили принесённое дружками пиво и ночью отметили это событие.

На Сашкину долю вышла целая бутылка, и сейчас он воровски приглядывался, решая, как быть. Тащиться в самый конец лагеря к дощатому туалету ему никак не хотелось, но невдалеке по линейке, усыпанной жёлтым песочком, прогуливался строгий старшина с красной повязкой на рукаве, и как он воспримет Сашкину «самодеятельность», было предельно ясно.

Лень всё-таки пересилила, и Сашка боком-боком залез подальше в росшие прямо за палатками кусты и тут наконец-то смог вздохнуть с облегчением. Одновременно всякие приятные мысли, связанные с предстоящим воскресным отдыхом, закрутились в голове, и Сашка, малость проснувшийся от утренней свежести, задумался, прикидывая, как ему лучше провести этот день.

Неожиданно первозданную тишину леса нарушил странный гул. Поначалу он казался каким-то непонятным, но по мере того, как звук усиливался, Сашка точно определил, что это такое, и закрутил головой, стараясь определить, что за самолёты гудят в такую рань.

Вскоре он углядел ползущие по небу тёмные чёрточки и удивился их количеству. Сашке уже случалось видеть немецкие «юнкерсы», частенько залетавшие через границу, и он безошибочно определил, что это именно они, но сегодня их было уж слишком много.

Увидев, как одна из цепочек машин с чёрными крестами на крыльях вдруг сделала разворот и стала заходить сверху на лагерь, Сашка встрепенулся и, стряхивая на ходу остатки сна, начал продираться через кусты назад к палатке.

Но он не успел. Гул моторов стал нестерпимым, казалось, резко снизившиеся самолёты вот-вот начнут цеплять крыльями верхушки деревьев, потом что-то засвистело, и вдруг земля вздрогнула от громких разрывов.

Так и не добежав до палаток, Сашка инстинктивно грохнулся на землю, а когда, ничего не соображая, приподнялся и тряся головой посмотрел на лагерь, первое, что он увидел, была оторванная голова старшины, катившаяся по усыпанной песком линейке.

Сашка отчётливо разглядел, что веки у головы вроде бы дёргаются, и ему вдруг показалось, что он вот-вот услышит привычный окрик. Но никакого окрика не последовало. Наоборот, снова налетёл натужный моторный рёв, раздался тот же пронизывающий, прижимающий к земле свист, и новая серия бомб обрушилась на лагерь.

В страхе, не понимая, что происходит, Сашка вскочил и круглыми от ужаса глазами смотрел по сторонам. Вокруг всё грохотало, горело, в воздухе трепыхались обугленные обрывки палаточного брезента, а линейки теперь вообще не было видно из-за густых клубов дыма и пыли.

Животный страх охватил парня, и он, не слишком соображая, что делает, инстинктивно рванулся в лес и, стремясь только к одному — подальше сбежать от всего этого ужаса, забился глубоко в чащу, а там, прикрыв голову руками, свалился под замшелый комель.

Сашка всё ещё дрожал, не в силах прийти в себя от пережитого. Оторванная голова, валявшаяся на песке лагерной линейки, неотрывно стояла перед глазами, но это был совсем не тот случай, когда что-то случается с кем-то одним, а все остальные, находясь в безопасности, глазеют, сгорая от любопытства.

Из состояния нервного шока бойца вывел бесцеремонный тычок сапога в задницу.

— Вставай, бздун!..

Сашка поднял голову и увидел неизвестно откуда взявшегося, злого как чёрт сержанта.

— Я… Я… Ничего… — забормотал Сашка.

— Тоже мне, ничего… — передразнил его сержант. — В лес вон удрал… Собирай вас теперь…

Сашка уже осмысленно посмотрел на командира и вдруг заметил затаённый, глубоко спрятанный страх, всё же читавшийся в глазах сержанта, и понял, что это была нарочитая, по долгу службы, грубость. А тот, словно отвечая на невысказанный вопрос, сказал:

— Впрочем, наверно, так и надо было. Только сейчас кончай труса праздновать и дуй в лагерь.

— А что там? — испуганно спросил Сашка.

— Сам всё увидишь, — ворчливо отозвался сержант и дружески подтолкнул бойца в спину.

Лагерь представлял страшное зрелище. «Юнкерсы» зашли предельно точно, и бомбовые серии легли как раз по линии палаток, так что теперь вместо правильных рядов образовались цепочки глубоких дымящихся воронок, вокруг которых было разбросано множество окровавленных, полуголых тел.

В одном конце лагеря ярко горела полуторка хозвзвода, в воздухе кружились непонятные чёрные хлопья, и бывший там же дощатый сортир унесло неизвестно куда; на другом конце, у края искромсанной взрывами линейки валялся поломанный грибок, а под ним, сжимая в руке винтовку, лежал так и не ушедший со своего поста мёртвый часовой.

Судя по крикам и стонам, доносившимся со всех сторон, среди убитых ещё лежало много раненых, которым требовалась немедленная помощь, и именно осознание этого факта вернуло Сашке возможность соображать. Он посмотрел на себя, увидел, что на нём, кроме майки с трусами и сапог на босу ногу, ничего нет, зло выругался.

Сашка почему-то решил, что надо как-то одеться, но шедший следом сержант беззлобно прикрикнул:

— Ну чего встал, олух? Живей беги за носилками! Раненых собрать надо…

— Ага, — машинально кивнул Сашка и побежал в конец лагеря, туда, где раньше размещался медпункт.

Там уже командовал другой сержант. Рукав его гимнастёрки был окровавлен, но сержант, не обращая внимания на ранение, толково распоряжался. По его приказу десяток бойцов собирали разбросанные медикаменты, и полуодетый фельдшер уже начал обихаживать первых раненых.

Сашка как раз раздвигал очередную раскладушку, когда краем глаза заметил, что к ним от леса бежит лейтенант. Видимо, для того, чтобы сократить расстояние, он бежал прямиком через лес от городка, где жили командирские семьи. Портупея у него съехала набок, на гимнастёрке проступали тёмные пятна пота, но лейтенант, едва отдышавшись, сразу спросил:

— Сержант, где комбат?

Сержант, против обыкновения не встал смирно, а зажимая ладонью рану на руке, внешне спокойно ответил:

— Нет никого, товарищ лейтенант. Дежурный погиб при бомбёжке, а из командиров вы первый…

— Так… — лейтенант поглядел на разгромленный лагерь и покачал головой. — Потери большие?

— Думаю да, — ответил сержант. — Пока только уточняем…

Лейтенант хотел ещё что-то спросить, но его внимание отвлёк треск мотоциклетного мотора. Впрочем, все, кто был рядом, тоже посмотрели на дорогу, и через ещё до конца не осевшую пыль увидели, что к лагерю несётся мотоциклист.

Одноцилиндровый курьерский Иж-8 подкатил к медпункту и остановился. Покрытый с головы до ног пылью водитель нагнулся и, открыв краник декомпрессора заглушил мотор. Потом, подняв очки на лоб, какую-то секунду растерянно смотрел на разбомблённый лагерь и только потом несколько сбивчиво спросил:

— Товарищ лейтенант, где комбат?

— Ещё не прибыл, я за него… — и, понимая, что курьер примчался с приказом, командир выжидательно посмотрел на мотоциклиста.

— А что, больше никого?.. — мотоциклист зачем-то оглянулся по сторонам. — Что тут у вас?..

— Бомбёжка, — резко оборвал его лейтенант и строго спросил: — С чем прибыли?

— Передаю приказ. — Мотоциклист, взяв себя в руки, заговорил коротко и чётко: — Вам надлежит немедленно идти в выжидательный район.

— В выжидательный район?.. С кем?.. — сам себя спросил лейтенант и, тут же спохватившись, спросил: — А что в штабе?

— Там говорят… — так и не слезший с седла мотоциклист немного привстал. — Вроде как война… Но ещё говорят, возможно, масштабная провокация…

Слово «масштабная» мотоциклист, видимо, копируя кого-то из старших командиров, выделил особо.

— Масштабная, значит… Ладно, — лейтенант как-то встряхнулся, поправил портупею и обратился к мотоциклисту: — Доложите в штабе то, что видели. Потери пока подсчитываем. Передайте, чтоб за ранеными прислали транспорт. А мы выступим, как только — так сразу…

Двойственность последней фразы была всем понятна. Понял её и мотоциклист.

— Я могу сказать, что потери очень большие? — он выжидательно посмотрел на лейтенанта.

— Да, — коротко выдохнул лейтенант и добавил: — И ещё передай: всё возможное будет сделано…

— Ясно, — не по-уставному ответил мотоциклист и нажал кикстартер.

Мотор фыркнул и завёлся с полуоборота. Мотоциклист дал газ, развернулся и, набирая скорость, помчался с докладом назад, в штаб. А лейтенант, проводив глазами посланца, обратился к сержанту:

— Я вижу, вам зацепило руку. Потому прошу остаться за старшего. Тяжелораненых пока уложите на койки и дождитесь транспорт. Да и ещё, — он немного подумал. — Я сейчас собираю людей, и мы выходим. Если комбат прибудет позже, доложите, ясно?

— Так точно, ясно! — чётко ответил сержант, и лейтенант, вздохнув, зашагал по линейке…

* * *

Сержант Семён Нарижняк проснулся от грохота. Перед этим ему снилась какая-то чертовщина. Будто он куда-то бежит, а кругом грохочут молнии, но почему-то без вспышек, и от того, что их не видно, приходилось бежать, куда угодно, всё время опасаясь, что невидимая молния (а то, что это молния, Семён был почему-то убеждён) ударит где-то рядом.

Открыв глаза, он понял, что уснул, упираясь головой в ручки «максима». Видимо, перед утром сон всё-таки сморил его, а из-за неудобной позы и приснилась всякая дрянь. Осознав это, Семён сначала обрадовался, что всё виденное только сон, но в следующий момент поспешно оглянулся, опасаясь, не заметил ли чего напарник.

Но, похоже, второй номер пулемётного расчёта тоже сладко подрёмывал у телефона, проведённого в крытый дворик, и вряд ли видел Нарижняка. Успокоившись на этот счёт, Семён потянулся и вдруг вздрогнул от неожиданности. Грохот, разбудивший его, был не во сне, а на самом деле.

Этот грохот в виде каких-то непонятных хлопков разной силы доносился откуда-то с запада, и Семён, поспешно стряхнув остатки сна, выглянул в амбразуру. То, что он увидел, так поразило его, что некоторое время сержант неотрывно смотрел наружу, не в силах понять, что происходит.

Четырёхамбразурный пулемётный дот с крытым двориком был встроен в прибрежный холм с таким расчётом, чтобы держать под обстрелом пойму. Откинутая металлическая заслонка не мешала смотреть, и Нарижняк хорошо видел, что по всей линии окопов, вырытых вдоль пограничного Буга, встают частые дымно-огненные султаны.

Звук несколько запаздывал, но разрывы Семён видел хорошо и с ужасом понял, что это не что иное, как обстрел пограничной заставы с той стороны. Он инстинктивно прижался к амбразуре, чтобы разглядеть всё получше, и увидел пригибающиеся фигуры пограничников, бегущих к окопам, и пулемётный расчёт, вытаскивающий станкач на открытую позицию прямо возле заставы.

К пулемётчикам подбежал какой-то командир и вдруг, нелепо взмахнув руками, повалился навзничь. Одновременно с этим тяжёлый снаряд, угодивший прямо в домик заставы, в один миг превратил строение в кучу обломков, разлетающихся по сторонам.

Нарижняк знал, что мелкие инциденты на границе не редкость, но то, что он видел, не вмещалось ни в какие рамки, и Семён, оторвавшись от амбразуры, через соединительную дверь, отделявшую боевое отделение дота, выскочил в дворик.

Как он и думал, напарник ещё спал, прикорнув у телефонного столика. Бесцеремонным толчком разбудив его, Семён оттеснил бойца в сторону и, схватив трубку, торопливо завертел ручку индуктора. КП коменданта района отозвался сразу.

— Слушаю. Дежурный лейтенант…

Семён не дал дежурному договорить и закричал в трубку:

— Товарищ лейтенант! Границу обстреливают! Из пушек! Сильно!..

— Не паникуёте, сержант, — голос дежурного был на удивление ровен. — Это серьёзная провокация. Огонь без приказа открывать запрещено.

— Но как же… — попытался уточнить Нарижняк, но в трубке вдруг что-то пискнуло, голос дежурного пропал, и сразу же исчезло привычное потрескивание работающей линии.

— Алё!.. Алё!! — закричал Нарижняк, но мембрана не отзывалась.

Сержант бросил бесполезную трубку, посмотрел на испуганно хлопающего глазами напарника и, крикнув ему: — К пулемёту! — выскочил назад в боевое отделение.

То, что Семён увидел, снова заглянув в амбразуру, поразило его. Обстрел позиций пограничников стал ещё интенсивнее, но как бы местами несколько сместился в сторону, а от противоположного берега густо отчаливали резиновые понтоны, до отказа набитые солдатами.

— Товарищ сержант, что это? — дрожащим голосом спросил напарник, глядя через соседнюю амбразуру.

— Как это что? — Нарижняк выругался. — Вражеское вторжение на сопредельную территорию.

Сейчас он слово в слово повторил услышанное на прошлой неделе от лектора, но эта фраза странным образом успокоила напарника, и он спросил:

— Товарищ сержант, что будем делать?..

— Что? — Нарижняк повернулся к бойцу и приказал: — Беги на КП коменданта района. Доложишь, что немцы переправляются через Буг. Находятся в зоне огня.

— Так на НП, наверное, тоже видят…

Отдельные снаряды, выпущенные с перелётом, уже рвались в районе дота, и напарнику явно не хотелось выходить наружу.

— А телефон?! — рявкнул Нарижняк. — Телефон же молчит!

Окрик подействовал, боец опрометью бросился к выходу, а Нарижняк снова прильнул к амбразуре. Он увидел, что теперь несколько понтонов бесцельно болтались посередине реки, а из тех, что сумели достичь берега, выбирались солдаты и лезли на откос.

Навстречу им из полуразрушенных окопов с винтовками наперевес выскакивали рванувшиеся в контратаку пограничники, и почти на самом урезе завязался рукопашный бой. Обстрел с немецкой стороны прекратился, и уже можно было явственно различить доносившиеся от реки пулемётные очереди и отдельные выстрелы.

Ожидая, что напарник вот-вот вернётся, Семён сел к пулемёту и, откинув крышку коробки, проверил заправку ленты. Потом крутнул турель, примериваясь из какой амбразуры стрелять лучше, и даже поводил тупорылым стволом «максима» из стороны в сторону.

Так длилось с минуту, прежде чем Семён услыхал какую-то возню во дворике и, обрадованно решив, что боец прибежал обратно, повернулся. Однако в дверях вместо напарника он увидел измученного командира-пограничника. Щегольская гимнастёрка лейтенанта была испятнана кровью, в руке он сжимал наган и, глядя в упор на Семёна, зло выкрикнул:

— Сержант!.. Почему не стреляете?

— Я не могу без приказа… Дот демаскирую… — не спуская глаз с лейтенанта, неуверенно возразил Нарижняк.

— Да ты что, болван?.. Немцы сейчас здесь будут! — лейтенат взмахнул пистолетом. — Стреляй! Я приказываю!

— Но, товарищ лейтенант… — протянул было Семён, и тут пограничник сорвался.

Он поднял пистолет и, целя Семёну прямо между глаз, повторил:

— Стреляй!

Нарижняк, поняв, что лейтенант в таком состоянии вправду может спустить курок, ухватился за ручки пулемёта и привычно, но уже через целик, посмотрел в амбразуру. От противоположного берега как раз отчаливала следующая партия понтонов с солдатами, спешившими на подмогу, и Семён без колебаний нажал гашетку.

«Максим» затрясся, и длинная очередь хлестнула по реке, сразу зацепив пару понтонов. С них посыпались в воду уцелевшие солдаты и поплыли одни к заставе, другие обратно, а сами пробитые понтоны медленно начали сплывать по течению, превратившись в едва видимые над водой серые поплавки.

Стрельба Нарижняка не осталась незамеченной, и почти сразу совсем рядом с дотом начали падать снаряды. Командир-пограничник тут же взялся перекрывать заслонками свободные амбразуры, но именно в этот момент слепяще-яркий сноп пламени ворвался внутрь дота. Взрывная волна с силой бросила Нарижняка на замок пулемёта, и от этого удара сержант мгновенно потерял сознание…

Сколько он пролежал в таком состоянии, Семён не знал. Когда сержант наконец поднял гудящую, тяжёлую как чугун голову, первое, что он увидел, была развороченная осколком щёчка «максима» и свешивающийся сверху, всё ещё раскачивающийся, изогнувшись как змея, оборванный взрывом гофрированный шланг.

Догадываясь, что посланный издалека снаряд, скорее всего, угодил в край боковой амбразуры и главная сила взрыва осталась снаружи, Семён испуганно начал ощупывать самого себя, проверяя, не угодил осколок, разбивший пулемёт, заодно и в него.

Вроде руки-ноги кое-как слушались, если не считать разбитой головы, он, кажется, был цел. Медленно, ещё проверяя, повинуется ли тело, Семён обернулся и увидел лежащего навзничь командира-пограничника. Его мертвенно-белое лицо было запрокинуто далеко назад, грудь залита кровью, похоже, лейтенанта убило наповал другим осколком.

Странная слабость охватила Нарижняка, он бессильно опустил голову на ручки пулемёта и вдруг услыхал гомон в закрытом дворике. Решив, что это или подошла пехота прикрытия, или прибежал напарник, Семён радостно вскинулся и вдруг с ужасом понял, что речь, которую он слышит, чужая.

Сержант не ошибся. Ещё минута, и через соединительную дверь в боевое отделение вломились сразу трое оживлённо болбочущих немцев. Двое были простые солдаты с винтовками, а у третьего виднелись на мундире непонятные Семёну нашивки и на плече висел автомат.

Они наскоро оглядели задымленный дот, а потом тот, что с автоматом, весело заключил:

— Официр унд унтер-официр…[22]

Тем временем один из немецких солдат обшарил у убитого лейтенанта карманы гимнастёрки, а потом основательно тряхнул за плечо Нарижняка. От резкой боли, пронизавшей голову, Семён застонал, а немец, чему-то обрадовавшись, радостно гоготнул:

— О, унзер эрсте гефангене![23]

Владелец автомата, видимо, какой-то чин, наклонился, внимательно рассмотрел побитое лицо Нарижняка, зачем-то пощупал ярко-красные треугольнички на его петлицах и хмыкнул:

— Зенден вир ин цум штап[24].

Оба солдата, не переставая болботать, подхватили Нарижняка под руки и через крытый дворик выволокли наружу. Здесь, к своему удивлению, совсем рядом с дотом, Семён увидел бронетранспортёр, похожий на большое корыто с колёсами. Боковая дверца машины была распахнута и, затолкав Нарижняка внутрь, немцы бросили пленного на холодный металлический пол…

* * *

Небольшая группа пилотов, переругиваясь на ходу, торопилась к аэродрому. Молодой, недавно прибывший в часть лётчик, которому наверняка хотелось понежиться, а не вылезать из тёплой постели, громче всех возмущался:

— На хрена бежим, наверняка тревога учебная?..

В тон ему высказывались и другие, вот только командир эскадрильи, бежавший вместе со всеми, отмалчивался. Молчал и старший лейтенант Сергей Верников, так как на это у него были свои причины, о которых он предпочитал не распространяться.

Однако, когда они добежали до места, ругань мгновенно смолкла. Аэродром горел, обрушенная взрывом бомбы вышка СКП[25] валялась на боку, большая палатка ТЭЧ[26] была изорвана в клочья, а на взлётной полосе, где выстроились самолёты, уже суетились механики, оттаскивая в сторону вовсю полыхающие машины.

Увидев такое, пилоты остолбенело остановились.

— Ё-моё!.. Это что ж… — после короткого молчания испуганно начал молодой лётчик, но тут же, взяв себя в руки, окликнул пробегавшего мимо техника: — Командир!.. Что случилось?

— Немцы внезапно налетели, товарищи лётчики, — техник на секунду приостановился. — Так дали, никто не ждал…

Недоумённую растерянность оборвал недальний раскатистый крик:

— По маши-и-нам!..

Подчиняясь команде, пилоты сорвались с места и помчались на самолётную стоянку. На вооружении их дивизии были разные типы машин. В центре, вдоль взлётной полосы плотно стояли «Чайки», дальше выстроились только что полученные «Миг-3», а в самом конце размещалась эскадрилья новеньких «Як-1».

Сергей Верников добежал до своего «Яка» одним из первых. Выскочивший из-под плоскости, видимо, ещё не преодолевший недавний страх моторист сбивчиво доложил:

— Машина к полёту готова!

Сергей одним прыжком вскочил на плоскость, влез в кабину и, не закрывая фонарь, скомандовал:

— От винта!

— Есть от винта! — откликнулся уже вытащивший из-под колёс колодки авиамеханик.

— Контакт!..

— Есть контакт!

Винты начали медленно проворачиваться, мотор фыркнул раз-другой и ровно заработал, превратив лопасти в сверкающий круг. Едва дав мотору прогреться, Сергей, не дожидаясь сигнальной ракеты, взял ручку газа на себя, и его «Як» медленно пополз по взлётной полосе.

И тут внезапно, почти на бреющем, вырвавшись из-за леса, четвёрка машин с чёрными крестами на крыльях, зашла на новую штурмовку. С рёвом пролетев над стоянкой, они снова обстреляли стоявшие на земле самолёты и, почему-то не обратив внимания на взлетающий «Як» Сергея, с левым разворотом ушли на запад.

Сергей, поджав губы, сдвинул сектор газа и под нарастающий рёв мотора решительно пошёл на взлёт. Его «Як-1» промчался по полосе, Сергей мельком успел заметить несколько загоревшихся машин и как-то машинально отметил, что один из пилотов «Мига», так и не успев сесть в кабину, безжизненно свесился через борт. Видимо, лётчик был сражён очередью, но думать об этом Сергею было некогда. Больше всего он сейчас боялся, что немцы могут вернуться и сбить его на взлёте.

Но всё обошлось. «Як» благополучно набрал высоту, и Сергей, уверенно наклонив ручку, заложил крутой вираж. Видимость была «миллион на миллион», небо казалось чистым, и вдруг несколько было успокоившийся Сергей заметил жавшегося к земле немца.

Двухместный штурмовик «Ме-110» был совсем рядом. То ли он отбился от строя, то ли потерял своего качмарика[27], но как бы там ни было, «мессер» летел один. Скорее всего, это был самолёт-разведчик, возвращающийся с задания, но для Сергея это значения не имело, и он, атакуя немца, начал заходить ему в хвост.

Встречная дымная трасса прошла недалеко от фонаря, и Сергей, поняв, что хвостовой стрелок немца поторопился дать упреждающую очередь, резко ушёл вправо. Потом, немного выждав, пользуясь своим положением, снова пошёл в атаку.

И опять, не выдержав, немец начал стрелять слишком рано. Сергей хотел снова отвалить в сторону, но дымная лента, висевшая в воздухе, вдруг оборвалась. Сергей подошёл ближе, однако немец больше не стрелял, и стало понятно: «Ме-110» ещё раньше расстрелял свой боезапас.

Сергей уверенно подошёл почти вплотную, ему даже показалось, что он видит расширенные от страха глаза хвостового стрелка. Ясное дело, у того кончились патроны, и теперь, оставшись безоружным, он с ужасом ждёт, что русский лётчик вот-вот всадит в него очередь.

Верников же, продержавшись за хвостом немца с минуту, отвернул чуть вправо и покачал крыльями. Ему было хорошо видно, как ствол пулемёта, до этого судорожно дёргавшийся под приподнятым козырьком кабины, замер, а потом и вовсе плавно отошёл в сторону.

Выходило, что немец его понял и пошёл на мировую. Сергей увеличил скорость и подошёл к штурмовику так, чтобы разглядеть лицо пилота. Расстояние было совсем небольшим, и Сергей хорошо видел, что немец неотступно следит за ним.

Считая первичный контакт установленным, Сергей сдвинул фонарь, высунулся насколько возможно из кабины и сначала ткнул себя большим пальцем в грудь, а потом рукой показал направление на запад. Было заметно, что смотревший на него немец почти совсем повернулся в его сторону, и тогда Сергей жестом изобразил посадку.

Немецкий лётчик закивал головой, заулыбался, приветственно помахал Сергею рукой, и они минут десять летели крыло в крыло, то и дело посматривая друг на друга. Когда же впереди показался аэродром, немец тоже изобразил рукой посадку и больше уже не смотрел на Сергея.

Сергей опасался, что немецкие зенитчики, охранявшие аэродром, обстреляют его, и он, демонстрируя своё намерение садиться, заранее выпустил шасси. Но немецкие пушки молчали, и Сергей, уже ничего не опасаясь, вслед за немцем вышел на глиссаду.

Серая, видимо, бетонированная посадочная полоса просматривалась прекрасно, и Сергей, несколько поотстав от «Ме-110», стал снижаться. Немец, летевший первым, уже сел и начал рулёжку, когда колёса «Яка» тоже коснулись земли и застучали по бетонке.

Закончив пробег, «Як-1» остановился прямо посередине взлётной полосы. Сергей первым делом привычно выключил зажигание, выждал, пока мотор окончательно стих, и, не зная, чем обернётся его отчаянный перелёт, огляделся.

На немецком аэродроме шла обычная полётная суета. Сергей выбрался из своего «Як-1» и, ожидая, что будет дальше, затоптался возле самолёта. Довольно быстро вокруг него образовалось заинтересованно глазеющее кольцо аэродромной обслуги. Минут через десять напряжённого ожидания появился лётчик того самого «Ме-110», вслед за которым он прилетел сюда.

Улыбаясь, немец покровительственно похлопал Сергея по плечу и, пробормотав скороговоркой: «Гут, камрад»[28], — жестом пригласил следовать за ним.

Ещё через десять минут Сергей оказался в закрытой на замок комнате, где, кроме стола и двух стульев, ничего не было. Довольно высоко расположенное окошко, пропускавшее совсем мало света, было затянуто металлической сеткой.

Да, похоже, он просто угодил под арест, но на первых порах ни на что другое рассчитывать не приходилось, и Верников в который раз задумался над тем, что привело его в этот закуток.

Ему, сыну расстрелянного большевиками гвардейского офицера, при новом режиме ничего не светило, и мать, не переставая клясть себя за то, что в своё время не уехала за границу, чтоб хоть как-то устроиться, вышла замуж за «перспективного коммуниста».

Характер у отчима оказался ещё тот, и мать уговорила Сергея переехать жить к тётке, родной сестре отца, что в дальнейшем оказалось весьма полезным. Отчим в конце концов угодил под расстрел, мать как жену «врага народа» арестовали, а живший совершенно отдельно да к тому же под другой фамилией Сергей оказался в стороне.

Больше того, его тётка, работавшая простой учётчицей на военном заводе, погибла от какого-то взрыва, как считалось, при вражеской диверсии, и перед Сергеем, как раз окончившим десятилетку, открылась возможность поступить в лётное училище.

Мысль улететь за кордон у него появилась сразу, как только он начал самостоятельные полёты, но, понимая всю сложность такого поступка, он до поры до времени сдерживался и, только увидев результаты бомбардировки и поняв, что началась война, решился.

В этот момент дверь хлопнула, и в темноватую комнату вошёл высокий худой немец. Разглядев знаки различия старшего офицера, Верников вскочил, а тот, подойдя к столу, представился:

— Полковник Шольц. — И после короткой паузы сказал: — Господин старший лейтенант, я приветствую ваш мужественный поступок.

По-русски он говорил совершенно правильно, но немецкий акцент чувствовался.

— Да, я сознательно перелетел на вашу сторону, — подтвердил Сергей.

— Я знаю, — кивнул полковник. — Лётчики «Ме-110» всё рассказали.

Полковник сел, жестом пригласил Сергея сесть напротив и вполне дружелюбно сказал:

— Как я понимаю, вы решили драться с жидо-большевиками?

— Нет, я просто не желаю их защищать, — твёрдо ответил Сергей.

— Понимаю, — кивнул немец и, внимательно посмотрев на Сергея, спросил: — Вы дворянин?

— Да, — Сергей энергично кивнул.

— Очень хорошо, очень… — немец побарабанил по столу пальцами и поинтересовался: — А скажите, господин лейтенант, имя генерала фон Лампе вам слышать не приходилось?

— Отчего же нет? — Верников улыбнулся. — Мама, вспоминая прошлое, говорила, что он служил вместе с моим отцом в Семёновском полку и часто бывал в нашем доме. Только тогда он был капитаном…

— Прекрасно, прекрасно… — почему-то дважды повторил немец и опять забарабанил по столу пальцами…

* * *

Утренний немецкий налёт на дивизионный танковый парк, в общем-то, оказался безрезультатным. Едва заслышав гул летевших где-то недалеко бомбардировщиков, дежурный поднял тревогу и первым делом решил рассредоточить технику, загнав танки в лес под деревья.

Из остававшихся на ночь в парке по крайней мере человек двадцать умели управлять танком, так что через 15 минут вместо бронированной шеренги вдоль выезда разрозненно торчало всего полтора десятка танков, отчего-то не пожелавших завестись с первого раза.

Немецкие бомбардировщики не заставили себя ждать, но бомбовые серии, распахавшие взрывами территорию парка, практически не причинили вреда оставшимся на стоянке машинам, поскольку к осколкам танки не чувствительны, а прямых попаданий не случилось.

И едва самолёты улетели, как в парк на полуторке примчались помпотех и командир второй танковой роты. Убедившись, что потерь практически нет, они довольно переглянулись и помпотех облегчённо вздохнул:

— Ух, а я уж думал тут ни черта не осталось…

— Да уж, — согласился комроты-2 и поинтересовался: — Кто приказал рассредоточиться?

— Я, — ответил дежурный и обеспокоенно спросил: — А как в городке?

— Пока не бомбили, — помпотех нахмурился, — но всё может быть…

В этот момент рёв мотора идущей на предельной скорости машины прервал разговор, и через минуту рядом с командирами затормозила штабная «эмка». Из легковушки выскочил начальник политотдела и ещё на ходу крикнул дежурному:

— Как тут?

— Товарищ полковой комиссар, — дежурный встал по стойке «смирно» и доложил по всей форме: — Перед налётом машины были рассредоточены, и потерь нет.

— Хорошо. — Комиссар по-штатски вытер платком вспотевший лоб и показал на оставшиеся на месте машины. — Это что, подбитые?

— Нет, эти просто не успели вывести, — соврал дежурный.

— Хорошо, — снова сказал комиссар и, спрятав платок, распорядился: — Сейчас начнут прибывать экипажи. Машины проверить и приготовить к маршу. Я в штаб дивизии.

Комиссар неуверенно затоптался у легковушки и тогда дежурный, пользуясь моментом, быстро спросил:

— Товарищ полковой комиссар, как с семьями быть? Эвакуировать бы… А то ведь и городки бомбить могут…

— Что, эвакуация? — комиссар удивлённо посмотрел на командира. — Не паникуйте. Никакой эвакуации.

— Так дети же… — вставил и своё слово помпотех.

— У всех дети, — отрезал начполитотела.

Командиры переглянулись. Они знали, что у полкового комиссара детей нет. А тот, ни на что не обращая внимания, заявил:

— Наш корпус ударит по немцам, мы отбросим их обратно, и никакой эвакуации не потребуется. Могу сообщить вам, из штаба округа получен приказ: «Действовать по-боевому». Вот и действуйте.

Полковой комиссар недовольно сморщился и, садясь в свою «эмку», сердито хлопнул дверцей. Легковушка отъехала, и комроты-2 вслед ей зло хмыкнул:

— Это как это, по-боевому? Выходит, хочешь — наступай, хочешь — отступай, хочешь — обороняйся… Так, что ли? А соседи?

Командиры недоумённо переглянулись.

— Это он, видать, в политическом плане, для красного словца ввернул, — заметил дежурный. — Приказ наверняка конкретен.

— Только мы его пока не получили, — с какой-то странной интонацией сказал помпотех.

— Это ты к чему? — не понял дежурный.

— Так я ж могу полуторкой за деталями на техсклад махнуть. А там флигель, где наши живут, рядом.

Командиры понимающе переглянулись.

— О, давай! — дежурный одобряюще хлопнул помпотеха по плечу.

— И там сам действуй по-боевому, — горько усмехнулся комроты-2 и натянул шлем.

Помпотех быстро подошёл к оставленному в стороне грузовику и не приказал, а по-домашнему сказал стоявшему у машины пожилому старшине-шофёру:

— Митрич, надо по-тихому к семьям смотаться, посмотреть…

— Знамо дело, нужно, — кивнул Митрич и полез в кабину.

До городка, где жили командирские семьи, было вёрст десять. Раскачиваясь на ухабах плохо накатанной лесной дороги, полуторка шла с максимально возможной скоростью в сорок километров, отчего баранка всё время пыталась вырваться из рук Митрича, и он вполголоса матерился.

Примерно на середине пути лес поредел, дорога поднялась на взгорбок, открылась широкая панорама, и, глядя в подслеповатое окошко полуторки, помпотех вдруг попросил:

— Останови-ка, Митрич…

Помпотех вылез из кабины и начал осматриваться. Шофёр, сначала не понявший, в чём дело, тоже выскочил из кабины, первым делом проверил машину, вернулся к кабине и озабоченно спросил:

— Товарищ командир, что случилось?

— Случилось, Митрич… Смотри.

Помпотех показал на хорошо видимый сверху массив леса, где укрывались военные городки, и присвистнул. Над деревьями во многих местах поднимались столбы дыма, а в небе, хорошо различимые даже издали, кружились немецкие самолёты.

— Выходит, везде бомбят, — зло выдохнул Митрич.

Не сговариваясь, старшина и помпотех молча полезли в кабину, и Митрич так погнал полуторку, что лёгкий грузовичок уже не раскачивался, а подпрыгивал на ухабах. Какое-то время шофёр сосредоточенно крутил баранку, а потом глухо сказал:

— Командир, если ваши целы, увозить надо…

— Куда? — растерянно спросил помпотех.

— А прямо на станцию. Если что, поездом сразу уедут, — решительно заявил Митрич.

— Так это ж целых сто километров, — неуверенно возразил помпотех.

— Ну и что? Три часа езды, всего делов.

В этот момент полуторка так подпрыгнула, что Митрич еле удержал руль и замолчал, сосредоточенно следя за дорогой. Ещё минут двадцать бешеной гонки, и они, одолев остаток пути, не снижая скорости, въехали на территорию военного городка.

К их удивлению, всё было цело. Длинный сарай техсклада прятался в глубине двора, а двухэтажный деревянный флигель как ни в чём не бывало стоял на своём месте. Однако тишины во дворе не было, и едва помпотех вылез из остановившейся посреди двора полуторки, как его со всех сторон окружили женщины, начавшие встревоженно выкрикивать:

— Что случилось?.. Это война?

— Почему бомбят?..

— Вы нас вывезете?..

Под таким неожиданным напором помпотех несколько растерялся, и тогда неожиданно вперёд выступил старшина.

— Тихо, бабы, тихо!.. Сейчас всех вывезем!

Опешивший помпотех дёрнул старшину за рукав.

— Ты что, Митрич… Без приказа…

На что Митрич подсунулся к самому уху командира и зло прошептал:

— А как в ихний флигель бомба шарахнет, ты себе простишь?

Помпотех как-то сразу решился.

— Ладно, Митрич, давай! Ты вывозишь командирские семьи из зоны бомбёжки. В безопасное место. Этого нам никто не запретит.

— Знамо дело, — кивнул старшина и уже гораздо спокойнее обратился к окружавшим их плотным кольцом женщинам: — Значит так, бабы. Пока немец не бомбит, скоренько бегёте по домам, забираете деньги, документы и ещё чего ценного. Потом вещи по чемоданам. Так чтоб в каждой руке что-то было. Это на случай, если в руках нести придётся. Узелок или там сумку можно через плечо. Само собой, харчей побольше, и вот ещё. На себя и на детей одежонки оденьте побольше, лучше будет.

— А это зачем?.. Лето же? — раздался чей-то недоумённый голос.

— Ну вот, — сердито хекнул Митрич. — В кузове поедете, а там ветер, холодно будет и опять же где ночевать придётся. Ночь она ночь и есть…

После столь обстоятельной речи Митрича женщины помчались в дом, а старшина облегчённо вздохнул:

— Ну вот, одно дело вроде порешили…

— Если что, Митрич, на меня сошлешься…

Помпотех попытался скрыть волнение, но старшина догадался о его состоянии и сказал:

— Вы, товарищ командир, не переживайте, как эта начальная катавасия кончится, вам же спасибо скажут. Потому как все хотят за свой тыл спокойными быть, а тут вон бомбёжки…

Из флигеля как раз начали поспешно выходить нагруженные узлами женщины, и Митрич, прервав разговор, со знанием дела занялся погрузкой грузовика. Старшина толково объяснял, куда что лучше положить и что как поставить, чтобы было место и для детей, да и взрослые чтоб тоже не стояли в кузове. В общем, минут за десять перестановок Митрич достиг цели. Все отъезжающие вместе с вещами поместились в кузове, и хоть там получилось тесновато, было понятно, так надо.

Затягивать с отъездом смысла не было, и едва женщины с детьми сели, Митрич залез в кабину, заботливо посадил рядом с собой молодуху, бывшую на седьмом месяце, и, погудев на прощание клаксоном, тронул груженную до отказа полуторку с места.

Помпотех проводил глазами неспешно запыливший по дороге автомобиль и, дождавшись, пока он скрылся из вида, заторопился к техскладу, прикидывая на ходу, что может понадобиться и какие из запчапстей надо взять в первую очередь.

Но дойти до склада помпотех не успел. Всё время доносившийся издали звук авиационных моторов вдруг странно усилился, и когда командир машинально поднял голову, он увидел, как четвёрка немецких бомбардировщиков делает заход на их городок.

Инстинктивно прикрыв голову руками, помпотех бросился бежать к лесу, но не успел. Первая же бомбовая серия легла точно посередине двора, снеся напрочь крышу техсклада и дровяные сараи. А потом взрывная волна швырнула командира на землю и последнее, что видел он в жизни, были разлетающиеся далеко в стороны брёвна от прямого попадания бомбы в двухэтажный флигель…

* * *

Уставя штык и по ходу наливаясь яростью, с самозабвенным «Ура!» Петька Самунов нёсся в атаку. Наконец долгожданный момент настал, и они смогут посчитаться с коварным врагом. Справа и слева от Петьки с таким же воинственным криком бежали его товарищи, а первым среди них был сам капитан, лично возглавивший батальон.

Какой-то час назад, совершив утомительный марш, красноармейцы успели выйти на исходный рубеж, и, как передали по цепи, перед ними сейчас был передовой немецкий разведотряд, который требовалось отбросить.

Внезапно Петька зацепился носком сапога за корневище, не удержался на ногах и, выронив от неожиданности свою СВТ, грохнулся лицом вниз в какую-то водомоину. Пётр было приподнялся, пытаясь углядеть выпавшую из рук винтовку, но тут, ввалившийся в ту же водомоину боец Матвей Понырин треснул его по голове.

— Лежи, дурак!.. Сейчас немцы из пулемётов стричь начнут…

И точно. В слитном крике шедшего в атаку батальона вдруг возникли паузы, а потом со стороны противника донёсся отчётливый треск очередей по меньшей мере десятка пулемётов.

— Влипли, так его!..

Лежавший рядом Матвей грязно выматерился, а Пётр вдруг увидел брызнувшую по гребню водомоины цепочку пыльных фонтанчиков.

— Во! — ткнул в их сторону Матвей. — Настильно, гад, бьет…

Только теперь Пётр понял, что видел попавшую в край водомоины очередь, и испугался. Какое-то время он как можно плотнее жался к земле, но потом всё-таки пересилил себя и спросил товарища:

— Слышь, Матвей, и долго нам тут так?..

— Пока всех наших не положат… — Матвей снова выматерился и вдруг зло улыбнулся. — А ты молоток, вовремя в эту яму сиганул. Откуда опыта набирался, боец?

— Я не набирался, — сконфузился Пётр. — Зацепился за что-то и брякнулся. Винтовку вон потерял…

— Ну, значит, счастливчик, — почему-то хмыкнул Матвей, — но пока не высовывайся, винтовку потом найдёшь…

Сколько времени они вдвоём жались ко дну водомоины, Пётр не понял. Он начал кое-как соображать только когда стрельба пулемётов вроде бы стихла, и Матвей, осторожно высунувшийся наружу, матюкнулся:

— Так и есть, положили…

— Как положили? — не понял Пётр.

— А так!.. Все лежат, кто убит, кто ранен, кто так же, как мы, жмётся. Захлебнулась атака, Петька, захлебнулась. Опять за рыбу гроши, мать их!..

— Причём тут рыба? — спросил Пётр и, вдруг увидев свою винтовку, лежавшую на краю водомоины, начал осторожно придвигать её к себе поближе.

— Я ж на Финской был, — пояснил Матвей. — Там тоже так поначалу: «Вперёд», «Уря», а финны из пулемётов как врежут, ну, наши мордами в снег. Пока артиллерию не подтянули, вперёд не шли…

— А почему сейчас артиллерии не было?

— А кто его знает. Может, не подошла, а может, не разведали. — Матвей снова высунулся, оглядел поле и опять спрятался в водомоину. — Одного не пойму, комбат наш вроде толковый мужик был, из-под бомбёжки увёл, а тут какого-то дьявола напрямую…

Петька подумал, что это можно будет узнать потом, и вдруг понял: спрашивать не у кого. А тем временем Матвей схватил Петра за руку.

— Смотри!..

Петька осторожно высунулся и увидел, что на поле, тарахтя мотором, выезжает немецкий мотоцикл, из коляски которого торчит ствол пулемёта.

— Сейчас наших добивать будут, — предположил Матвей, но ошибся. Мотоцикл остановился, и слезший с заднего сиденья немец закричал:

— Руссише зольдатен!.. Стафайтесь!.. Будет еда!.. Нихт война!..

— Слышь, сдаваться предлагают… — тронул Матвея за рукав Петька.

— Ты что, пойдёшь? — Матвей покосился на него.

— Я, нет! — Пётр энергично замотал головой.

— А эти вон, да… — и Матвей показал рукой на опушку. — Глянь…

Пётр послушно выглянул и увидел, что почти совсем рядом с остановившимся мотоциклом встают безоружные красноармейцы и, высоко подняв руки в знак того, что сдаются в плен, торопливо бегут к опушке, где уже появились немецкие солдаты.

— Это что, наши сдаются? — удивлённо спросил Пётр, плотнее вжимаясь в водомоину.

— Нет, турки, — фыркнул Матвей и добавил: — Жить захочешь, сдашься.

Тем временем немец у мотоцикла сложил руки рупором и закричал ещё пронзительнее:

— Руссише зольдатен, стафайтесь!!

И тут произошло неожиданное. Кто-то из красноармейцев, Пётр не смог разглядеть кто, внезапно вскочил и, петляя как заяц, бросился бежать к леску, где они укрывались перед атакой. Немец мгновенно перестал кричать, рыльце пулемёта дрогнуло, и короткая очередь ударила по красноармейцу. Боец на бегу словно споткнулся, сделал ещё пару шагов и, схватившись руками за грудь, рухнул на землю.

— Убили… — ахнул Пётр.

— А ты как думал? — Матвей выругался и передёрнул затвор винтовки. — Ну, я им, гадам, сейчас…

Он тщательно прицелился и нажал спуск. Одинокий выстрел сухо треснул над полем, и мгновенно от пули, угодившей прямо в бензобак, немецкий мотоцикл превратился в огненно-дымный клубок. Немцы, сидевшие в коляске и на сиденье, полетели в разные стороны, а тот, что стоял рядом, облитый горящим бензином, принялся с воплями кататься по земле, стараясь сбить пламя.

Пётр увидел, как сразу после этого меткого выстрела в разных местах поля стали вскакивать уцелевшие красноармейцы и сломя голову мчаться назад, к своим позициям. Пётр тоже выскочил из водомоины и, схватив свою винтовку, крикнул товарищу:

— Бежим!!

Матвей тут же поднялся и рявкнув:

— Петька, держись за мной! — пригибаясь, побежал по полю, почему-то ощутимо забирая в сторону.

Какое-то время немцы, ошарашенные внезапной гибелью мотоцикла, не стреляли, а когда опомнились, ударили очередями по бегущим. Но было поздно, отступившие успели скрыться в лесу. Благополучно сумели удрать и Пётька с Матвеем.

Оказавшись под спасительными деревьями и привалившись к стволам, они первым делом кое-как отдышались, а потом Пётр, признавая Матвея за старшего, спросил:

— И что дальше?

— Дальше? — Матвей привычно ругнулся. — К своим пойдём.

— А они как же? — Пётр сделал неопределённый жест, из которого можно было понять, что он имеет в виду тех, кто также скрылся в лесу.

— А где ты их искать будешь? — фыркнул Матвей и добавил: — Я, между прочим, ни одного командира не видел. Так что, пошли, боец!

С этими словами он взял винтовку «на ремень» и решительно зашагал вдоль опушки. Пётр, секундой позже сделал то же самое и, только теперь поняв, что товарищ уже по полю бежал в сторону дороги, заторопился следом.

Но долго идти дорогой им не пришлось. Позади возник всё усиливающийся звук моторов, и едва сообразившие, в чём дело, бойцы успели нырнуть в кусты, как почти сразу их догнала небольшая колонна немецких мотоциклистов, сопровождаемая лёгким танком.

Матвей проводил немцев глазами и присвистнул:

— Ну, Петька, дела! Теперь нам только лесом…

Товарищ Петра, видимо, и в лесу ориентировался неплохо, потому что, отыскав минут за десять тропку, идущую вроде бы в нужном направлении, скомандовал:

— Петька, ходу!

Дальше они уже не шли, а бежали резвой трусцой, на всякий случай держа заряженные винтовки в руке. Часа через два добрались до деревни, через которую проходили раньше, выходя на рубеж неудачной атаки. Увидев за одной из оград пожилую женщину, Матвей попросил:

— Мамаша, кусочка хлеба не найдётся?

— Пойди, пойди, принеси что-нибудь, — прогудел вышедший из сарая статный, ещё крепкий старик, видимо, хозяин, и криво усмехнулся: — Что, ребята, удираете?..

По-русски он говорил на удивление чисто, хотя белорусский выговор был слышен.

— Побежишь тут… От всего нашего батальона с гулькин нос осталось, — выругался Матвей.

— Бывает, война… — согласился старик и, повернувшись к дому, позвал: — Ты там скоро?

— Уже иду… — показавшись на крыльце, откликнулась женщина и, подойдя вплотную, подала через тын Матвею краюху хлеба, а Петру глечик молока. — Ешьте, солдатики, ешьте…

Благодарно поглядывая на хозяев, бойцы жадно ели хлеб и по очереди запивали его из крынки, оставляя по углам рта молочные усы. Они ещё не успели дожевать, как возле них с визгом затормозила неизвестно откуда вылетевшая на деревенскую улицу штабная «эмка».

Из неё не вылез, а выскочил генерал и, встав как вкопанный, уставился на топтавшихся у ограды красноармейцев.

— Молочком балуетесь?.. — с угрозой протянул генерал и вдруг рявкнул: — Ваша часть где?

— Где наша часть?.. Полегла часть, — сдавленно ответил Матвей и по тому, как мелко задрожали его пальцы, державшие опустевший глечик, было ясно, что бойца охватила ярость. — Так что теперь, кто жив, как и мы, лесом к своим пробирается, потому как дорогами немец на мотоциклах и танках прёт.

— Что, впереди наших совсем нет? — растерянно спросил генерал.

— Отчего? — пожал плечами Матвей, — В лесу, может, кто и есть, а мотоциклы на дороге мы сами видели.

Неожиданно генерал затоптался на месте, поспешно влез в «эмку», и легковушка, круто развернувшись, умчалась обратно. Старик взял у Матвея глечик, покрутил его в руках и вдруг с неожиданной злостью сказал:

— Ты посмотри, енерал!.. Видать из тех, что до двадцати годов быкам хвосты вертел… Ишь на моторе ездиет. Немца ему подавай. А у самого солдаты голодные по лесу бродят, а где его войско, он и не знает…

Матвей посмотрел вслед легковушке и усмехнулся:

— Ты чего-то, отец, на генералов злой…

— Да какой он в чертях генерал! Помню в пятом годе матросы взбунтовались, так ихние верховоды сразу офицерские кителя вздели и командовать полезли. Накомандовали… — и старик, выругавшись по-солдатски, плюнул через ограду…

* * *

Бессильно опустив голову, до предела вымотанный полковник сидел в косо, наспех поставленной штабной палатке и тупо смотрел на никуда не подвешенный, а так и оставленный у входа фонарь «Летучая мышь», высвечивавший возле себя жёлтый земляной круг.

Снаружи доносилось, как полковой адъютант громко кроет матом какого-то шофёра, который никак не мог найти кусок провода, чтобы подать ток от аккумулятора к переносной лампе, пока бесполезно болтавшейся под провисшим брезентом.

«Эмка» командира, где был специальный кабель, осталась догорать у лесного кордона, когда на марше колонну перехватили «юнкерсы», и перед глазами полковника всё ещё стояла та жуткая бомбардировка, поставившая жирный крест на сроках выполнения приказа.

Нужный провод был наконец найден, и яркий свет электрической лампочки, запитанной от аккумулятора полуторки, осветил убогую обстановку. Дело в том, что ещё утром первое прямое попадание авиабомбы было как раз в штабной автобус, и теперь полковому адъютанту, взявшему на себя обязанности погибшего коменданта, приходилось импровизировать.

Поэтому сейчас посередине палатки вместо лёгкого складного стола высилась поставленная на обрезки крепких жердей круглая деревянная крышка, взятая, скорее всего, с какого-то колодца, а вокруг вместо стульев стояли аккуратно отпиленные толстые чурбачки.

Полковник вздохнул, поднял голову и полез в полевую сумку за картой. Расстелив на шершавых, пока ещё ничем не прикрытых досках видавший виды расцвеченный лист, командир начал внимательно всматриваться в густое переплетение речушек и лесные массивы с частыми отметками непроходимых болот, главным образом изучая тонкие, довольно редковатые чёрные линии, обозначавшие дороги.

Да, местность была самая что ни на есть неподходящая для боевых действий, и полковнику было предельно ясно, как всё будет происходить дальше. Из обрывочных сведений, полученных от всё-таки приходивших днём разрозненных донесений, командир знал, что немцы прорвали приграничную оборону, и, скорее всего, их передовые отряды уже устремились по этим самым дорогам, чтобы успеть перехватить на подходе выдвигающиеся части.

О действиях его собственных подразделений, выдвинутых утром ближе к границе, пока известий не поступало, но полковник надеялся, что делегаты связи, посланные и им самим, и к нему с наступлением темноты всё-таки доберутся до штаба и помогут прояснить обстановку.

Именно знание обстановки для командира сейчас было самым главным, так как что надо делать дальше он хорошо знал. Ему следовало, сгруппировав свои части, наглухо перекрыть основные магистрали, танкодоступные участки и, главное, обеспечить оборону немногочисленных переправ и основных мостов.

Полковник ниже склонился над картой, но его размышлениям помешал появившийся в вырезе входа полковой адъютант.

— Товарищ полковник, прибыл начальник штаба, с ним люди.

— Много? — комполка поднял голову.

— Не разглядел, в лесу темень, — адъютант сделал паузу и, явно имея в виду начальника штаба, спросил: — Позвать?

— Зови, — кивнул полковник.

Начальник штаба пришёл минуты через три. Остановившись у входа, он вместо привычного доклада молча оглядел убранство палатки. Полковник, в свою очередь, внимательно посмотрел на вошедшего. Ещё так недавно молодцеватый тридцатилетний майор стоял осунувшийся, и на вид ему вполне можно было дать все сорок пять.

Всё понявший полковник показал на ближайший чурбачок.

— Садись…

Начштаба всё так же молча сел, и тогда полковник поторопил его:

— Ну не томи… Людей с тобой сколько?

— Роты две наберётся, — начштаба вздохнул и добавил: — Потом, может, ещё подойдут…

— Ясно…Потери большие?

— Большие, вот только…

— Что только? — вспылил полковник. — Говори толком «да» или «нет»?

— Собственно, от бомбёжек потери терпимые, но вот после налёта людей собрать трудно, теряются где-то, а бомбили за день, почитай, раз пять.

— Да, — полковник постучал по столу кулаком. — Накрыли они нас как мокрым рядном. Имею сведения, налёты были почти на все лагерные стоянки. Потерь избежали только те, кто вышел загодя.

— А что толку? — начштаба махнул рукой. — Сразу избежали, зато потом…

— Да, ты прав, бомбят сильно, — согласился полковник, но счёл за должное ободрить подчинённого: — Ничего, тылы подтянутся. Подвезут боеприпасы, кухни, а завтра уже наша авиация…

— Авиация? — неожиданно перебил его начштаба. — Боюсь, её и завтра не будет…

— Как не будет? — полковник дёрнулся. — Объясни.

— Нам по пути грузовик со связистами встретился.

— Откуда грузовик? — быстро спросил полковник.

— Из Белостока. Бойцы, что там ехали, в один голос утверждают, что все авиационные части получили приказ покинуть город и уходить на восток…

Командиры понимающе переглянулись, и начштаба, после паузы осторожно поинтересовался:

— А как с артиллерией?

— Пока никак, — пожал плечами полковник. — Как ушли на полигон, так ни слуху ни духу. Жду.

— Странно всё это как-то… — начштаба помялся и спросил: — Можно, я свои соображения выскажу?

— Валяй…

— А что если это… — наштаба понизил голос и навалился грудью на шершавый кругляк стола. — Если нашу артиллерию уже на передовые позиции выдвинули, а там…

Дальше полковнику объяснять не требовалось. Он прекрасно понимал: если начштаба прав, то от артиллерии, оказавшейся под первым же ударом, мало что осталось…

Разговор сам собой прервался, в палатке воцарилась тревожная тишина, но тут перед входом послышался шум, отрывистые слова, уточнявшие, здесь ли полковник, и почти сразу снаружи ввалился начальник политотдела. Полковник его за целый день видел мельком всего пару раз и теперь, догадываясь, что у того есть сообщения, поторопил:

— Ну давай, какие у тебя там новости?

— Хреновые, — начальник политотдела без приглашения сел к столу и, глядя прямо в лицо полковнику, заявил: — Наблюдается некоторая растерянность личного состава.

Полковник, опасаясь, что тот сядет на своего любимого конька, перебил его:

— Как со связью?

— Плохо. Практически связи нет. Я пробовал задействовать местные власти, но ничего не вышло.

— Почему? — коротко бросил полковник.

— Частью от того, что представители власти поспешили отойти в тыл, а отчасти потому, что они и сами ничего не знают. Я же убеждён, налицо вражеская диверсия. Сам видел у дороги спиленные столбы без проводов.

— И много? — уточнил начштаба.

— Порядочно, — начальник политотдела повернулся к нему и уточнил: — Думаю, действуют не отдельные диверсанты, а возможно, и невыявленные нами бандгруппы из местного населения.

— Этого только не хватало! — выругался полковник и взялся было за так и лежавшую на столе карту, но неожиданно снаружи послышался шум мотора подъехавшего автомобиля, голоса, и через какую-то минуту в палатку вошёл не делегат связи, как ожидалось, а сам генерал. Его появление сразу заставило всех бывших у стола встать.

Полковник собрался доложить по всей форме, но генерал только махнул рукой и сердито кинул:

— Ну что, в соприкосновение с противником вошли?

На этот счёт полковник никаких сведений не имел и потому ответил весьма уклончиво:

— Мной выдвинут передовой батальон, но донесения от него пока нет.

— Выдвинут! — генерал зло фыркнул. — Да, выдвинут и даже пошёл в атаку, но был разбит! Сам видел его разрозненно отступающих бойцов. А по дорогам немцы разъезжают! На мотоциклах!

— Товарищ генерал, все дороги перекрыты нашими заставами… — неуверенно начал полковник, но генерал снова махнул рукой.

— Знаю! За это хвалю. Если б не эти заставы я б вас ещё долго разыскивал… — Взгляд генерала задержался на развёрнутой карте. — Связь со штабами в Бресте установлена?

— Никак нет, — полковник переглянулся с начальником штаба и негромко сказал: — Товарищ генерал, по имеющимся у нас отрывочным данным в Бресте немцы.

— Немцы, немцы, всюду у вас немцы… — сердито заворчал генерал и спросил: — Что планируете на завтра?

— Товарищ генерал, — полковник пододвинул карту к себе. — Считаем настоятельно необходимым перекрыть вот эти подходы.

Полковник показал на карте перекрёсток и переправу, но генерал не стал даже смотреть.

— Неправильное решение, полковник. Завтра с утра мы всеми силами наносим удар по прорвавшимся немецким частям с задачей отбросить их на линию границы. Знаю, ваши подразделения растрёпаны, но всё равно перегруппируйтесь и с утра атакуйте. Можно в указанных вами местах.

— Но, товарищ генерал… — попробовал возразить полковник.

— Никаких «но»! — отрезал генерал. — Из Москвы поступил приказ: «Обрушиться на врага всеми силами». Понятно?

— Так точно! — дружно враз ответили полковник и начальник штаба.

— Тогда выполняйте! А я поехал дальше… — и генерал, приложив ладонь к козырьку, стремительно вышел из палатки.

Оставшиеся у стола молчали. Полковнику вдруг вспомнился недавний банкет в Кобринском ДК. Тогда тоже звучали столь же уверенные речи, вот только… Но додумать он не успел. Начштаба подтянул карту к себе и, выразительно глядя на полковника, сказал:

— Предлагаю сгруппировать части в указанных местах. Свою линию связи проложим ночью, кабеля хватит. И на всякий случай подготовить оборону… Вот только наша задача всеми силами обрушиться на врага… — начальник штаба со странной интонацией зачем-то повторил слова генерала.

— Ага, уже обрушились, мать его… — и полковник, не стесняясь подчинённых, крепко выругался…

* * *

Боец третьей роты Витька Первухин бежал из последних сил. Он уже где-то бросил винтовку, скатку, ранец и напоследок мотавшуюся на голове плохо надетую каску. Казалось, так бежать легче, но пережитый только что страх застилал глаза.

Впрочем, таких, как Витька, было немало. От дороги, через реденькую посадку на свежескошенный луг сломя голову бежали десятки красноармейцев, а за ними, часто стреляя короткими очередями, гнались немецкие танки.

Но укрыться на открытом лугу было негде, и Витька напрасно рыскал ошалевшими глазами по сторонам, стараясь углядеть хоть какую-нибудь ямку. Вместо этого он видел скошенных пулями товарищей и тех, кто, подняв руки вверх, шёл навстречу немцам.

Внезапно краем глаза Витька приметил, как кое-кто из бойцов с ходу падает и залезает под свежескошенное сено, прячась в маленьких, беспорядочно разбросанных по лугу стожках. В голове бойца мелькнула спасительная мысль, что под сеном немец его не увидит, и он тоже забился под ближайший стожок.

Здесь, как можно плотнее прижимаясь к земле и стараясь, чтоб сверху было побольше сена, Витька наконец-то, вдыхая успокаивающе-пряный аромат сохнущей травы, смог отдышаться и в какой-то мере осознать то, что произошло на шоссе.

Ещё каких-то десять минут назад их вытянувшаяся в длину колонна бодро вышагивала дорогой, как вдруг, откуда-то сбоку, вовремя не замеченные охранением, вырвались немецкие танки и с ходу начали утюжить пехотинцев.

Что творилось в голове колонны, на которую сразу навалились немцы, Витька и представить не мог. Он только слышал дикие вопли, запоздавшие командные окрики и почти непрерывный треск пулемётов, чуть ли не заглушавший рёв танковых моторов.

Самого Витьку и шедших с ним рядом красноармейцев спасло только то, что третья рота была почти в середине колонны. Они, подчиняясь приказу, кинулись в посадку занимать оборону, но, не имея с собой противотанковых орудий, могли открыть лишь разрозненную винтовочную стрельбу, которая кончилась тем, что немецкие танки, прекратив бесчинствовать на шоссе, повернули прямо на них.

Приближающийся рёв танкового мотора, а затем душераздирающий вопль, раздавшийся неподалеку, заставил Витьку оцепенеть от страха. Он понял, что где-то, может быть, совсем рядом, немецкий танк раздавил кого-то из товарищей и, похоже, вот-вот наедет и на него.

Витька совсем сжался в комок, и тут же где-то в подсознании мелькнула мысль — бежать! Но это означало сразу попасть под очередь, вдобавок оцепенение сковало бойца, не позволяя ему даже сдвинуться с места.

Рёв мотора становился всё сильнее, сопровождающий его лязг гусениц усилился, и Витька с ужасом понял, что танк вовсе не проходит мимо, как он в глубине души ещё надеялся, и едет не куда-то, а прямиком на его стожок.

В какой-то момент всё-таки не выдержав, Первухин дёрнулся, и вдруг почувствовал, как некая жуткая тяжесть наваливается на него. Слыша вдруг окруживший его грохот, Витька понял, что оказался прямо под танком, и страшные гусеницы, лязгающие совсем рядом, не зацепили его.

Ещё не веря в такую удачу, Витька поплотнее прижался к земле, опасаясь как бы какая-нибудь оказавшаяся снизу железка не ободрала спину, но всё как-то обошлось. Давившая сверху тяжесть исчезла, и танк, обдав напоследок бойца бензиновой гарью, проехал дальше.

