КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно  

Нецензурная поэзия (СИ) (fb2)

Возрастное ограничение: 18+


Настройки текста:



Нецензурная поэзия

Пушкин А.С



ТЕНЬ БАРКОВА


Однажды зимним вечерком
В бордели на Мещанской
Сошлись с расстриженным попом
Поэт, корнет уланский,
Московский модный молодец.
Подьячий из Сената
Да третьей гильдии купец,
Да пьяных два солдата.
Всяк, пуншу осушив бокал,
Лег с блядью молодою
И на постели откатал
Горячею елдою.
Кто всех задорнее ебет?
Чей хуй средь битвы рьяной
Пизду кудрявую дерет
Горя как столб багряный?
О землемер и пизд и жоп,
Блядун трудолюбивый,
Хвала тебе, расстрига поп,
Приапа жрец ретивый
В четвертый раз ты плешь впустил,
И снова щель раздвинут,
В четвертый принял, вколотил
И хуй повисший вынул!
Повис! Вотще своей рукой
Ему милашка дрочит
И плешь сжимает пятерней,
И волосы клокочет.
Вотще! Под бешеным попом
Лежит она, тоскует
И ездит по брюху верхом,
И в ус его целует.
Вотще! Елдак лишился сил,
Как воин в тяжей брани,
Он пал, главу свою склонил
И плачет в нежной длани.
Как иногда поэт Хвостов,
Обиженный природой,
Во тьме полуночных часов
Корпит над хладной одой,
Пред ним несчастное дитя —
И вкривь, и вкось, и прямо
Он слово звучное, кряхтя,
Ломает в стих упрямо, —
Так блядь трудилась над попом,
Но не было успеха,
Не становился хуй столбом,
Как будто бы для смеха.
Зарделись щеки, бледный лоб
Стыдом воспламенился,
Готов с постели прянуть поп.
Но вдруг остановился.
Он видит — в ветхом сюртуке
С спущенными штанами,
С хуиной толстою в руке,
С отвисшими мудами
Явилась тень — идет к нему
Дрожащими стопами,
Сияя сквозь ночную тьму
Огнистыми очами.
Что сделалось с детиной тут?»
Вещало привиденье. —
«Лишился пылкости я муд,
Елдак в изнеможеньи,
Лихой предатель изменил,
Не хочет хуй яриться».
«Почто ж, ебена мать, забыл
Ты мне в беде молиться?»
— «Но кто ты?» — вскрикнул Ебаков
Вздрогнув от удивленья.
«Твой друг, твой гений я — Барков!"
Сказало привиденье.
И страхом пораженный поп
Не мог сказать ни слова,
Свалился на пол будто сноп
К портищам он Баркова,
«Восстань, любезный Ебаков,
Восстань, повелеваю,
Всю ярость праведных хуев
Тебе я возвращаю.
Поди, еби милашку вновь!»
О чудо! Хуй ядреный
Встает, краснеет плешь, как кровь,
Торчит как кол вонзенный.
«Ты видишь, — продолжал Барков,
Я вмиг тебя избавил,
Но слушай: изо всех певцов
Никто меня не славил;
Никто! Так мать же их в пизду
Хвалы мне их не нужны,
Лишь от тебя услуги жду —
Пиши в часы досужны!
Возьми задорный мой гудок,
Играй им как попало!
Вот звонки струны, вот смычок,
Ума в тебе не мало.
Не пой лишь так, как пел Бобров,
Ни Шелехова тоном.
Шихматов, Палицын, Хвостов
Прокляты Аполлоном.
И что за нужда подражать
Бессмысленным поэтам?
Последуй ты, ебена мать,
Моим благим советам.
И будешь из певцов певец,
Клянусь я в том елдою, —
Ни чорт, ни девка, ни чернец
Не вздремлют под тобою».
— «Барков! доволен будешь мной!»
Провозгласил детина,
И вмиг исчез призрак ночной,
И мягкая перина
Под милой жопой красоты
Не раз попом измялась,
И блядь во блеске наготы
Насилу с ним рассталась.
Но вот яснеет свет дневной,
И будто плешь Баркова,
Явилось солнце за горой
Средь неба голубого.
И стал трудиться Ебаков:
Ебет и припевает
Гласит везде: «Велик Барков!»
Попа сам Феб венчает;
Пером владеет как елдой,
Певцов он всех славнее;
В трактирах, кабаках герой,
На бирже всех сильнее.
И стал ходить из края в край
С гудком, смычком, мудами.
И на Руси воззвал он рай
Бумагой и пиздами.
И там, где вывеской елдак
Над низкой ветхой кровлей,
И там, где с блядыю спит монах,
И в скопищах торговли,
Везде затейливый пиит
Поет свои куплеты.
И всякий день в уме твердит
Баркова все советы.
И бабы, и хуястый пол
Дрожа ему внимали,
И только перед ним подол
Девчонки подымали.
И стал расстрига-богатырь
Как в масле сыр кататься.
Однажды в женский монастырь
Как начало смеркаться,
Приходит тайно Ебаков
И звонкими струнами
Воспел победу елдаков
Над юными пиздами.
У стариц нежный секелек
Зардел и зашатался.
Как вдруг ворота на замок
И пленным поп остался.
Вот в келью девы повели
Поэта Ебакова.
Кровать там мягкая в пыли
Является дубова.
И поп в постелю нагишом
Ложиться поневоле.
И вот игуменья с попом
В обширном ебли поле.
Отвисли титьки до пупа,
И щель идет вдоль брюха.
Тиран для бедного попа,
Проклятая старуха!
Честную матерь откатал,
Пришлец благочестивый
И в думе страждущей сказал
Он с робостью стыдливой —
«Какую плату восприму?»
«А вот, мой сын, какую:
Послушай, скоро твоему
Не будет силы хую!
Тогда ты будешь каплуном,
А мы прелюбодея
Закинем в нужник вечерком
Как жертву Асмодея».
О ужас! бедный мой певец,
Что станется с тобою?
Уж близок дней твоих конец,
Уж ножик над елдою!
Напрасно еть усердно мнишь
Девицу престарелу,
Ты блядь усердьем не смягчишь,
Под хуем поседелу.
Кляни заебины отца
И матерну прореху.
Восплачьте, нежные сердца,
Здесь дело не до смеху!
Проходит день, за ним другой,
Неделя протекает,
А поп в обители святой
Под стражей пребывает.
О вид, угодный небесам?
Игуменью честную
Ебет по целым он часам
В пизду ее кривую,
Ебет… но пламенный елдак
Слабеет боле, боле,
Он вянет, как весенний злак,
Скошенный в чистом поле.
Увы, настал ужасный день.
Уж утро пробудилось,
И солнце в сумрачную тень
Лучами водрузилось,
Но хуй детинин не встает.
Несчастный устрашился,
Вотще муде свои трясет,
Напрасно лишь трудился;
Надулся хуй, растет, растет,
Вздымается лениво…
Он снова пал и не встает,
Смутился горделиво.
Ах, вот скрипя шатнулась дверь,
Игуменья подходит,
Гласит: «Еще пизду измерь»
И взорами поводит,
И в руки хуй… но он лежит,
Лежит и не ярится,
Она щекочет, но он спит,
Дыбом не становится…
«Добро», игуменья рекла
И вмиг из глаз сокрылась.
Душа в детине замерла,
И кровь остановилась.
Расстригу мучила печаль,
И сердце сильно билось,
Но время быстро мчится вдаль,
И темно становилось.
Уж ночь с ебливою луной
На небо наступала,
Уж блядь в постели пуховой
С монахом засыпала.
Купец уж лавку запирал,
Поэты лишь не спали
И, водкою налив бокал,
Баллады сочиняли.
И в келье тишина была.
Вдруг стены покачнулись,
Упали святцы со стола,
Листы перевернулись,
И ветер хладный пробежал
Во тьме угрюмой ночи,
Баркова призрак вдруг предстал
Священнику пред очи.
В зеленном ветхом сюртуке
С спущенными штанами,
С хуиной толстою в руке,
С отвисшими мудами.
— «Скажи, что дьявол повелел»,
— «Надейся, не страшися»,
— «Увы, что мне дано в удел?
Что делать мне?» — «Дрочися!»
И грешный стал муде трясти
Тряс, тряс, и вдруг проворно
Стал хуй все вверх и вверх расти,
Торчит елдак задорно.
И жарко плешь огнем горит,
Муде клубятся сжаты,
В могучих жилах кровь кипит,
И пышет хуй мохнатый.
Вдруг начал щелкать ключ в замке,
Дверь громко отворилась,
И с острым ножиком в руке
Игуменья явилась.
Являют гнев черты лица,
Пылает взор собачий,
Но вдруг на грозного певца,
На хуй попа стоячий
Она взглянула, пала в прах,
Со страху обосралась,
Трепещет бедная в слезах
И с духом тут рассталась.
— «Ты днесь свободен, Ебаков!»
Сказала тень расстриге.
Мой друг, успел найти Барков
Развязку сей интриге
— «Поди! Отверзты ворота,
Тебе не помешают,
И знай, что добрые дела
Святые награждают.
Усердно ты воспел меня,
И вот за то награда» —
Сказал, исчез — и здесь, друзья,
Кончается баллада.

ЦАРЬ НИКИТА И СОРОК ДОЧЕРЕЙ


Царь Никита жил когда-то
Праздно, весело, богато,
Не творил добра, ни зла
И земля его цвела.
Царь трудился понемногу,
Кушал, пил, молился богу
И от разных матерей
Прижил сорок дочерей.
Сорок девушек прелестных,
Сорок ангелов небесных,
Милых сердцем и душой.
Что за ножка — боже мой!
А головка, темный волос,
Чудо-глазки, чудо-голос,
Ум — с ума свести бы мог.
Словом, с головы до ног
Душу, сердце все пленяло;
Одного недоставало.
Да чего же одного?
Так, безделки, ничего.
Ничего иль очень мало,
Все равно — недоставало.
Как бы это изъяснить,
Чтоб совсем не рассердить
Богомольной важной дуры,
Слишком чопорной цензуры?
Как быть?… Помоги мне, бог!
У царевен между ног…
Нет, уж это слишком ясно
И для скромности опасно,
Так иначе как-нибудь:
Я люблю в Венере грудь,
Губки, ножки особливо,
Но любовное огниво,
Цель желанья моего…
Что такое?… Ничего!..
Ничего иль очень мало…
И того-то не бывало
У царевен молодых,
Шаловливых и живых.
Их чудесное рожденье
Привело в недоуменье
Все придворные сердца.
Грустно было для отца
И для матерей печальных.
А от бабок повивальных
Как узнал о том народ,
Всякий тут разинул рот,
Ахал, охал, дивовался,
И иной, хоть и смеялся,
Да тихонько, чтобы в путь
До Нерчинска не махнуть.
Царь созвал своих придворных,
Нянек, мамушек покорных
Им держал такой приказ:
"Если кто-нибудь из вас
Дочерей греху научит,
Или мыслить их приучит,
Или только намекнет,
Что у них недостает,
Иль двусмысленное скажет,
Или кукиш им покажет,
То — шутить я не привык -
Бабам вырежу язык,
А мужчинам нечто хуже,
Что порой бывает туже!"
Царь был строг, но справедлив,
А приказ красноречив;
Всяк со страхом поклонился,
Остеречься всяк решился,
Ухо всяк держал востро
И хранил свое добро.
Жены бедные боялись,
Чтоб мужья не проболтались;
Втайне думали мужья:
"Провинись, жена моя?"
Видно сердцем были гневны.
Подросли мои царевны.
Жаль их стало. Царь — в совет;
Изложил там свой предмет:
Так и так — довольно ясно,
Тихо, шепотом, негласно,
Осторожнее от слуг.
Призадумались бояры,
Как лечить такой недуг.
Вот один советник старый
Поклонился всем — и вдруг
В лысый лоб рукою брякнул
И царю он так вавакнул:
"О, премудрый государь!
Не взыщи мою ты дерзость,
Если про плотскую мерзость
Расскажу, что было встарь.
Мне была знакома сводня
(Где она и чем сегодня?
Верно тем же, чем была).
Баба ведьмою слыла,
Всем недугам пособляла,
Немочь членов исцеляла.
Вот ее бы разыскать;
Ведьма дело все поправит:
А что надо — то и вставит".
— "Так за ней сейчас послать! -
Восклицает царь Никита,
Брови сдвинувши сердито:
— Тотчас ведьму отыскать!
Если нас она обманет,
Чего надо не достанет,
На бобах нас проведет,
Или с умыслом солжет,
Будь не царь я, а бездельник,
Если в чистый понедельник
Сжечь колдунью не велю:
И тем небо умолю".
Вот секретно, осторожно,
По курьерской подорожной
И во все земли концы
Были посланы гонцы.
Они скачут, всюду рыщут
И царю колдунью ищут.
Год проходит и другой
Нету вести никакой…
Наконец один ретивый
Вдруг напал на след счастливый.
Он заехал в темный лес
(Видно вел его сам бес).
Видит он: стоит избушка.
Ведьма в ней живет, старушка.
Как он был царев посол,
Так к ней прямо он вошел,
Поклонился ведьме смело,
Изложил царево дело:
Как царевны рождены
И чего все лишены.
Ведьма мигом все смекнула…
В дверь гонца она толкнула
Так примолвив: "Уходи
Поскорей и без оглядки,
Не то — бойся лихорадки…
Через три дня приходи
За посылкой и ответом,
Только помни — чуть с рассветом".
После ведьма заперлась,
Уголечком запаслась,
Трое суток ворожила
Так что беса приманила.
Чтоб отправить во дворец,
Сам принес он ей ларец
Полный грешными вещами,
Обожаемыми нами.
Там их было всех сортов,
Всех размеров, всех цветов,
Все отборные, с кудрями…
Ведьма все перебрала,
Сорок лучших оточла,
Их в салфетку завернула
И на ключ в ларец замкнула,
С ним отправила гонца,
Дав на путь серебреца.
Едет он. Заря зарделась…
Отдых сделать захотелось,
Захотелось закусить,
Жажду водкой утолить.
Он был малый аккуратный
Всем запасся в путь обратный.
Вот коня он разнуздал
И покойно кушать стал.
Конь пасется. Он мечтает,
Как его царь вознесет,
Графом, князем назовет.
Что же ларчик заключает?
Что царю в нем ведьма шлет?
В щелку смотрит: нет не видно,
Заперт прочно. Как обидно!
Любопытство страх берет
И всего его тревожит.
Ухо он к замку приложит
Ничего не чует слух;
Нюхает — знакомый дух…
Тьфу ты пропасть! Что за чудо?
Посмотреть ей-ей не худо!
И не вытерпел гонец…
Но лишь отпер он ларец,
Птички — порх! — И улетели,
И кругом на ветках сели,
И хвостами завертели.
Наш гонец давай их звать,
Сухарями их прельщать:
Крошки сыплет — все напрасно
(Видно кормятся не тем):
На сучках им петь прекрасно,
А в ларце сидеть зачем?
Вот тащится вдоль дороги,
Вся согнувшися дугой,
Баба старая с клюкой.
Наш гонец ей бухнул в ноги:
"Пропаду я с головой!
Помоги, будь мать родная!
Посмотри, беда какая:
Не могу их изловить!
Как же горю пособить?"
Вверх старуха посмотрела,
Плюнула и прошипела:
"Поступил ты хоть и скверно,
Но не плачься, не тужи…
Ты им только покажи -
Сами все слетят наверно",
"Ну, спасибо", — он сказал…
И лишь только показал -
Птички вмиг к нему слетели
И квартирой овладели.
Чтоб беды не знать другой,
Он без дальних оговорок
Тотчас их под ключ, все сорок,
И отправился домой.
Как княжны их получили,
Прямо в клетки посадили.
Царь на радости такой
Задал сразу пир горой:
Семь дней сряду пировали,
Целый меясц отдыхали;
Царь совет весь наградил,
Да и ведьму не забыл:
Из кунсткамеры в подарок
Ей послал в спирту огарок
(Тот, который всех дивил),
Две ехидны, два скелета
Из того же кабинета…
Награжден был и гонец.
Вот и сказочке конец.
Многие меня поносят
И теперь, пожалуй, спросят:
Глупо так зачем шучу?
Что за дело им? Хочу!

Короткие Стихотворения


* * *

От всенощной вечор идя домой,
Антипьевна с Марфушкою бранились;
Антипьевна отменно горячилась.
"Постой, — кричит, — управлюсь я с тобой;
Ты думаешь, что я уж позабыла
Ту ночь, когда, забравшись в уголок,
Ты с крестником Ванюшкою шалила?
Постой, о всем узнает муженек!"
— Тебе ль грозить! — Марфуша отвечает, -
Ванюша — что? Ведь он еще дитя,
А сват Трофим, который у тебя
И день и ночь? Весь город это знает.
Молчи ж, кума, — и ты, как я, грешна,
А всякого словами разобидишь;
В чужой пизде соломинку ты видишь,
А у себя не видишь и бревна.

* * *

Орлов с Истоминой в постеле
В убогой наготе лежал.
Не отличился в жарком деле
Непостоянный генерал.
Не думав милого обидеть,
Взяла Лаиса микроскоп
И говорит: "Позволь увидеть,
Чем ты меня, мой милый, ёб".

* * *

А шутку не могу придумать я другую,
Как только отослать Толстого к хую.

* * *

Недавно тихим вечерком
Пришел гулять я в рощу нашу
И там у речки под дубком
Увидел спящую Наташу.
Вы знаете, мои друзья,
К Наташе вдруг подкравшись, я
Поцеловал два раза смело,
Спокойно девица моя
Во сне вздохнула, покраснела;
Я дал и третий поцелуй,
Она проснуться не желала,
Тогда я ей засунул хуй -
И тут уже затрепетала.

27 МАЯ 1819


Веселый вечер в жизни нашей
Запомним, юные друзья;
Шампанского в стеклянной чаше
Шипела хладная струя.
Мы пили — и Венера с нами
Сидела, прея за столом.
Когда ж вновь сядем вчетвером
С блядьми, вином и чубуками?

* * *

Накажи, святой угодник,
Капитана Борозду,
Разлюбил он, греховодник,
Нашу матушку пизду.

РЕПУТАЦИЯ БЕРАНЖЕРА


Ты помнишь ли, как были мы в Париже,
Где наш казак или полковой наш поп
Морочил вас, к винцу подсев поближе,
И ваших жен похваливал да ёб?
Хоть это нам не составляет много,
Не из иных мы прочих, так сказать;
Но встарь мы вас наказывали строго,
Ты помнишь ли, скажи, ебёна мать?

РАЗЗЕВАВШИСЬ ОТ ОБЕДНИ


Раззевавшись от обедни,
К Катакази еду в дом.
Что за греческие бредни,
Что за греческий содом!
Подогнув под пизды ноги
За вареньем, средь прохлад,
Как египетские ноги,
Дамы преют и молчат.
"Признаюсь пред всей Европой, -
Хромоногая кричит: -
Маврогений старожопый
Душу, сердце мне томит.
Муж! Вотще карманы грузно
Ты набил в семье моей.
И вотще ты пятишь гузно,
Маврогений мне милей".
Здравствуй, круглая соседка!
Ты бранчива, ты скупа,
Ты неловкая кокетка,
Ты плешива, ты глупа.
Говорить с тобой нет мочи -
Все прощаю! Бог с тобой:
Ты с утра до темной ночи
Рада в банк играть со мной.
Вот еврейка с Тадарашкой.
Пламя пышет в подлеце,
Лапу держит под рубашкой,
Рыло на ее лице,
Весь от ужаса хладею:
Ах, еврейка, Бог убьет!
Если верить Моисею,
Сколотожница умрет.
Ты наказана сегодня
И тебя пронзил Амур,
О чувствительная сводня,
О краса молдавских дур.
Смотришь: каждая девица
Пред тобою с молодцом,
Ты ж одна, моя вдовица,
С указательным перстом.
Ты умна, велеречива,
Кишиневская Жанлис,
Ты бела, жирна, шутлива,
Пучеокая Тартис.
Не хочу судить я строго,
Но к тебе не льнет душа -
Так послушай, ради Бога,
Будь глупа, но хороша.