Какое-то время Первухин ещё пребывал в полуобморочном состоянии, но понимание того, что другие танки тоже могут ползти следом, заставило его встрепенуться. Он осторожно отогнул примятое гусеницей сено и выглянул из-под стожка.

Похоже, танки, зачем-то вытянувшись в линию фронта, шли поперёк луга. Во всяком случае, башни тех машин, которые видел Витька, были повёрнуты в сторону посадки, где уже собралась довольно большая толпа согнанных туда пленных.

Зато в другой стороне Витька только сейчас углядел зелёную полоску кустов, обрамлявшую луг, а за ней чётко различимую опушку леса. Вот только чтобы попасть туда, надо было пересечь луг. Это было опасно, но Витька после некоторого колебания всё-таки решился.

Он окончательно вылез из-под стожка, освободился от налипшего на гимнастёрку сена и, припадая к земле, пополз по-пластунски. Время от времени, одолев метров тридцать, Витька приподнимал голову и оглядывался, а потом, убедившись, что немцы, бывшие в танках, его пока не заметили, упрямо полз дальше.

От долгого ползания оба подсумка с патронами съехали на самый низ живота и страшно мешали. Витька в очередной раз определился, где сейчас танки, а потом, недолго думая, расстегнул пряжку и пополз дальше, оставив ремень с подсумками лежать на траве.

Сколько времени он пробирался к кустам, Первухин сказать не мог. Ему, ужом ползшему по земле, даже начало казаться, что клятый луг никогда не кончится, и Витька остановился, только когда почти упёрся головой в торчавший из земли комель. Он оглянулся, ещё раз посмотрел на рыскающие далеко позади танки и, вскочив на ноги, пригнувшись, нырнул в спасительные кусты.

Оставшееся до вожделенной опушки расстояние Витька одолел за считанные минуты. Оказавшись под деревьями, он вздохнул свободнее и сориентировавшись, уверенно зашагал в глубь леса. Тут не раздавалось пулемётных очередей, не слышалось криков, выстрелов, сюда не доносился устрашающий рёв танковых моторов, да и сами танки вряд ли могли бы двигаться во всё густеющей чаще.

Первухин почувствовал себя почти в полной безопасности, и тут неожиданный окрик:

— Стой! — приковал его к месту.

Витька чуть повернул голову и увидел прятавшегося за стволом небритого бойца, который, целясь в него из винтовки с отомкнутым штыком, грозно спросил:

— Куда идёшь?

— Не знаю… — недоумённо протянул Витька и развёл руками.

— Сейчас узнаешь… Топай вперёд! — и незнакомец повёл стволом винтовки, показывая, куда идти.

Витька уже разглядел привычную форму цвета «хаки» и, уяснив себе, что остановивший его боец никак не может быть немцем, спокойно пошёл в указанном направлении, правда, на всякий случай то и дело посматривая по сторонам.

Идти пришлось недалеко. Пройдя метров триста, они вышли на небольшую поляну, на которой расположилось человек тридцать красноармейцев. Судя по виду, они находились в лесу не первый день, а за командира у них был, как сразу и безошибочно определил Витька, сидевший на старой колоде сержант.

Конвоир подвёл Витьку к колоде и доложил:

— Во, сержант, смотри какой фрукт, прямо на меня вылез…

Сержант, тоже заросший трёхдневной щетиной, но одетый неожиданно аккуратно по форме, критически оглядел расхристанную Витькину фигуру и пренебрежительно кинул:

— Из пленных?

— Чё пленный? — возмутился Первухин и отрицательно замотал головой.

— А ремень где? — сержант ткнул пальцем в Витькину распояску и вроде как сочувственно спросил: — Что, парень, убёг?

— Убёг, — подтвердил Витька. — От танка.

— Не ври, — сержант подозрительно сощурился. — В поле не убежишь, а в лесу танки не ходят.

— Так он догнал, — шмыгнул носом Витька. — Я в стожок спрятался, он и наехал, гад…

— Ну, парень, даёшь! — сержант коротко хмыкнул. — Наехал…

— Да наехал же, — загорячился Витька. — Только я промеж гусениц угодил, тем и спасся…

— Похоже, не врёт, вон глаза какие переполоханные, — заметил кто-то из стоявших сбоку.

— Да, вроде, — сержант протянул Витьке флягу. — На, парень, глотни.

Ожидая, что там вода, Витька хлебнул и тут же поперхнулся от перехватившего дух крепкого самогона.

— Что, как воду ещё не получается? — рассмеялся сержант и совсем по-свойски заметил: — Я ж тебе, дураку, сказал: глотни…

Витька послушно глотнул, почувствовал, как от крепкого зелья по телу сразу разлилась теплота, а страх, всё время давивший его, куда-то отступил, но не исчез совсем, а вроде как затаился где-то внутри.

Сержант же, заметив, что боец очухался, приказал:

— Давай, парень, рассказывай, что с тобой стряслось.

— Нас на шоссе немцы танками раскатали…

Витька, вспомнив, что произошло утром, на секунду прикрыл глаза. Перед его внутренним взором снова возникли внезапно вылетевшие на шоссе танки, чуть ли не сразу превратившие голову колонны в кровавое месиво, откуда, бросая оружие, кто куда разбегались уцелевшие.

Сержант, видимо, поняв, что парню не по себе, ободрил:

— Ты сначала рассказывай…

— А чё сначала… — Витька пожал плечами. — С самого рання построили, приказ зачитали. Значит, ударом всех сил отбросить коварного врага от наших границ. Вот мы и пошли. Надо полагать на исходные, а тут откуда ни возьмись немцы, танками, ну и…

— Понятно, — кивнул сержант и поинтересовался: — А чего в плен не пошёл? Оно вроде как спокойнее…

— Чё в плен?.. Я в плен не согласный! — замотал головой Витька.

— Ну да, — усмехнулся сержант. — Оружие бросил и дёру в лес. Чего так?

— Так я ж лесной человек, мне тут сподручнее, — вроде как в подтверждение своих слов Первухин посмотрел на вершины окружавших поляну деревьев. — А винторез я себе ещё найду…

— Лесной, говоришь? — Сержант испытывающее посмотрел на Витьку. — Мы тут все тоже вроде как лесные, может, и ты с нами останешься?

— А чё, можно и с вами… — Витька облегчённо вздохнул и уже другими глазами глянул по сторонам…

* * *

Полуторка была надёжно спрятана в зарослях недалеко от дороги, и вдобавок кругом стояло охранение из десятка автоматчиков, одетых в форму НКВД. Против ожидания, оказавшись на отдыхе, они не переговаривались между собой, а чего-то напряжённо ждали.

По хорошо просматриваемой от зарослей дороге в обе стороны часто проезжали разрозненные машины, но даже на расстоянии определялось некое отсутствие порядка в их движении. Наконец из-за одной из таких машин вынырнул мотоцикл с коляской и повернул к зарослям.

Правда, миновав укрытый грузовик, мотоцикл не остановился рядом, а проехал дальше в глубь леса и заглушил мотор только на небольшой полянке. Капитан НКВД вылез из коляски и, с удовольствием разминаясь, кивнул сидевшему на заднем седле сержанту:

— Начинай!..

По этой команде сержант проворно слез с мотоцикла, открыл багажник коляски, где оказалась портативная рация и, вытянув оттуда длинный металлический тросик, ловко забросил его на ветви ближайшего дерева. Потом включил рацию, надел наушники и, послав короткий позывной, стал вслушиваться в треск морзянки, а по окончании приёма, коротко доложил:

— Приказано обеспечить точки четырнадцать и девять.

— Четырнадцать и девять… — повторил за ним капитан и, развернув на передке коляски карту, для верности стал помечать точки карандашом.

Он ещё не кончил возиться с картой, как к мотоциклу подбежал автоматчик из тех, что были возле грузовика, и поспешно доложил:

— Мы связистов перехватили!.. У порезанного провода…

— Добро… — Капитан сложил карту и уточнил: — Где? Далеко?

— Нет, тут рядом, в засаде, — пояснил автоматчик.

— Тогда веди! — и, спрятав карту в полевую сумку, капитан первым зашагал в указанном направлении.

Засада оказалась метрах в ста от спрятанного грузовика. Здесь, между деревьев, был проложен кабель военной связи, и обнаружившие его автоматчики, перерезав провод, стали ждать. Конечно, по прошествии некоторого времени чинить порыв прибежали двое связистов, и сейчас один из них лежал на траве мёртвым, а второй, ещё совсем молодой парень, стоял рядом с убитым напарником, задрав вверх руки, а у его ног валялись карабин и катушка с кабелем.

Не в силах понять, что происходит, боец выпученными от страха глазами смотрел на непонятных энкаведистов и то и дело вертел дёргающейся от испуга головой. Только что подошедший капитан мгновенно оценил ситуацию и, вытащив из кобуры ТТ, направил его на красноармейца.

— Жить хочешь?

— Д-да… — пролепетал парень и недоумённо уставился на капитана.

— Тогда чини, — и капитан показал пистолетом на оборванный провод.

— С-час…

Связист дрожащими руками снял с мёртвого товарища полевой телефонный аппарат в зелёной деревянной коробке, подсоединил оборванный провод, воткнул штырь заземления и еле слышно окликнул:

— Алё…

— Бодрей! — ткнул ему в спину ствол пистолета капитан.

Связист встрепенулся и почти в полный голос выкрикнул:

— Мост?.. Обрыв найден!.. Чиню!

— Молодец, — похвалил его капитан и, опустив пистолет, кивнул на второй обрывок провода. — Теперь этот.

Связист послушно пересоединил клемму и уже увереннее повторил:

— Перекрёсток?.. Обрыв найден!.. Чиню!

— Ну вот, а ты боялся, — подбодрил парня капитан и сразу поторопил: — Давай, давай, скручивай!..

Связист дрожащими пальцами соединил перерезанные медные жилки и, уже взявшись за изоленту, вдруг глухо спросил:

— А со мной?.. Как?

— А что с тобой? — капитан усмехнулся. — Соединишь провод и топай назад к себе в часть. Вот только ответь сначала на пару вопросов…

— Каких вопросов? — связист с надеждой посмотрел на капитана.

— Очень простых. Первый: как фамилия командира на мосту?

— А как вы знаете, что там мост? — удивился связист.

— Я, парень, всё знаю, это чтоб тебя проверить, — заверил его капитан.

— Там Большов… Капитан Большов на мосту командует…

— А на перекрёстке? — поторопил его энакведист.

— На перекрёстке Васильев… Он тоже капитан… — связист судорожно сглотнул слюну.

— Вот и отлично. На два вопроса ответил и иди себе, — капитан лучезарно улыбнулся. — Забирай оружие и топай!

— Правда?..

Парень зачем-то встал на четвереньки, подобрал карабин и, поднявшись на ноги, неуверенно зашагал вдоль провода, поминутно оглядываясь назад.

— Иди, иди, не бойся! — выкрикнул капитан и вдруг, вскинув пистолет, выстрелил красноармейцу в затылок.

Боец дёрнулся, раскинул руки и медленно-медленно упал на спину.

— Вот так-то лучше, — хмыкнул капитан и спокойно сунул ТТ назад в кобуру.

Деловито оглядевшись по сторонам, он задержал возле себя одного из пришедших с ним, а остальным приказал:

— Всем в машину! Приготовиться к маршу…

Дождавшись, когда все убежали, капитан достал из сумки карту, бегло просмотрел её и довольно пробормотал:

— Как я и думал… Точки четырнадцать и девять, — он пнул ногой оставленный связистом телефонный аппарат, а потом распорядился: — Ганс, соединяйся с мостом. Будем говорить с русскими капитанами… — и мнимый энкаведист коротко хохотнул.

Специальные клещи щёлкнули, и только что сделанная скрутка распалась на две части, одна из которых оголённым кончиком была снова прижата к клемме телефонного аппарата. Капитан сам взял трубку и, услыхав ответ связиста, заорал в микрофон:

— Мост?.. Мост!.. Капитана Большакова!.. Что?.. Сейчас подойдёт?.. Некогда ждать! Передайте, у нас бой! Немецкие танки прорвались и заходят вам в тыл! Немедленно отходите!

Капитан сам сорвал провод с клеммы и удовлетворённо хмыкнул:

— Давай второй.

Его напарник, сидевший на корточках возле аппарата, сноровисто подсоединил вторую часть обрезанного провода к клемме и доложил:

— Готово!

Капитан выждал ответа связиста с другого конца и закричал:

— Перекрёсток?.. Капитана Васильева к аппарату!.. Как нет на КП? — Он ткнул ногой своего напарника, и тот, уставив ППД в небо, дал очередь. — Слышишь?! У нас бой!.. Немецкие танки прорвались через мост и заходят вам в тыл! Отходите немедленно!

Его напарник дал ещё одну очередь, и капитан, обрывая разговор, снова сорвал клемму. После этого зачем-то пнул ставший ненужным телефонный аппарат и с усмешкой сказал напарнику:

— Всё, Ганс, идём, здесь больше делать нечего…

Они быстро прошли на опушку, где уже урчала мотором готовая к отъезду полуторка. Ганс сел в кабину, а капитан забрался в коляску мотоцикла и махнул рукой:

— Поехали!..

По этому сигналу М-72, а за ним, еле ползущий по бездорожью грузовик выехали на шоссе, и, дав газу, на приличной скорости понеслись вперёд, то и дело обгоняя попутные машины. Минут через двадцать такой гонки они оказались на совершенно пустынном шоссе, а когда впереди обозначился приказывающий остановиться пост, капитан, не выходя из коляски, замахал обеими руками:

— Отходите!.. Отходите!.. За нами гонятся немецкие танки! — после чего и мотоцикл и полуторка беспрепятственно проскочили мимо оторопевших красноармейцев.

По знаку капитана полуторка задержалась у обочины, а сам он на своём мотоцикле проехал дальше и, едва увидев лихорадочно окапывающихся бойцов, закричал им:

— Товарищи!.. Где ваш начальник?

Ему показали куда-то в тыл, и он, проехав ещё немного, увидел небольшую группу командиров, которые, стоя прямо на шоссе, что-то решали и одновременно показывали пробегавшим мимо бойцам направление движения. Было ясно, что часть срочно меняет позицию, и «энкаведист», подъехав ближе, крикнул:

— Кто командир?

— Ну, я командир — высокий, чуть сутулящийся капитан посмотрел на остановившийся рядом мотоцикл. — А вы кто?

— Я командир спецотряда НКВД, — не вылезая из коляски преувеличенно громко, так чтоб слышали и идущие мимо красноармейцы, представился «энкаведист». — Нас на дороге перехватили немецкие танки. По моим соображениям, идут сюда!..

— Странно, — командир пожал плечами и достал карту. — Покажите, где вы видели немецкие танки?

«Энкаведист» вылез из коляски, подошёл ближе, уставился на карту, вроде как что-то соображая, и тут к ним подбежал запыхавшийся посыльный. Ещё не успев встать «смирно», он доложил:

— Товарищ капитан! Немецкие танки вышли на перекрёсток!

— Что?.. — быстро переспросил командир, и тут на шоссе показалась отставшая было полуторка, вокруг которой гурьбой бежали «энкаведисты», суматошно выкрикивая на бегу:

— Немцы!.. Немцы!.. За нами гонятся немцы!..

— Окружили!.. Нас окружили!.. — дурным голосом заорал «капитан энкаведист» и прыгнул в коляску.

Мотоцикл сорвался с места, развернувшаяся полуторка, куда на ходу попрыгали другие «энкаведисты», быстро покатила следом, и они умчались, оставив позади себя паническую растерянность, потому что чуть дальше на шоссе и впрямь показались идущие от перекрёстка и стреляющие из пулемётов немецкие танки…

* * *

Бравурная музыка то и дело сотрясала своими аккордами узорчатую ткань под крученой декоративной решёткой мощного динамика. Сверхчувствительный радиоприёмник специального назначения был настроен на Берлин, откуда немцы как раз передавали очередное правительственное сообщение.

Громко звучавший марш то и дело прерывался коротким выступлением диктора, который сообщал сначала о количестве сбитых русских самолётов, потом начал перечислять взятые немецкими войсками города и напоследок сообщил о захваченных трофеях и количестве пленных.

В небольшой комнатке, где стоял радиоприёмник, находилось несколько молчаливых офицеров, которые внимательно слушали передачу, а один из них делал короткие пометки. Напоследок прозвучал фанфарный сигнал, и передача закончилась.

Офицеры молча переглянулись, а потом старший из них, полковник, выключил приёмник и, когда светящийся лимб погас, негромко, ни к кому, собственно, не обращаясь, сказал:

— Впечатляет… Продвижение быстрое, занятые территории обширны, успех немецких войск несомненен…

После этого полковник неспешно прошёлся по комнате, посмотрел на часы и, пробормотав вполголоса: «Пора…», — взял с приставного столика лежавшую там кожаную папку, вложил туда пометки, сделанные во время радиопередачи, и, не сказав больше ни слова, вышел из комнаты.

Пройдя длинным коридором и ответив на приветствие дежурного офицера, сидевшего у дверей, полковник, войдя в кабинет, остановился у входа. Премьер-министр Великобритании сэр Уинстон Черчилль сидел за рабочим столом с неизменной «Гаваной» во рту и просматривал морскую сводку. На столе премьера высился традиционно-старинный письменный прибор, где главным украшением было массивное пресс-папье с ручкой в виде птичьей головы. Да и само убранство кабинета не поражало: кроме стола и пары кресел заслуживала внимания только большая стратегическая карта Англии, занимавшая всю боковую стену.

Черчилль досмотрел бумагу до конца, зачем-то отчеркнул ногтем проставленную в конце цифру тоннажа, потопленного немцами за истекшую неделю, и только тогда обратил внимание на полковника:

— Сводка готова, колонель?

— Да, сэр, — коротко ответил полковник и положил папку на стол премьеру. — Тут официальное сообщение и анализ агентурных данных…

— Посмотрим… — Черчилль бегло перелистнул бумаги, лежавшие в папке, и спросил: — Ваши выводы?

— Сэр, я бы не слишком верил сообщениям Берлинского радио, но расшифровка радиоперехватов подтверждает их. Общий вывод: пока обстановка складывается не в пользу русских.

— Да, к сожалению, это так, — согласился Черчилль и, ещё раз просмотрев бумаги, отпустил полковника.

Дождавшись, когда начальник информационной службы выйдет из кабинета, Черчилль поднялся из-за стола и неспешно стал собираться. Сегодня он мог себе позволить несколько расслабиться и провести вечер дома, в кругу семьи.

На улице премьер-министра ждал большой тёмно-синий «бентли», приткнутый к самому тротуару. Черчилль вышел в сопровождении всего одного охранника в штатском, который вдобавок, как бы в предвидении возможного дождя, держал над головой премьера низко опущенный раскрытый зонт.

Никто из прохожих даже не обратил внимания на господина, садившегося в авто. Черчилль нырнул в гостеприимно раскрытую дверцу, и почти сразу автомобиль, даже не подав сигнал клаксоном, отъехал от тротуара.

Охранник же, закрыв зонт, будто бы глазея на прохожих, ещё немного постоял на тротуаре, а потом скрылся за обычной дверью, похожей на обычный вход в бомбоубежище. Именно здесь теперь, с началом войны, скрывалась резиденция самого премьер-министра, о которой знал весьма ограниченный круг лиц.

Тем временем мощный представительский лимузин выехал за город и, легко глотая милю за милей, покатил, чуть покачивая на мягком заднем сиденье предвкушающего отдых, но тем не менее и здесь погружённого в размышления сэра Уинстона Черчилля.

Ему припомнилось, с каким облегчением он вздохнул, узнав 22 июня о начале немецкого наступления, положившего конец неопределённому положению. И именно полное понимание того, что произошло, заставила сэра Уинстона выступить с речью.

Сейчас, анализируя полученную сводку о состоянии дел на Восточном фронте, сэр Уинстон ещё раз сопоставил их с постулатами своей речи, произнесённой по радио уже вечером 22 июня. Нет, он не отрекается от полного неприятия коммунизма, но сейчас Гитлер является главным общим врагом, и потому он, Черчилль, сдержит обещание всемерной помощи воюющей России…

Под эти размышления час дороги до загородного поместья прошёл незаметно, и дома уже несколько отдохнувший и приободрившийся Черчилль первым делом переоделся в свой любимый костюм «сирены» — так в домашнем кругу назывался голубой просторный комбинезон на молниях — и, наполнив бокал бренди, принялся расхаживать по кабинету, то и дело пригубляя неизменный «Хайн».

От этого занятия Черчилля отвлёк лающий звук автомобильного клаксона, донесшийся со двора. Сэр Уинстон усмехнулся — не иначе как старый добрый друг Арчи примчался на своём старомодном «остине», чтобы накоротке обсудить ситуацию.

Премьер не ошибся. Уже через пару минут в дверях кабинета возник дворецкий, и Черчилль, так и не дав тому раскрыть рта, быстро спросил:

— Сэр Арчибальд?

— Так, сэр, — дворецкий важно наклонил голову.

— Проси… — кивнул Черчилль и, отхлебнув очередной глоток бренди, сунул в рот дымящуюся сигару.

Сэр Арчибальд, сухой и порывистой, как всегда стремительной походкой вошёл в кабинет и, плюхнувшись в кресло, первым делом заявил:

— Уинни, я на минутку…

Услыхав это, Черчилль улыбнулся. Сколько он помнил Арчи, а они впервые встретились ещё во время учёбы в «армейском классе», тот всегда начинал свои пространные рассуждения именно с этой фразы. И друг Арчи остался верен себе. Он чуть повозился в кресле и заявил:

— Уинни, я слышал сообщение из Берлина…

— Я тоже, — Черчилль кивнул и на минуту отложил сигару.

— Я сразу же позвонил на Даунинг-стрит, узнаю, что ты дома и, извини, не удержался и примчался к тебе в Чекерс.

— Я вижу, — Черчилль усмехнулся и снова взял сигару.

— Но это же ужасно, Уинни! — Сэр Арчибальд так разволновался, что даже привстал в кресле. — Ведь если даже предположить, что Геббельс наполовину врёт, результат ошеломляющий!

— К сожалению, на этот раз Геббельс говорит правду, — Черчилль сердито пыхнул сигарой и принялся ходить по кабинету. — Я подтверждаю: результат из рук вон плох.

— Но это же значит… — сэр Арчибальд осел в кресле, — что приграничное сражение проиграно и немцы наступают в глубь страны.

— Именно так, — внешне спокойно подтвердил Уинстон.

— Но почему? — растерялся Арчи. — Ты сам говорил, что русские хорошо вооружены.

— Видишь ли, на мой взгляд, — Черчилль усиленно задымил сигарой, — к этому привела ошибочность и тщетная хладнокровность расчётов русских и, я думаю, незнание истинного положения. Они, похоже, не верили, что Гитлер решится напасть на них. Если же их разведка знала об этом, то им следовало заранее предпринять необходимые шаги.

— Я удивляюсь твоему спокойствию, Уинни! — всплеснул руками сэр Арчибальд. — Ведь Гитлер добился такого успеха…

— Что делать, Арчи, что делать… — Черчилль пожал плечами. — Война, к сожалению, это список ошибок. Кстати, ты помнишь старую карикатуру на русских времён Крымской войны, которую мы рассматривали с тобой, ещё когда учились в армейском классе? Там где были львиные головы. Ты, помнится, тогда здорово смеялся.

— А-а-а, это там где русский солдат был изображён с головою льва, а генерал вовсе без головы?.. — улыбнулся Арчи. — Конечно, помню.

— Так вот, — Черчилль вынул изо рта сигару и помахал ею в воздухе. — Генералы во время войны проходят жёсткий отбор, и прольётся немало крови, прежде чем определится лучший. А солдаты, они защищают свой дом, свои семьи и свой уклад. Они будут воевать, Арчи.

— Согласен, — кивнул сэр Арчибальд. — Считаю, с военной точки зрения ты прав. А если посмотреть с политической?

Сэр Арчибальд заседал в парламенте, и его стремление повернуть вопрос из военной в политическую плоскость было понятным.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Черчилль.

— Я опасаюсь, Уинни, что Сталин, почувствовав, что под ним зашаталось кресло, а в случае военного поражения так и будет, решится заключить мир с Гитлером. Конечно, ему придётся пойти даже на территориальные уступки, но это возможно, Уинни.

— В принципе да, — после короткого раздумья согласился Черчилль. — Но ты сбрасываешь со счетов личность Гитлера. В своей политике он исповедует принцип верности обещаниям. Плюс вдобавок его расовая теория о неполноценности славян и стремление захватить их земли…

— Но, Уинни, теория — это теория, а политика это нечто другое, — возразил Арчи. — На определённых условиях они могут договориться…

— Нет, — с сомнением покачал головой Черчилль и поинтересовался: — Арчи, ты что-нибудь слышал о линии А-А?

— Нет, — оживился сэр Арчибальд. — А что это?

— А то, что по последним данным в окружении фюрера царит эйфория, и он поговаривает об окончании войны на линии Архангельск — Астрахань.

— Так… — покачал головой сэр Арчибальд. — Если принять во внимание стремление японцев захватить Сибирь, следует вывод: Сталин на такие условия не пойдёт и будет воевать до последнего…

— Вот и я так считаю, — согласился со старым другом Черчилль и снова пыхнул сигарой…

* * *

Стратегическое шоссе, ведущее через лес, было пустынным. В нескольких местах на обочине слабо дымили догоравшие после недавней бомбёжки грузовики, но основной поток отступавших уже прошёл, и на дороге лишь кое-где ещё виднелись одинокие фигуры.

Последними тянулись двое смертельно усталых бойцов, упрямо волочивших за собой «максим». Одним был здоровяк Федька Медведь, а второго — худого, но жилистого, звали Яшка Соломин. Одной рукой держась за хобот, они тащили пулемёт, а в другой каждый нёс ещё по два цинка снаряжённых пулемётных лент.

Красноармейцы шли из последних сил, но при этом Медведь молча шагал, по-бычьи наклонив стриженную под «ноль» голову, зато Яшка, тоже уставший донельзя, непрерывно балагурил:

— Нет, Федя, ты мне скажи, зачем мы его тащим? — Соломин в сердцах сильнее дёрнул за хобот, и пулемёт, подскакивая на выбоинах, покатился чуть быстрее. — Давай поставим вон под те кустики и пойдём себе…

— Ага, а военному трибуналу ты что скажешь?.. За потерю оружия… — неожиданно добродушно прогудел Фёдор.

— Да где ты, Федя, тот трибунал видел? — Яшка мотнул головой, показывая на пустынное шоссе.

— На тебя найдётся, — всё с той же интонацией отозвался Фёдор.

— Ну ладно, — притворно согласился Яшка. — Тогда придём и скажем, бомбой как шарахнуло…

— А мы контуженные, да? — криво усмехнулся Фёдор.

— Нет, Федя, мы с тобой чокнутые, — начал было Яшка, но тут же оборвал себя на полуслове, потому что рядом на обочине шевельнулись кусты, и тихий голос, долетевший оттуда, позвал:

— Товарищи…

— Это ещё что за цабе?.. — удивлённо протянул Яшка, глядя, как из кустов вылезает тщедушный красноармеец.

А тот, подойдя почти вплотную к пулемётчикам, неожиданно спросил:

— Товарищи, вы отступаете?

— Нет, к Берлину подходим! — зло огрызнулся Яшка.

— Я не о том… Другие же бегут… — вполне здраво пояснил боец и, двумя руками перехватив почему-то бывший при нём скрипичный футляр, коротко выдохнул: — Можно мне с вами?

Пулемётчики удивлённо переглянулись, и Яшка, только теперь углядев семитские черты бойца, фыркнул:

— Смотри, Федя, жидок с балалайкой…

— Это не балалайка, это скрипка… — уточнил странный красноармеец.

— Один хрен, не стреляет, — ругнулся Яшка и грубо кинул: — Ты вообще кто такой?

— Я?.. Я Борис Вайнтрауб… Меня призвали, а я консерваторию кончал, и меня в самодеятельность определили. Мы с концертом выступали, а тут началось…

— Где ж остальные балалаечники? — насмешливо поинтересовался Яков.

— Не знаю, — скрипач мелко затряс головой. — Нас уже мало оставалось, машину разбомбило, мы пешком шли, а тут налёт, я испугался, убежал в лес, а когда вернулся, никого…

— Хватит ныть. Раз боец — воевать надо… — внезапно вмешался Фёдор и, повернувшись к Якову, сказал: — Отдай ему цинки, подносчиком будет…

Это решение было принято безропотно, и через пару минут Фёдор с Яковом уже веселее тащили пулемёт, а за ними, с четырьмя связанными попарно и для удобства повешенными на плечи цинками едва поспевал отыскавший попутчиков Борис…

Так они прошагали ещё примерно с километр, и вдруг Медведь зло выматерился:

— Всё, туды его растуды, не пойду дальше!

— Федя, ты чего это?.. — всполошился Яшка.

— А того, что позиция хорошая, — Медведь показал на крутой изгиб дороги. — Поставим «максима» за кустами, и как немцы на своих мотоциклах появятся, мы им и дадим!

— За кустиками, говоришь?.. — Яшка почесал затылок. — Хорошо, как их разведка на мотоциклах появится или вдруг пешком топать будет, тогда, ясное дело, годится, а ежели, Федя, танк будет?

— Тогда мы лесом уходить будем, — твёрдо заявил Медведь и стал устанавливать пулемёт.

— Лады, — кивнул Яшка и протянул руку к цинку, висевшему на плече у Вайнтрауба. — Жидок, давай ленту, я заправлять буду…

— Сейчас я… сейчас… — Борис неумело начал открывать цинк и одновременно попросил: — Только, пожалуйста, не зовите меня жидок, у меня же имя и фамилия есть…

— Да, а с чего так? — делано рассмеялся Яшка. — Тут, в бывшей Польше, всех евреев жидами зовут, и ничего. И потом, Боря, фамилия у тебя больно неудобная Вайн…Вайн…трауб… Язык сломать можно.

— Почему? — вполне искренне удивился Борис. — В концерте всегда легко произносили…

— То в концерте, а тут, парень, и бой случиться может. А пока твою фамилию выговоришь, «максим» пол-ленты сожрёт, или… — Неожиданно Яков сердито прищурился: — Может, ты к своим скрипачам назад хочешь?

— Нет, — Борис решительно замотал головой. — Я присягу давал, я воевать буду, правда…

— Ты смотри, Федя, какой храбрый третий номер попался… — Яков подмигнул Медведю и повернулся к Борису. — Только тогда, парень, извини, в бою твою фамилию тянуть некогда. Я того и гляди под горячую руку сорвусь. И опять же жидок, оно вроде как ласково…

— Ну, если в бою… — с сомнением протянул Вайнтрауб и осторожно спросил: — А просто Боря нельзя?

— Чудак-человек, — развёл руками Яшка. — В любой роте Борек хоть пруд пруди, и опять же бойцов по фамилии называть принято…

— Ну ладно, если под горячую руку — пусть, — со вздохом согласился Вайнтрауб и в первый раз после их встречи улыбнулся.

Пока Яков трепался, он справился с цинком, вытащил оттуда снаряженную ленту, и Яшка сноровисто заправил её в приёмник.

— Готово, Федя! — он ласково хлопнул пулемёт по затыльнику.

— Готово, значит, готово… — прогудел Медведь и, взявшись за ручки, повёл стволом из стороны в сторону, уточняя сектор обстрела.

Покончив с этим нужным делом, Медведь проверил, как стоит пулемёт, потом удовлетворённо хмыкнул и решительно заявил:

— Вы, робя, пока, значит, отдыхайте, а я сторожить буду. Потом если что, сменимся.

— Федя, а поесть бы чего-то, — притворно заныл Яшка.

— Кухня приедет, поедим, — отрезал Фёдор и заглянул в прицел.

— Ага, жди, приедет… — пробурчал Яшка и стал устраиваться поудобнее.

Звук мотоциклетного мотора, внезапно повисший над дорогой, заставил притаившихся пулемётчиков встрепенуться. Вполголоса матерясь, Медведь припал к «максиму», но тут чутко вслушивавшийся Яшка тронул его за плечо.

— Федя остынь… С нашей стороны кто-то перхает…

И точно, звук нарастал не спереди, откуда ждали немецкую разведку, а сзади, где вроде бы должны были быть свои. Ещё через минуту из-за поворота неспешно выкатил одноместный «Иж» и было видно, как мотоциклист, наклоняясь к рулю, немного вытягивается вперёд, словно заранее пытаясь увидеть, кто скрывается за поворотом шоссе.

Углядев на воротнике его гимнастёрки рубиновый отблеск «кубарей», Яшка сорвался с места, выскочил на дорогу и замахал руками.

— Стой!.. Стой!

Мотоциклист, им оказался не боец, а командир, послушно притормозил и, не слезая с седла, настороженно бросил:

— В чём дело?

— Товарищ старший лейтенант, — Яшка привычно вытянулся. — Дальше нельзя, там немец…

— Немец?.. Откуда? — недоверчиво переспросил командир, но, увидав высунувшихся из кустов Вайнтрауба и Медведя, деловито спросил: — Вас сколько тут?

— Трое. Пулемётный расчёт. Мы в засаде, ждём разведку немцев, — чётко доложил Яков.

— Из какой части? — быстро уточнил командир.

— Из разных… — Яшка немного замялся и пояснил: — Мы двое из пульвзвода, а подносчик вообще из музыкальной команды…

— Музыкант? — удивился командир и поинтересовался: — Кто ж вас сюда в засаду определил?

— Мы сами, товарищ старший лейтенант, — твёрдо ответил Яшка. — Знаете, надоело бегать…

— Говорите, бегать надоело? — было видно, что ответ несколько озадачил командира, но он сразу перешёл к делу: — Откуда бежали?

— От перекрёстка, — неуверенно ответил Яшка и, видя, что командир достаёт из сумки карту, кивнув на кусты, предложил: — Вы их лучше спросите, я в карте не очень…

— Ладно, зови и их, — согласился командир и стал раскладывать карту на бензобаке мотоцикла.

По Яшкиному знаку Фёдор и Борис поспешно вылезли из кустов и подошли к мотоциклу.

— Ну, бойцы, смотрите, мы сейчас здесь, — командирский палец упёрся в край чёрной линии, обозначавшей шоссе. — А вы откуда удираете?

Вайнтрауб сразу замотал головой.

— Товарищ старший лейтенат, нашу команду где-то за километр отсюда бомбили…

— Ясно. А вас? — командир требовательно посмотрел на Медведя.

— Мы, товарищ старший лейтенант, перекрёсток обороняли, — прогудел, переминаясь с ноги на ногу, Медведь.

— Этот? — командир посмотрел на карту и заключил: — Похоже этот, тут других нет… Это что ж вы почти двадцать вёрст «максим» тащили?

— Ну да, — кивнул Медведь. — Мы в обороне стояли, и вдруг сзади крик: «Немцы, немцы! Окружают!», и энкавэдэшники на машинах откуда-то взялись и тоже кричат…

— А ваш командир что? — на лице старшего лейтенанта промелькнула злая гримаса.

— Так он оборону сразу разворачивать начал, — степенно пояснил Медведь. — А тут как раз немец с тыла танками по нас как дал, ну и…

— Понятно… — протянул старший лейтенант, по очереди посмотрел на пулемётчиков и заключил: — Вот что, я забираю вас к себе. Давайте для верности и фамилии ваши запишу…

— Это зачем? — насторожился Яшка.

— Люблю упрямых, — улыбнулся старший лейтенант и вытащил из сумки командирский блокнот…

* * *

В штабе армии царила нервозность. Старший командир, плотный и ещё молодой генерал-лейтенант с наголо выбритой по военной моде головой, пытался держаться уверенно, в то время как его начальник штаба пребывал в некоторой растерянности.

Фронтовой командный пункт представлял собой добротное, хорошо замаскированное, построенное ещё до войны сооружение, располагавшееся в лесу рядом с железнодорожной станцией, куда заранее была подведена связь. Но сейчас телефоны полевых линий глухо молчали, и дозвониться по ним куда-либо было невозможно.

Генерал-лейтенант чётко отдавал себе отчёт в том, что произошло. Субботний отдых для командного состава, включая демонстративное посещение театров, концертов и всего такого прочего, сыграл свою роль. Однако генерал вовсе не считал положение безнадёжным и внешне спокойно спросил начальника штаба:

— Как со связью?

— Плохо, — ответил тот и уточнил: — С Брестом связаться никак не удаётся. Мною туда отправлены делегаты связи, но никто пока не вернулся.

— М-да… Если это не масштабная провокация, то тактика немцев известна. Вот только как понять, где главный удар, где вспомогательный… Нужна, нужна информация… — Генерал прошёлся вдоль длинного стола, на котором были разложены карты, и остановился возле одной из них. — У нас там, в самом Бресте, находится штаб корпуса, штаб укрепрайона и ещё штабы трёх дивизий. И что, ни с одним из этих штабов связи нет?

— Нет, — коротко ответил начштаба.

Оба генерала отлично понимали, что в Бресте, подвергшемся внезапному утреннему удару, могло произойти всякое. И уж наверняка штабные командиры, отпущенные по случаю воскресенья домой, вынуждены были бежать к месту службы под бомбами, а это значит, что далеко не все прибыли вовремя. В лучшем случае сигнал тревоги прозвучал раньше, но отсутствие связи позволяло предположить худшее.

Воцарившееся ненадолго молчание прервал начштаба и, отвечая каким-то своим мыслям, негромко сказал:

— Директива № 1 о приведении войск в боевую готовность получена в час ночи 22 июня. Немцы же начали полномасштабные боевые действия в четыре часа утра, а для того, чтобы заполнить укрепрайон хотя бы одной дивизией, надо не меньше десяти часов.

— И что бы это дало? — тихо возразил генерал-лейтенант. — Эта директива с приказом не поддаваться на провокации связала нам руки…

— Да, скорее всего, на самом верху надеялись перевести всё в дипломатическую плоскость… Но, — начальник штаба тряхнул головой, — боюсь, немецкие ударные части без особого труда преодолели нашу границу под Брестом и пошли дальше.

— А что сообщают из Кобрина? — своим вопросом генерал оборвал рассуждения начштаба.

— С Кобрином сейчас связи тоже нет, — вздохнул начштаба.

— Как нет? — удивился командующий. — Там же штаб армии и штаб механизированного корпуса.

— По моим предположениям, на линиях связи действуют вражеские диверсанты. Мне всё время докладывают, что связь то и дело прерывается. Связь с Кобрином планирую в ближайшее время восстановить.

— Да, надеюсь, командарм и сам принял надлежащие меры. А нам следует обдумать наши действия, — и генерал, сделав шаг к столу, склонился над картой.

— Что тут думать? — пробормотал вполголоса начальник штаба. — Не так действуем, обороняться надо…

— Опять за своё! — фыркнул генерал. — Мы и обороняемся…

— Как обороняемся? Как во второй директиве? — вскинулся начштаба и процитировал: — «Всеми силами обрушиться на врага и уничтожить. До особого распоряжения границу не переходить». Это же полумеры. Одной рукой бить, другой сдерживаться.

Прекрасно понимая, куда клонит начштаба, генерал махнул рукой.

— Хватит. Получена директива № 3. По ней мы и должны действовать. Предлагаю обсудить детально, как поступим.

— Хорошо… — Начальник штаба вздохнул и, глядя на карту, начал вслух повторять требование директивы номер три. — Нашему фронту предписано: «…Сдерживая противника на Варшавском направлении, нанести мощный контрудар в тыл сувалкинской группировке и овладеть районом Сувалки».

— Давай соображения по первому пункту, — думая о чём-то своём, напомнил генерал.

— Тут всё ясно, — начштаба провёл пальцем по почти прямому шоссе, ведущему от Кобрина до Бреста. — Здесь нужна подвижная оборона. Ударить, заставить развернуться и отойти на следующий рубеж.

— Согласен, — кивнул командующий. — А вот по поводу Сувалок у меня свои соображения.

— Какие? — начштаба посмотрел на генерал-лейтенанта.

— А такие, — генерал, в свою очередь, склонился над картой. — Если мы перейдём границу, то напоремся на подготовленную оборону. Так?

— Так, — согласился начштаба.

— Значит, — командующий провёл пальцем вдоль границы. — Ударим в этом направлении, не переходя рубеж, так как убеждён: никакой заранее подготовленной обороны там ещё нет. Что думаешь?

— Думаю решение правильное, — начштаба в очередной раз пригляделся к карте. — Вот только дороги…

— А что дороги? Дороги сухие, — напомнил генерал.

— Я не об этом. Директива требует нанести удар силами не меньшими двух мехкорпусов, а колонна только одного мехкорпуса вытягивается почти на сто километров и всё по дороге. Быстро организовать авиационное прикрытие сложно…

— Считаю, говоришь верно, — генерал кивнул. — Но я предлагаю следующее решение…

— Какое? — начштаба оторвался от карты и внимательно посмотрел на командующего.

— Организовать ударную конно-механизированную группу из двух мехкорпусов и кавалерийской дивизии и нанести удар в общем направлении на Белосток, чтобы не допустить выхода немецких частей к Волоковыску.

— А успеют? — засомневался начштаба. — Времени для сбора группы мало, опять же немцы всё время бомбят маршевые колонны.

— Будем прикрывать, — жёстко заключил генерал. — А чтобы успеть, думаю поручить всё своему заместителю. Он как раз сейчас там.

— Значит, ещё нужна авиация. Согласно директиве… — и начштаба снова склонился над картой, явно решая, что надо сделать.

Какое-то время оба генерала, обдумывая варианты, напряжённо вглядывались в карту, но едва они собрались обменяться мнениями, как на пороге возник адъютант.

— Товарищ генерал-лейтенант! Прибыл начальник разведотдела!

— Так зови!.. — и генерал выжидательно посмотрел на дверь.

Начальник разведки с середины дня мотался по дорогам, высылая командиров добывать сведения, чтобы таким образом выяснить ситуацию, и от того, что он сейчас доложит, зависели все дальнейшие действия фронтового штаба.

Начальник разведки появился через минуту. По его подтянутому виду было понятно, что прежде чем войти он привёл себя в порядок, но утомлённое лицо и резко обозначившиеся морщинки возле рта выдавали его внутреннее состояние.

— Товарищ генерал-лейтенант!.. — начал начальник разведки, но генерал сразу прервал его.

— Ближе к делу, — и он нетерпеливо махнул рукой. — Докладывайте, что в Бресте?

— Плохо, — начальник разведки, как-то сразу потеряв всю выправку, тихо сказал: — Немцы заняли Брест в семь часов утра…

— Это правда? — так же тихо спросил генерал, который понимая, что надо готовиться к худшему, всё-таки на что-то надеялся.

— Все полученные доклады и командиры, с которыми я говорил лично, утверждают это в один голос. Ещё они говорят, что артиллерийский обстрел Бреста начался в три пятнадцать утра…

В помещении на какой-то момент стало совсем тихо, так как всем троим было предельно ясно, что такое внезапный обстрел. Потом командующий взял лежавший на столе карандаш и, обведя его обратным концом кружок вокруг Бреста, коротко бросил:

— Дальше.

— Лётчики, вылетавшие на разведку, сообщают, что в полосе армии все шесть мостов через Буг целы, и по ним движутся немецкие войска. Организованного управления нет. Большие потери и неинформированность вызывают растерянность. Приграничная полоса обороны оставлена.

— А новые рубежи обороны создаются? — генерал, сам того не замечая, постучал карандашом по столу.

Начальник разведки промолчал, а начштаба негромко заметил:

— В частях нет сапёрных подразделений и инженерных частей, они все были отправлены на границу…

Генерал бросил короткий взгляд на начальника штаба и опять повернулся к начальнику разведки.

— Значит, как я понял, войска в беспорядке отходят?

— Так, — подтвердил начальник разведки и повторил: — Мне кажется, так. Но очаговое сопротивление продвижению немцев должно быть…

— К Кобрину?.. — Командующий снова склонился над картой.

— Точных данных у меня нет. — Начальник разведки выдержал красноречивую паузу и закончил: — Но моя информация позволяет предположить, что передовые части противника уже достигли Кобрина.

— Ну что ж… Будем исходить из этого, — генеральский карандаш упёрся в кружок с надписью Кобрин. — Если организованного сопротивления нет, то, возможно, немецкие танки пройдут эти пятьдесят километров за день.

— Если исходить из этого, — вмешался начальник штаба, — следует предположить, что захвачен командный пункт, а с ним узел связи и появилась угроза охвата левого фланга сил фронта.

— Возможно, — согласился генерал-лейтенант и твёрдо сказал: — КМГ, идя вдоль границы, захлестнёт петлёй немецкие войска, а мы здесь ударим немцам во фланг танковой дивизией.

Начальник штаба, в свою очередь, посмотрел на карту и засомневался:

— Может, подготовить удар целым мехкорпусом?

— Нет. Главное время. К тому же, я надеюсь, что танковой дивизии для начала хватит, — и генерал-лейтенант бросил карандаш на карту…

* * *

Танковая дивизия готовилась наступать. Был получен приказ нанести упреждающий удар по прорвавшемуся противнику, и потому экипаж младшего сержанта Мироненко спешно загружал полный боекомплект в свой уже заправленный бензином Т-26.

Старший лейтенант — комроты-2 — непрерывно мотался между своими пятнадцатью машинами и, заглядывая в каждый открытый люк, спрашивал:

— У вас как, порядок?.. Команда осмотреть машину выполнена?..

Услыхав этот стандартный вопрос, командир танка младший сержант Мироненко сердито огрызнулся:

— Да где ж порядок, товарищ старший лейтенант? Главный фрикцион барахлит, я же ещё когда заявку подавал, а тут…

— Именно тут, — в тон ему ответил комроты-2. — Ты что, не знаешь, что помпотех погиб при бомбёжке, а техсклад сгорел? Новый фрикцион подвезут, сразу сменим, а пока, сам понимаешь…

— Так мне что, отставать? — удивился сержант.

— Но пока фрикцион тянет? — уточнил комроты.

— Пока да, — подтвердил Мироненко. — Но…

— Знаю, — отмахнулся комроты. — Мы в арьергарде идём, а уж если полетит фрикцион приказ тебе, стать на позицию и прикрыть огнём, понял?

— Так точно, понял, — проворчал Мироненко и стал ветошью вытирать руки, испачканные снарядной смазкой…

Едва экипаж Мироненковского Т-26 управился с боекомплектом и начал заниматься собой, как по густой посадке, где укрывались танки, пронеслась команда:

— По машинам!..

И через несколько минут следующая:

— Заводи мотор!..

Стартёр танка взвыл, и через пару оборотов двигатель, фыркнув для начала, уверенно заурчал. Мироненко, высунувшись по пояс из башни, на всякий случай глянул, не мешают ли деревья выезду, и приказал:

— Малый вперёд!

Танк качнулся, гусеницы лязгнули, и бронированная машина начала медленно выползать на просеку. У крайних деревьев, прежде чем вывернуть на колею, водитель притормозил. Мимо один за другим, на ходу выстраиваясь в маршевую колонну, шли танки второй роты, наполняя узкую просеку голубоватым дымком выхлопа.

Мироненко выждал, пока пройдут все машины, и только тогда подал команду водителю:

— Вперёд!

Т-26 послушно ревнул мотором и, крутнувшись на одной гусенице, выехал на просеку, уже как замыкающий колонны. Мироненко, танк которого не имел рации, посмотрел вперёд и, понимая, что увидеть сигнальные флажки командирской машины вряд ли сумеет, уже не приказал, а попросил водителя:

— Давай, на минимальной дистанции…

Просека довольно быстро закончилась, и, к удивлению Мироненко, колонна пошла не по гравийному шоссе, а свернула на боковую дорогу. Однако, прикинув, почему так может быть, сержант пришёл к выводу, что, скорее всего, дивизия заходит во фланг немцам, и тогда такое решение абсолютно верное.

Успокоившись на этот счёт, Мироненко сначала прислушался к работе мотора, а потом оглянулся назад: не оставлен ли пост на повороте. Махальщика видно не было, и сержант решил, что он, вероятно, ожидая, когда появятся машины обеспечения, укрылся в лесу.

Лесная дорога оказалась не ахти, твёрдого покрытия на ней не было, и танковые гусеницы прошедших раньше машин основательно ухайдакали наезженную колею, так что от толстых корневищ, местами пересекавших дорогу, остались только размочаленные ошметья.

Сержанту вспомнились предвоенные марши, когда перед каждым спуском или «дефиле»[29] обязательно торчал регулировщик, обеспечивавший неразрывность колонны. Здесь же не то что регулировщики, а даже простые указатели отсутствовали, и было неясно: то ли их вовсе не имелось, то ли они по какой-то причине были убраны.

После часа движения по такой буерачной дороге главный фрикцион танка Мироненко начал сдавать. На одной из колдобин машина резко дёрнулась и дальше пошла рывками, самопроизвольно замедляя ход на каждом мало-мало заметном препятствии.

Заметив, что передний танк начинает уходить вперёд, Мироненко обеспокоенно спустился в башню и, ощутив запах подгоревшей трансмиссии, тряхнул водителя за плечо.

— Что?.. Гаплык фрикциону?

— Точно… — отозвался водитель и смачно выматерился.

Подспудно всё время ждавший этого Мироненко чертыхнулся и, высунувшись как можно дальше из башенного люка, начал осматриваться. Переднего танка уже не было видно вовсе, к тому же дальше начиналось открытое место, где лес несколько отступал, а сразу за ним наличествовал очередной крутенький поворот дороги, так что разглядеть хотя бы хвост колонны сержант не мог.

— Ну что делать будем? — спросил Мироненко, опускаясь обратно в люк и по очереди глядя на товарищей.

— Что делать? Стоять… — хмуро отозвался водитель, а молчавший всю дорогу заряжающий вдруг предложил:

— Так товарищ старший лейтенант предупреждал же, если встанем, значит, мы неподвижная огневая точка.

— Против кого? — пренебрежительно фыркнул Мироненко.

— Так говорили же, ежели немцы, так у них сначала разведка на мотоциклах и опять же машины обеспечения должны вот-вот ехать… — упёрся на своём заряжающий.

Мироненко нахмурился. Высказанная мысль была здравой, но решение-то принимать ему, и он снова выглянул в люк. Другая сторона поляны показалась удобной для занятия позиции, и он озабоченно спросил водителя:

— Как считаешь, до той опушки дотянем?

— Попробуем…

Водитель переключил скорость, взялся за рычаги и, отпустив сцепление, начал осторожно прибавлять газ. Танк сначала стоял на месте, а потом сперва медленно, а затем чуть быстрее пополз по дороге. Водитель сжался, словно стараясь подтолкнуть танк вперёд, и торопливо кинул через плечо:

— Где ставать-то?

— Ползи вон в те кусты!

Мироненко уже углядел прогалину и судорожно сжимал крышку башенного люка, пока калечный Т-26 переполз поляну и благополучно угнездился в месте, облюбованном сержантом.

— Ух, вроде вышло…

Мироненко облегчённо вздохнул и сразу стал деловито разворачивать башню, так, чтобы можно было держать дорогу под обстрелом. Водитель заглушил двигатель и поинтересовался:

— Где ждать будем? В машине или как?..

Сидеть в пропахшем сгоревшей трансмиссией танке никому не улыбалось, и Мироненко, первым выбираясь из люка, предложил:

— Давай, ребята, сюда, под деревья…

Экипаж споро вылез из танка и, с наслаждением вдыхая чистый лесной воздух, удобно расположился на траве. Здесь уже ничего не напоминало ни о войне, ни о марше. Гул танковых моторов стих вдалеке, лёгкий ветерок унёс остатки запаха дыма, и теперь вокруг слышался только шелест листвы и птичий перепев.

— Повоевали… — жуя травинку, вдруг со злостью сказал всегда молчаливый заряжающий.

— А я что? Это фрикцион, — сразу начал оправдываться водитель.

— Бросьте! — прервал начинающуюся перепалку Мироненко. — Добро, хоть ни одного налёта не было…

— Это потому, что мы лесом шли, — предположил заряжающий.

— А может, это наши немцев прищучили? Видать, не одни мы в наступление перешли, — поддержал товарища водитель.

— Хорошо бы, — вздохнул Мироненко. — А то наших самолётов не видать, а всё больше фашистские…

Такое безмятежное времяпрепровождение длилось примерно час, и было прервано возникшим вдалеке и всё нарастающим звуком мотоциклетного мотора. Мироненко вскочил первым и, выбежав на дорогу, закрутил головой, стараясь поскорей высмотреть, похоже, догонявшую их, как он предположил, колонну снабжения.

Но сержант ошибся. М-72, подскакивая на ходу и едва удерживаясь в колее разбитой дороги, на приличной скорости вылетел из-за поворота с той стороны, куда ушли танки, и едва мотоциклист заметил вылезшего из кустов Мироненка, он, круто повернув, затормозил рядом.

Из коляски поспешно выбрался запылённый с головы до ног старший лейтенант-танкист, в котором Мироненко, к своему удивлению, узнал своего комроты и с ходу бросил:

— Что, фрикцион таки полетел?

— Так вы ж сами видите, какая дорога… — начал было оправдываться сержант, но командир только безнадёжно махнул рукой.

— Ладно, сам понимаю…

По удручённому виду старшего лейтенанта Мироненко догадался, что дела неважные, и осторожно спросил:

— Что, потери большие?

— Потери? — зачем-то переспросил комроты и матюгнулся. — На марше шесть моих машин, включая вашу, из строя вышли…

— А в бою? — боясь услыхать нечто страшное, Мироненко замер.

— А не было никакого боя… — и старший лейтенант снова, теперь уже в три этажа, выматерился.

— Что, немцы без боя отступили? — обрадовался Мироненко.

— Если бы… — похоже, комроты опять собирался ругнуться, но, видимо, взяв себя в руки, пояснил спокойно: — На пустое место пришли. Местные в один голос утверждают, не было у них немцев…

— Как это?.. — оторопел Мироненко, но комроты оборвал его:

— А так, на войне всё бывает. Как ты?

— Как приказано. Завели танк в кусты и держим дорогу под прицелом.

— Немцев отсюда ждёшь?.. Ну и правильно. А я вот назад гоню, хочу службу замыкания поторопить, надо машины ремонтировать… — и комроты снова полез в коляску…

* * *

Судя по всему, «эмка» была подбита совсем недавно. Во всяком случае, когда Витька Первухин заглянул в открытую настежь дверцу автомобиля, на него пахнуло не запахом гари, а чем-то незнакомым, насколько боец мог судить, — то ли духами, то ли дорогим одеколоном.

Полчаса назад их группа лесовиков, отряженная на заготовки, дождавшись, когда разрозненные остатки отступающих частей Красной армии ушли дальше, выбралась из придорожных кустов на шоссе и принялась мародёрствовать.

Правда, была опасность, что вот-вот могут появиться передовые отряды немцев, потому Витька торопливо принялся осматривать салон легковушки. Похоже, на ней удирал какой-то чин, но ничего ценного в машине брошено не было, если не считать командирского ремня.

Витька потянул за пряжку и вдруг, к собственному удивлению, выволок из-под сиденья прицепленный к ремню новенький ППД. Разбираться брошен ли автомат в спешке или оставлен специально, было некогда, и Витька, ухватив находку, поспешно выбрался из машины.

Мимо как раз пробегали уже уходившие с шоссе товарищи. Все они были припорошены мучной пылью, у некоторых на плечи были взвалены такие же белёсые мешки. Первухин, поняв, что на этот раз они уйдут не с пустыми руками, весело крикнул:

— Робя!.. Где муку взяли?

— А вон там!.. Целый кузов был!

Один из пробегавших махнул рукой, и Витька увидел в указанном направлении дуги сгоревшего грузовика походного хлебозавода. Видимо, колонна, разбитые машины которой то тут, то там догорали на обочинах, принадлежала тыловой части.

В лесу с питанием было туговато, но найденная мука обещала по крайней мере сытый день, и Витька, наскоро осмотрев найденное оружие, заторопился следом. Закинутый за спину автомат тяжело ударял диском по пояснице, и Первухин сообразил, что магазин полон.

Чтобы окончательно убедиться в этом, Витька перехватил ППД на руку и вдруг увидел, как по шоссе в их сторону, виляя между разбитых машин, мчатся немецкие мотоциклисты. Боец метнулся за ближайшее укрытие, и едва передний мотоцикл оказался метрах в пятидесяти, со злостью нажал спуск.

Длинная очередь резанула по немцам. Один из мотоциклов, вскинув коляску вверх, свалился в кювет, второй, крутанувшись на месте, резко развернулся, остальные затормозили, и немцы бросились укрываться за разбитыми машинами, там и сям стоявшими на шоссе.

Витька, понимая, что сейчас по нему начнут стрелять, злорадно усмехнулся, покрепче перехватил автомат и, крадучись, отступил сначала на обочину, а потом, на всякий случай пригибаясь, двумя короткими перебежками достиг опушки и сломя голову помчался догонять ушедших вперёд товарищей.

Во временном лагере лесовиков, вернувшихся с добычей, встретили радостными возгласами. Не остался без внимания и вид Витьки. Глядя на оживлённо-радостного бойца, сержант-главарь показал на новый ремень, туго перетягивавший талию Витьки.

— Откуда?.. С дороги?

— Ну да, — подтвердил Витька и пояснил: — «Эмка» разбитая валялась, там и нашёл. Ещё там в середине пахло, как от бабы…

— Это наверняка не баба, — криво усмехнулся сержант. — Такие пояса энкавэдэшники раньше носили. Этакая гимнастёрочка серая и ремешок…

Сержант, словно что-то вспомнив, прикрыл глаза, а Витька только теперь обратил внимание на ремень. Он и впрямь отличался от командирского. Во всяком случае, ремень, взятый в легковушке, был толще, немного уже и пряжку имел обычную, без звезды.

Сержант же тряхнул головой и уточнил:

— ППД тоже в машине нашёл?

— Ага, — улыбнулся Витька. — Под сиденьем был…

— Драпанул, значит, начальничек… — заключил сержант и поинтересовался: — Оружие-то хоть годное?

— Ого, ещё как! — Витька перехватил висевший на спине автомат и тряхнул им в воздухе. — Как мы уходили, немцы на мотоциклах налетели, я как дал очередь, так они, заразы, враз по кюветам!..

— По кюветам, говоришь? — сержант сразу насторожился. — Тогда уходить надо…

— Это почему? — спросил кто-то из толпившихся рядом.

— А потому, — спокойно пояснил сержант. — Немцы наверняка лес прочешут, а у нас тут с двух сторон дороги, так что вполне на машинах своих подъехать могут.

— И куда пойдём? — деловито уточнил только что подошедший Мишка Анисин, тоже оказавшийся среди лесовиков.

После того злополучного часа, когда их батальон был наполовину уничтожен пулемётным огнём, а остатки рассеяны по лесу, дружки Мишка Анисин и Васька Долгий решили больше не искать приключений на свою голову и без колебаний присоединились к группе сержанта, обосновавшейся в непролазной чаще. Тем более что в том бою Васька был ранен в ногу и теперь едва мог ходить, опираясь на специально вырезанную крепкую жердь.

— Глубже в лес уходить надо, пока фронт пройдёт, — рассудительно ответил сержант. — Опять же сейчас мы с провиантом, так что какое-то время и пересидеть можем…

В рассуждениях сержанта была своя логика, но она почему-то совсем не устраивала Мишку, и он решительно возразил:

— Мы не пойдём. Васька едва ходит, надо ждать, пока рана затянется. Ему идти только хуже будет…

— И что предлагаешь? — нахмурился сержант.

— Вы идите, а мы в какую-никакую деревеньку переберёмся…

— Ваше дело, — пожал плечами сержант и отвернулся.

Товарища Мишка нашёл возле их стоявшего в отдалении шалаша. Васька сидел на пеньке, далеко вытянув раненую ногу, и старательно скоблил найденным где-то осколком стекла самодельный костыль.

— Готовишься?.. Это хорошо, — Мишка завалился на постель из еловых веток и принялся щупать отросшую на подбородке щетину.

— К чему? — не прерывая своего занятия, спросил Васька.

— Уходим отсюда. Сержант решил место лагеря сменить…

— А я как же? — Васька растерянно посмотрел на товарища.

— Мы тоже, — после короткого раздумья отозвался Мишка. — Только не с ними, а сами по себе. В деревню. Тебе ж отлежаться надо.

— Понятно… — Васька наконец-то бросил скоблить костыль и деловито спросил: — Оружие брать будем?

— А как же. Теперь без него никак. — Мишка порывисто сел на подстилке. — Я карабинчик припас, а то с винтарем таскаться — дохлое дело…

— Ясно… — Васька встал и, примериваясь к костылю, уточнил: — Когда уходить будем?

— А чего тянуть? Сейчас и пойдём. — Мишка вылез из шалаша. — Давай, брат, собираться будем…

Сборы не отняли много времени. Уже через полчаса товарищи, сложив пожитки в один солдатский мешок, ни с кем даже не попрощавшись, направились не к шоссе, а в противоположную сторону, туда, где через лес шла плохо накатанная дорога.