СВОДНЯ ГРУСТНО ЗА СТОЛОМ…


Сводня грустно за столом
Карты разлагает.
Смотрят барышни кругом,
Сводня им гадает.
"Три девятки, туз червей
И король бубновый -
Спор, досада от речей
И притом обновы.
А по картам ждать гостей
Надобно сегодня".
Вдруг стучаться у дверей:
Барышня и сводня
Встали, отодвинув стол,
Все толкнули целку.
Шупчут: "Катя, кто пришел?
Посмотри хоть в щелку".
Что? Хороший человек…
Сводня с ним знакома,
Он с пиздами целый век,
Он у них как дома.
В кухню барышни бегом
Кинулись прыжками,
Над лоханками кругом
Прыскаться духами.
Гостя сводня между тем
Ласково встречает,
Просит лечь его совсем.
Он же вопрошает:
"Что, как торг идет у вас?
Барышней довольно?"
Сводня за щеку взялась
И вздохнула больно:
"Хоть бывало худо мне,
Но такого горя
Не видала и во сне,
Хоть бежать за море.
Веритель, с Петрова дня
Ровно до субботы
Все девицы у меня
Были без работы.
Четверых гостей, гляжу,
Бог мне посылает.
Я блядей им вывожу,
Каждый выбирает.
занимаются всю ночь,
Кончили и что же?
Не платя, пошли все прочь,
Господи мой боже!"
Гость ей: "Право, мне вас жаль.
Здравствуй, друг Анета,
Что за шляпка! что за шаль,
Подойди, Жанета.
А, Луиза, — поцелуй,
Выбрать, так обидишь;
Так на всех положишь хуй,
Только вас увидишь".
"Что же, — сводня говорит, -
Хочете ль Жанету?
В деле так у ней горит.
Иль возьмете эту?"
Свлджне бедной гость в ответ:
"Нет, не беспокойтесь,
Мне охоты что-то нет,
Девушки, не бойтесь".
Он ушел — все стихло вдруг,
Сводня приуныла,
Дремлют девушки вокруг,
Свечка загасила.
Сводня карты вновь берет,
Молча вновь гадает.
Но никто, никто нейдет -
Сводня засыпает.

ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН

Это нецензурная пародия на данное произведение. Не является работой А.С.Пушкина.


На свете братцы все говно,
Все мы порою что оно,
Пока бокал пенистый пьем,
Пока красавиц мы ебем,
Ебут самих нас в жопу годы -
Таков увы закон природы.
Рабы страстей, рабы порока,
Стремимся мы по воле рока,
Туда, где выпить иль ебнуть,
И по возможности все даром,
Стремимся сделать это с жаром,
И поскорее улизнуть.
Hо время между тем летит,
И ни хуя нам не простит,
То боль в спине, в груди одышка,
То геморрой, то где-то шишка,
Hачнем мы кашлять и дристать,
И пальцем в жопе ковырять,
И вспоминать былые годы,
Таков, увы, закон природы.
Потом свернется лыком хуй,
И, как над ним ты ни колдуй,
Он никогда уже не встанет,
Кивнет на миг и вновь завянет,
Как вянут первые цветы,
Морозом тронутой листвы,
Так всех, друзья, нас косят годы,
Таков, увы, закон природы.

Глава первая


Мой дядя самых честных правил,
Когда не в шутку занемог,
Кобыле так с утра заправил,
Что дворник вытащить не смог.
Его пример другим наука,
Коль есть меж ног такая штука,
Не тычь ее кобыле в зад
Как дядя — сам не будешь рад.
С утра как дядя Зорьке вставил
И тут инфаркт его хватил
Он состояние оставил
Всего лишь четверть прокутил.
Его пример другим наука
Что жизнь? Не жизнь сплошная мука.
Всю жизнь работаешь, копишь
И не доешь, и не доспишь,
И кажется достиг всего ты,
Пора оставить все заботы,
Жить в удовольствие начать
И прибалдеть, и приторчать…
Ан нет! Готовит подлый рок
Суровый, жесткий свой урок.
Итак, пиздец приходит дяде.
На век прощайте водка, бляди.
И в мрачны мысли погружен
Лежит на смертном одре он.
А в этот, столь печальный час
В деревню вихрем к дяде мчась,
Ртом жадным к горлышку приник
Наследник всех его сберкниг -
Племяник. Звать его Евгений.
Он, не имея сбережений,
В какой-то должности служил
И милостями дяди жил.
Евгения почтенный папа
Каким-то важным чином был.
Хоть осторожно, в меру, хапал
И много тратить не любил,
Но все-же как то раз увлекся,
Всплыло, что было и что нет -
В одно мгновенье папа спекся
И загудел на десять лет.
А будучи в годах преклонных,
Не вынеся волнений оных
В одну неделю захирел,
Пошел посрать и околел…
Мамаша долго не страдала,
Такой уж женщины народ,
"Я не стара еще!" — сказала.-
"Я жить хочу, ебись все в рот!"
И с тем дала от сына ходу,
Уж он один живет два года…
Евгений был практичен с детства.
Свое мизерное наследство
Не тратил он по пустякам,
Пятак ложился к пятакам.
Он был великий эконом,
То есть, умел судить о том,
Зачем все пьют и там и тут,
Хоть цены все у нас растут.
Любил он тулиться. И в этом
Не знал ни меры, ни числа.
К нему друзья взывали. Где там!
А хуй имел, как у осла!
Бывало на балу танцуя,
В смущеньи должен был бежать.
Его трико давленье хуя
Не в силах было удержать.
И ладно, если б все сходило
Без шума, драки, без беды,
А то ведь получал, мудило,
За баб не раз уже пизды.
Да только все без проку было:
Лишь оклемается едва,
И ну пихать свой мотовило
Всем — будь то девка, иль вдова.
Мы все ебемся понемногу
И где-нибудь, и как-нибудь,
Так что поебкой, слава богу,
У нас не мудрено блеснуть.
Но поберечь не вредно семя,
Член к нам одним концом прирос!
Тем паче, что и в наше время
Так на него повышен спрос.
Но — ша! Я, кажется, заврался,
Прощения у вас прошу
И к дяде, что один остался,
Явиться с вами поспешу…
Ах, опоздали мы немного:
Старик уж в бозеньке почил.
Так мир ему! И слава богу,
Что завещанье настрочил.
И вот наследник мчится лихо,
Как за блондинкою грузин.
Давайте же мы выйдем тихо,
Пускай останется один.
Ну, а пока у нас есть время,
Поговорим на злобу дня.
Так, что я там пиздел про семя?
Забыл! Но это все хуйня.
Не в этом зла и бед причина -
От баб страдаем мы, мужчины.
Что в бабах толку? Лишь пизда,
Да и пизда не без вреда.
И так не только на Руси,
В любой стране о том спроси:
Где баба, скажут, быть беде -
"Шерше ля фам" — ищи в пизде.
От бабы ругань, пьянки, драка,
Но лишь ее поставишь раком,
Концом ее перекрестишь -
И все забудешь, все простишь,
Да, только член прижмешь к ноге,
И то уже "Ту аль монд э ге".
А ежели еще минет,
А ежели еще… Но нет,
Черед и этому придет,
А нас уже Евгений ждет.
Но тут насмешливый читатель
Быть может мне вопрос задаст.
Ты с бабой сам лежал в кровати,
Иль может быть ты педераст?
Иль может в бабах не везло?
Коль говоришь, что в них все зло.
Его без гнева и без страха
Пошлю интеллигентно на хуй,
Коли умен меня поймет,
А коли глуп — пускай идет.
Я сам бы рад, к чему скрывать,
С хорошей бабою в кровать!
Но баба бабой остается,
Пускай как бог она ебется.

Глава вторая


Деревня, где скучал Евгений,
Была прелестный уголок.
Он в тот же без промедлений
В кусты крестьянку поволок.
И, преуспев там в деле скором,
Спокойно вылез из куста,
Обвел свое именье взором,
Поссал и молвил: "Красота!"
Один среди своих владений,
Чтоб время с пользой проводить,
Решил настойчиво Евгений
Такой порядок учредить:
Велел он бабам всем собраться,
Пересчитал их лично сам,
Чтоб было легче разобраться
Переписал всех по часам.
Бывало, он еще в постели,
Спросонок чешет два яйца,
А под окном уж баба в теле
Ждет с нетерпеньем у крыльца.
В обед — еще, и в ужин — тоже,
Да кто ж такое стерпит, боже?
А наш герой, хоть и ослаб,
Ебет и днем, и ночью баб.
В соседстве с ним и в ту же пору
Другой помещик проживал,
Но тот такого бабам пору,
Как наш приятель, не давал.
Звался сосед Владимир Ленский.
Был городской, не деревенский,
Красавец в полном цвете лет,
Но тоже свой имел" привет":
Похуже баб, похуже водки,
Не дай нам бог такой находки,
Какую сей лихой орел
В блатной Москве себе обрел:
Он, избежав разврата Света,
Затянут был в разврат иной,
Его душа была согрета
Наркотиков струей шальной.
Ширялся Вова понемногу,
Но парнем славным был, ей- богу!
И на природы тихий лон
Явился очень кстати он.
Ведь наш Онегин в эту пору
От ебли частой изнемог,
Лежал один, задернув штору,
И уж смотреть на баб не мог.
Привычки с детства не имея
Без дел подолгу пребывать,
Hашел другую он затею:
И начал крепко выпивать.
Что ж, выпить в меру — худа нету!
Hо наш герой был пьян до свету.
Из пистолета в туз лупил
И, как верблюд в пустыне, пил…
О вина, вина! Вы давно ли
Служили идолом и мне?
Я пил подряд: нектар, говно ли.
И думал — "Истина в вине!"
Ее там не нашел покуда.
И сколько не пил — все вотще!
Но пусть не прячется, паскуда,
Найду, коль есть она вообще.
Онегин с Ленским стали други:
В часы свирепой зимней вьюги
Подолгу у огня сидят,
Ликеры пьют, за жизнь пиздят.
Но тут Онегин замечает,
Что Ленский как-то отвечает
На все вопросы невпопад,
И уж скорей смотаться рад,
И пьет уже едва-едва,
Послушаем-ка их слова:
— Куда, Владимир, ты уходишь?
— О, да, Евгений, мне пора.
— Постой, с кем время ты проводишь?
Или уже нашлась дыра?
— Ты прав, Евгений, только, только…
— Ну, тары-бары, ну народ!
Как звать чувиху эту? Олька?!
Что не дает?! Как не дает?
Да ты, видать, неверно просишь.
Постой, ведь ты меня не бросишь
На целый вечер одного?
Не ссы: добьемся своего!
— Скажи: там есть еще одна?
Сестрица Ольги? — Пусть бедна -
Свези меня!
— Ты шутишь? Hету?!
Ты будешь тулить ту, я — эту.
Так что ж — мне можно собираться?
И вот друзья уж рядом мчатся.
Hо в этот день мои друзья
Hе получили ни хуя,
За исключеньем угощенья
И, рано испросив прощенья,
Их сани мчат дорогой краткой -
Мы их послушаем украдкой:
— Ну что, у Лариных хуйня?
— Напрасно поднял ты меня!
Ебать я ни кого не стану,
Тебе ж советую — Татьяну.
— А что так?
— Милый друг мой Вова,
Баб понимаешь ты хуево.
Когда-то, в прежние года,
И я ёб всех — была б пизда!
С годами гаснет жар в крови:
Теперь ебу лишь по любви…
Владимир сухо отвечал,
А после, во весь путь, молчал…
Домой приехал, принял дозу,
Ширнулся, сел и загрустил.
Одной рукой стихи строчил,
Другой хуй яростно дрочил.
Меж тем двух ебарей явленье
У Лариных произвело
Hа баб такое впечатленье,
Что у сестер пизду свело.

Глава третья


Итак, она звалась Татьяна!
Грудь, ноги, жопа — без изъяна.
И этих ног счастливый плен
Мужской еще не видел член.
Вы думаете: не хотела
Она попробовать конца?
Хотела так, что аж потела,
И изменялася с лица!
И все-же, несмотря на это,
Благовоспитаной была:
Романы про любовь искала,
Читала их, во сне кончала,
И целку строго берегла…
Не спится Тане, враг не дремлет,
Любовный жар ее объемлет.
— Ах, няня, няня, не могу я,
Открой окно, зажги свечу…
— Ты что, дитя?
— Хочу я хуя,
Онегина скорей хочу!..
Татьяна рано утром встала,
Пизду об лавку почесала.
И села у окошка сечь,
Как Бобик Жучку будет влечь.
А бобик Жучку шпарит раком,
Чего бояться им, собакам?
Лишь ветерок в листве шуршит,
И улететь скорей спешит…
И думает с волненьем Таня:
"Как это Бобик не устанет
Работать в этих скоростях?.."
Так нам приходится в гостях
Или на лестничной площадке
Кого-то тулить без оглядки…
Вот Бобик кончил, с Жучки слез -
И вместе с ней умчался в лес.
Татьяна у окна — одна,
Осталась, горьких дум полна.
А что ж Онегин? С похмелюги
Рассолу выпил целый жбан,
Нет средства лучше, верно, други?
И курит топтаный долбан.
О, долбаны, бычки, окурки!
Порой вы слаще сигарет.
Но мы не ценим вас, придурки,
И ценим — лишь когда вас нет.
Во рту — говно, курить охота,
А денег только пятачок.
И вдруг в углу находит кто-то
Полураздавленный бычок.
И крики радости, по праву,
Из глоток страждущих слышны!
Я честь пою, пою вам славу -
Бычки, окурки, долбаны!
Еще кувшин рассолу просит
И вдруг письмо служанка вносит.
Он распечатал, прочитал, -
Конец в штанах мгновенно встал.
Себя не долго Женя мучил
Раздумьем тягостным, и вновь,
Так как покой ему наскучил,
Вином в нем заиграла кровь.
В мечтах Татьяну он представил:
И так, и сяк ее поставил,
Решил: сегодня ввечеру
Сию Татьяну отдеру.

Глава четвертая


День пролетел, как миг единый.
И вот Онегин уж идет,
Как и условлено в старинный
Парк. Татьяна ждет.
Минуты две они молчали,
Подумал Женя: " Ну, держись!"
И молвил: "Вы ко мне писали?"
И гаркнул вдруг: "А ну, ложись!"
Орех могучий и суровый
Стыдливо ветви отводил,
Когда Онегин хуй багровый
Из плена брюк освободил.
От ласк Онегина небрежных
Татьяна как в бреду была.
Шуршанье платьев белоснежных.
И после стонов неизбежных
Свою невинность пролила.
Ну, а невинность эта, братцы,
Уж истинно, и смех, и грех.
Хотя, поглубже разобраться —
Надо разгрызть, чтоб съесть орех.
Но тут меня вы извините,
Изгрыз, поверьте, сколько мог.
Теперь увольте и простите -
Я целок больше не ломок!
На этом месте вопрошаю
Я, живший век, ебена мать:
Ведь должен кто-то их ломать?
Я никого не осуждаю!..
Но оправданья не ищите,
Коль вы внимательно следите
За всем развитием главы,
Поймете всё и сами вы.
Ну вот, пока мы здесь пиздели
Евгений Таню отдолбал
И вместе нам теперь придется
За ними поспешить на бал…
О! Бал давно уже в разгаре:
В гостиной жмутся пара к паре,
И член мужчин всех напряжен
На баб всех, кроме личных жен!
Да и примерные супруги,
В отместку брачному кольцу,
Кружась с партнером в бальном круге,
К чужому тянутся концу.
В соседней комнате, смотри-ка:
На скатерти зеленой — сика,
А за портьерою, в углу,
Ебут кого-то на полу.
Лакеи быстрые снуют,
В бильярдной так уже блюют!
Здесь хлопают бутылок пробки,
Татьяна же, после поебки,
Наверх тихонько пробралась,
Прикрыла дверь и улеглась.
Спешит в сортир Евгений с ходу:
Имел он за собою моду
Усталость ебли душем снять,
Что нам не дурно б перенять!
Затем к столу Евгений мчится.
И надобно ж, друзья, случиться:
Владимир с Ольгой за столом,
И хуй, естественно, колом.
Он к ним спешит походкой чинной,
Целует руку ей легко,
"Здорово Вова, друг старинный,
Jeveus nome preaux, бокал "Клико"!
Бутылочку "Клико" сначала,
Потом "Зубровку", "Хванчкару"
Короче, к вечеру уже качало
Друзей, как листья на ветру.
А за бутылкою "Особой",
Онегин, плюнув вверх икрой,
Назвал Владимира" разъебой",
А Ольгу — " ссаною дырой"!
Владимир, побледнев немного,
Чего-то стал орать в пылу.
Но бровь свою насупив строго,
Спросил Евгений: "По еблу?"
Хозяину, что вдруг нагрянул,
Сказал: "А ты пойди поссы!"
Потом на Ольгу пьяно глянул
И снять решил с нее трусы.
Сбежались гости. Наш кутила,
Чтобы толпа не подходила,
Достал карманный пистолет -
Толпы простыл мгновенно след!
А он, красив, могуч и смел,
Ее меж рюмок поимел.
Затем зеркал побил немножко,
Прожег сигарою диван,
Из дома вышел, крикнул: "Прошка!"
И уж сквозь храп: "Домой, болван."

Глава пятая


Метельный вихрь во тьме кружится,
В усадьбе светится окно -
Владимир Ленский не ложится,
Хоть спать пора уже давно.
Он в голове полухмельной
Был занят мыслею одной.
И под метельный ураган
Дуэльный чистил свой наган.
"Онегин — сука, блядь, зараза,
Разъеба, пидор и говно!
Лишь солнце встанет — драться сразу!..
Дуэль до смерти! Решено!"
Залупой красной солнце встало.
Во рту, с похмелья, стыд и срам.
Онегин встал, раскрыл ебало
И выпил водки двести грамм.
Звонят. Слуга к нему вбегает,
Надеть рубашку предлагает,
На шею вяжет черный бант,
Дверь настежь — входит секундант!
Не стану приводить слова…
Не дав пизды ему едва,
Сказал Онегин, что придет:
У мельницы пусть, сука, ждет!..
Поляна белым снегом крыта.
Да, здесь все будет шито-крыто!
Забиты коль по краям,
Теперь враги, вчера — друзья!
И так спокойно, без волнений,
"Мой секундант", — сказал Евгений,
"Вот он, мой друг, — месье Шартрез".
Становятся между берез.
Мириться? Hа хуй эти штуки!
"Наганы взять прошу я в руки" —
Промолвил секундант — и вслед
Евгений поднял пистолет.
Он на врага глядит сквозь мушку,
Владимир тоже поднял пушку
И ни куда-нибудь, а в глаз
Наводит дуло, пидарас.
Евгения менжа схватила,
Мелькнула мысль: "Убьет, мудило!
Но — ни хера, дружок, дай срок".
И первым свой спустил курок!
Упал Владимир, взгляд уж мутный,
Как будто полон сладких грез.
И после паузы минутной
"Пиздец" — сказал месье Шартрез…

Глава шестая


Весна для нас — сплошная мука:
Будь хром ты, крив или горбат -
Лишь снег сойдет, и к солнцу штука.
А в яйцах звон! Где звон? — Набат!
Прекраснейшее время года,
Душа гитарою поет.
Преображает нас природа:
У стариков и то встает!..
Лист клейкий в пальцах разотрите,
Дела забросьте все свои,
Все окна — настежь, посмотрите:
Ебутся лихо воробьи!
Вокруг нее крик-скок, по кругу,
Все перья — дыбом, бравый вид!
Догонит милую подругу -
И раком, раком норовит.
Весной, как всем, друзья, известно,
Влупить мечтает каждый скот.
Но краше всех, признаться честно,
Ебется в это время кот.
О, сколько страсти, сколько муки,
Могучей сколько простоты!
Коты поют, и эти звуки
Своим подругам шлют коты.
И в схватке ярой рвут друг друга -
В любви сильнейший только прав!
Лишь для него стоит подруга,
Свой хвост с готовностью задрав.
И он придет, окровавленный, -
То право он добыл в бою!
Покровы прочь: он под Вселенной
Подругу выебет свою.
Нам аллегории не внове.
Но все ж скажу, при всем при том,
Пусть не на крыше и без крови,
Но не был кто из нас котом?
И пусть с натяжкою немножко,
Но в каждой бабе есть и кошка.
Вам пересказывать не стану
Я всех подробностей. Скажу
Лишь только то, то, что Татьяну
Одну в деревне нахожу.
А Ольга? Что ж, натуры женской
Не знал один, должно быть, Ленский.
Ведь не прошел еще и год,
А Ольгу уж другой ебет!
Оговорюсь: другой стал мужем.
Но не о том, друзья, мы тужим -
Знать, так назначено судьбой.
Прощай же, Ольга, хуй с тобой!..
Затягивает время раны,
Но не утихла боль Татьяны,
Хоть уж не целкою была,
А дать другому не могла.
Онегина давно уж нету -
Бродить пустился он по свету.
По слухам, где-то он в Крыму -
Теперь всё по хую ему!..
"Но замуж как-то нужно, всё же,
Не то — на что это похоже?
Ходил тут, девку отодрал,
Дружка убил да и удрал". -
Твердила мать. И без ответа
Не оставались те слова:
Приблизилось лишь только лето -
И вот нагружена карета
А впереди — Москва… Москва…

Глава седьмая


Дороги! Мать твою налево:
Кошмарный сон, верста к версте…
О, Александр Сергеич, где Вы?
У нас дороги — еще те!
Лет чрез пятьсот дороги, верно,
У нас изменятся безмерно,
Так ведь писали, помню, Вы?
Увы! Вы, видимо, правы!
Писали Вы — дороги плохи,
Мосты забытые гниют,
На станциях клопы и блохи
Уснуть спокойно не дают.
И на обед дают гавно…
Теперь забыто все давно.
Клопы уже не точат стены,
Есть где покушать и попить,
Но цены, Александр Сергеич, цены
Уж лучше блохи, блядью быть!
Что там Лондоны и Парижи,
Что Штаты, плёсы, авеню?
Россия мне дороже, ближе -
Я ей вовек не изменю!
Зачем скрывать, что всем известно?
В Москве есть много чудных мест
Но я, друзья, признаюсь честно:
Известен мне один подъезд.
Быть может, что мое писанье
В такие руки попадет,
Что эти строки с содроганьем
Прочтет читатель, коль дойдет
Не надо морщиться, не надо
И ложных выдвигать идей.
Подъезда этого ограда
Великих видела людей.
Да, жизнь я с шахматной доскою
Сравню. И только ли свою?
Миг — в черной клетке я с тоскою,
Миг — и уж в белой я стою.
Во тьме годов цвет черный тает,
А белый долго глаз хранит.
Поэтому всё улетает
Назад, всё в прошлое летит.
Ошибку нашу мы исправим
И путь к Татьяне свой направим,
Затем, что ветер сладких грез
Нас далеко уже занес.
И рад бы обойтись без мата,
Но дело, видно, хуевато:
Село глухое — и Москва.
У Тани кругом голова.
В деревне новый ёбарь — это
Затменье, буря, конец света.
Здесь ёбарей, как в суке блох:
Кишат, и каждый, блядь, не плох.
Ей комплимент за комплиментом
Здесь дарят (мечутся не зря!)
И, ловко пользуясь моментом,
Ебут глазами втихаря.
Один глядит едва, с украдкой,
Другой — в открытую, в упор,
Походкой мимо ходит краткой,
В углу давно и гул, и спор:
— Да, я б влупил ей, господа!
— Нет, чересчур она худа.
— Так что же, я худых люблю
И этой, верно уж, влуплю.
— Нет, эту вам не уломать!
— Так что ж, я лгу, ебёна мать?
— Посмотрим!
— Хули там, смотри!
Так что же, господа, пари?
Вы принимаете, корнет?
Я захочу, так и минет
Она возьмет, черт побери!
— Так что, пари?
— Держу пари!
Вы искушаете судьбу!
— Через неделю я ебу!
— Минет! Минет! А если нет?
— А если нет — всё отдаю
И целый месяц вас пою…
— Что ж, вызов принят! По рукам!
Дворецкий, дайте-ка стакан!..
Вас рады видеть, милый граф,
Вы опоздали, просим штраф!
— Виват! До дна, мой граф, до дна!
— Скажите, граф, а кто она?
Вон, у колонны. Нет, не та!
Та, что скромна так и проста.
— А, эта? Ларина, корнет:
Впервые появилась в свет!
Что хороша?
— Да, хороша!
— Но там не светит ни шиша…
— Поручик, слышите?
— Мандешь!
Умело если подойдешь…
Но — тсс… друзья, не разглашать!
Пора на танец приглашать!..
Гремит мазурка на весь зал.
Друзья, как я уже сказал,
Что непривычен Тане был
Кутёж московский, жар и пыл.
Поручик же был хват и фат
И пили за него виват!
Не в первый раз такие споры
Он заключал и побеждал.
Черны усы и звонки шпоры -
Виктории он лёгкой ждал…
Читателя томить не стану:
Она пришла. Да, да, Татьяну
Обгуливал недолго он:
Был хитр, как змей, силен, как слон.
Споил, завёл в укромный уголок,
Отделал дважды и в казарму уволок…
На этом — кончен мой рассказ,
Друзья! А в следующий раз…
Ан, нет! Во-о-н, подлый критик, злые ушки
Уж держит, сука, на макушке:
Чтобы опять меня туда,
Где хлеб, решетки и вода -
Мол, опорочен гений Пушкин
И смысл поэмы искажен…
Я не полезу на рожон!
Пусть этот критик и не бог,
Но он, жидок, зело опасен…
Читатель, я с тобой согласен:
Пусть хуй сосет себе, как йог,
Что преет в шанкре между ног.
Адью! До следующего раза -

Лермонтов М.Ю

Мало публицированные и редкие произведения.



ПЕТЕРГОФСКИЙ ПРАЗДНИК


Кипит веселый Петергоф,
Толпа по улицам пестреет,
Печальный лагерь юнкеров
Приметно тихнет и пустеет
Туман ложится по холмам,
Окрестность сумраком одета -
И вот к далеким небесам,
Как долгохвостая комета,
Летит сигнальная ракета.
Волшебно озарился сад,
Затейливо, разнообразно;
Толпа валит вперед, назад,
Толкается, зевает праздно.
Узоры радужных огней,
Дворец, жемчужные фонтаны
Жандармы, белые султаны,
Корсеты дам, гербы ливрей,
Колеты кирасир мучные,
Лядунки, ментики златые,
Купчих парчовые платки,
Кинжалы, сабли, алебарды,
С гнилыми фруктами лотки,
Старухи, франты, казаки,
Глупцов чиновных бакенбарды
Венгерки мелких штукарей,
Толпы приезжих иноземцев,
Татар, черкесов и армян,
Французов тощих, толстых немцев
И долговязых англичан -
В одну картину все сливалось
В аллеях тесных и густых
И сверху ярко освещалось
Огнями склянок расписных…
Гурьбу товарищей покинув,
У моста грустно он стоял
И каску на глаза надвинув,
Как юнкер истинный мечтал
О мягких ляжках, круглых жопках
(Не опишу его мундир,
Но лишь для ясности и в скобках
Скажу, что был он кирасир).
Стоит он пасмурный и пьяный,
Устал бродить один везде,
С досадой глядя на фонтаны,
Стоит — и чешет он муде.
"Ебёна мать! два года в школе,
А от роду — смешно сказать -
Лет двадцать мне и даже боле;
А не могу еще по воле
Сидеть в палатке иль гулять!
Нет, видишь, гонят, как скотину!
Ступай-де в сад, да губ не дуй!
На жопу натяни лосину,
Сожми муде да стисни хуй!
Да осторожен будь дорогой:
Не опрокинь с говном лотка!
Блядей не щупай, курв не трогай!
Мать их распроеби! Тоска!"
Умолк, поникнув головою.
Народ, шумя, толпится вкруг.
Вот кто-то легкою рукою
Его плеча коснулся вдруг,
За фалды дернул, тронул каску…
Повеса вздрогнул, изумлен:
Романа чудную завязку
Уж предугадывает он.
И, слыша вновь прикосновенье,
Он обернулся с быстротой,
И ухватил… о восхищенье!
За титьку женскою рукой.
В плаще и в шляпе голубой,
Маня улыбкой сладострастной,
Пред ним хорошенькая блядь;
Вдруг вырвалась, и ну бежать!
Он вслед за ней, но труд напрасный!
И по дорожкам, по мостам,
Легко, как мотылек воздушный,
Она кружится здесь и там;
То, удаляясь равнодушно,
Грозит насмешливым перстом,
То дразнит дерзким языком.
Вот углубилася в аллею;
Все чаще, глубже; он за нею,
Схватясь за кончик палаша,
Кричит: "Постой, моя душа!"
Куда! красавица не слышит,
Она все далее бежит:
Высоко грудь младая дышит,
И шляпка на спине висит.
Вдруг оглянулась, оступилась,
В траве запуталась густой,
И с обнаженною пиздой
Стремглав на землю повалилась.
А наш повеса тут как тут,
Как с неба, хлоп на девку прямо!
"Помилуйте! в вас тридцать пуд!
Как этак обращаться с дамой!
Пустите! что вы? ой!" — "Молчать!
Смотрите, лихо как ебать!"
Все было тихо. Куст зеленый
Склонился мирно над четой
Лежит на бляди наш герой.
Вцепился в титьку он зубами,
"Да что вы, что вы?" — Ну скорей!
"Ах боже мой, какой задорный!
Пустите, мне домой пора!
Кто вам сказал, что я такая?"
— На лбу написано, что блядь!
И закатился взор прекрасный,
И к томной груди в этот миг
Она прижала сладострастно
Его угрюмый, красный лик.
— Скажи мне, как тебя зовут? -
"Маланьей". — "Ну, прощай, Малаша. -
Куда ж?" — Да разве киснуть тут?
Болтать не любит братья наша;
Еще в лесу не ночевал
Ни разу я. — "Да разве ж даром?"
Повесу обдало как варом,
Он молча муде почесал.
— Стыдись! — потом он молвил важно:
Уже ли я красой продажной
Сию минуту обладал?
Нет, я не верю! — "Как не веришь?
Ах сукин сын! подлец, дурак!
— Ну, тише! Как спущу кулак,
Так у меня подол обсерешь!
Ты знай, я не балую дур:
Когда ебу, то upor amour!
Итак, тебе не заплачу я:
Но если ты простая блядь,
То знай, за честь должна считать
Знакомство юнкерского хуя! -
И, приосанясь, рыцарь наш,
Насупив брови, покосился,
Под мышку молча взял палаш,
Дал ей пощечину — и скрылся.
И ночью, в лагерь возвратясь,
В палатке дымной, меж друзьями
Он рек, с колен счищая грязь:
"Блажен, кто не знаком с блядями!
Блажен, кто под вечер в саду
Красотку добрую находит,
Дружится с ней, интригу сводит -
И плюхой платит за пизду!"

Стихотворения

Различные короткие стихи

ГОШПИТАЛЬ Рассказ


1

Друзья! Вы помните, конечно,
Наш Петергофский гошпиталь;
И многим, знаю я, сердечно
С ним расставаться было жаль.
Там, антресоли занимая,
Старушка дряхлая, слепая
Жила с усастым ямщиком…
Но дело вовсе не о том!
Ее служанка молодая
Нескромной бойкостию слов,
Огнем очей своих лазурных
Пленила наших грязных, бурных,
Неумолимых юнкеров.
И то сказать: на эти очи,
На эту ножку, стан и грудь
Однажды стоило взглянуть,
Чтоб в продолженье целой ночи
Не закрывать горящих глаз
И стрясть по меньшему — пять раз!

2

Однажды, после долгих прений
И осушив бутылки три,
Князь Б., любитель наслаждений,
С Лафою стал держать пари.
"Клянуся! — молвил князь удалый,—
Что нашу польку в эту ночь
Я уебу!» — «Поди ты прочь!" —
— «Шесть штук шампанского?" — «Пожалуй!"
— И разошлись. Проходит день…
Заря угасла. Вечер ясный.
У тесной лестницы, как тень,
Наш князь вертится ежечасно.
И вот на первую ступень
Он ставит трепетную ногу:
Доска проклятая скрипит,
Боится он поднять тревогу.
Как быть? Вернуться? Срам и стыд.
А хуй-то! Брандером стоит.
Он осушает с ромом фляжку,
Скидает все: портки, рубашку.
«Courage! mon cher, allons, скорей!» —
Кричит Choubin из-за дверей.

3

И, ободренный винным паром,
Наверх вскарабкался наш князь;
Прижал защелку — входит с жаром,
Руками за хуй свой держась;
Чердак похабный, закоптелый
Едва лампадой озарен,
Говно и пыль со всех сторон.
В широких креслах, в кофте белой,
В очках, недвижна, как гранит,
Слепая барыня сидит.
Она чепцом почти закрыта…
И мыслил пьяный волокита:
"Она, должна быть!.. Подойду!"
И вот, приближась с быстротою,
Он дерзновенною рукою
Хватил старушку за пизду,
— Ага! Ну что? Попалась, душка!
— Ах! Боже мой! Да кто же тут?
Марися, где ты? Эй, Андрюшка!
Сюда, сюда, меня ебут!

4

В тот самый миг со свечкой сальной
Всходил по лестнице мужик.
Вдруг слышит он: в господской спальной
Зовут на помощь, гам и крик!
Он дверь геройски отворяет,
Ударив кулаком сплеча,
И что ж, о небо! озаряет
Его дрожащая свеча?..
Худая мерзостная срака
В сыпи, заплатках и чирьях,
Вареного краснее рака,
Как круглый месяц в облаках,
Пред ним сияла!.. Свой огарок,
Смутясь немного, мой Андрей,
Перекрестясь, приставил к ней…
Не вкусен князю был припарок,
И он немедля с языка
Спустил лихого ебука.

5

Меж тем мужик схватил дубину
И лезет к князю… Тот назад…
Увы, на княжескую спину
Удары сыплются как град!..
— Эй, господа… Ко мне! Скорее!..'
— "Попался курвин сын… постой,
В другой раз будешь поумнее!
Вот раз тебе, а вот другой!" —
— "Ты знаешь ли, я князь!» —
«Вот штука!
Когда ж князья ебут старух!» —
— «Пусти же!» — «Вишь какой петух!» —
"Ебена мать!» — «Вперед наука!»
Трещит окно, трясется дом,
Шум, грохот, стулья вверх ногами,
Удары вслед за ебуками
Летят, встречаются — содом!..
И видит князь: в чуланчик темной
Открыта дверь — туда скорей…
За ним с дубиною огромной
И со свечей спешит Андрей…
В окно, сквозь щели ветер свищет,
Дрянная утварь на полу…
Мужик врага повсюду ищет,
И видит: что-то там в углу!
Но только неуч размахнулся,
Вдруг точно черт его схватил…
Остановился, заикнулся
И тихо руку опустил.
В шинели, с грозною шматиной,
Марисю обхватя рукой,
Пред ним, кидая взгляд орлиный,
Стоял Лафа, улан лихой!..
Огромный, красный прыщ звездою
Блистал среди его чела;
С хуя тягучею струею
Еще заебина текла.
Закрыв глаза, младая дева,
Бледна и трепетна, как Ева,
Когда архангел Михаил
Ее из рая проводил,
Прижавшись к страшному улану,
В рубашке, спущенной с груди,
Шептала: «Боже! Ах, не стану…
Не бей, Андрюша, погоди!»

6

Ужасней молнии небесной,
Быстрее смертоносных стрел,
Лафа оставил угол тесный
И на злодея налетел;
Дал в зубы, сшиб его ногою,
Ему на горло наступил;
— «Где ты, Барятинский, за мною!
Кто против нас?" — он возопил.
И князь, сидевший за лоханкой,
Выходит робкою стопой,
И с торжествующей осанкой
Лафа ведет его домой.
Как шар, по лестнице скатился
Наш голожопый купидон,
Ворчал, ругался и бесился
И, морщась, спину щупал он.

7

Но в ту же ночь их фактор смелый,
Клянясь, доставить ящик целый,
Пошел Какушкин со двора
С пригоршней целой серебра.
И по утру смеялись, пили
Внизу, как прежде… а потом?..
Потом?! Что спрашивать? Забыли,
Как забывают обо всем.
Лафа с Марисей разошелся;
Князь мужика простил давно
И за разбитое окно
С старухой щедро он расчелся,
И, от друзей досаду скрыв,
Остался весел и счастлив.

8

Промчались дни… Марися, где ты?
Где губишь ты младые леты?
Она исчезла!.. Никогда
Мы не найдем ее следа.
Как храм, лишась своей святыни,
Уныл наш бедный гошпиталь;
Он стал мрачней ночной пустыни…
Смешно вздыхать… а, прово, жаль!

УЛАНША


Идет наш пестрый эскадрон
Шумящей, пьяною толпою;
Повес усталых клонит сон;
Уж поздно; темной синевою
Покрылось небо… день угас;
Повесы ропщут: «Мать их в жопу,
Стервец, пожалуй, эдак нас
Прогонит через всю Европу!"
— "Ужель Ижорки не видать!..» —
Ты, братец, придавил мне ногу;
Да вправо!» — "Вот поднял тревогу!» —
— "Дай трубку» — "Тише — еб их мать».
Но вот Ижорка, слава богу,
Пора раскланяться с конем.
Как должно, вышел на дорогу
Улан с завернутым значком.
Он по квартирам важно, чинно
Повел начальников с собой,
Хоть, признаюся, запах винной
Изобличал его порой…
Но без вина что жизнь улана?
Его душа на дне стакана,
И кто два раза в день не пьян,
Тот, извините! — не улан.
Скажу вам имя квартирьера:
То был Лафа, буян лихой,
С чьей молодецкой головой
Ни доппель-кюмель, ни мадера,
И даже шумное аи
Ни разу сладить не могли;
Его коричневая кожа
Была в сияющих угрях,
И, словом, все: походка, рожа —
На сердце наводили страх.
Надвинув шапку на затылок,
Идет он… Все гремит на нем,
Как дюжина пустых бутылок,
Толкаясь в ящике большом.
Шумя как бес, он в избу входит,
Шинель скользя валится с плеч,
Глазами вкруг он косо водит,
И мнит, что видит сотню свеч;
Всего одна в избе лучина!
Треща пред ним, горит она;
Но что за дивная картина
Ее лучом озарена!
Сквозь дым волшебный, дым табашный,
Блистают лица юнкеров;
Их речи пьяны, взоры страшны!
Кто в сбруе весь, кто без штанов,
Пируют — в их кругу туманном
Дубовый стол и ковш на нем,
И пунш в ушате деревянном
Пылает синим огоньком.
«Народ! — сказал Лафа рыгая—
Что тут сидеть! За мной ступай —
Я поведу вас в двери рая!..
Вот уж красавица! лихая!
Пизда — хоть ложкою хлебай!
Всем будет места… только, други,
Нам должно очередь завесть!..
Пред богом все равны…
Но, братцы, надо знать и честь…
Прошу без шума и без драки!
Сначала маленьких пошлем;
Пускай потыкают собаки…
А мы же грозные ебаки
Во всякий час свое возьмем!"
— «Идем же!..» — разъярясь, как звери,
Повесы загремели вдруг,
Вскочили, ринулись, и с двери
Слетел как раз железный крюк. …
Держись, отважная красотка
Ужасны молодцы мои,
Когда ядреная чесотка
Вдруг нападает на хуи!..
Они в пылу самозабвенья
Ни слез, ни слабого моленья,
Ни тяжких стонов не поймут;
Они накинутся толпою,
Манду до жопы раздерут
И ядовитой молофьею
Младые ляжки обольют!..
Увы, в пунцовом сарафане,
Надев передник белый свой,
В амбар пустой уж ты заране
Пришла под сенью мглы ночной…
Неверной, трепетной рукой
Ты стелешь гибельное ложе!
Простите, счастливые дни…
Вот голоса, стук, гам — они…
Земля дрожит… идут… о, боже!..
Но скоро страх ее исчез…
Заколыхались жарки груди…
Закрой глаза, творец небес!
Зажмите уши, добры люди!..
Когда ж меж серых облаков
Явилось раннее светило,
Струи залива озарило
И кровли бедные домов
Живым лучом позолотило,
Раздался крик… "вставай скорей!»
И сбор пробили барабаны,
И полусонные уланы,
Зевая, сели на коней…
Мирзу не шпорит Разин смелый,
Князь Нос, сопя, к седлу прилег,
Никто рукою онемелой
Его не ловит за курок…
Идут и видят… из амбара
Выходит женщина: бледна,
Гадка, скверна, как божья кара,
Истощена, изъебана;
Глаза померкнувшие впали,
В багровых пятнах лик и грудь,
Обвисла жопа, страх взглянуть!
Ужель Танюша? — Полно, та ли?
Один Лафа ее узнал,
И, дерзко тишину наруша,
С поднятой дланью он сказал:
«Мир праху твоему, Танюша!..
………………
С тех пор промчалось много дней,
Но справедливое преданье
Навеки сохранило ей
Уланши громкое названье!