Сначала они двигались довольно бодро, но чем дальше отходили от лагеря, тем всё тяжелее Васька налегал на свой костыль и время от времени, слегка постанывая, матерился вполголоса. Понимая, что товарищу тяжело, Мишка, который и так тащил все их пожитки, поправил висевший на плече карабин и, обхватив Ваську за поясницу, принялся помогать ему. Теперь они шли всё медленнее, и за это время Мишка только однажды сердито пробормотал:

— Хороши б мы были, если бы со всеми пошли…

К вожделенной дороге они добрались часа через два. Обессиленно усевшись на обочину, Мишка озабоченно посмотрел по сторонам и сказал:

— Считай, Васька, мы с тобой лагерем стали. Здесь ждать будем, авось кто и проедет, потому как идти с тобой никак нельзя…

Товарищ сокрушённо молчал. Васька понимал свое положение и от бессилия мог только ругаться. А дело и впрямь было швах. В лагере как-то казалось, что Васька ходить так-сяк может, но выходило, что, во-первых, не очень, а во-вторых, ни тот, ни другой не знали, куда идти.

Молчаливое сидение на обочине продолжалось чуть ли не час, прежде чем Мишка, уловив далёкое позванивание сбруи, встрепенулся:

— Во!.. Кажись, кто-то едет… — и на всякий случай, передёрнув затвор, положил карабин рядом с собой.

Мишка не ошибся, и ждать пришлось совсем недолго. Минут через пятнадцать на дороге показалась лошадь, запряжённая в простую телегу. За возницу сидел обычный сельский мужик в накинутом на плечи армяке. Разглядев это, Мишка с Васькой переглянулись. Их скрытые опасения, что едет кто-то вооружённый, похоже, оказались напрасными.

Мишка поднялся, не спеша вышел на дорогу и, взяв карабин наизготовку, властно выкрикнул:

— А ну, стой!..

— Тпр-р-ру… — мужик послушно натянул вожжи и замер, испуганно глядя то на загородившего путь Мишку, то на так и оставшегося сидеть на обочине Ваську.

Мишка подошёл к подводе и, взяв лошадь за недоуздок, спросил:

— Куда едешь?

— До кума я… — мужик напрягся.

— А кум твой где живёт? — удивился мужичьей непонятливости Мишка и гаркнул: — Село как называется?

— То не село, то хутор. Вельки Борок звётся… — мужик судорожно глотнул, и его кадык заметно дёрнулся: — Там кум Вацлав мешка…[30]

— Что? — от неожиданности Мишка выпустил недоуздок. — А пани Ванда, племянница его, что живёт в городе, к нему приехала?

— Цо?.. — теперь мужик вытаращил глаза от удивления. — Так то выходит, вы их знаете?

— Ну да… — Мишка никак не мог поверить в такую удачу и несколько растерялся, но потом тряхнул головой и пояснил: — Товарищ мой раненый…

— Так вот у чём справа…[31] А я спужался, думал коня реквизуете… — и, обрадовавшись, что всё так хорошо сложилось, мужик стал заботливо ворошить солому в подводе, чтобы поудобнее уложить на неё раненого Ваську…

* * *

Матвей Понырин с Петькой Самуновым, малость очухавшись, чтобы не бить сапоги по булыжнику, держались пыльной обочины. Минут двадцать назад сводный полк, к которому они прибились после неудачной атаки, подвергся внезапному налёту немецких бомбардировщиков.

Сделав всего два захода и оставив на шоссе полтора десятка свежих воронок, самолёты улетели. Однако на этот раз больших потерь не было. Уже набравшиеся опыта бойцы мигом рассредоточились, но попахать землю носом пришлось, и теперь Матвей с Петькой, кое-как отряхиваясь на ходу, вместе со всеми шагали дальше.

Вообще-то им повезло. Ночью на коротком отдыхе их роту отыскала походная кухня, и утром они так плотно позавтракали, что явно объевшийся Петька всё ещё продолжал отрыгиваться. Когда же он в очередной раз ещё и громко «пустил ветры», Матвей не выдержал.

— Ты чего?

— Да чёрт его знает, брюхо чего-то крутит, — отозвался Пётр.

— Может, со страху? — поддел его Матвей.

— Не, — Петька отрицательно помотал головой. — Я в лесу ягод каких-то попробовал, вероятно, с них…

— Так чего маешься? — посочувствовал товарищу Матвей. — Дуй вон в кусты и порядок…

— Ага, а потом тебя догонять галопом? — фыркнул Пётр.

— Да беги ты, я подожду, — успокоил его товарищ.

В это время мимо них проходило небольшое, шедшее в относительном порядке подразделение. Сержант, шагавший вне строя, приостановился, а потом трусцой подбежал к стоявшим на обочине Петру и Матвею.

— Братцы пехотинцы, я гляжу, вы вроде как покурить собрались. Дайте хоть затянуться, а то с утра аж уши пухнут…

Матвей разглядел на чёрных петлицах сержанта блестящие скрещенные пушечки и без возражений достал из кармана смятую пачку беломора.

— Угощайся…

Сержант торопливо вытащил папиросу из пачки, чиркнул спичкой и с наслаждением затянулся.

Видя, с какой жадностью курит сержант, Матвей посочувствовал:

— Где ж ты, браток, орудию-то свою оставил?

— А там же, где и ты свою ячейку, — с неожиданной злобой ответил артиллерист и матюкнулся.

— А ты б поддержал, может, и я б не бегал, — вызверился Матвей.

— Не серчай, браток, — сержант затянулся так, что огонёк на кончике папиросы заметно пополз к бумажному мундштуку. — Сам знаешь, как оно было. У нас немец в местечко ворвался. Нагло так, на машинах. Наши бегом к лесу, а мы на дороге развернулись, да так дали, что от ихних тупорылых грузовиков только колёса вверх полетели.

— А потом? — Матвей всё ещё не желал успокаиваться.

— Потом?.. — сержант нахмурился. — Потом хреново. Обошли немцы нас. Снарядов нет, горючки нет. В общем, подорвали технику и дальше пёхом. Но, думаю, дальше инакше будет. А пока благодарствую…

Сержант ещё раз глубоко затянулся и бегом бросился догонять свой ушедший далеко вперёд отряд. Матвей, проводил его взглядом, а потом повернулся к так и торчавшему рядом Петьке.

— Ну, ты в кусты-то пойдёшь?

— Ясное дело… — и Петька начал оглядываться, примеряясь, где ловчее всего нырнуть в заросли.

Найдя подходящее местечко и облегчившись, Петька стал приводить себя в порядок, как вдруг уловил обрывки нерусской речи, доносившиеся откуда-то из глубины леса. Мысль о том, что это могут быть немцы, обдала Петьку холодом, и он заколебался. Правильнее было, конечно, поскорее смыться назад на шоссе и дать дёру, но нараставшая внутри злоба заставила бойца поступить иначе.

Крадучись, Пётр начал пробираться на невнятный звук голосов и вдруг услыхал совершенно отчётливо:

— Герр гауптман, ди функюбертраунг ист беендет[32], — оборванное резким:

— Доннер-веттер, Ганс, сколько раз приказывал: говорить по-русски!

От неожиданности Пётр даже присел, так близко прозвучали слова и так ясно они дали понять, что там немцы. Однако через полминуты Пётр пересилил страх и, осторожно выглянув из-за куста, увидел довольно обширную поляну, на краю которой стоял мотоцикл с коляской.

Возле него толклись трое в форме НКВД, но звания их боец рассмотреть не мог, он только заметил, что один из них опустил какой-то штырь, потом раздался металлический лязг закрывающегося замка, и запасное колесо, до этого торчавшее вверх, встало, как надо.

Пётр опустился пониже, стараясь разглядеть хоть что-то ещё, но немцы быстро уселись на свой мотоцикл, мотор завёлся, и бывший у них советский М-72 (а это Пётр определил совершенно точно) медленно поехал по какой-то невидимой бойцу тропинке.

С минуту Пётр ещё ошарашенно смотрел вслед мотоциклу, а потом опрометью бросился назад на шоссе, где ждавший его Матвей встретил товарища насмешливым возгласом:

— Что, на медведя напоролся? Вон глаза какие вытаращенные…

— Да иди ты! — отмахнулся Пётр и выпалил: — Немцы там!

— Какие немцы? — Матвей недоверчиво посмотрел на Петра.

— Такие, в форме НКВД, мотоцикл ещё у них!..

— Мотоцикл?.. НКВД?.. — Матвей мотнул головой и выругался: — А чёрт, только что трое энкавэдэшников мимо проехали!

— Куда? — быстро спросил Пётр.

— Туда! — и Матвей показал в сторону, противоположную их движению.

— К немцам, значит, — заключил Пётр и выматерился.

Товарищи ещё с минуту обсуждали происшедшее и, решив, как можно быстрее найти штаб, бегом побежали догонять колонну. Их сводный полк, бойцы которого, почти не соблюдая строя, брели по шоссе, шёл сегодня с самого утра, но куда именно, никто из красноармейцев не знал, и где искать штаб Матвей с Петром только догадывались.

К их удивлению, штаб оказался совсем рядом, всего в каком-то километре от той поляны, где Пётр увидал немцев. Поблукав среди десятка поставленных вразброс палаток, друзья нашли нужную и попросили часового вызвать начальник особого отдела. Часовой заглянул в палатку, и сразу послышалось громкое:

— Пусть заходят!

Оба бойца поспешно нырнули под откинутый полог, и по-уставному вытянувшись у входа, собрались докладывать, но один их двоих сидевших за складным столом командиров только махнул рукой и устало спросил:

— Ну что там у вас?

— Немцы, товарищ капитан!

— Где немцы? Какие? — особист оценивающе посмотрел на вошедших.

— В лесу, на мотоцикле, в нашей форме, только НКВД, — волнуясь заверил особиста Пётр.

— Ты, парень, что, малость того? — и особист покрутил у виска пальцем.

— Да нет, они по-немецки говорили! — и Пётр, запинаясь на буквах, повторил врезавшуюся в память фразу.

— Что?.. — сидевший до этого молча второй командир, так и вскинулся. — Это точно? Ты не ошибся?

— Нет, товарищ майор, — решительно мотнул головой Пётр и уже увереннее повторил то же самое.

— А что это значит? — повернулся к майору особист. — Я ж ведь в немецком не того…

— Я тоже не очень того, — отозвался майор, но пояснил: — Однако главное я понял, радиосвязь у них работала, вот что.

— Ого! — заволновался особист и с надеждой посмотрел на Петра. — А ты, парень, значит, в немецком сечёшь?

— Нет, — отрицательно покачал головой Пётр.

— А ты? — особист повернулся к Матвею. — Как в немецком?

— И я никак, товарищ капитан, — сокрушённо вздохнул боец.

— Так как же вы усекли, что они немцы, да ещё переодетые, а? — и в голосе особиста сразу послышалось недоверие.

— И вправду, как? — майор тоже подозрительно сощурился.

— Так, товарищ майор, — заволновался Пётр. — Я ещё слышал, как один, я только из-за куста не видел кто, ругаться начал: «Доннер-веттер, говорит, Ганс, я ж приказал чтоб только по-русски».

— Ругался, значит?.. — майор забарабанил по столу пальцами. — А в каком звании они были?

— Не разглядел я, товарищ майор, видел на петлицах что-то блестело, но чтобы точно, так нет, — вздохнул Пётр.

— Так… Ну, гауптман, это значит капитан, это ясно, — уточнил майор и поинтересовался: — Может, ты и радиостанцию видел?

— Радиостанцию?.. — Пётр немного подумал. — Вроде нет. Видел только, как один какую-то тычку сверху убрал и багажник закрыл.

— Ага… Ну, радиостанция у них наверняка в коляске, — заключил майор и деловито спросил: — А куда поехали?

— В сторону немцев, товарищ майор, это я уже видел, потому как на шоссе его ждал, — кивнул на Петра Матвей.

— Ждал? — вскинулся особист. — Почему?

— Так, товарищ капитан, в лес же порой зайти надо, не на дороге же, — развёл руками Матвей.

— Во как бывает… — усмехнулся майор. — Пошёл по нужде — и на тебе, диверсантов засёк, а мы…

Майор не договорил и вдруг как-то по-особому глянул на бойцов.

— Значит, ты видел этих диверсантов в лесу, но издали, — майор ткнул пальцем в Петра и перевёл взгляд на Матвея, — а ты, значит, на шоссе. Так?

— Так, — враз кивнули оба бойца.

— Делаю вывод, — майор встал из-за стола. — Если увидите снова, то узнаете, так?

— Так, — снова враз подтвердили бойцы.

— В общем, парни, я забираю вас к себе, — и майор хитровато, одними глазами улыбнулся…

* * *

Стоя на открытой платформе, прицепленной к хвосту быстро уходившего от станции поезда, комдив и замполит неотрывно следили за тем, что творилось сзади. А там, кружившие над местечком «юнкерсы» один за другим срывались в пике и, сбросив прицельно бомбы, круто уходили в высоту, образовав в небе смертельную карусель.

По какому-то удивительному стечению обстоятельств дежурный по станции отправил их эшелон за каких-то пару минут до налёта, и сейчас оба командира мысленно представляли себе, что творится на полыхающей ярким пламенем станции. А там грохотали бомбовые разрывы, взлетали вверх огненно-дымные султаны и рвались, разбрасывая кругом обломки, то ли снаряды, то ли цистерны с горючим.

— Да, вовремя мы смылись, — матюкнулся комдив.

— Это точно, смотри, что там делается, — подтвердил замполит.

Пока оба командира всматривались в эту жуткую картину, машинист прибавил ход. Теперь поезд, мотаясь на почти недопустимой скорости, глотал расстояние и минут через десять уже катил по вполне мирной, на вид вроде бы спокойной местности.

— Похоже, ушли… — комдив снял фуражку и вытер вспотевший лоб.

— Как сказать, — засомневался замполит. — А вдруг «юнкерсы» и за нами погонятся…

— Ничего, — успокоил его комдив. — Они станцией заняты и потом, если какой и попробует, у нас на платформах зенитки…

Ещё минут двадцать такого хода, и, если бы не долетавшие даже сюда отголоски бомбежки, можно было подумать, что никакой войны нет. Но едва комдив облегчённо вздохнул, как замполит испуганно схватил его одной рукой за рукав, а другой показал в сторону недальнего леса.

— Смотри!..

Комдив глянул в указанном направлении и на секунду замер. Там, по полевой дороге, вившейся вдоль опушки, неслись вражеские мотоциклисты. Без всяких объяснений было понятно, что это вырвавшаяся далеко вперёд разведка передового немецкого отряда.

И тут сыграла роль предусмотрительность самого комдива. Разведбату дивизии, ехавшему в головном эшелоне, заранее был отдан приказ быть в полной готовности вступить в бой прямо из вагонов, а пушки и пулемёты могли вести огонь с открытых платформ.

Теперь, оценив обстановку, комдив немного выждал и зычно выкрикнул перекрывая грохот вагонных колёс:

— Огонь!..

Отданная команда перелетела от вагона к вагону, и почти сразу эшелон ощетинился слитным огнём. Стреляли пулемёты, стреляли зенитки, ударили осколочными лёгкие сорокапятки и прицельно били из винтовок бывшие в теплушках разведчики.

Немцы, нагло катившие по опушке, уж никак не ожидали такого удара. От разрывов снарядов, точно ложившихся на дорогу, мотоциклы полетели в кюветы, под деревья или, опрокинувшись набок, так и валялись у колеи, а их ездоки, даже не думая отстреливаться, со всех ног удирали подальше в лес.

Оставив разбитый отряд немецких разведчиков на опушке, поезд, не сбавляя хода, на всех парах помчался дальше, а ошеломлённый замполит, бывший безмолвным свидетелем скоротечного боя, несколько растерянно спросил комдива:

— Откуда тут немцы?.. Тут их не должно быть…

— Откуда, откуда… От границы прут! — выругался комдив и сокрушённо вздохнул: — Эх, нам бы сейчас станцию с рампой…[33]

— Думаю, она здесь на всех станциях есть, — обнадёжил его замполит.

— Доехать бы… — пробормотал комдив, но тут же, взяв себя в руки, скомандовал: — Приготовиться к выгрузке!

И словно идя навстречу чаяниям комдива, минут через пятнадцать, прошедших с момента неожиданной стычки, поезд, сбавив ход, въехал на какую-то малозначительную станцию и, пыхая во все стороны паром, остановился возле свежевыстроенной воинской рампы.

Комдив первым соскочил с платформы на мелкий булыжник съезда и рявкнул так, что передавать приказ по цепочке не пришлось:

— Приступить к срочной выгрузке!..

Впрочем, сейчас никого торопить не приходилось, все бывшие в эшелоне прекрасно понимали, что немцы могут появиться в любой момент. В начавшейся вокруг суматохе начальник штаба, бывший в первом вагоне, с трудом отыскал комдива и озабоченно спросил:

— Что делать будем?

— Разведку, разведку давай! — громче, чем следовало, приказал комдив. — Мотоциклистов во все стороны веером!.. Ясно?

— Так точно, ясно! — начштаба привычно вытянулся и со своей стороны предложил: — Думаю, пока разведка вернётся, круговую оборону организовать надо.

— Правильно, — кивнул комдив и пошёл вдоль теплушек, наблюдая за срочной выгрузкой.

В общей спешке время летело незаметно, и когда перед крошечным вокзалом затарахтел первый вернувшийся мотоцикл, комдив удивился, а когда глянул в сторону возвратившегося разведчика, увидел, что следом за ним к вокзалу подкатила пятнистая «высоконогая», как называли их в армии, «эмка-вездеход».

Автомобиль наверняка принадлежал какому-то высокому штабу, и комдив, не дожидаясь доклада прибывшего мотоциклиста, сам поспешил к вокзальному перрону, где остановилась легковушка. Из машины выскочил капитан и, приложив руку к козырьку, выложил главное:

— Товарищ полковник, я от командира корпуса, за вами!

Поняв, что он не ошибся в своих предположениях и что разведчик удачно обнаружил нужный штаб, комдив уточнил:

— Ехать далеко?

— Нет, всего километра четыре или пять, — заверил комдива капитан и предупредительно распахнул заднюю дверцу «эмки».

Штаб корпуса больше всего походил на лесной табор, отчего было ясно, что его разворачивали в спешке. Поставленные вразброс большие зелёные палатки с откинутыми по летнему времени оконными клапанами, маскировочная сеть, натянутая над единственной, задравшей ствол в небо зениткой, беспорядочное скопище машин под деревьями и вдобавок снующие кругом красноармейцы с какими-то тючками в руках.

И первое, что удивило комдива, едва он вылез из «эмки», было то, что некоторые бойцы, проходившие мимо, совсем не имели оружия. Но особо удивляться было некогда, и комдив, вслед за своим проводником-капитаном прошёл в самую большую, хорошо укрытую в зарослях палатку, напоминавшую маленький домик.

Комкор встретил комдива чуть ли не с распростёртыми объятиями и в избытке чувств даже встряхнул комдива за плечи.

— Ну, полковник, вы вовремя прибыли!

— Что, обстановка тяжёлая? — осторожно поинтересовался комдив, слегка сбитый с толку таким приёмом.

— Так это на вас же немцы наскочили… — странным образом уходя от прямого ответа, заметил комкор.

— Да, но мы… — подтвердил комдив и хотел рассказать, как было, но комкор перебил его:

— Вот и делай выводы, полковник…

Комкор неожиданно матюгнулся и как-то буднично, по-деловому начал вводить комдива в курс дела:

— Обстановка здесь следующая. Наши войска, не боюсь этого слова, беспорядочно отходят. Со связью плохо, кто и где толком не знаем.

— Но, товарищ генерал, надо же что-то предпринимать, — не выдержал комдив.

— Предпринимаю. Информирую. — Комкор вернулся за стол и, сосредоточенно глядя на карту, сообщил: — Собираем отступающих по лесам и дорогам. Подвезли кухни, бойцов и командиров кормим и формируем боеспособные отряды. Для ускорения сбора на всех перекрёстках выставлены маяки и прочёсаны близлежащие окрестности. Всех обнаруженных отправляем на сборные пункты. Командирам приказано оборудовать места отдыха, иметь горячую пищу, медперсонал и запасы обмундирования.

— Но как же тыловые службы? — изумился комдив.

— А так… — комкор зло поджал губы. — Ищем отошедшие тылы, организовали разведку, устанавливаем связь с соседями, чтобы обеспечить передачу приказов и распоряжений. Вот так, полковник…

— Но как же те мотоциклисты, что наскочили на нас? — несколько разволновавшись от услышанного, напомнил комдив.

— Выясняем, — коротко бросил комкор и в упор посмотрел на комдива: — Доложите, полковник, где сейчас остальные эшелоны вашей дивизии?

— Мне это неизвестно, последняя станция, через которую мы проехали, разбита, — начал пояснять комдив, но комкор резко оборвал его:

— Причём здесь станция? Где эшелоны?

— Я повторяю, мне это неизвестно, — полковник с трудом удержался от ответной резкости и только сказал: — Служба военных перевозок нас не информирует…

— Так… — комкор зло поджал губы и зачем-то опять посмотрел на карту. — Что собираетесь предпринять?

— Выход один, товарищ генерал, — комдив подтянулся. — Думаю разослать мотоциклистов по всем близлежащим станциям. Вот только как быть с маршрутами…

Комдив хотел напомнить о просочившихся немцах, но комкор понял его и треснул кулаком по столу.

— Сюда собирать всех!.. Сюда! Я получил приказ наступать! Но артиллерии пока нет, воздушного прикрытия тоже. По заверениям бойцов, отходивших от границы, очень много наших самолётов немцы уничтожили прямо на аэродромах…

Комкор неожиданно успокоился и, тяжело опираясь обеими руками о стол, в упор посмотрел на комдива.

— Так, говоришь, пока с тобой только разведбат?

— Да и я собираюсь использовать хотя бы его, — не отводя глаз, твёрдо ответил комдив…

* * *

Немцы наступали успешно. Благодаря радиосвязи и личному присутствию в боевых порядках их командиры с первых дней добились впечатляющих успехов и двигались всё вперёд и вперёд, чуть ли не по расписанию, с перерывом на обед.

Как известно «орднунг» есть «орднунг»[34], поэтому штаб немецкого моторизованного корпуса перед наступлением вечера расположился на ночлег неподалеку от шоссе, у симпатичной опушки, куда подходила дорога.

Сейчас вдоль неё выстроилась в стройном порядке колонна штабных машин. Здесь были автобусы, «опель-блицы», а в самой середине стоял открытый «хорьх» с чёрно-бело-красным штандартом командира дивизии на крыле. Ещё два бронетранспортёра, замыкавшие по краям автомобильный строй, обеспечивали охрану.

Сами штабники разместились не в автобусах, а по-походному, поставив палатки, вытянувшиеся в линию на некотором отдалении от машин. Колонна встала согласно приказу, ничего непредвиденного не произошло и, пользуясь случаем, группа свободных от службы офицеров собралась подальше от начальства в крайней палатке.

Маленький банкет был устроен по случаю присвоения очередного звания капитан обер-лейтенанту из квартирмейстерского отдела, и, естественно, походный столик, установленный в центре палатки, был полон. Правда, горячих блюд не имелось, зато целой грудой были навалены консервные банки с французскими сардинами, паштетами и прочими вкусностями.

Кроме того, словно подчёркивая особенности восточного похода, был представлен и деликатес: несколько баночек чёрной икры, взятые как трофей на каком-то захваченном русском продскладе. И конечно же в самом центре стола красовались пузатые бутылки с коньяком, бенедиктином и яичным ликёром.

Глядя на всё это великолепие, новоиспечённый гауптман с удовольствием потёр руки:

— Ну, господа, прошу к столу!

Господ упрашивать не пришлось, и уже через минуту каждый держал в руке полную рюмку «мартеля». А дальше всё пошло своим чередом. Под заздравные тосты, собравшиеся постепенно хмелели, и разговор сам собой перешёл на животрепещущие темы.

Конечно же всё началось с чинопроизводства, и довольный гауптман, поставив очередную опорожнённую рюмку на стол, выложил перед гостями большую красную пачку:

— Закуривайте, господа…

— Австрийские? «Спорт»? — уточнил обер-лейтенант и, затягиваясь сигаретой, заключил: — Я бы, господа, предпочёл английские «Нил» или «Аттика».

Все сидевшие за столом офицеры поняли намёк и дружно рассмеялись, а адъютант генерала, подняв палец вверх, с хмельноватой важностью заявил:

— Господа, Англия потом, сейчас Россия…

Офицеры на секунду примолкли, а потом с шумом принялись обсуждать сказанное. Первым, как и положено, высказался гауптман.

— Я полагаю, наш фюрер прав, решив напасть на Россию… — как-то задумчиво произнёс он.

— Ещё как прав! — с жаром поддержал его адъютант. — Эти унтерменши совсем не умеют воевать. Они, как и в прошлую войну, выставив свои штыки, волной прут прямо на наши пулемёты!

Два других офицера, лейтенант и обер-лейтенант, дружно посмотрели на гауптмана, как на старшего по званию, явно ожидая, что он скажет. И тогда тот, словно стараясь несколько умерить пыл адъютанта, весьма рассудительно, будто читая строчку из учебника тактики, произнёс:

— Ну, если такую атаку предварить артиллерийским обстрелом и подкрепить танками, то за результат поручиться нельзя.

— Ха! Я видел такую атаку! — вмешался обер-лейтенат. — Русская пехота так и ехала за своими танками на грузовиках, а когда по ним ударила наша артиллерия, во все стороны только обломки полетели!

— И мне говорили, — решился поддержать адъютанта лейтенант. — В одном месте русские почему-то собрались провести танковую атаку через настоящее болото. А мы поставили на выходе из этого болота свои противотанковые пушки, и когда русские пошли в атаку, наши артиллеристы сожгли штук двадцать их танков, прежде чем эти унтерменши догадались отступить!

— Вы, безусловно, правы, — согласился с собутыльниками гауптман. — Русские бегут от нас, как зайцы, и я предлагаю выпить за то, чтобы через месяц война закончилась, и мы бы отметили это в Москве!

— Браво! За это стоит выпить! — дружными выкриками поддержали его офицеры и принялись разливать коньяк.

И вдруг, едва компания успела опрокинуть рюмки, снаружи что-то произошло. Послышался какой-то шум, на который поначалу никто не обратил внимания, а потом уже наступившую ночную тишину разорвали несвязные выкрики, беспорядочная стрельба, и где-то совсем рядом, один за другим, грохнули три или четыре гранатных разрыва.

Офицеры, хватаясь за оружие, повскакали из-за стола, но выйти никто не успел. Спущенный на ночь полог палатки рывком был отброшен в сторону, и возникший в проёме здоровенный русский солдат с автоматом в руках, зло гаркнул:

— Руки вверх, сволота!

Ошеломлённые внезапным появлением красноармейца немцы растерялись, и только адъютант, пьяно заорав:

— Ах ты, унтерменш!.. — кинулся на автоматчика.

Короткая очередь свалила хмельного храбреца на землю, а русский, неожиданно снизив голос, с какой-то неизмеримо страшной интонацией угрожающе произнёс:

— Ну, суки, кто ещё на тот свет хочет?.. — и круглый срез ещё, казалось, дымившегося ствола ППД угрожающе повернулся в сторону попятившихся назад немцев, заставляя их безропотно поднять руки.

Убедившись, что все сдаются, красноармеец кивком указал на выход:

— Ком, заразы!..

Немцы поняли, что надо идти, лишь гауптман было заартачился, но тут же, громко взвизгнув, первым вылетел из палатки.

— Вот так-то лучше… — пробурчал конвоир и, пряча острое шило, которым он только что ткнул в зад капитана, прикрикнул на остальных:

— А ну, топайте!

Пленные послушно выбрались наружу и на какой-то момент замерли. Вокруг творилось нечто невообразимое. Горели штабные автобусы и грузовики, криво торчали скособоченные взрывами палатки, а вокруг, добивая последних сопротивляющихся, стреляли невесть откуда взявшиеся красноармейцы. Конвоир подтолкнул ошарашенных немцев, и они пошли безропотно, подчинившись грозному русскому.

Пленных и захваченные документы в русский штаб на трофейном грузовике отвёз сам командир совершившего дерзкий налёт разведбата.

Комдив, которому разведчик выложил добычу, мельком заглянув в бумаги, подхватил всё, и чуть ли не бегом бросился к комкору.

Генерал был у себя в палатке и не спал. Похоже было, что он вовсе не ложился. Едва увидев комдива, комкор, зная о предполагаемом рейде в немецкий тыл, встретил полковника возгласом:

— Ну, как?

— Вот!..

Комдив вывалил на стол принесённую пачку и, поспешно развернув испещрённую стрелами немецкую штабную карту, показал на неё обеими руками:

— Смотрите сами!..

Генерал прижал рукой отогнувшийся край карты и, впившись в неё глазами, принялся внимательно изучать обозначения, а потом, подняв голову, посмотрел на комдива.

— Так это же…

На карте была нанесена вся группа «Центр», показаны направления наступления полевых армий и танковых групп. Указаны сроки достижения целей. Установлена задача — окружение Западного фронта. Оба высших командира прекрасно поняли значение захваченного документа, и им ничего не надо было объяснять. Для них эта карта была не что иное, как неопровержимое свидетельство того, что немцы наносят главный удар именно здесь.

Словно ещё не веря в такую удачу, комкор спросил:

— Как удалось?

— Честно сказать, повезло, — комдив подтянулся и доложил: — Батальон вышел с вечера. Имел задание произвести глубокую разведку. Рассчитывали прихватить какую-нибудь часть на отдыхе и взять языка.

— Что, и язык есть?

— Да, — подтвердил комдив. — Восемь человек, из них три офицера.

— А это откуда? — комкор показал на расстеленную карту.

— Так они не просто часть захватили, а нашли штаб моторизованного корпуса и разгромили его!

— Молодцы, ах молодцы… — похвалил комкор и взялся за трубку полевого телефона.

— С кем есть связь? — быстро спросил комдив.

— Восстановлена связь со штабом фронта, — сообщил комкор и, услыхав ответ, взволнованно кинул в трубку: — Докладывает третий. Нами разгромлен штаб немецкого корпуса. Захвачены документы… Пленные есть… Установлено главное: немцы наносят основной удар здесь… Карта есть…Так, будет сделано…

Генерал положил трубку и уже спокойно сказал:

— Приказано документы и пленных немедленно отправить в штаб фронта, там сейчас маршал. А у него прямая связь со Ставкой.

— О-о-о, — покачал головой комдив. — Может, ещё раз глянем?

Какое-то время оба командира ещё раз пристально изучали все пометки, но это занятие прервал зуммер полевого телефона. Комкор взял трубку.

— Здесь третий… Так, понял… Выполняю…

— Что, какие-то изменения? — забеспокоился комдив.

— Да, нам приказано немедленно начать отход, — и генерал показал на карте направление…

* * *

Нарижняк понуро брёл в колонне военнопленных. Голова, повязанная грязной тряпкой, была ещё тяжёлой, но всё-таки пребывание в немецком «ревире»[35] пошло ему на пользу. Во всяком случае, в бараке он отлежался и сейчас шёл самостоятельно.

Рядом с Семёном густой массой, во всю ширину полевой дороги, шагали такие же, как и он, бедолаги, при тех или иных обстоятельствах попавшие в плен. Куда их сейчас гнали конвоиры, никто не знал, и потому пленные строили всякие предположения.

Слева от Нарижняка шёл молодой парень-украинец, вовсе не унывавший от своего бедственного положения, а наоборот, вслух строивший радужные планы:

— Ось, сейчас нас доведуть до места, чем-то накормят и будем мы там все разом дожидаться…

— Чего? — хмуро отозвался кто-то из шедших сзади.

— Как чего? — удивился украинец. — Того, когда та война кончится и нас по домам отпустят. Опять же есть надо…

— Ага, — на этот раз уже с насмешкой откликнулся тот же голос. — Что-то не похоже, что нас тут пирогами кормить собираются…

Нарижняк вспомнил, какую баланду один раз в день ему давали в ревире, и подумал, что тот, кто сомневается, прав. Однако, несмотря на такое скептическое замечание, украинец не унывал.

— Ничего… Сначала, може, погано будет, а зато як до дому прийдемо, то вже наедимся. Я б, например, сейчас холодця бы сьел…

— А сала уже не хочешь? — полуобернувшись, кинул украинцу шедший впереди военнопленный, заросший щетиной так, что определить его возраст было невозможно.

— А ты что, дядя, не за салом в плен пошёл? — огрызнулся украинец.

— Я нет… — уже не оборачиваясь прогудел заросший и вдруг, с неожиданной злобой закончил: — Я за ту жидовскую власть ни за сало, ни за так воевать не буду, хрена им…

На такое заявление никто не ответил, наоборот, все как-то сжались, даже говорливый украинец примолк. Упоминание про власть как бы встряхнуло Нарижняка, и он машинально, ещё не отдавая отчёт, зачем ему это, посмотрел вдоль колонны. Отметив про себя, что охрана слабая, а сбоку от него, по обочине вообще идёт только один немец с винтовкой, Семён вздохнул.

Только что услышанный разговор странным образом взволновал Нарижняка. Слова украинца заставили Семёна заодно крепко подумать. Среди пленных, обеспокоенных своим положением, ходили разные слухи. Говорили, что ни политруков, ни евреев немцы вообще в плен не берут, что же касалось таких, как он, без кубарей и шпал на петлицах, дела и у них были незавидные.

Понятно, что сейчас пленных из временного лагеря, размещавшегося на каком-то выгоне, гонят куда-то, где, скорее всего, и правда разместят постоянно, а вот что будет там, Нарижняку оставалось только догадываться. Но в одном Семён убеждался всё больше и больше: наверняка на новом месте немцы начнут тщательную сортировку пленных, и тогда по крайней мере его самого ничего хорошего не ждёт. А пока что рядом с ним брели понурые фигуры, из колонны выходить запрещалось, и совсем рядом, метрах в трёх от Семёна, вышагивал с закинутой на плечо винтовкой конвоир-немец.

Дорога, по которой вели пленных, шла рядом с лесом, и деревья порой оказывались совсем недалеко от обочины. Семён начал внимательнее приглядываться к опушке и заметил, что в одном месте густо разрослись кусты, словно специально вытянувшись зелёным языком к дороге.

И тут словно какой-то непонятный бес вселился в Нарижняка. Семён, как-то забыв о своём ранении, подобрался, бочком-бочком перестроился в крайний ряд и внезапно, вырвавшись из строя, бросился на конвоира.

От внезапного толчка немец не устоял на ногах и грохнулся навзничь, придавив плечом висевшую за спиной винтовку, а Семён, ощутив неизвестно откуда взявшийся прилив энергии, одним прыжком перескочил придорожный кювет и сломя голову помчался к зарослям.

Однако Нарижняк явно переоценил свои возможности. Ранение сразу дало знать о себе, и вдобавок ещё с полдороги Семён услыхал, как сзади злобно кричит очухавшийся немец. Вот этого Нарижняк не ожидал. Он рассчитывал, что немец начнёт стрелять, а тот упорно бежал следом и выкрикивал что-то сердито-лающее.

С пугающей ясностью Семён понял, что побег неудачен, и вдруг из тех кустов, к которым он из последних сил стремился, ударила короткая автоматная очередь. Семён испуганно присел, инстинктивно обернулся и краем глаза увидел, как его преследователь, перегнувшись пополам и выронив винтовку, ткнулся головой в траву.

Ещё до конца не осознав, что случилось, Нарижняк влетел в заросли и столкнулся лицом к лицу с автоматчиком. Здоровенный парень в гимнастёрке, подпоясанной командирским ремнём, держал ППД наизготовку и ухмылялся.

— Что, удрал? — таким вопросом неизвестный встретил Нарижняка и тут же, приложившись, дал вторую очередь в сторону всполошившихся конвоиров.

После столь наглой стрельбы на дороге начался хаос. Спасаясь от пуль, вдруг полетевших из леса, пленные бросились в противоположную сторону, прячась за дорожную насыпь, а немцы-конвоиры, стремясь удержать колонну в повиновении, открыли беспорядочную пальбу.

Глядя, что там творится, автоматчик удовлетворённо хмыкнул и посмотрел на пытавшегося отдышаться Нарижняка.

— Пошли, драпальщик. Немчуре пока не до нас… — и словно ничего не случилось, он, закинув ППД за спину, пошёл в глубь леса.

Казалось сил у Нарижняка больше не было, от недавнего порыва не осталось и следа, но Семён, взяв себя в руки и стиснув зубы, упрямо зашагал следом за неизвестным, а тот, отойдя от опушки метров на сто, кинул через плечо:

— Ты где в плен угодил, драпальщик?

— На самой границе… — Семён приостановился и перевёл дух.

— Ранило тоже там? — поинтересовался автоматчик.

— Там… — подтвердил Нарижняк.

— Понятно… — как-то неопределённо протянул Семёнов спаситель и дальше вышагивал молча.

Неотступно глядя ему в спину, Нарижняк терялся в догадках, кто же его спас. Судя по драному обмундированию это был такой же красноармеец, но то, с какой уверенностью автоматчик шагал по лесу, безошибочно находя известную только ему дорогу, наводило на очень разные мысли.

В конце концов Нарижняк не выдержал и спросил прямо:

— Слушай, а ты кто?

— Я?.. Я Витька Первухин, — после короткой паузы отозвался автоматчик и добавил: — Лесной человек…

Что это значит, Семён не понял. На дезертира, спрятавшегося в лесу, этот Витька походил мало, но и бойцом какой-то регулярной части его назвать тоже было нельзя. Но в одно Нарижняк уверовал сразу: его спаситель не одиночка, и, скорее всего, он ведёт Семёна к своим товарищам, укрывшимся где-то неподалеку.

Это предположение подтвердилось довольно скоро. Миновав очередной буерак, Витька остановился и тихо, призывно свистнул. Почти сразу совсем рядом раздался ответный свист, и из чащи появился одетый по форме вооружённый красноармеец, не иначе, как стороживший подходы дозорный.

Увидев Нарижняка, он сначала вскинул карабин, а потом, слегка опустив ствол, настороженно спросил:

— Витька, это кто с тобой?

— Пока не знаю, разбираться надо…

— Ну, разбирайся, — пропуская их, ответил дозорный.

Минут через пять Витька вывел Нарижняка на обширную поляну, где оказалось довольно много людей. Все были в военной форме, но их вид чётко свидетельствовал — в лесу они прячутся не первый день.

Первухин провёл Нарижняка через поляну и остановился возле большого, добротного, хорошо укрытого под кронами шалаша. У входа сидел плотный сержант, который, разложив на пеньке части явно не советского пистолета, тщательно вытирал их промасленной тряпочкой.

Увидев подошедших Витьку и Семёна, сержант, не прекращая работы, поинтересовался:

— Ну что на дороге?

— Глухо, — ответил Витька и уточнил: — Пленных сплошняком гонят…

— А это с тобой кто? — сержант показал бывшим у него в руке шомполом на Семёна.

— Пленный, — пояснил Витька. — Дал дёру и прямо на меня выскочил.

— Ну а ты? — усмехнулся сержант.

— Я шухеру наделал. Пострелять пришлось малость.

— С чего вдруг? — удивился сержант.

— Да за ним, — Витька кивнул на Нарижняка, — больно шустрый немец погнался. Пришлось успокоить.

— Ясно… — сержант положил шомпол на пенёк и в упор посмотрел на Нарижняка. — Чего ж ты такой калечный в бега подался? Оклемался бы малость, и тогда уж…

— Ага, оклемаешься… — Семён переступил с ноги на ногу. — Меня ж в доте на самом Буге взяли, так что причислят к пограничникам — и хана. Опять же жрать нечего, а тут ещё с утра построили и «форвертс, форвертс».

— И куда ж форвертс? — заинтересовался сержант.

— Чёрт его знает, — пожал плечами Семён. — Болтали будто в лагерь другой, чтоб там сортировку устроить.

— Ну да, ну да… — сержант выдержал паузу и спросил: — А пленные промеж себя про что говорят?

Семён немного подумал.

— Да надеются, как война кончится, по домам. Опять же генералов клянут, говорят, продали нас, заразы…

— Так, значит… Политруки мололи, что пролетарии против нас воевать не будут, а оно вон как выходит… — сержант выматерился и глянул на Нарижняка. — Ну а ты теперь домой пробираться будешь, или как?

— Не, — Семён помотал головой. — Я пулемётчик…

— Лады, будет тебе пулемёт… — и сержант снова принялся тереть части разобранного пистолета…

* * *

Далеко перегнувшись через перила моста, Матвей Понырин и Петька Самунов внимательно следили за тем, как возившиеся под настилом сапёры, спустившись почти до самой воды, подвешивают к опорам подрывные заряды.

Однако прозвучавший у них за спиной вопрос: «Что, ребята, рыбу ловите?» — заставил их выпрямиться.

Любознательный, крепко сбитый, розовощёкий паренёк остановился совсем рядом и, явно собираясь передохнуть, прислонил к перилам снятую с плеча трёхлинейку.

— С чего ты взял? — сердито спросил бойца Петька.

— Так вон как над водой свесились… — паренёк задорно подмигнул. — Или, может, пережидаете, пока все пройдут, чтоб потом того?..

По мосту действительно проходили последние подразделения и одиночные, отставшие от строя красноармейцы, так что вопрос был, в общем-то, правомерен, и Петька, поспешно отметая подозрения, сказал:

— Ты что, парень?.. Видишь, вон сапёры работают…

Паренёк заглянул вниз и хитро сощурился.

— Так вы ж не сапёры, — он кивнул на красные петлицы пехотинцев Петьки и Матвея.

— Мы в охране, — оборвал его Матвей и зло спросил: — Ты откуда такой шустрый взялся?

— Своих догоняю, я из частей прикрытия, — охотно пояснил боец.

— Границы или моста? — уточнил Матвей.

— Ясно границы, — жизнерадостный паренёк вздохнул.

— Так чего ты нас не прикрыл? — вызверился Матвей.

— Чего ты, чего?.. — замахал на него руками боец. — Я что, виноват? У нас патронов нету, у пушек снарядов тоже нету, вот и воюй тут…

— Ты чего врёшь? — прикрикнул на паренька Петька. — Такого быть не может, а ты тут турусы разводишь…

— А вот и может… — насупился паренёк. — Нарочно не давали, чтоб, значит, провокации не получилось…

То, что сейчас говорил паренёк, очень походило на правду. Матвей растерянно посмотрел на Петра, но тут их внимание отвлёк затесавшийся в редеющий поток отступающих мотоцикл с коляской. Мотоциклист, въехав на мост, вместо того чтобы скорее проскочить опасное место, неожиданно остановился на самой середине.

Ехавший вместе с ним пассажиром капитан НКВД быстренько вылез из коляски, подошёл к краю и заглянул через перила. Увидев копошившихся у опор красноармейцев, энкавэдист, перегнувшись ещё ниже, сердито закричал:

— Прекратить!.. Приказываю прекратить минирование!

Один из сапёров, возившихся внизу, посмотрел вверх и, увидев кричавшего, довольно спокойно ответил:

— У нас приказ…

— Что?! — так и взвился энкавэдист. — Кто ваш командир?

— Я их командир, — сказал прибежавший на шум лейтенант-сапёр и, небрежно козырнув, спросил: — В чём дело?

— Приказываю немедленно прекратить минирование, — уже спокойнее повторил энкавэдист и зачем-то положил руку на кобуру пистолета.

— Почему? — лейтенант-сапёр явно не спешил выполнять приказание.

— Потому что сейчас, — раздражённо заговорил энкавэдист, — здесь должна пройти наша спецколонна, которую возглавляет комиссар госбезопасности, и я имею приказ не взрывать мост, а оборонять его.

— У меня нет людей для обороны, — возразил лейтенант-сапёр.

— Не беспокойтесь, — заверил его энкавэдист, — у меня есть люди.

Лейтенант-сапёр подозрительно глянул на мотоцикл, так и стоявший на мосту с работающим мотором и вдруг повернулся к торчавшему возле перил Матвею:

— Позови начальника переправы. Быстро!

Матвей, не поняв в чём дело, недоумённо посмотрел на лейтенанта. Другого начальника переправы тут не было, и Матвей хотел сказать об этом, но в этот момент стоявший рядом Пётр ощутимо толкнул его в бок.

— Пошли, живо!

Они дружно сбежали с моста, и только теперь Матвей спросил:

— Какого начальника звать-то?..

— Нашего, конечно, дурак… — обозвал товарища Пётр и бегом побежал к недалёкой роще, где отдыхали не спавшие ночь разведчики. А они с Матвеем дежурили на мосту с приказом немедленно сообщить, если случится что-либо непредвиденное.

Бесцеремонно разбуженный особист, поспешно протирая глаза, обеспокоенно спросил:

— Что, немцы?

— Похоже, — теребивший особиста Пётр путано и взахлёб принялся пояснять: — Там на мост командир приехал, кричит, требует прекратить минировать.

— Какой ещё командир? — особист наконец-то протёр глаза.

— Он из НКВД, — сказал Пётр таким тоном, будто это объясняло всё.

— Ну и что дальше? — не понял что к чему особист.

— Так это же вроде тот самый… — загорячился Петька.

— Какой ещё тот самый? — рассердился особист. — Доложи толком.

— Ну, тот, что в лесу. Которому докладывали: «Герр гауптман ди функердраунг ист бендет». — Петька с трудом повторил услышанную тогда непонятную фразу.

— Что?.. — особист сразу сорвался с места.

До него наконец дошло, что боец говорит о немецком радисте, и его вопросы сразу стали конкретными.

— Сколько их?.. — быстро спросил особист и, опасаясь, что Петька не поймёт, уточнил: — Ну тех, что на мотоцикле?

— Двое, — коротко выдохнул Пётр и тут же добавил: — Но он говорил, будто ещё подъедут, вроде как мост под охрану брать…

— Ясно… — что-то соображая, особист зачем-то принялся скрести подбородок и, видимо, засомневавшись, переспросил: — А ты не ошибся?

— Не знаю, — честно ответил Петька. — Но вроде как те самые…

— Ладно, уточним… — и особист решительно стал поправлять съехавшую на бок портупею.

Смысл услышанного им был настолько важен, что уже через каких-то пару минут особист в сопровождении вооружённого наряда разведчиков почти бежал к переправе. Ещё на подходе он увидел, что работавшие у воды сапёры, перестав устанавливать взрывчатку, стоят, подняв головы вверх, а над ними, навалившись животом на перила, свешивается энкавэдист и, явно угрожая, размахивает пистолетом.

Ситуация была предельно ясной, потому, взбежав на настил, особист с ходу выкрикнул:

— По чьему приказу прекращено минирование?

Висевший на перилах энкавэдист выпрямился, повернулся к особисту и, держа пистолет наготове, в том же тоне ответил:

— По моему!

— Но почему? — сейчас особист внешне держался почти спокойно.

— Потому что вот-вот здесь должна пройти наша колонна! — резко с каким-то вызовом ответил энкавэдист.

— Минирование проходу войск не мешает, — возразил особист.

— Не мешает? — энкавэдист взмахнул пистолетом. — А если какой-нибудь олух взорвёт мост раньше времени, тогда что?

Такое вполне могло статься, и особист на секунду стушевался. Он посмотрел на энкавэдэшника и, только сейчас заметив, что тот вроде бы и ему ещё угрожает оружием, резко сказал:

— Уберите пистолет!

Энкавэдэшник явно не спешил выполнять требование, и тогда особист с особой интонацией произнёс:

— Сержант…

По этому сигналу помкомвзода разведчиков, стоявший сзади и чуть сбоку от командира, вскинул свой ППД наизготовку.

Увидев наведённый прямо на него ствол, энкавэдэшник неожиданно улыбнулся и послушно сунул пистолет в кобуру. Это несколько удивило особиста, ожидавшего совсем другого, и у него мелькнула мысль, что боец мог ошибиться.

Надо было на что-то решаться, и тогда особист сделал вроде бы беспроигрышный ход, приказав:

— Откройте багажник коляски!

— Зачем? — спокойно спросил энкавэдэшник, на лице которого особист не заметил ни капли волнения.

— Так надо, — продолжал стоять на своём особист.

— Пожалуйста…

К удивлению особиста, энкавэдэшник как-то странно улыбнулся, обошёл стоявший рядом мотоцикл, но едва он взялся за боковую ручку, чтобы поднять крышку, как остановившийся отдохнуть розовощёкий парень, до этого крутивший головой во все стороны, вдруг испуганно крикнул:

— Смотрите!..

Все повернули головы в сторону леса и увидели, как какое-то небольшое подразделение вразброд, без всякого строя уже не шагом, а бегом торопится к мосту. Одновременно издалека долетел явственный гул танковых моторов. Это могла быть и та колонна, о которой говорил энкавэдист, но первый же добежавший к мосту красноармеец закричал:

— Бегите!.. За нами немцы!..

И тут до этого тихо урчащий мотор мотоцикла взревел. Особист, на секунду забывший о своих сомнениях, рывком повернулся и увидел, что мотоцикл, сорвавшись с места, резко набирает скорость, а подозрительный энкавэдэшник на ходу влезает в коляску.

То, что энкавэдэшник уходит от немцев, заставило особиста колебаться, и через каких-то полминуты мотоцикл скрылся за поворотом дороги, а ещё через пару секунд чей-то всполошённый вопрос:

— Так что делать? — заставил его дёрнуться.

Это растерянно бросился к особисту вконец сбитый с толку лейтенант-сапёр.

— Что?.. Минируй! — заорал ему в лицо особист и в бессильной ярости треснул кулаком по перилам…

* * *

Строй авиаторов напряжённо замер, слушая комдива. В первой шеренге стояли лётчики, во второй штурманы, в третьей стрелки-радисты. Комдив ещё молодой, но уже начинающий грузнеть полковник с двумя орденами Красного Знамени на гимнастёрке, чуть покачиваясь с носка на пятку и время от времени взмахивая рукой, выкрикивал:

— Товарищи!. Против нашего фронта враг бросил большое количество отборных дивизий и среди них много танковых. Театр наших боевых действий таков, что эти дивизии должны держаться дорог, представляя собой отличные цели для бомбардировщиков. Наша задача — любой ценой остановить или хотя бы замедлить вражеское продвижение! Наши наземные войска ведут тяжёлые оборонительные бои, и они ждут нашей помощи. Бейте нещадно проклятых фашистов. Бейте так, чтобы ни один гад не ушёл с нашей земли! — полковник последний раз взмахнул рукой и, снизив голос, вполне буднично закончил: — А сейчас, товарищи, разойтись по стоянкам и после уточнения задачи, немедленный взлёт…

По этой команде строй сразу рассыпался, и экипажи поспешили к опушке, где после урока, преподанного вероломным нападением немцев, были устроены стоянки и находились замаскированные, готовые к вылету бомбардировщики.

Одной внезапной бомбёжки для вразумления аэродромной команды оказалось достаточно. Теперь с лётного поля убрали всё лишнее, а сгоревшие и разбитые при налёте машины были хаотически расставлены вдоль взлётной полосы.

Зато с другой стороны, там где к аэродрому стеной подступал лес, механики, вырубив часть деревьев, устроили нечто напоминавшее карманы, куда и закатили уцелевшие СБ, обложив свеженарубленными ветвями плоскости, особо тщательно было укрыто остеклёние кабин.

Экипаж «семёрки», бомбардировщика с цифрой «7» на руле поворотов, прибежал на свою стоянку одним из первых. Техник, на пару с механиком возившийся у машины, увидев командира, вышел вперёд и, отдавая честь, доложил:

— Товарищ старший лейтенант, самолёт к полёту готов!

Лётчик обеспокоенно посмотрел на замаскированный бомбардировщик и, помня, что во время немецкого налёта машину зацепило осколком, уже для собственного успокоения спросил:

— Как с пробоиной?

— Порядок! — бодро ответил техник. — Лонжерон целый, а дыра заделана в лучшем виде. Как и положено, лючком.

Похоже, лётчик просто волновался перед боевым вылетом и сейчас недоверчиво глянул на техника. Для заделки нужно было время, и лётчик, словно собираясь лично проверить работу, шагнул к машине, но натолкнувшись на прикрывающие плоскость ветви, остановился и счёл нужным похвалить техника.

— Молодец, вовремя справился…

Техник же, который явно предполагал, что лётному составу известно больше чем остальным, спросил у пилота:

— Товарищ старший лейтенант, как же так всё оно вышло?

Сигнал на вылет задерживался, время на разговор было, и лётчик пояснил так, как считал сам:

— Думаю, сигнал запоздал, а может, на посту наблюдения решили, что это обычное нарушение границы…

— Ну да… — скептически протянул техник. — А чего заранее самолёты не спрятали, вот как сейчас?

Ответить на это вопрос лётчик не мог и потому после короткой паузы уверенно заявил:

— Считаю, кому надо разберутся…

Он хотел ещё что-то добавить, но тут стоявший рядом штурман дёрнул его за рукав.

— Комэск!..

Все бывшие у самолёта сразу вытянулись, а командир эскадрильи, шедший вдоль стоянок, остановился на секунду и потребовал:

— Карту!

Лётчик с готовностью развернул планшет, и капитан, не делая отметок, а просто указывая пальцем, быстро сказал:

— Товарищи, немецкие войска прорвались через границу южнее и севернее Бреста и идут в общем направлении на восток. Ваша задача в первую очередь нанести удар по танкам. По данным разведки ось их наступления шоссе Брест — Кобрин. Там должны быть главные силы. Понятно, товарищи? — комэск по очереди посмотрел на лётчика и штурмана, а те, вглядываясь в карту, враз энергично закивали головами.

Окончив инструктаж, капитан побежал к следующей стоянке, и почти сразу техник, следивший за лётным полем, воскликнул:

— Сигнал!.. — и показал рукой на дальний конец аэродрома.

Там, расходясь под небольшим углом в разные стороны и рассыпая вокруг себя светлячки-искры, взлетали вверх две зелёные ракеты. На стоянке сразу же началась суета. Дружно раскидав маскировку, экипаж занял свои места. Пустив струю дымного выхлопа, моторы послушно заработали, и лопасти обоих воздушных винтов слились в два сверкающих круга. Техник вышел вперёд, и по взмаху его руки СБ медленно выполз из укрытия, а потом начал рулить на взлётную полосу.

На старте «семерка», взлетавшая одной из первых, немного задержалась, а потом по команде с земли лётчик отпустил тормоза и дал полный газ. Моторы взревели, и бомбардировщик, поднимая клубы пыли, тяжело начал разбег.

Дробная тряска от колёс становилась всё сильнее и в определённый момент враз прервалась. Машина оторвалась от земли и начала, медленно набрав нужную высоту, разворачиваться, чтобы, пристроившись к уже взлетевшей «тройке», занять своё место в строю. Ещё через пяток минут взлетели и остальные, после чего две чёткие девятки бомбардировщиков взяли курс на юго-запад.

В полёте экипаж «семёрки» напряжённо молчал. Лётчик следил за тем, чтобы выдерживать интервалы, штурман из своей передней кабины всматривался в разворачивавшуюся по курсу панораму, а стрелок-радист крутил головой во все стороны, стараясь вовремя заметить опасность.

Через какое-то время впереди показались чётко очерченные на земле городские кварталы, а дальше стало видно и всю окутанную дымом разрывов цитадель Брестской крепости. Увидев вздымающееся вверх тёмное облако, штурман радостно крикнул по переговорному устройству:

— Ребята, Бресткая крепость держится!

— Здорово… Ну, сейчас мы немцам покажем!.. — отозвался пилот, одновременно выводя бомбаридировщик на предписанный курс вдоль шоссе Брест — Кобрин.

Немецкие колонны долго искать не пришлось. Сверху были хорошо видны как бы игрушечные коробочки танков и автомашин, густо ползущие по шоссе, так что оставалось только выбирать цель. Но и немцы тоже заметили грозившую им опасность.

Головная «тройка» качнулась с крыла на крыло, что значило: «Приготовиться к удару», и именно в этот момент снизу с земли открыли огонь вражеские зенитки. Сразу со всех сторон вокруг самолётов повисли шапки снарядных разрывов, и вдобавок к ним совсем рядом стали чертить воздух трассы скорострельных «эрликонов».

«Тройка» дважды качнула крыльями, отдавая приказ: «Рассредоточиться», и идущая следом «семёрка» послушно увеличила интервал, одновременно прицеливаясь носом на шоссе. Бомбардировщик пошёл прямо над колонной, и тут же послышался голос штурмана:

— Боевой!

Потом штурман приник к прицелу. С тысячеметровой высоты цель отчётливо просматривалась, и едва головной танк колонны вписался в перекрестие сетки, штурман выкрикнув: «Сброс!» — нажал боевую кнопку.

Освободившийся от бомб СБ «вспух» вверх, а на земле вокруг немецких танков взметнулись взрывы, и стрелок-радист доложил:

— Есть прямое попадание! — но тут неожиданно слева, выше строя бомбардировщиков, промелькнули длинные, узкие силуэты немецких истребителей, и стрелок уже испуганно крикнул: — «Мессеры»!

Услыхав это, пилот матюкнулся в адрес орденоносного командира, не позаботившегося об истребительном прикрытии и, двинув вперёд сектор газа, прижался ближе к ведущей «тройке», давая возможность стрелкам обеспечить заградительный огонь.

Появившись со стороны солнца три звена «мессершмиттов» атаковали строй бомбардировщиков сверху. Дробно застучал пулемёт стрелка-радиста, и возле ближайшего истребителя прошли дымные трассы, заставив немца шарахнуться в сторону.

Но в это время второй истребитель ударил по «семёрке», и экипаж услыхал, как по их самолёту глухо забарабанили пули. Очередь пришлась по мотору, и он смолк. Замерший винт углом повис в воздухе, а за моторной гондолой потянулась всё густеющая полоса дыма.

Потерявшая скорость «семёрка» с правым креном вывалилась из строя и, оставляя за собой тёмный шлейф, со снижением пошла в сторону от шоссе. Понимая, что им долго не протянуть, пилот крикнул:

— Штурман, возможность посадки?..

— Понял, командир, — сразу откликнулся штурман. — Южнее минутах в трёх лёта есть аэродром!

— Ясно, — ответил лётчик и сильнее, как будто это помогало подбитой машине держаться в воздухе, сжал штурвал.

Желанный аэродром показался даже раньше. Ещё издали заходя на посадку, лётчик выпустил шасси и, услыхав стук вставших на место стоек, облегчённо вздохнул. Он до последнего боялся, что пулемётная очередь, разбившая правый мотор, могла повредить систему, тогда пришлось бы садиться «на брюхо».

Против ожидания «семёрка» благополучно приземлилась и, пробежав по взлётной полосе, остановилась. Левый мотор продолжал исправно работать, но опасаясь взрыва, экипаж поспешно выбрался из машины и, отбежав подальше, стал осматриваться.

Аэродром был подозрительно пуст. Штурман быстрым шагом пошёл к видневшимся в стороне постройкам и вдруг замер. Из-за низкого одноэтажного здания выполз немецкий танк. Штурман, едва увидев его, выхватил пистолет и с криком:

— Здесь немцы!.. Назад в машину!.. — бросился обратно.

Одновременно рядом с танком появились солдаты в непривычной серо-зелёной форме и, выкрикивая по-немецки:

— Хальт!.. Хальт!.. Хенде хох!.. — открыли стрельбу.

Бежавший к самолёту штурман словно споткнулся, выронил из руки пистолет, упал боком, по инерции перевернулся на спину и, дёрнувшись пару раз, затих. И тогда, увидев ещё вздрагивавшее в последних конвульсиях тело застреленного на их глазах товарища, пилот и стрелок-радист безвольно подняли руки…

* * *

Глядя через триплекс смотровой щели, Мироненко пытался разобраться в ситуации. Танк, идущий на полной скорости через испещрённое воронками поле, бросало из стороны в сторону, отчего видимый кусочек панорамы перекашивался, и сержант зло матерился.

Люки были плотно закрыты, и внутри всё грохотало. Мироненко прильнул к оптическому прицелу и вдруг услыхал орудийный выстрел, за которым быстро последовали второй и третий. Началось! Сержанту показалось, что немецкая батарея бьёт прямо по нему.

Мироненко повернул башню влево и увидел противотанковую пушку. Из её дула пыхнуло пламя, и Мироненко нажал педаль. Грохнул танковый выстрел, и правее немецкого орудия вспух разрыв.

— Промах!.. — Мироненко сжал зубы.

Танк на момент остановился, заряжающий сунул в пушку новый снаряд, и теперь столб земли поднялся вроде там, где было орудие. Танк рванулся вперёд, и тут же перед ним брызнул фонтан земли. Водитель рванул правый рычаг, и танк вильнул в сторону.

Мироненко глянул в триплекс на соседний Т-26. Он двигался, и его пушка тоже дохнула огнём. Снарядных разрывов вокруг немецкой батареи теперь стало больше, а по танку Мироненко забарабанили пули, но, видимо, это был не крупнокалиберный пулемёт, и броня выдержала.

Мироненко снова приложился к прицелу и нажал педаль. На этот раз получилось удачнее, и ещё одна немецкая пушка точно было подбита. Но в следующее мгновение танк сам вздрогнул от попадания вражеского снаряда. Однако пока обошлось. Похоже, была перебита рессора, но танк, замедлив ход, продолжал идти.

Стремясь оценить обстановку, Мироненко заглянул в щель и выматерился. Слева от них, на расстоянии примерно в семьсот метров, из-за ближайшего холма один за другим выходили немецкие танки и с ходу выстраивались в боевую линию.

Мироненко сразу прильнул к прицелу, навёл орудие на средний танк и выстрелил. Снаряд разорвался метрах в десяти перед немецким танком. Этого пристрелочного выстрела было достаточно, и второй снаряд точно попал в цель.

Но и немцы, выходя во фланг, открыли стрельбу, а если учесть, что впереди были ещё одна или две немецкие противотанковые батареи, то положение становилось серьёзным. Мироненко обеспокоенно посмотрел вправо и увидел, что остальные танки его взвода продолжают атаку.

Внезапно резкий удар потряс танк. Немецкий снаряд угодил в лобовую стенку, но, похоже, срикошетировал, не пробив броню, и почти сразу водитель выкрикнул:

— Товарищ сержант!.. Отшибло ногу!

— Вести сможешь? — обеспокоился Мироненко.

— Могу.

— Тогда вперёд!

Но не успел ещё танк пройти и десятка метров, как следующий снаряд скользнул по стенке корпуса. От трения быстро вращавшегося снаряда раздался дикий визг, и людей в танке передёрнуло, а мотор почему-то со странным хлопком заглох.

Водитель, малось очухавшись, нажал стартёр, но хотя тот выл чуть ли не минуту, двигатель так и не запустился. Понимая, что теперь они превратились в мишень и надо как можно скорее покинуть танк, Мироненко, беспокоясь о водителе, крикнул:

— Как нога?

— Да вроде ништяк, — почти бодро отозвался водитель, уже выбираясь со своего места.

По команде Мироненко экипаж стал вылезать из подбитого танка, и это получилось удачно. Видимо, немецкий пулемётчик отвлёкся и не сразу заметил, что из открывшихся люков выскакивают танкисты. Во всяком случае, когда запоздалая очередь хлестнула по броне, и Мироненко и его заряжающий с водителем, укрывшись от пуль за кормой Т-26, уже лежали, плотно прижимаясь к земле.

Сгибаясь, водитель пытался растирать онемевшую ногу, а заряжающий опасливо выглянул из-за гусеницы и сразу испуганно обернулся к Мироненко:

— Товарищ сержант, смотрите!..

Мироненко, в свою очередь, подполз к гусенице и увидел, что танки их взвода, пошедшие в атаку, как-то потеряли строй, два из них, так же как и Мироненковский, безжизненно замерли на месте, а ещё один, завалившись боком в дренажную канаву, горит.

Но сержанта испугало другое. Неожиданно показавшиеся и с правого фланга немецкие танки развёрнутым строем шли в атаку, зажимая удачно вырвавшийся вперёд ударный клин из двух десятков Т-26 в двухсторонние клещи.

За танками могла подойти вражеская пехота, потому Мироненко, с сожалением глянув на защитившую их бронированную корму, приказал:

— Ребята, давай за мной!

Танкисты, где ползком, где перебежками стали отходить в тыл, и почти сразу по ним началась стрельба. Пули засвистели рядом, они порой поднимали земляные фонтанчики почти у ног бежавших, из чего было ясно, что немцы бьют по ним прицельно.

Мироненко хотел было залечь на открытом месте, но вдруг увидал спасительную водоимоину. Сержант сделал рывок и чуть ли не кубарем скатился под глинистый откос. Почти сразу за ним ввалились в ту же яму заряжающий с водителем, который снова принялся растирать ногу и, походя матерясь, заключил:

— Вроде укрылись…

— То-то, что вроде, — буркнул Мироненко и, приподняв голову над краем откоса, начал осматриваться.

Тем временем заряжающий, съёжившись на самом дне водомоины, сердито бубнил:

— Повоевали… Прошлый раз через той фрикциён встали. А сейчас бой, а мы раз пять пальнули и всё… — он тоже на секунду высунулся из водомоины и, увидав немецкие танки, спохватился: — Товарищ сержант, товарищ сержант… Тикать надо…

— Сам знаю! — огрызнулся Мироненко, и тут водитель, бросивший возиться с ногой, крикнул:

— Братцы, назад гляньте!

Мироненко с заряжающим враз обернулись и увидели, как на помощь угодившему в клещи авангарду с моторным рёвом и казалось беспрерывной стрельбой, заполняя почти всю ширину обширного поля, идут танки и броневики основных сил дивизии.

Немцы, стремясь отразить атаку, открыли бешеную стрельбу, и всё пространство вокруг водомоины попало под обстрел. Снаряды рвались поблизости, осыпая спрятавшихся танкистов комьями земли и заполняя всё вокруг грохотом, приносившим с каждой долетевшей взрывной волной кислый запах тротила.

Сколько времени продолжался обстрел, никто из танкистов толком понять не мог. Просто в какой-то момент грохота стало заметно меньше, он вроде как сдвинулся куда-то подальше, а визг летевших во все стороны осколков прекратился, и перестала сыпаться сверху земля.

Мироненко рискнул высунуться и охнул. На поле боя, поднимая вверх столбы дыма и полупрозрачного пламени, горело несколько машин, а ещё с десяток танков и наших, и немецких замерли неподвижно. Однако оставшиеся, не выходя из боя, продолжали маневрировать, и там то и дело звучали резкие хлопки танковых пушек.

Внимание Мироненко привлёк подбитый Т-26, который, завалившись боком в какую-то канаву, стоял с открытыми люками. Было непонятно, отчего танк так перекошен, и Мироненко недоумённо произнес:

— Какого чёрта он так стоит? — на что водитель высунувшийся следом, со знанием дела заметил:

— Так, товарищ сержант, там же канава длинная, вы же ещё мостик хлипкий ругали…

— А-а-а, да…

Мироненко действительно вспомнил, как в горячке боя хотел сделать манёвр, но не рискнул направить танк на жердяную кладку, перекрывавшую тянувшийся куда-то в тыл ровик. Сержант собрался ещё что-то сказать, но, увидев, как к канаве рванулся танк с чёрным крестом на боку, инстинктивно присел. И тут произошло непредвиденное. Из подбитого, завалившегося на бок и, казалось, не подававшего признаков жизни танка внезапно выскочили двое танкистов и, спасаясь, скатились в канаву, скорее всего, забравшись под тот самый мостик. Вероятно, они решили, что немец, который рыча мотором, вдруг пополз к краю канавы, собирается влепить в их неподвижно стоявшую машину снаряд, и предпочли покинуть танк.

— Сейчас, гад, задавит… — выругался Мироненко и почему-то остановил взгляд на замершем метрах в пятидесяти Ба-10.

Броневик стоял грузно, осев на передние колёса, а его пушка подбито свесилась вниз и как будто целилась в землю. Неожиданно пушечный ствол Ба-10 вздрогнул, приподнялся, медленно повернулся и вдруг дохнул клинообразной вспышкой выстрела.

Прицел оказался точным. Немецкий танк замер на месте, а через секунду раздался оглушительный взрыв. Видимо, снаряд, посланный из казалось бы безжизненного броневика, угодил в боезапас, он сдетонировал, и сорванная башня отлетела в сторону, а из образовавшейся в корпусе дыры выбросило вверх целый столб пламени.

Взрывная волна с силой надавила в уши, заставив прятавшихся танкистов сжаться на дне водомоины, а когда она пронеслась дальше, заряжающий затряс головой и воскликнул:

— Вот дали из броневичка!..

Мирненко же, подождав пока заложенные уши пришли в норму, озабоченно спросил:

— А мы что делать будем?

— Как что? — удивился водитель. — К своим добираться, тут нам ни за что не высидеть.

— А как добираться? — возразил заряжающий. — Стрельба кругом…

— По канаве, — предложил водитель. — Тех двух, что из танка выскочили, не видать, значит, и нам можно будет…

— Точно, — сообразил заряжающий. — Они, наверно, по ней ушли…

— Ладно, тогда идём… — решил Мироненко, и танкисты один за другим выбрались из водомоины…

* * *

Установив свой «Дегтярь»[36] под корчем вывороченной бомбовым разрывом сосны, Нарижняк ждал. Сержант оказался человеком слова, и вместо станкового Семён получил ручной пулемёт сразу, как только согласился стать лесовиком. Так называли себя укрывавшиеся в чаще бывшие красноармейцы, к которым привёл Нарижняка Витька Первухин.

Слева от него, за стволом той же сосны, примостился сержант, а правее его, совсем близко от дороги, залёг со своим ППД Витька. Остальные лесовики притаились на опушке и, держа оружие наготове, напряжённо высматривали, не покажется ли одинокий грузовик.

С едой у лесовиков было плоховато, все валявшиеся по кюветам полусгоревшие машины обшарены, и, чтоб не заниматься грабежом, раздражая окрестных селян, сержант, посовещавшись с товарищами, решил устроить засаду в надежде подловить продуктовый транспорт.

Одиночных машин на шоссе что-то не появлялось, шли только небольшие колонны, и томившийся по свою сторону корча сержант окликнул лежавшего рядом Витьку.

— «Лесной», слышь, я тут днями на хуторок здешний Вельки Борок наведывался…

— Зачем? — с готовностью отозвался Витька.

Последнее время между сержантом и Первухиным установились особо доверительные отношения, и «Лесной» (кличка так и прилипла к Витьке) стал вроде как заместителем командира. Вот и сейчас, явно пытаясь скрасить, похоже, бесполезное ожидание, сержант решил посоветоваться и после недолгой паузы сказал:

— Туда двое наших ушли, окопались на хуторе. Вот я и заглянул к ним, чтоб обстановочку выяснить…

— Ну и что узнал? — заинтересовался Витька.

— Прёт немец здорово… — сержант матюкнулся. — А вот нам как-то определяться надо…

— Это верно, — согласился «Лесной» и высказал своё мнение: — Я думаю, выждать стоит. А там посмотрим, как немец. Вот только как с харчами?

— Вот и я о том, — поддержал его сержант. — Конечно, пощипать мужичков можно, вот только чем это обернётся?

— А то ты не знаешь… — хмыкнул Витька.

— Знаю, — сержант подвинулся ближе. — Но кое-что намечается…

— Что? — оживился Витька.

— Понимаешь… — сержант почесал переносицу. — Тут по сёлам мужички самооборону устраивают, «самоахову» по-ихнему. Вот я и думаю, а не податься ли нам туда?

Предложение было неожиданным, и Витька задумался. Что это за «самоахова» такая, было не совсем ясно, и от кого следовало обороняться — непонятно, но с другой стороны… Какое-никакое, а положение, да и жить в деревне не в пример лучше, чем в шалаше под деревьями…

Многообещающее обсуждение было прервано возгласом Нарижняка:

— Хлопцы, грузовик!..

Все встрепенулись и стали вглядываться в появившееся на дороге облако пыли. И точно, по шоссе, быстро приближаясь к месту засады, катил, видимо, отставший от своей колонны одинокий «опель». Тогда сержант, убедившись, что за машиной больше никто не едет, приказал:

— Без команды не стрелять!

Все затаились, а когда удалось разглядеть, что в кузове вроде бы никого нет, сержант, обращаясь к Нарижняку, негромко попросил:

— Ты по кабине целься, а как подъедет, бей без команды.

— Ладно, сделаем… — уверенно отозвался из-под своего корча Нарижняк и плотнее перехватил приклад «Дегтяря».

«Опель» быстро приближался, а когда за поблёскивающим на солнце лобовым стеклом стали видны лица двух сопровождающих, Семён тщательно прицелился и нажал спуск. Пулемёт затрясся, и от точной короткой очереди стекло кабины разлетелось вдребезги, после чего лица немцев, до этого хорошо видимые, куда-то пропали, а сам грузовик, вильнув пару раз по сторонам, съехал с шоссе и, уткнувшись передними колёсами в кювет, остановился.

Некоторое время, сидевшие в засаде лесовики выжидали. Из кузова никто не показывался, кабина со стороны теперь казалась пустой, и никто не пытался снова завести заглохший мотор. Глянув напоследок вдоль так удачно опустевшего шоссе, сержант с криком:

— Ребята, вперёд!.. — сорвался с места, и по этой команде все бросились к грузовику.

«Лесной», первым подбежавший к «опелю» рванул дверцу кабины и, увидев, что оба немца безжизненно завалились на сиденье, крикнул:

— Эти готовы!.. Давай в кузов!

Но и без его команды двое или трое лесовиков уже махнули через борт и принялись лихорадочно ворочать уложенные доверху фанерные ящики. Раздался треск отдираемых крышек, ругань и возня, завершившаяся радостным криком:

— Братцы, да тут одни харчи!..

— Много? — сержант деловито заглянул через борт в кузов.

— Навалом! — ответили ему, да сержант и сам увидел, что кузов набит до отказа, а из пары вскрытых ящиков выглядывают консервные банки.

И тут неожиданно из кабины долетел удивлённо-злобный выкрик:

— Робя!.. Тут один гад живой!

Сержант немедленно бросился туда и увидел, как боец, угрожая пистолетом, выволакивает из-под баранки уцелевшего немца. Оказалось, один из лесовиков полез обшаривать карманы убитых и обнаружил, что шофёр, скорчившийся внизу чуть ли не на педалях, жив и невредим.

Вытащив пленного на дорогу, боец пнул его и зло рявкнул:

— Молись, зараза, счас пристрелю!

Упавший в кювет немец внезапно встал на колени и, не спуская расширенных от ужаса глаз с дула пистолета, залопотал:

— Нихт шиссен, геноссе… Нихт шиссен… Драй киндер… Их бин арбайтер…[37]

— Чего это он?.. — боец опустил пистолет.

— Не видишь, жить просится, — криво усмехнулся сержант и вдруг, с неожиданным интересом глянув на подбитый «опель», окликнул Нарижняка: — Слышь, боец, ты по мотору не стрелял?

— Нет, только по стеклу… — поспешно заверил командира Нарижняк.

— Эх, если б у нас кто править умел… — вздохнул сержант и крикнул: — Эй, «Лесной», ты часом не шофёр?

— А тебе зачем? — Витька обошёл кузов кругом и остановился рядом.

— Так эту ж дуру опять завести можно, — сержант кивнул на грузовик, — и прямиком в лес…

— А точно… — «Лесной» на секунду задумался.

Потом, вскинув свой ППД на плечо, подошёл к стоявшему на коленях пленнику и, покачав перед ним руками будто крутил руль, прогудел, подражая двигателю:

— Ф-р-р, ф-р-р… — ткнул немца пальцем и снова повторил: — Ты ф-р-р?

К общему удивлению немец понял «Лесного» и, торопливо повторив:

— Я… я… Ф-р-р, — тоже, словно ухватив пальцами невидимую баранку, закрутил руками в воздухе.

— Лезь в кабину, — и Витька показал на распахнутую дверцу грузовика.

— Ты чего это задумал?.. — непонимающе спросил его сержант, но Витька только махнул рукой и, ухватив пленника за шиворот, поволок его к завалившейся в кювет машине.

Там он впихнул немца на шофёрское место и грозно приказав:

— А ну давай, ф-р-р… — покрутил пальцем над баранкой.

Немец послушно нажал стартёр, и мотор, фыркнув пару раз, завёлся. Тогда Витька встал на подножку, упёр ствол ППД в бок пленному и кивнул на опушку.

— А ну, давай, ехай!..

Немец понял, включил скорость, однако кювет оказался глубоким, и «опель», рыча мотором, только дёргался вперёд-назад, но переехать канаву не мог. Тогда сержант, сообразивший наконец, чего хочет «Лесной», гикнул, и все лесовики дружно навалились на грузовик, помогая ему выехать с шоссе на обочину.

После нескольких попыток это удалось, и тогда сержант, выйдя вперёд, зашагал перед «опелем», показывая дорогу, а его люди гурьбой пошли следом, готовые в любую минуту подтолкнуть тяжело ползущую по целине машину.

Минут через пять «опель» добрался до леса и покатил вслед за сержантом, который так и шёл впереди, выбирая места, где хоть как-то можно было проехать. Так, с трудом петляя между деревьями, грузовик одолел метров пятьсот и в конце концов, упершись в непролазный буерак, остановился.

— Всё, приехали… — сержант матюкнулся и, открыв дверцу, потащил шофёра из кабины. — А ну, вылезай!

Немец машинально заглушил мотор и с обречённым видом выбрался наружу. Потом на подкашивающихся ногах сделал несколько неуверенных шагов в сторону и, ясно понимая, что сейчас должно произойти, умоляюще посмотрел на сержанта.

В его взгляде было что-то такое, что заставило сержанта, уже поднявшего пистолет, заколебаться. Наверно, если бы немец плакал, умолял о пощаде или просто бросился бежать, сержант пристрелил бы его, не задумываясь, а так…

Наверное, нечто подобное испытывали и другие бойцы, потому что один из них подошёл сзади к сержанту и тронул его за рукав.

— Слышь, командир, он вроде как помог нам…

— Знаю… — сержант опустил пистолет.

— Опять же арбайтер по-немецки значит рабочий, — добавил боец.

— А ты откуда знаешь? — повернулся к нему сержант.

— В школе немецкий учил… — пояснил боец.

— Рабочий, значит… — сержант посмотрел на гружённый доверху кузов и тряхнул головой. — Ладно, втолкуй ему, пускай с нами ящики в лагерь тащит, а там посмотрим…

— Это правильно, — согласился боец и показал немцу на кузов. — Эй ты, давай арбайтен!.. Хильфе…[38]

— Вас?..[39] Арбайтен?.. — переспросил немец и, поняв, что ему оставили жизнь, пустил слезу…

* * *

Эмигрантский Париж гудел, как растревоженный улей. Везде, начиная от Латинского квартала, давнего прибежища русских, до Нейи, где обосновались сливки эмигрантского общества, горячо обсуждалось самое главное событие — нападение Гитлера на СССР.

Особенно много народу скапливалось во дворе русской церкви на улице Дарю, где по воскресеньям всегда собиралась толпа. Теперь здесь народу было гораздо больше, чем обычно, так как после начала Восточной войны сюда приходили почти все обитавшие в Париже русские эмигранты вне зависимости от их взглядов.

В толпе циркулировали самые разные слухи, начиная от ареста «нежелательных» иностранцев и кончая всевозможными «достоверными сведениями» о действительном ходе боевых действий, разворачивающихся там, в такой далекой и такой близкой России.

Однако сегодня полковник Шемиот-Полочанский не пошёл на улицу Дарю и сейчас стоял на хорошо обкатанной брусчатой мостовой, уходившей за угол кривой улочки, где у домов, сплошь стоявших по обе её стороны, второй этаж порой нависал над первым.

Тут Париж ещё сохранял свой средневековый облик, и создавалось впечатление, что никакие житейские бури не властны над этим местом, казалось, запечатлевшем в камне само время. Но полковник не интересовался архитектурой, а отыскав взглядом нужную вывеску, без колебаний толкнул дубовую дверь.

В помещении, куда он вошёл, под незатейливой вывеской «У самовара» размещался один из многочисленных русских ресторанчиков, не перворазрядный, но с хорошей кухней и неплохим оркестром балалаечников, игравших по вечерам.

Ждавший здесь друг полковника капитан Седлецкий сидел за крайним столиком и, увидав Шемиот-Полочанского, приветственно поднял руку. Заметив приглашающий жест, полковник прошёл в дальний угол, где обосновался капитан, и, поздоровавшись с Седлецким, сел рядом.

Офицеры были знакомы ещё со времён Великой войны, когда оба служили под началом генерала Самойло[40], и отношения у них были самые доверительные. Поэтому никакие предварительные разговоры не требовались, и полковник сразу приступил к делу, спросив:

— Ну что слышно?

Капитан собирал для полковника информацию о настроениях, царивших в, так сказать, низших слоях эмиграции, которой, в свою очередь, Шемиот-Полочанский, имевший доступ к сильным мира сего, снабжал заинтересованных лиц.

Седлецкий подождал, пока его визави освоится, и только потом ответил вопросом на вопрос:

— А вы помните, как французы бахвалились год назад?

— Конечно, — полковник кивнул.

Шемиот-Полочанский очень хорошо всё помнил. Он даже знал, что французы вместе с англичанами собирались напасть на Россию во время Зимней войны, но не успели в связи с окончанием военных действий. Впрочем, ничего по этому поводу полковник сказать не успел.

Видимо, Седлецкий предупредил официанта, и тот появился с подносом почти сразу, как только полковник подсел к столу. Отвлёкшись на секунду, Шемиот-Порлочанский поинтересовался, чем его собираются потчевать. До войны здесь, бывало, подавали икру и даже порой осетрину с хреном, но сейчас времена настали суровые, и свиная отбивная с бокалом пива и картошкой «фри» считались тут верхом роскоши. О прошлых разносолах напоминал только симпатичный маринованный огурчик, примостившийся на краю тарелки.

Когда официант удалился, Седлецкий сам наполнил из лафитничка рюмки, после чего офицеры, не чокаясь, выпили водку, причём полковник не удержался и, по-простецки взяв огурец за хвостик, с наслаждением схрумкал. Затем, ограничившись пока только такой закуской, перешёл к делу:

— Признаться, сейчас меня больше всего интересует, как наши люди отнеслись к последним событиям, — полковник посмотрел на Седлецкого.

— По разному… — капитан отрезал себе кусочек отбивной и, тщательно прожевав, обстоятельно пояснил: — Одни считают, что последует крушение большевистской власти, эти откровенно радуются, но общее настроение, я бы сказал, другое. Многие, наоборот, беспокоятся, не зная, как всё сложится дальше. Думаю, вскоре произойдёт некое расслоение, одни безоговорочно примут сторону немцев, а вот другие, возможно, займут патриотическую позицию, вплоть до прямой поддержки большевиков.

— Думаю, вы правы, капитан… — после некоторого раздумья согласился с Седлецким Шемиот-Полочанский и тоже взялся за отбивную.

По окончании непродолжительного обеда полковник вышел на улицу и почти сразу сел в удачно подвернувшееся такси. Старенький «ситроен», отчаянно дребезжа, довольно быстро доставил Шемиот-Полочанского в Нейи, и полковник, отпустив машину, вошёл в парадный подъезд.

Через пару минут он уже поднимался на третий этаж по неожиданно темноватой лестнице. Здесь имелся и лифт, но полковник им не воспользовался, потому что каждый раз, когда за ним захлопывалась решётка подъёмника, он испытывал странный дискомфорт.

Поднявшись на нужную площадку и отыскав на полированной филёнке латунный ромбик с выдавленной на нём цифрой «8», полковник решительно надавил белую кнопку электрического звонка, ответившего ему заливистой трелью.

Дверь открыл сам хозяин. Увидев Шемиот-Полочанского, он откровенно обрадовался и, воскликнув:

— А-а, господин полковник, ждём, ждём… — сразу сообщил: — Госпожа Васильчикова с племянником уже здесь.

Собственно, встреча с этим молодым человеком и была целью поездки полковника в Нейи. Как только ему стало известно, что родной племянник Васильчиковой, оставшийся в России вместе с не успевшей уехать матерью, сумев стать там лётчиком, сразу перелетел к немцам, он понял, что с этим молодым человеком стоит поговорить.

Князь проводил полковника в гостиную, заставленную старинной мебелью, а после церемонии встречи подвёл Шемиот-Полочаеского к одетому в серую тройку мужчине (было заметно, что штатский костюм ему непривычен) и сказал:

— Вот, прошу любить и жаловать, наш герой!

Полковник знал, что усилиями ведомства Жеребкова[41] и благодаря ручательству генерала фон Лампе пребывавшему в Берлине племянника Васильчиковой удалось выцарапать в Париж, и сейчас с интересом рассматривал стоявшего перед ним бывшего советского офицера.

— Скажите, господин поручик… — начал Шемиот-Полочанский и сразу осведомился: — Вы позволите себя так называть?

— Конечно, — молодой человек согласно кивнул и улыбнулся.

— Так вот… — Шемиот-Полочанский снова выдержал паузу. — У нас тут ходят слухи, что ваши лётчики массово перелетают к немцам. Это так?

— Я затрудняюсь ответить… — Сергей Верников (а это был именно он) пожал плечами. — По-моему, большинство выпрыгнувших с парашютом лётчиков просто попадают в плен к немцами, а как там выходит дальше, трудно сказать…

Ответ понравился Шемиот-Полочанскому. Он значил, что молодой человек говорит не кому-то в угоду, а выражает своё мнение, и похоже, беседа с ним могла быть интересной. Больше всего полковнику хотелось выяснить, каковы настроения русских лётчиков, но, к сожалению, продолжить разговор не удалось.

Князь, которому, судя по всему, самому не терпелось расспросить полковника, всё-таки не выдержал и, подойдя к собеседникам, умоляюще замахал руками.

— Знаю, знаю… — заворковал он, картинно грассируя. — Если вас не отвлечь, вы не отойдёте от молодого человека ни на шаг. Но, поверьте, мне очень надо с вами переговорить!

— Я слушаю вас… — полковник учтиво поклонился Сергею и отошёл с хозяином в сторону.

— Знаете, я хотел спросить, — князь доверительно взял Шемиот-Полочанского под локоток. — По-вашему, как скоро немцы возьмут Москву?

— Ну, если всё так пойдёт и дальше, думаю, в ближайшее время.

— Дай-то бог! — вздохнул князь и тут же обеспокоенно поинтересовался: — А что, может случиться задержка?

— Всякое может быть, — как бы в раздумье, несколько растягивая слова, ответил полковник.

— Нет, нет, не говорите так! — замахал руками хозяин. — Я убеждён: в самое ближайшее время мы все триумфально вернёмся в Москву, домой…

Шемиот-Полочанский по роду своих занятий весьма хорошо осведомлённый о чемоданных настроениях, охвативших большинство эмиграции, усмехнулся:

— Это, дорогой князь, зависит от того, что решат немцы.

— А я считаю, что как только они закончат войну, они наведут там настоящий порядок, и вот тогда мы… — князь сделал многозначительную паузу и заключил: — Воспользуемся благами немецкой власти, а потом и сами возьмёмся за руль.

В интонациях хозяина легко угадывалось желание убедить самого себя, что всё именно так и будет, но они же заставили полковника скептически скривиться.

— Боюсь, немцы не особо в нас нуждаются. Они, дорогой князь, по-моему, имеют свой интерес…

— Ну, конечно, интерес у них есть! — согласился хозяин и тут же горячо принялся убеждать полковника: — Но вы же знаете, у большевиков нет никакой культуры! Там нет по-настоящему образованных людей и потому им без нас не обойтись.

— Да-да, мой дорогой князь, — охотно поддакнул хозяину Шемиот-Полочанский. — Тут вы совершенно правы. В какой-то мере немцам придётся считаться с местным населением, и тут мы можем оказать им определённую помощь…

Полковник недоговаривал. Он знал совершенно точно, что все попытки заправил эмиграции предложить немцам свои услуги, провалились, а значит, надежда князя на особое положение в Москве и даже на возврат утраченного напрасна…

* * *

Сжимая рукоятки «максима», Федька Медведь остервенело жал на гашетку и бил так, что лежавший справа Яшка Соломин едва успевал подавать ленту. Пулемёт трясло, и поднятая вертикально стойка с целиком, установленным на тысячу метров, прыгала в такт выстрелам.

Их батальон наконец-то получил приказ и занял оборону вдоль восточного берега небольшой речки. Немцы, подошедшие час назад, попробовали с ходу захватить брод, но были отброшены и теперь снова пытались атаковать.

Патронная лента подошла к концу, пулемёт смолк, и Медведь отпустил гашетку. На том берегу речки, где только что мельтешили серомундирные фигуры, стало вроде как тихо. По крайней мере было ясно, что пока немцы отказались от атаки и залегли.

Редкая цепочка вырытых за ночь стрелковых ячеек тянулась вдоль уреза, и есть ли кто там сейчас или нет, было неясно. Пользуясь коротким затишьем, Медведь высунулся из-за щита «максима» и обеспокоенно покрутил головой, прислушиваясь, не стреляет ли кто в цепи.

Вроде ни справа, ни слева никаких выстрелов не было, и Федька повернулся к товарищу:

— Слышь, Яшка, наши-то вроде-то как тю-тю…

— Ты, Пиньдеть, лучше башку спрячь, а то прострелят ненароком, — и Соломин потянул Федьку за ремень назад к пулемёту.

— Какой я тебе Пиньдеть? — недовольно пробурчал Фёдор, опускаясь обратно. — Медведь моё фамилие…

— У нас и так говорят, — примирительно сказал Яшка и принялся заправлять новую ленту.

Признаться, положение их было аховое. Что происходит кругом, сидевшие в своём пулемётном гнезде Яшка и Фёдор не знали, отлично понимая: без поддержки им тут самим не удержаться никак. К тому же лента, которую сейчас заправлял в приёмник «максима» Яшка, оказалась последней, а притащит ли ещё пару цинков ставший подносчиком патронов Борька Вайнтрауб вообще неизвестно.

Федька угнездился на своём месте, глянул в прицел, и тут с вражеской стороны долетел какой-то хлопок, а потом в воздухе послышался свист, и позади пулемётного гнезда грохнул взрыв.

— Что это? — удивился Яшка. — Никак граната?

— Сам ты граната, — сдавленно отозвался Медведь, как можно ниже сползая в окоп. — Миномёт это… Сейчас нам дадут жару…

И точно, хлопки с той стороны участились, свист летевших в воздухе мин стал беспрерывным, и позади их позиции вырос почти сплошной частокол разрывов. Судя по интенсивности обстрела, немцы начали подготовку к новой, на этот раз решительной атаке.

Очередная мина упала совсем рядом, взрывная волна прошла поверху, засыпав окоп градом земляных комьев, и полуоглохший Яшка испуганно выкрикнул:

— Что пулемёт?.. Разбило?

— Не, кажись целый… — и преодолевая страх, Федька Медведь, чуть приподнявшись, заглянул в прорезь щитка.

Видимо, после столь близкого разрыва вражеский наблюдатель решил, что пулемёт уничтожен. Во всяком случае, почти сразу интенсивность обстрела уменьшилась, и мины стали падать не так часто, а главное, теперь уже в глубине обороны.

Федька сразу же, стряхнув с замка нападавшую на него землю, припал к пулемёту, а Яшка, поправив ленту, осторожно выглянул из-за щитка. Похоже, они изготовились к стрельбе вовремя. На той стороне снова появились немцы и решительно устремились к речке.

Дождавшись, когда атакующие достигли уреза, Федька дал прицельную очередь. На той стороне сразу возникло замешательство, часть немцев попадали на землю и стали отползать обратно, а часть, видимо, повинуясь команде, начала разбегаться по сторонам.

Поняв, что в лоб на пулемёт немцы не пойдут, Федька развернул ствол и вовремя. Чуть ниже по течению был брод, и именно туда сейчас переместился центр атаки. Медведь поправил прицел и нажал гашетку. Очередь хлестнула по воде, сразу сбив темп наступающим, и резко оборвалась. Патроны кончились, и «максим», сжевав кончик последней ленты, будто поперхнулся, больше стрелять было нечем.

Едва пулемёт смолк, в воздухе снова густо завыли мины, и вокруг гнезда вырос целый куст разрывов. Теперь немцы били прицельно, и Фёдору с Яковом ничего больше не оставалось, как только, сжавшись на самом дне окопа, ждать угодит в них мина или нет.

Налёт кончился, но немцы атаку не возобновляли, то ли не решаясь идти через брод, то ли просто выжидали. Пользуясь минуткой затишья, Яшка, всё ещё не очухавшись от грохота, сдавленно предложил:

— Слушай, давай менять позицию, здесь точно накроют…

— А чего менять? — выругался Медведь. — Чем стрелять будем?

Да, теперь их можно было взять голыми руками. Яшка растерянно закрутил головой, и тут сверху донеслось испуганно-дрожащее:

— Товарищи, вы живы?..

Яшка с Фёдором враз подняли головы и увидели, что над краем окопа торчит перекошенная от страха Борькина рожа.

— Ты как?.. Ты как прошёл? — удивлённо выдавил Фёдор.

— Так надо ж было, вот я принёс… — и Борька спустил в окоп сразу два полных цинка с патронами.

— Ах ты ж молодец! Везунчик, — не удержался от похвалы Яшка и, вскрыв цинк, стал поспешно заправлять ленту в приёмник.

Он успел вовремя. Едва Яшка закончил возиться с лентой, как из-за реки снова послышались гортанные выкрики, стрельба, и выглянувший из окопа Фёдор поспешно рванул рукоятку взвода, а потом, цепко ухватившись за ручки «максима», замер, выжидая удобный момент.

Борька же, едва малость очухался после броска под обстрелом, деловито спросил:

— Мне что делать?

— Давай, пока тихо, опять за патронами! — не отрываясь от прицела, бросил Медведь, и Борька ужом выскользнул из окопа.

Тем временем немцы, ободрённые отсутствием стрельбы, снова начали скапливаться в районе брода, и Медведь, не ожидая, пока они полезут в воду, нажал гашетку. «Максим» залился длинной очередью, солдаты на том берегу стали падать на землю в поисках укрытия, и едва Федька кончил стрелять, как начался новый огневой налёт.

Мины с каким-то остервенением завыли кругом и теперь падали так близко, что Федька с Яшкой не оставалось ничего другого, как только съёжиться на дне окопа в надежде, что всё обойдётся. Однако на этот раз не обошлось. Одна из наиболее удачно выпущенных мин упала перед самым бруствером, осыпав щиток градом осколков и опрокинув пулемёт набок.

Забыв об обстреле, Федька бросился к «максиму» и выматерился. Осколки разорвали кожух ствола в куски, бывшая там вода разлилась лужей и если б не щит, принявший на себя удар то… Впрочем, бойцам и так было не сладко. Оглушённые взрывом, они тупо смотрели на пулемёт, отчётливо понимая, что стрелять из него больше нельзя.

Яшка потянул товарища из окопа:

— Федька, драпать надо!..

— Сам знаю, — зло прогудел Медведь и ловко вылез наружу.

Где ползком, где пригибаясь оба бойца стали пробираться в тыл, при каждом разрыве мины тычась лицом в землю. Сделав в коротком перерыве между налётами очередной рывок, Яшка поспешно плюхнулся на землю и вдруг увидел торчавший из воронки сапог.

Он подполз ближе и удивлённо присвистнул. В воронке, подтекая целой лужей крови, лежал Борька Вайнтрауб.

Медведь, восприняв свист Яшки по-своему, сразу подполз ближе, и, в свою очередь, увидав Борьку, выругался.

— Прибило-таки… — а потом деловито заключил: — Забери документы.

Яшка сполз в воронку, перевернул лежавшего на боку Борьку и, услыхав, как тот прерывисто дышит, повернулся к Медведю.

— Слышь, Фёдор, а Борька ещё живой…

— Живой?.. — быстро переспросил Медведь и тоже сполз в воронку. — Тогда забираем его!

В ответ Яшка только крякнул и, подхватив Борьку под мышки, принялся вытаскивать его из воронки. В этот момент обстрел вроде как прекратился, со стороны речки снова послышались выкрики, и Федька с Яшкой почти бегом поволокли Борьку к лесу.

Добравшись до опушки, они наскоро, как умели, перевязали так и не приходившего в сознание Вайнтрауба, и Медведь, взвалив раненого себе на спину, поторопил Яшку:

— Ну чего встал?.. Топай, нам с тобой ещё на дорогу выбраться надо…

До шоссе пришлось идти минут сорок. Остановившись передохнуть на обочине, какое-то время бойцы смотрели, как мимо них без всякого строя бредут красноармейцы, и Яшка заключил:

— Похоже, наши опять драпают… — и вдруг, увидав приближающуюся полуторку, размахивая руками, выскочил наперерез.

Но битком набитый какими-то узлами грузовик пронёсся мимо, даже не притормозив.

— У, суки… — кинул вслед машине Яшка и вдруг услыхал, как кто-то сбоку равнодушно-горько произнёс:

— Не маши зря руками, браток, это начальство тикает…

Соломин повернулся и увидел остановившегося рядом бойца. Яшка оценивающим взглядом окинул словоохотливого красноармейца, а тот, в свою очередь, поглядев на Медведя, так и державшего на закорках раненого Борьку, сочувственно спросил:

— Что, с берега?

В интонации вопроса чувствовалось нечто доверительное, и Яшка вместо того чтобы ещё раз выматериться только вздохнул:

— Оттуда…

— И я оттуда. — Боец поправил висевшую на плече трёхлинейку и пояснил: — Сидел, понимаешь, в своей ячейке, сидел, а кругом никого, взводный и тот куда-то исчез. А потом с фланга стрелять начали, я и понял, обходит немец, ну и снялся сам…

— Понятно, — отозвался Яшка и деловито спросил: — По дороге городка какого-нибудь не будет? У нас, видишь, товарища ранило…

— Говорят, ещё вёрст десять топать, — сообщил боец и уточнил: — Что, так и понесёте? Не бросите?..

— Не бросим, — зло отозвался Медведь и, подхватив поудобней Бориса, упрямо зашагал по шоссе…

* * *

Валька Палевич крутился, как мог. Каких-то десять минут назад, когда их тройка «чаек» спокойно барражировала над дорогой, его командир заметил идущую чуть в стороне девятку «юнкерсов» и без колебаний повёл своё звено истребителей в атаку.

«Чайки» зашли со стороны солнца, и сначала им сопутствовала удача. По крайней мере один «юнкерс», прошитый очередями «шкасов», завалился на крыло и, оставляя за собой густой шлейф чёрного дыма, пошёл со снижением, а потом и вообще рухнул в лес.

Валька завороженно следил за первым сбитым вражеским самолётом и вроде прохлопал очередной маневр. Во всяком случае, когда командир круто повёл звено в левый разворот, его правый ведомый Валентин Палевич, зазевавшись, остался в стороне.

Внезапно самолёт Палевича резко вздрогнул, впереди возникла шапка белого дыма, и Валька инстинктивно вильнул в сторону. Откуда тут могла взяться зенитка, было неясно, и, едва очухавшись, лётчик первым делом посмотрел вниз.

Шоссе не было видно, а вместо него на землё чётко вырисовывался овал какого-то водоёма. Похоже, атакуя, звено сильно уклонилось в сторону от маршрута, и теперь следовало как можно скорее найти своих и восстановить строй.

Валька энергично закрутил головой в разные стороны, стараясь сориентироваться. Немецкие бомбардировщики, похоже, ушли дальше, но ни командира звена, ни второго ведомого нигде не было видно. Солнце ослепляло, и чтобы хоть немного отдохнули глаза, Валька пару секунд смотрел на землю, а когда снова глянул вверх, обрадовался, сразу заметив командирскую «чайку».

Командир звена летел на расстоянии трёхсот — четырёхсот метров, находясь впереди и несколько выше. Что заставило его прекратить атаку — неизвестно, но сейчас главным было догнать командира и как можно скорее занять своё место в строю.

Теперь Палевич поискал глазами и второго ведомого. Впереди его не было видно, и тогда Валька, оглянувшись, почти сразу его заметил — он был сзади слева. Валька прибавил газу, но расстояние между ним и командиром не уменьшалось, а наоборот, стало увеличиваться.

Секунду-другую Валька не мог понять, в чём дело, но потом глянул на приборную доску. Ну, ясно на высоте две тысячи семьсот метров надо было включать вторую скорость нагнетателя, а лётчик в горячке не смотрел на высотомер и забыл это сделать.

Едва нагнетатель был включен, «чайка» словно рванулась вперёд, и расстояние между самолётами сразу стало уменьшаться. Непонятно только было, почему командир идёт по прямой. Ясное дело, немцев теперь не догнать и надо возвращаться в зону патрулирования, от которой они ушли уже километров на пятьдесят.

И вдруг Валька заметил, что командир звена с разворота влево по кому-то открыл огонь. От крыльев его «чайки» уходили отчётливо видимые дымные трассы, в которых мелькали зелёные искры. Палевич немного опустил нос своего самолёта и увидел неизвестно откуда взявшуюся четвёрку «мессеров».

Положение самого Вальки было крайне невыгодным. Тактического превосходства он не имел, а про скоростные характеристики МЕ-109 в сравнении с «чайкой» и речи не шло. Оставалась надежда на маневренность юркого биплана. Не колеблясь, Валька решительно бросился на выручку и через минуту уже крутился в бешеной карусели воздушного боя. Он стрелял и видел, как дымные трассы его пулемётов проходят мимо казалось бы точно попавшего в прицел то одного, то другого «мессера».

Но опыта у Палевича ещё не было, и он пока не понимал, что открывает огонь с слишком большой дистанции. К тому же в горячке боя он проглядел, как МЕ-109 зашёл ему в хвост. Валька будто почувствовал, что по его «чайке» бьют пули, и, бросив взгляд на крыло, с испугом увидел продырявленную во многих местах плоскость.

В лицо ударил терпкий запах гари, и Валька скорее инстинктивно, чем осознанно, отдал ручку, переводя подстреленную «чайку» в немыслимо крутое пике. С пугающей быстротой земля понеслась навстречу и, понимая, что это единственный шанс для спасения, Валька в последний момент успел взять ручку «на себя».

Страшная сила навалилась на лётчика, вжимая его в сиденье. Тело налилось невыносимой тяжестью, глаза почти ничего не видели, но, почти теряя сознание, он из последних сил тянул ручку. И ожидаемое чудо свершилось. Выходя из смертельно опасного пике, «чайка» сильно «просела» и, перейдя наконец в горизонтальный полёт, понеслась на бреющем над самыми верхушками деревьев.

Казалось, ещё немного, — и ветви, стлавшиеся под плоскостями, зацепят фюзеляж, после чего самолёт обязательно грохнется на землю. Но зная, что на фоне леса его «чайка» невидима, Валька продолжал лететь на этой недопустимо низкой высоте.

Минут через пять такой сумасшедшей гонки Палевич осторожно потянул ручку «на себя». «Чайка» послушно задрала нос, поднялась выше, и тогда Валька, закрутив головой во все стороны, начал внимательно осматриваться.

Местность показалась знакомой, и, к своему удивлению, Валька почти сразу сориентировался. Помогло хорошо различимое с высоты похожее на вытянутое ухо озеро, возле которого, как знал Палевич, находится аэродром второго полка их дивизии.

Заложив крутой вираж, Валька увидел взлётную полосу и, поколебавшись секунду, пошёл на посадку. Во всяком случае, здесь можно было осмотреть машину, заправиться и, пополнив боезапас, спокойно вернуться на свой аэродром.

Точно зайдя на неубранное посадочное «Т», Валька выпустил шасси и классически, как он умел, сел «на три точки». «Чайка» пробежала немного по травянистому полю и, подчиняясь пилоту, зарулила к стоянке, где почему-то торчал одинокий автостартёр.

Заглушив мотор, Валька вылез из кабины и с наслаждением потянулся. Слабый ветерок, дувший от озера, навевал прохладу, и всё кругом дышало летними ароматами. Казалось, здесь царило спокойствие, но странное отсутствие людей насторожило Вальку.

Он сделал несколько шагов по направлении к стоявшему неподалеку автостартёру и окликнул:

— Эй, есть тут кто-нибудь?

— Ну, я есть… — из-за поднятого вверх капота выглянул ковырявшийся в моторе шофёр.

Валька хотел узнать, где все, но спрашивать не понадобилось. С расстеленного в стороне чехла, которого Валька поначалу и не заметил, поднялся отдыхавший там техник и, подойдя ближе, приложил руку к замасленной пилотке.

— Товарищ лейтенант, наш полк перебазировался… — он сделал паузу и спросил: — А вы как тут?

— Видишь, из боя вышел, — коротко бросил Палевич и подозрительно посмотрел на техника. — А ты почему здесь?

— Задержались. Пару машин надо было привести в порядок. Они полчаса назад улетели, и мы сейчас уедем, вот только он карбюратор вычистит… — техник кивнул на хлопочущего шофёра.

— Чёрт бы его побрал! — выругался Палевич. — Я ж думал тут заправиться можно…

— Не получится, — вздохнул техник. — Патронов ни БС ни ШКАС нету.

— Но хоть бензин-то есть? — Валька с надеждой посмотрел на техника.

— Бензина ещё малость осталось, — подтвердил техник. — Только бензозаправщики с общей колонной ушли…

— Вот незадача… Что ж делать-то? — растерялся Палевич.

— Товарищ лейтенант, — оживился техник. — Разрешите, я ваш самолёт осмотрю, а то он весь продырявленный…

— Ну, осматривай… — Палевич безнадёжно махнул рукой и сел прямо на траву, опершись спиной о пахнущее горелой резиной колесо.

Техник же, получив разрешение, нырнул под плоскость, что-то ворча, долго изучал стойку шасси, а потом вылез и заявил:

— Повезло вам, товарищ лейтенант, на честном слове сели…

— А что там? — быстро спросил Палевич.

— Болт стойки начисто срезало, взлетать нельзя, заменить надо…

— А это долго? — забеспокоился Палевич.

— Полчаса, — заверил Палевича техник и сразу обнадёжил: — Вон моторист мой вернулся, он поможет…

Валька полуобернулся и увидел, что к стоянке, волоча за собой скомканное полотнище «Т», подходит боец с трёхлинейкой на плече.

— Вот, притащил, — подойдя ближе, сообщил моторист и бросил посадочный знак на траву.

— А винтовка откуда? — удивился техник. — У тебя ж не было.

— Возле СКП подобрал, валялась, — пояснил моторист и, сокрушённо покачав головой, деловито принялся считать пулевые пробоины в плоскости.

В это момент, вытирая тряпкой руки, к ним подошёл кончивший возиться с машиной шофёр и доложил:

— У меня порядок, можно ехать… — И потом после короткого раздумья предложил: — Я слышал вам возни на полчаса. Могу помочь заправиться.

— Как это? — удивился техник.

— Так у меня ж ведро и ручной альвеер[42] есть. Пока вы тут ковыряться будете, я литров сто пятьдесят натаскаю…

— Я помогу, — радостно дёрнулся Палевич.

— Не надо, товарищ лейтенант, отдыхайте, ведро-то всё равно одно, — степенно рассудил шофёр и пошёл к машине, а Валька, довольный тем, что всё так хорошо устроилось, положил голову на колесо и прикрыл веки…

Палевичу показалось, что он лишь на секунду расслабился, но вышло так, что он задремал и проснулся только когда с криком: «Товарищ лейтенант, танки!.. Немецкие!» — его разбудил техник.

Валька испуганно продрал глаза, увидел подпёртую бревном косо свисавшую стойку, ведро с бензином, оставленное стоять на траве, а дальше — выползающие из леса прямо к взлётной полосе танки с крестами, и мгновенно вскочил на ноги.

Шофёр уже сидел за баранкой, бывший с ним рядом моторист махал руками, а техник, убедившись, что Палевич проснулся, опрометью бросился к автомобилю. Поняв, что надо бежать, Валька в бессильной злобе плеснул бензином на крылья, бросил горящую спичку и отпрянул в сторону. Увидев вспыхнувшее пламя, он одним прыжком вскочил на подножку, и машина рванула с места…

* * *

Пассажирский поезд, сутки назад вышедший из Москвы, остановился на каком-то полустанке и стал разгружаться. Майор Константин Авдюхин спрыгнул с подножки вагона прямо на гравийную засыпку и чертыхнулся. Было неясно, почему поезд, везший в основном военных, направлявшихся на Западный фронт, остановился именно здесь.

Однако на глухом полустанке обнаружился военный комендант, и Авдюхин довольно быстро выяснил у него, что поезд остановлен по причине невозможности дальнейшего продвижения, так как узловую станцию вчера захватили немцы.

К тому же комендант оказался чертовски информированным и, внимательно изучив документы Авдюхина, не только объяснил ему, где следует искать штаб фронта, но и посоветовал, не дожидаясь, самому добираться на «перекладных».

Майор так и поступил, благо возле полустанка скопилось достаточно много машин, и почти сразу отыскался грузовичок, ехавший в нужном направлении. Авдюхин закинул свой чемодан в кузов, сел в кабину и кивнул шофёру, давая понять, что можно отправляться.

Просёлок, по которому они ехали, был неимоверно пыльным, и скоро лица и шофера, и майора посерели. Авдюхин сначала пытался вытираться платком, но, убедившись, что это бесполезно, бросил, поскольку мчавшиеся навстречу грузовики тоже поднимали столбы пыли.

Пытаясь скоротать время, Авдюхин попробовал заговорить с шофёром, но тот, почему-то настороженно глядя на спешившие навстречу автомобили, неожиданно заметил:

— Что-то оно не так, товарищ майор…

Авдюхин не понял, что тот имеет в виду, но тут на дороге началось смятение. Машины на полном ходу тормозили, а их пассажиры выскакивали и скопом бежали в поле.

— Что случилось? — закрутил головой Авдюхин.

— Самолёты… — коротко бросил шофёр и, дав полный газ, погнал грузовик к недалёкому лесу.

Решение шофёра оказалось верным. Едва полуторка, въехав под деревья, остановилась, Авдюхин посмотрел назад. Над дорогой ещё висела пыль, но теперь она поредела, и немцы продолжали бомбить машины, начав заход почти от самого леса. Затем всё стихло. Убедившись, что бомбёжка кончилась, шофёр вывел грузовик на лесную посеку и покатил, видимо, хорошо ему известной дорогой.

Штаб армии расположился в глухом смешанном лесу. Отыскав землянку начальника политотдела армии, оказавшегося его давним, ещё московским знакомым, Авдюхин сначала доложился по всей форме, а потом их разговор сразу стал доверительно-дружеским.

— Вот так и живём, так что чувствуй себя как дома, — с кривой усмешкой начальник политодела обвёл рукой убогое жильё со стенами, обшитыми фанерой, и электрическим фонариком, лежавшим на явно самодельном столике, накрытым газетой.

— Да, апартаменты не того, — усмехнулся Авдюхин и, вспомнив про высадку на полустанке, спросил: — Мне сказали при выгрузке, что узловая станция потеряна, это так?

— Так, — кивнул начальник политотдела и вздохнул: — Жмут немцы…

— Значит, как я понял, пока их общее наступление остановить не удаётся? — сделал вывод Авдюхин.

— Какое там… — начальник политотдела безнадёжно махнул рукой и, подойдя к столику, стал чертить пальцем по газете, будто перед ним была карта. — Судя по всему, немцы ведут наступление двумя клиньями, стремясь срезать Белостокский выступ. Нам, чтобы избежать окружения, надо или отходить, или бить под основание клиньев. А нам вместо этого дали команду начать серию контрударов…

— И что, не вышло? — удивился ничего не знавший об этом Авдюхин.

— Где там… — начальник политотдела зло выругался. — Кому приказ не довели, где с выходом опоздали, а где и командиры наши не того… В общем, танки порастеряли, и, если честно, вышел пшик. Правда, потом спохватились, начали оборону организовывать…

— А как тут обстановка? — поинтересовался Авдюхин, устало опускаясь на приткнувшуюся к стене койку.

— Честно говоря, хреновая, — ответил товарищ, садясь рядом. — Немцы наседают, недавно начали обстрел нашего расположения.

Авдюхин прислушался. Где-то, не слишком далеко в лесу, ухало, и время от времени стены землянки вздрагивали так, что за фанерой начинал осыпаться песок. Однако начавшуюся было беседу оборвал внезапный сигнал тревоги.

Едва обеспокоенные товарищи успели выскочить из землянки, как раздалась команда:

— Строиться!..

В каких-нибудь пять минут появилось более полусотни человек, привычно построившихся в две шеренги. Осанистый полковник объявил, что ему поручено командовать сводной ротой, и, лично пройдя вдоль строя, назначил каждого шестого командиром отделения.

Авдюхин, тоже оказавшийся в числе младших командиров, начал переписывать в записную книжку фамилии бойцов своего отделения и последним внёс в список крепко сбитого капитана Кодрашина, оказавшегося работником особого отдела.

Чем-то этот крепыш приглянулся Авдюхину, но ни о чём расспросить его майор не успел. Подъехала гружённая оружием полуторка, и каждое отделение получило ручной пулемёт, а бойцам начали раздавать винтовки. Одновременно стало известно, что противник прорвал оборону передовых частей и намерен атаковать штаб армии.

Получив оружие, сводная рота бегом вышла к опушке и развернулась в боевой порядок. Линия обороны здесь была подготовлена заранее. Окоп полного профиля с хорошо оборудованными бойницами, пулемётными гнёздами и бруствером, обложенным дёрном.

Соскакивая вниз и примеряясь к стрелковым точкам, бойцы отделения Авдюхина не преминули высказаться:

— Нам бы сюда ещё танки, пушки — и порядок, — с какой-то странной интонацией сказал Кондрашин, устанавливая в гнездо ручной пулемёт, после чего добавил: — А ещё б самолёты…

— Танки вперёд ушли, самолёты назад улетели, а артиллерия на месте осталась. Так что теперь одни бойцы в своих ячейках сидят… — в тон ему сказал подполковник, укладывавший свою трёхлинейку на бруствер слева от Авдюхина.

— Хорошо хоть окопы вырыть догадались. А то посиди в ячейке, когда на тебя танк прёт… — заметил кто-то невидимый.

— Да, война, едрёна вошь, это не манёвры… — заключил подполковник, и все замолчали.

Навалившись грудью на бруствер, майор Авдюхин напряженно вглядывался в лощину, за которой наверняка уже скапливался враг. Он ждал, что оттуда вот-вот покажутся атакующие немецкие цепи, но вместо этого высоко над головой провыла мина и разорвалась в лесу.

Ещё не утихло эхо первого разрыва, как пролетела вторая мина, потом ещё и ещё. Разрывы приближались, и в конце концов на окоп, где укрывалась сводная рота, посыпался целый град мин. Под такой обстрел Авдюхин ещё никогда не попадал, ему казалось, что каждая мина летит прямо в него, и потому майор всё сильнее и сильнее жался к земляной стенке.

Только теперь он до конца оценил, что значит хорошо вырытый окоп, который сейчас спасал жизнь обороняющимся. Казалось, обстрел никогда не кончится, но миномёты вдруг все разом смолкли, и в установившейся тишине раздалась команда:

— Приготовиться!..

Авдюхин заставил себя встать и снова прильнуть к брустверу. На поле перед позицией сначала ничего не было видно, но потом как-то неожиданно показались цепи солдат. Они бежали прямо через ржаное поле, держа винтовки наперевес.

— У, прыткие какие… — громко матюгнулся лежавший рядом за пулемётом особист и выжидательно посмотрел на Авдюхина. — Майор, разрешите, я их…

Но Авдюхин отрицательно покачал головой. Он понимал, если они видят немцев, то их также хорошо видит и командир роты, а значит, надо ждать команды. Сам же майор положил винтовку в бойницу бруствера и принялся старательно выцеливать бежавшего впереди немецкой цепи рослого офицера.

Этот немец то и дело поворачивался к своим солдатам и взмахивал автоматом, что-то крича. Майор чувствовал нервное подрагивание пальца, лежавшего на спусковом крючке, и сдерживал себя, ожидая команды. Приказ открыть огонь был передан по цепи примерно через минуту, и Авдюхин, тщательно прицелившись, нажал спуск.

Одновременно рядом заработал «Дегтярь» особиста, и немецкий офицер, браво бежавший перед цепью, скошенный чьей-то пулей, внезапно остановился, последний раз взмахнул автоматом и, переломившись пополам, рухнул лицом в рожь.

— Отделение, огонь! — в азарте выкрикнул Авдюхин, но никто из его бойцов в напоминании не нуждался.

Офицерская рота стреляла прицельно, пулемёты в центре и на флангах били не умолкая, и под шквалом огня немцы сначала затоптались на месте, а потом отхлынули назад. Несколько горячих командиров выскочили было из окопа, собираясь бежать в контратаку, но сердитый окрик полковника вернул их обратно. Для успешной контратаки у сводной роты сил было маловато, и приходилось ждать.

Над полем, где только что гремели выстрелы, повисла напряженная тишина. Мучительное ожидание повторной атаки длилось почти час. Немцы больше не появлялись. Вместо них с тыла от расположения штаба прибежал связной и сообщил:

— Приказано немедленно возвращаться. Немцы обходят фланги. Штаб начал передислокацию…

Командирам сложившееся положение объяснять нужды не было. Выходило, что немцы, следуя своей тактике, прощупали оборону и теперь наверняка стремятся окружить штаб. Поэтому Авдюхин, не вдаваясь в рассуждения, проверил бойцов своего отделения и повёл их сначала через ход сообщения, а потом лесом назад, к прежнему расположению штаба…

* * *

Неприметно-серый, без командирского флажка на крыле, «опель-капитан» катил по улицам недавно взятого Кобрина. Город ещё только приходил в себя после бомбёжек, прохождения войск и скоротечных боёв, но на тротуарах уже появились прохожие, а металлические гофрированные жалюзи, закрывавшие витрины многих лавочек, были подняты, и там, кажется, начали что-то продавать.

Правда, седоки «опеля» ещё настороженно поглядывали в окна машины, но, похоже, на улицах Кобрина им никакая опасность не грозила. Майор Ханзен, сам управлявший автомобилем, посмотрел на сидевшего рядом полковника Шольца и удивлённо заметил:

— Вот уж не думал, что мы в первый же день достигнем таких успехов.

— Я тоже, — коротко согласился с ним Шольц и повернулся к окну.

Абверовцы только сегодня утром покинули свою уютную резиденцию и, признаться, опасались, что их рискованное путешествие может плохо закончиться. Однако всё кругом говорило об обратном, и всё-таки Шольц более-менее успокоился только уже в самом Кобрине.

А ободрённый поддержкой полковника майор продолжал:

— Я узнавал в штабе: наступление идёт по плану, и кольцо окружения вокруг русских войск, сосредоточенных у границы, замкнулось.

— Отлично. Я, скажу честно, боялся, что русские отойдут, а так… — полковник Шольц завозился на своём сиденье и зачем-то наклонился к лобовому стеклу.

Майор Ханзен, отвлёкшийся разговором, тоже глянул вперёд и, чертыхнувшись, нажал педаль. Тормоза взвизгнули, и «опель», мягко клюнув носом, остановился. Дальше пути не было. Словно подтверждая только что сделанное заключение об окружении русских, через перекрёсток, наглухо перекрывая улицу, шла бесконечная колонна пленных.

Преградившие дорогу русские производили жалкое впечатление. Ещё недавно бравые, наглаженные парни, гулявшие по улицам Кобрина, теперь плелись в обтрёпанном х/б[43] без ремней, обутые или в солдатские ботинки с обмотками, или во вконец запылённые кирзовые сапоги.

— М-да… — майор Ханзен пожевал губами, потом, понимая, что остановка надолго, заглушил мотор и, глядя на пленных, заключил: — Вот они какие, эти недочеловеки…

— Ну почему, я бы так не сказал, — неожиданно возразил полковник. — Конечно, они малоцивилизованные, но в общем-то нормальные люди, вот только условия жизни у них ненормальные.

— Ага, в полном соответствии с учением Карла Маркса… — недвусмысленно хмыкнул Ханзен.

— Вот только как бы получше их использовать? — не отвечая майору, а думая о чём-то своём, задумчиво произнёс Шольц.

— Использовать? — на лету поймал мысль полковника Ханзен и деловито заметил: — Считаю: одни пошли к нам в плен сознательно, другие просто из страха, а третьи из-за сложившихся обстоятельств.

— Это понятно, — согласился с майором полковник и заметил: — Между прочим, финны и после Зимней войны были уверены, что восемьдесят процентов русских ненавидят советскую власть. Но меня беспокоят не они, а те, кто с оружием ушёл в лес и что-то там выжидает.

— Может, просто ждут, когда мы займём их родные места? — осторожно предположил майор.

— Возможно, — кивнул полковник и продолжил мысль: — А может, они ждут, какую политику по отношению к русским мы будем проводить…

— Что ж, у нас появилась возможность это проверить… — начал было майор, но, увидев, что колонна пленных наконец кончилась, завёл мотор и погнал «опель» в сторону вокзала.

Тряская, местами разбитая брусчатка вывела «опель» с офицерами сначала к вокзалу, почти не тронутому бомбёжкой, а потом затерялась среди немощёных, пыльных улочек предместья. Попетляв здесь минут десять, машина в конце концов остановилась возле длинного одноэтажного дома, прятавшегося за увитым плющом штакетником.

Немцы вылезли из машины и, слегка размявшись, осмотрелись.

Отыскав глазами табличку с номером, прибитую на углу дома, майор удовлетворённо кивнул:

— Вроде нашли, вот только…

— Что только? — переспросил полковник.

— Охраны не вижу… — Ханзен заглянул через штакетник. — По моим данным, у пана Аксютчица достаточно людей…

— Г-м-м, — неопределённо хмыкнул Шольц и заключил: — Так он вроде не вождь с ягуаровой шкурой через плечо…

Намёк был достаточно прозрачен, и майор, ничего не ответив, решительно толкнул калитку. Немцы прошли по аккуратной, выложенной плиточками дорожке к дому и, остановившись на крыльце, после некоторой заминки покрутили хвостик старомодного звонка.

Дверь открыл сам хозяин. Увидев гостей, он отступил на шаг и сделал широкий приглашающий жест.

— Прошу, господа, чувствуйте себя как дома!

— Почему же уважаемый пан Аксютчиц один? — переступая порог, с нескрываемым удивлением поинтересовался полковник.

— Мои соратники не знают немецкого языка… — усмехнулся Аксютчиц.

Майор и полковник, стоя перед зеркалом в передней, понимающе закивали головами, но при этом майор с некоторым нажимом заметил:

— Надеюсь, это временно…

Эти вроде бы ничего не значащие фразы на самом деле имели определённый смысл, так что и Аксютчиц, и немцы поняли, что хотел сказать каждый. Зато позже, оказавшись сначала в гостиной, а потом сразу в столовой, немцы, увидев богато накрытый стол, удивились и, глядя на обилие закусок, заедок, лафитничков, бутылок и всего прочего, не смогли скрыть своего восхищения.

Даже полковник Шольц, забыв на секунду про свою нарочитую сдержанность, садясь на предложенный хозяином венский стул, не удержался и сказал:

— Да, я вижу, что здесь нас встречают как настоящих друзей…

— Истинно так, истинно так… — захлопотал у стола Аксютчиц, а потом, самолично наполнив рюмки, перевёл дух и торжественно объявил тост: — Господа, предлагаю выпить за счастливое начало!