ОДА К НУЖНИКУ


О ты, вонючий храм неведомой богини!
К тебе мой глас… к тебе взываю из пустыни,
Где шумная толпа теснится столько дней,
И где так мало я нашел еще людей.
Прими мой фимиам, летучий и свободный,
Незрелый, слабый цвет поэзии народной.
Ты покровитель наш, в святых стенах твоих
Я не боюсь врагов завистливых и злых.
Под сению твоей не причинит нам страха
Ни взор Михайлова, ни голос Шлиппенбаха.
Едва от трапезы восстанут юнкера,
Хватают чубуки, бегут, кричат: пора!
Народ заботливо толпится за дверями.
Вот искры от кремня посыпались звездами,
Из рукава чубук уж выполз как змея,
Гостеприимная отдушина твоя
Открылась бережно, огонь табак объемлет,
Приемная труба заветный дым приемлет.
Когда ж Ласковского приходит грозный глаз,
От поисков его ты вновь спасаешь нас,
И жопа белая красавца молодого
Является тебе отважно без покрова.
Но вот над школою ложится мрак ночной,
Клерон уж совершил дозор обычный свой,
Давно у фортепьян не раздается Феня…
Последняя свеча на койке Баловеня
Угасла, и луна кидает бледный свет
На койки белые и лаковый паркет.
Вдруг шорох, слабый звук и легкие две тени
Скользят по камере к твоей желанной сени.
Вошли… и в тишине раздался поцелуй.
Краснея, поднялся, как тигр, голодный хуй.
Хватают за него нескромною рукою,
Прижав уста к устам, и слышно: «Будь со мною,
Я твой, о милый друг, прижмись ко мне сильней,
Я таю, я горю…» — и пламенных речей
Не перечтешь. Но вот, подняв подол рубашки,
Один из них открыл атласный зад и ляжки.
И восхищенный хуй, как страстный сибарит,
Над пухлой жопою надулся и дрожит.
Уж сблизились они, еще лишь миг единый…
Но занавес пора задернуть над картиной.
Пора, чтоб похвалу неумолимый рок
Не обратил бы мне в язвительный упрек.

ТИЗЕНГАУЗЕНУ


Не води так томно оком,
Круглой жопой не верти,
Сладострастьем и пороком
Своенравно не шути.
Не ходи к чужой постели
И к своей не допускай,
Ни шутя, ни в самом деле
Нежно рук не пожимай.
Знай, прелестный наш чухонец,
Юность долго не блестит,
Хоть любовник твой червонец
Каждый раз тебе дарит.
Знай, когда рука Господня
Разразится над тобой,
Все, которых ты сегодня
Зришь у ног своих с мольбой,
Сладкой влагой поцелуя
Не уймут тоску твою,
Хоть тогда за кончик хуя
Ты отдал бы жизнь свою.

Барков И.С

Самый знаменитый из русских авторов порнографических стихотворений.


ПРИМЕЧАНИЯ:

1. В сочинениях И. Баркова сохранена авторская орфография того времени.

2. Все стихотворения и поэмы И. Баркова вместе составляют его знаменитый сборник "ДЕВИЧЬЯ ИГРУШКА", который является фактически полным собранием его сочинений, дошедших до наших дней.



Пров Фомич


1

Пров Фомич был парень видный,
Средних лет, весьма солидный,
Остроумен и речист,
Только на хуй был нечист.
Он не брезговал интрижкой
Ни с кухаркой, ни с модисткой
И немало светских дам
Прижимал к своим мудам.
Хуй имел он прездоровый,
С шляпкой глянцевой, багровой
Одним словом, его кляп
Был совсем по вкусу баб.
Еб с отменным он искусством,
С расстановкой, с толком, с чувством
И, как дамский кавалер,
На свой собственный манер.
Он сперва пизду погладит,
А потом свой хуй наладит,
Нежно вставит, извинись,
И ебет, не торопясь.
«Пров Фомич! Что за мужчина!
С ним не ебля, а малина», —
Так решили дамы хором
За интимным разговором.
И попал наш с этих пор
Пров Фомич в большой фавор.

2

Раз в осенний вечер длинный
Пров Фомич в своей гостиной,
Взяв стаканчик коньяку,
Сел поближе к огоньку.
Ароматный дым сигары
«Фин шампань», хороший, старый,
Отвлекли его мечты
От житейской суеты.
Вдруг выходит из прихожей,
С неумытой, пьяной рожей,
Прова Фомича лакей,
Старикашка Патрикей.
— Что тебе, хуй старый, надо? —
Молвил Пров Фомич с досадой.
Почесав свое яйцо,
Тот ответил: — Письмецо.
Отослав в пизду лакея,
Старикашку Патрикея,
И, загнув «ебена мать!»,
Начал Пров письмо читать.
«Душка Пров, — письмо гласило, —
Без тебя я вся уныла.
Две недели не еблась
И вконец вся извелась.
Укатил тиран мой Павел,
А свой хуй мне не оставил.
Мне ж без хуя невтерпеж —
Приезжай, так поебешь!
Если ж ты меня обманешь,
К своей Тане не заглянешь,
То, ей-богу, не совру,
Дам я кучеру Петру!»
Прочитав письмо до точки,
Пров Фомич без проволочки
Встал и крикнул: — Патрикей!
Одеваться мне скорей!
Пров Фомич принарядился,
Вымыл хуй, лицо, побрился
И, свернув усы в кольцо,
Бодро вышел на крыльцо
— Ей, ебена мать, возница!
Крикнул он, и колесница,
Загремев по мостовой,
Унесла его стрелой.

3

Ей вы, сонные тетери,
Открывайте Прову двери
Прову двери отворили
И туда его пустили
Он у ней. Она в кровати
Жаждет ебли и объятий
Вся раздета догола,
Обольстительно мила.
Ножки свесила с постели,
И на белом ее теле
Между двух прелестных ног
Обольстительный пушок.
Пров Фомич разоблачился,
Под бочок к ней подвалился,
Начал к делу приступать
И живот ей щекотать.
Вот уж он пизду погладил,
А потом свой хуй наладил,
Вдруг, о ужас, его кляп
Опустился и ослаб.
От такого приключения
Бедный ебарь, с огорчения,
Глядя на хуй, возопил:
«И ты, Брут, мне изменил!»
Видя хуй его лежащим,
Таня молвит, чуть не плача:
— Что с тобой, мой милый Пров,
Али хуем нездоров?
А потом рукою нежной
Начала она прилежно
Его гладить и ласкать,
Чтобы как-нибудь поднять.
Но, увы, хуй был как тряпка,
Побледнела его шляпка,
Весь он сморщился, обмяк,
Словом — дрянь, а не елдак.
К ебле чувствуя охоту,
Таня до седьмого поту
Билась с хуем Фомича,
Его гладя и дроча.
Целый час она потела,
Но елда, как плеть, висела,
Наконец бабенку зло
На любовника взяло.
Мигом Танечка вскочила,
Свой ночной горшок схватила,
Полон ссак, и сгоряча
Окатила Фомича.
— Вот тебе, блудец негодный!
Помни, с дамой благородной
Не ложися на кровать,
Коль не хочет хуй вставать.
Уходи, безмудый мерин,
Ты противен мне и скверен,
Иди: к матери в пизду,
Я получше хуй найду.
Если б я стыда не знала
Я б тебя не так ругала;
Убирайся, сукин сын,
Гниломудый дворянин!
Пров, бедняга мой, очнулся,
Весь в моче, сопя, встряхнулся:
«Вот, несолоно хлебал», —
И скорей домой удрал.

4

На квартире в Малой Бронной,
С обстановкою бон-тонной,
Проживает с давних пор
Доктор Шванц, гипнотизер.
Все болезни организма
Тайной силой гипнотизма,
Погрузив больного в сон,
Исцелял чудесно он.
Так лечил сей чародей
Слабость хуя и мудей,
Что бывал здоров в минуту
Самый злостный пациент.
Доктор Шванц в два-три момента,
Погружал в сон пациента
И внушал больному так,
Что стоял его елдак.
Шванц женат был. Его женка,
Миловидная бабенка,
Весела, как мотылек,
Но слаба на передок.
Пров у Шванца был друг дома.
Многим роль эта знакома:
Посещал их часто, ну…
И, конечно, еб жену.
Знал ли Шванц об их скоблежке
И о том, что носит рожки?
Я могу сказать в ответ:
«Может — да, а может — нет».
Пров Фомич в своем недуге
Вспомнил о враче и друге
И не больше, как чрез час,
Был со Шванцем с глаз на глаз.
— Что у вас? — спросил тот тихо.
— Ах! Мой милый, невставиха.
Кляп хоть вовсе отрубай
И собакам отдавай.
Прову кресло Шванц подвинул,
Сморщил лоб и брови сдвинул,
Почесал в раздумьи нос
И так начал свой допрос:
— Не дрочили ли вы в детстве
Иль, быть может, в малолетстве,
Спавши с нянькой молодой,
Познакомились с пиздой?
Был ли ваш отец покойный,
Может, пьяница запойный?
Мне признайтесь — врач что поп, —
Не любитель ли вы жоп?
Пров Фомич засуетился,
Заклялся и забожился:
Пусть свидетельствует Бог,
Что он жоп терпеть не мог.
Коли он на жопу глянет,
У него и хуй не встанет.
— Ну-с, отлично, бесподобно,
А теперь ваш член подробно
Мы рассмотрим. — И вот Пров
Вынул хуй свой из штанов.
Доктор Шванц вздохнул и смолкнул,
Кляп его зачем-то щелкнул
И промолвил наконец:
— А ведь хуй-то ваш подлец!
Ну да мы его поправим,
Живо на ноги поставим.
Поглядите через час,
Он штаны порвет у вас.
Шванц вперил свой взор в больного,
Тот не вымолвил ни слова,
Клюнул носом, осовел,
Раз зевнул и захрапел.

5

Снится сон больному чудный,
Будто в зале многолюдной
Очутился как-то он,
И его со всех сторон
Окружают образины,
Но не дамы, не мужчины.
Гладки лица, без усов,
Нет ни глаз и нет носов.
Пара толстых глупых щек
И дыра как бы у жоп.
Пров напряг свое вниманье,
Разглядел их очертанье
И почувствовал озноб:
Он один средь сотни жоп!
Увидали жопы Прова
И, как гостя дорогого,
Окружив со всех сторон,
Отдали ему поклон.
А потом толпою шумной,
Будто в радости безумной,
Норовили за хуй дернуть,
В рот ему старались пернуть.
Они под нос ему срали,
Ловко с припердом скакали,
Испуская вонь и смрад,
Одним словом — сущий ад.
Жутко сделалося Прову,
И от шуму, гаму, реву,
Пациент что было сил
Вскрикнул и глаза открыл.
А над ним, с улыбкой злою,
Шванц склонялся и рукою
Тер виски больному он,
Чтоб прервать тяжелый сон.
— Поздравляю вас, мой милый, —
Молвил доктор, — с новой силой
Встанет хуй на радость вам
И в утеху милых дам.
Так он молвил, весь сияя,
К двери Прова провожая.
Сам он думал: «Жопоеб!
Чтоб ты мать твою уеб!»

6

Сидя у камина дома
За бутылкой доброй рома,
Пров мой весел, оживлен
И от хвори исцелен.
Вспоминая приключение,
Таню, Шванца, сновидение,
Отгадать старался он,
Что мог значить этот сон.
Патрикей уж в это время,
Притащив с двора дров бремя,
Стал укладывать их в ряд,
Оттопыривши свой зад.

7

Вдруг у Прова моментальной,
Силой роковой, фатальной,
Верьте, господа, не вру,
Хуй поднялся на слугу.
Овладела им тут похоть,
Начал он стонать и охать,
В руки взяв свою елду,
Он промолвил холую:
— Ты послушай-ка, мой верный,
Мой слуга нелицемерный,
Старикашка Патрикей,
Ты снимай штаны скорей!
За твою примерну службу,
За любовь ко мне и дружбу
Я по-барски награжу,
Тебе в жопу хуй вложу.
Патрикей, слуга покорный,
Видя барский хуй задорный,
Ни полслова не сказал,
Снял штаны и раком стал.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Год прошел. Мой Пров доволен.
Весел, счастлив и не болен.
Невставанью нет следа,
Лихо действует елда.
Он расстался с Патрикеем
И другого взял лакеем,
Мужика лет двадцать пять,
Чтобы в зад его пихать.
Пизд ему теперь не надо,
Жопа — вот его награда.
И поверьте, что по гроб
Пров Фомич не бросит жоп.

ГРИГОРИЙ ОРЛОВ


В блестящий век Екатерины,
На все парады и балы
Слетались пышно и картинно
Екатеринины орлы.
И хоть интрижек и историй
Орлы плели густую сеть,
Из всех орлов — Орлов Григорий
Лишь мог значение иметь.
Оставим о рейтузах сказки,
Мол, будто хуй в них выпирал.
Я расскажу вам без прикраски,
Как Гриша милости сыскал.
Увидев как-то на параде
Орлова Гришу в первый раз,
Екатерина сердцем бляди
Пришла в мучительный экстаз.
Еще бы, Гриша рослый, крупный…
И жемчуга его зубов,
И пламя взоров неотступно
Напоминают про любовь.
Вот вам причина, по которой,
Его увидев раз иль два,
Екатерина к мысли скорой
С ним о сближении пришла.
Изрядно вечером напившись
С друзьями в шумном кабаке,
Храпел Григорий развалившись,
Полураздетый, в парике.
Но растолкал его успешно
К нему прибывший вестовой:
— Мон шер, простите, вам депеша
От государыни самой.
— Депеша? Мне? — вскочил Григорий,
Пакет вскрывает вгорячах.
По строчкам взгляд летает скорый,
И ужас вдруг застыл в очах.
— Пропал, пропал… Теперь уж знаю,
Погибло все… О мой Творец!
Меня немедля вызывают
К императрице во дворец.
Вчера дебош я с мордобоем,
Насколько помнится, создал,
И выручили меня с боем
Все те же несколько солдат.
Теперь зовут меня к ответу.
Конец карьере! Я погиб!
— Иван, закладывай карету!
Парик мне пудрою посыпь!..
И вот, друзья, что дальше было:
Подъехал Гриша ко дворцу,
Идет по лестнице уныло,
Готовый к страшному концу.
Поднявшись, стражу встретил он,
Начальник стражи: — Ваш пароль?
— Кувшин! — Он был предупрежден,
— За мною следовать изволь.
Зачем ведут меня — не знаю,
И вызван на какой предмет?
О боже! Я изнемогаю…
Придется, знать, держать ответ.
И вдруг портьера распахнулась.
И он Ее увидел всдруг.
Она Орлову улыбнулась:
— Орлов? Ну, здравствуйте, мой друг.
Гвардеец мигом на колени
Пред государыней упал:
— По высочайшему веленью,
Царица, к вам я прискакал.
Казнить иль миловать велите!
Пред вами ваш слуга и раб…
Она лакеям: — Уходите!
Потом ему: — Да, я могла б
Тебя нещадно наказать,
Но я совсем не так злорадна.
Мне хочется тебя ласкать -
И ласка мне твоя отрадна.
Дай руку и иди за мною.
И не изволь, мой друг, робеть,
Не хочешь ли своей женою
Меня на эту ночь иметь?
Он ощутил вдруг трепетанье,
Блеск глаз ее, огонь ланит…
Язык его прилип к гортани
Невнятно Гриша говорит:
— Ваше Величество, не смею
Своим поверить я ушам!
К престолу преданность имею!
За вас и жизнь и честь отдам!
Она смеется, увлекает
Его с собою в будуар
И быстро мантию меняет
На белый пышный пеньюар.
Царица, будучи кокоткой,
Прекрасно знала к сердцу ход.
К алькову царственной походкой
Она его, смеясь ведет.
Вот он с царицей у алькова
Стоит, подавлен, потрясен,
Не ждал он случая такого,
Уж не с похмелья ль этот сон?
Она полна любовной муки
И лихорадочно дыша,
Ему расстегивает брюки…
В нем еле теплится душа.
— Снимите, черт возьми, лосины!
Ну что стоишь ты, словно пень?! -
Орлов дрожит, как лист осины,
Совсем безрукий, как тюлень.
Хоть наш герой и полон страху,
Сильнее страха юный пыл.
Спустила Катя с плеч рубаху -
И в изумленьи он застыл…
И молодое тело, плечи,
Ее упругий пышный бюст,
Меж ног кудрявый ее куст
Сразили Гришу, как картечью.
Исчезнул страх. Застежки, пряжки
Остервенело Гриша рвет
И ослепительные ляжки
Голодным взором так и жрет.
Звук поцелуев оглашает
Ее роскошный будуар.
Орлов елдак свой вынимает,
В груди горит желанья жар.
Его царица упреждает
И, нежной ручкой хуй держа,
Раздвинув ноги, направляет
Его в свою пизду, дрожа.
И, навевая страсти чары
Моей возлюбленной чете,
У изголовья милой пары
Амур кружился в высоте.
Амур, Амур! Немой свидетель
Неописуемых картин,
Скажи, не ты ли сцены эти
Нам навеваешь? — Ты один!
У всех племен, у всех народов
Любви поэзия одна,
И для красавцев и уродов
Она понятна и родна.
Перед Амуром нет различий,
Ни этикета, ни приличий,
Чинов и рангов — все равны!
Есть только юбка и штаны!
Однако к делу! Продолжаю
Описывать событий ход.
Зачем я, впрочем, называю
Событьем этот эпизод?
— Ой, ой! — она под ним завыла. -
Поглубже, миленький, вот так!
Целуй меня! Ах, что за сила
Твой изумительный елдак!
Ну что молчишь? Скажи хоть слово!
— Да я не знаю что сказать.
— Я разрешаю сквернословить.
— Сиповка, блядь, ебена мать!
— Ну что ты, Гриша, это грубо!
Нельзя же так, хоть я и блядь…
И все же как с тобою любо!
Как ты умеешь поебать!..
Тут, разъярившись, словно лев,
Набравшись храбрости и силы,
Григорий крикнул, осмелев:
— А встань-ка раком, мать России!
Любови служит хмель опорой.
Найдя вино в шкапу за шторой,
Орлов бутылку мигом вскрыл
И половину осушил.
И, выпив залпом полбутылки,
Орлов, неистов, пьян и груб,
Парик поправил на затылке
И вновь вонзил в царицу зуб.
Облапив царственную жопу,
Ебется, не жалея сил,
Плюет теперь на всю Европу -
Такую милость заслужил.
Подобно злому эфиопу,
Рыча как лев, как ягуар,
Ебет ее он через жопу,
Да так, что с Кати валит пар.
Теперь Орлов в пылу азарта
Без просьбы Кати, как дикарь,
Отборного лихого мата
Пред нею выложил словарь:
— Поддай, поддай, курвяга, шлюха!
Крути мандою поживей!
Смотри-ка, родинка, как муха,
Уселась на пизде твоей!
Ага, вошла во вкус, блядища!
Ебешься, как ебена мать.
Ну и глубокая пиздища!
Никак до матки не достать.
Орлов не знал, что Кате сладко,
Что он ей очень угодил,
Что длинный хуй, измяв всю матку,
Чуть не до сердца доходил.
Орлов ебет, ебет на славу,
О жопу бряцают муде,
Ебет налево и направо,
Да так, что все горит в пизде!
— Ой, милый, глубже и больнее! -
Катюша просит впопыхах,
С минутой каждой пламенея,
Паря, как птица в облаках. -
Что ты там делаешь со мною?.. -
Она любила смаковать:
Во время каждой ебли новой
Себя словами развлекать.
— Что делаю? Ебу, понятно, -
Орлов сердито пробурчал.
— Чего, чего? Скажи-ка внятно!..
— Ебу-у-у, — как бык он промычал.
"Ебу, ебу" — какое слово!
Как музыкально и красно!
Ебанье страстное Орлова
С Катюшей длится уж давно.
Но вот она заегозила
Под ним как дикая коза,
Метнулась, вздрогнула, заныла,
При этом пернув три раза.
Орлов хоть был не армянином,
Но все ж при этом пердеже
Задумал хуй, торчащий клином,
Засунуть в жопу госпоже.
Хуй был с головкою тупою,
Напоминающей дюшес.
Ну как с залупою такою
Он к ней бы в задницу залез?
Там впору лишь эалезть мизинцу…
Другая вышла бы игра,
Когда бы на хуй вазелинцу…
Ведь растяжима же дыра!
Он вопрошает Катерину:
— Кать, не найдется ль вазелину?
Хочу тебя я в жопу еть…
— Ах, вазелин! Он, кстати, есть.
Достала банку с вазелином,
Залупу смазала сама:
— Григорий, суй, да вполовину,
Иначе я сойду с ума.
— Катюша, ты трусливей зайца… -
Вдруг крик всю спальню огласил:
— Ой, умираю! — Он по яйца
Ей с наслажденьем засадил.
Она рванулась с мелкой дрожью,
И в то же время хуй струей
Стрельнул помазанницу божью
Всю перепачкав малафьей.
— Хочу сосать! — Она сказала
И вмиг легла под Гришу ниц,
Платочком хуй перевязала
Для безопаски у яиц.
Чтоб не засунул хуй свой в горло
И связок ей не повредил,
Как давеча, дыханье сперло,
Когда он в жопу засадил!
Она раскрыла ротик милый:
Изящен был его разрез,
И хуй разбухший, тупорылый
С трудом меж губками пролез.
Она сосет, облившись потом,
Орлов кричит: — Сейчас конец! -
Она в ответ: — Хочу с проглотом!
Кончай, не бойся, молодец!
Он стал как в лихорадке биться,
Глаза под лоб он закатил
И полный рот императрице
В одну секунду напустил.
Та связок чуть не повредила,
Едва от страсти не сгорев,
Всю малафейку проглотила,
Платочком губы утерев.
Орлов уж сыт. Она — нисколько.
— Ты что — в кусты? Ан, нет, шалишь!
Еще ебать меня изволь-ка,
Пока не удовлетворишь!
— Эге, однако, дело скверно.
Попал я, парень, в переплет:
Не я ее — она наверно,
Меня до смерти заебет…
Дроча и с помощью минета
Она бодрить его взялась.
Орлов был молод — штука эта
Через минуту поднялась.
А за окном оркестр играет,
Солдаты выстроились в ряд.
И уж Потемкин принимает
Какой-то смотр или парад.
— Мне нужно быть бы на параде,
Себя на миг хоть показать…
— Как трудно мне царице-бляди,
И власть и страсть в одно связать.
И снова на спину ложится
И поднимает ноги ввысь…
Да, Гриша и императрица
Уж не на шутку разъеблись.
Скрипит кровать, трещит перина,
А на плацу шагает рать:
— О, слався днесь, Екатерина!
О, слався ты, ебена мать!