Полковнику Шольцу показалось, что в этом заявлении кроется двойной смысл, и он на всякий случай заметил:

— Не будем спешить. Как у вас говорят, курочек по осени считают.

— Я хотел о другом… — ставя на стол опорожнённую рюмку, начал было Аксютчиц, но полковник Шольц предостерегающе поднял руку:

— Сначала о деле.

— Так и я о деле… — Аксютчиц с некоторым недоумением смотрел на обоих немцев.

— Я имел в виду конкретное дело, — уточнил Шольц. — Нам известно, что в русском штабе у вас был информатор, и я хотел бы прежде всего знать, есть ли сейчас с ним связь?

— Вот вы о чём… — несколько разочарованно протянул Аксютчиц и, секунду подумав, сообщил: — Нет, с началом военных действий связь с ним потеряна. Я думаю, теперь его надо искать среди пленных.

— Поищем, — согласился полковник и, выпив наконец свою рюмку, занялся закусками.

Какое-то время немцы, выражая всяческое одобрение хозяину, пробовали теснившиеся на столе разносолы, а затем полковник вскользь, как бы между прочим, поинтересовался:

— Скажите, пан Аксютчиц, сейчас в вашем подчинении людей много?

Хозяин бросил на него быстрый, испытывающий взгляд и ответил весьма уклончиво:

— У нас людей больше чем достаточно, а если позовём, то к нам присоединятся многие…

— Прекрасно, но позвольте спросить… — Шольц поддел на вилку аппетитный ломтик ветчины. — Куда вы этих людей будете звать?

— Куда?.. — заметно заволновавшийся Аксютчиц отложил вилку. — Скажу откровенно, мы рассчитываем на некое белорусское государственное образование, предельно дружественное Германскому рейху. И я смею выразить надежду, что вы нас в этом поддержите.

— Понимаю, — Шольц кивнул. — Однако должен заметить, сейчас здесь тыловой район, и все вопросы решает Германское командование. Но я со своей стороны буду информировать его и хотелось бы, предварительно, разумеется, хотя бы в общих чертах знать, как вы себе всё это представляете?

— Ну что ж, это можно… — Аксютчиц почему-то положил обе руки на стол и начал: — Мы планируем провозгласить своей целью уничтожение коммунистического и колхозного строя. Затем бесплатную передачу всей пахотной земли в полное владение крестьянам, а также возврат частной собственности с развёртыванием частной инициативы при условии сохранения в руках государства основных средств производства. Предусмотрено также некоторое ограничение размеров частного капитала.

Закончив тираду, Аксютчиц сжал кулаки, потом, как бы ставя точку, слегка пристукнул ими по столу и поочерёдно посмотрел на обоих немцев. Полковник Шольц какое-то время напряжённо думал, но в конце концов начал:

— Ну что ж, вполне разумные планы… Враги Германии не народы России, а еврейско-большевистское правительство и коммунистическая партия. Мы приветствуем создание государства Белоруссия, и я надеюсь, в определённом смысле командование вас поддержит.

— Вот и отлично! — сразу повеселевший Аксютчиц взялся за лафитник.

Рюмки опять были налиты, и вдруг молчавший до сих пор майор Ханзен спросил:

— Скажите, пан Аксютчиц, у вас есть связь с остатками русских войск, укрывшихся в здешних лесах?

— Конечно! — хозяин энергично тряхнул головой. — Больше того, не скрою, мы по возможности начали привлекать их на свою сторону и образовывать по селам отряды самообороны для защиты от дезертиров, мародёров и просто всяких бандитов, пользующихся временной неразберихой, сопутствующей военным действиям.

Майор переглянулся с полковником Шольцем, и они без слов поняли друг друга. Да, эта самая местная «самоахова», пожалуй, могла помочь вывести из леса так беспокоившие сейчас немцев красноармейские группы…

* * *

Дорога отступления была страшной. По обе стороны в кюветах стояли полусгоревшие автомашины, валялись разбитые передки и брошенные орудия. Во многих местах так и остались лежать убитые, и от их тел уже шёл тяжёлый трупный запах.

И всё равно на шоссе ещё кое-где было заметно движение. Время от времени проходили мелкие группки отставших от своих частей красноармейцев, а навстречу им шли нагруженные жалким скарбом возвращавшиеся домой беженцы, и это служило верным признаком того, что впереди немцы и кольцо окружения замкнулось.

Одной из таких мелких групп была неразлучная пара Федька Медведь и Яшка Соломин. Только сейчас у них не было пулемёта. Вместо него на плече у каждого висел укороченный карабин, которыми хозяйственный Медведь, не желавший идти безоружным, разжился в попавшемся по пути разбомблённом обозе.

Они шли, хмуро поглядывая по сторонам. Правда, в одном месте у поворота дороги бойцы задержались. Похоже, совсем недавно подбитый связной броневичок косо стоял на обочине, и из его верхнего, распахнутого настежь люка торчала поднятая высоко вверх мёртвая рука так и не успевшего выбраться башнёра.

— Никак командир какой-то ехал, — предположил Яшка.

— Может, — согласился Медведь и покачал головой. — Эх, нам бы хоть часть какую найти, а то топаем с тобой незнамо куда…

— Верно, — вздохнул Яшка и заметил: — Хорошо, что мы Борьку успели в санитарный поезд сдать, а то б куковали сейчас…

— Точно, — согласился Медведь. — И по времени выходит, поезд ушёл до того, как немцы на станцию налетели.

— Во-во, — вздохнул Яшка. — Значит, хоть он в окружение не попал, а сейчас, вероятно, уже в Москву едет…

— Он да… — Медведь ещё раз глянул на разбитый броневичок. — А вот мы с тобой что делать будем?

— Как что, часть искать, — уверенно ответил Яшка и схватил Фёдора за рукав. — О, глянь, никак «маяк»?

И точно, чуть в стороне, на лесном выезде стоял и спокойно курил коренастый боец с виновкой СВТ, со скаткой через плечо и двумя подсумками на поясе. Увидеть здесь, на дороге такого «справного» солдата было редкостью, и вполне уверенный в том, что он не ошибся, Яшка окликнул бойца:

— Эй, друг, твоя часть далеко?

— А хрен его знает, — добродушно отозвался боец и выбросил окурок.

Такой ответ удивил Яшку, и он, потянув за собой Медведя, осторожно подошёл ближе.

— А ты как же?.. Немцы ж вот-вот нагонят.

— А что немец? — пожал плечами боец. — Немец он вроде как ничего. Мы днесь топали просёлками вперемежку с гражданскими. Слышу, сзади гусеницы звякают, и мотор гудит. Ну, думаю, танк. Оглянулся, а то корыто такое бронированное катит. Спереди колёса, сзади гусеницы, а в кузове немцев полно. Ну, думаю, хана, бежать-то уже поздно. А они проехали мимо, гогочут и даже ручками нам помахали. Вот такие дела…

— Да ты, парень, никак смыться решил? — не скрывая злости, спросил Медведь.

— Решил не решил… — пожал плечами боец. — Но я в этой бестолковице париться не желаю.

— Ты б про это не распространялся, а то с такой болтовнёй в особый отдел угодишь… — примиряюще заметил Яшка.

— Нема тут никакого особого отдела, допреж меня утёк, так что бывайте… — и коренастый боец, подкинув на плече свою СВТ, бодро зашагал по просёлку в сторону леса.

— Да, с этим драпуном нам не по пути, — выругался Медведь и, обойдя подбитый броневик, опять пошёл по дороге, прислушиваясь к слабым отголоскам грохотавшей где-то уж очень далеко впереди канонады.

Так, изредка переговариваясь, они прошли почти километр, прежде чем Яшка придержал идущего рядом Медведя:

— А ну стой!.. Слушай…

И точно, где-то совсем рядом отчётливо слышалась какая-то возня. Яшка с Фёдором начали осматриваться, и тут не сбоку, а почему-то откуда-то сверху донеслось весёлое:

— Эй, служивые!.. Жрать хотите?

Бойцы враз подняли головы и увидели, как из-за кузовного борта почти опрокинутой колёсами вверх полуторки выглядывает ухмыляющаяся рожа.

— А у тебя что, кусок хлеба найдётся? — недоверчиво спросил Яшка.

— А тушёнки не хочешь? — хмыкнул весельчак, и в воздухе сверкнула жестяным боком брошенная им банка.

— Ух ты! — воскликнул Яшка и ловко подхватил нежданный подарок.

Поблагодарив щедрого весельчака, весьма оголодавшие бойцы отошли в сторону и тут же, прямо на обочине, сев на траву, вспороли крышку. Какое-то время они жадно ели и не заметили, как облагодетельствовавший их весельчак вылез из перевёрнутого грузовика и подошёл ближе.

— Куда путь держите? — спросил незнакомец, обращаясь к Медведю, безошибочно угадав в нём старшего.

— Ясное дело, до своих добираться будем… — ответил Фёдор, облизывая лезвие ножа, которым он доставал из банки мясо.

— Воевать и дальше решили, значит. И не страшно?

— А чего уж… На войне, знамо дело, убить могут, но и тут на дороге не сахар, налетят «лапотники»[44] — и кранты, читай отходную…

— Так нас вроде как окружили, — хмыкнул весельчак.

— Ничего, — Медведь спрятал ножик. — Прибьёмся к какому отряду, а нет, сами пробираться будем…

— Ишь ты… — парень оценивающе посмотрел на Фёдора с Яшкой и вдруг, повернувшись к грузовику, крикнул: — Матвей, у нас тут вроде как попутчики нарисовались…

Почти сразу этот неизвестный Матвей, которого раньше и слышно не было, вышел из-за полуторки, таща в руках целый ящик тушёнки. Он подошёл ближе, опустил ящик на землю, какое-то время смотрел на сыто облизывающихся товарищей и только потом сказал:

— Ладно, будем знакомы… Понырин Матвей, а это, — он показал на весельчака, — Петька Самунов.

— Фёдор… Яков… — назвались бойцы, и Медведь деловито спросил: — А вы куда идти знаете?

— Знаем, — коротко ответил Матвей и зачем-то начал выкладывать тушёнку из ящика.

Аккуратно разложив банки на четыре одинаковые кучи, он уже приказным тоном сказал:

— Вот что, друзья. Нас в лесу товарищи ждут, так что грузитесь, вчетвером мы много дотащим…

— Ясно, — кивнул Фёдор и, развязав тесёмки вещмешка, первым начал складывать туда банки.

Нагрузившись консервами «под завязку», бойцы ещё почти километр шли по шоссе, а потом повернули влево, в сторону придорожного леса, где, по словам Матвея, взявшего на себя обязанности старшего, их должны были ждать остатки сводной роты штаба армии.

Однако к большому разочарованию Фёдора и Яшки ожидаемого подразделения на месте не оказалось. Вместо него на большой поляне, сохранявшей следы армейского бивуака, ушедших на разведку Понырина и Самунова ожидали только двое командиров.

Петька и Матвей, тоже удивлённые отсутствием роты, сбросили тяжёлые вещмешки на землю, и Понырин, никак не придерживаясь субординации, обратился к сидевшему на пеньке командиру:

— Товарищ капитан, а где все?

— Это к нему обращайся, он пояснит… — капитан показал на стоявшего рядом майора.

Матвей повернулся и молча посмотрел на второго командира, нервно покусывавшего травинку. Тот какое-то время тоже молчал, а потом, выкинув изжёванный стебелёк, с нескрываемым раздражением пояснил:

— Принято решение пробираться мелкими группами. Мы специально задержались, ожидая вас.

— Так… — протянул Матвей и хотел ещё что-то сказать, но его перебил капитан и, указав на понуро стоявших Якова и Федю, спросил:

— Кого привели?.. Кто они?

— Бойцы. Как и мы через фронт пробираются, — глухо пояснил Матвей и устало сел на траву рядом со своим вещмешком.

— Так… Через фронт, значит, решили… К своим… — капитан встал с пенька и испытывающее посмотрел на новоприбывших. — Кто такие?

— Пулемётчики мы, — выступил вперёд Яшка.

— А где же ваш пулемёт? — подозрительно сощурился капитан.

— Мы в обороне у реки стояли, а как нас минами накрыло, и пулемёт разбило, мы и отошли, — обстоятельно пояснил Яшка.

— И вы, значит, прямо оттуда и драпанули? — с какой-то кривой усмешкой уточнил капитан.

— Мы оттуда, а вы отсюда! — неожиданно зло огрызнулся Яшка.

— Те-те-те, — жестом остановил его майор. — Не забывайтесь. Вы говорите с начальником особого отдела.

— А вы, я думаю, из политуправления? — всё ещё раздражённо предположил Яшка.

— Вот тебе и реакция на лучшее решение, — явно обращаясь уже не к Яшке, а к майору, глухо сказал капитан.

— Подожди, — отмахнулся майор и неожиданно улыбнулся Яшке. — Ишь ты, какой ершистый… Москвич?

— Москвич, — несколько успокоившись, ответил Яшка.

— А он? — майор показал на угрюмо молчавшего Медведя.

— Он из Сибири. А наш подносчик Борька Вайнтрауб, так тот тоже из Москвы был… — почему-то вспомнил Яшка.

— Вайнтрауб? — переспросил майор и уточнил: — А он где?.. Убило?

— Нет, — отрицательно мотнул головой Яшка. — Ранило сильно, так мы его прямо на станцию в санитарный поезд на закорках несли.

Командиры почему-то переглянулись, и майор удивлённо заметил:

— Так это ж вёрст пятнадцать, если не больше…

— Не знаю, — Яшка пожал плечами. — Только бросить его мы никак не могли. Он нас в бою выручил. Под миномётным обстрелом ленты таскал.

— Ну, если так, то что?.. — майор со значением посмотрел на капитана. — Берём с собой товарищей пулемётчиков?

— Надо брать, — немного подумав, отозвался капитан и резко, одним рывком встал с пенька…

* * *

Командир полка — небритый осунувшийся майор — проводил совещание. Правда, от полка, угодившего в окружение, а потом под удар немецкого «клина», оставалось всего человек полтораста. На совещании же собралось человек двенадцать из тех, кого майор знал лично, но были здесь не только командиры, а также сержанты и даже один старшина.

Хутор, возле которого расположился на «днёвку» вдребезги разгромленный полк, прятался в лесу, и сейчас через открытое окно до собравшихся доносилось вполне мирное кукареканье взлетевшего на плетень хозяйского петуха.

Сам майор, стоя возле колченого стола и опираясь одной рукой о столешницу, заметно нервничал. Все сидевшие в комнатушке отлично понимали безвыходность положения, и от того, что сейчас скажет командир, зависело очень многое.

Видимо, лучше всех понимал это и сам майор, потому, справившись с волнением и убрав руку со стола, он начал:

— Друзья! Нам предстоит нелёгкий выбор. Или мы с боем прорываемся из окружения, и, если повезёт, те, кто уцелеет, должен будет снова драться за этих… Но я хорошо знаю вас всех, а вы также хорошо знаете меня, поэтому я буду говорить открыто. Я, казак, видел прелести террора, нищеты, издевательства. Помню об истреблении казачества, депортациях, раскулачивании, расстрелах. Я всю жизнь мечтал почувствовать себя донским казаком и свободным человеком. И вот теперь мы можем наконец сбросить с себя ярмо ненавистного режима!

Майор на секунду запнулся, и тогда старшина, сидевший в самой глубине комнаты, негромко спросил:

— Как это?

— Как? — майор судорожно глотнул воздух. — Нам надо перейти на сторону немцев и сражаться с большевиками, чтобы наша с вами родина смогла наконец избавиться от ужасов большевизма.

В комнате повисла гнетущая тишина, ни возгласов одобрения, ни возражений не было. Все напряжённо думали, и тут, нарушая всеобщее молчание, присутствовавший здесь же замполит негромко заметил:

— В конце концов нам всегда говорили, что немецкий пролетариат не будет воевать с нами, почему же мы должны воевать с ним?..

По комнате прошёл некоторый шелест, и, поняв, что его пока что молча поддерживают, майор предложил:

— Я думаю, больше говорить не о чем. По-моему, нам сейчас следует разойтись и пока ещё есть время переговорить с теми, кому вы верите. Если к нашему предложению отнесутся хорошо, будем действовать…

Как, собственно, собирается действовать майор, никто не спросил, все, бывшие на совещании, за исключением задержавшегося замполита, поднялись с мест и вышли из комнаты. Оставшись с глазу на глаз со своим замполитом, комполка какое-то время молча стоял у стола, а потом глухо спросил:

— Осуждаешь?..

— Нет, — коротко ответил замполит и неожиданно добавил: — В конце концов у немцев тоже социализм, только малость другой…

— Ну, дела… — майор стукнул по столу кулаком и быстро спросил: — Как думаешь, примут нас немцы?

— Принять-то примут, — вздохнул замполит, присаживаясь к столу. — Вот только как дальше будет?

— Ну, в плену я сидеть не собираюсь, — резко, явно отвечая своим мыслям, сказал комполка. — Хочу принять участие в вооружённой борьбе с большевизмом. Думаю, немцы не дураки и разрешат нам сформировать добровольческий казачий полк для войны на их стороне.

— Может, оно и так… — замполит побарабанил пальцами по столу. — Пожалуй, если немцы и впрямь пойдут на такое, можно надеяться и на широкое антисталинское движение…

— Широко мыслишь, — криво усмехнулся майор и коротко бросил: — Ладно, пошли, закругляться будем…

На лесной поляне косо вытянулся неровный строй. Усталые, измученные бойцы стояли «вольно» и напряжённо ждали, что скажут им командир и замполит, только что вышедшие из приткнувшейся к деревьям убогой лесничувки[45].

Майор, шагавший первым, остановился перед строем и, не подавая команды «смирно», хрипло выкрикнул:

— Товарищи!.. Вы храбро дрались, но сейчас вы знаете, что немцы нас окружили. У нас нет патронов и нет продовольствия. Поэтому я принимаю решение выходить мелкими группами. Уходить немедленно.

Майор как-то сник и, не подавая команды «разойдись», отошёл к стоявшим чуть в стороне командирам. Бойцы какое-то время растерянно молчали, потом зашумели, строй сам по себе распался, и сразу стало заметно, как одни, не мешкая, уходили, скрываясь за деревьями, а другие, видимо, не зная, как поступить, всё ещё топтались на месте.

Какое-то время комполка ещё стоял неподвижно, а потом резко повернулся и зашагал по едва накатанной колее, шедшей к лесничувке дороги. За ним почти сразу последовала вся группа командиров, к которой присоединилась и часть бойцов.

Все, шедшие сейчас с майором, шли молча, каждый погружённый в свои мысли. А кругом тихо шумел лес, дорога становилась всё накатаннее, и было ясно, что совсем скоро она выведет на магистраль, по которой уже наверняка движутся немцы…

Когда эта молчаливая группа одолела километров пять, со стороны магистрали долетел всё усиливающийся звук мотоциклетного мотора. Комполка, жестом остановив всех, приказал не отходившему от него ни на шаг старшине:

— Давай… Проверь…

Старшина, держа автомат наготове, крадучись пошёл вперёд, в то время как остальные без всякой команды отступили поближе к деревьям. Ждать пришлось недолго. Через пару минут посланный в разведку старшина рысью возвратился обратно и испуганно доложил:

— Это энкавэдисты! Трое!.. На мотоцикле!..

— Вот чёрт! — выругался комполка.

Он сам, да и все, кто был с ним, отлично понимали, что сулит командирам, бросившим свою часть, такая встреча. Комполка вслух матюгнулся и выразительно посмотрел на старшину.

— Ты вот что… Если что…

— Понял, — старшина кивнул и резко передёрнул затвор автомата.

Комполка ещё колебался, не зная как поступить, но восклицание одного из командиров:

— Сюда едут!.. — разрешило все сомнения.

И точно, из-за поворота, сыто урча мотором, вывернулся мотоцикл с коляской и было рванул по дороге дальше, но тут водитель заметил жавшихся к деревьям людей и, сразу начав тормозить, остановил свой М-72 шагах в трёх от вышедшего ему наперерез майора.

Подъехавший капитан НКВД выбрался из коляски и, пройдя чуть вперёд, остановился. Какое-то время он молча рассматривал настороженно следивших за ним командиров, а потом заявил:

— Я делегат связи, мне поручено выяснить численность вашего соединения.

— Зачем? — чисто машинально уточнил комполка.

— Чтобы передать сведения в штаб армии и дать вам маршрут дальнейшего следования, — чётко ответил энкавэдист.

Комполка бросил выразительный взгляд на подошедшего замполита и с сомнением покачал головой:

— Как вы это сделаете?

— У меня в мотоцикле радиостанция, — как о само собой разумеющемся сообщил капитан.

— Что?.. — комполка осёкся.

Дело принимало крутой оборот. В то же время майору не приходилось слышать о радиостанциях на мотоциклах, хотя у НКВД они вполне могли быть, и потому он, оттягивая окончательное решение, кивнул старшине:

— Проверь.

Старшина, не опуская автомата, бочком подошёл к мотоциклу, и тогда сидевший на заднем сиденье сержант с готовностью поднял крышку багажника. Старшина действительно увидел спрятанный там радиоаппарат и, отступив на шаг, кивнул:

— Точно… Есть.

На дороге возникло некое напряжение, и, чтобы несколько разрядить его, комполка жёстко спросил:

— Что вам известно об обстановке?

— Обстановка сложная, — капитан подтянулся. — Кольцо окружения сомкнулось плотно. Штаб разослал разведчиков, чтобы определить место будущего прорыва.

С пугающей ясностью майор понял, что может произойти дальше, и, если он не найдёт в себе силы, этот неизвестно откуда свалившийся им на голову энкавэдист без труда дознается про распущенный в лесу полк и, возможно, про то, о чём шла речь на собрании в домике лесника. И он решился, бросив красноречивый взгляд на старшину.

Тот понял майора мгновенно, повёл стволом своего ППД, но тут произошло неожиданное. Стоявший возле мотоцикла сержант-энкавэдист неизвестно как понял, что сейчас будет очередь, и, инстинктивно закрываясь ладонями, истошно завопил:

— Нихт шиссен!..[46]

Ещё до конца не осознавая, что это значит, майор и замполит впились взглядами в будто остолбеневшего энкавэдэшника. Комполка чисто интуитивно потянулся расстёгивать кобуру, и в этот момент внезапно догадавшийся обо всём замполит на одном дыхании выпалил:

— Товарищ майор, это немцы!

Услыхав такое, старшина опустил автомат и недоумённо посмотрел на майора. Сам же комполка, поняв, что ситуация кардинально меняется, демонстративно снял руку с кобуры и, явно пытаясь успокоить мнимых энкавэдэшников, чуть ли не примирительно сказал:

— А кто вам сказал, что мы вас будем расстреливать?

Именно эта фраза заставила застывшего соляным столбом капитана-энкавэдиста неуверенно произнести:

— Вы хотите сказать, что…

— Именно, — подтвердил догадку энкавэдэшника комполка и первым делом уточнил: — Скажите, у вас действительно есть связь с немецким командованием?

— Есть, — капитан энергично кивнул и несколько торопливо пояснил: — Наши передовые части уже движутся по шоссе. Это всего в восьми километрах отсюда…

— Хорошо, — кивнул комполка и решительно высказался: — Мы готовы сдаться в плен, но хотим, чтобы нас встретили и, конечно, предварительно хотели бы обговорить условия. Вы согласны это сделать?

— Я, я, — капитан, видимо, специально, ответил по-немецки и энергично закивал головой…

* * *

Штабной «кюббельваген» мчался по шоссе, обгоняя одну за другой ползущие к фронту транспортные колонны. Огромные грузовики, набитые «под завязку», окутываясь сизым соляровым дымом, везли вслед войскам всё необходимое.

Только сейчас, глядя на фырчащий и рычащий нескончаемый поток машин, сидевший справа от водителя Шольц до конца уяснил, сколько всего необходимо фронту каждый день. А ещё груз надо довезти в целости, и хорошо, что в небе пока нет русской авиации…

Взгляд полковника задержался на заезженном булыжнике покрытия, и Шольц вздрогнул. Он хорошо знал, как мало в России хороших дорог, и почему-то подумал, а как будет осенью. И даже не осенью, а вдруг возьмёт да зарядит обложной дождь. Во что тогда превратятся здешние грунтовки?

Шольц зримо представил себе, как будут тогда застревать в грязи тяжёлые «бюсинги», «мерседесы» и прочие, потеряв возможность не то что доставить необходимый войскам груз к месту назначения, а просто ехать в нужном направлении.

Мысли полковника оборвала непредвиденная задержка. В одном месте «кюббельваген» был вынужден затормозить, так как семитонный «бюсинг» на время загородил путь. Почему получился затор, было неясно, но руки солдат и чьи-то энергичные распоряжения сделали своё дело. Чуть было не съехавший в кювет грузовик вывернул на дорогу и, ревнув мотором, поехал дальше, сотрясая своим весом булыжник.

«Кюббельваген» покатил следом, и минут через десять Шольц, внимательно следивший за дорогой, высмотрев нужный указатель, приказал свернуть с шоссе. По выложенному аккуратной «косткой»[47] проезду автомобиль добрался к лесу и остановился во дворе явно бывшей помещичьей усадьбы.

Оглядывавшемуся по сторонам Шольцу на момент даже показалось, что он закатился куда-то в прошлое, так всё кругом выглядело добротно и старомодно. Помещичий «палац», выстроенный в стиле «ампир», словно приглашал гостей на широкое крыльцо, а на площадке перед домом, осовременивая обстановку, вокруг ещё не успевшей захиреть клумбы теснились съехавшиеся сюда легковушки, среди которых особенно бросался в глаза сверкающий «хорьх» украшенный генеральским штандартом.

Довольно улыбнувшись, полковник Шольц ещё раз окинул взглядом былое великолепие, выбрался из «лоханки» и, слегка размявшись после долгой тряски на неудобном сиденье, молодо взбежал по ступенькам прямо к парадному входу.

Прибывший сюда какой-то час назад штаб ещё только размещался, и кругом царила деловая суматоха. Хлопали двери, по коридорам и лестнице сновали адъютанты, а из помещений то и дело доносилось требовательное:

— Стол передвинуть к окну, телефон сюда…

Вдобавок откуда-то сбоку уже доносился стук пишущей машинки, и чей-то голос громко приказывал:

— В трёх экземплярах, немедленно!

Генерала Шенкендорфа — командующего войсками безопасности тыла группы армий — полковник Шольц разыскал в одной из комнат на втором этаже. Увидев входящего Шольца, генерал, который до этого внимательно изучал карту, ответил на приветствие и сразу же пригласил полковника подойти к столу.

— Ну, как вы это оцениваете? — генеральский карандаш тупым концом обвёл на карте Белостокский выступ.

— Великолепный результат. Я, признаться, не ожидал такого успеха, — улыбнулся полковник Шольц.

— Согласен, безусловный успех, однако… — генерал выдержал многозначительную паузу и снова повёл по карте карандашом. — Как видите, кругом почти сплошной лес, приличных дорог нужного направления всего ничего, про полевые, лесные и прочие, я молчу. И главное, как поведут себя остатки русских войск, застрявшие в лесах, и как к нам будет относиться местное население…

Шольц сразу уяснил, что именно беспокоит генерала, и, достаточно хорошо зная обстановку, он с толком начал докладывать:

— Осмелюсь утверждать, экселенц, отношение местного населения к нам более чем благожелательное. Скажу больше, после большевистского правления они все ждут от нас улучшения жизни. Так что пока со стороны местного населения я никакой угрозы не усматриваю.

— Значит, не усматриваете… — генерал немного подумал. — Хорошо, а что скажете по поводу русских?

— Это сложнее. Мы пытаемся выяснить их настроения. Люди, ушедшие в лес, вроде бы воевать не хотят.

— А если это тактический приём? — возразил генерал. — И тогда можно предположить, что в один прекрасный момент они нанесут удар по нашим тылам. Такое вы допускаете?

— Конечно, — кивнул Шольц. — Не допускать этого мы не имеем права, тем более что отдельные стычки происходят постоянно.

— Так, — генерал вздохнул. — И как же я должен обезопасить тыл наших войск? Снять дивизию с фронта?

— Я думаю, этого не понадобится, — после короткого размышления заверил генерала Шольц. — Местное население начало создавать силы самообороны и, по моим данным, сильно рассчитывает на этих рассеянных по лесам русских солдат. Мне кажется, на первых порах на это можно пойти, вот только не знаю, согласится ли наше командование. Как-никак, а вооружённые отряды — первый шаг к самоуправлению.

— Мне кажется, здоровое зерно в этом есть… Во всяком случае, подумать стоит, — и генерал принялся аккуратно сворачивать карту.

Разговор приобретал интересный характер, но едва Шольц собрался развить эту тему, как бесшумно возникший в дверях вылощенный адъютант сообщил, что генерал Блюменрит вызывает абверовца к себе, и полковнику не оставалось ничего другого, как только, распрощавшись с хозяином кабинета, немедленно следовать за посланцем.

По длинному коридору, где уже успели расстелить ковровую дорожку, адъютант провёл Шольца почти в самый конец, и через какую-то минуту, оказавшись в богато обставленном кабинете, полковник по всей форме доложил о своём прибытии.

Первый офицер штаба генерал Блюменрит не сидел за своим столом, а стоял перед большой развешенной на стене картой и что-то внимательно изучал. Выслушав представление Шольца, он благосклонно кивнул и предложил полковнику сесть.

Подождав пока гость устроится генерал, словно разминаясь от долгого сидения, прошёлся вдоль карты и негромко заговорил:

— Как выяснилось, нам удалось окружить все четыре армии русских, занимавшие Белостокский выступ, и, таким образом, я считаю, что первый этап наступления завершён успешно. Если всё пойдёт так и дальше, наши танковые клинья пройдут вперёд беспрепятственно. Или не так?

Генерал резко крутнулся на каблуках и в упор посмотрел на Шольца. Полковник, поняв, что Блюменрит хочет знать и его мнение, сообщил:

— Мне кажется, что говорить об окончательном разгроме русских армий рано. Насколько мне известно, они подтягивают к фронту новые силы и спешно строят оборону.

— Это предположения или точные сведения? — быстро спросил генерал.

— Точные, — подтвердил Шольц.

— Откуда получены?

— Видите ли, экселенц, — пояснил полковник. — Наши моторизованные разведгруппы вырвались на десятки километров за обозначенную на вашей карте линию фронта, и все они сообщают, что станции забиты прибывающими частями русских.

— Я так и думал… — Блюменрит повернулся к карте и вдруг, видимо, отвечая каким-то своим мыслям, спросил: — Скажите, а что говорят пленные?

Шольц понял, что именно интересует генерала, и коротко доложил:

— Русские солдаты сдаются массово, много перебежчиков, и есть случаи организованного перехода на нашу сторону.

— Интересно… — генерал отошёл от карты, сел за стол и только тогда спросил: — Скажите, полковник, вы как считаете, среди русских найдутся такие, кто согласится воевать на нашей стороне?

— Безусловно, — подтвердил Шольц. — Особенно при условии наличия некоторых политических ходов с нашей стороны.

Полковник хотел было уточнить, будут ли практические шаги, но поскольку Блюменрит замолчал, воздержался, а генерал, задав ещё пару малозначащих общих вопросов, отпустил Шольца, благосклонно пожелав ему на прощание всяческих успехов.

Погружённый в свои мысли Шольц начал было спускаться по лестнице, как вдруг кто-то сзади хлопнул его по плечу. Полковник обернулся и к своему удивлению увидел своего давнего приятеля полковника Вольфа. Тот без лишних слов затащил Шольца в свою комнатушку на первом этаже и, сразу выставив на стол бутылку бенедиктина, предложил:

— Давай за удачное начало кампании…

Охотно выпив, Шольц вслух оценил достоинства напитка и, всё ещё следуя ходу своих мыслей, спросил:

— Слушай… Скажи-ка мне, а с чего это вдруг первый офицер штаба начал интересоваться пленными?

— Значит, ты уже был у Блюменрита? — Вольф посмаковал бенедиктин и, допив, снова наполнил рюмки.

— Ну да, — подтвердил Шольц. — Я ему сообщил, что русские подтягивают из глубины резервы, а он вдруг про пленных…

— Ничего удивительного, — Вольф посерьёзнел. — Ты, конечно, помнишь карту, и тебе ясно, что по мере продвижения вперёд мы словно втягиваемся в воронку, и фронт всё время расширяется, вытягиваясь чуть ли не в ниточку.

— Постой, постой, — остановил его Шольц. — Ты имеешь в виду, что нам дальше не хватит плотности построений, и русские, сконцентрировавшись, могут прорвать фронт.

— Уверен, — кивнул Вольф. — Шок от первого ошеломляющего удара пройдёт. А места для отступления у русских хватает…

— Возможно, — согласился Шольц. — Но при чём тут пленные?

— А при том, — усмехнулся Вольф. — У наших генералов появилась мысль дополнить военное решение проблемы политическими шагами. Во всяком случае, начальник штаба 9-й армии полковник Векманн уже обращался с предложением организовать отряд русских добровольцев из перебежчиков.

— Вон оно что… Признаться, я и сам думал об этом. Во всяком случае, это очень облегчит нам задачу, — задумчиво сказал Шольц и, выпив, поставил рюмку на стол…

* * *

Валька Палевич последними словами клял самого себя. Глядя на мотавшуюся перед глазами штангу стартёра и торчавшую над радиатором лестницу, Валька думал о том, что он зря не улетел. Конечно, затеявший ремонт техник действовал правильно, но будь стойка на месте при появлении немцев, Валька бы рискнул. Без сомнения, на взлёте он мог подломаться. Но сел же он благополучно, и, значит, шанс у него был. А так пришлось сжечь «чайку», и у Вальки перед глазами всё ещё стоял полыхающий самолёт, который он видел, оглянувшись в последний раз на аэродром, уже захваченный немецкими танками…

По удиравшему автостартёру немцы даже не стреляли, потому грузовик, промчавшись краем аэродрома, благополучно вильнул в лес и покатил просекой. Позже, уже выбравшись на шоссе, Палевич был удивлён количеством техники, потоком двигавшейся на восток. В некоторых местах машины шли в два ряда, занимая всё полотно дороги, и складывалось впечатление, что это не хаотическое бегство, а планомерный отход. Во всяком случае, ощутимо чувствовалось стремление уйти из-под удара.

Однако это удавалось далеко не всем. Время от времени в воздухе появлялись немецкие бомбардировщики, и тогда на шоссе начиналось нечто невообразимое. Одни машины устремлялись вперёд, в то время как другие останавливались, перекрывая движение, или поспешно сворачивали на обочины, а их пассажиры сломя голову неслись подальше от дороги.

После каждого такого налёта на шоссе оставались догорать разбитые грузовики, а уцелевшие при бомбёжке люди, подобрав раненых, снова забирались в автомобили и устремлялись дальше. Не обошлось без потерь и в команде Палевича.

После одного из налётов к оставленному на шоссе автостартёру не вернулись ни шофёр, ни авиамеханик, а безрезультатные поиски кончились тем, что воентехник, глянув на оставленную в кузове винтовку, заключил:

— Смылись, сволочи!.. — и смачно выматерился.

Неожиданное бегство шофёра обескуражило Палевича, ведь кто-то же должен был вести грузовик. Но к его удивлению воентехник без лишних слов забрался в кабину и, запустив мотор, позвал:

— Садись, лейтенант, едем…

После этого неприятного события они, хотя и с вынужденными задержками из-за почти беспрерывных налётов, за несколько часов благополучно добрались до отмеченного на карте Палевича аэродрома, и тут их поразила открывшаяся глазам картина.

Вдоль перепаханной воронками взлётной полосы стояли полусгоревшие «Миги», «Яки», а возле самого СКП[48], рядом с перевёрнутой взрывом 37-мм зениткой лежал так и не успевший улететь разбитый СБ. Судя по всему, аэродром подвергся жестокому разгрому и был просто-напросто брошен.

Так никого и не обнаружив, воентехник с Палевичем решили ехать дальше, благо на бывшем складе ГСМ[49] отыскалась чудом не сгоревшая бочка с бензином. Объединенными усилиями эту бочку подняли в кузов, кинули туда же подвернувшийся под руку шанцевый инструмент и двинулись дальше. Правда, теперь в опасении бомбежек не стали выезжать на забитое машинами шоссе, а пользуясь всё той же картой Палевича, стали выбирать лесные дороги.

Сейчас, после всех этих перипетий, автостартёр ехал глухой просекой с плохо наезженной колеёй, то и дело подскакивая на рытвинах и корневищах.

И сколько воентехник ни вдавливал в пол пуговицу акселератора, грузовик еле полз. Впрочем, от первой передачи, на которой практически всё время приходилось тащиться, скорости ждать не приходилось, потому в окошечке спидометра в лучшем случае маячила цифра пятнадцать.

Успокаивало только то, что дорога была пустынной, направление нужное и ни заторов, ни бомбёжек здесь ожидать вроде бы не приходилось.

Утомляющая езда заставляла Палевича клевать носом, и когда сидевший за рулём техник неожиданно спросил:

— Вы, товарищ лейтенант, и дальше воевать решили, или как?

Валька не сразу понял, куда он клонит, и поинтересовался:

— А почему вы это спрашиваете, товарищ воентехник?

Техник с минуту напряженно крутил баранку, объезжая очередную рытвину, и только потом со значением напомнил:

— Да вот, шофёр наш да и механик с ним удрали…

До Палевича наконец дошло, что техник таким образом впрямую спрашивает, не собирается ли лейтенант тоже куда-нибудь смыться, и он возмущённо буркнул.

— Я лётчик, командир! — как будто это было полной гарантией от любых неожиданностей.

К Валькиному удивлению техник только странно вздохнул и сказал:

— Вот и я о том. Мой-то летун не вернулся…

Палевич опять не понял, что техник имел в виду, и уточнил:

— Подбили, что ли?

— Если бы… — Техник помолчал и только потом объяснил: — Ребята сказали при возвращении с задания, отвернул он от строя, помахал на прощанье крылышками и полетел на запад. Вот так-то…

Наконец-то до Палевича дошло, что техник думает, будто этот неизвестный ему лётчик вроде бы улетел к немцам, и тогда Валька, не зная даже толком, что ответить, только неопределённо хмыкнул. Дальше они с полчаса ехали молча, только Валька уже не дремал, а напряжённо думал над тем, что сказал ему техник.

Внезапно тормоза неожиданно громко скрипнули, и грузовик, дёрнувшись пару раз, остановился.

— Что такое? — Палевич поднял голову.

— Да вон, смотрите… — техник кивнул на большую кучу хвороста, перегородившую просеку.

— Это ещё что за чудеса?.. — и Палевич, выматерившись от души, вылез из кабины.

Чтобы не жечь зря бензин, техник заглушил мотор и, тоже выбравшись на колею, остановился рядом с лётчиком. Однако особо ломать голову не приходилось. Дорогу надо было расчистить, и Палевич вместе с воентехником, кляня всё на свете, принялись поспешно разбрасывать хворост по сторонам.

Когда мешавший проезду валежник был почти весь убран, неожиданный хруст сломанной ветки, послышавшийся из леса, заставил Палевича посмотреть туда. Он вгляделся, и ему показалось, что между стволов мелькнула какая-то тень.

Валька какое-то время колебался, решая, не почудилось ли ему, а потом поспешно вытащил из кобуры свой ТТ, взвёл курок и, сойдя на обочину, грозно крикнул:

— Эй, кто там прячется?.. Выходи!

Сначала за деревьями было тихо, потом хруст повторился, и к дороге вышел встрёпанный безоружный боец. Красноармеец осторожно приблизился, внимательно всмотрелся в знаки различия на петлицах Палевича и только после этого спросил:

— Товарищи лётчики, вы куда?..

— Как это куда? — фыркнул Валька, опуская ТТ. — Конечно, к своим.

— И мы тоже… — как-то неуверенно улыбнулся боец.

— Так ты что, не один? — удивился Валька. — Сколько ж вас?

— Дюжина… Мы тут рядом спрятались…

— Подожди, подожди…

Валька подумал, что этот странный завал на дороге имеет какое-то отношение к укрывшимся в лесу бойцам, и он, показывая на раскиданные по обочинам ветки, спросил:

— Это что, ваша работа?

Боец немного помялся, а потом всё-таки ответил:

— Да вот, мы услыхали, что мотор фырчит, вот и накидали сушняка, чтоб, значит, остановились…

Валька понял, что сделавшие засаду красноармейцы предполагали увидеть на дороге немцев и уж, наверное, открыли бы стрельбу. От этой мысли на душе у лётчика стало малость светлее, и он уже с определённой симпатией поинтересовался:

— А ты что ж, друг, вроде как разведчик?

— Ну да, — радостно закивал головой боец.

— Ладно, — Валька усмехнулся. — Зови сюда свою дюжину…

Боец как-то по-особому свистнул, и сразу в глубине леса затрещал валежник, а потом к дороге один за другим вышли красноармейцы и столпились вокруг лейтенанта. Палевич посмотрел на обтрепавшееся, но всё-таки вооружённое воинство и вздохнул:

— Так что же мне с вами делать?..

Разведчик, видимо, бывший у этой дюжины старшим, вышел вперёд и попросил:

— Товарищ лейтенант, возьмите нас…

— Куда? — не понял Палевич.

— Под команду возьмите, а то мы сами… — пояснил боец.

— Я вижу, что сами, а командиры ваши где? — насторожился Валька.

— А командиры нас бросили, — с каким-то злым вызовом крикнул один из стоявших сзади красноармейцев.

— Как бросили? — опешил Валька.

— А так, товарищ лейтенант, — кричавший решительно вышел вперёд и, глядя прямо в глаза Палевичу, выложил: — Собрались кучкой и ушли, а нам сказали: идите куда хотите.

Что такое может случиться, в голове у Палевича не укладывалось, и в первый момент ему показалось, что красноармеец врёт. Но упрямый взгляд чистых, на удивление голубых глаз подсказывал Вальке, что всё сказанное абсолютная правда, и он принял решение:

— Хорошо, беру вас под свою команду, — и уже совсем по-дружески бросил одному из разведчиков: — А ты, бравый вояка, почему безоружен?

— Так получилось… — развёл руками боец.

— Ладно, полезай в кузов, там для тебя винтовка найдётся, — уже приказным тоном сказал Палевич.

— А мы как? — забеспокоился голубоглазый.

— И вы, ясное дело, тоже лезьте, поедем… — распорядился лейтенант и пошёл к грузовику…

* * *

Больше в том неудачном бою сержанту Мироненко участвовать не довелось. Его стоявший на месте подбитый танк немцы почти сразу сожгли артиллерийским огнём. Хорошо ещё, что уцелевший экипаж сумел доползти к спасительной канаве и скатиться на её дно, залитое водой. Дальше оставалось только на карачках пробираться в тыл, то и дело срываясь с глинистого откоса в очередную лужу.

Что было потом, Мироненко вспоминать не хотел, но ощущение горечи его так и не покидало. Наверное, потому, что сержант был убеждён, стоит им только пойти в атаку, и немец будет сразу же опрокинут. И когда танковые роты рванулись вперёд, Мироненко ни минуты не сомневался, что так оно и будет.

Однако на самом деле всё вышло наоборот, и, оставшись почти в самом начале боя «безлошадным», Мироненко мог только слушать сначала из мокрой канавы, а потом из хилого лесочка, куда он перебрался со своим экипажем, грохот танковых пушек и треск пулемётов, да видеть чёрные столбы дыма, поднимавшиеся над полем боя.

Почему так получилось Мироненко понять не мог, правда, позже, немного обтерпевшись, он обратил внимание, что с нашей стороны не слышно артиллерийской стрельбы и в том лесочке, где он прятался, нет ни одного пехотинца.

Что и как, сержант уяснить себе так и не смог, тем более что в леске начали постепенно скапливаться такие же «безлошадные», многие из них раненые и обожжённые. Сначала была организована их эвакуация, а потом уцелевших построили, и они пешей колонной направились к мосту, где, как им было сказано, будет организована оборона…

Снаряд, со страшным грохотом разорвавшийся метрах в тридцати оглушил Мироненко, до этого спокойно сидевшего, опершись спиною о ствол, и заставил сержанта, уже набравшегося опыта, мгновенно плюхнуться за ближайший корч.

Они, сутки назад организованно отошедшие к мосту, собрались в районе наскоро созданного «тет-де-пона»[50] и ждали, когда для уцелевших танков, тоже оттянувшихся к реке, из тыла подвезут горючее, боеприпасы, и наконец-то подъедут кухни, доставив танкистам запозднившееся горячее питание.

За первым взрывом сразу грохнул второй. А затем на лесок, где временно укрылись «безлошадные» танкисты, обрушился целый град снарядов. Разрывы следовали один за другим, и на тех, кто ещё уцелел, сыпались обломки веток, листья и земляные комья.

Сколько времени это продолжалось, Мироненко понять не смог и заставил себя приподняться над корчом, только когда вроде бы всё затихло. Едва убедившись, что стрельба кончилась, он бросился искать свой экипаж и нашёл водителя забившимся вместе с заряжающим в какую-то неглубокую яму.

Тряся головой, полуоглохший сержант крикнул:

— За мной!.. — и бросился бежать подальше от злополучного леса, по которому, как Мироненко уже знал из своего опыта, вот-вот должны были ударить немцы.

Открытым полем они пробежали километра полтора и там, у рощи, приостановившись на минутку, водитель указал сержанту на обрывок бинта, привязанный к кусту.

— Что это?..

— Забыл? — Мироненко матюгнулся. — Это ж показывают, как к медсанбату добираться!

— А, точно! — обрадовался водитель и первым побежал дальше, отыскивая взглядом белевшие на ветках куски бинтов.

Далеко бежать не пришлось. Почти сразу танкисты чуть ли не лицом к лицу столкнулись с командиром их танковой роты. Правый рукав лейтенантского комбинезона был оторван напрочь, и голая рука, туго забинтованная желтоватым от противоожоговой мази бинтом, висела на подвязке.

— Куда?!.. — вызверился комроты.

— Товарищ командир, мы от обстрела ушли! — Мироненко с трудом отдышался. — А сейчас к медсанбату, там штаб должен быть…

— Нету там штаба, отошёл, — лейтенант скривился и погладил забинтованную руку. — Медсанбат тоже эвакуируется.

— А нам куда? — растерялся Мироненко. — С вами?

— На кой вы мне? — командир ругнулся. — В роте у меня только один танк уцелел, а всех «безлошадных» приказано в резерв.

— Это куда? — быстро спросил Мирненко.

— Значит так… — командир секунду подумал. — Сейчас дуйте в медсанбат, они вас, может, за реку подбросят. А там, на шоссе, у первого перекрёстка «маяк» должен стоять, он укажет.

— Ясно! — чётко ответил Мироненко и рысью побежал дальше, выходя на уже немного наметившуюся тропу.

До медсанбата было всего метров триста, но когда Мироненко привёл своих подчинённых к его расположению, там оставалось всего несколько грузовиков, в кузова которых спешно укладывали тяжелораненых. Здесь же распоряжался и начальник медсанбата, похоже, так и забывший снять свой белый халат. Он бегал от грузовика к грузовику и что-то выговаривал то шоферам, то медсёстрам. Когда же, улучив минутку, сержант обратился к нему с просьбой взять и их, военврач отмахнулся:

— Некуда! Легкораненые пешком ушли, и вы на своих двоих топайте!

— Как топать? — не понял Мироненко.

— А так, ножками! — военврач нетерпеливо махнул рукой в сторону свежепроделанного через кусты хода. — Вот по нему, прямиком к мосту. Будет даже ближе, чем по дороге…

Сорвавшись с места, военврач помчался к начавшему разворачиваться грузовику, а сержанту с его малочисленной командой не оставалось ничего другого, как только воспользоваться дельным советом и отправляться к мосту пешедралом…

Начальник медсанбата оказался прав, и путь к реке занял всего полчаса. Очутившись на берегу и увидав невдалеке хлипкий деревянный мосток, по которому как раз проезжал грузовик, Мироненко облегчённо вздохнул: вроде бы всё становилось на свои места.

И тут произошло непредвиденное. Где-то там, у переправы, неожиданно захлопали танковые пушки, раздалась беспорядочная стрельба, и вдруг мост с грохотом, в пламени взрыва разбрасывая по сторонам обломки брёвен, взлетел на воздух.

Секунду Мироненко остолбенело смотрел на разлетающиеся обломки, а потом, сообразив что случилось, выругался:

— Мать твою!.. Не иначе немцы опять прорвались…

— Ясное дело, — отозвался водитель и, зачем-то спустившись к самой воде, начал присматриваться.

— Ты чего там забыл? — прикрикнул на него сержант.

Не отвечая, водитель зашёл чуть ли не по пояс в воду и ухватил проплывавшую мимо связку из пары брёвен от взорванного моста.

— На кой они тебе? — удивлённо спросил заряжающий.

— А переправиться как? — спокойно пояснил водитель и приткнул пойманные брёвна к берегу.

— Молодец! — похвалил его Мироненко и первым стал раздеваться.

Пристроив тючки с обмундированием так, чтоб они поменьше намокали, бойцы столкнули импровизированный плот в воду и, держась за брёвна, поплыли на другую сторону. Добравшись до берега, они поспешно оделись и, сделав приличный крюк, чтоб не попасть под шальной снаряд, вышли на шоссе.

А там, на шоссе, уже было столпотворение. Вырвавшиеся из-под обстрела у моста грузовики неслись куда-то в тыл, из леса к шоссе вскачь шли повозки какого-то обоза, и без всякого строя, группками пробегали уходившие от взятого немцами «тет-де-пона» красноармейцы.

Не понимая причины такой паники, Мироненко побежал вровень с одной из уходивших от леса повозок и крикнул сидевшим в ней обозникам:

— Что случилось?

— Окружили!.. — вразнобой прокричали ему с повозки, и Мироненко, задержавшись на секунду, стал прикидывать, как быть дальше.

Однако долго раздумывать не пришлось, в воздухе послышался уже знакомый вой пикировщиков, и сержант метнулся к опушке. Водитель и заряжающий бросились следом, и через какую-то минуту горемычный экипаж, нырнув под деревья, оказался в относительной безопасности.

Переждав налёт, Мироненко, опасаясь повторения бомбёжки, не стал выводить своих людей назад на шоссе, а повёл их неприметной лесной тропкой, которая слегка петляла вроде бы в нужном направлении. Минут через двадцать они вышли на довольно обширную поляну.

К удивлению бойцов эту поляну несколько наискось пересекала дорога. По всей видимости, это была ведущая от шоссе вдоль предполагаемой линии фронта свежепроложенная рокада. Мироненко хотел подойти ближе, но его неожиданно задержал водитель, воскликнув:

— Смотри, сержант!..

Мироненко повернул голову и только сейчас заметил полускрытый зеленью загнанный кормой в кусты Т-26. Его пушка беспомощно смотрела в сторону, наверху башни двумя квадратами торчали обе поднятые крышки, да и люк водителя тоже был открыт настежь. Судя по всему, танк просто бросил исчезнувший неизвестно куда экипаж.

Едва уяснив это, водитель опрометью подскочил к машине и немедленно залез внутрь. Мироненко тоже пошёл к танку, но, заметив что-то в траве, нагнулся и поднял валявшиеся на земле корочки. Сержант открыл их и увидел, что это чей-то партбилет с вырванной первой страницей. Он перелистал ставший анонимным документ и помахал им в воздухе:

— Вот перебздел какой-то драпальщик…

Шедший рядом с ним заряжающий не успел ответить, так как из переднего люка высунулся водитель и весело крикнул:

— Командир! Боевая укладка полная и ещё почти полбака есть!

В доказательство он нажал стартёр, и мотор, чихнув всего пару раз, ровно заработал.

— Вот это да! — обрадовался Мироненко и, швырнув рваный партбилет на землю, решительно полез в танк.

Заряжающий тоже забрался следом и спросил:

— Командир, что делать будем?

— Как что? — оказавшись на своём месте, сержант сразу почувствовал себя уверенно и заявил: — Ехать! По дороге заправимся. Вы согласны?

— Согласны! — дружно отозвались водитель с заряжающим.

И тогда Мироненко, стоя по пояс в люке привычно скомандовал:

— Вперёд!..

Водитель дал газ, и танк, крутнувшись на правой гусенице, звякая траками, пошёл к рокаде…

* * *

По всему болоту квакали лягушки. Майор Авдюхин, стащив мокрые сапоги, чтобы дать ногам малость отдохнуть, сидел на сухом островке, опираясь спиной о кривой ствол чудом выросшего в этой слякоти деревца, и напряжённо думал.

Из-за последних событий майора неотступно мучила мысль: как всё это случилось? Как такое количество войск, артиллерии, танков могло исчезнуть в считанные дни, словно провалившись в тартарары? Почему попытки нанести контрудар так и остались безрезультатными и куда подевалась наша многочисленная авиация, предоставив небо в безраздельное распоряжение немцев?

И ещё Авдюхин пытался для себя разрешить главный вопрос: кто в этом виноват? То ли внезапное нападение немцев так ошеломило войска, что они до сих пор не могут прийти в себя, то ли выучка, несмотря ни на что, была недостаточной, или (эту мысль майор особенно пытался отогнать прочь) командование оказалось предельно несостоятельным?

Взять хотя бы последний приказ о выходе из окружения мелкими группами, который превратил вполне боеспособную часть в разрозненные кучки людей, ушедших неизвестно куда. Да, теперь майор склонялся к мысли, что клявший этот приказ особист был прав.

Но, несмотря ни на что, в одном Авдюхин был твёрдо уверен. Сейчас где-то рядом сотни таких, как он, пусть пока отступающих, кто с оружием, а кто и без, упрямо выбираются из окружения на восток к своим, и когда они вырвутся, это будут уже совсем другие бойцы.

Туда же пробиралась и их крошечная группка: четыре бойца и два командира, которые сейчас, оставив натёршего ноги майора на островке, разошлись в разные стороны, стремясь разведать, что кругом происходит и нет ли какой лазейки через немецкий фронт…

Тяжёлые чавкающие шаги заставили Авдюхина отвлечься от своих мыслей и посмотреть в сторону болота. Это шёл первым возвратившийся из разведки начальник особого отдела.

Подойдя к островку, особист устало сел возле Авдюхина и, глянув на лежавшую рядом с майором влажную обувь, поинтересовался:

— Ну как ноги?.. Нормально?

— Да вроде того, — Авдюхин для верности пошевелил босыми пальцами и после короткой паузы спросил: — Что болото?

— Со слегой пройти вроде можно, — ответил особист и вздохнул: — Вот только кто там на другой стороне встретит, вопрос…

— Да, — согласился Авдюхин. — Если там немцы, отступать некуда…

Какое-то время командиры молча сидели рядышком, а потом капитан озабоченно заметил:

— Ты чего-то смурной, майор… С чего это? Окружение давит?

— Да вместе всё, — Авдюхин зло выматерился. — Готовились, хвастались, хорохорились, мы да мы, а на деле вон что выходит. А почему, не пойму…

— Вон ты о чём, — в голосе капитана проскользнули злобные нотки. — Ну, раз ты об этом думаешь, я тебе тоже кое-что скажу…

— Про что? Про то же? — майор повернулся всем корпусом и посмотрел на капитана.

— Именно, — кивнул особист. — Только уже со своей стороны. Ты смотри, майор, что получается… Я тут подсобрал кое-какие сведения… И тут, товарищ майор, вопросы есть…

— Какие вопросы? — махнул рукой Авдюхин.

— А такие, — в свою очередь, капитан тоже повернулся и, в упор глядя на майора, сказал: — Почему директива опоздала, почему стрелять запрещали, почему пушки без снарядов, а пулемёты без замков? Почему с самолётов сняли вооружение и почему артиллерию отправили к чёрту на кулички, где она и осталась?

Целую минуту Авдюхин молчал. Мельком ему уже приходилось об этом слышать, но сейчас сведённые воедино разговоры показались зловещими и, чтобы хоть что-то противопоставить им, майор несколько неуверенно возразил:

— Мне кажется, это всё от внезапности. От того и командиры растерялись, а особенно бойцы, они ж все необстрелянные…

— Бойцы? — особист странно хмыкнул и вдруг заявил: — Это вы им говорили, что немецкие рабочие не будут воевать против СССР, а наоборот, начнут переходить на нашу сторону.

Авдюхин решил, что особист клонит куда-то не туда, и сощурился:

— А почему ты вспомнил об этом?

— А потому, майор, что мы в окружении, и может быть всякое, и если получится, что ты выйдешь, доложи кому следует, что я тебе сказал…

Капитан не договорил и, оборвав себя на полуслове, прислушался. В наступившей тишине явно послышались шаги. Кто-то осторожно пробирался по сухому берегу. Потом там треснула сухая ветка, и знакомый голос негромко позвал:

— Эй!..

— Наши пришли, из разведки… — капитан встал и откликнулся: — Тут мы!

Сразу послышалось хлюпанье, и через пару минут к островку причапали ходившие на разведку Медведь и Соломин. Подождав, пока бойцы выбрались на сухое, Авдюхин нетерпеливо спросил:

— Ну как?.. Болото обойти можно?

— Можно, — кивнул Медведь и обстоятельно пояснил: — Надо пройти с версту, а там мелколесье и повыше будет. Так что пройти можно.

— Вот и отлично! — обрадовался майор. — Сейчас дождёмся наших ребят и сразу двинем…

Ждать пришлось недолго. Примерно через полчаса точно к островку вышли ходившие в другую сторону Понырин и Самунов. Дав им малость отдышаться, Авдюхин уже так просто, для порядка, поинтересовался:

— Ну, обошли болото?

— Нет, — покачал головой Понырин. — Там топи.

— Так чего ж вы вернулись, может, пройти можно? — попенял им взявшийся переобуваться особист.

— Нет, — усмехнулся Самунов. — Мы подпаска встретили, он сказал, что обходить полдня надо…

— Ну, если подпасок… — усмехнулся особист и, кончив переобуваться, заботливо спросил у тоже приводившего себя в порядок Авдюхина: — Майор, ты портянку плотно намотал?

— Вроде нормально… — Авдюхин подтянул сапог на стёртой ноге и для верности потопал им, проверяя, можно ли идти.

Болото на всякий случай стали обходить парами с интервалом метров в пятьдесят. Впереди шли Медведь с Соломиным, дальше майор с особистом, замыкали группу Понырин с Самуновым. При таком построении, решил Авдюхин, в случае внезапной встречи с немцами можно будет прикрыть отход каждой пары.

Фёдор и Яков, бывшие в головном дозоре, шли уверенно. Ещё бы, какой-то час назад они дважды прошли по этой местности, не встретив не то что немца, но даже местного жителя. Ощущение спокойствия придавало не только знание окрестностей, но и тишина, прерываемая лишь кваканьем лягушек да успокаивающим шумом леса.

Так они обогнули край болота и, ориентируясь по солнцу, повернули в ту сторону, где по их расчётам рано или поздно должен был обнаружиться фронт. Правда, ни Фёдор, ни Яков скорого его появления никак не предполагали, так как были уверены, что в полосе, занятой войсками, такой тишины быть не может.

Каково же было удивление обоих бойцов, когда перед ними, на расстоянии каких-то сорока метров внезапно появились два солдата в форме «фельдграу». Никак не ожидавшие такого Яков с Фёдором на мгновение испуганно замерли, зато немцы явно восприняли встречу как должное, а один даже призывно махнул рукой, выкрикнув:

— Ком, рус, ком!..[51]

Этот окрик вернул ошарашенных бойцов к действительности, и оба, плюхнувшись под ближайший куст, с лязгом передёрнули затворы своих карабинов. Однако выстрелить ни тот ни другой не успели. Немец, только что звавший их к себе, завопил:

— Алярм!..[52] — и вражеский дозор, а это мог быть только он, тоже мгновенно залёг.

Возникла неопределённая пауза, и Яшка, плотнее прижимаясь к кусту, зло буркнул:

— Слышь, Федя, немец никак нас к себе звал?

— Ага, на блины, так его… — матюгнулся Фёдор и стал заботливо переставлять целик.

Едва он успел это сделать, как в кустах одна за другой мелькнули две каски, и Фёдор с Яковом, не сговариваясь, враз выстрелили. В ответ с той стороны настильно ударила пулемётная очередь, и пули начали сбивать ветки чуть ли не над самыми головами бойцов. Одновременно впереди за кустами послышалась непонятная команда, началась метушня, и, поняв что там не меньше отделения, а то и взвод, Фёдор толкнул Якова:

— Уползаем!.. Быстрей!

Яшка всё понимал и сам, и бойцы, прижимаясь как можно плотнее к земле, начали отползать. Похоже, они сделали это вовремя. Следующая очередь чуть ли не срыла куст, за которым они только что прятались, и, заметив это, Яшка с Фёдором поползли вдвое быстрее.

Майор и капитан, держа оружие наготове, их ждали, и едва бойцы добрались к ним, Авдюхин заключил:

— Наверняка это фланговое охранение, — после чего приказал: — Уходить по болоту будем. Здесь прочешут. Так что давай на остров…

Чтобы перейти болото, группе пришлось часа три толочься в грязи, но зато когда вконец обессилевшие бойцы и оба командира выбрались из трясины на сухой берег, их остановил грозный окрик:

— Стой!.. Кто идёт?

От неожиданности все так и замерли на месте, а когда до них дошло, что окрик был по-русски, майор Авдюхин выскочил вперёд и закричал:

— Не стрелять!.. Я из политотдела штаба армии!