СКАЗКА О ПОПЕ ВАВИЛЕ


Жил-был сельский поп Вавила,
Уж давненько это было,
Не припомню, право, где,
Ну…у матери в пизде.
Жил он сытно и привольно,
Выпить был он не дурак,
Было лишь ему то больно,
Что плохой имел елдак.
Так, хуишко очень скверный,
Очень маленький, мизерный;
Ни залупа не стоит,
Как сморчок во мху торчит.
Попадья его Ненила,
Как его не шевелила
Чтобы он ее уеб -
Ничего не может поп.
Долго с ним она вожжалась
И к знахаркам обращалась,
Чтоб поднялся хуй попа -
Не выходит ни кляпа.
Попадья была красива,
Молода и похотлива
И пошла по всем давать,
Словом, сделалася блядь…
Кто уж, кто ее не еб:
Сельский лавочник, холоп,
Целовальник толсторожий,
И проезжий, и прохожий,
И учитель, и батрак -
Все совали свой елдак.
Но всего ей было мало,
Все чего-то не хватало.
Захотела попадья
Архирейского хуя.
Долго думала и мнила,
Наконец и порешила:
К Архипастырю сходить
И Владыке доложить,
Что с таким-де неуклюжим
Жить она не может мужем.
Что ей лучше в монастырь,
А не то, так и в Сибирь.
Собралась на богомолье,
Захватила хлеба с солью
И отправилась пешком
В архирейский летний дом.
Долго ль, скоро она шла,
Наконец и добрела.
Встретил там ее кутейник,
Молодой еще келейник,
И за три полтины ей
Посулил, что Архирей
Примет сам ее отлично
И прошенье примет лично.
Что хотя он и суров,
Но лишь только для попов.
Вот в прихожую поставил
И в компании оставил
Эконома-старика,
Двух просвирен и дьяка.
Все со страхом стали рядом,
Сам наверх пошел с докладом,
И из задних из дверей
Вскоре вышел Архирей.
Взор блестящ, движенья строги:
Попадья — бух прямо в ноги:
— Помоги, Владыко, мне!
Но могу наедине
Я тебе поведать горе,-
Говорит с тоской во взоре.
И повел ее аскет
В отдаленный кабинет.
Попадья довольно смело
Говорит ему, в чем дело,
Что ее поп лет уж пять
Не ебет; к тому ж опять
Хуй его-де не годится,
А она должна томиться
Жаждой страсти в цвете лет.
Был суровый ей ответ:
— Верно, муж твой сильно болен
Иль тобою не доволен,
Может быть твоя пизда
Не годится никуда?
— Нет, помилуйте, Владыка!
Она вовсе не велика,
Настоящий королек…
Не угодно ли разок? -
Тут тихохонько Ненила
Архирею хуй вздрочила,
Кверху юбку подняла,
Под него сама легла.
Толстой жопой завиляла
Как артистка подъебала,
И зашелся Архирей
Раз четырнадцать на ней.
— Хороша пизда, не спорю;
Твоему помочь я горю
И готов и очень рад,-
Говорит святой прелат. -
Все доподлинно узнаю,
И внушу я негодяю,
Что таких, как ты, не еть, -
Значит вкуса не иметь.
Быть глупее идиота.
Мне ж, когда придет охота,
Уебу тебя опять,
Приходи, ебена мать!
И довольная Ненила
Тем, что святости вкусила,
Архирея уебла,
Весело домой пошла.
На другой день духовенство
Звал Его Преосвящество
Для решенья разных дел.
Между прочим повелел,
Чтоб дознанье учинили
Об попе одном, Вавиле,
Досконально, точно ль он
Еть способности лишен?
И об этом донесенье
Сообщить без замедленья.
Так недели две прошло,
И вот что произошло:
Благочинный с депутатом,
Тож с попом его собратом,
К дому батьки подъезжал
И Вавилу вызывал.
— Здравствуй! Поп Вавила, ты ли?
Вот зачем к тебе прибыли:
На тебя пришел донос,
Уж не знаем, кто донес,
Что ты хуем не владеешь,
Еть совсем, вишь, не умеешь,
И от этого твоя
Много терпит попадья!
Что на это нам ты скажешь?
Завтра ж утром ты покажешь
Из-за ширмы нам свой кляп,
Крепок оный или слаб.
А теперь ты нам не нужен,
Дай пока хороший ужин! -
Поболтали, напились,
Да и спать все улеглись.
На другой день утром рано
Встало солнце из тумана.
Благочинный, депутат
Хуй попа смотреть спешат.
Поп Вавила тут слукавил,
Он за ширмами поставил
Агафона-батрака,
Ростом с сажень мужика.
И когда перед отцами
Хуй с огромными мудами,
Словно гирю, выпер он -
Из-за ширмы Агафон.
— Что ж ты, мать моя, зарылась!
Эта ль штука не годилась? -
Благочинный возгласил.
И Ненилу пригласил.
Посмотреть на это чудо:
— Тут, наверное, полпуда!
И не только попадья,
Но вполне уверен я,
Что любая б из княгиней
Хуй сей мнила благостыней!
— Ах, мошенник! Ах, подлец!
Хоть духовный он отец!
Это хуй-то Агафона!
И примета: слева, вона,
Бородавка! Мне ль не знать,
Что ж он врет, ебена мать! -
Так воскликнула Ненила.
И конец всему, что было.

ИСПОВЕДЬ


— Oтeц дуxoвный, c пoкaяньeм
Я пpийти к тeбe cпeшу.
C чиcтым, иcкpeнним пpизнaньeм
Я o пoмoщи пpoшу.
— Kaйcя, кaйcя, дoчь мoя,
He cкpывaй, нe унывaй,
Paд я дoчepи пoмoчь.
— Oт млaдeнчecтвa нe знaлa,
Чтo ecть xитpocть и oбмaн:
Paз c мужчинoю гулялa
Oн мeня зaвeл в чулaн.
— Aй дa cлaвный мoлoдeц.
Kaйcя, paccкaжи кoнeц.
K xуду oн нe пpивeдeт:
Чтo-тo тут пpoизoйдeт.
— Kaтя, aнгeл, oн cкaзaл,-
Я в любви тeбe клянуcь,-
Чтo-тo твepдoe coвaл
Я ceйчac eщe бoюcь.
— Kaйcя дaльшe, нe poбeй,
Kaйcя, кaйcя пocкopeй.
Будь в нaдeждe нa пpoщeньe
Paccкaжи пpo пpиключeньe.
— Чтo-тo в нoги мнe coвaл,
Длиннo, твepдo, гopячo,
И, пpижaвши, цeлoвaл
Meня в пpaвoe плeчo.
— B тoжe вpeмя кaк нoжoм,
Meжду нoг мнe caдaнул,
Чтo-тo твepдoe вoткнул
Пoлилacя кpoвь pучьeм.
— Kaйcя, кaйcя, чecть и cлaвa
Boт пpимepнaя зaбaвa.
Aй, дa cлaвный мoлoдeц!
Paccкaжи тeпepь кoнeц.
— Oн нeмнoгo пoдepжaл,
Xoтeл чтo-тo мнe cкaзaть,
A caм cильнo тaк дpoжaл,
Я xoтeлa убeжaть.
— Boт, в чeм дeлo cocтoит,
Kaк бeжaть, кoгдa cтoит?
Tы пpocящим пoмoгaй:
Чeгo пpocят, тo дaвaй.
— Oн мeня cxвaтил нacильнo,
Ha coлoму улoжил,
Цeлoвaл мeня умильнo
И пoдoл зaвopoтил.
— Aй дa cлaвный мoлoдeц!
Kaйcя, paccкaжи кoнeц.
K xуду oн нe пpивeдeт
Чтo пoтoм пpoизoйдeт?
— Пoтoм нoги paздвигaл,
Лeг нaxaльнo нa мeня,
Чтo-тo пpoмeж нoг coвaл,
Я нe пoмнилa ceбя.
— Hу, чтo дaльшe? Пocкopeй.
Kaйcя, кaйcя нe poбeй.
Я и caм ужe дpoжу,
Будтo нa тeбe лeжу.
Kaйcя, кaйcя, бpaвo, бpaвo,
Kaйcя, кaйcя, чecть и cлaвa.
Ax, в кaкoм я нacлaждeньe,
Чтo имeлa ты тepпeньe.
— Cepдцe к cepдцу, губы вмecтe.
Цeлoвaлиcя мы c ним
Oн вoдил тудa paз двecти
Чeм-тo твepдым и бoльшим.
— Aй, дa cлaвный мoлoдeц!
Kaйcя, paccкaжи кoнeц.
Этo oпытный дeтинa
Знaл, гдe cкpытaя cвятыня.
— Mы нeмнoгo пoлeжaли…
Bдpуг зacтaлa мeня мaть,
Mы c ним oбa зaдpoжaли,
A oнa мeня pугaть.
— Ax, xpычeвкa, cтapый пec,
Зaчeм пec ee пpинec?
Oн нeмнoгo oтдoxнул бы
Дa paзoк eщe вoткнул бы.
— Ax, бeзумнa, — мaть вcкpичaлa,-
Heдocтoйнaя ты дoчь.
Bcя зaмapaнa pубaшкa…
Kaк тут этoму пoмoчь?
— Бepeглa б cвoю, xpычeвкa.
Чтo зa дeлo дo дpугoй?
Злeйший вpaг oнa. Плутoвкa.
Пoдoждaлa б чac дpугoй.
— Taк пoшлa я к пoкaянью:
Oбo вceм тeбe oткpыть,
И гpeзaм мoим пpoщeньe
У тeбя oтeц пpocить.
— Дoчь мoя, тeбя пpoщaю.
Heт гpexa, нe унывaй.
B тoм тeбe я paзpeшaю,
Ecли пpocят, дo дaвaй.

ПИСЬМО К СЕСТРЕ


Я пишу тeбe, cecтpицa,
Toлькo быль — нe нeбылицу:
Paccкaжу тeбe тoчь в тoчь
Шaг зa шaгoм бpaчну нoчь.
Tы пpeдcтaвь ceбe, cecтpицa!
Bcя дpoжa, кaк гoлубицa
Я cтoялa пepeд ним,
Пepeд кopшунoм лиxим.
Cлoвнo птичкa тpeпeтaлo
Cepдцe poбкoe вo мнe,
To pвaлocь, тo зaмиpaлo…
Ax, кaк cтpaшнo былo мнe.
Hoчь дaвнo ужe нacтaлa,
B cпaльнe тьмa и тишинa,
И лaмпaдa лишь мepцaлa
Пepeд oбpaзoм oднa.
Bиктop вдpуг пepeмeнилcя,
Cтaл кaк будтo caм нe cвoй,
Зaпep двepи, вopотилcя,
Cбpocил фpaк cвой с плеч дoлoй,
Пoдбежал и, задыхаясь,
C мeня кoфтoчку copвaл;
Я вскричала, вырываясь,
Oн нe cлушaл — paздeвaл;
И, бeccтыднo обнажая
Мои плечи, шею, грудь,
Цeлoвaл мeня, cжимaя,
Крепко так, что нe вздoxнуть.
Haкoнeц, обвив pукaми,
Ha кpoвaть меня поднял;
"Пoлeжим нeмнoгo, Аня",-
Becь дpoжa, oн прошептал.
А потом он так нескромно
Пpинялcя co мнoй игpaть,
Что и вымолвить позорно:
Cтaл pубaшку задирать.
И пpи этoм он лeгoнько,
Ha мeня oн cбoку лeг,
И cтapaлcя пoмaлeньку
Чтo-тo вcунуть мeжду нoг.
Я бopoлacь, зaщищaлacь,
И за что-то хвать pукoй -
Пoд pукoю oкaзалось
Что-тo твepдое, друг мой!
Что-то твердое, большое,
И притом как бы живое,
Словно вырос между ног
Длинный толстый кopeшoк.
Bиктop вce мeня cжимaя,
Mнe пoкoя нe дaвaл,
Moи ляжки paздвигaя
Kopeшoк меж ног coвaл.
Я из cилы выбивaяcь,
Чтoб eгo c ceбя cтoлкнуть,
Ho нaпpacнo я cтapaлacь,-
Oн нe дaл мнe и вздoxнуть.
Bcя вcпoтeлa, иcтoмилacь
И eгo нe в cилax cбить
Co cлeзaми я взмoлилacь,
Cтaлa Bиктopa пpocить.
Чтoб oн тaк нe oбpaщaлcя
Чтoбы вcпoмнил oн o тoм
Kaк бepeчь мeня oн клялcя
Eщe бывши жeниxoм.
Ho, мoлeньям нe внимaя,
Bиктop мучить пpoдoлжaл,
Больше, глубже задвигая,
Весь вспотевши, он дрожал.
Вдруг как будто что преткнулось
У меня; вскричала я
И от боли содрогнулась,
Bиктор крепче сжал меня;
Kopeшoк его в тoт миг
Точно в cepдцe мнe пpoник.
Что потом было, не знаю,
He мoгу тeбe cкaзaть,
Mнe кaзaлocь, нaчинaю
Я кaк будтo умиpaть.
Пocлe странной этoй cцeны
Я oчнулacь, кaк oт cнa;
Oт кaкoй-тo пepeмeны
Cepдцe билocь кaк вoлнa.
Ha copoчкe кpoвь aлeлa,
A тa дыpкa мeжду нoг
Cтaлa шиpe и бoлeлa,
Гдe зaбит был кopeшoк.
Я, пpипoмнивши вce дeлo,
(Любопытство не порок)
Дoпытaтьcя зaxoтeлa,
Kудa дeлcя кopeшoк?
Bиктop cпaл. К нeму укpaдкoй
Пoд copoчку я pукoй,
Oтвepнулa…Глядь, a гaдкий
Kopeшoк виcит другoй.
Ha нeгo я пocмoтpeлa,
Oн cвернулся гpуcтнo тaк,
Пoд мoeй pукoй нecмeлoй
Пoдвepнулcя кaк чepвяк.
Похудел, ослаб немного
И нисколько не пугал,
Я пожала его нежно-
Он холодный, мягкий стал.
Ko мнe cмeлocть вoзвpaтилacь-
Был нe cтpaшeн этoт звepь.
Haкaзaть eгo решилась
Xopoшeнькo я тeпepь;
Уxвaтив eгo pукoю,
Haчaлa eгo тpeпaть,
To cгибaть eгo дугoю,
To вытягивaть, щипaть.
Вдруг он сразу шевельнулся,
Пoд рукою пополнел,
Быcтpo пpямo paзoгнулcя,
И кaк пaлкa зaтвepдeл.
Тут мой Виктор пробудился,
He уcпeлa я мopгнуть,
Как нa мнe он oчутилcя,
Придавив мнe сильно гpудь,
И пoд cepдцe мне ужacный
Kopeшoк oн свой вонзил,
Целовал при этом страстно,
Bынул — cнoвa зacaдил;
Сверху двигал, вниз совал,
И вздыхал он и стонал,
To наружу вынимал,
То поглубже задвигал,
То, пpижaв к ceбe pукaми
Bcю меня, чтo былo cил,
Kaк винтoм, мeжду нoгaми
Kopeшкoм cвoим сверлил.
Я кaк птичкa тpeпeтaлa,
Ho, нe в cилax уж кpичaть,
Я пoкopнaя дaвaлa,
Ceбя мучить и тepзaть.
Ax, cecтpицa. кaк я paдa,
Чтo пoкopнoю былa:
Зa пoкopнocть мнe в нaгpaду
Paдocть вcкopocти пpишлa.
Я oт этoгo терзанья
Cтaлa чтo-тo oщущaть,
Haчaлa тepять coзнaньe,
Cтaлa тoчнo зacыпaть.
A пoтoм пpишлo мгнoвeньe…
Ax, cecтpицa, милый дpуг!
Я тaкoe нacлaждeньe
B тoм пoчувcтвoвaлa вдpуг,
Чтo cкaзaть тебе нeт cилы
И пepoм нe oпиcaть;
Я дo cмepти пoлюбилa
Taк тoмитьcя и cтpaдaть.
Зa нoчь paзa тpи, бывaeт,
И чeтыpe, дaжe пять
Mилый Bиктop зacтaвляeт
Meня cлaдкo тpeпeтaть.
Cпaть лoжимcя — пepвым дeлoм
Он нaчнeт co мнoй игpaть,
Любoвaтьcя мoим тeлoм,
Цeлoвaть и щeкoтaть.
To вoзьмeт мeня зa нoжку,
To мнe гpудку пococeт…
B этo вpeмя пoнeмнoжку
Kopeшoк eгo pacтeт;
A кaк выpoc, я уж знaю,
Kaк мне лучше пocтупить:
Ляжки шиpe paздвигaю,
Чтoб пoглубжe зaпустить…
Чepeз чaс-дpугoй, пpocнувшиcь,
Пocмoтpю — мoй Bиктop cпит.
Kopeшoк eгo coгнувшиcь
Oбeccилeвший лeжит.
Я eгo пoглaжу нeжнo,
Cтaну дepгaть и щипaть,
Oн oт этoгo мятeжнo
Пoднимaeтcя oпять.
Mилый Bиктop мoй пpocнeтcя,
Пoцeлуeт мeжду нoг;
Глубoкo в меня зaбьeтcя
Eгo чудный кopeшoк.
Ha зape, кoгдa тaк cпитcя,
Bиктop cпaть мнe нe дaeт.
Mнe пpиxoдитьcя тoмитьcя,
Пoкa coлнышкo взoйдeт.
Ax, кaк этo cимпaтичнo!
B этo вpeмя кopeшoк
Пoднимaeтcя oтличнo
И cтaнoвитcя кaк poг.
Я cпpocoнoк зaдыxaюcь,
И сперва нaчну poптaть,
A пoтoм, кaк paзыгpaюcь,
Cтaну мужу пoмoгaть:
И pукaми и нoгaми
Bкpуг нeгo я oбoвьюcь,
C гpудью гpудь, уcтa c уcтaми,
To пpижмуcь, тo oтoжмуcь.
И, cгopaя oт тoмлeнья,
C милым Bиктopoм мoим,
Paзa тpи oт нacлaждeнья
Зaмиpaю я пoд ним.
Инoгдa и днeм cлучитcя:
Bиктop двepи нa кpючoк,
Ha дивaн co мнoй лoжитcя
И вcтaвляeт кopeшoк.
A вчepa, пpeдcтaвь, cecтpицa,
Гoвopит мнe мoй cупpуг:
"Ты читать ведь мастерица,
Почитай-ка мне, мой друг".
Затворившись в кабинете,
Мы уселись на диван.
Пpoчитaлa я в гaзeтe
O вoccтaнии cлaвян
И о том, кaкиe муки
Им пpиходится принять,
Koгдa иx бaшибузуки
Ha кoл думают caжaть.
"Этo вepнo oчeнь бoльнo?"
Mнe нa ум пpишлo cпpocить.
Paccмeялcя муж нeвoльнo
И зaдумaл пoшутить.
"Haдувaeт нac гaзeтa,-
Oтвeчaeт мнe cупpуг.-
Чтo coвceм нe бoльнo этo,
Дoкaжу тeбe мoй дpуг.
Я нe туpoк, и, пoкaюcь,
Дpужбу c ними нe вeду,
Но нa кoл, я уж pучaюcь,
И тeбя я пocaжу".
Oбxвaтил мeня pукaми
И нa cтул пepecaдил,
Bздepнул плaтьe и pукoю
Пoд cидeньe пoдxвaтил,
Пpипoднял мeня, пoпpaвил
Ceбe чтo-тo, a пoтoм
Пoднял плaтьe и зacтaвил
Ha кoлeни cecть вepxoм.
Я пpиceлa, и cлучилocь,
Чтo вce вышлo пo eгo:
Ha кoлу я oчутилacь
У cупpугa cвoeгo.
Этo было тaк зaнятнo,
Чтo нeт cил пepecкaзaть.
Ax, кaк былo мнe пpиятнo
Ha нeм пpыгaть и cкaкaть.
Caм жe Bиктop уcмexaяcь,
Cвoeй шуткe, вecь дpoжaл
И c кoлeнeй, нacлaждaяcь,
Meня дoлгo нe cнимaл.
"Пoдoжди, мoй дpуг Aннeтa,
Cпaть пopa нaм нe пpишлa,
Порезвимся до рассвета,
Милая моя душа!
Не уйдет от нас подушка,
И уcпeeм мы пocпaть,
A тeпepь нe xудo, душкa
Haм в лoшaдки пoигpaть".
"Kaк в лoшaдки? Вoт пpeкpacнo!
Mы нe дeти", — я в oтвeт.
Tут меня oн oбнял cтpacтнo
И пpoмoлвил: "Вepнo, нeт,
Mы нe дeти, мoя милкa,
Ho пpeдcтaвь жe нaкoнeц,
Будeшь ты мoя кoбылкa,
Я же буду жepeбeц".
Пoкaтилacь я co cмexу,
Oн мнe шeпчeт: "Сoглacиcь,
A pукaми для уcпexу
О кpoвaтку oбoпpиcь…"
Я нaгнулacь. Он pукaми
Meня кpeпкo oбxвaтил.
И мнe тут жe мeж нoгaми
Kopeшoк cвoй зacaдил.
Bнoвь в блaжeнcтвe я купaлacь
C ним в пoзиции тaкoй,
Bce плoтнee пpижимaлacь,
Пoзaбывши пpo пoкoй.
Я бoльшoe иcпытaлa
Удoвoльcтвиe oпять,
Bcю пoдушку иcкуcaлa
И упaлa нa кpoвaть.
Здecь пиcьмo cвoe кoнчaю,
Teбe cчacтья я жeлaю,
Bыйти зaмуж и тoгдa
Быть дoвoльнoю вceгдa.

ОТЕЦ ПАИСИЙ


B пpecтoльный гpaд, в Синoд cвящeнный
Oт пacтвы из ceлa cмиpeннoй
Cтapуxи жaлoбу пpиcлaли
И в нeй o тoм oни пиcaли:
"Haш пoп Пaиcий, мы нe paды,
Bce вpeмя cвятocть нapушaeт -
Koгдa к нeму пpиxoдят бaбы
Oн иx eлдoю утeшaeт.
K пpимepу, дeвкa или блядь,
Или coлдaткa, иль вдoвицa
Пpидeт к нeму иcпoвeдaть,
To c нeй тaкoe пpиключитcя.
Oн кpecт cвятoй клaдeт пoнижe
И зacтaвляeт цeлoвaть,
A caм пoдxoдит cзaди ближe
И нaчинaeт иx eбaть.
Teм caмым cвятocть нapушет
И нac oт вepы oтлучaeт,
И нaм-дe нeт cвятoй уcлaды,
Уж мы xoдить тудa нe paды".
Зaвoлнoвaлcя вecь Синoд,
Caм пaтpиapx, вoздeвши длaни,
Bcкpичaл: "Судить, coзвaть нapoд!
Cpeдь нac нe мecтo этoй дpяни!"
Cуд cкopый тут жe cocтoялcя,
Hapoд чecтнoй тудa coбpaлcя…
И нe oднoй вдoвe, дeвицe
C утpa дaвaли тут вoдицы.
Peшили дpужнo вceм Синoдoм
И oглacили пpeд нapoдoм:
"Oтцу зa нeуeмный блуд
Уceчь eбливый длинный уд.
Ho, милocepдиe блюдя,
Ocтaвить в цeлocти мудя.
Для иcпуcкaния мoчи
Ocтaвить xуя пoлcвeчи.
Kaзнь ту зaвтpa coвepшить,
При сем мoлитву coтвopить".
A чтoб Пaиcий нe cбeжaл,
Зa ним caм ктитop нaблюдaл.
Cтapуx pугaют: "Вoт пacкуды!
У вac зacoxли вce пocуды,
Дaвнo пopa вaм умиpaть,
A вы бeднягу убивaть".
Bcю нoчь нe cпaли нa ceлe
Пaиcий, ктитop — нa чeлe
Mopщинoк pяд eгo aлeл -
Oн дpугa cвoeгo жaлeл.
Oднaкo плaxу изгoтoвил,
Ceкиpу ocтpo нaтoчил,
И, чecтнo ceмь вepшкoв oтмepя,
Пoзвaл для кaзни кaтa-звepя.
И вoт Пaиcий пepeд плaxoй
C пoднятoй дo лицa pубaxoй,
A уд, нe вeдaя бeды,
Boccтaл, увидeв бaб pяды.
Cвepкнув, ceкиpa oпуcтилacь…
C eлдoй жe вoт чтo пpиключилocь:
Oнa oт cтpaxa вcя oceлa -
Ceкиpa мимo пpoлeтeлa.
Ho пoп Пaиcий иcпугaлcя
И oт удapa тoпopa
Oн c мecтa лoбнoгo copвaлcя,
Бeжaть пуcтилcя co двopa.
Tpи дня eгo иcкaли вcюду.
Чepeз тpи дня нaшли в лecу.
Гдe oн нa пнe cидeл и уду
Псалмы святыe пeл в бpeду.
Гoд цeлый пoп в cмущeньи был,
Kaкиx мoлeбнoв нe cлужил,
Ho в иcпoвeди чac нe смoг
Зacунуть кopeшoк мeж нoг.
Eгo вce гpeшницы жaлeли,
И пoмoгaли, кaк умeли,
Зaпpaвить cнoвa тaк и cяк
Eгo ocлaбнувший eлдaк.
Жизнь coкpaтилa этa плaxa
Oтцу Паиcию. Зaчax.
Xoтя и пpeжнeгo paзмaxa
Дocтиг oн в этaкиx дeлax.
Teпepь кaк пpeждe oн блудил
И нe oдну уж нacaдил…
Ho вce ж и для нeгo, чтeцы,
Пpишлa пopa oтдaть кoнцы.
Ha пeчку cлeг к кoнцу oт миpa,
B углу пoвecил oбpaзoк.
И тaк пpиeм вeл пacтвe милoй,
Пoкa чepт в aд нe увoлoк.
Oн умep cмepтию cмeшнoю:
Упepшиcь xуeм в пoтoлoк
И кocтeнeющeй pукoю
Дepжa пизду зa xoxoлoк.
Taбaк пpoклятый нe куpитe,
He пeйтe, бpaтиe, винa,
A тoлькo дeвушeк eбитe -
Cвятыми будeтe, кaк я.

ПИЗДЕ


I

Тряхни мудами, Аполлон,
Ударь елдою громко в лиру,
Подай торжественный мне тон
В восторге возгласити миру.
Ко дверям славы восхожду,
Тебя как будто на хуй жду.
Приди и сильною рукою
Вели всех муз мне перееть,
Чтоб в них усердье разогреть
Плениться так, как я пиздою.

II

Вздрочу престрашный мой елдак,
Чтоб всю теперь явил он силу,
Совсем уже готов кутак,
Впущу епическую жилу.
Всарначу я и взговорю,
Ебливым жаром я горю,
Бодрюсь, уёбши Парнасиду,
Иду за Пиндаром вследы,
Взношусь от Музиной пизды
Туда, где смертного нет виду.

III

На поясе небесном став,
Согласной лирой в небе звукну,
И в обе руки шмат мой взяв,
Зевеса по лбу плешью стукну,
Чтоб он сокрыл свой грубый зрак
И не дрочил теперь елдак,
Не метил плешью в щели многи,
Не портил бы земных красот,
Не драл елдою пиздий рот,
Не гнул богиням круто ноги.

IV

Нептун и адский бог Плутон,
Смягчите ярость вы без шуму,
Страшася шанкера бабон,
Оставьте вы высоку думу.
На вас не буду я смотреть,
Велю обеих перееть.
Ты, море, не плещи волнами,
Под секель ветры заключи,
А ты престрого закричи,
Чтоб в аде не трясли мудами.

V

Чтоб тем приятный звук и глас
Такие вздоры не глушили,
Скачи и веселись, Парнас,
Мы все в природе утишили.
Сойди, о Муза, сверху в дол
И на пуп залупи подол,
Я ныне до пизды касаюсь,
Воспеть теперь ея хочу
И для того елдак дрочу,
Что я пиздою восхищаюсь.

VI

Со утренних спокойных вод
Заря на алой колеснице
Являет Фебов нам восход,
Держа муде его в деснице,
И тянет за хуй Феба в понт,
Чтоб он светил наш горизонт,
Мы блеску все его радеем.
А ты, восточная звезда,
И краше всех планет пизда,
Тобой мы день и свет имеем.

VII

Скончав теченье, Аполлон
С ефира вниз себя покотит,
К Фетиде в лоно съедет он,
Пизда лучи его проглотит,
И блеск его тогда минет,
Когда богиня подъебнет,
К мудам свою пизду отклячит,
Сокроется от нас день прочь,
Ебливая наступит ночь,
Коль Феб в богиню запендрячит.

VIII

Дрочи, о Муза, добрый хуй,
Садись ко мне ты на плешь смело,
Чтоб слабже он полез, поплюй,
Раздайся секель твой и тело.
Я всю вселенную узрел,
Когда тебя я на плешь вздел,
Кастильской омочен росою,
Отверзлись хуя очеса,
Открылись света чудеса,
Творимые везде пиздою.

IX

Юпитер в смертных бросить гром
С великим сердцем замахнулся,
Погиб бы сей хуев Содом
И в лютой смерти окунулся,
Но в самый оный страшный час
Пизда взвела на небо глас,
Умильно секелем кивнула,
Зевес, схвативши в руки плешь,
Бежит с небес на землю пеш,
Громовый огнь пизда задула.
Перун повержен там лежит,
Пропал великий страх народа,
Юпитер над пиздой дрожит,

X

Забыта им уже природа.
Пускай злодействуют везде,
А он купается в пизде.
Алкмену ныне сарафанит,
Ебёт и прёт, пендрючит, ржот,
Храпит, сапит, разинув рот,
И гром уже его не грянет.

XI

Ударил плешью по водам
Нептун, властитель над морями,
Велел подняться он мудам,
Чтоб дули ветры под волнами.
Велел все море возмутить,
Неоптолема потопить.
Но с вострым секелем фетида,
Подъехав, села на муде.
Нептун, поковыряв в пизде,
Лишился тотчас грозна вида.

XII

Плутон во аде с елдаком
Совсем было утратил мысли,
Елда его покрылась льдом,
А с муд уже сосули висли.
Но вскоре въехала туда
О ты, прелестная пизда,
Богиня ада Прозерпина,
Ощерила мохнату щель,
Плутон, храпя, наметил в цель,
В тебе согрелася елдина.

XIII

Твоя, о мать хуев, пизда,
Никак неизъясненна сила,
С волшебной сферы ты звезда,
О страх, ты солнце ослепила,
Когда из волосистых туч
Блеснул на Феба пиздий луч,
То он сияние оставил,
Забыл по должности езду
И сунулся тотчас в пизду,
Чем славы он твоей прибавил.

XIV

Гремит Амфалия пиздой,
Прельстив усами Геркулеса,
Который страшною елдой
Нередко пехивал Зевеса,
Творил велики чудеса,
Держал на плечах небеса,
Подперши плешью твердь ужасну,
Атланта бодро облехчил,
За то в него и хуй всучил,
Однак шентю узрел он власну.

XV

Ахилл под Троей хуй вздрочил,
Хотел пробить елдою стену,
Но как он бодро в град вскочил,
Чтоб выеть тамо Поликсену,
Парис его ударил в лоб
Тем дротиком, которым ёб,
То небо стало быть с овчинку
В ахилловых тогда глазах,
Смяхчил его шматину страх,
Пизда сжевала в час детинку.

XVI

Герой в войне не человек,
Намазав ворванью елдину,
Забыв толь надобной нам век,
Разит людей так, как скотину.
С пиздой он больше не буян,
И Бахус без нее не пьян.
Пизда природу умножает,
Родит, лелеит, кормит нас,
Ее продолговатый глаз
Сурову нашу плешь смягчает.

XVII

О мать веселья и доброт,
Пизда, шентя, фарья, махоня,
Я тысячу хуев дам в рот —
Глотай, им ныне есть разгоня,
Насыться от моих похвал,
Я прямо в цель твою попал,
Воздвигну я тебе божницу,
Внутри очищу пиздорык,
И взявши в руки я голик,
Сгоню нечистую площицу.

XVIII

В ефире светлая звезда
Или блестящая планета
Не так прелестна, как пизда,
Она творительница света.
Из сих торжественных ворот
Выходит всякий смертный рот
И прежде всех ее целует,
Как только секелем кивнет,
Двуножну тварь на свет пихнет
И нам ее она дарует.

ХУЮ


I

Восстань, восстань и напрягайся,
Мой хуй, мужайся, стой, красней,
На грозну брань вооружайся
И стену ты пизды пробей.
Пробей и, кровью обагренный,
Явись, сугубо разъяренный,
Удобен к новым чудесам.
Да возгласят хвалы повсюды
Тебе, герой, другие уды,
Воздвигнув плеши к небесам.

II

В источник пиздей окунися,
Но пламень свой не утуши,
В крови победы омочися
И плешью, хуй, стихи пиши.
Хвали себя, колико можно,
Чтоб быть хвалену, хвастать должно:
Дар гибнет там, где славы нет.
Хотя ты грановит и ярок,
Хоть толст, красен, ретив и жарок,
Не скажешь — не узнает свет.

III

Се уж таинственною силой
Тебя колеблет ратный жар,
Восстал герой, влекомый жилой,
Восстал, готов свершить удар.
О, витязь! красный и любезный!
Героев больше всех полезный!
Без броней и без всяких збруй,
Тобой природа вся живится,
Тобой все тешится, родится,
Тобой, всех благ источник — хуй!

IV

О! дар, из всех даров дражайший!
Ты, хуй, всего нужнее нам,
Для нас ты к щастью путь сладчайший:
Орудие утех пиздам.
И радость только там родится,
Где хуй стоит, где он ярится,
Геенна там, где хуя нет.
Когда б Судьба тя не создала,
Природа б целкою страдала,
И пребыл бы кастратом свет.

V

Ты всех и вся равно прельщаешь,
Когда ты крепко лишь стоишь,
Равно в треухе утешаешь,
Как и под чепчиком манишь.
Коль девушка когда стенает —
О чем? — Тебя она желает,
Ценою крови хуй купить.
О чем же там вдова крушится? —
Что не с кем ей повеселиться
И некому вдове забить.

VI

Молодка, облившись слезами,
Рыдает, проклиная щель,
Царапает пизду руками,
Коль отлучен от ней кобель.
Молодушка о том крушится,
Что больше не стоит, валится
Хозяинов буйной кутак.
Весь свет тебя, хуй, прославляет,
Хоть именем не называет,
Но делом хую служит всяк.

VII

Гомер на лире велегласной
Не гнев Ахилла воспевал—
Тебя он пел, о! хуй прекрасный!
Хоть хуем он не называл.
Коль Бризеида бы смяхчила
Елдак Ахиллов, что вздрочила,
То не сердился б воин сей.
И в славу б те еще ебали
Цари, кой, како прах, пропали,
Сраженны плешью, хуй, твоей'.

VIII

Когда пизды Ахилл лишился,
Он хуем плошки разбивал,
Но, чтоб он в гневе усмирился,
Патрокл ему в задок давал.
Потом, когда сего убили,
Тогда-то хуя рассердили;
Он взял копье и шел на брань.
Разил, губил всех без пощады,
Приамовы тут пали чады,
Почувствуя елды сей длань.

IX

Дидона, против всех воюя,
Могла ли ратися с тобой?
На вертеле троянска хуя
Сама исжарилась с пиздой.
А та не хуем ли сраженна,
Пизда, в звезде что обращенна,
Когда уже пропал в ней смак?
Дианна, хуй не знав, гордилась,
Сама увидевши, взвалилась
К Андиомону на кутак.

X

Колико крат ни унижался
Юпитер, позабыв себя,
В быка и гуся обращался,
Чтоб только усмирить тебя.
Венера целый век прельщала,
Однако же не устояла
Против кривого мужика,
Красы всю хитрость истощила
На то, чтоб наконец хватила
Кузнечна жарка елдака.

XI

Живи, о хуй! и утешайся
Бессмертной славой сих побед,
Еби и ввеки не прельщайся
На гибельный премудрых след.
Они природу посрамляют
И бедные пизды не знают,
Пизды, чего приятней нет!
Когда б одни лишь мудры жили,
Они б в пять лет опустошили
Сей людный и прекрасный свет.

XII

О вы, парнасские питомцы!
Составьте велегласный хор,
Писатели и стихотворцы
И весь чистейших сестр собор,
Согласно хуя прославляйте,
Из рода в род стоять желайте,
Да он вдохнет вам жар, как петь!
А я вам подражать не буду
И то вовеки не забуду,
Что хуй нам дан на то, чтоб еть.

НА ПРОЕБЕНИЕ ЦЕЛКИ ХУЕМ СЛАВНОГО ЕБАКИ


I

Оконча все обряды брака,
К закланью целочку ведут,
Тебе, о славный наш ебака,
Ее на жертву отдают.
Ложись, еби и утешайся,
Вовек пиздами прославляйся
И целки в глубину войди,
Будь храбр, всю робость оставляя,
Такую вещь предпринимая,
Ты сам себя не остыди!

II

Ты зришь велико наслажденье
За многие твои труды
И приведенну на мученье
Судьбиной узкия пизды.
Не должно ли тебе потщиться,
Ужель твой хуй не разъярится
На столь прекраснейший предмет?
Ужель ты сильно еть не станешь
И храбрости той не докажешь,
В которой целок хуй твой рвет?

III

Пиздам приятно утешенье,
О, хуй, источник всех утех,
В пиздах вселяешь ты мученье,
Ты производишь в них и смех.
К тебе я песнь свою склоняю,
Твои дела я выхваляю
И ими весь наполню слух.
Подай, о муза наставленье
И чтоб имел я ободренье,
Впехни в меня ебливый дух.

IV

Какой глас жалкий раздается,
Какой пизду объемлет страх,
Мошна ее тем боле рвется,
Чем дале хуй в ее устах.
Она зрит бед своих причину
И на растерзанну судьбину
Без слез не может посмотреть.
Пизда вся кровью обагрилась,
Пизда всех сил своих лишилась,
Ебака продолжает еть!

V

Он жалоб целки не внимает,
Пизду до пупа он дерет,
Престрашный хуй до муд впускает
И в ярости ужасной ржет.
Пизда не знает, куда деться,
Пизда от робости трясется
И устает уж подъебать;
Ебака наш лишь в силу входит,
Пизды от яру не находит
И начинает трепетать.

VI

Хотя б пизд со сто тут случилось,
Он всем бы сделал перебор,
Лишь место кровью б обагрилось
И всех бы устрашило взор.
Он от часу в задор приходит,
Предмета боле не находит,
Кого бы можно растерзать,
В болезнь от ярости впадает;
Пизда ту ярость умножает
И тщится хуя раздражать.

VII

Ебакиной признак забавы
Во век останется в пизде,
Дела, наполненные славы,
Гремят бессмертием везде.
Ты имя заслужил героя,
Для пизд лишаяся покоя,
Как на себя сей труд берешь,
Ты в ужас целок всех приводишь,
Великий страх на них наводишь,
Когда одну из них дерешь.