— Окруженцы, што ли? — у ближайшего куста замаячила голова в такой знакомой будёновке и уточнила: — Сколько вас?

— Шестеро, — ответил майор и, боясь ошибиться, поспешно спросил: — Наш фронт здесь?

— Здесь, здесь… — заверил Авдюхина боец в будёновке, а потом тоже вылез из своего куста и доверительно сообщил: — Меня вот нарочно в дозор поставили. Сегодня почитай с самого утра идут. Недавно вообще целая толпень вышла…

Услышав бесхитростную тираду, майор вдруг почувствовал, как тяжесть, подспудно давившая на него всё время, пока он был в окружении, спала и одновременно ощутил внезапную радость от сознания того, что таких, как он и его товарищи, много…

* * *

Лесная дорога завела автостартёр-полуторку в какой-то глухой буерак, и воентехник, затормозив, посмотрел на Палевича воспалёнными от усталости глазами. Без слов поняв молчаливый вопрос, лейтенант крякнул и принялся в очередной раз сверяться с картой. Получалось, что поклёвывая носом, он пропустил нужный поворот, и теперь следовало возвращаться метров на четыреста обратно.

Палевич выругал сам себя и, складывая карту, распорядился:

— Давай назад. Поворот проскочили…

Воентехник кое-как развернул машину на колее, проехал обратно, на пропущенном повороте резко повернув руль так, что грузовик даже накренился, и сказал:

— Слушай, лейтенант, а может, нам обратно на шоссе?

За время мыкания по глухим дорогам между обоими командирами установились доверительные отношения, и они сами не заметили, как перешли на «ты».

— А бомбёжка? — после короткой паузы возразил Палевич.

— Что бомбёжка? — воентехник хмыкнул. — Самолётов ихних не видать вовсе. И опять же жрать хочется, кишки марш играют…

— Думаешь, на шоссе подберём что? — усомнился Палевич. — Боюсь, там и без нас всё подчистили, а нарваться можем…

— Нарваться и тут можно, а там хоть обстановку узнаем. А то едем, едем, а где тот фронт? — продолжал настаивать техник.

Они проехали ещё километра четыре, и тут Палевич жестом попросил остановить машину, а когда грузовик притормозил, высунулся из кабины и прислушался. Со стороны уже недалёкого шоссе явственно доносился гул проезжавших там колонн.

— Неужто немцы? — сидевший за баранкой воентехник тоже уловил зловещий гул.

— Проверить надо… — и Палевич решительно спрыгнул с подножки.

После короткого совещания, в котором принял участие и бравый боец, который привёл своих товарищей к грузовику, было решено попробовать выяснить всё толком. На разведку отправился сам Палевич, в сопровождающие он взял того самого бойца, который по такому случаю сменил свою длинную трёхлинейку на более удобный карабин.

К шоссе, чтобы сэкономить время, они пошли напрямик лесом и довольно быстро оказались на опушке. Затаившись в кустах, разведчики стали наблюдать. То, что они увидели, подействовало на них угнетающе. Разбитые при бомбёжках ЗИСы и полуторки были сброшены в кюветы или сдвинуты на обочину, а по освободившемуся шоссе сплошным потоком шли всякие «маны» и «бюсинги». Ни танков, ни бронемашин, ни даже вооружённых пулемётами мотоциклистов в колоннах не было, а это означало, что немцы без всякой опаски подтягивают фронтовые тылы.

Боец, лежавший справа от Палевича, не выдержал:

— Товарищ командир, ни хрена мы тут не найдём…

— Это точно, аккуратненько всё подобрали… — согласился Палевич.

— Что ж теперь будет? — вздохнул боец. — Жрать же хочется…

— Ничего, пояса подтянем, дня три на воде продержимся, — ободрил его лейтенант и добавил: — Главное, фронт уже близко, вот только б дырку какую-нибудь найти…

— Это понятно… — согласился боец и неожиданно предложил: — Товарищ командир, давайте назад дорогой, ну той, что мы ехали, пойдём, вдруг в лесу что-то есть…

Предложение было вполне дельное, и Палевич, согласно кивнув головой, начал, прячась за кустами, пробираться опушкой к выезду на шоссе, который, как он запомнил, изучая перед выходом карту, должен был быть где-то совсем недалеко.

Однако надежды оказались напрасными. И хотя лесной въезд был разъезжен до предела, никаких подбитых машин поблизости не оказалось, да и дальше на пути попалось всего лишь несколько воронок, почти не повредивших колею, а это значило, что дорогу особо не бомбили.

Испытав в очередной раз разочарование, Палевич вместе с неотступно сопровождавшим его бойцом заторопились было обратно к оставленному в глубине леса грузовику, но тут их внимание привлёк какой-то странный шум.

Палевич приостановился, бросил взгляд по сторонам и вдруг увидел сидевшую под кустом растрёпанную женщину. На руках она держала мальчонку лет четырёх, а девочка постарше, приткнувшись головкой к материнскому боку, лежала, свернувшись комочком прямо на траве.

Палевича поразил взгляд женщины. Её глаза смотрели вроде как в никуда, похоже, она не видела остановившихся рядом военных. Что-то дрогнуло в душе лейтенанта, и он, судорожно сглотнув слюну, спросил, подходя ближе:

— Мы вам можем помочь?..

Женщина даже не пошевелилась, но её взгляд стал вроде бы осмысленным, и после долгой паузы она безразличным голосом произнесла:

— А чем вы можете помочь? Вы же нас бросили…

Горячая волна замутила лейтенанту голову, и в тот же момент, явно забыв о субординации, боец начал судорожно дёргать его за рукав:

— Товарищ командир, товарищ командир, давайте возьмём их с собой…

— С собой?.. — Палевич словно очнулся. — А куда ты их посадишь, у нас же кузов битком…

— Да хоть и вместо меня, а я на решётку спереди сяду, — принялся убеждать лейтенанта боец.

Палевич понял, что тот говорит о технической площадке, устроенной прямо перед радиатором автостартёра, и хотел возразить, но тут женщина, видимо, уловив слово «кузов», вскинулась:

— У вас что, машина?.. — и её глаза до этого тускло-безжизненные загорелись надеждой.

— Да, мы берём вас… — приняв окончательное решение, ответил Палевич и, наклонившись, решительно взял мальчика на руки.

Боец помог женщине, девчушка сама поднялась на ноги, и они теперь уже впятером пошли по дороге. Пока добирались к грузовику, женщина отрывисто, сбиваясь с одного на другое, успела рассказать, как ей с детьми, бросив все вещи в горящем доме, пришлось убегать под бомбами, как на шоссе их никто не хотел подвезти, как они шли пешком, как прятались от очередной бомбёжки и как безрезультатно пытались искать помощи у местных…

Возвращение Палевича с ребёнком на руках вызвало общий интерес, а воентехник, сделав неверный вывод, даже обрадованно спросил:

— Неужто, своих нашёл?

— Все наши, — коротко ответил Палевич, сажая ребёнка в кузов.

— Ясно… — воентехник, поняв свою промашку, немного сконфузился и сразу как-то по-домашнему захлопотал.

Сначала он зачем-то заглянул в кабину полуторки, потом полез в карман, достал оттуда засохший кусок хлеба и, разломив пополам, дал детям. Мальчонка, свесившись через борт, жадно схватил сухарь и сразу отправил его в рот, а девочка, немного жеманно, двумя пальцами взяла угощение и вежливо поблагодарила:

— Мерси…

— Это ж по-каковски будет? — удивлённо спросил один из толпившихся кругом бойцов.

— По-французски, — ответила женщина и пояснила: — Я учительница иностранного языка, а мой муж капитан артиллерист, только вот где он?..

Она не договорила, и как-то так вышло, что женщина вроде бы обращалась не ко всем, а к более обстоятельному воентехнику. Тот же скороговоркой пробормотав:

— Понятно, понятно… — ухватил себя за подбородок и стал соображать вслух: — Как же нам вас усадить?..

— Так на моё место, — выступил вперед боец, ходивший с Палевичем на разведку. — А я туда, на передок… Вот, смотрите…

И он, пройдя к переднему бамперу, и впрямь уселся на решетчатую площадку, с которой начиналась лестница, ведущая вверх к пусковой штанге.

— Ну, ты это брось! — прикрикнул на него техник. — Хотя…

Замолчав, он обошёл машину кругом и скомандовал тем бойцам, что ещё оставались в кузове:

— Ну-ка, молодцы, катите бочку сюда…

По его команде красноармейцы опустили бочку с бензином на землю, а потом, перекатив вперёд, ловко умостили на той самой площадке, для надёжности привязав её верёвкой.

— Вот теперь можно ехать, — заключил техник и первым полез в кабину.

Бойцы помогли женщине с девочкой забраться в кузов, устроили их сразу за кабиной, а потом кое-как угнездились сами. Палевич на правах старшего обошёл полуторку кругом, убедился, что всё вроде бы в порядке, и, сверившись напоследок с картой, тоже сел на своё место.

Заурчал мотор, скрежетнула поношенная коробка передач, и полуторка, свернув с дороги, выводившей к шоссе, на лесную просеку, резво покатила дальше. Оба командира молча тряслись в кабине, и прошло минут двадцать, прежде чем воентехник глухо, со странным надрывом, произнёс:

— Эх, стыдоба-то какая…

Палевич понял, что тот имеет в виду приблудившуюся к ним женщину с ребятишками, но сказать ничего не успел, а только толкнул воентехника в бок, показывая на неизвестно откуда взявшийся впереди танк Т-26, который, стоя с открытыми настежь люками, почти перегородил и так неширокую просеку.

— Видать брошенный… — предположил техник, нажимая на тормоз.

Но почти сразу из-за кустов вышел коренастый танкист и решительно направился к полуторке. Палевич привычно бросил взгляд на воротник незнакомца и увидел за отворотами лихо расстёгнутого комбинезона рубиново поблёскивающие треугольнички младшего командира.

Тем временем танкист подошёл ближе, ловко приложил ладонь к танкистскому шлему и представился:

— Командир танка сержант Мироненко.

— Лётчик-истребитель… — насмешливо кинул Палевич и уже строго спросил: — В чём дело, сержант?

— Я вижу, у вас бензин есть, — танкист показал на привязанную к площадке под радиатором бочку.

— Ну и что? — пожал плечами Палевич. — Нам ещё ехать и ехать…

— Куда, к немцам? — сержант дерзко посмотрел на лейтенанта.

— К каким ещё немцам?.. — Палевич приоткрыл дверцу и ступил на подножку. — Мы к своим пробираемся!

— До наших ещё километров двадцать-тридцать. Мы точно разведали, — пояснил сержант.

— Так, так, так, — протянул Палевич и, оценивающе глянув на сержанта, спрыгнул с подножки…

* * *

Вообще-то Мироненко читал карту плоховато, но сейчас кроки, показанные ему лётчиком, словно отпечатались в голове у сержанта. Он ясно представлял себе, что ему следует, строго придерживаясь края оврага, доехать до полевой дороги, а там, свернув влево, жать напрямую по сельской улице, с тем, чтобы, вырвавшись на восточную окраину, снова взять правее и рвануть через уцелевший, как клятвенно утверждали ходившие на разведку бойцы, мост.

Случайно найденный танк вселил в сержанта злую уверенность. Вопреки обстоятельствам он гнал машину до тех пор, пока в баке был бензин, а потом им пришлось почти полдня простоять на шоссе под бомбёжкой, собирая остатки топлива с подбитых машин. Там же разжились и кое-каким провиантом, потому надежда добраться к своим не пешедралом, а как и положено танкисту, на танке заставляла Мироненко действовать решительно и жёстко.

И так продолжалось до тех пор, пока кольцо окружения не замкнулось, и шоссе не перехватили немцы. Вступать в бой Мироненко не решился, предпочитая беречь боезапас для будущего прорыва, а пока пришлось съехать с шоссе на лесные просеки. Но здесь Мироненко подвела кажущаяся простота. Сержант решил, что достаточно двигаться хотя бы примерно в нужном направлении, но они малость заблудились, и это привело к вынужденной остановке в лесу. Тогда, сохраняя остатки горючего, Мироненко прекратил движение и выслал пешую разведку.

Фронт оказался совсем рядом, однако стало ясно, что на танке не прорваться, просто не хватит бензина. Но видать чёрт ворожил сержанту, в тот самый момент, когда казалось, что единственным выходом было бросить танк на дороге, неизвестно откуда появилась полуторка.

Дальше всё было предельно просто. Мироненко на удивление быстро нашёл общий язык с лейтенантом-лётчиком, которому подчинялась команда грузовика, и после короткого совещания было решено действовать вместе. К тому же у лётчика оказалась карта и главное — неистраченный запас бензина, а это во многом облегчало задачу, и потому сейчас Мироненко, стоя в открытом люке, уверенно вёл танк, время от времени поглядывая назад, проверяя, не отстал ли следовавший за ним грузовик.

Тёмный провал оврага, тянувшийся рядом, постепенно сошёл на нет, и, преодолев напоследок с десяток колдобин, танк Мироненко выполз на дорогу. Сержант испугался, что идущая сзади полуторка застрянет, но, обернувшись, увидел, как грузовик, раскачиваясь во все стороны и рыча мотором, на первой передаче уверенно выезжает следом.

Стоявший на подножке автомобиля лейтенант успокаивающе махнул рукой, и Мироненко толкнул водителя в спину:

— Трогай!..

Полевая дорога сильно петляла, и сержант боялся потерять колею, но всё обошлось благополучно, и когда танк оказался на сельской улице, он приказал остановиться возле первых проглянувших из темноты строений. Мироненко прислушался, но всё было тихо. Видимо, немцы, если они и были где-то поблизости, считали, что гудеть мотором и лязгать гусеницами ночью позволено только им.

Надо было решать, как быть дальше, и сержант, выбравшись из танка, подошёл к полуторке. Оба командира уже вылезли из кабины, и лейтенант, не дожидаясь вопросов, сообщил:

— Пока ждём… Я бойца послал, прояснить обстановку.

К своему удивлению, Мироненко отметил, что женщина, ехавшая вместе с бойцами, не спряталась, как следовало ожидать, а испуганно выглядывала из кузова. Стоявший рядом воентехник, видимо, продолжая опекать приблудившееся семейство, обращаясь к женщине, заметил:

— Зря вы так… Мы ж стрелять будем, а там мало ли что…

Не отвечая, женщина только покачала головой, и тогда воентехник предложил:

— А может, тут останетесь? Я переговорю с местными…

— Нет, нет, — женщина энергично запротестовала. — Я решила, а там уж пусть будет, как будет…

— Ну смотрите… — техник вздохнул и, вроде примирившись с решением женщины, предложил: — Тогда забирайтесь в самую середину и ложитесь вместе с детьми на пол. И чтоб головы не поднимать, авось пронесёт…

Разговор сам собой прервался, и вокруг стало совсем тихо. Внезапно совсем рядом забухали армейские сапоги, и, возникнув из темноты, ходивший на разведку боец доложил:

— Товарищ лейтенант, здешние мужики говорят, что немцы на том конце села расположились.

— А точнее? — спросил лейтенант.

— Не знают они. Потому как сидят, будто мыши под метлой, ждут…

— Ну, это ясно… — лейтенант секунду подумал и обратился к Мироненко: — Значит так, сержант. Ползём к мосту по возможности тихо, а если нет, то полный газ и пали во все стороны, иначе не прорвёмся.

— А как вы? — спросил Мироненко.

— А мы, как выйдет. Будем позади ехать, а подобьют, бегом за тобой побежим, другого выхода нет.

— Понял, — Мироненко подтянулся. — Разрешите выполнять?

— Двигай, сержант, — лейтенант неожиданно дружески хлопнул его по плечу и полез в кабину.

Забравшись в танк, Мироненко с минуту присматривался. Потом увидел, как лейтенант, садясь в кабину, махнул рукой, и по этому сигналу танк, тронувшись с места, медленно пополз сельской улицей, тишину которой в любой момент могли оборвать выстрелы.

Однако пока всё было тихо. Немцы не появлялись, и Т-26 с идущей следом полуторкой проехали наверняка половину села, прежде чем сержанту показалось, будто за ближайшим плетнём мелькнула каска. Секунду Мироненко напряжённо всматривался, но тут долетевший из-за плетня истошный вопль: «Руссише панцер!..» — рассеял все сомнения.

Водитель дал газ, танк рванулся вперёд, и одновременно по броне дробно ударила пулемётная очередь. Мироненко мгновенно прильнул к прицелу, увидел за прыгающим перекрестием яркие вспышки выстрелов и надавил педаль.

Пушка бабахнула, снаряд, посланный почти наобум, взорвался где-то в стороне от пулемётного гнезда, но стрельба прекратилась. Видимо, ошарашенные такой наглостью немцы не знали, как быть, и именно эта минута решила успех почти безнадёжного дела.

Казавшаяся до этого бесконечной улица вдруг кончилась, и танк вырвался на околицу. Впереди, за хорошо различимой серой полосой дороги, проглянуло ограждение моста, там же замельтешили какие-то фигуры, и крошечная колонна, стреляя во все стороны, рванулась вперёд.

Мироненко за грохотом собственного пулемёта уже не слышал, бьют ли по танку пули, всё внимание сержанта было сосредоточено на мосту. Он даже забыл про мчавшуюся следом полуторку, из кузова которой тоже непрерывно гремела винтовочная пальба, и только когда танк влетел на мост и по закачавшемуся под ним настилу переехал реку, оглянулся назад.

Было ясно, что по всему селу поднялась стрельба, но странным образом она от моста сместилась куда-то в центр. Видимо, немцы решили, что на прорыв пошла целая колонна, и теперь пытались отрезать представлявшиеся им основные силы от прорвавшейся вперёд разведки.

Так ли оно на самом деле или это только показалось сержанту, выяснять было незачем. Главное, они проскочили мост, а согласно той карте, которую втолковывал сержанту лейтенант, где-то тут, за рекой, должны были занимать позиции уже свои войска. Не зная, как быть дальше, Мироненко остановил танк. Полуторка, всё также шедшая сзади, подъехала почти вплотную и тоже затормозила. Лейтенант выскочил из кабины и, подбежав к танку, спросил:

— Что думаешь, сержант?

Мироненко перевесился через край люка вниз и ответил:

— Непонятно что-то. Немецкий заслон вроде проскочили…

— Да, чёрт бы его драл, темень… — согласился лейтенант и резко обернулся на послышавшийся в стороне от дороги неуверенный голос:

— Товарищи!.. Кто вы?

— А вы кто? — услыхав русскую речь, сразу откликнулся лейтенант.

— Мы передовое охранение, — теперь голос звучал гораздо твёрже.

— Так идите сюда! — позвал лейтенант.

Началась возня, кто-то выбрался из укрытия, а потом к танку вышли два красноармейца, вооружённые СВТ. Передний, разглядев командирские кубики, пояснил:

— Так спужались мы, товарищ лейтенант! Шутка ли. Танк прёт, думали немец, а тут слышим по-нашему говорить начали…

— Ясно, — оборвал его лейтенант. — Почему мост целый?

— Так, когда отходили, видать, взорвать не успели, а как оборону заняли и туда сунулись, немцы по нас шарахнули. Не подпускают к мосту, наверно, для себя берегут. У них тут за селом батарея, чуть что палить начинают…

— Да?.. Как бы и по нам не дали, — забеспокоился лейтенант и быстро спросил: — Позиции наши где?

— Так туточки, рядышком, — боец показал рукой на тёмный взгорбок.

— Тогда поехали, — решил лейтенант, — нечего тут торчать.

— Не, не езжайте пока, — остановил лейтенанта боец. — Не ровен час дадут из сорокапятки в лобешник, оно вам надо…

— Тогда как же? — заколебался лейтенант.

— А погодить малость. Я Ваньку послал сообщить. Щас прибегёть…

Посыльный Ванька вынырнул из темноты минут через пять. Короткий разговор, и полуторка, на подножке которой со стороны шофёра примостился посыльный, поехала первой, а за ней, громыхая в ночной тишине гусеницами, двинулся танк.

Маленькая колонна обогнула взгорбок и остановилась в небольшом, укрытом от обстрела, распадке. Здесь их уже ждали. Командир роты подошёл первым и, показывая на лестницу, торчавшую перед радиатором грузовика, весело спросил:

— Это ещё что за драндулет?

— Автостартёр это, — ответил, вылезая из кабины лейтенант, и пояснил: — Таким мотор у самолёта запускают.

— Твоё воинство? — уточнил у лейтенанта ротный.

— Моё, — подтвердил лётчик.

— Ага! — засмеялся ротный. — Вы, значит, авиация, автотранспорт в наличии, танк имеется, и ещё я вижу штыков с десяток. Прямо мотодивизия.

— У нас ещё и тылы есть, — усмехнулся обошедший кругом полуторку воентехник и стал высаживать из кузова детей, а потом помог спуститься на землю женщине, которая ещё явно не веря, что всё кончилось, спросила:

— Это правда уже наши?..

— Правда, правда, — поспешил заверить её ротный.

— Наши… — повторила женщина и вдруг, сев прямо у колеса, притягивая к себе детей, разрыдалась…

* * *

Капитан-особист задумчиво перебирал лежавшие перед ним на столе солдатские книжки. Подержанные, в меру затёртые, с проржавевшими проволочками скрепок, они сомнений не вызывали. А вот то, что в чудом прорвавшейся через фронт группе окруженцев был танк, смущало.

Тем более что собственный опыт выхода из окружения у капитана уже был. Он хорошо помнил, как они своей маленькой группой шли, то растягиваясь цепочкой, то собираясь вместе, и обязательно прятались при первых признаках какой-нибудь опасности. А опасностей хватало. В любой момент можно было наткнуться на противника, причём враг мог выступать не только открыто, в форме и с оружием, но и скрытно, маскируясь под местного жителя.

Сам же переход линии фронта запомнился капитану, как многочасовое блуждание по казалось бы непроходимому болоту в поисках прохода через топь. И неотступно гложущая мысль: а что встретится на другой стороне? Им ещё повезло: за болотом оказались свои, а если бы нет, могло случиться всякое, и тогда они либо погибли бы, либо угодили в плен.

Эти же рванули через немецкий заслон напролом с грохотом и стрельбой… Конечно, успех им обеспечил танк, командир которого, коренастый сержант в затасканном танкистком комбинезоне, но при знаках отличия, сидел на чурбачке перед капитаном и, ожидая вопросов, в который раз осматривал убогое помещение.

Землянка ротного, где происходило дознание, не отличалась комфортом. Сырые, ничем не зашитые земляные стены, топчан, колченогий стол из неструганых досок и два чурбачка вместо табуреток. Дверь заменяла косо повешенная на вход плащ-палатка, а свет проникал через простую дырку под потолком.

Особисту, собственно, оставалось решить вопрос с этим сержантом и экипажем танка. В отношении остальных никаких неясностей не было. Ротный, на участке которого вышли окруженцы, безапелляционно заявил, что забирает бойцов себе, лётчик и воентехник с их автомобилем вопросов не вызвали и после формальной проверки своим ходом укатили на ближайший аэродром. Они же забрали с собой и вывезенную из окружения семью командира-артиллериста.

Капитану почему-то втемяшилась мысль, что сидевший перед ним танкист может быть шпионом, и сейчас особист ломал себе голову, как бы это поточнее выяснить. Так ничего толком и не придумав, он вздохнул, отложил солдатские книжки в сторону и, наконец, обратил внимание на танкиста, спросив:

— В бою-то приходилось бывать?

— А как же! — сержант оживился. — Были, конечно.

— И как? — капитан сощурился.

— Как, как, — пожал плечами танкист. — Танк сожгли, а я с экипажем по канаве на пузе выбирался.

Особисту показалось, что тут что-то есть, и он, не спуская с сержанта глаз, вроде бы безразлично протянул:

— Не понял… Говоришь, танк сожгли, а ты на танке приехал. Как так?

— Мы на дороге нашли брошенный, — танкист заёрзал на своём чурбачке. — Ну и взяли.

— Что, совсем целый был? — усомнился капитан.

— Ну да, — подтвердил сержант. — Даже боекомплект полный.

— И что, там больше ничего не было? — уточнил особист.

— Как не быть, было… — как-то странно усмехнулся сержант.

— Что? — насторожился капитан.

— Партбилет рядом валялся, вот что, — неожиданно зло заявил сержант и посмотрел прямо в лицо особисту.

— Какой партбилет? Где он? — оторопел капитан.

— Выбросил. На кой он? — безразлично махнул рукой сержант. — Там первая страница напрочь была вырвана…

— Так, так, так… — не зная что и сказать, особист забарабанил пальцами по столу.

Сообщение о выброшенном партбилете сбило капитана с толку. В то, что такое может быть, верить никак не хотелось, но и считать это придуманным особист не мог. И больше всего сейчас его тревожил взгляд сержанта, не сводившего с него глаз. Танкист словно ждал разъяснения, но ответа на этот вопрос капитан не знал.

И вот это общее недоумение внезапно позволило особисту понять, что перед ним сидит вовсе не специально засланный шпион, а свой, честный парень, верный присяге боец, который не только сам вырвался из окружения, но и вывел чуть было не доставшийся врагу танк.

Теперь капитан совсем другими глазами посмотрел на сидевшего перед ним сержанта и внутренне обругал себя дураком и перестраховщиком. Не было нужды немцам городить столь сложную комбинацию, чтобы заслать сюда своего шпиона.

Внезапно особист вспомнил, как на мосту у него из-под носа ушёл настоящий шпион, и капитан ещё раз выругал себя. Вот тот мог многое, а он как последний лопух прошляпил, и теперь, как говорится, обжегшись на молоке, пытается дуть на воду.

У капитана словно камень с души свалился, и он, извиняюще глянув на сержанта, сказал с неожиданно тёплой интонацией.

— Ну всё, парень. Молодец, иди, воюй дальше…

— Так что я могу идти?.. — переспросил, видимо, успевший подумать неизвестно что сержант.

— Иди, — улыбнулся особист.

Танкист вскочил и, забыв отдать честь, опрометью выскочил из землянки. Не стал задерживаться и капитан. Передав ротному солдатские книжки и сообщив, что проверка закончена, особист отправился в самый дальний конец распадка, где его дожидалась «эмка-пикап».

Бойцы, сопровождавшие капитана в его поездках, сидели рядышком на траве. Это были те же ребята, что выходили с ним из окружения, только сейчас у троих вместо карабинов были автоматы, а Федя Медведь, пожелав остаться пулемётчиком, разжился ручным «Дегтярём».

Увидев командира, они дружно встали, и капитан, критически посмотрев на своё войско, коротко бросил:

— Едем!..

По этой команде бойцы сноровисто влезли в кузов пикапа, сам капитан сел в кабину, и автомобиль, направляясь в тыл, запылил по хорошо накатанной колее. Путь к штабу был неблизкий, и капитан, глядя на дорогу, монотонно стлавшуюся под колёса, задумался.

У него никак не укладывалось в голове, почему всё складывается так паршиво, и он мучительно искал ответа. Ведь, казалось, всё было: и танки, и пушки, и самолёты, но пушки не стреляли, самолёты не летали, а удары танковых и пехотных дивизий, которые, казалось, должны были сокрушить врага, вдруг превращались в паническое отступление.

Особист всё время думал об этом и находил всему только одно привычное объяснение: предательство. Он старательно гнал эту мысль, укладывавшуюся в уже не раз услышанное от бойцов: «Генералы предали!», — но как-то так получалось, что всё, собираясь одно к одному, только усиливало подозрения.

Эти невесёлые размышления прервал внезапно долетевший из кузова громкий выкрик:

— Воздух!..

Пикап резко затормозил, и все пассажиры, бросившись подальше от машины, сразу же залегли. Капитан, плюхнувшийся на землю рядом с Медведем, услышал всё нарастающий рёв мотора, и когда раздался треск пулемётной очереди, инстинктивно вжал голову в плечи.

И вдруг, когда пугающий вой, казалось, заполнил всё, совсем рядом, перекрывая его, раздался целый поток матюков. Капитан поднял голову и увидел, что Федька Медведь, отчаянно матерясь, стоит на колене и палит из своего «Дегтяря» по атаковавшему их «мессершмитту».

И то ли у немца закончились патроны, то ли по какой другой причине, но, самолёт, надсадно взвыв мотором, ушёл вверх и словно растаял в летнем мареве. Вставая, капитан пожалел, что у него только легковушка, а не танк с зенитным пулемётом на башне.

Мелькнувшая мысль заставила вспомнить о машине, и капитан поспешил к дороге. К счастью, очередь прошла мимо, и пикап отделался только парой пробоин в крыльях. Бойцы, весело уверяя друг друга, что Федька одной своей руганью прогнал немца, уселись по своим местам, капитан, глянув вверх, хлопнул дверцей, и пикап покатил дальше.

Минут через сорок машина остановилась в расположении штаба армии. К удивлению капитана, в палатке особого отдела его, сидя на раскладном стуле, ждал майор Авдюхин. После совместных блужданий по немецким тылам между ними установились особо доверительные отношения, и потому особист, не чинясь, спросил:

— Давно ждёшь?

— Не очень, — вместо приветствия майор дружески улыбнулся и пояснил: — Сказали, ты на передовую подался, там вроде как целая мотодивизия из окружения вышла.

— Вот звонари, — рассмеялся особист и сел.

— А что, что-то не так? — поинтересовался майор.

— Уточняю, — капитан выставил вперёд руку и начал по очереди загибать растопыренные пальцы: — Танк, полуторка, два командира, сержант и десяток бойцов. Ещё женщина с двумя детьми. Всё.

— Сила, — согласился майор и покачал головой.

— Во-во, — нахмурился капитан. — Нам при таких делах не в палатке сидеть надо, а землянки и окопы рыть. В оборону садиться.

— Думаю, ударим свежими силами и вперёд пойдём, — высказал своё предположение майор.

— Уже один раз ударили… — махнул рукой капитан. — Бойцами, что вышли, лётчик командовал, а другие командиры, говорят, их бросили.

— Да, всё наперекосяк… — вздохнул майор. — Нам приказ был мелкими группами выходить, а много ли вышло? А тут полуторка и танк с боем через фронт прорвались. Значит, не все драпают, далеко не все.

— Причина выходит есть, — со значением сказал особист.

— Да, мне тоже кажется, что ты прав, — согласился майор. — Я слышал артиллерию, сосредоточенную в крепости Брест, оставили без снарядов. Что ж это получается?.. Есть пушки — нет снарядов, если пушки с боекомплектом — нет расчётов, а если пушки снаряды и расчёты есть, то нет тягачей. Результат один: пушки потеряны.

— А с авиацией ещё хуже, — со злым надрывом добавил особист. — На одном аэродроме сразу сотня самолётов, да и те кучей. Это ж сколько времени на взлёт надо, если взлётная полоса одна? А главное, все они всё равно взлететь не могут.

— Почему? — майор недоумённо посмотрел на капитана.

— Да потому, что на каждого лётчика два самолёта. Значит, половина машин в воздухе, а половина на земле. Это как понимать?

И командиры посмотрели друг на друга, побоявшись высказать вслух мелькнувшую у них мысль…

* * *

В Берлинском управлении оперативного штаба уполномоченного по Восточным территориям рейхсляйтера Альфреда Розенберга царило радостное оживление. Наступление немецких армий было стремительным, результаты ошеломляющими. А значит, планы, разработанные и лелеемые сподвижником фюрера, обретали реальность.

Сам рейхсляйтер, сидя в своём роскошном кабинете, предавался, в общем-то, несвойственному ему занятию, находясь в состоянии некоей мечтательности и предвкушая переход от номинального руководителя подлежащих захвату мест к статусу их абсолютного хозяина.

Судя по сверхбодрым сводкам, приходившим с театра военных действий, все четыре рейхскомиссариата вскоре будут созданы, и тогда он, Альфред Розенберг, приступит к основному занятию штаба: проведению конфискаций, отбору идеологического материала, документов и прочего для выполнения главной задачи: обосновать на основе найденного историческую миссию немецкого народа.

Герр рейхсляйтер так увлёкся своими мыслями, что не сразу заметил неслышное появление в кабинете своего ближайшего помощника Ветцеля. Тот стоял в дверях и терпеливо ждал, когда шеф обратит на него внимание. Такое поведение подчинённого означало, что появились важные новости, и Розенберг благодушно поинтересовался:

— Что, есть что-то новенькое?

— Так точно, — Ветцель почтительно наклонил голову и сделал шаг вперёд. — Создана главная рабочая группа Центр, а в оккупированных районах Белоруссии уже действуют рабочая группа и зондеркоманда для контроля обстановки в районе боевых действий.

— Замечательно, — рейхсляйтер кивнул и, видя, что Ветцель собирается ещё что-то добавить, поощрил: — Ну-ну, я слушаю…

Ветцель немного помялся.

— Дело в том, что мы поддерживаем тесную связь со штабом армии, и генерал Блюменрит пока в частном порядке высказал мысль, что Германии не хватит сил, чтобы захватить и удержать новые территории до Урала и Волги.

— Вот как? — услышав такое, Розенберг насторожился. — И что предлагает генерал Блюменрит?

— Он считает, — тихо произнёс Ветцель, — что необходимо приступить к формированию русских частей из числа лиц, добровольно перешедших на нашу сторону, и если мы чётко обозначим наши намерения в отношении России, то это даст нам возможность блистательно завершить войну.

Признаться, такая мысль подспудно зрела и у самого рейхсляйтера, так что сообщение Ветцеля пришлось как нельзя кстати. Во всяком случае, игра стоила свеч, и Розенберг, благосклонно посмотрев на Ветцеля, сказал:

— Хорошо, я подумаю.

Ветцель исчез так же неслышно, как и появился, а рейхсляйтер, придвинув к себе лежавшую на столе карту, начал внимательно изучать чёткие линии, обозначавшие новое территориальное деление подлежащих оккупации областей. Однако это приятное занятие неожиданно прервал резкий телефонный звонок.

Розенберг повернул голову и увидел, что звонит зелёный аппарат специальной связи. Тут могло быть всякое, и рейхсляйтер, осторожно взяв трубку, твёрдо ответил:

— Слушаю. Розенберг.

— Геноссе Альфред, — зазвучал на другом конце провода хорошо знакомый весёлый голос. — Как дела?

Розенберг понял, что звонит начальник рейхсканцелярии, с которым он был в прекрасных отношениях, и облегчённо вздохнул:

— Отлично, дружище.

— Тогда к делу, — голос в трубке стал строгим.

— Я весь внимание, — Розенберг внутренне подобрался.

— Фюрер лично хочет узнать первые новости.

— Это срочно? — забеспокоился Розенберг.

— Не особо. Как доберешься.

— Куда? — деловито уточнил Розенберг.

— В Кельштайнхаус, Чайный домик. Есть возможность погостить у фюрера, геноссе… — дружески промурлыкала мембрана.

— Яволь, выезжаю немедленно, — несколько шутливо в тон собеседнику ответил рейхсляйтер и положил трубку.

Примерно через час чёрный представительский «хорьх» мчался по автобану в сторону Зальцбурга. На мягком сиденье салона, любуясь цветами в вазочках, украшавших дверные стойки, сидел сам рейхсляйтер. То, что его пригласили к фюреру, наполняло душу Розенберга волнением, а то, что теперь он может докладывать уже о реальных делах, придавало этому волнению особенный привкус.

Убаюкивающе-спокойный ритм дороги брал своё, и постепенно мысли рейхсляйтера сами собой вернулись к прерванному разговору. Беспокойство Блюменрита было Розенбергу понятно. Уж кто-кто, а он представлял себе размеры России как никто другой. И хотя сам он рос в Прибалтике, юность, проведённая в Москве, оставила в душе русского немца незабываемый след.

Сейчас, мысленно уходя в прошлое, он вспоминал своих товарищей по МВТУ, московские улицы шестнадцатого года и то ощущение молодости, с которым неразрывно был связан этот город. Да, тогда будущий инженер-архитектор и представить себе не мог, как повернётся его судьба.

И сразу же на эти воспоминания наложились сегодняшние события, и всё приобрело совсем другой смысл. Ведь если дела на фронте пойдут так и дальше, то немецкие танковые клинья в считанные недели достигнут Москвы, а тогда…

Тут же вспомнилось и обещание Гитлера подчинить ему, Розенбергу, все четыре рейхскомиссариата, а это делало его чуть ли не единоличным правителем России. На секунду полёт фантазии поднял Альфреда необычно высоко, и он, словно прозрев, понял: если принять предложение генералов и создать русские вооружённые силы, то война выиграна…

Резкое торможение у контрольного пункта сбило поток фантазии. «Хорьх» рейхсляйтера остановился у начала горного серпантина. Начальник поста в чёрной эсэсовской форме, сначала заглянув в окно, удостоверился, что в салоне только Розенберг, потом долго звонил по телефону, выясняя, не будет ли на подъёме встречных машин, и только после этого разрешил проезд.

Местами подъём был крутоват, но мощный «хорьх» легко одолел его и остановился только на самой верхней площадке. Розенберг вышел из машины, миновал ещё один пост и в сопровождении двух молчаливых офицеров из службы контроля пошёл по длинному, вырубленному в скале туннелю.

Пройдя этот коридор, Розенберг оказался возле богато отделанного полированной бронзой лифта, у дверей которого рейхсляйтера встретил адъютант фюрера. Просторная кабина подняла их на стометровую высоту, и дальше, по напоминающему коридор вестибюлю, украшенному настенными однорядными пятисвечниками, адъютант довёл Розенберга до двери, ведущей на открытую площадку, где его ждал Гитлер.

Хозяин горной резиденции действительно был здесь. В фуражке с козырьком, низко надвинутым на глаза, и повседневном светло-коричневом кителе, он стоял у парапета и задумчиво смотрел на пелену облаков, сплошь затянувшую долину несколько ниже вершины пика, так что казалось, будто площадку окружает некий белопенный туман.

Увидев застывшего в нацистском приветствии рейхсляйтера, фюрер повернулся к нему и деловито спросил:

— Ну как, уже нашли что-нибудь интересное?

— Ищем! — преувеличенно бодро ответил Розенберг и добавил: — Рабочая группа уже приступила к действию и, надеюсь, результат скоро будет.

— Результат должен быть! — резко сказал Гитлер, и его взгляд, словно устремляясь в невидимую другим даль, обратился на горные пики. — Германия уже два года низвергает одного противника за другим, и мы не ошиблись в правильности наших планов!

— Мой фюрер, — осторожно начал Розенберг. — Мне сообщили, что наши генералы предлагают создать русские формирования и, дав некие обещания на предмет дальнейшего переустройства России, добиться ещё более впечатляющих успехов.

— Чушь! — резко оборвал его Гитлер. — Я не позволю, чтобы на территории, занятой ценой крови немецких солдат, появлялись всякие там правительства. На завоёванных землях должны быть образованы «гау». Что касается местных жителей, то их надлежит частью вывезти в Сибирь, а частью расселить по округе.

— Но, мой фюрер, территория России огромна… — попытался напомнить Розенберг и замер, ожидая вспышки гнева, но, на его удивление, фюрер ответил абсолютно спокойно:

— Всё-таки вы наполовину русский, Альфред, — Гитлер перестал созерцать пики и снова повернулся к Розенбергу.

Услыхав благожелательные нотки, рейхсляйтер осмелился возразить:

— Герр Розенберг — мой отец — потомок немецких рыцарей.

— Знаю, — Гитлер благосклонно кивнул и заключил: — Мы, национал-социалисты, должны без оглядки отстаивать свои внешнеполитические цели, а именно — обеспечить немецкому народу предназначенную ему землю. И никогда не должно быть позволено, чтобы оружие носил кто-либо другой, кроме немцев! Самая большая глупость — это дать в руки покорённых народов оружие. Особенно на Востоке!

Рейхсляйтер знал, что до начала военных действий основная ставка делалась на многонациональность Советского Союза, и многообещающие предпосылки по крайней мере в Прибалтике и Украине на это были. Однако, похоже, удачное начало военных действий привело к кардинальному изменению планов фюрера.

Во всяком случае, самопровозглашенное во Львове украинское правительство вызвало нешуточный гнев фюрера и по его личному указанию было сразу ликвидировано. Поэтому ожидать, что в отношении России позиция фюрера будет иной, не приходилось, и Розенберг, не став дальше развивать эту тему, замолчал.

На Гитлера же, наоборот, напал прилив красноречия, и он с пафосом заявил:

— При заселении русского пространства немецкий поселенец будет жить в прекрасном посёлке. Губернаторам построим дворцы в городах, вокруг которых на расстоянии тридцати километров разместятся красивые деревни, соединённые превосходными дорогами. Всё остальное пространство будет принадлежать другому миру — миру русских…

Гитлер замолчал, и рейхсляйтер понял, что фюрер намерен создать колонию на Востоке, а значит, надежд на осуществление собственных планов у него нет…

* * *

За окном вагона проплывал обычный среднерусский пейзаж. Засеянные начинавшими поспевать хлебами поля сменялись перелесками, время от времени поезд шёл по колее, с двух сторон сжатой лесом, чтобы потом, словно внезапно оборвавшись, стена деревьев сменилась каким-нибудь полустанком в окружении одноэтажных домиков.

Стекло было опущено до упора, и, стоя у самого окна, комбриг Орлянский с удовольствием подставлял лицо освежающему летнему ветерку. Глядя на постоянно менявшуюся перед ним картину знакомых мест, он мысленно возвращался к прошлому.

Это здесь в 1920-м он воевал с поляками, здесь же, в Белоруссии, после окончания академии служил, пройдя все командные ступени от командира роты до комполка. Правда, потом, при переводе на новое место, его внезапно арестовали… Отсидев почти два года в лагере, он так же неожиданно был освобождён и даже восстановлен в звании.

Сейчас, так и оставшись комбригом, он уже в качестве командира дивизии ехал на фронт. И хотя петлицы у него оставались прежними, старого образца, давний товарищ, служивший теперь в отделе кадров, обнадёжил, что вопрос о замене ромбов на звёзды в скором времени наверняка будет решён.

Поезд вошёл в поворот, и комбриг, высунувшись подальше из окна, прислушался. Сейчас по утреннему времени он опасался, как бы немецкие самолёты не перехватили эшелон ещё на подходе к станции. Пока гула не было слышно, а вид мотавшейся в конце состава платформы с установленной на ней счетверённой зенитной установкой несколько успокоил Орлянского, и он решил привести себя в порядок.

Прихватив из купе полотенце и несессер, он отправился в туалет и, первым делом заглянув в зеркало, увидел заметно проступившую на щеках щетину. По старой, ещё фронтовой, привычке комбриг брился холодной водой, единственный прогресс заключался лишь в том, что по выходе из лагеря он завёл бритвенный прибор, держа постоянно при себе три десятка запасных лезвий «Стандарт».

Перед зеркалом комбриг проторчал недолго. Закончив подбривать усы, он взялся за флакон «Шипра» и вдруг ощутил, что вагон, мелко задёргавшись, начал сбавлять ход. Комбриг выглянул через небрежно замазанное извёсткой окно и увидел одноэтажное станционное здание с колоколом на старомодном кронштейне сбоку от центрального входа.

Поняв, что эшелон наконец-то прибыл на место выгрузки, комбриг наскоро закончил утренний туалет, надел амуницию и, туго затянув ремень, вышел в тамбур. Взявшись за поручень, Орлянский выглянул наружу и увидел, что выгрузка уже началась. Тогда он решительно спрыгнул на гравийное покрытие полотна и не успел ещё оправить смявшуюся при прыжке гимнастёрку, как к нему с докладом прибежал адъютант.

— Товарищ комбриг, прибыли!

— Я вижу, — Орлянский бросил взгляд на радостно возбуждённого лейтенанта и спросил: — У коменданта были?

— Так точно! — адъютант вытянулся. — Он сообщил, что за ночь прибыли два наших эшелона. Полк выгрузился без помех и убыл на позиции.

— Отлично, — комбриг улыбнулся. — Передайте начальнику эшелона: немедленно по окончании выгрузки — марш!

— Так точно! — адъютант взял под козырёк и умчался, а комбриг быстро пошёл вдоль вагонов, следя, всё ли идёт как надо.

Уже через час после начала выгрузки «эмка» комбрига, штабной автобус и две полуторки с бойцами взвода охраны пылили просёлком, ведущим в сторону фронта. Возглавлял маленькую колонну лёгкий связной броневичок, командир которого, стоя в открытом люке, всё время следил за воздухом и время от времени зачем-то поворачивал башню, поводя из стороны в сторону хищным стволом пулемёта.

Впрочем, командир броневика вертел головой напрасно. Немецкие самолёты не показывались, своих тоже почему-то не было видно, и автоколонна, благополучно миновав открытое место, достигла леса, а дальше, проехав почти до самой реки, вдоль которой занимал позицию полк, остановилась на небольшой поляне, где уже обосновалось начальство.

Командир полка, услыхав шум подъехавших автомобилей, поспешно выскочил из штабной палатки и подошёл с докладом:

— Товарищ комбриг, полк занял оборону. Пехота окопалась, сейчас заканчиваем оборудование артиллерийских позиций. Тылы задерживаются.

— Тылы придётся подождать, — вздохнул комбриг.

— Долго? — обеспокоенно спросил майор.

— Это как обстановка на железной дороге сложится, — ответил комбриг и поинтересовался: — Разведку и наблюдение наладили?

— Разведку ещё нет, — комполка смутился и тут же добавил: — Но наблюдателей выставили сразу.

— Хорошо. Пойдёмте, глянем, как вы окопались, — и, не заходя в палатку, комбриг вместе с заторопившимся следом комполка пошли по тропинке, ведущей прямо к реке.

Майор провёл Орлянского на самый передний край, где точно по уставу уже вытянулась цепочка свежевырытых индивидуальных ячеек. Похвалив подбежавшего к ним ротного, комбриг тем не менее приказал:

— Усильте насколько можно позицию, окопы ройте полного профиля, — а потом поинтересовался: — Наблюдатель ваш где?

— Вон там, — ротный махнул рукой в сторону небольшого взгорбка.

— Идём туда, — предложил майору комбриг, — послушаем, что он скажет.

На всякий случай пригибаясь пониже, они обошли взгорбок, с края которого, подстелив плащ-палатку, лежал сержант и рассматривал в бинокль противоположный берег. Увидев командиров, наблюдатель попытался вскочить. Но комбриг приказал:

— Доложите обстановку, товарищ сержант, — и тоже прилёг на плащ-палатку наблюдателя, не забыв напомнить продолжавшему стоять комполка: — Вы тоже не отсвечивайте, ложитесь…

Майор примостился рядом, и тогда наблюдатель почему-то вполголоса доложил:

— Товарищ комбриг, видите вон посёлок? — сержант показал на крыши каких-то строений. — Это леспромхоз. Занят немцами. Им, видать, жарко, чуть ли не в трусах по улице шастают…

— Ясно… — Комбриг забрал у наблюдателя бинокль и сам стал рассматривать посёлок, после чего уточнил: — А что, ничего поинтересней голопузых немцев нет?

— Есть, — сержант показал правее. — Вон бугор. Похоже, у них там позиция оборудована…

— Высота 22,5, — уточнил комполка. — Удобное место.

— Удобное, — согласился комбриг и, подкрутив окуляры бинокля, принялся внимательно изучать высоту.

Когда примерно через полчаса комбриг и комполка вернулись в полковой штаб, там их уже дожидался представитель политотдела армии, который едва представившись: «Майор Авдюхин», — сразу задал вопрос:

— Я слышал, у вас тут окопы полного профиля роют. Это правда?

Ожидая упрёков за оборонные настроения, комбриг ощетинился:

— А что, это плохо?

— Наоборот, — заверил его политотделец. — Мы сами в штабе, как немцы напали, потому и отбились, что у нас такие окопы были.

— Значит, вы уже пороха понюхали? — смягчился комбриг.

— Пришлось, — как-то виновато пожал плечами майор и добавил: — Даже в окружении побывал…

— И что, вышли с боем? — заинтересовался Орлянский.

— Какое там, — махнул рукой политотделец. — Болотом, в грязи по пузо.

— Бывает, — почему-то вспомнив польский поход, согласился комбриг и спросил: — Вы к нам по какому вопросу?

— Наш политотдел озабочен морально-политическим состоянием личного состава, — чётко ответил майор.

— Вот как… — удивился комбриг. — Почему?

— Есть сведения, — доверительно сказал политотделец. — Имеют место случаи массовой сдачи наших бойцов в плен.

— Даже так? — покачал головой комбриг и вдруг заключил: — Впрочем, на первых порах это объяснимо.

— Каким образом? — удивился политотделец.

— При внезапном нападении да ещё под артогнём на открытой местности войска, как правило, впадают в панику.

— Это сначала. Но потом мы начали наносить контрудары, и всё равно, результат… — не договорив, политотделец развёл руками.

— Встречный бой, когда уверенно наступающий противник уже почувствовал своё превосходство, для наших малоопытных, необстрелянных и вдобавок в сложившейся неразберихе плохо управляемых войск изначально проигран, — убеждённо сказал Орлянский.

Такой жёсткий анализ недавних боевых действий, видимо, был внове для политотдельца, и он, не зная, что и ответить, какое-то время молча смотрел на комбрига. Впрочем, отвечать так и не пришлось, поскольку начавшийся разговор прервало неожиданное появление связного броневика, подъехавшего слабо накатанной колеёй прямо к штабным палаткам.

Боковая дверца открылась, из машины вылез коренастый капитан и, увидев стоявших недалеко командиров, прямиком направился к ним. Подойдя, как положено на три шага, он приложил руку к козырьку и хрипловато спросил:

— Вы, комбриг Орлянский?

— Да, я Орлянский, — подтвердил комбриг и, в свою очередь, уточнил: — А вы, как я понимаю, делегат связи?

Не отвечая, капитан молча полез в полевую сумку, достал засургученный пакет и протянул комбригу. Тот так же молча взял пакет, сломал печати и, достав из конверта сложенный вчетверо листок, начал читать, всё больше хмурясь по мере чтения. Потом снова свернул листок, медленно положил его обратно в конверт и с довольно легко угадываемым возмущением сказал:

— Приказано атаковать высоту 22,5 и провести разведку боем. Это что получается, мы ещё не развернулись, а нас уже в дело?

Комбриг сначала посмотрел на сразу отвернувшегося политотдельца, потом на молчаливого делегата связи, но тот только пожал плечами, а после короткой паузы всё так же сипло (видимо, умудрился даже сейчас, в разгар лета, простыть) сказал:

— Распишитесь в получении… — и протянул комбригу свою раскрытую командирскую книжку…

* * *

Шёпотом выругавшись, командир разведроты столкнул плоскодонку в воду и, прыгнув на корму, стал осторожно, так чтоб не плеснуть ненароком, загребать веслом. В носу лодчонки примостился тяжёлый «максим», и пулемётчик, впившись глазами в противоположный берег, сидя на корточках в готовности открыть огонь, сжимал ручки.

Одновременно ещё полтора десятка таких же лодчонок, вмещавших всего два-три человека, наскоро собранных у местных жителей, почти бесшумно оказались в воде и медленно, словно крадучись, стали пересекать не особо широкую в этом месте реку.

Что из этого получится, никто не знал, но у разведчиков вся надежда была на белёсые полосы тумана, плывшего над водой и в какой-то мере скрывавшего берег. Угадать, кто ждёт десант на той стороне, было невозможно, и если предположить, что немецкий наблюдатель уже заметил лодки, то в любой момент могла раздастся пулемётная очередь.

Бойцы были в страшном напряжении, но пока всё оставалось спокойно, и минут через пятнадцать осторожной гребли лодка командира разведроты первой достигла уреза и с лёгким, едва слышным плеском выползла плоским носом на илистый берег.

Первым желанием ротного было с криком рвануться вперёд в атаку, но он сдержал себя и, почти бесшумно выбравшись из лодки, прошёл шагов десять по направлению к плохо различимым сквозь усилившийся туман прибрежным кустам.

Похоже, разведчикам повезло, и немцы в этом месте дозора не держали. Во всяком случае, все переправившиеся без стрельбы и потерь оказались на берегу, и теперь бойцы, державшие оружие наготове, нервно подрагивая от нетерпения, ждали команды ротного.

А тот, уже несколько освоившись, всё так же шёпотом приказал вытащить лодки подальше на берег, чтоб их не унесло течением, и пока бойцы сноровисто выполняли приказ, он, привычно глянув на ручной компас, точно определил направление движения.

Командир не зря весь прошлый день, пока его разведчики рыскали по берегу, собирая рыбацкие лодки, просидел с биноклем на дереве, рассматривая посёлок леспромхоза, и сейчас, окончательно всё уяснив, хорошо отдавал себе отчёт, как надо действовать.

Ротный тихо скомандовал:

— Все за мной… — и удачно переправившийся отряд скрытно, прикрываясь кустами, росшими по берегу, двинулся в указанном направлении.

Кругом всё было тихо, но напряжение росло, и когда в предрассветной мути наконец обозначились крыши леспромхозовских построек, командир приказал остановиться и после некоторого колебания на всякий случай выслал вперёд двух разведчиков.

Посланные вернулись минут через двадцать и доложили:

— В домах всё тихо. Похоже, немчура дрыхнет. Только патрульный был.

— Какой патрульный? — быстро спросил ротный.

— Обычный. Шёл улочкой, дошёл до конца, повернулся. Ну, тут мы его втихую и уконтрапупили…

— Ясно. Патруль обычно парный. Выходит второй сейчас с той стороны навстречу топает… Значит, сначала идём по-тихому, а как столкнёмся, начнём, — заключил ротный и приказал: — Ребята, вперёд…

Разведчики были проинструктированы заранее, и объяснять им ничего не требовалось. Растянувшись в две ощетинившиеся стволами цепочки, бойцы, ежесекундно готовые открыть шквальный огонь, осторожно втянулись в посёлок леспромхоза. Впереди шли двое, уже побывавшие здесь, и получилось, что первый разведчик вёл одну цепочку, а второй другую. Сам командир роты шёл в середине, чтобы держать под контролем и голову, и хвост атакующей колонны.

Разведчики уже миновали первые дома, когда от центральной конторы долетело испуганное:

— Хальт! — и сразу же грохнул первый выстрел.

Висевшая над посёлком настороженная тишина мгновенно взорвалась взрывами гранат, хаотической стрельбой и выкриками. Разбуженные столь жестоким образом немцы в чём были выскакивали из домов и сразу же попадали под губительный огонь красноармейцев.

После десятка минут такой пальбы можно было подумать, что посёлок полностью в руках нападавших, но это оказалось не так. Сначала в одном, потом в другом месте загремели ответные выстрелы, а когда откуда-то с окраины ударил длинной очередью немецкий МГ, стало ясно, что начавшийся так удачно ночной бой далеко не кончен.

Наскоро собрав вокруг себя с десяток бойцов, ротный, ориентируясь на звук выстрелов, повёл их в обход. Маневр оказался удачным. Пулемёт, правда, уничтожить не удалось, так как немец, вовремя заметив опасность, дал ещё пару очередей и отступил.

Разведчик, вывернувшись из-за угла дома, подбежал к укрывавшемуся за крыльцом ротному и зло крикнул:

— Ушёл, гад!..

— Куда? — уточнил командир, выходя из укрытия.

— Да туда! — боец махнул рукой в сторону реки. — На бугор!

— Туда, значит… — ротный сделал паузу и обратился к разведчику: — Как думаешь, почему не в тыл драпанул, а туда?

— А чего тут думать? — разгорячённый боем разведчик чуть успокоился. — Оборону там держать собираются…

— Вот что, — ротный принял решение. — Бери людей и осторожно прощупайте, что там, а я соберу всех и тогда решим.

— Ясно, сделаем, — ответил разведчик и метнулся за дом.

А командир, как бы стряхивая с себя на момент напряжение боя, чуть постоял у крыльца и бегом заспешил к центру посёлка. Особо искать никого не пришлось. Бой в леспромхозе практически был окончен, и бойцы сами собирались у центральной конторы.

Тоже прибежавший сюда ротный увидел, что разведчики почему-то толпятся возле дома, и поспешил туда. Заметив командира, бойцы расступились, и ротный увидел жавшегося к стене пленного. Немец был в нижней трикотажной рубахе, плотно облегающей тело, трусах, но не босой а обутый в начищенные до блеска офицерские сапоги. То ли он побоялся босиком выбегать во двор, то ли спросонья забыл натянуть штаны. Впрочем, это значения не имело, и ротный первым дело кинул:

— Офицер?..

В отряде разведчиков никто немецким не владел, да и сам ротный усвоил из школьного курса только «дер тыш» да «ди лямпе», но пленный, дрожа от страха торопливо залопотал:

— Я, я… Их бин официр… — и это поняли все.

С минуту ротный думал, а потом усмехнулся и, ни к кому особо не обращаясь, приказал:

— Вот что, ребята, найдите этому гусю какой-никакой мундир и живой ногой его на тот берег. Там в штабе допросят…

Столпившиеся кругом разведчики радостно загомонили, но тут, обрывая преждевременное веселье, со стороны бугра раздались сначала отдельные выстрелы, а потом немцы открыли шквальной огонь.

Ещё через пару минут, пока ротный разбирался, сколько бойцов у него в наличии, к конторе примчался посыльный и с ходу доложил:

— Товарищ командир! Немцы наверху здорово окопались. Мы сунулись, но туда не подойти! Всплошную из пулемётов жарят!

— Так… — ротный вслух выматерился.

Он понял, что в поселке была только какая-то часть немцев, зато на бугре у противника наверняка оборудован сильный опорный пункт, и с налёту его не взять. Ротный потребовал найти всех, и когда его приказание выполнили, он вдруг увидел, что со стороны реки к нему спешит целое пехотное отделение.

Комроты вышел вперёд и встретил бойцов выкриком:

— Кто?.. Откуда?

— Наш третий батальон переправился! — с ходу доложил подбежавший первым ефрейтор.

— Как переправился? — удивился ротный. — На чём?

— Мы плоты сколотили, а потом и ваши лодки тоже взяли, — пояснил ефрейтор и вдруг, обернувшись, показал рукой: — Да вон уже наш комбат бежит. Он лучше расскажет…

И точно, к собравшимся у конторы разведчикам спешил взвод, возглавляемый самим командиром батальона. Увидев ротного, комбат, не доходя с десяток шагов, крикнул:

— Что у тебя за стрельба?

— Немцы на бугре закрепились. Атаковать буду, — ответил ротный.

— Вместе атакуем. Сейчас, только весь батальон подтянется, — сказал комбат и, остановившись рядом, перевёл дух.

Воспользовавшись задержкой, ротный хотел было детальнее пояснить комбату сложившуюся обстановку, но тут к ним подошли трое бойцов, занимавшиеся пленным, и, остановив немца прямо перед ротным, один из разведчиков доложил:

— Вот, товарищ командир, фашист в чистом виде…

— В чистом виде он раньше был, — хмыкнул ротный.

— О чём это вы? — не понял комбат.

— Да вот, — ротный показал на немца. — Мои ребята его голеньким взяли, без штанов. Так я велел немцу форму найти…

— А теперь куда ты его? — поинтересовался комбат.

— К комбригу. Хорошо хоть одели, а то определяй потом, кто он. Да, — обратился ротный к разведчикам, приведшим немца. — Мундир-то его или вы первый попавшийся напялили?

— Его, его… — хором начали заверять разведчики.

— А как же договорилась? — неожиданно усомнился ротный. — Вы ж по-немецки ни в зуб ногой…

— А на пальцах показали, что одеться надо. Вот он свою квартиру и показал. Понятливый, выходит, — заключил один из разведчиков.

— Понятливый, это хорошо… — протянул ротный и глянул на комбата: — Слышь, а ты часом по-немецки не шпрехаешь?

— Нет, — командир батальона отрицательно покачал головой.

— Жаль, а то б сами допросили, — огорчённо вздохнул ротный и махнул разведчикам: — Ведите его, ребята…

Потом повернулся к командиру батальона.

— Пошли, комбат, нам ещё этот чёртов бугор брать… — и они торопливо зашагали к окраине посёлка, откуда всё время слышалась неутихающая стрельба.

* * *

Чернявый политрук так-сяк кумекал по-немецки и с пятого на десятое переводил. Бывший здесь же в штабе полка комбриг сначала выслушал красочный рассказ разведчика, как брали пленного, потом путаный перевод политрука и сейчас, приглядываясь к немцу, старался определить на глаз степень достоверности его россказней.

Доставленный из-за реки пленный выглядел ухоженным. На отлично подогнанном мундире болталось несколько побрякушек, одна из них со свастикой, но что они значат, комбриг выяснять даже не собирался. Хватило и того, что сумел понять доморощенный переводчик.

По словам немецкого офицера, говорившего на удивление охотно, выходило, что посёлок леспромхоза занимала целая рота, а на бугре, как и предполагал комбриг, была оборудована позиция, если верить немцу, одна из многих, обозначивших вдоль реки немецкую линию фронта.

Правда, выяснить, есть ли у этих точек огневая связь, к сожалению, не удалось, но судя по тому, что стрельба за рекой шла только вокруг бугра, таковой вроде пока не имелось. Однако она могла обозначиться, и с захватом высоты 22,5 тянуть не следовало.

После того как комбриг пришёл к такому заключению, пленный его больше не интересовал, и он кивнул политруку.

— Отведите его в разведотдел, пускай там допросят, как следует…

— Слушаюсь… — и политрук неумело вытащил из косо висевшей у него на ремне кобуры милицейский наган.

При виде револьвера весь лоск мгновенно слетел с немца, он понял, что допрос закончен и, явно сделав соответствующий вывод, заметно вздрогнул, побледнел, а потом испуганно залопотал, умоляюще глядя на комбрига:

— Нихт шиссен… Нихт шиссен… Мутер…

— Ишь ты мать вспомнил, — усмехнулся комбриг и заверил немца: — Иди, иди, никто тебя расстреливать не будет…

— Нихт, нихт, — подтвердил политрук, и оробевший немец, испуганно оглядываясь на наган своего конвоира, вышел из штаба.

Как только пленного вывели, комбриг повернулся к молча стоявшему рядом командиру полка.

— Смотровая вышка готова?

— Готова… — комполка сделал шаг к выходу, но комдив остановил его.

— Не надо, у вас и тут дел хватит, а я сам… — и вместе с адъютантом вышел из штабной палатки.

Свежесооружённая вышка была так хорошо замаскирована, что комдив не сразу углядел четыре могучих столба, тянувшихся вверх, к скрытой в густой кроне смотровой площадке.

Комбриг решительно зашагал туда и, только подойдя ближе, заметил копошившегося рядом связиста. Глянув на вившиеся по столбу провода, Орлянский спросил:

— Куда связь протянута?

— В штаб, — доложил поспешно выпрямившийся связист и после некоторой заминки ткнул пальцем вверх: — И ещё артиллерист там…

— Это хорошо, — кивнул связисту комбриг и, попробовав, прочно ли держатся прибитые к столбу рейки, стал подниматься по импровизированной лестнице.

На площадке были наблюдатель со стереотрубой и старший лейтенант-артиллерист, рассматривавший противоположный берег в бинокль. Увидев комбрига, они замялись, не зная, как выполнить требования устава в таких стеснённых условиях.

Правда, артиллерист опустил бинокль и, взяв под козырёк, начал:

— Командир батареи… — но комбриг, останавливая доклад, махнул рукой и, отодвинув наблюдателя, стал смотреть в стереотрубу сам.

Через её сильную оптику были хорошо видны окопы полного профиля, вырытые на вершине холма, брустверы и даже изредка мелькавшие там каски немецких солдат. С минуту комбриг рассматривал высоту 22,5, а потом обратился к артиллеристу:

— Сынок, сумеешь своими поросятами накрыть эту плешь?

— Так точно! — широко улыбнулся артиллерист.

— Вот и хорошо, — тоже усмехнулся комбриг и снова наклонился к трубе.

Через десяток минут Орлянский слез с вышки и, прихватив адъютанта, ждавшего внизу, поспешил к переправе, устроенной на излучине. Здесь река делала крутой поворот, и густо разросшиеся заросли противоположного берега скрывали бойцов от глаз сидевших на бугре немцев.

У комбрига, с ходу оценившего эти достоинства, мелькнула мысль, что если бы противник, засевший в посёлке леспромхоза, догадался поставить здесь дополнительный пост, дерзкая переправа разведчиков через реку не прошла бы так гладко.

Зато сейчас тут кипела работа. Лодчонки одна за другой сновали от берега к берегу, а на добротно сколоченный бревенчатый плот бойцы дружными усилиями закатывали «сорокапятку». Начальник переправы, молоденький лейтенант, не сразу заметив подошедшего без всякой свиты комбрига, несколько припознившись, прибежал с докладом и радостно доложил, что почти вся третья рота уже на том берегу.

— Хорошо, сынок, — улыбнулся ему комбриг и попросил: — Организуй-ка нам с адъютантом какую ни на есть лодочку…

— Слушаюсь! — ответил лейтенант и умчался выполнять приказание, а комбриг, получивший пару минут передышки, начал осматриваться.

Чуть дальше, примостившись у самого уреза воды, связист монотонно бубнил в аппарат, провод от которого уходил в воду:

— Алё… Алё… — и комбриг понял, что связисты проложили линию прямо по дну реки.

Лейтенант — начальник переправы — оказался расторопным и примчался обратно минут через пять — семь. Он провёл комбрига и его адъютанта к только что ткнувшейся в берег большой плоскодонке с четырьмя ранеными.

Троим из них санитары помогли выбраться на сухое, а четвёртый, держа на весу перебитую пулей и кое-как забинтованную руку, вышел сам. Увидев, как раненый болезненно морщится, комбриг участливо спросил:

— Что, сынок, больно?

— Ничего, товарищ комбриг, — излишне браво, пытаясь даже выпрямиться, ответил боец. — Так, зацепило малость.

— Где зацепило? — поинтересовался комбриг. — В посёлке?

— Не-не, — замотал головой боец. — Уже там на косогоре. Мы наверх сунулись, думали, что немцы драпанули, а они нас из пулемётов…

— Ясно, — комбриг потрепал бойца по здоровому плечу. — Иди, лечись…

— Слушаюсь, — весело ответил раненый и потрусил вслед за ушедшими вперёд санитарами, а комбриг не спеша забрался на среднее сиденье освободившейся плоскодонки.

Адъютант столкнул лодку в воду и ловко запрыгнул на нос, а сидевший на задней банке здоровяк-перевозчик так заработал веслом, что, развернувшись почти на месте, плоскодонка быстро пошла к другому берегу, чуть оседая кормой при каждом гребке.

Переправа прошла без осложнений. Похоже, немцы всё ещё не обнаружили её место, а может, у них не было возможности вызвать артиллерийскую поддержку. Знакомясь с обстановкой, комбриг прошёл посёлок леспромхоза из конца в конец, а когда возвращался обратно, увидел батарейцев, кативших на руках ту самую «сорокапятку», которую при нём грузили на плот.

— Куда вы её, ребята? — окликнул комбриг артиллеристов.

— Приказано на шляху поставить, — обстоятельно ответил командир орудия и пояснил: — Заслон, значит, усилить требуется…

— Ну, молодцы, правильно, — похвалил сорокапятчиков комбриг и вслед за только что подошедшим от реки отделением направился к бугру, на котором всё ещё продолжалась перестрелка.

Командира батальона комбриг нашёл у подножия холма на наскоро оборудованной позиции.

— Ну что у тебя тут, воюешь? — спокойно спросил комбриг, спрыгнув в свежевырытый окоп.

— Товарищ комбриг, как же вы… — забеспокоился комбат. — Немец палит без передышки, головы поднять не даёт…

— Ну, не так страшен чёрт, как его малюют, — усмехнулся комбриг и, стряхнув с рукава гимнастёрки комок земли, приказал: — Доложите обстановку, капитан.

— Значит так, — комбат немного помялся. — Мы дважды пытались атаковать, но неудачно. Правда, разведчики по лощине на той стороне холма поднялись почти до середины, но залегли, стрельба больно сильная.

— Так… — комбриг сделал паузу и распорядился: — Вот что, капитан, прикажи-ка разведчикам вниз спуститься.

— Отступить? — удивлённо переспросил комбат.

— Ну да, — подтвердил комбриг и пояснил: — Знаешь, капитан, мертвяков на войне всегда в избытке, а нам с тобой бойцы живые нужны, понял?

— Так точно, понял, — кивнул комбат.

— Ну, если понял, выполняй, — и комбриг, опершись локтями на ещё не слежавшийся бруствер, стал рассматривать в бинокль вершину холма.

Комбат вернулся через двадцать минут и, доложив: «Сделано, разведчики отошли», — выжидательно посмотрел на комбрига.

Однако тот ничего пояснить не успел. К окопу подбежал связист и сразу принялся подключать аппарат.

— Что, связь?.. — удивился комбат. — Через реку?

— Именно, — подтвердил комбриг и взял трубку.

Расслышав через шум и треск мембраны голос командира батареи, комбриг приказал:

— Начинай, сынок…

И почти сразу из-за реки донёсся пушечный выстрел. Первый снаряд ударил возле самого берега, подняв высоко вверх белопенный водяной столб, и комбриг, сам того не заметив, удовлетворённо кивнул. Выходило, что командир батареи, начавший пристрелку, помнил о просьбе комбрига стрелять осторожнее.

Затем уже на вершине холма один за другим вскинулись несколько дымных султанов, а потом начался интенсивный обстрел. Комбриг и замерший рядом с ним комбат напряжённо следили, как разрывы стали частыми и на холме словно выросла целая роща дымных деревьев.

Перекрывая всё усиливающийся грохот, комбриг громко сказал комбату:

— Распорядись: сразу по окончании артподготовки, атака…

Комбат исчез, и едва артобстрел стих, у холма вскинулось слитное:

— Ура-а-а!..

На склоне густо замелькали фигуры бегущих вверх красноармейцев, вспыхнувшая было на вершине холма стрельба быстро стихла, и комбриг опустил бинокль. Высоту 22,5 взяли…

* * *

Штаб фронта разместился в так называемом «палаце» Радзивилла. Прежний владелец был неизвестно где, но в комнате, считавшейся некогда его кабинетом, всё оставалось по-прежнему. Массивная мебель прошлого века так и стояла на своих местах, только на огромном столе не имелось больше письменного прибора, бювара и прочего, а во всю ширь была расстелена военная карта, испещрённая обозначениями и стрелками.

Три непривычно широкие окна кабинета по летнему времени были распахнуты настежь, и через них открывался чудесный вид на старинный сад, пологий, весь в зелени, склон холма и широкий речной плёс, искрившийся солнечными бликами.

Однако человеку, метавшемуся по кабинету, было не до открывающихся из окон видов. Начальник Главного политического управления армейский комиссар 1-го ранга Лев Захарович Мехлис был вне себя от ярости. Катастрофическое начало войны потрясло его, и сейчас он, посланный на Западный фронт специально с целью выяснить, что же случилось, лихорадочно искал ответ на этот вопрос.

В его голове просто не укладывалась мысль, что такое вообще могло статься! И почему отлично обученная, хорошо подготовленная, снабжённая всем необходимым, оснащённая новейшей техникой и вдобавок превосходившая числом противника армия не отступает, а судя по донесениям, просто бежит, главный комиссар понять не мог.

Вдобавок прибалты, западники и иже с ними разбегались, как зайцы, и там, где вчера была целая дивизия, от грозной боевой единицы оставалось пустое место, с которого шайки мародёров растаскивали остатки брошенного имущества. И хорошо ещё, что здесь удиравшие не стреляют в спины, как это делали литовцы на севере и галичане на юге.

И Мехлис вдруг подумал, ах, если б это было наступление… Наступающие не сдаются, на сторону врага не перебежишь и не отсидишься где-нибудь сзади. Сохраняется дисциплина, власть и порядок… А вот при отступлении сдаются предатели и те, кто, испугавшись, растерянно бежит куда глаза глядят…

Ему, простому одесскому еврею, поднявшемуся до таких высот, не терпелось доказать свою значимость. Он прибыл на Западный фронт с приказом разобраться и навести порядок, но чем больше у комиссара 1-го ранга скапливалось данных, тем сильнее он приходил в бешенство.

Будучи вне себя от всего этого, он как загнанный зверь бегал по комнате, машинально выглядывая то в одно, то в другое окно. На секунду задержавшись у одного из них, он внезапно словно впервые увидел широкий плёс, и в памяти само собой возникло море.

Странная цепочка воспоминаний, всплывшая неизвестно почему, вернула Льва Захаровича в Люстдорф, где после окончания коммерческого училища он учил детей рыбаков, но по той же странной ассоциации вспомнившаяся затем служба в царской армии заставила комиссара 1-го ранга вернуться к действительности.

Чтобы не отвлекаться зря, он перешёл к другому окну, откуда был виден угол парадного подъезда, и вдруг обратил внимание на то, что там уже стоит пятнистая закамуфлированная «эмка». Резвый адъютант, до этого сидевший рядом с шофёром, выскочил наружу и открыл заднюю дверь, откуда один за другим вышли Шапошников и Тимошенко.

Увидев их, Мехлис понял, что предстоит нелёгкий разговор, и закусил губу. Выходец с Урала маршал Шапошников, отнюдь не из богатеев, при старом режиме окончил Алексеевское училище, потом Академию и, став царским офицером, мог сделать неплохую карьеру, однако он почему-то принял революцию и, самое главное, на настоящий момент это был единственный человек в Кремле, к кому Сталин обращался по имени и отчеству. Тимоха, как назвал про себя второго маршала Мехлис, был попроще. Селюк из-под Аккермана, почти земляк, в ту войну — солдат-пулемётчик, за годы революции поднявшийся до командира полка, он был вместе со Сталиным под Царицыным, а это многое значило. И вот теперь ему, комиссару 1-го ранга и начальнику ГЛАВПУРА, предстояло вместе с этими людьми выяснить, почему с отлично вооружённой и оснащённой всем необходимым Красной армией, которая должна была неудержимо идти вперёд, происходит нечто обратное…

В кабинет, где их ждал Мехлис, оба маршала пришли почти сразу. Холодно поздоровавшись с комиссаром, они выжидательно замолчали, и Мехлис с ходу бросил, обращаясь к Шапошникову:

— Скажите, почему сразу по прибытии на Западный фронт вы потребовали немедленного отхода?

— А потому, — спокойно ответил маршал, — что по полученным разведданным оказалось: немцы наносят главный удар здесь, и нам крайне необходимо время для перегруппировки.

— Допустим… — внутри у Мехлиса так и кипело, но он старался говорить спокойно. — Однако Жуков дал директиву на общее наступление, но она осталась невыполненной. Почему?

— Для того чтобы успешно наступать, одного приказа мало, — негромко, вроде как в сторону, заметил Шапошников.

— Мало? — так и взвился Мехлис. — Артиллерийских полков, танковых корпусов тоже мало? А самолётов, что, мало? Это всё есть!

— Безусловно, вы правы, — немедленно согласился Шапошников, однако, судя по дальнейшим словам, продолжал гнуть своё: — Но, Лев Захарович, вы не хуже меня знаете, что необходима подготовка, разведка, обеспечение, и нужно хоть короткое затишье, а не непрерывный бой.

— Вы говорите, подготовка? Хорошо. Тогда извольте выслушать. — Мехлис резким движением вытащил прикрытые до этого картой листки и начал громко читать вслух:


Начальнику Главного политического управления армейскому комиссару 1-го ранга Мехлису от замначальника политуправленния Западного фронта.

27-ю танковую дивизию военные действия застали неподготовленной, так как формирование не было закончено. Небоеспособной и невооружённой дивизии было приказано занять оборону под Барановичами. На линию обороны вышло всего три тысячи человек, а ещё шесть тысяч безоружных остались в лесу. В результате часть уничтожена противником, а уцелевшие рассеялись по лесу. Такое же положение в других механизированных и артсоедиенениях…


— Это как понимать, товарищи маршалы? — и Мехлис в бешенстве швырнул листки на стол.

Под таким агрессивным напором маршал Шапошников несколько стушевался и облёк свой ответ в довольно обтекаемую форму:

— Видите ли, Лев Захарович, на войне бывают моменты, когда надо использовать то, что есть. Согласитесь, три тысячи на линии огня, это не пустые окопы, а всё-таки оборона.

— А шесть тысяч безоружных, это что? — Мехлис так и кипел от возмущения.

— Ну, на войне всякое бывает, — прогудел неожиданно вмешавшийся маршал Тимошенко. — И опять же по лесу ударили немецкие мехчасти, а это значит, что они появились внезапно, вот и…

— Что «и»? — на визгливой ноте оборвал его Мехлис. — Как я понимаю, мехчасти прошли по дорогам, на которых никого другого нет! Где артиллерия? Я сам артиллерист и знаю, какая это сила, а тут я узнаю, что целый артиллерийский парк оставлен без расчётов и сдан немцам. Это как прикажете понимать?

— Нападение было внезапным, — как-то неуверенно попытался объяснить Тимошенко.

— А вы что, раньше не удосужились изучить «немецкий стандарт»? О немецком шаблонном стиле наступления речь шла ещё в 40-м году! — едко парировал Мехлис.

— Было указание не провоцировать и демонстрировать спокойствие… — несколько стушевался Тимошенко.

— Вот-вот, боялись показать готовность, а в итоге снизили её чуть ли не до крайней степени! — не скрывая раздражения, заключил Мехлис.

В разговоре возникла тяжёлая пауза, которую после затянувшегося молчания снова нарушил Мехлис. Теперь он говорил подчёркнуто тихо, и от этого всё, что он сообщал, казалось ещё более зловещим.

— А вот вы объясните мне, почему 21 июня штаб округа отменил приказ о приведении частей в полную боевую готовность? Почему? Как получилось, что сразу три дивизии, предназначенные для обороны Бреста, были расстреляны немецкой артиллерией, а сама крепость оказалась занятой уже утром? Кто отдал приказ держать зенитные дивизионы на полигонах, а не на объектах прикрытия? Тут что, измена?..

Сделав на этом слове особое ударение, Мехлис по очереди посмотрел на маршалов. Однако они молчали, и только потом Тимошенко глухо буркнул:

— Недосмотрели…

— Нет, на мой взгляд тут нечто другое… — осторожно заметил маршал Шапошников. — Думаю, в планировании был допущен просчёт. И теперь нам следует подумать об эластичной обороне.

— Выходит, директива № 3 была ошибочной? — так и вскинулся Мехлис.

— Я этого не говорил, — мягко возразил Шапошников. — Однако, принимая во внимание всю сложность управления войсками в сложившейся ситуации, я бы подумал, прежде чем её давать.

— Вы считаете, что войска управлялись плохо? — сощурился Мехлис.

— Видите ли, мы всё ещё пользуемся делегатами связи, а это, знаете… — Шапошников не договорил, но всем находившимся в кабинете было ясно, что он имел в виду.

И опять в кабинете повисла гнетущая тишина. Подозрения, высказанные Мехлисом, были слишком серьёзными, а с учётом прошлого опыта, скорее всего, небеспочвенными, но кого конкретно и в чём обвинять, было неясно, потому маршалы предпочитали молчать.

Не было прямого ответа на этот вопрос и у самого Мехлиса, и он вроде как нашёл выход, безапелляционно заявив:

— По-моему, военная прокуратура бездействует! Считаю необходимым принять экстренные меры в этом направлении и прежде всего укрепить дисциплину на всех уровнях. — Он по очереди посмотрел на Шапошникова и Тимошенко. — А вы как считаете, товарищи?

— Гадать тут нечего, — вздохнул Шапошников. — Надо приложить все усилия, чтобы остановить немецкое наступление.

— Что, оборона? — вкладывая в эти слова особый смысл, спросил Мехлис.

— Почему оборона? — почувствовав под ногами твёрдую почву, вмешался Тимошенко. — Мы будем наступать. Здесь!

Толстый маршальский палец, уткнувшись в карту, закрыл не только обозначение городка, но и его название, а сам Тимошенко, как бы обосновывая своё решение, твёрдо заявил:

— Комбриг Орлянский провёл успешную разведку боем, захватив удобный плацдарм, — и маршал, понимая, что тяжёлый разговор окончен, облегченно вздохнул.

* * *

От близкого разрыва мины стенка окопа вздрогнула, и с края свеженасыпанного бруствера посыпались комочки земли. Сжавшийся на самом дне комбат вздрогнул и инстинктивно втянул голову в плечи. Наскоро вырытое укрытие получилось мелковатым, и командиру всё время казалось, будто свистевшие в воздухе осколки должны угодить в него.

Вообще-то капитан не считал себя трусом, и в других обстоятельствах всё было вроде бы так, но вот такое сидение с непрерывно бьющим по подсознанию вопросом «попадёт-непопадёт» изматывало. Хотелось выскочить из окопа и, размахивая пистолетом, помчаться вперёд, но комбат, понимая, что этого делать нельзя, заставлял себя оставаться на месте.

Вдобавок ему, впервые попавшему на настоящую войну и до этого представлявшему себе всё иначе, было трудно понять, что происходит. Комбат был уверен, что Красная армия непобедима, стоит только отдать приказ, и она неудержимо пойдёт вперёд, но пока так не выходило.

Нет, что касается именно его батальона, поначалу всё шло хорошо. Сумев скрытно сосредоточиться на берегу реки, его бойцы под покровом ночи почти без потерь форсировали преграду и дружной атакой выбили противника из его укреплений. Видимо, тут сказался и общий порыв, и то, что разведчики, славно поработав за день до начала наступления, всё высмотрели и нашли слабое место в немецкой обороне.

Да, поначалу всё шло хорошо. Сбив немцев с занимаемых ими позиций, батальон рванулся вперёд, и вроде получалось именно так, как представлял себе войну командир. Но вот потом… Появились самолёты, загремели вражеские пушки, ответная стрельба стала плотнее, и движение вперёд сначала замедлилось, а потом и вовсе прекратилось, когда наступавшие части подошли к городку и упёрлись в его окраины.

Батальон, угодив под плотный пулемётный огонь, сначала залёг, потом, после нескольких неудачных попыток прорваться к крайним домам, немного отступил, и комбат, ещё не будучи уверен, что делает всё так, как надо, приказал окапываться.

После очередного близкого разрыва комбат ещё сильнее сжался и вдруг совсем рядом услыхал сдавленное:

— Разрешите?..

Он поднял голову и увидел, что в окоп заглядывает боец. Каска на его голове съехала набок, лицо было серым от еле сдерживаемого страха, в глазах светился испуг, но боец всё-таки держал себя в руках.

То, что внезапно появившийся красноармеец в такой аховой ситуации пытается придерживаться устава, поразило комбата, и он, ухватив храбреца за плечи, потянул его к себе в окоп. К удивлению капитана, боец начал сопротивляться и извиняюще бормотать:

— Не надо, товарищ капитан, я вас тут затесню…

Окоп для двоих был действительно мал, и тогда капитан, чтобы уравнять шансы, заставил себя выпрямиться. Теперь голова комбата была чуть выше бойца, распластавшегося на земле, и капитан по возможности строго спросил:

— В чём дело?

— Товарищ капитан, я из первой роты, связной. Старший лейтенант запрашивают, после миномётного налёта атака будет?

— Он что тебя под обстрелом послал? — изумился комбат.

— Нет, нет, — решительно замотал головой боец. — Я раньше вышел, а уже потом…

Комбат понял: про миномётный обстрел боец сказал от себя, выходит парень, получив приказ, несмотря ни на что, приполз. Что ж до продолжения атаки, то комбат об этом пока как-то не думал и сейчас наскоро соображал, что ответить связному.

Однако ничего отвечать не пришлось. Обстрел кончился, и боец, первым сообразивший это, приподнялся и показал куда-то в сторону:

— Товарищ капитан, начальство…

Комбат повернулся и, высунувшись по пояс из окопа, увидел, что не дальше чем в пятидесяти метрах, явно проехав по распадку почти до самого переднего края, остановились два автомобиля. Камуфлированная «эмка» и сопровождавший её связной броневичок. Штабные машины были так щедро прикрыты свежесрубленными ветками, что издали вполне могли сойти за выросшие в поле кусты.

Пока выскочивший из окопа комбат и сопровождавший его связной подбежали, из легковой машины вышли двое. Капитан их без труда узнал. Это были комбриг и командир полка. Решив, что начальство заехало на передний край по ошибке, комбат, кинув ладонь к козырьку, поспешил предупредить:

— Товарищ комбриг! Здесь батальонный НП, впереди только цепь бойцов, немцы обстреливают нас из миномётов…

— Вижу. На то и война, комбат, — комбриг неожиданно улыбнулся. — Идём, посмотрим твои позиции.

— Нельзя туда, товарищ комбриг, там же стреляют… — решительно запротестовал комбат.

— И что, большие потери? — улыбка с лица комбрига исчезла.

— Не особо, но после последнего обстрела ещё не уточнял, — принялся объяснять комбат, однако комбриг жестом его остановил.

— Вот сейчас и уточним, — и, не дожидаясь ответа, первым зашагал к временному НП батальона.

У торопившегося вслед за комбригом комбата куда-то ушёл страх за себя. Теперь капитан боялся, что немецкие наблюдатели засекут открыто вышагивающую на позиции рекогносцировочную группу и резанут из пулемёта или опять начнут сыпать мины.

Но пока всё было тихо. Скорее наоборот, по странному стечению обстоятельств на какой-то момент с той стороны вообще прекратилась стрельба, и даже начало казаться, что здесь, на поле, у окраины заштатного городишка, вообще никакой войны нет.

Увидев командиров, открыто шагавших вдоль цепочки ячеек, сидевшие там бойцы начали поднимать головы, некоторые даже пытались подняться, однако предупредительные жесты начальников заставляли их лежать, и они провожали восхищёнными взглядами идущего в рост комбрига.

А тот, пройдя таким образом метров двадцать, повернулся к комбату.

— Ты какой последний приказ отдал?

— Так обстрел же был… — замялся капитан. — Приказал окапываться.

— Правильно, — похвалил капитана комбриг. — Вот только ячейки мелкие, видать, бойцы у тебя беспечные.

— Так под обстрелом залегли, — начал оправдываться комбат. — И потом, сейчас же снова в атаку…

— И вовсе нет, — комбриг весело подмигнул капитану. — Немцы воюют грамотно, но по шаблону. Сейчас наверняка два варианта прикинули. Первый, что дураки Иваны напрямую попрут, или, если командиры потолковее, буду ждать, пока сюда артиллерию подтянут. Так что, комбат, окапывайся лучше, и пусть бойцы почаще стреляют, активность обозначат.

— Слушаюсь, — комбат, обрадованный тем, что отдал правильный приказ, облегчённо вздохнул и тут же, пользуясь моментом, спросил: — А как же немцы? Нам же атаковать надо…

— А мы их обманем… — усмехнулся комбриг.

— Как? — не удержался от вопроса капитан, однако комбриг то ли не захотел отвечать, то ли просто не успел, так как совсем рядом под бугром затарахтел мотоцикл, и оттуда в их сторону стали махать руками.

— Нас зовут, — заключил комбриг и зашагал к бугру.

Впрочем, пока они шли туда, на вопрос комбата ответил молчавший до сих пор командир полка. Чуть поотстав от комбрига, он придержал торопившегося следом капитана:

— Ты помнишь, где твой батальон переправился?

— Конечно, помню, — удивился комбат.

— А почему на новом месте, а не на плацдарме, там, у высоты? — полковник хитро прищурился.

— У высоты? — переспросил комбат, явно затрудняясь ответить.

— Да потому, что именно там немцы и ждали нашего удара, — спокойно пояснил полковник. — Это же азбука, если есть плацдарм, значит, будут наступать с него…

Говоря так, полковник, скорее всего, отвечал своим собственным мыслям. Ему вдруг вспомнилась ночь перед броском через реку. Тогда из штаба армии неожиданно пришёл категорический приказ наступать, и они вдвоём с приехавшим к нему в полк комбригом обеспокоенно колдовали над картой, решая, можно ли вообще за имевшиеся в запасе сутки собрать в кулак растянутую вдоль берега дивизию, чтобы обеспечить успех намечавшегося удара.

И тогда же ночью комбриг предложил неожиданное решение. Вместо одного ударного кулака собрать два и бить с флангов по обе стороны плацдарма. При таком раскладе имеющегося в запасе времени в обрез, но хватало, и с рассветом передовые отряды форсировали реку.

Не ожидавшие ничего подобного, ошарашенные немцы не только допустили прорыв в глубь своих позиций наступающих батальонов, но и были вынуждены прекратить атаки на захваченный русскими плацдарм, а потом беспорядочно откатились назад, к самой окраине городка, где у них находилась база снабжения.

Думая о своём, полковник замолчал, а комбат, осмысливая услышанное, не сразу заметил, что связной первой роты всё ещё с ним, и распорядился:

— Живой ногой в роту! Приказываю основательно окопаться.

Вместо уставного ответа боец кивнул и, пригнувшись пониже, бегом припустил через поле.

Тем временем шедший впереди комбриг, обойдя бугор, подошёл к трещавшему мотором мотоциклу и озабоченно спросил:

— Ну что у вас?

Не слезая с седла, посыльный доложил:

— Комбат-2 передаёт: исходную позицию занял!

— Отлично, — комбриг кивнул и не спеша, словно ещё раздумывая, сказал: — Мы тоже успеваем. Пусть начинает…

— Ясно! — посыльный резко крутанул ручку газа, и его мотоцикл сорвался с места.

Только сейчас, отпустив мотоциклиста, комбриг счёл нужным ответить на вопрос комбата и повернулся к нему:

— Ты спрашивал, как обмануть немца? А вот так, — комбриг в упор посмотрел на капитана. — Второй батальон обошёл город и сейчас должен перекрыть магистральное шоссе, чтобы потом ударить с тыла, а сюда вот-вот подойдёт пара артиллерийских батарей, и мы с тобой будем имитировать атаку. Понял, сынок?

— Понял! — радостно кивнул капитан и улыбнулся.

Сначала комбату было неясно, почему комбриг так подробно изложил ему свой замысел, но чуть позже до него дошло, что так опытный наставник учит его воевать…

* * *

Командир рекогносцировочной группы озабоченно рассматривал в бинокль противоположный берег гниловатой речушки. Сама речонка была пакостная. Узкая и мелководная, с илистым дном и заболоченным восточным берегом, с которого следовало развивать наступление. При этом западный берег, как и у всех здешних рек, протекавших с севера на юг, был высоковат и обрывист.

Дивизия получила категорический приказ наступать именно здесь. Но чем дольше проводивший рекогносцировку командир вглядывался в местность, тем меньше она ему нравилась и всё больше внушала опасения.

Больше того, изучая в бинокль немецкие позиции, командир приходил к выводу, что здесь наступать нельзя. Мягкий луговой грунт, болотистый берег и обрыв изначально ставили наступающих в тяжёлое положение. Предполагать, что немцы позволят ползущим вверх танкам безнаказанно выйти на западный берег, было по меньшей мере наивно.

Тем не менее, подчиняясь приказу, танкисты со вчерашнего вечера и всю ночь наводили переправы и гати. А с рассветом продолжали работы почти открыто на виду у противника. Предполагать, что немцы не поняли, зачем вся эта возня, было просто смешно.

А вот то, что немцы вовсе не мешали работам и даже не стреляли, наводило на мысль, что или за рекой их вовсе нет, или, наоборот, видя открытую подготовку к наступлению, они, в свою очередь, подтягивают артиллерию и уплотняют оборону.

Придя окончательно к столь неутешительным выводам, командир рекогносцировочной группы убрал бинокль и приказал возвращаться. Садясь в ждавший его за кустами связной броневичок, он заключил, что хилые заросли не могли толком укрыть машину, но немцы, уж точно видевшие её, так ни разу и не пальнули по заманчивой цели.

К штабу, расположившемуся на лесной поляне почти у самого рубежа атаки, рекогносцировщики добрались за каких-то десять минут. Оставив броневик под деревьями, старший группы подошёл к центральной палатке и, приостановившись возле откинутого из-за жары полога, закрывавшего вход, громко спросил:

— Разрешите?..

Полковник, нервно расхаживавший вокруг раскладного стола со стоявшим на нём полевым телефоном, вопросительно посмотрел на него.

— Ну и как результат?

— Паршивый, товарищ полковник… — командир рекогносцировочной группы вошёл в палатку и совсем по-штатски сообщил: — Подходы тяжёлые, кругом топко, дно реки илистое, противоположный берег крутой.

— Гати проложены? — тихо спросил полковник.

— Так точно, товарищ полковник. Только от них мало толку.

— Почему? — полковник в упор посмотрел на рекогносцировщика.

— Всплошную реку не перекрыть, а гати точно указывают место переправы, и если возле каждой поставят пушки, то… — командир не договорил, но обоим было ясно, что это значит.

— Понимаю… — полковник присел к столу и забарабанил пальцами по столу. — А что немец?

— Вот это и подозрительно… То, что мы делаем, не видеть он не может, но почему-то молчит, — сказал рекогносцировщик и тихо добавил: — Как бы немец нам какой каверзы не учинил…

— Так… — полковник ещё немного побарабанил, а потом, видимо, придя к какому-то решению, взял трубку телефона и приказал: — Соедините с первым.

Через минуту в трубке послышался властный голос, и тогда полковник зло, чеканя каждое слово, выложил:

— Товарищ генерал, прошу отменить атаку. Место неудачное.

— Ничего! — ободряюще загудела трубка. — У тебя сотня танков, навалитесь скопом и лады.

— Но, товарищ генерал… — рискнул возразить полковник. — Я опасаюсь, что мы не достигнем цели, а только понесём напрасные потери…

Но трубка, не дослушав доклад, рявкнула:

— Ты приказ получил, вот и выполняй!

— Так точно, товарищ генерал, выполняю… — уставное подтверждение было произнесено.

Дальнейшее упрямство, принимая во внимание строптивый генеральский норов, грозило трибуналом, и полковник со вздохом положил трубку на ящик полевого телефона. Наступать приходилось здесь. И, словно ожидавшая этого момента, в голове полковника зашевелилась счастливая мысль. А что если генерал действительно прав, и у немцев на том берегу есть только дозорная линия с парочкой батарей, которые легко могут быть подавлены? И если это так, то у прорвавшейся танковой армады появлялась возможность рвануть по вражеским тылам…

Красная ракета взвилась над лесом, и новенькие «тридцатьчетвёрки», наполняя окрестности моторным рёвом, вырвались из скрывавших их зарослей и двинулись в атаку. Развернувшись в боевой порядок, танки дружно пошли вперёд, но почти сразу в этом бронированном строю начались сбои. То один, то другой танк внезапно замедлял ход, менял направление движения, а то и вовсе на какое-то время останавливался.

Сказывался грунт — труднопроходимый даже для гусеничных машин, но тем не менее танки неудержимо рвались к переправам. Однако оказалось, что немцы незаметно выдвинули часть орудий к самому обрыву и открыли частый и весьма действенный огонь. Теперь отдельные танки не только застревали в болоте, но и замирали на месте, сразу окутываясь дымным пламенем.

И всё же атакующие колонны прорвались к переправам и, одолев водный рубеж, с высоко задранным стволом пушек поднимались на крутой противоположный берег, а затем… падали вниз, сбиваемые перекрёстным огнём немецкой артиллерии…

Вдобавок над полем боя появились две девятки «юнкерсов» и с душераздирающим воем начали пикировать на скапливающиеся у переправ группы танков. Столбы выкинутой вверх грязи взлетали по берегу, опрокидывая угодившие под бомбы «тридцатьчетвёрки».

В штабе отлично понимали, что действовать пришлось в самых неблагоприятных условиях, но других донесений, кроме сообщения о начале атаки, не поступало, и полковник, всё больше нервничая, не находил себе места. Наконец, не выдержав, он вышел из палатки и, зайдя под деревья, где укрывались три танка штабной охраны, спросил у выглядывавшего из открытого люка танкиста:

— Ну как там у наших?

Танки, стоявшие у палаток, были радийными, и командиры машин, войдя в сеть, слышали все перипетии боя. Поэтому танкист почти без задержки доложил:

— Трудно, товарищ полковник. Немцы к нашим переправам артиллерию подтянули, на тот берег прорвались только отдельные танки…

— Так всем огонь по пушкам! — выкрикнул полковник, словно находясь там, в самом пекле боя.

— Пока на обрыв не вылезут, стрелять бесполезно, — громко возразил слушавший радио танкист. — Всё равно, что по воробьям…

Эта неожиданно выскочившая у бойца фраза заставила полковника зримо представить себе картину, складывающуюся на переправах, и он одним прыжком вскочил на броню, оказавшись возле открытого люка.

Потеснив башнёра, полковник устроился на его месте и приказал:

— Вперёд!..

Танк взревел мотором и выскочил на опушку, где перед полковником открылась вся панорама боя. Десятки машин, окутавшись выхлопными газами, устремлялись к реке, оставляя за собой на лугу широкие рубчатые борозды. Возле переправ они скапливались, было видно, как машины по очереди пытаются подняться на противоположный берег.

«Тридцатьчетверка» полковника устремилась туда, и сразу же вокруг неё густо стали рваться снаряды. У переправы машина задержалась, пережидая, пока по настилу пройдёт очередной танк. Немецкие снаряды выбивали из его брони снопы искр, но танк упрямо лез вверх и был уже наверху обрыва, когда вражеский снаряд угодил ему в боекомплект.

Танк словно окутался облаком, башня отлетела далеко в сторону, а корпус, заваливаясь набок, рухнул вниз, перегородив переправу. Понимая, что со следующим танком будет то же самое и сейчас больше ничего нельзя сделать, полковник, выругавшись сквозь зубы, дал приказ прекратить атаку.

Напряжение боя сразу стихло, и танки один за другим стали возвращаться к лесу. На лугу и под обрывом, который так и не удалось одолеть, остались десятки машин. Правда, те, что не были подбиты, а лишь застряли в болоте, позже можно было вытащить, но это уже ничего не меняло…

Подавленный таким результатом, полковник вернулся в штаб и сейчас, опершись подбородком на сжатые кулаки, он не сводил злобного взгляда с лежавшей перед ним телефонной трубки. Мембрана у этого аппарата была сильная, и не требовалось прикладывать трубку к уху, чтобы услышать, что орёт на другом конце провода похоже впавший в истерику «первый».

Минуту назад полковник сухим бесстрастным голосом, изо всех сил сдерживая себя, доложил, что половина танков потеряны, командир полка и командиры батальонов погибли, а уцелевшие получили приказ прекратить бесполезную атаку и отступить на исходные позиции.

В трубке что-то зло хрюкнуло, и дальше началось то, что и следовало ожидать после такого доклада. Генерал, до конца уяснив себе масштаб постигшей их неудачи, не выбирая выражений, крыл всё и вся матом, сыпал оскорблениями и, переходя на вовсе не уместный здесь трагический пафос, снова повторял только что доложенные ему данные о потерянных танках и погибших в бездарно проведённом бою танкистах.

Наконец полковнику надоело всё это слушать, он взял трубку, медленно приложил её к уху и кинул:

— Ты ещё долго орать будешь?

Трубка мгновенно поперхнулась и захрипела. Не иначе генерал был ошарашен такой отповедью, но после короткой паузы вновь сорвался:

— Да ты, ты… Да я… Под трибунал!.. — остервенело хрипела трубка, и в конце концов полковник холодным тоном ответил:

— Согласно уставу, приказ должен быть выполнен. Я выполнял твой приказ, тебе и отвечать. А я просил и даже требовал отменить этот приказ, но ты его подтвердил. Так что тебе и отвечать…

Непрерывный ор в трубке осёкся, мембрана затихла и, понимая, что говорить больше не о чем, полковник резким толчком отодвинул в сторону телефонный аппарат…

* * *

Всё началось со случайно пойманного сигнальщика. Штаб армии, расположившийся в неприметном местечке, в первую же ночь подвергся бомбардировке, причём в нескольких местах с окраины кем-то пускались ракеты, точно указывавшие дислокацию подразделений.

Наскоро организованная облава ничего не дала, если не считать одного оборванца, случайно нарвавшегося на патруль. При первом взгляде задержанный подозрений не вызывал: неопределённый возраст, рваная одежда и холщовая сумка для подаяний, повешенная через плечо.

Нищего так бы и отпустили с миром, если бы один из патрулей не догадался пошарить в сумке, где на самом дне под кучей тряпья нащупал ракетницу с парой неиспользованных патронов. После такой находки разговор начался крутой, а позже оборванца притащили прямо в особый отдел, где им занялся сам начальник.

Ему без труда удалось выяснить, что таких ракетчиков несколько, командует ими некий «Капрал», а база расположена в ближайшем лесу, где они хранят своё снаряжение.

Длившийся всю ночь допрос ничего нового не дал, кроме лишь того, что часть группы местные, а «Капрал» вроде бы немец. Новая облава, посланная по уже узнанным адресам, оказалась безрезультатной, видимо, ракетчики или успели удрать, или же вообще не появлялись дома.

Во всяком случае, место базирования задержанный клятвенно обещал указать точно, потому едва кончился утренний налёт, начальник вывел свой пикап, сопровождавшие его бойцы привычно расселись в кузове, а задержанного, предварительно связав, как следует, посадили в кабину.

Указываемая пленником дорога сначала вывела на шоссе, потом лесной колеёй завела в чащу, а там пришлось оставить машину и пробираться едва заметной тропкой в такой буерак, что не будь провожатого, вражескую базу вряд бы удалось отыскать.

Оказалось, что прятавшиеся там сигнальщики были настороже и, едва заметив опасность, открыли стрельбу, а потом и вовсе кинулись удирать в разные стороны. Лес они, вне всякого сомнения, знали превосходно, и шансов поймать их не оставалось.

Раздосадованный тем, что ракетчиков не удалось захватить врасплох, начальник приказал стрелять на поражение, и в результате живым был взят только один беглец, который тут же весьма охотно сообщил, что «Капрала» здесь нет, но он скоро должен подойти к условленному месту.

По некоторому размышлению начальник особого отдела приказал организовать засаду.

Следы разгрома лесной стоянки кое-как замаскировали, пикап спрятали в чаще, а обоих пленников, связав накрепко и забив им рты кляпами, посадили в кустах. Теперь оставалось только ждать, и бойцы вместе с начальником затаились по обе стороны едва заметной тропки.

Время тянулось медленно. Утренняя свежесть сменилась жарой, особенно ощутимой из-за полного отсутствия ветерка. Зной как бы стоял между деревьями и наполнял тело летней истомой, с которой всё труднее удавалось бороться.

И вот, когда напряжение ожидания стало спадать, откуда-то от шоссе долетел звук мотоциклетного мотора. Сначала на него никто не обратил внимания, но, по мере того как он усиливался, бойцы, сидевшие в засаде, стряхнув дремоту, подобрались.

Судя по характерному звуку, мотоцикл был не лёгкий связной, а тяжёлый, вероятнее всего, с коляской и, значит, появиться могло сразу несколько человек. Все настроились на давно ожидаемую встречу, никто даже мысли не допускал, что это мог быть любой проезжавший по шоссе, решивший свернуть на минутку в лес.

Однако звук мотора оборвался довольно далеко от засады. Бойцы ещё некоторое время напряжённо прислушивались, но всё было тихо, и через какое-то время они, решив, что тревога ложная, снова расслабились.

И вдруг уверенно приближающийся звук шагов заставил всех напрячься. Но это оказался вовсе не ожидаемый «Капрал», а вроде как свой, потому что по тропинке осторожно шёл вооружённый автоматом сержант НКВД.

Среди бойцов, сидевших в засаде, возникло некое замешательство, и тогда сам начальник особого отдела выскочил из кустов и, одним прыжком загородив дорогу незнакомцу, рявкнул:

— Стоять!

— Стою, — вроде спокойно ответил сержант, но ствол его автомата едва заметно приподнялся.

В поведении сержанта не было заметно и тени беспокойства, и тогда особист, заметно сбавляя тон, спросил:

— Вы здесь зачем?

— Спрашивайте об этом моего командира, — пожал плечами сержант.

— А где он? — спросил особист.

— Там, — сержант показал себе за спину. — Мы только что подъехали сюда на мотоцикле.

Упоминание о мотоцикле сразу напомнило особисту стычку на мосту, и он, схватившись за ствол сержантского автомата, приказал:

— Сдать оружие!

Эти слова послужили сигналом для остававшихся в засаде бойцов, и они, мгновенно оказавшись на тропке, окружили сержанта со всех сторон. Явно испугавшись внезапно появившихся красноармейцев, тот понял, что сопротивление бесполезно и безропотно отдал автомат, но тут же принялся весьма решительно возражать:

— Объясните, в чём дело, товарищ капитан…

— Сейчас… — особист наскоро проверил, нет ли у сержанта другого оружия, и приказал своим людям: — Ведите этих…

Кого «этих» объяснять не требовалось, и через пару минут на тропинке появились оба пленника. Увидев связанных сигнальщиков, сержант побледнел, всё его напускное спокойствие куда-то исчезло, и он принялся громко кричать:

— Я их не знаю!..

Опасаясь, что крик услышат те, кто приехал с ним на мотоцикле, особист цыкнул на сержанта и, обращаясь к пленникам, спросил:

— Вы его знаете?

Оба враз закивали головами и дружно подтвердили:

— Это «Капрал»…

Такого подтверждения особисту пока было достаточно. Гораздо больше его интересовал оставшийся у мотоцикла командир «Капрала», и он, вытащив свой ТТ, направил его на сержанта:

— Или делаешь то, что скажу, или…

Не спуская глаз с направленной на него чёрной точки дула, сержант судорожно закивал головой.

— У мотоцикла ваших много?

— Один, только один… — принялся убеждать сержант, для большей достоверности тряся поднятым вверх пальцем.

— Тогда веди, — показал на тропку особист и предупредил: — Если что…

Приказав ещё троим бойцам следовать за ними, особист сам повёл «Капрала», так чтобы издали казалось, будто никаких пленников в группе нет. Идти пришлось недолго. Метров через четыреста за деревьями мелькнула зелёная коляска, а ещё через минуту показался стоявший на полянке мотоцикл, возле которого прохаживался крепкий мужик в форме капитана НКВД.

Подойдя ближе, особист остановился в трёх шагах от мотоцикла и спросил, показывая на сержанта:

— Товарищ капитан, это ваш человек?

— Мой, — как-то нехотя подтвердил «энкавэдэшник», косо поглядывая на подошедших к нему. — А в чём дело?

— Да так… — особист делано вздохнул. — Шпион это.

— Что? — «энкавэдист» странно дёрнулся и, мгновенно поняв, в чём дело, схватился за кобуру.

Однако бойцы сразу навалились на него всем скопом и после короткой свалки скрутили. Наступила короткая пауза, но надо отдать должное мнимому «энкавэдисту», он повёл себя совсем иначе, чем захваченный десятком минут ранее «Капрал».

Окинув оценивающим взглядом особиста, пленник неожиданно сказал:

— Хвалю, великолепная работа!

— Стараемся… — отозвался особист и, заглянув в багажник мотоцикла, как и ожидал, увидел там портативную рацию.

На секунду ему показалось, что «энкавэдист» тот самый, что удрал от него на мосту, но спросить его об этом он не успел, потому что пленник вдруг гордо вскинул голову и заявил:

— Предлагаю вам сдаться!

— Это ещё с какого дива? — искренне изумился особист.

— Вы, я вижу, профессионал, а такие люди нам нужны.

— Да ты, видать, умом тронулся, — особист испытывающе посмотрел на шпиона, но тот, как ни в чём не бывало, пояснил.

— Я вижу, вы удивлены. Напрасно! К нам переходят многие, а ваши солдаты так те и вовсе отказываются воевать.

— Да с чего ты взял?! — так и взвился особист.

— А что, разве вы не отступаете по всем направлениям? — спросил пленник и с видом явного превосходства усмехнулся.

— Ладно, пока мы отступаем, — сквозь зубы процедил особист. — Но скоро погоним вас обратно и так погоним…

«Энкавэдист» быстро окинул взглядом лица окружавших его бойцов, словно проверяя, нет ли среди них евреев, и только после этого высказался вполне откровенно:

— Вы разве не понимаете, что ваш жидо-большевистский режим народу осточертел? — потом, как бы проверяя действие своих слов, пленник снова посмотрел на бойцов и заключил: — А наш национал-социализм правильный, и он против паразитического капитала. Я знаю, что говорю. Я окончил университет и берусь утверждать, что вам никогда не победить нас!

— Это почему же? — уже со странным интересом спросил особист.

— Да потому что наш фюрер сказал: «Большевики уничтожили всю интеллигенцию», а это самый верхний слой общества и без него все ваши попытки создать хоть что-нибудь обречены!

Немец откровенно издевался, но, понимая, что обстоятельный разговор ещё впереди, особист, взяв себя в руки, почти спокойно приказал бойцам:

— Вяжите его! — а чтобы бывший рядом «капрал» не попытался вдруг помочь своему напарнику, он ловким приёмом зажал его так, что тот теперь не мог даже дёрнуться…

* * *

Ночь выдалась тихая и звёздная. На тёмном безоблачном небе чётко вырисовывались загадочные узоры созвездий, и там, наверху, даже не особо искушённый наблюдатель чётко мог выделить ковш Большой Медведицы, а прямо над ним ярко светящуюся Полярную звезду.

Зато вокруг в темноте чувствовалась суета. Это, выполняя приказ, батарейцы, пользуясь ночным временем, строили на НП блиндажи. Пока одна часть бойцов рыла котлованы, другая таскала на руках из недальнего леса заготовленные там стволы свежесрубленных деревьев. Работа была срочная, её следовало к утру закончить, замаскировав, как положено, заново оборудованный наблюдательный пункт.

Машинально прислушиваясь к шуму работ, командир гаубичной батареи старший лейтенант Яков Джугашвили анализировал события последних дней. Попытка наступления предпринятая, это он знал точно, по прямому приказу Тимошенко, провалилась. Больше того, мехкорпус, который они поддерживали огнём, понеся большие потери в технике и личном составе, практически потерял боеспособность.

Сыну Сталина было над чем задуматься. Хотел он того или нет, но особое положение казалось бы простого старшего лейтенанта накладывало на него свои требования. Он отлично понимал, что на него обращают пристальное внимание, и теперь, после прибытия на фронт, приходилось быть особенно осторожным. Догадываясь, что тут может произойти всякое, Яков Джугашвили старался держаться обособленно.

Правда, сейчас, стоя в накинутой на плечи по ночному времени шинели, он чувствовал себя спокойно и приглядывался к дальнему зареву. На немецкой стороне что-то сильно горело, и старший лейтенант пытался определить, что бы это могло быть.

От этого созерцания его отвлёк шум шагов и, повернувшись, Яков увидел подходившего к нему лейтенанта, непосредственно руководившего постройкой блиндажей. Его появление напомнило Якову о порученном деле, и он спросил:

— Что, что-то не так?

— Да нет, всё нормально, — успокоил его лейтенант и потеплевшим голосом добавил: — Просто хотел вас обрадовать, товарищ командир.

— Чем это? — удивлённо спросил Яков.

— Я слышал, вас за последний бой представляют к награде.

— Меня? — Яков неопределённо хмыкнул. — Ну да…

— Да нет, вы не подумайте, — лейтенант понял, что имел в виду Яков, и поспешил заверить: — Весь состав батареи представлен…

— Весь состав? — переспросил Яков и горько вздохнул. — А за что?

— Как за что? — начал горячиться лейтенант. — Мы хорошо действовали!

— Как же… Действовали б хорошо, были бы там, — Яков показал на дальнее зарево. — А мы здесь…

— Да нет, — продолжал настаивать лейтенант. — Начальство считает, что мы поддерживали наши войска очень даже неплохо.

— А остальные что? — перебил его Яков. — Дивизия три раза пыталась наступать и все три раза безрезультатно.

— Это потому, что нас немцы сильно бомбили…

— А наша доблестная авиация где? — раздражённо отозвался Яков. — Почему не прикрыла?

— Говорят, — лейтенант почему-то снизил голос до шёпота. — Немцы сожгли много наших самолётов ещё на аэродромах…

— Тогда куда же наше начальство смотрело? Это их обязанность всё предусмотреть, а так… — и Яков безнадёжно махнул рукой.

И то ли летняя ночь располагала к откровенности, то ли от обилия тяжких мыслей возникла потребность выговориться, но Яков вдруг повернулся к лейтенанту и тихо заговорил, явно имея в виду то самое сложившееся на фронте трудное положение, которое, судя по всему, больше всего и угнетало сына Сталина.

— Вы согласитесь, лейтенант, поначалу моральный дух части был хороший. Но вот последовавшие неудачи, а особенно воздействие немецкой авиации, ухудшили моральное состояние. Думаю, это упущение политработников, особенно тех, кто ведёт работу не по внутреннему убеждению, а казённо и схематично…

Разговор неожиданно приобрёл политическую окраску, и лейтенант, позволив себе перебить командира, возразил:

— Я думаю, коммунистическая идея сильна, и наши политработники пользуются в войсках любовью и уважением.

Но тут становившуюся излишне откровенной беседу прервал топот солдатских сапог, и подбежавший к ним связной, обращаясь к командиру батареи, доложил:

— Товарищ старший лейтенант! Вас приглашают на дивизонный НП!

— Понятно… — Яков надел шинель в рукава и зашагал вслед за связным.

Несмотря на ночное время, связной хорошо ориентировался, и они без труда вышли к дивизионному НП, где, к удивлению Якова, никого не оказалось. Пока они вместе со связным топтались возле пустого укрытия, из темноты возникло несколько фигур, и один из подошедших глухо спросил:

— Старший лейтенант Джугашвили?

— Да, это я, — Яков сразу насторожился. — А где все?

— НП перебазировался, а мы вас ждём, — ответил тот же голос.

Яков хотел уточнить причину смены НП, но не успел. Внезапный удар по затылку оглушил его, и он, теряя сознание, рухнул на траву…

Сколько он пробыл в таком состоянии, Яков понять не мог. Сознание возвращалось медленно, урывками, и сначала он ощутил, что щека прижата к мокрой доске, а совсем рядом слышно, как периодично всплескивает вода.

Яков попытался пошевелиться, но почувствовал, как ему заворачивают рукав, потом ощутил укол, и сознание сразу словно растворилось в сладком мареве…

Когда сознание снова вернулось, кругом было светло, а значит, уже наступило утро. Над головой у Якова свисал полупрозрачный полог, и он понял, что лежит в палатке на топчане. Яков попробовал пошевелиться и ощутил, что тело повинуется ему плохо.

В этот момент сбоку мелькнула какая-то тень, и Яков с трудом повернул голову. Он увидел входившего в палатку немца и напрягся. А немец подошёл ближе, что-то налил из склянки в пластмассовый стаканчик и протянул его Якову со словами:

— Тринкен, верден ви зих бессер фюлен[53].

Поняв, что это надо выпить, Яков без колебаний отхлебнул и, почти сразу ощутив в теле непонятно откуда возникшую лёгкость, попробовал повернулся. Увидев, что Яков приподнялся, немец дружелюбно забормотал:

— Ком, ком[54], — и, взяв его за локоть, помог встать.

Немец провёл Якова на полянку, где стоял стол, и пригласил сесть. Напротив сидел улыбчивый офицер, который, выждав приличествующую паузу, представился:

— Я капитан Штрикфельд, и я имею желание с вами побеседовать. Пожалуйста, назовите ваше имя и вашу часть.

Яков промолчал. Тогда Штрикфельд громко щёлкнул пальцами, и по этому сигналу от палатки, стоявшей под деревьями, к столу подбежали два красноармейца, судя по их виду, пленные.

Немец повернулся к ним и как-то уж очень дружелюбно спросил:

— Вы, ребята, по военной специальности кто?

— Артиллеристы! — дружно гаркнули оба, а потом тот, что стоял чуть в стороне, уточнил: — Гаубичная батарея.

— Зер гут, — немец благосклонно кивнул и, показывая на Якова, спросил: — А этот старший лейтенант кто?

— Наш командир батареи, — твёрдо заявил стоявший ближе.

— И ваше имя?.. — вкрадчиво спросил офицер, снова обращаясь к Якову.

Но тот отрешённо молчал. Оба предателя наверняка знали, что он сын Сталина и что его фамилия Джугашвили, и немец это тоже отлично знал, а его вопрос был всего лишь уловкой, с помощью которой офицер, ведший допрос, пытался разговорить пленника.

— Ладно, тогда поступим так… — и немец без видимого раздражения начал раскладывать на столе изъятые у Якова документы и то, что было найдено у него в карманах.

— Вот ваш зольдатен-бух, — офицер показал Якову его раскрытое командирское удостоверение с фотографий и чётко выписанной фамилией Джугашвили. — Признаёте, что это ваше?

Отпираться было просто смешно, и Яков кивнул. Штрикфельд посмотрел на него и чуть ли не сочувственно сказал:

— Я понимаю, вы как офицер должны хранить военную тайну. Но мы можем поговорить и на отвлечённые темы… — он жестом отправил пленных назад в палатку и продолжил: — Вам известно, что здешнее население воодушевлённо встречает наши войска?

— Это представители буржуазии и зажиточного крестьянства, — глухо, через силу ответил Яков.

— Допустим, — согласился Штрикфельд. — Но есть немало свидетельств, что ваши крестьяне не приемлют колхозный строй.

— Это временное явление. Реформы часто непонятны современникам и дают результат только по прошествии времени.

— Интересная мысль… Однако давайте оставим эти материи. А вот что вы скажете о неудачах русского командования?

— Пока говорить рано, — Яков в упор посмотрел на Штрикфельда. — Если удастся отрезать танки от пехоты, то результат будет иным. Но если бы мои красноармейцы отступили, если бы я увидел, что моя дивизия отступает, я бы сам застрелился, потому что отступать нельзя.

— И тем не менее, — мягко возразил Штрикфельд, — ваша дивизия отступает, а вы сами в плену.

— Меня захватили! — вскинулся Яков. — Думаю, это ваши десантники переодетые в нашу форму!

— Но и ваши десантники действуют точно так же, не так ли?

— Не знаю, — Яков пожал плечами. — Я артиллерист.

— Конечно, конечно… — согласился Штрикфельд и задал следующий вопрос: — Вот мы обращаемся с вами гуманно, а скажите, у вас расстреливают наших пленных?

— Думаю, что, когда вы попадёте в плен, обращаться с вами будут неплохо…

— Да? Ну, как говорят, время покажет… А на это что вы скажете? — немец выложил на стол смятый конверт. — Это письмо, найденное в вашем кармане. Тут вам пишут о войне.

— Это неудивительно, — Яков пожал плечами. — Сейчас война.

— Да, но это письмо написано до начала войны… И можно сделать разные выводы…

Штрикфельд заговорил несколько отвлечённо, и, слушая этого немца, Яков всё ниже опускал голову. Он понимал. Его как сына Сталина делают заложником большой игры…

* * *

Отчаянно дребезжа всеми изношенными частями, пикап мчался по полевой дороге. «Мессершмитт», напоминавший своим тонким фюзеляжем осу, уже пару раз заходил в атаку, и оба раза сидевшему за рулём особисту везло. Пока пули только взбивали пыль рядом с машиной.

Пять минут назад неизвестно откуда взявшийся немецкий истребитель атаковал кативший по полю пикап. Едва услыхав крик:

— Воздух!!! — шофёр мгновенно затормозил и кинулся в кювет.

Бойцы, сидевшие в кузове, повыскакивали следом, и только оставшийся в кабине особист медлил. Его вдруг охватила глухая злоба от сознания полного бессилия перед самолётом, и капитан вместо того, чтоб удирать в поле, внезапно для себя самого рванулся за баранку и погнал машину к недальнему лесу.

Отлично сознавая, что дважды промахнувшийся немец сейчас целится особо тщательно, особист по какому-то наитию резко взял руль вправо и съехал с дороги прямиком в поле. Почти сразу же послышался треск авиационного пулемёта, и третья очередь хлестнула по колее.

Ожидая, что немец снова повторит атаку, особист поддал газу, но «мессершмитт» исчёз в голубом мареве. Догадавшись, что у истребителя то ли кончились патроны, то ли осталось «в обрез» бензина, особист сбавил ход и не спеша подкатил к опушке.

Дождавшись, пока остававшиеся в поле бойцы прибежали и влезли в кузов, особист уступил место шофёру и почему-то молчал всё время, пока пикап катил лесом к расположению штаба.

По прибытии на место он также молча спустился к себе в землянку, сел на топчан и вдруг ощутил, что после пережитой опасности его начинает бить мелкая противная дрожь. Тогда капитан нагнулся, взял с пола стоявшую там бутылку водки, ударом ладони вышиб картонную пробку и прямо из горлышка сделал два больших глотка.

Сначала он вроде ничего не почувствовал. Но потом водка разлилась теплом по телу, и дрожь куда-то пропала. Тогда капитан выложил на стол папку с бумагами, собираясь взяться за работу, но веки стали слипаться, и, уверяя себя самого, что он только минуточку посидит с закрытыми глазами, особист, опёршись спиной о стену землянки, задремал.

Разбудил его скрип двери. Захлопав спросонья глазами, особист разглядел, что в землянку входит майор Авдюхин, и произнёс:

— А-а-а, это ты…

— А ты никак дрых? — усмехнулся майор, прикрывая за собой дверь.

— Да нет, просто сидел… — особист поспешно протёр глаза и придвинул так и лежавшую на столе папку к себе.

— У тебя я вижу дела, — заметил Авдюхин, присаживаясь к столу.

— В часть ездил, — как-то неопределённо отозвался особист.

— И что там? — заинтересовался политотделец.

— Что? — переспросил особист и ругнулся вполголоса. — Да то, что там с вечера занимают оборону, а утром у пустых ячеек только винтовки лежат…

— Знакомо, — вздохнул Авдюхин, выкладывая на стол листовку. — Вот познакомься, немецкая.

Особист взял листок в руки и прочитал вслух находившийся под призывом «Бей жида политрука просит морда кирпича», выделенный в рамку текст:


ПРОПУСК

Предъявитель сего переходит на сторону Германских Вооружённых сил. Немецкие офицеры и солдаты окажут перешедшему хороший приём, накормят его и устроят на работу.


Авдюхин дождался, пока особист сложил прочитанную листовку вчетверо, и спросил:

— Ну как текст?

— Не впечатляет, — особист снова выругался и посмотрел на майора. — Да, а как там моя просьба?

Речь шла о попавших в руки особиста бумагах, некоторые из которых он для большей точности попросил перевести в политотделе, где был человек, отлично знавший немецкий язык.

— Так я ж поэтому и пришёл, — ответил Авдюхин.

Он открыл полевую сумку и выложил перед капитаном несколько аккуратно сложенных листков, верхний из которых был исписан от руки.

— Вот, это то, что ты мне давал, а сверху перевод.

Особист взял указанный листок молча, повертел его в руках и, наконец, сердито фыркнул:

— Попробуй прочитай, как курица лапой накарябано. Что там?..

— Ты не поверишь, — усмехнулся майор, — это точная характеристика нашей пехоты.

— Да ну? — удивился капитан. — Как же мне прочесть?