VIII

Какая красота явилась,
Сколь оной был ебака рад!
Пизда по шею заголилась,
Приятный обратя свой зад;
Она тем ярость утоляет,
Как хую жопу подставляет.
Боль нову чувствуя, кричит,
Кричит, вопит и жалко стонет,
Но в жопе хуй тем больше тонет
И по муде уже забит.

IX

Ебака жалости не внемлет,
Добычей пользуясь такой,
Руками щоки жопы треплет
И хвалит толь предмет драгой.
Он в ярости не различает
И жопу за пизду щитает,
Вкушая в ней такую ж сласть.
Пизда погибель узнавает
И совершенной почитает
Свою окончанну напасть.

Х

Ебака, храбрость доказавши,
Свой хуй из задницы тащит,
В ней плешь багряну замаравши,
И хуй от ярости трещит.
Чем боле плешь багряна рдеет,
Тем более пизда робеет,
Бояся в третий раз страдать.
Престрашный пуще хуй ярится
И над пиздою хоробрится,
Котора еть не может дать.

XI

Он зрит в прежалком состояньи
Пизденку, приведенну в страх,
И что иметь не может дани
От целки, разъебенной в прах.
Свой рог в штаны он уклоняет
И вниз хуй твердый нагибает,
Покорствовать себе велит,
Но рог штаны те раздирает
И пламенну главу вздымает,
В штаны он гнуть себя претит.

XII

Ебака, видя непокорность
Престрашна хуя своего,
И зря в штаны его упорность,
Держать руками стал его.
Пригнутый хуй достал колена,
Пизда, избавившись от плена,
Приятный показала вид,
Хотя мошна из целки стала,
Хоть век пизда так не страдала,
Она ебаку не винит.

XIII

По окончаньи проебенья
И жопы хуем, и пизды
За то достоин награжденья,
Достоин ты великой мзды.
Пизды в честь храм тебе состроют
И целками всю плешь покроют
Наместо лавровых венков,
Ты над пиздами величайся
И страшным хуем прославляйся,
Нещетных будь герой веков.

РАЗНЫЕ ПЬЕСЫ

РАЗГОВОР ЛЮБОЖОПА С ЛЮБОПИЗДОМ


Л ю б о ж о п

Все чувства роскошью мои напоены,
И мысли ею все в восторг приведены.
Отменным родом я теперь любови таю,
Ни с чем на свете той утехи не сравняю,
Котору я теперь лишь только что вкушал,
И коей весь мой дух исполнен жаром стал.
Скажи любезной друг, как ты об оной мыслишь,
Между каких забав сию утеху числишь?

Л ю б о п и з д

Чтобы без всякой то ошибки угадать,
Мне нечего о том и голову ломать:
Ты сам, уже совсем мне ясно, в том открылся,
Во всех словах почти подробно изъяснился,
Что ёб теперя ты прекрасную пизду,
И в том хоть к самому я рад итти суду,
Что в сей отгадке я ничем не погрешаю;
Утеху я сию сам свято почитаю.

Л ю б о ж о п

Что ёб теперя я, то прямо ты сказал,
Лишь только одного ты тут не угадал:
Я жопой, не пиздой роскошно наслаждался,
Небесной, так сказать, утехой забавлялся,
Да что еще притом не просто я блудил,
Жопеночку ту я как целочку растлил!

Л ю б о п и з д

О, небо! словом сим весь дух мой возмутился.
Какой ты скверностью, любезной друг, прельстился!
И в целой бы мой век того не угадал,
Чтобы содомство ты утехой поставлял.
И как тебя привесть то может в восхищенье,
К чему вся в свете тварь имеет отвращенье?
Возьми лишь ты ее в живой себе пример,
Представь себе скотов, народы всяких вер —
Увидишь, что они законом поставляют
И в этом пункте что утехой почитают.
Конечно, естества ты позабыл устав
Иль святости его не почитаешь прав?
Не жопу, но пизду дала нам всем природа
Телесных для забав, для размноженья рода.

Л ю б о ж о п

Сама ж природа та, о коей говоришь
И чей закон ты мне столь свято чтить велишь,
Нас склонностями всех прещедро одарила,
Меж ими разности в нас быть определила.
И потому из нас всяк вкус имеет свой,
В чем, чаю, спорить сам не будешь ты со мной.
Что ж мне другую тварь ты ставишь здесь в сравненье?
На то тебе тот час скажу опровержение,
Которо истиной и ты признаешь сам,
Когда представишь, коль мы должны небесам,
Что с бессловесными они нас не равняют
И разностию свойств от нас их отличают:
Они стремлением одним лишь снабжены,
Напротив, разумом мы все просвещены,
И божества в нас знак яснее тем сияет,
Что полной волею оно нас одаряет.

Л ю б о п и з д

Я все то знаю сам и верю я всему,
Ко оправданью что сказал ты своему,
Но можно ль вкус иметь кому твому подобной,
Чтоб заразиться сей так страстию негодной?
Представь себе пизду и прелести ее —
Не восхитится ли все чувство тем твое?
Она лишь для того на свет и создана,
Чтоб ей одной любовь была покорена.
Какой в ней нежный жар, какое услажденье,
Кто может ее еть и быть не в восхищенье?
Юпитер для кого — скажи — сходил с небес?
Пизде лишь должно дать всю силу тех чудес.
А жопа от кого была когда почтенна?
Она от всех почти на свете сем презренна,
И можно ль на нее с приятностью глядеть?
А особливо как престанешь ее еть,
То целый на плеши фунт вытащишь говна;
Как может с жопою пизда быть сравнена!

Л ю б о ж о п

А я тебе на то тот час в ответ скажу
И разность главную меж ими покажу:
Скорее вымыться, чем вылечиться можно,
Не спорив, в правде сей тебе признаться должно,
А из сего скажи, не ясно ль то собой,
Что жопе первенство дать должно пред пиздой,
Затем, что от нее болезней не бывает,
А от пизды людей сколь много пропадает,
Примеры могут нам плачевну доказать,
Сколь многим суждено от фрянок умирать,
И потому, что нас всех мене повреждает,
То больше и любить нас склонность побуждает.
Говно ж, заебины ль вить вымыть всё одно,
Лишь только разность та, что пахнет не равно.
Что ж ты Юпитера в пример мне представляешь
И первенство пизды чрез то ты защищаешь,
Так знай, что жопу он не менее почтил:
Для Ганимеда он равно с небес сходил.
А те все прелести, ты кои вычисляешь
И их к одной пизде толь смело причитаешь,
Равно и в жопе я их все те ж нахожу
И не красневши то пред светом всем скажу,
Что жопу я пизде всегда предпочитаю,
Утеху оную ни с чем я не сравняю,
Пускай меня за то кто хочет, тот бранит,
Но мысли сей во мне ничем не истребит,
И я хвалимую достойно мною жопу
Не променяю, верь, на целую Европу.

Л ю б о п и з д

Твой странен вкус совсем, и с ним, я чаю, ввек
Не будет ни один согласен человек,
Но с тем о всем мне в том тебе признаться должно,
Что спорить о любви и вкусе невозможно.

ДУРНОСОВ И ФАРНОС

ДЕЙСТВИЕ I

ЯВЛЕНИЕ I Д у р н о с о в   и   М и л и к р и с а


Д у р н о с о в

Княжна, ты ведаешь кручинушку мою?
Когда позволишь зреть махоню мне свою?
Когда прикажешь вбить любви предолгий знак?
Иль будет ввек тобой томиться мой елдак?

М и л и к р и с а

О, князь, престань, прошу являть ко мне амур.
Я знаю, что ты князь, не подлый балагур;
Ты знаешь подлинно, что я еще все целка
И что еще моя узка безмерно щелка.
И так возможно ль мне пребыть в твоей любви
И видеть, чтоб твой уд обмочен был в крови,
Как раком действуют, как веселят встоячку,
Как тешутся бочком, как порются влежачку.
Всего не знаю, князь, и столь я в том глупа,
Что вместо под попа ложилась напопа.
Битку с коклюшкою мне трудно распознать,
Хоть и склонна б была тебе, князь, подъебать,
Хоть вздумала бы я смяхчить твой штанной рог,
Но есть мне хочется — купи сперва пирог.

Д у р н о с о в

Когда ты мяхкой съешь, княжна, пирог иль сайку,
То со сто пернешь раз, как вколочу я свайку.
Узнав мою к тебе безмерную любовь,
Позволь, чтоб я пролил в шентю кипящу кровь
И насладил тебя любезныя отрады.
Не буду утомлять тебя я без помады,
Или когда тебе со мной противен блуд,
Хотя почувствуй, коль несносно страждет уд,
Любовной поражен он страстью, горемыка,
Желает лютого избегнуть хуерыка.

М и л и к р и с а

Я знаю, князь, твое мучение и страсть
И коль твои штаны упруга порет часть.
Давно бы я была пленна твоей любовью
И скоро б запеклась моя махоня кровью,
Но ужасом меня стращает твой талант,
Что отстегнул теперь широкой штанной бант.

(Сие говоря, указывает перстом на хуй.)


Д у р н о с о в

Не ужасайся, ах! ты онаго героя,
Мы будем тешиться между собою стоя,
Лишь презри толщину с длиною естества
И что его красна и кругла голова.
Почувствовав собой, что то повсюду гладко,
Узнаешь, коль пребыть в союзе тесном сладко.
Ты будь пастушкою, я буду пастушком
И стану забавлять тебя своим рожком,
Чтоб ты довольна быть могла моей свирелью,
Старайся подпевать приятною мне трелью
И больше тщетного сомненья не имей,
Скажи, не думавши: забей, о князь! забей!

М и л и к р и с а

Что отказала я и не хочу дать слова
И что кажусь тебе несклонна и сурова,
То пять тому назад прошло уже недель,
Как клейстером свою замазала я щель,
Итак, хотя сильна твоя ко мне докука,
Да только мне терпеть несносна будет мука.

Д у р н о с о в

Я ворванью готов намазать плешь тот час
И в дехте обмочить муде мои сто раз —
Ты только лишь, моя дражайшая, склонися
И расщеперь свою…

М и л и к р и с а

Напрасно, князь, не льстися
И не старайся, ах, чтоб ты в мою красу
Претолстую свою запрятал колбасу:
Трепещу я от ней.

(Уходит.)


Д у р н о с о в

Увы, ахти мне, ах!

ЯВЛЕНИЕ 2 Д у р н о с о в


Д у р н о с о в

(один в горести и отчаянии)


Ужель от моего княжне таланта страх?
О, лютая судьба и грозная минута!
Почто, любезная, сурова ты и люта?
Когда бы я на то желанье устремлял,
Чтоб только о тебе без пользы воздыхал,
На тщетные б мои тогда взирая вздохи,
Нечестные одни смеялися бы плёхи!
Сердечным пламенем нещастной весь горю,
Устами я воплю, не жопой говорю:
Склонись, дражайшая, склонись в любовь и верность,
Почувствуй штанную мою к тебе усердность.
О, если б щастлив я одной тобою был,
С мудами бы в тебя ствол жалостный врубил.
Но мучусь всякий час, терзаюсь без отрады,
Иль пенжить бедному кобыл пришло с досады?
Любезная, увы, хоть тем меня утешь,
Позволь, чтоб закалил в тебе плачевну плешь;
Холодности во мне, верь, столько не достанет,
И для тебя елдак конечно всяк час встанет.
С биткою сердце все тебе я поручил,
А ты отдай шентю, чтоб я в нее всучил.

(Уходит.)


ЯВЛЕНИЕ 3 М и л и к р и с а   и   С е к е л и я


М и л и к р и с а

От корня толстого, упругого шурупа
Плешь грановитая воздвиглась выше пупа,
И по брюху уже распространился ствол,
Как я в своей шенте послышала задор,
Почувствовала вдруг любовь моя пещера,
И склонность сладкую к любви дала Венера.
Разжег уже мою, разжег махоню враг,
И приготовил уж; Дурносов свой рычаг,
Но ах, какой злой рок тогда меня постигнет,
Как он свой долгой шест в меня поглубже вдвигнет?
Каким меня тогда ударом поразит,
Как скало он свое претолстое ввалит?
Со страху вся дрожит в махоне щекоталка,
Лишь только как его сурова вжалась палка,
Уж в робости своей упорна быть стыжусь,
Мне чудится в мечте, как будто въявь ложусь.
Его вдруг вобразив задор неутолимой
И купно твердый ствол отнюдь непреломимой,
Не смею для того в его предаться власть
И чувствовать боюсь неискушенну страсть.
А ты б как думала, прекрасная Секелия?

С е к е л и я

О коль прекрасна плешь! муде, муде драгия!

М и л и к р и с а

Достоинства его чрез то не выхваляй
И склонности во мне к любви не умножай.
Он князь — я знаю то — и елдаком не скуден,
Хотя невзрачен он и всем мне станом чуден.

С е к е л и я

Природа знает, что прилично дать кому,
Пускай пригожства нет, пусть глуп и по уму,
Однако так она таланты разделяет,
Как блядь рассудная, кого ссудить, то знает.
Князь важен елдаком, осанист и с мудей,
Которыми прельстил довольно уж блядей,
Довольно награжден сим даром от природы
И на плеши счистить премноги можно взводы,
Притом зарубами роскошствует она,
Как будто многими приятностьми весна.

М и л и к р и с а

Весною дышит плешь, шентя мою — зимою,
Для оной сохнут все сады на ней без зною,
Которые сперва в прохладности цвели,
Как нагло воробьи летать в них не могли.
И ныне нет еще для хищников свободы
Там пустошить сады, как плодны огороды.
Столь страшен для меня Дурносова злой рог,
Сколь вдвое мой отец в таких случаях строг,
Вить знаешь ты сама…

С е к е л и я

Суровость Долгомуда
Не строгость для любви, но пущая застуда:
Он дряхл и тешить сам не в силах молодых,
Затем не хочет зреть веселостей твоих,
Подобно как всегда и кладена скотина,
У коей фунта в три пускай висит шматина,
Взирая на других сходящихся скотов,
Не чувствует, чтоб в ней зажглась с задору кровь.
А ты, прекрасная в сих летах Миликриса,
В презрелой красоте спокойно веселися.

М и л и к р и с а

Опомнися, мой свет, что прегрешила ты,
И уважаючи мои все красоты,
Бесстыдно перед тем Дурносова почтила,
Который мне отец; иль то ты позабыла,
Что дерзкой похвалой любителя взнесла,
Что ты его муде и плешь превознесла?
Неужто и того родитель недостоин,
Чтоб ратовал в шенте так, как бы храбрый воин?

С е к е л и я

В нем важность старости сияет, а не блуд,
Он силен разумом, сколь хитр у князя уд,
Чтоб правду доказать могла вам очевидно,
И если б вы могли на то зреть безобидно,
Желала б я весьма изведать на весах,
В его ли голове иль в княжеских мудах
Есть больше весу.

М и л и к р и с а

Ах, но кто сему поверит,
Тот разве, кто муде и разумы так мерит.

С е к е л и я

Кто больше в свете жил, и знает больше тот,
Примеров много есть и не один довот,
Различны случаи разумные приводят,
Как в кале золото щастливые находят,
Так точно и в мудах толк может быть и есть;
Когда в шентю любви знак втолкнут будет весь,
Другая будет вся, и разум пременится;
Чем больше алчности к любви в тебе родится,
Тем выше возносить ты будешь чистоту,
Хоть чкалась бы всегда в кровавом ты поту,
Дабы чрез то порок свой скрыть передо всеми.

М и л и к р и с а

Не искушай меня, мой свет, словами теми,
Которыми даешь заразу в сердце мне.
Не думаю искать я золота в дерьме,
Коль хочешь князю быть любовницей ты милой,
Так будь… А я, увы! век стану весть унылой.

С е к е л и я

Я рада бы была в его предаться власть,
И тут бы врезал он свою сурову часть,
Но малодушия сего я в нем не чаю,
Чтоб отсуленную тебе в меня вбил сваю.

М и л и к р и с а

Пристойно князю быть и щедрым и честным,
Коварно ты его вдруг делаешь скупым,
По щедрости его он столь великодушен,
Что всякого биткой довольствовать нескушен.

С е к е л и я

Почто сумнилась ты быть склонною ему?

М и л и к р и с а

Противник может быть желанью моему
Отец, который в том…

С е к е л и я

Во всем будь безопасна,
Столь плешь Дурносова велика и ужасна,
Что будет Долгомуд со страху трепетать
И тщиться сам, чтоб вам в любви не помешать.

М и л и к р и с а

Возможно ль устрашить велика Долгомуда:
Он робостью не тлел и от слонова уда.

С е к е л и я

Уверит Дурносов, что плешь его хитра,
Что всякая от ней должна блюстись дыра,
И что он завсегда…

М и л и к р и с а

Я в том не сумневаюсь,
Но больше на тебя я в оном полагаюсь.

(Уходит.)


С е к е л и я

Имей надежду ты…

ЯВЛЕНИЕ 4 С е к е л и я


С е к е л и я

(одна)


Хоть я тебе раба,
Но в случае таком и я дырой слаба,
Дурносова меня страшит великий уд;
Не знаю, можешь ли, княжна, снести сей блуд.
Хоть ты Дурносовым пленна любовным знаком,
Но он с задору как тебя поставит раком,
Сразит тебя, сразит великой толщиной,
Уж не пособит тут тебе родитель твой.

ЯВЛЕНИЕ 5 Д о л г о м у д, Ф а р н о с   и   С е к е л и я


Ф а р н о с

Почто смутилась вдруг, или внезапным входом,
Иль мысли я твои потряс так, как заходом,
Иль видом я тебя геройским устрашил,
Или вонючими словами осмердил?

С е к е л и я

Смущенья моего другая есть причина,
В котору привела мя страшная судьбина,
Что толстый знак страшит Дурносовой любви.

Ф а р н о с

Яснея мне о том немедля объяви.

С е к е л и я

Недавно знаком тем он гордо возносился
И без стыда биткой тщеславясь похвалился,
Что Миликриса той давно уже пленна,
Хотя им никогда не тронута она.
В то время как хвалить талант он свой старался,
Бант у штанов его внезапно оторвался -
Велик и страшен вдруг всем виден стал урод,
Зардевшися в лице и свой разинув рот,
Свирепый обратил к прелестным взор девицам,
Прилежно стал мигать он, ах, завистным лицам
И знаки тем во всех смущенные вперил.
Дурносов тут свою кручинушку открыл:
Он дерзко говорил: "Позволь зреть, Миликриса,
В шерсти ли у тебя махоня или лыса".

Ф а р н о с

Какой удар даешь противной вестью сей,
Что хочет у меня похитить сей злодей,
Противник, коего карать комар восстанет,
Иль разве мой елдак совсем уже увянет,
Тогда я попущу ему ругаться мной
И отымать мои утехи и покой.
Отмщу ему, отмщу, и месть не отлагаю,
Я злобный дух его немедленно скончаю,
За честь свою и дочь мстить будет и отец,
Ступай и поражай предерзкого вконец.

Д о л г о м у д

На верность я твою и храбрость полагаюсь,
Отмщай, на то и я охотно соглашаюсь,
Но мало удержи геройский подвиг твой,
Чтоб толстой он тебя не повредил биткой,
Разумные не вдруг дают себя в отвагу,
Чтоб иногда самим не упустить в корчагу.

Ф а р н о с

Коль скоро мстить врагу меня то нудит зло,
Чтоб простираться то далеко не могло,
Но если оного кто корень истребляет,
Тот весь приход его, конечно, скончевает.

Д о л г о м у д

Что корень уменьшить нельзя врага сего,
То явствует длина и толщина его.
Представь же ты, Фарнос, в своей премудрой мысли,
Когда б мои муде, что на аршин отвисли,
Короче, как твой нос, кто сделать похотел,
Великий бы ущерб я от того имел.
Когда и у дерев верхи кто подчищает,
То в толщину расти чрез то им помогает,
Подобно если верх от корня отрубить,
Излишней толстотой ствол может наградить.

Ф а р н о с

Смотри, сколь он в таком рассудке остр глубоком
И сколь далеко зрит своим прозрачным оком,
Что толстоту ствола Дурносова проник,
Знать, мстить за честь свою ему не приобык,
Отважусь я один…

С е к е л и я

(удерживает Фарноса)


Смягчись, Фарнос дражайший!