— Это верно, почерк у нашего трудяги не того, — согласился Авдюхин и предложил: — А давай я прочту, мы у себя в отделе уж три раза читали…

Не дожидаясь согласия особиста, майор взял перевод и принялся громко зачитывать вслух:


…Хотя русские уставы считают наступление основным видом боевых действий, их сильная сторона — оборона. Первая причина заложена в национальном характере русских. Русский солдат способен всё вынести и до конца остаться в стрелковой ячейке, что является предпосылкой для упорной обороны. Она дополняется сильной связью русского солдата с природой, что позволяет ему в обороне мастерски оборудовать свои позиции и прекрасно маскироваться. Вторая причина — бесконечные пространства русской территории. Именно они позволяют русским искать решения войны в свою пользу…


— И дальше всё в том же духе, — закончил Авдюхин, укладывая листок назад в стопочку.

— Ишь ты, как заговорили… — покачал головой капитан.

— Да, видать, кое-где мы им наложили, — согласился майор и сокрушённо добавил: — Жалко только, что пока кое-где. С наступлением у нас и правда плоховато выходит.

— И верно, есть о чём подумать… — капитан взял себя ладонью за подбородок. — Мои люди тут одного диверсанта крупного прихватили, так он, гад, тоже интересные вещи толкует…

— Так ты расскажи, — оживился Авдюхин.

— Он, падлюка, всё меня к немцам в плен звал, — начал свой рассказ особист. — Они, мол, сильная нация, им принадлежит будущее и всё в том же духе. Мол, присоединяйся пока не поздно…

— Нас лапотниками не называл? — усмехнулся майор.

— Впрямую нет, — капитан отрицательно покачал головой. — Однако от кое-каких намёков не удержался.

— Каких именно? — быстро спросил Авдюхин.

— Ну как же, немчик первым делом заявил, что он в университете учился, — особист скривился. — Кстати, у тебя-то с образованием как?

— У меня? — майор немного подумал. — Да я ещё перед армией институт Красной профессуры окончил.

— Во как… Сильно! — особист вздохнул. — А я вот только школу второй ступени одолел.

— А скажи, — уходя от вопроса об образовании, спросил майор. — По части идеологии твой немец ничего не талдычил?

— Было дело, — кивнул особист. — Толковал, что у них, у немцев, социализм правильный, а у нас нет.

— Это почему же? — заинтересовался политотделец.

— Да будто потому, как наш интересов русского народа не учитывает…

— Ну, тут уж дудки, — убеждённо заявил Авдюхин. — Мы с тобой интернационалисты. Мы за то, чтоб пролетарии всего мира хорошо жили.

— Оно-то так, — согласился особист. — Вот только пулемётчик наш Медведь, тот что выходил с нами, говорил: я за Россию воюю.

— Ишь ты, я и не знал, — покачал головой политотделец. — Интересно было б потолковать с ним.

— Не потолкуешь, — сказал особист и пояснил: — Они все четверо, те что с нами были, в строевую часть ушли. Сказали, идут немчуру бить.

— Значит, диверсантов ловить не захотели, — заключил Авдюхин.

— Между прочим, мне это тоже не в нюх, — неожиданно заявил капитан и, нагнувшись, достал из-под топчана бутылку водки. — Давай-ка, майор, пока время есть, дерябнем с тобой грамм по сто пятьдесят.

— Это можно, — оживился Авдюхин. — А как у тебя с закусью?

— Мировая. Из дома с собой на войну брал, — заверил особист и, вытащив из сидора банку шпротов, принялся вскрывать крышку.

Командиры, не чинясь, по очереди хлебнули несколько раз прямо из бутылки, каждый раз закусывая шпротинкой, и когда водка была допита, так и продолжали сидеть за столом, молча глядя друг на друга. Но, видимо, мысли у обоих были одинаковые, потому что после весьма затянувшейся паузы, уже когда хмель малость ударил в голову, особист спросил:

— Вот скажи, майор, и чин у тебя побольше и пограмотнее ты, объясни мне дураку, почему мы всё отступаем и отступаем?

— Почему? — Авдюхин задумался, а потом как-то неуверенно протянул: — Ну, внезапность нападения…

— Внезапность, внезапность! — особист выматерился. — Сколько можно! Нет, брат, тут нечто другое…

— Считаешь, предательство? — майор напомнил капитану их разговор там, на болоте.

— Не знаю, не знаю… — забарабанил пальцами по столу особист. — У меня, во всяком случае, руки коротки. Моё дело диверсанты, а тут, я полагаю, надо брать выше…

— А то, что бойцы наши в плен сдаются, это как? — напомнил майор.

Капитан посмотрел на Авдюхина и, помолчав, ответил:

— Я тебе, майор, честно скажу. Я этого самого труса и дезертира понимаю. Чтоб встать и в рост на пулемёт пойти, остервениться надо. А политруки до войны что им толковали? Малой кровью, да неудержимо вперёд, да пролетарская солидарность и всё такое прочее. Ты немцу про пролетарскую солидарность скажи. Он тебе так ответит…

— Ну, пусть ты прав, — согласился майор. — А как же генералы?

— Не знаю, — особист вздохнул, — но, по-моему, на военачальника выучиться нельзя. Тут уж кому дано, а кому, извините, нет…

Видимо, водка натощак ударила Авдюхину в голову, и у него внезапно вырвалось то, что, похоже, майор всячески пытался скрыть:

— Мне кажется причин тут две — нежелание бойцов и неумение командиров, — после чего возникла пауза, и оба собеседника внимательно посмотрели друг на друга…

* * *

Майор Авдюхин с трудом открыл глаза и первое время не мог сообразить, где находится. Понять, что к чему, было трудно. Майор чувствовал, что его щека лежит на траве, в то время как ноги были задраны высоко вверх и придавлены чем-то мягким. Одновременно кругом царил густой автомобильный запах… С трудом он восстановил всё, что произошло какое-то время назад.

Ещё утром их штабная колонна, получив, в связи с угрозой окружения, приказ отступить, вытянулась по шоссе и довольно быстро продвигалась в указанном направлении, пока вдруг на них не налетели немецкие самолёты. «Юнкерсы» с воем переходили в пике, бомбовые серии ложились одна за другой и на шоссе, где стояла замершая колонна, и на обочины, куда разбежались спасавшиеся от налёта люди.

Ещё Авдюхин вспомнил, как шофёр и попутчики, распахнув дверцы, повыскакивали из машины, а он замешкался, поправляя запутавшуюся на плече сумку. И именно в этот момент что-то грохнуло, в ушах послышался странный свист… Теперь, очнувшись, майор понял, что их «эмку» взрывом сбросило с дороги, а он сам всё ещё находится в машине, уткнувшись щекой через открытое окно в траву кювета.

Осознав всё окончательно и слыша, как громко стучит в висках прилившая к голове кровь, майор со страхом попробовал двигаться. Ощутив, что тело ему так-сяк подчиняется, а особой боли нигде нет, он попробовал выбраться наружу.

Сначала это плохо удавалось, так как попытки открыть прижатую к земле дверцу оказались напрасными, но потом, малость сориентировавшись, майор выбрался из-под придавивших его подушек сиденья и, цепляясь за баранку, вылез сначала на оказавшийся наверху бок машины, а потом и вообще сполз с перевернувшейся легковушки.

Оказавшись опять на дороге, майор первым делом огляделся. Кругом царил хаос. Догорали подбитые машины, опрокинутый прямым попаданием штабной автобус вообще завалился вверх колёсами, на шоссе и его обочинах остались лежать убитые, но, самое главное, никого живых видно не было.

Сначала майору показалось, что все погибли, но, приглядевшись, он понял, что большей части штабных машин здесь нет, а значит, разбомбили не всех, и, когда самолёты улетели, выжившие, собрав раненых, пересели в уцелевшие автомобили и поехали дальше, а его, судя по всему, или сочли погибшим, или вообще не заметили в общей суматохе.

Глядя по сторонам, Авдюхин пошёл вдоль шоссе, однако его надежда встретить хоть кого-нибудь оказалась напрасной. Миновав с десяток разбитых машин, майор вдруг остановился как вкопанный. На обочине догорал пикап особого отдела.

Авдюхин подбежал ближе, заглянул в кабину и, увидев, что она пуста, облегчённо вздохнул. Во всяком случае, появилась надежда, что капитан жив. Однако сразу промелькнула мысль и о том, что особист, будь он цел, обязательно заглянул бы в политотдельскую «эмку».

Подумав так, Авдюхин стал тщательнее приглядываться к обочине и почти сразу заметил большую воронку, разворотившую кювет. Повинуясь неясному влечению, майор подошёл ближе и вдруг заметил, что за вывороченным взрывом земляным гребнем кто-то лежит.

Странным образом, почти интуитивно догадываясь, кто это, Авдюхин подошёл ближе и увидел лежавшего ничком человека. Майор наклонился, прихватил лежавшего за портупею и, сильно потянув, перевернул его на спину. Да, он не ошибся, это был особист…

У Авдюхина мелькнула мысль, удастся ли ему толком похоронить погибшего товарища, но капитан вдруг пошевелился, медленно открыл глаза и уставился бессмысленным взглядом на низко склонившегося к нему Авдюхина.

Стараясь привести особиста в чувство, майор осторожно тряхнул его. Через какое-то время взгляд капитана стал осмысленным, и он, еле ворочая языком, произнёс:

— Ты… Откуда?

— Оттуда… — майор попробовал приподнять особиста.

— А что со мной?.. — через силу спросил капитан, в свою очередь, пытаясь встать на ноги.

— Бомбой тебя шарахнуло, вот что… — майор кивнул на воронку и озабоченно посмотрел на товарища. — Ты как? Цел, не ранен?

— Цел вроде, вот только в голове шум… — капитан медленно выпрямился и теперь, держась за Авдюхина, мог стоять сам.

— Идти сможешь? — озабоченно спросил майор.

— Вроде, — качнул головой капитан. — А куда?

— Смываться с дороги надо… — Авдюхин подхватил товарища за ремень и помог сделать первый шаг. — Не дай бог, немцы догонят…

— Так мы ж по шоссе не уйдём… — капитан только теперь рассмотрел тот погром, что царил на дороге.

— Ясное дело, — согласился майор. — Пока в лес надо… Там оклемаемся…

Помогая товарищу, майор повёл капитана прямиком к недальней опушке, и минут через двадцать они, помогая друг другу, вошли под деревья, а там, углядев слабо натоптанную тропинку, зашагали по ней, стараясь как можно скорей уйти подальше от шоссе.

Эта едва заметная во всё густеющей чаще тропинка примерно через час вывела обоих страдальцев на уютную лесную полянку, посередине которой кто-то из лесовиков уже успел накосить небольшой стожок свежего сена.

Не сговариваясь, майор и капитан подошли к стожку и повалились на его пряно пахнущий высушенной травой бок. Капитан лёг, раскинув руки, а майор, понимая, что товарищу надо хоть немного отдохнуть, к тому же чувствуя всё более накатывающуюся слабость, прикрыл глаза.

Пробуждение было странным. Авдюхин почувствовал, что его чем-то кольнуло в грудь, и, продрав глаза, увидел седого бородатого старика. Тот, согнувшись почти пополам, тыкал поочерёдно своей клюкой то в майора, то в лежавшего рядом капитана и как заведённый спрашивал:

— Ребята, вы живы?..

Старик был одет в полотняную рубаху распояской, серые портки и обут не в лапти, а вроде бы в тапочки, ловко сплетённые из какой-то соломы. С плеча у него свисал берёзовый туесок[55], и в целом неизвестный имел вид обычного полешука.

— Да не тычь ты меня, дед! — рассердился майор. — Живой я…

— А этот? — старик хотел ещё раз ткнуть капитана, но особист приподнялся на локтях и озираясь закрутил головой:

— А-а-а, что?..

— Довоевались вы, вот что, — с горечью произнёс старик и деловито спросил: — Вас-то как сюда занесло?

— Под бомбёжку попали, — вздохнул Авдюхин.

— А, то-то я смотрю, вы вроде как очманилые, — протянул дед и хитровато спросил: — Теперь небось к своим пробираетесь али как?

— К своим, дед, к своим, — заверил старика Авдюхин, с трудом поднимаясь на ноги и помогая встать капитану.

— Ну, тогда за мной топайте… — и, молодо повернувшись, он, не оглядываясь, довольно быстро пошёл по едва приметной тропинке.

Идти пришлось долгонько. Во всяком случае, майор с капитаном совсем вымотались, прежде чем добрались к жилью старика — весьма добротному дому, выстроенному на просторной поляне. Служб никаких рядом не было, только одинокий сарайчик жался к деревьям.

Хозяин завёл нежданных гостей в горницу, посадил за стол и вышел. Пока капитан с майором осваивались, старик пошумел где-то в глубине дома и через какое-то время вернулся, держа в руках горячую сковородку с растопленным салом. Потом принёс миску белой рассыпчатой картошки, нарезанный четвертинками лук и свежий хлеб.

Накрыв стол, дед широким жестом пригласил:

— Прошу… — и сел сам.

Гостей упрашивать не пришлось. Тем более что старик, хитро усмехнувшись, достал бутылку и налил каждому в старомодную рюмку ароматного бимбера. В самогон он добавил каких-то сушёных травок и радушно предложил:

— Выпейте. Фильтрованная! А травка, она укрепляющая…

Командиры переглянулись. Старик назвал самогон «фильтрованным», в то время как все тут говорили «чищеный», и выходило, что их хозяин просто рядился под мужика, хотя наверняка селюком не был.

Похоже, старик понял значение их взглядов и, гордо вскинув голову, с вызовом заявил:

— Ну да, прячусь здесь в лесу от этой вашей «народной» власти…

— А почему ж она не народная? — вступая в дискуссию, возразил майор.

— Куда уж народнее… — старик ополовинил свою рюмку. — Сколько народа перебили, сколько в Сибирь на смерть загнали, а остальных по колхозам. А говорили, землю мужикам дадим. Как же, дали…

— Это как посмотреть… — начал было Авдюхин, но явно разгорячившийся дед не дал ему договорить.

— А откуда не посмотри! Вот теперь и драпаете без оглядки, а ещё недавно ух какие грозные были… И вообще скажу вам, господа-товарищи: дела ваши швах. По всему фронту немцы наступают…

— Ты-то откуда знаешь? — Авдюхин с сомнением посмотрел на хозяина.

— Оттуда. «Электрит»[56] у меня есть.

— Ну так просвети нас, убогих, — со скрытой злостью сказал особист.

— А что просвещать? — старик вздохнул. — И сами всё знаете. Бойцам вы что толковали? Мы, дескать, самые сильные. Вот молодняк и думал, что как они разом «ура» крикнут, так немец и побежит. А оно всё совсем наоборот выходит…

— Ты что, старик, никак немцу победы желаешь? — особист поставил рюмку на стол и в упор посмотрел на деда.

— Я?.. Да я с тем германцем воевал, ещё когда ты под стол пешком ходил. И теперь для России новую беду вижу. Но ничего, хорошо, что товарищ Сталин всю вашу революционную камарилью прихлопнул, а то б сейчас такое было…

Заявление старика было столь неожиданным, что командиры умолкли.

— Это как же понимать? — после затянувшейся паузы спросил Авдюхин. — Ты, дед, вроде как советскую власть не уважаешь, а про товарища Сталина так говоришь.

— Да, говорю! — в лице старика что-то неуловимо изменилось, и он с чувством внутреннего убеждения сказал: — Вы, молодые, ещё Россию умом не поняли, но ничего, дай бог, уцелеете, тогда всё поймёте…

— Это в каком же смысле уцелеем? — не понял особист.

— А в таком… — старик внимательно посмотрел на обоих командиров и вдруг спросил: — Вы сами как переодеваться-то будете?

— Зачем? — искренне удивился Авдюхин. — Мы на войне.

— Ну а ежели так… — старик заметно повеселел. — Тут до ваших близко, всего вёрст пятнадцать. Там ребята оборону крепко держат.

— Ну, значит, нам туда, — заключил Авдюхин и, словно стремясь подкрепиться впрок, с удовольствием откусил от аппетитно пахнущей краюхи.

Ещё через полчаса, поблагодарив гостеприимного хозяина за хлеб-соль, командиры, и впрямь чувствуя себя получше то ли от отдыха, то ли от выпитой травки, вышли из дома. Старик вывел их на слабонаезженную колею и, вкладывая в слова какой-то особый смысл, сказал:

— Идите, воюйте… — а потом широко перекрестил двух безбожников, уходивших в лес…

* * *

Лёгкий У-2 уверенно стрекотал «звёздочкой»[57] и летел низко-низко, почти цепляясь колёсами за верхушки деревьев. Поэтому Валька Палевич, зажав коленями ручку управления и перегнувшись подальше через борт кабины, с опаской смотрел вниз.

В принципе два года летавший над этим районом Палевич мог обойтись и без карты. Однако задание, сегодня полученное им, требовало предельной внимательности, и лётчик всё время старался отыскивать привычные ориентиры.

Пока что это удавалось плохо, слишком малой была высота, но лезть вверх Палевич опасался. Конечно, летавшие как по расписанию немцы давно должны были сидеть на своих аэродромах, но могло быть всякое, а связной самолёт, как известно, лакомая добыча.

На этот биплан Валентин угодил случайно. Оставшись временно «безлошадным», он слонялся по аэродрому и тут попал на глаза новому командиру полка. Майор, расспросив Палевича, узнал, что тот одно время был инструктором аэроклуба, и сразу определил его на связной У-2. Однако ответственный полёт выпал только сегодня, и Валентин, понимая всю сложность задачи, был весь внимание.

Первые полчаса прошли спокойно, к тому же сумерки быстро сгущались, появления немцев больше можно было не опасаться, и Валька решительно потянул ручку на себя. Самолётик послушно «вспух», и теперь лётчик наконец-то получил возможность сориентироваться.

С высоты открывался совсем другой вид. Сплошная полоса леса, до этого летевшая под крылом, превратилась в тёмный фон, и уже на нём, почти как на карте, точно прорисовались серебристые полоски многочисленных речушек и светлые, хорошо различимые с воздуха пятна водоёмов.

Вглядываясь в открывшуюся панораму, Палевич напряг память, и ему стало казаться, что он узнаёт местность. Правда, тёмное время требовало своей корректировки, но едва Палевич подумал об этом, как дальше, прямо по курсу заметил чётко выделившееся на общем фоне озеро, похожее на большое ухо. Ошибки быть не могло: Палевич точно вышел в заданный район и теперь, сразу заложив вираж, стал высматривать на земле заранее оговоренный сигнал.

Его Валентин заметил не сразу. Сначала с восточной стороны похожего на ухо озера вспыхнул огонёк костра, и Палевичу показалось, что это случайное совпадение, мало ли кто мог в такую пору оказаться на берегу. Однако позже, после того как У-2 прошёл над озером, с обеих сторон уже горевшего костра вспыхнули две полоски ярких огней, обозначив нечто похожее на взлётную полосу, а потом в её конце явно призывно замигал зелёный огонёк электрического фонаря.

Всё было правильно, и Палевич, убрав газ, пошёл на посадку. В неверном свете костров землю было видно плохо, но Валька скорее чутьём, чем умением притёр самолёт к земле и сразу ощутил тряску от колёс, покатившихся по неровному лугу.

Пробежав свои полсотни метров, биплан замер, и почти сразу с обеих сторон возникли тёмные фигуры вооружённых людей. По форме касок Валентин понял, что это свои, и облегчённо вздохнул — до последней минуты его не оставляла мысль, что он может сесть не туда.

Какой-то командир помог Палевичу выбраться из кабины и радостно заметил:

— Вы так быстро прилетели, мы едва успели управиться…

— Но управились же, — Палевич с удовольствием размялся. — Куда идти?

— Мы поедем, — коротко сказал командир и провёл Вальку к спрятанной за деревьями «эмке».

После пламени костра Палевичу показалось, что они едут в полной темноте и вот-вот врежутся в какое-нибудь препятствие, но всё обошлось, и через десяток минут легковушка остановилась у плохо различимой в темноте штабной палатки, за брезентом которой угадывался свет.

Палевич подтянулся, откинул занавешенный полог, вошёл внутрь и, увидев собравшихся у стола командиров, безошибочно определил старшего. Лётчик встал навытяжку, вынул из-за обшлага лётного комбинезона пакет и протянул выжидательно смотревшему на него комбригу.

— Это вам…

Орлянский (а это был именно он) взял пакет, покрутил его в руках и, не открывая, спросил:

— Содержание вам известно?

— В общих чертах. Сообщили на всякий случай…

— Ишь ты… — криво усмехнулся комбриг и, разрывая конверт, уточнил: — И что ж вам известно?

— Вам, товарищ комбриг, присвоено звание генерал-лейтенанта! — одним духом выпалил лётчик.

— И это всё? — комбриг вынул из конверта сложенный вчетверо лист и пробежал текст глазами.

Палевич дождался, пока Орлянский на секунду оторвался от чтения, и только тогда закончил:

— Ещё мне предписано вывезти вас из окружения…

— Это ясно… — будто самому себе сказал комбриг.

Рассчитывая малость передохнуть перед предстоящим вылетом, Палевич браво вытянулся:

— Разрешите идти, товарищ генерал?

— Нет, сынок, погодь. От тебя тут секретов нет. — Орлянский жестом пригласил лётчика подойти ближе. — Иди-ка сюда…

Палевич послушно сделал пару шагов и остановился рядом со столом, на котором была разложена карта.

— Вот смотри, — карандаш комдива упёрся в чётко видимое густо-зелёное пятно. — Нам предлагают выходить через урочище Горячий ключ. Обещают артиллерийскую поддержку. Слов нет, направление перспективное. Но немцы не дураки и наверняка ждут нас там. Поэтому запомни, сынок, мы пойдём здесь…

Замерший было карандаш, не оставляя следов на карте, прошёлся по линии полевой дороги.

— Но, товарищ генерал, — возразил лётчик. — Вы же сами летите…

— Об этом после, — жестом остановил его Орлянский.

Тут, привлекая общее внимание, в палатку влетел запыхавшийся адъютант и с ходу обратился:

— Товарищ комбриг…

— Генерал, — с усмешкой поправил его Орлянский и, сразу посерьёзнев, спросил: — Ну что у тебя там?

— Два командира из штаба армии в наше расположение вышли!

— Кто? — коротко бросил Орлянский.

— Политотделец и особист, — доложил адьютант.

— А-а-а, — покачал головой комбриг. — И что ж они говорят?

— Товарищ генерал, колонну на марше немецкая авиация накрыла. По меньшей мере половина штабных машин сгорела.

— А как же эти двое отстали?

— Политотделец в перевёрнутой машине без сознания был, а напарника своего он чуть ли не из воронки вытащил. Сейчас в санчасти оба.

— Бывает… — комбриг кивнул и, обращаясь к штабным командирам, сказал: — Ну, товарищи, всё ясно. Выполняйте…

Палатка враз опустела, и тогда Палевич, обращаясь сразу и к Орлянскому, и к оставшемуся рядом с ним адъютанту, спросил:

— Когда вылетаем, товарищ генерал?

— А это, сынок, как получится… — усмехнулся Орлянский.

— Как так? — не понял Палевич. — У меня приказ…

— Приказы надо выполнять, — вкладывая в свои слова странный смысл, сказал Орлянский и спросил: — Лететь-то долго?

— Нет, — встрепенулся Палевич. — От силы полтора часа.

— Ну вот и прекрасно, ты иди отдохни пока, а мы тут помозгуем…

Комбриг дождался, пока лётчик вышел, а потом приказал адъютанту:

— Бегом в санчасть, хочу со штабниками переговорить…

— Ясно! — адъютант крутнулся и пулей выскочил из палатки.

Оставшись один, Орлянский нагнулся над картой и принялся рассматривать хитросплетение синих полос, обозначавших речушки и немногочисленные в этой местности дороги, обозначенные чёрными, разной толщины линиями.

Положение было отчаянным. Соседи справа и слева отошли, обнажив фланги, и теперь наступления немцев, наверняка стремившихся взять части Орлянского в котёл, можно было ждать с любой стороны. Правда, скорее всего, немцы постараются сжать образовавшиеся клещи, и, значит, прорываться следовало как можно скорее там, где кольцо вражеских войск ещё не успело уплотниться.

Ход мыслей комбрига прервал шум у входа. Он поднял голову и увидел, что у откинутого полога стоит незнакомый командир, из-за спины которого выглядывает адъютант. Комбриг понял, что это один из вызванных им штабников, а тот задержался на секунду и, сдавленно спросив: «Разрешите?», — вошёл.

Комбриг выжидательно посмотрел на него, и тогда капитан, взяв под козырёк, доложил:

— Я начальник особого отдела. У меня разговор… — и глазами показал на стоявшего рядом адъютанта.

— Разговор, это хорошо, — несколько удивлённый такой напористостью протянул комбриг и твёрдо оборвал штабника: — Только сначала вы ответите на несколько вопросов.

— Так точно, — капитан-особист привычно вытянулся.

— Скажите, что со штабом? — коротко бросил комбриг.

— Не знаю, — пожал плечами капитан. — Когда я пришёл в себя, вокруг были только сгоревшие машины.

— А до налёта куда вы двигались?

— Конечный пункт маршрута мне неизвестен, — капитан снова выразительно посмотрел на адъютанта.

Комбриг понял, что капитан действительно знает что-то важное, и, жестом приказав лейтенанту выйти, спокойно сказал:

— Слушаю вас.

Капитан дождался, пока адъютант выйдет из палатки, а потом, понизив голос, сообщил:

— Товарищ комбриг, имею сведения, что сын товарища Сталина старший лейтенант Яков Джугашвили в плену.

— Что? — комбриг вскинул голову. — Сдался?..

— Нет. По моим сведениям, его захватили обманом.

— Как это, обманом? — не понял комбриг.

— Его как командира батареи якобы вызвали на НП, но ни там, ни в расположении части Якова Джугашвили больше никто не видел.

— Но что от меня требуется? — комбриг явно колебался. — Вы же знаете, мы в окружении…

— Да, знаю, — твёрдо ответил капитан. — Но мне также известно, что за вами прилетел самолёт и завтра утром вы должны быть в штабе фронта…

Комбриг помолчал, взглянул ещё раз на карту и убеждённо, как о чём-то вполне решённом сказал:

— Я должен сам вывести части из окружения, а в штаб фронта полетите вы, капитан, — и потом, выдержав многозначительную паузу, в упор посмотрел на особиста…

* * *

Обхватив голову двумя руками, армейский комиссар думал. Перед ним на столе ворохом лежали политдонесения, докладные и прочие бумаги, со всей беспощадностью обрисовывавшие катастрофическое положение, складывающееся на фронте.

Лев Захарович был убеждён, что при наличии такого количества частей Красная армия должна была не только отбросить обнаглевшего агрессора назад, за пограничные столбы, но и как минимум уже наступать своими колоннами на Варшаву.

На самом деле, происходило нечто противоположное. Под непрерывными ударами вермахта красноармейцы отступали и не просто оставляли позиции, а под панические вопли: «Окружили!.. Предали!..» — бежали, бросая оружие.

В результате врагу доставались танки, пушки, самолёты, а набитые беглецами полуторки полным ходом катили куда-нибудь подальше от фронта, где, смешиваясь с толпами беженцев, создавали пробки и дикую неразбериху на дорогах.

Правда, было и другое. К фронту подходили всё новые части. Их подразделения бросали в бой, и они зачастую теснили врага, но тогда немцы наносили удар в другом месте. Танки с крестами прорывались глубоко в тыл и, круша всё на своём пути, смыкали клещи за спиной успешно наступавших батальонов. В результате, так недавно рвавшиеся вперёд части оказывались в окружении и беспорядочно отходили.

Правда, ответы на часть мучивших его вопросов Мехлис уже получил, случайно оказавшись свидетелем разговора наркома по ВЧ. Судя по тому, как Тимошенко сбивчиво гудел в трубку, на другом конце провода был сам Сталин. Главком явно пытался оправдаться за преследовавшие его неудачи и в который раз повторял:

— Я вижу, вы недовольны мной…

То, что на это скажет Сталин, было понятно, но вот слова Тимошенко, вдруг заявившего:

— Раз я плохой в ваших глазах, прошу отставку… — поразили армейского комиссара.

Обстановка на фронте была совсем не та, чтобы Главком бросал свой пост. Мехлис ожидал резкой реакции вождя, но вместо этого внезапно усилившая звук мембрана донесла такой знакомый голос:

— Вы до сих пор подкидываете фронту одну-две дивизии. Из этого ничего существенного не выходит. Пора отказаться от подобной практики и начать создавать кулаки в семь-восемь дивизий.

Было ясно, что Сталин требует от Тимошенко действовать большими группами, и это странным образом успокоило армейского комиссара. Во всяком случае, понимая, что разговор по ВЧ остаётся без последствий, Лев Захарович поднялся к себе и взялся за изучение донесений.

Лежавший поверх стопки отпечатанный на машинке документ впрямую касался хода боевых действий, и Мехлис, чуть ли не впиваясь взглядом в каждое слово, начал читать:


Члену Военного Совета Западного фронта

армейскому комиссару 1-го ранга

тов. Мехлису Л.З.

ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА

Согласно распоряжения командарму было предписано уничтожить танки и мотопехоту противника. Отданное распоряжение начальником штаба было изменено, чем фактически изменена вся организация операции.

При проведении операции разведданные о противнике не учитывались. Изменение времени фактически сорвало подготовку, так как командиры частей не уяснили обстановку и не сумели подготовить личный состав.

Отсутствовала скрытность, маскировка и внезапность начала операции. Прикрытия наших частей с воздуха не было. Все переговоры шли открытым текстом, что не исключало их прослушивание врагом.

Вследствие этого наши части потерпели поражение и оказались в окружении. При выходе из окружения погибли генерал, командовавший прорывом, начальник штаба и начальник артиллерии.

Выводы:

Отдел политпропаганды слабо вёл партийно-политическую работу.

Штаб армии не обеспечил войскам время для подготовки частей.

Штаб армии не обеспечил действующие части авиацией и танками.

Штаб устранился от проверки выполнения приказов.

Карты нужной местности отсутствовали.


Донесение только суммировало то, что армейский комиссар уже знал, и поэтому, отложив его в сторону, он взял исписанный от руки тетрадный лист. Там, как и положено по команде, сообщалось:


В политуправление РККА

от политбойца члена ВКП(б) Васина В.П. п\u1073? № 4473276

Боевой дух бойцов подорван бессмысленной тактикой изолированных наступлений отдельных рот и батальонов на линию обороны противника. Атаки проводились днём по открытому полю, не имея перед собой определённой задачи, что приводило к неоправданным потерям, разброду в подразделениях и к самострелам.


Дважды перечитав текст, Мехлис сделал в углу пометку и взял следующий точно такой же листок. В этом было написано:


В политуправление РККА

от политбойца члена ВКП(б) Бричкина Н.Г. п\u1073? № 3663189

Помимо бесцельных потерь надо указать на отсутствие заботы о бойцах, их питании и отдыхе. Полки дивизии двигались к фронту полуголодные, не получая пищи по два-три дня. Обращаем внимание на то, что тыловые службы обеспечены в несколько раз лучше, чем бойцы на передовой.


Сообщение было важным, но на данный момент второстепенным, и Мехлис отложил его в сторону. Следующей оказалась аналитическая записка политотдела, в которой подчёркивалось:


…В частях очень нервно относятся к возможности окружения. Воля командиров парализуется зачастую тотчас после панического сообщения о появлении в тылу вражеских частей, хотя тактического окружения там нет и в помине. Следующий за этим приказ выходить мелкими группами есть не что иное, как форма дезертирства…


Это заставляло задуматься. Да, паника, как правило, начиналась с воплей о том, что командиры предали. Армейский комиссар молча просидел с минуту, потом взял ручку и медленно, будто взвешивая каждое слово, написал в своём рабочем блокноте:


…В наших стрелковых дивизиях имеется немало панических и прямо враждебных элементов, которые при первом нажиме начинают кричать: «Нас окружили!» — и увлекают за собой остальных бойцов. В результате подобных действий этих элементов дивизия обращается в бегство, бросая материальную часть…


Скрип двери заставил армейского комиссара оторваться от бумаг и поднять голову. В комнату без стука вошёл капитан и выжидательно остановился на пороге. Этот капитан служил в особом отделе армии и вывезенный самолётом из окружения доставил такие важные сведения, что даже сейчас его появление заставило Мехлиса, забыв о нарушении субординации, поспешно спросить:

— Что, есть что-то новое?

В ответ капитан только как-то странно покачал головой, и стало ясно, что пока ничего определённого нет. Известие чрезвычайной важности, сообщённое особистом, напрямую касалось сына Сталина, и потому Мехлис уделял ему особое внимание. Однако, судя по виду командира, целиком занятого поисками Якова Джугашвили, положительных результатов ещё нет, и Мехлис вздохнул:

— Докладывайте…

Особист немного помялся и начал:

— Как было установлено, дивизия два дня успешно наступала, имея целью окружить немецкое танковое соединение. Моральный дух части был хорошим. Батарея старшего лейтенанта Джугашвили действовала весьма удачно, что и было отмечено. Однако потом сопротивление немцев усилилось и, как утверждают вышедшие из окружения, после интенсивных налётов пикирующих бомбардировщиков дивизия, понеся значительные потери, вынуждена была отступить.

— Это я знаю, — поторопил капитана Мехлис. — Что дальше?

— Весь корпус тоже отступил и, потеряв большую часть танков, оказался разбитым.

— Меня интересует не это, — снова раздражённо заметил Мехлис. — Что конкретно удалось выяснить у тех, кто вышел из окружения?

— К сожалению, мало, и пока вырисовывается одна версия, — капитан сделал паузу и закончил: — Будто бы Яков Джугашвили раздобыл гражданскую одежду и в группе таких же переодетых бойцов пытался выйти из окружения…

— И что? — насторожился Мехлис.

— Потом… — капитан опустил голову. — Эти переодетые были опознаны как русские солдаты, и после задержания некоторые из них указали на Якова Джугашвили, заявив, что он сын товарища Сталина…

— Значит, подтверждение, что Яков Джугашвили попал в плен, есть… — Мехлис приподнялся за столом и, торопливо перебрав лежавшие на столе бумаги, протянул один листок капитану. — А такого не допускаете?

Особист взял листок и почему-то прочитал вслух:


ПРОПУСК

Предъявитель сего не желает бессмысленного кровопролития в интересах евреев и комиссаров. Он покидает побеждённую Красную Армию и переходит на сторону вермахта. Немецкие солдаты будут хорошо обращаться с ним и заботиться о его пропитании и трудоустройстве.


Капитан закончил чтение и, подняв голову, твёрдо заявил:

— Такого я не допускаю. Тем более есть и другая версия.

— Это какая? — оживился Мехлис.

— Вышедший из окружения командир бронедивизиона, охранявшего батарею, утверждает, что ничего подобного и быть не могло. По его словам, Яков Джугашвили пропал в ночь передислокации.

— Так это же значит… — догадался Мехлис.

— Да, это так, — подтвердил капитан. — И об этом прямо говорят некоторые бойцы. Старший лейтенант Яков Джугашвили был захвачен лазутчиками. Я сам думаю так же. Считаю, кто-то в этом помог…

Взгляд Мехлиса остановился на строчке в его блокноте, начинавшейся со слов о наличии враждебных элементов, и замер. Да, теперь Мехлис был убеждён: враги в войсках есть…

* * *

В сумерках с Ближней дачи, тускло светя маскировочными фарами, выехал закрытый «линкольн» и у лесной развилки повернул не к городу, а в противоположную сторону. Почти сразу, следом на дорогу вырвался правительственный кортеж из пяти машин и, временами гудя клаксонами, помчался к Москве.

Все кто по вечернему времени мог видеть эти автомобили, летевшие по шоссе на сумасшедшей скорости, думал, что наверняка сам Сталин спешит в Кремль по неотложным военным делам. Однако на самом деле в этом кортеже вождя не было, поскольку сейчас он, привалившись плечом к полуоткрытому окну, сидел на мягком сиденье «линкольна» и смотрел, как по обе стороны дороги неслись слитно-тёмные полосы леса, чем-то напоминавшие движение густых воинских колонн.

По странной ассоциации вождю вспомнился Первомайский парад. Последний парад мирного времени. Тогда по Красной площади сплошным стальным потоком шли бронеавтомобили, танки и, держа винтовки наперевес, мерно шагала пехота. Тогда и ему самому, и всем стоявшим рядом с ним на трибуне Мавзолея казалось, что эту силищу, стройными рядами марширующую по брусчатке, никто и никогда одолеть не сможет, в то время как она, получив приказ, сметёт со своего пути любого врага.

И именно потому всё, что происходило сейчас, никак не укладывалось в голове вождя. Из ежедневных донесений, поступавших в Кремль, Сталин знал, что к фронту подходят всё новые и новые силы, по приказу они концентрируются, но ожидаемого перелома в боевых действиях так и не происходило. Наоборот, под натиском немцев войска всё отходили и отходили в глубь страны.

Что это значит и к чему может привести, вождь понимал отлично и сейчас в мучительных раздумьях пытался до конца осознать причины происходящего, а главное — решал, что следует предпринять, чтобы в корне изменить ситуацию.

Тем временем мощный лимузин проглотив за каких-то полчаса вёрст тридцать, сбавил скорость, некоторое время ехал медленно и, наконец, совсем остановился перед некрашеным шлагбаумом, наглухо перегородившим вроде бы заброшенную лесную дорогу.

Сталин сам открыл дверцу и выбрался из машины. Автомобиль стоял, почти упираясь радиатором в преградившее путь ошкуренное бревно, а чуть дальше в лесном сумраке слабо вырисовывалась полускрытая зарослями бревенчатая сторожка.

От неё к шлагбауму шли двое в защитных накидках с капюшонами, едва подойдя ближе, один из них, ни слова не говоря, накинул на плечи Сталина такую же плащ-палатку, от которой почему-то едва заметно пахло хлебом.

После этого второй подошедший, из-под брезентовой накидки которого выглядывал ствол ППД, тоже молча пошёл едва различимой по позднему времени тропинкой, а Сталин, чуть помедлив, плотнее завернулся в поданный ему плащ и зашагал следом.

Так молча они прошли лесом с полсотни метров и оказались на берегу то ли озера, то ли протоки. За довольно широкой полосой воды виднелось что-то похожее на остров, на фоне серого неба чётко вырисовывался силуэт какого-то строения.

Едва только Сталин и его сопровождающий, выйдя из-под деревьев, остановились, как от противоположного берега тут же отплыла лодка, на корме которой сидел ловко и бесшумно орудовавший веслом гребец.

Лодочка пересекла протоку и ткнулась носом в береговой ил. Сталин сделал шаг вперёд, автоматчик, зайдя в воду, помог ему сесть, после чего такой же, как все, молчаливый лодочник принялся загребать веслом, и силуэт дома на острове стал приближаться.

На другой стороне протоки, как оказалось, были устроены простенькие мостки, к которым и приткнулась лодка. Закинув цепь на причальный столбик, молчаливый перевозчик проводил Сталина к крыльцу, принял у него из рук маскировочный плащ и бесшумно открыл дверь.

Из темноты коридора пахнуло приятным сухим теплом, и Сталин, без колебаний войдя внутрь, начал подниматься по едва различимым в полутьме ступенькам. Лестница скоро кончилась, и вождь вошёл в знакомую комнату, где всё было как прежде.

За плотной шторой, прикрывавшей окно, угадывалось озеро, у стен стояли всё те же шкафы, вот только на боковой тумбочке появился двухдиапазонный СИ-235. Похоже, радиоприёмник заменил здесь отсутствующую радиоточку.

Сам хозяин — представительный старик — сидел за письменным столом, перед которым чуть сдвинутое к стене стояло кресло. За спиной у старика ярко пылал камин, и потому озёрная сырость в комнате не ощущалась. Тем не менее хозяин, сидя вполоборота, зябко протягивал руки к огню.

Увидев вошедшего Сталина, он не удивился. Негромко произнёс: «Я ждал вас…» — и, широким жестом показав на кресло, снова потянулся к теплу.

— Да вот, пришлось… — как-то неопределённо сказал Сталин и сел, чуть ли не по плечи утонув в мягких кожаных подушках кресла.

— Что, плохо дело? — старик сжал руки в кулаки и положил их на стол.

Сталин молча кивнул. Сюда, в этот скрытый от посторонних глаз дом, вождь приходил в трудную минуту, и лишних пояснений не требовалось.

— Следовало ожидать… — после короткой паузы заметил старик.

— Почему? — Сталин шевельнулся в кресле.

— Думаю, Генеральный штаб не учёл все возможности…

— Как это?.. Разве при таком перевесе сил можно считать… — Сталин не договорил, но то, что он хотел сказать, было ясно.

— Можно. Есть ещё привходящие факторы, — старик помолчал, но видя, что Сталин ждёт, пояснил: — В данном случае, первый — это немедленный контрудар. В сложившейся ситуации плохая связь или её отсутствие ведёт к потере управления и неудаче. Однако приказ был отдан и дальше вступил в действие человеческий фактор.

— А что, по-вашему, должен был предусмотреть Генштаб?

— Да хотя бы внезапный удар противника. Ещё Порт-Артур показал, коли такая возможность есть, её необходимо учитывать, — старик вскинул голову. — Если бы каждый командир, до комбата включительно, знал, что делать, когда ему на голову вдруг посыпались бомбы, такого бы не случилось.

— Но этого не могло быть, — глухо возразил Сталин. — Войска были предупреждены специальной директивой.

— Да, — старик кивнул. — Вот только войска в районе Бреста такого приказа не получили, и, как результат, полоса границы чуть ли не в восемьдесят километров осталась неприкрытой.

— Это значит… — начал говорить Сталин и осёкся.

— Да, да, — затряс головой старик. — Скажу больше. Две дивизии были заблокированы в Брестской крепости, танковая дивизия, почему-то дислоцированная на самом берегу, была уничтожена артогнём в первые часы, а три авиадивизии по непонятной причине оказались вообще небоеспособны и погибли. Вдобавок, зенитные орудия прямо перед немецким нападением кто-то отправил на полигоны за сто километров от границы. Как результат, немцы наступали при разрозненном сопротивлении и при этом бомбили с воздуха всё и вся.

Старик оборвал свою тираду, и в комнате воцарилась тишина. Оба собеседника отлично понимали, что значит сказанное, но Сталин, выдержав длительную паузу, заговорил о другом, спросив:

— Что вы имели в виду, упоминая человеческий фактор?

Старик ответил не сразу. Он сначала разжал так и лежавшие на столе кулаки, а потом как-то отстранённо, словно говоря самому себе, произнёс:

— Солдату на войне хочется побеждать… А тут наваливаются на тебя… Командиров нет, танков нет, самолётов нет… Есть индивидуальный окоп и винтовка, а кто рядом неизвестно… А впереди враги с пушками и пулемётами… Вот и стоит солдатик перед выбором. Или стоять до конца, или?.. И тут возникает вопрос, во имя чего? А жить хотят все, ну и…

— Значит, вы считаете… — начал Сталин, и тут старик, вскинув голову, неожиданно прервал вождя:

— Именно!.. Вот тут-то революционные выкрутасы и выплывают. Ведь прошло всего каких-то двадцать лет, и все всё помнят…

Сталин долго молчал, а потом тихо ответил:

— Допустим… Я согласен, это имеет место. Но результаты боёв чётко говорят: очень много зависит от командира. У одних бойцы разбегаются, а у других стойко дерутся.

— Конечно, — старик согласно кивнул. — Но и командиры-то думают точно так же, и в результате неудачного боя зачастую одна часть уцелевших покорно идёт в плен, другая разбегается кто куда, а третьи отступают. А когда паника и всё, о чём я говорил раньше, складывается воедино, вот тогда-то вместо обороны получаются чуть ли не ворота…

— А как же генералы? — чувствовалось, что за этим вопросом Сталин скрывает что-то своё, и, догадавшись, что вождь имел в виду, старик сказал:

— В Наполеоны многие метят. Однако история учит — генералов тьма, а полководцев единицы.

Между этими двумя людьми, находившимися сейчас здесь, в комнате, сложились очень непростые отношения. Основой их было взаимное доверие, при этом они и сами не смогли бы объяснить, что именно их связывает, заставляя так относиться друг к другу.

Однако факт оставался фактом: вот уже много лет вождь, стоявший во главе огромной державы, время от времени приезжал к старику-отшельнику, одиноко жившему на острове затерянного в лесу озера, и, надо сказать, встречи эти всегда происходили в трудные моменты.

Вот и сейчас, словно читая мысли вождя, старик сказал:

— Пролетарская солидарность — миф.

— А как же быть?

Так Сталин мог обратиться к своему конфиденту только в очень немногие минуты некоей близости, и стало ясно, что могучий вождь не только нуждается в поддержке, но и ждёт совета. А старик вытянул руки, снова сжал кулаки и, откинувшись, устремил взор куда-то в пространство. Казалось, сейчас он видит то, что не дано простым смертным. Внезапно голова у него мелко-мелко затряслась, и создалось впечатление, что старик впадает в транс. Однако он, как-то сразу перестав вздрагивать, заговорил чётко и уверенно:

— Мы не Европа и не Азия. Ещё Екатерина Великая говорила: Россия — Вселенная! Мы Срединные земли, и у наших народов особая роль. И в трудный час наши люди встанут плечом к плечу и стеной пойдут на супостата, потому что тут Русь Святая…

В полной тишине комнаты отчётливо произносимые стариком слова производили странное впечатление. Они шли, будто откуда-то из пространства, будили нечто глубинное, спрятанное за мелочной повседневностью, и вождь всё понял. Война против Германии неизбежно перерастёт в победоносную народно-освободительную войну.

Возникла пауза, выдержав которую, Сталин тихо, со значением, наверняка только для себя одного сказал:

— А за Брестские «ворота» спросим… Всех спросим… — и в глазах вождя мелькнул тигриный блеск…

А ЗОРИ ЗДЕСЬ ТИХИЕ… Борис Васильев

Глава 1

На 171-м разъезде уцелело двенадцать дворов, пожарный сарай да приземистый длинный пакгауз, выстроенный в начале века из подогнанных валунов. В последнюю бомбежку рухнула водонапорная башня, и поезда перестали здесь останавливаться, Немцы прекратили налеты, но кружили над разъездом ежедневно, и командование на всякий случай держало там две зенитные счетверенки.

Шел май 1942 года. На западе (в сырые ночи оттуда доносило тяжкий гул артиллерии) обе стороны, на два метра врывшись в землю, окончательно завязли в позиционной войне; на востоке немцы день и ночь бомбили канал и Мурманскую дорогу; на севере шла ожесточенная борьба за морские пути; на юге продолжал упорную борьбу блокированный Ленинград.

А здесь был курорт. От тишины и безделья солдаты млели, как в парной, а в двенадцати дворах оставалось еще достаточно молодух и вдовушек, умевших добывать самогон чуть ли не из комариного писка. Три дня солдаты отсыпались и присматривались; на четвертый начинались чьи-то именины, и над разъездом уже не выветривался липкий запах местного первача.

Комендант разъезда, хмурый старшина Васков, писал рапорты по команде. Когда число их достигало десятка, начальство вкатывало Васкову очередной выговор и сменяло опухший от веселья полувзвод. С неделю после этого комендант кое-как обходился своими силами, а потом все повторялось сначала настолько точно, что старшина в конце концов приладился переписывать прежние рапорты, меняя в них лишь числа да фамилии.

— Чепушиной занимаетесь! — гремел прибывший по последним рапортам майор. — Писанину развели! Не комендант, а писатель какой-то!..

— Шлите непьющих, — упрямо твердил Васков: он побаивался всякого громогласного начальника, но талдычил свое, как пономарь. — Непьющих и это… Чтоб, значит, насчет женского пола.

— Евнухов, что ли?

— Вам виднее, — осторожно говорил старшина.

— Ладно, Васков!.. — распаляясь от собственной строгости, сказал майор. — Будут тебе непьющие. И насчет женщин тоже будут как положено. Но гляди, старшина, если ты и с ними не справишься…

— Так точно, — деревянно согласился комендант. Майор увез не выдержавших искуса зенитчиков, на прощание еще раз пообещав Васкову, что пришлет таких, которые от юбок и самогонки нос будут воротить живее, чем сам старшина. Однако выполнить это обещание оказалось не просто, поскольку за три дня не прибыло ни одного человека.

— Вопрос сложный, — пояснил старшина квартирной своей хозяйке Марии Никифоровне. — Два отделения — это же почти что двадцать человек непьющих. Фронт перетряси, и то — сомневаюсь…

Опасения его, однако, оказались необоснованными, так как уже утром хозяйка сообщила, что зенитчики прибыли. В тоне ее звучало что-то вредное, но старшина со сна не разобрался, а спросил о том, что тревожило:

— С командиром прибыли?

— Не похоже, Федот Евграфыч.

— Слава богу! — Старшина ревниво относился к своему комендантскому положению. — Власть делить — это хуже нету.

— Погодите радоваться, — загадочно улыбалась хозяйка. — Радоваться после войны будем, — резонно сказал Федот Евграфыч, надел фуражку и вышел.

И оторопел: перед домом стояли две шеренги сонных девчат. Старшина было решил, что спросонок ему померещилось, поморгал, но гимнастерки на бойцах по-прежнему бойко торчали в местах, солдатским уставом не предусмотренных, а из-под пилоток нахально лезли кудри всех цветов и фасонов.

— Товарищ старшина, первое и второе отделения третьего взвода пятой роты отдельного зенитно-пулеметного батальона прибыли в ваше распоряжение для охраны объекта, — тусклым голосом отрапортовала старшая. — Докладывает помкомвзвода сержант Кирьянова.

— Та-ак, — совсем не по-уставному сказал комендант. — Нашли, значит, непьющих…

Целый день он стучал топором: строил нары в пожарном сарае, поскольку зенитчицы на постой к хозяйкам становиться не согласились. Девушки таскали доски, держали, где велел, и трещали как сороки. Старшина хмуро отмалчивался: боялся за авторитет.

— Из расположения без моего слова ни ногой, — объявил он, когда все было готово.

— Даже за ягодами? — бойко спросила рыжая. Васков давно уже приметил ее.

— Ягод еще нет, — сказал он.

— А щавель можно собирать? — поинтересовалась Кирьянова. — Нам без приварка трудно, товарищ старшина, — отощаем.

Федот Евграфыч с сомнением повел глазом по туго натянутым гимнастеркам, но разрешил:

— Не дальше речки. Аккурат в пойме прорва его. На разъезде наступила благодать, но коменданту от этого легче не стало. Зенитчицы оказались девахами шумными и задиристыми, и старшина ежесекундно чувствовал, что попал в гости в собственный дом: боялся ляпнуть не то, сделать не так, а уж о том, чтобы войти куда без стука, не могло теперь быть и речи, и, если он забывал когда об этом, сигнальный визг немедленно отбрасывал его на прежние позиции. Пуще же всего Федот Евграфыч страшился намеков и шуточек насчет возможных ухаживаний и поэтому всегда ходил, уставясь в землю, словно потерял денежное довольствие за последний месяц.

— Да не бычьтесь вы, Федот Евграфыч, — сказала хозяйка, понаблюдав за его общением с подчиненными. — Они вас промеж себя стариком величают, так что глядите на них соответственно.

Федоту Евграфычу этой весной исполнилось тридцать два, и стариком он себя считать не согласился. Поразмыслив, он пришел к выводу, что все это есть меры, предпринятые хозяйкой для упрочения собственных позиций: она-таки растопила лед комендантского сердца в одну из весенних ночей и теперь, естественно, стремилась укрепиться на завоеванных рубежах.

Ночами зенитчицы азартно лупили из всех восьми стволов по пролетающим немецким самолетам, а днем разводили бесконечные постирушки: вокруг пожарного сарая вечно сушились какие-то их тряпочки. Подобные украшения старшина считал неуместными и кратко информировал об этом сержанта Кирьянову:

— Демаскирует.

— А есть приказ, — не задумываясь, сказала она.

— Какой приказ?

— Соответствующий. В нем сказано, что военнослужащим женского пола разрешается сушить белье на всех фронтах.

Комендант промолчал: ну их, этих девок, к ляду! Только свяжись: хихикать будут до осени…

Дни стояли теплые, безветренные, и комара народилось такое количество, что без веточки и шагу не ступишь. Но веточка — это еще ничего, это еще вполне допустимо для военного человека, а вот то, что вскоре комендант начал на каждом углу хрипеть да кхекать, словно и вправду был стариком, — вот это было совсем уж никуда не годно.

А началось все с того, что жарким майским днем завернул он за пакгауз и обмер: в глаза брызнуло таким неистово белым, таким тугим да еще восьмикратно помноженным телом, что Васкова аж в жар кинуло: все первое отделение во главе с командиром младшим сержантом Осяниной загорало на казенном брезенте в чем мать родила. И хоть бы завизжали, что ли, для приличия, так нет же: уткнули носы в брезент, затаились, и Федоту Евграфычу пришлось пятиться, как мальчишке из чужого огорода. Вот с того дня и стал он кашлять на каждом углу, будто коклюшный.

А эту Осянину он еще раньше выделил: строга. Не засмеется никогда, только что поведет чуть губами, а глаза по-прежнему серьезными остаются. Странная была Осянина, и поэтому Федот Евграфыч осторожно навел справочки через свою хозяйку, хоть и понимал, что той поручение это совсем не для радости.

— Вдовая она, — поджав губы, через день доложила Мария Никифоровна. — Так что полностью в женском звании состоит: можете игры заигрывать.

Старшина промолчал: бабе все равно не докажешь. Взял топор, пошел во двор: лучше нету для дум времени, как дрова колоть. А дум много накопилось, и следовало их привести в соответствие.

Ну, прежде всего, конечно, дисциплина. Ладно, не пьют бойцы, с жительницами не любезничают — это все так. А внутри — беспорядок:

— Люда, Вера, Катенька — в караул! Катя — разводящая. Разве это команда? Развод караулов полагается по всей строгости делать, по уставу. А это насмешка полная, это надо порушить, а как? Попробовал он насчет этого со старшей, с Кирьяновой, поговорить, да у нее один ответ:

— А у нас разрешение, товарищ старшина. От командующего. Лично.

Смеются, черти…

— Стараешься, Федот Евграфыч?

Обернулся: соседка во двор заглядывает, Полинка Егорова. Самая беспутная из всего населения: именины в прошлом месяце четыре раза справляла.

— Ты не очень-то утруждайся, Федот Евграфыч. Ты теперь один у нас остался, вроде как на племя.

Хохочет. И ворот не застегнут: вывалила на плетень прелести, точно булки из печи.

— Ты теперь по дворам ходить будешь, как пастух. Неделю в одном дворе, неделю — в другом. Такая у нас, у баб, договоренность насчет тебя.

— Ты, Полина Егорова, совесть поимей. Солдатка ты или дамочка какая? Вот и веди соответственно.

— Война, Евграфыч, все спишет. И с солдат и с солдаток.

Вот ведь петля какая! Выселить надо бы, а как? Где они, гражданские власти? А ему она не подчинена: он этот вопрос с крикуном майором провентилировал.

Да, дум набралось кубометра на два, не меньше. И с каждой думой совершенно особо разобраться надо. Совершенно особо…

Все-таки большая помеха, что человек он почти что без образования. Ну, писать-читать умеет и счет знает в пределах четырех классов, потому что аккурат в конце этого, четвертого, у него медведь отца заломал. Вот девкам бы этим смеху было, если б про медведя узнали! Это ж надо: не от газов в мировую, не от клинка в гражданскую, не от кулацкого обреза, не своей смертью даже — медведь заломал! Они, поди, медведя этого в зверинцах только и видели…

Из дремучего угла ты, Федот Васков, в коменданты выполз. А они, не гляди что рядовые, — наука: упреждение, квадрант, угол сноса. Классов семь, а то и все девять, по разговору видно. От девяти четыре отнять — пять останется. Выходит, он от них на больше отстал, чем сам имеет…

Невеселыми думы были, и от этого рубал Васков дрова с особой яростью. А кого винить? Разве что медведя того, невежливого…

Странное дело: до этого он жизнь свою удачливой считал. Ну не то чтоб совсем уж двадцать одно выходило, но жаловаться не стоило. Все-таки он со своими неполными четырьмя классами полковую школу окончил и за десять лет до старшинского звания дослужился. По этой линии ущерба не было, но с других концов, случалось, судьба флажками обкладывала и два раза прямо в упор из всех стволов саданула, но Федот Евграфыч устоял все ж таки. Устоял…

Незадолго перед финской женился он на санитарке из гарнизонного госпиталя. Живая бабенка попалась: все бы ей петь да плясать, да винцо попивать. Однако мальчонку родила. Игорьком назвали: Игорь Федотыч Васков. Тут финская началась, Васков на фронт уехал, а как вернулся назад с двумя медалями, так его в первый раз и шарахнуло: пока он там в снегах загибался, жена вконец завертелась с полковым ветеринаром и отбыла в южные края. Федот Евграфыч развелся с нею немедля, мальца через суд вытребовал и к матери в деревню отправил. А через год мальчонка его помер, и с той поры Васков улыбнулся-то всего три раза: генералу, что орден ему вручал, хирургу, осколок из плеча вытащившему, да хозяйке своей Марии Никифоровне, за догадливость.

Вот за тот осколок и получил он свой теперешний пост. В пакгаузе имущество кое-какое осталось, часовых не ставили, но, учредив комендантскую должность, поручили ему пакгауз тот блюсти. Трижды в день обходил старшина объект, замки пробовал и в книге, которую сам же завел, делал одну и ту же запись: «Объект осмотрен. Нарушений нет». И время осмотра, конечно.

Спокойно служилось старшине Васкову. Почти до сегодня спокойно. А теперь…

Вздохнул старшина.

Глава 2

Из всех довоенных событий Рита Муштакова ярче всего помнила школьный вечер — встречу с героями-пограничниками. И хоть не было на этом вечере Карацупы, а собаку звали совсем не Индус, Рита помнила этот вечер так, словно он только-только окончился и застенчивый лейтенант Осянин все еще шагал рядом по гулким деревянным тротуарам маленького приграничного городка. Лейтенант еще никаким не был героем, в состав делегации попал случайно и ужасно стеснялся.

Рита тоже была не из бойких: сидела в зале, не участвуя ни в приветствиях, ни в самодеятельности, и скорее согласилась бы провалиться сквозь все этажи до крысиного подвала, чем первой заговорить с кем-либо из гостей моложе тридцати. Просто они с лейтенантом Осяниным случайно оказались рядом и сидели, боясь шевельнуться и глядя строго перед собой. А потом школьные затейники организовали игру, и им опять выпало быть вместе. А потом был общий фант: станцевать вальс — и они станцевали. А потом стояли у окна. А потом… Да, потом он пошел ее провожать.

И Рита страшно схитрила: повела его самой дальней дорогой. А он все равно молчал и только курил, каждый раз робко спрашивая у нее разрешения. И от этой робости сердце Риты падало прямо в коленки.

Они даже простились не за руку: просто кивнули друг другу, и все. Лейтенант уехал на заставу и каждую субботу писал ей очень короткое письмо. А она каждое воскресенье отвечала длинным. Так продолжалось до лета: в июне он приехал в городок на три дня, сказал, что на границе неспокойно, что отпусков больше не будет и поэтому им надо немедленно пойти в загс.

Рита нисколько не удивилась, но в загсе сидели бюрократы и отказались регистрировать, потому что до восемнадцати ей не хватало пяти с половиной месяцев. Но они пошли к коменданту города, а от него — к ее родителям и все-таки добились своего.

Рита была первой из их класса, кто вышел замуж. И не за кого-нибудь, а за красного командира, да еще пограничника. И более счастливой девушки на свете просто не могло быть.

На заставе ее сразу выбрали в женский совет и записали во все кружки. Рита училась перевязывать раненых и стрелять, скакать на лошади, метать гранаты и защищаться от газов. Через год она родила мальчика (назвали его Альбертом — Аликом), а еще через год началась война.

В тот первый день она оказалась одной из немногих, кто не растерялся, не ударился в панику. Она вообще была спокойная и рассудительная, но тогда ее спокойствие объяснялось просто: Рита еще в мае отправила Алика к своим родителям и поэтому могла заниматься спасением чужих детей.

Застава держалась семнадцать дней. Днем и ночью Рита слышала далекую стрельбу. Застава жила, а с нею жила и надежда, что муж цел, что пограничники продержатся до прихода армейских частей и вместе с ними ответят ударом на удар, — на заставе так любили петь: «Ночь пришла, и тьма границу скрыла, но ее никто не перейдет, и врагу мы не позволим рыло сунуть в наш советский огород…» Но шли дни, а помощи не было, и на семнадцатые сутки застава замолчала.

Риту хотели отправить в тыл, а она просилась в бой. Ее гнали, силой запихивали в теплушки, но настырная жена заместителя начальника заставы старшего лейтенанта Осянина через день снова появлялась в штабе укрепрайона. В конце концов взяли санитаркой, а через полгода послали в полковую зенитную школу.

А старший лейтенант Осянин погиб на второй день войны в утренней контратаке. Рита узнала об этом уже в июле, когда с павшей заставы чудом прорвался сержант-пограничник. Начальство ценило неулыбчивую вдову героя-пограничника: отмечало в приказах, ставило в пример и поэтому уважило личную просьбу — направить по окончании школы на тот участок, где стояла застава, где погиб муж в яростном штыковом бою. Фронт тут попятился немного: зацепился за озера, прикрылся лесами, в