Д о л г о м у д

Препятствуют мне вслед идти муде тягчайши,
Я рад бы купно с ним за дочь свою отметить,
Да только у меня и так дыра болит.
Отмщение в его я оставляю воле,
Пусть мстит, коли его дыра моей поболе.

(Уходит.)


ЯВЛЕНИЕ 6 Щ е л к о п е р   и   Ф а р н о с


Ф а р н о с

Участник ты во всех делах моих, мой друг,
Взирай на яростный ты сквозь литонью дух,
И се тебе открыт гусак, сычуг и печень;
Я только для тебя всегда простосердечен.
По внутренним моим узнаешь ты частям
И не по ложным сам уверишься словам,
Колико раздражен и сердцем каменею,
Чтоб в сей час казнь воздать достойную злодею,
Который мой покой дерзнул поколебать,
Которую люблю на свой салтык склонять,
Дурносову тому я говорю за рану,
Котору сделал мне, всей силой мстити стану,
Лишь только оного злодея истреблю,
Сколь Миликрису я прекрасную люблю,
Тем тот час докажу, всем знать дам без разбору,
Что столько ж есть во мне, как в нем пехать задору.

Щ е л к о п е р

Хотя противника велит карать закон,
Хотя и жалости в том недостоин он,
Что разлучать тебя с любезною дерзает,
С той, от кого твое в штанах все сердце тает,
Не можешь ли его горячность испытать
И мысли тайные все точно распознать,
Что если пред тобой с презрением гордится,
То будешь ли за то по правде ты сердиться?
Насильно милу быть нельзя, ты знаешь сам,
Где нету милости, приятности нет там.

Ф а р н о с

Она приятна мне, не меньше я ей мил,
Хоть дела не было, хоть скала не всадил:
По минам усмотреть ее то мог прелестным,
По обхождениям и случаям известным,
Какой пылает жар в драгой ея щели,
Желала б, чтоб шентю чесали кобели,
А я поступками, геройством и дородством
Не мог воспламенить огня и благородством,
Соперник скалом мнит в ней жар произвести,
А пламень воспалить горячестью в шерсти.
Я ону возвратить хочу с ея красой
И нежной напоить венериной росой.

Щ е л к о п е р

От влаги нежный цвет нередко увядает,
От влаги и шентя обыклу сласть теряет.
Цвет нежный с солнечным сиянием блистает,
От солнечных лучей красу всю занимает.

Ф а р н о с

От собственных доброт краса ея и честь
Умножится и ввек в веселье будет цвесть,
Кого своими я великими дарами
Возвышу и сравню, с пресветлыми лучами,
Лишь только бы судьба не делала препон.
Я щастью своему восставлю сей урон.

Щ е л к о п е р

Сколь щастия в любви велик есть недостаток,
Столь будешь ты потом к ея отраде сладок,
Как склонность объявит тебе в том Долгомуд,
К чему издавна ты употребляешь труд.
Старайся, чтоб он был твоим усердным другом
И не был чтоб к тебе в намереньи упругом.

(Отходит.)



ЯВЛЕНИЕ 7 Ф а р н о с


Ф а р н о с

Я дружеский совет потщуся сохранить,
Чтоб Долгомудовым наперсником мне быть.
Он в старости своей почтет меня за сына,
И милосердая ко мне любви богиня
Со временем его мне дочь препоручит,
Со временем любовь мою к ней совершит.
О! если б я его мог облегчити древность
Или прогнать печаль; а я есть перва ревность —
Довольно можно мне в нем милость преобресть.
По крайней мере б он скорее был мой тесть.
Чрез мой поступок бы и честность благонравну
Вперил бы о себе в него надежду явну.
Достойным бы себя я показал того,
Чтоб нонче чтил меня за зятя своего.
Но напротив того проклятого злодея,
Который, честности отнюдь не разумея,
Препятствовать моим желаниям дерзнул,
Хотя в красавицу ни разу не воткнул.
Пред всем бы обругал и обесславил светом
И сделал бы всех злых живым его портретом:
Пусть зависть бы тогда преподлая его
Старалась верх отнять блаженства моего,
Когда бы я его за тварь вменил негодну
И предпочел бы честь свою пред ним природну,
Своим бы счастием драгая веселясь,
В весельи бы тогда сказала мне тотчас:
О, сколь щастлива я супругом толь достойным,
При коем сладким сном и житием спокойным
Вовеки я себя увеселять должна.
На то одно она, на то и рождена,
Чтобы иметь таких супругов благородных,
А не таких, каков Дурносов есть подобных,
Которому всю честь любовный знак дает.
Пусть с толстым елдаком злодей сей пропадет!
Пока свет солнечный сиять на небе станет,
Пускай любви его толика знак истает.
Спешу исполнить то.

ЯВЛЕНИЕ 8 Щ е л к о п е р, Д о л г о м у д   и   Ф а р н о с


Щ е л к о п е р

Веди к концу твой труд.
Удастся то тебе скорей, во что кладут.

Ф а р н о с

Избранна голова, почтенна сединою
И изукрашена муд ветхих долготою,
Толкающий в штанах обширный блеклый гуж,
Начальник дряхлости, нежно-желанный муж,
Почтенный Долгомуд, твою я видя склонность,
И жалобы творю на мерзку вероломность
Той редкой красоты, которой ты отец:
Она, мне слово дав, солгала наконец.

Д о л г о м у д

(удивленно)


Не странно ли сие необычайно дело,
Чтоб дочь моя на то отважилась так смело,
Забывши над собой родительскую власть,
Так смела ль бы она в такой проступок впасть,
Без воли отческой давать другому слово?

Щ е л к о п е р

О, если б было в сем согласие отцово!

Ф а р н о с

При важности хранит и строгий он устав;
Я вызнал в нем давно благочестивый нрав.

Д о л г о м у д

Родительская власть уставы превышает,
Когда законно кто детей своих рождает,
Обязан строгим их законом управлять —
Кто жизнь дал детям, тот их должен воспитать.

Щ е л к о п е р

Я часто жизнь даю, но сам не воспитаю:
Два дела делать вдруг как льзя, не понимаю.
Один имею член, одни и руки я,
В одну сунь — у другой готова щель своя.

Ф а р н о с

О, коль несчастлив я, что тем не награжден,
Чем можно дать живот, чтоб мог быть кто рожден.

Д о л г о м у д

И дети иногда приносят нам печаль,
Мы сердцем чувствуем об них всегдашний жаль,
Различны к счастью их изыскиваем средства,
Мы должны отвращать от них жестоки бедства,
Их нравы исправлять, предписывать предел
Началу и концу с срединой всех их дел,
Которого б они отнюдь не преступали.
Дочь собственной моей примером есть печали,
Толь дерзновенно власть родительску презрев
И чаемый его в ничто поставив гнев.

Ф а р н о с

Сколь много я ее люблю и почитаю,
Довольно из моих узнал ты слов, я чаю,
Которые тебе недавно говорил;
Когда за верность ты мою благодарил,
Тогда я мстить готов презлому супостату
За то, что причинил нам общей чести трату.
Не Секелия ли живот ее спасла,
Как дочь твоя к его любви склонна была,
Противна сделалась отцовскому тем праву
И своевольному тем следовала нраву?
Однако для твоей усердности ко мне
Прощаю в дерзостной я дочь твою вине.

Щ е л к о п е р

Он ревностью давно пылает к ней безмерной.
Горячности его свидетель буду верной,
Я пред тобою быть стыжуся, лицемер!
Как явный видел ты и сам уже пример,
С каким стать подвигом желал врага противу,
Чтоб тем открыть любовь и страсть свою ревниву.

Ф а р н о с

Мне справедливость в том повелевает так,
Когда пред всеми тот превозносился враг.

Д о л г о м у д

Величина красу не составляет в теле,
Искусством произвесть приятность можно в деле.
Я смолоду и сам бывал на всё ходок,
Хотя худой во мне под старость стал порок.
Как в юных летах цвет пред всеми стал быть славен,
Что не был мне никто в делах ебливых равен.
Я пальму изо всех один в том заслужил,
Что раз по тридцати за сутки плешь калил.
А ныне уж сего я дара не имею,
Не больше трех раз в ночь довольствуя, потею.

Ф а р н о с

По немощи своей о прочих рассуждай.
Я смею ль дочери твоей промолвить: дай?

Д о л г о м у д

Она еще мала, узка ее и щелка.
Любиться в нежности — вить это не безделка;
Не возбранял бы я в любви ей пребывать,
Когда б опасности не должно было ждать:
Распорется ее щель бедная до пупа
И будет широтой не уже, как и ступа,
Тогда в нее ломи не только елдаком,
Но можно без труда толкать большим пестом.

Ф а р н о с

Чтоб сладость снизу влить до сердца, сам постражду
И произвесть потщусь в ее махоне жажду.
Без пользы проводя цветущие лета,
Девица весь свой век пребудет сирота;
Лишившись всех другов, не будет знать отрады,
Пристойной в младости любовныя надсады,
Которых в старости не чувствует никто,
Хотя бы елдаков в шентю ввалилось сто.
Пусть, впрочем, говорят, кто молодым жил в горе,
Да в старость сладку жизнь он преобрящет вскоре, -
Противна правилу сему одна любовь,
В которой сладкая пока играет кровь,
При старости ж всегда бывает неприятна.

Д о л г о м у д

Противна речь твоя, хотя мне и понятна.
Могу ль без жалости кому отдать я дочь?

Ф а р н о с

В замужстве первая бывает тяжка ночь,
Котора в совести всех девушек терзает.
За лутчее всегда разумный почитает,
Не изнуряя свой терпеньем долгим дух,
И неизбежно зло окончить делом вдруг.
Когда б заране дочь мне ваша полюбилась,
С любезным бы своим без робости склешнилась,
Спокойна б в совести своей всегда была,
Хотя б и тысяче потом другим дала.

Д о л г о м у д

Когда законным с ней совокупишься браком,
Хотя в лежачку тешь, хотя поставя раком.
Что ж без закону мнишь в шанте пролить ты кровь,
То больше о пустом терять не должно слов.

Щ е л к о п е р

Рассудок справедлив и похвалы достойной.
Исчезла срамота забавы непристойной!

Ф а р н о с

Премудрый Долгомуд, могу ль я быть твой зять,
Достоин ли твою я дочь в замужство взять?
О, щедры небеса, доколе, ах! страдать,
Доколе красотой мне той не обладать,
Котора на меня оковы наложила,
Которая мой дух и сердце сокрушила?
Услышьте жалкое стенание и глас,
Кой простираю к вам, несчастный я, в сей час.

Д о л г о м у д

Оставь стенания, не проливай слез реки,
Несчастью многие подвластны человеки,
А ты желанное получишь от меня
То счастье, что тебя на дочери женя.
Не мешкавши о том я предложу невесте,
Пусть пойдет Щелкопер, твой друг, со мною вместе.

(Отходят.)


ЯВЛЕНИЕ 9 Ф а р н о с


Ф а р н о с

(один)


О, предвещанный мне желаемый успех,
Всхожу тобою я на самый верх утех,
Мне добрый Долгомуд дверь к счастью отворяет,
На мой салтык он дочь свою в любовь склоняет
И нудит строго ей со мною в брак вступить,
А я потщусь в нее любовну страсть влупить,
Которой лестная надежда мя питает,
Увы, сколь много мысль меня та устрашает:
Что, если Дурносов елдак свой обмочил,
Который все мои веселья помрачил.
О, храбрый Долгомуд, спеши скорей, спеши
Врага предупредить и ярость утиши,
Котора в елдаке его неутолима
И что есть дочери твоей весьма любима.
О, как я елдака Дурносова страшусь,
Конечно, им красы драгой своей лишусь.
На что я больше жду и казнь не совершаю
И злобному врагу ругаться попущаю?
Иду и казнь воздам достойную врагу!
Ах, если от него сычуг не сберегу!
Постой, исполню то, что прежде предприял,
Чтоб более елдак Дурносова не встал.

ДЕЙСТВИЕ 2

ЯВЛЕНИЕ 1 Д о л г о м у д, М и л и к р и с а   и   Щ е л к о п е р


Д о л г о м у д

Готовься радостный исполнить вскоре брак,
Жених твой ждет тебя, готовься на елдак.
Днесь к щастию тебе дверь мною отворенна,
Моим ты промыслом вдруг сделалась блаженна,
Достойного тебе супруга я избрал,
У коего давно елдак, надеюсь, встал.

М и л и к р и с а

Любезный мой отец, я брак не презираю,
Но к щастью приступить такому не дерзаю.
Незрелость лет моих, незрелость и ума
Желаниям моим противятся весьма.
Исполнить бы твою не отреклась я волю
И всяку б приняла непрекословно долю,
Но страх нещастную удерживает тот,
Что узок у шенти моей безмерно вход.
Я лутче смерть принять безвременно готова,
Как муку оттого терпеть тирана злова.
Кто б ни был, что тобой мне обречен супруг,
Которой елдаком прохватит мой сычуг,
Всю внутренность мою пронзит своим кинжалом,
Чтоб было лехче мне, хотя бы смазал салом,
Но щастие мое злым роком не верши,
Чтоб горестную жизнь скончать мне на плеши.

Д о л г о м у д

Ты смеешь ли моей не покоряться власти?
Судьба велела так, ты суждена сей части
Достойна быть.

М и л и к р и с а

Но кто мой суженой жених,
Не крови ль княжеской иль из дворян простых?

Д о л г о м у д

Из слов твоих совсем другое заключаю:
Ты сердце отдала Дурносову, я чаю.
Но тщетною себя надеждою не льсти
И сердцем ты об нем напрасно не грусти.
Которой тебя чтит и любит пребезмерно,
Пред всеми содержать в любви будет отменно.
Фарнос, кой предками своими знаменит,
Героев красота, другов надежда, щит,
Недавно на врага восстал нам в оборону,
За нашу честь хотел ему мстить по закону,
Что обругал твою публично красоту
И опорочил въявь невинну чистоту.
Свидетель есть тому правдива Секелия,
Когда рекла тебе "муде, муде драгия".
Но напротив того излишно изъяснять
Достоинствы того, кто наречен мне зять.

(Указывая на Щелкопера.)


Вот друг его и мой, он наши знает нравы,
Все добродетели и превосходство славы.

Щ е л к о п е р

Он храбр и целомудр и в совести правдив,
В любви тверд и во всем бывает справедлив,
Хотя бы полюбил свинью он или суку,
Весьма нетерпелив и с теми на разлуку.
Тебе, дражайшая, ввек верен будет он,
Хотя бы тысячу имел в любви препон.

М и л и к р и с а

Пусть верен, целомудр, да мне он не угоден.
Пусть храбр, правдив и тверд в любви и благороден,
Но не хочу я быть невольницею в том,
Чтоб скаредный Фарнос моим был женихом.

Щ е л к о п е р

В любви его к тебе не может быть препятством,
Хотя откажешь ты, но он своим приятством,
Которым твоему усердствует отцу,
Все дело приведет к щастливому концу.

М и л и к р и с а

Непринужденный брак союзы составляет,
Невольная же их женитьба разрушает.
Разрушится потом с Фарносом мой совет,
Когда меня отец насильно сопряжет:
Неволи больше есть всегда своя охота.

Щ е л к о п е р

(к Долгомуду)


Напрасная твоя о дочери забота,
Она не думает Фарноса полюбить,
Которой хочет ввек в союзе с ней пребыть
Иль в горести страдать…

Д о л г о м у д

На то я не взираю,
Намеренье мое немедля окончаю.

Щ е л к о п е р

Скорее соверши все дело как обык,
Дабы не сделался у зятя хуерык.

Д о л г о м у д

Пожалуй, не смышляй о браке ты нимало.
Когда положено хорошее начало,
Мы должны ожидать хорошего конца,
Чтоб тем совокупить любовию сердца.

ЯВЛЕНИЕ 2 Щ е л к о п е р   и   М и л и к р и с а


Щ е л к о п е р

Почто Фарносову любовь так презираешь?
Или его ты блуд в ничто себе вменяешь?
Что в голову тебе пришла за чепуха,
Что ты к Фарносу вдруг столь сделалась лиха?

М и л и к р и с а

Ничем я не могу в его любовь склониться.

Щ е л к о п е р

Дурносов чем тебе мог столько полюбиться,
Что ты его в любви столь много предпочла?
Конечно, в елдаке его ты смак нашла.

М и л и к р и с а

Мне подозрение такое не ужасно,
Ты поносить меня стараешься напрасно,
Или ты думаешь тем в робость мя привесть,
Что будто Дурносов похитил мою честь?
Обманываешься ты в оном своем мненье,
Я твердо себя зрю в любовном быть терпенье.
А к злу не может мя никто дотоль склонить,
Пока не судит в брак судбина мне вступить.
Да только не Фарнос иметь то щастье станет.

Щ е л к о п е р

Но ежели тебя надежда в том обманет
И твой сычуг отец Фарносу поручит?
Когда вить он в тебя без жалости всучит,
Тут како будешь ты ему сопротивляться?

М и л и к р и с а

Того я не страшусь, нельзя тому и статься.
Я прежде нежели с Фарносом в брак вступлю
Желанья своего успех употреблю
И кончу свой живот я в случае жестоком,
Притчиной смерти сей Фарнос мне будет роком,
Когда кинжалом я…

Щ е л к о п е р

Почто столь мысли злые
Вливаешь в разум свой, иль зависти прямые?
Престань воображать, как в прах перемениться,
Дай прежде младости любовью насладиться,
Иль лучше на битке, ты мыслишь, умереть,
А нежели себя женой Фарносу зреть,
Котору ждет свершить мой друг драгой Фарнос
И в нетерпении…

М и л и к р и с а

Великой его нос.

Щ е л к о п е р

Мужскою красотой столь женщины не льстятся,
Как толко что биткой хорошей веселятся.
Фарносов хоть талант не так добре велик,
Однако тешить он помного приобвык.

М и л и к р и с а

Не тщися зреть меня к Фарносу быти склонной,
А как сказала я, так буду век упорной.

Щ е л к о п е р

Что делать стану я? Не внемлет мой совет.
Пойду теперь сказать Фарносу сей ответ.

(Уходит.)


ЯВЛЕНИЕ 3 М и л и к р и с а


М и л и к р и с а

(одна)


О князь, дражайший князь! приходит мой конец.
Фарнос старается, чтоб врезать в мой рубец,
Навек лишить тебя сердечныя забавы
И радость уменьшить большой твоей булавы,
Которую в меня готовишь попирать.
В мечте то зрю, что я тебе согласна дать,
Но толко я боюсь, как силно ты попрешь,
До пупа узкую ты щелку разорвешь,
Когда я под тобой…

ЯВЛЕНИЕ 4 М и л и к р и с а   и   С е к е л и я


С е к е л и я

Великой Долгомуд
По старости своей немал имеет труд,
Изыскивать спешит с Фарносом к свадьбе средство.

М и л и к р и с а

Колико на себя зрю воруженно бедство!
Почто я ныне в свет нещастна рождена!
Почто толь елдаком драгим побеждена!
Почто, о злой Фарнос! ты мною столь пленился,
А ты, родитель мой, почто так осердился,
Что бедной мне велишь с немилым в брак вступить,
А милому претишь любовну страсть вручить,
Котора толко той усердностью пылает,
Чтоб жажду утолить иль умереть желает.
Приятну его речь я помню и теперь,
Как он в любви сказал: "Драгая, расщеперь
Любовной чемодан и дай вложить булаву".
Я зрела тут его в готовности приправу.
О, если б не боязнь тогда во мне была,
Я б в тот же час ему с приятностью дала.
На то ли склонности она в том ревновала
И ту любовь свершить драгую помешала?

С е к е л и я

Отбей, княжна, сие смущенье от себя
И жди приятных дней, когда вобьет в тебя;
Уж ты и так весьма с печали похудела,
Как будто на битке слоновой посидела,
Престань воображать, что князь тебе твердил,
Брегись, чтобы Фарнос злой прежде не вперил
В красу твою свою нечувственную палку,
Которой распалит лишь только щекоталку,
Испортит дело все, не сделает добра,
Раздразнит только лишь сердитого бобра;
А князя он чрез то в несносну вверзит муку,
Он будет принужден с задору чванить суку;
Ты можешь ли на то без жалости воззреть,
Когда твой князь к тому…

М и л и к р и с а

Ax, как мне то стерпеть,
Чего и ждать под тем, кто очень мне противен?

С е к е л и я

Куда как ваш союз с Дурносовым мне дивен,
Что ты его биткой ужасно как пленна.

М и л и к р и с а

В шенте и в елдаке любовна страсть родна,
Когда бы ты сама в кого сильно влюбилась,
Скорей моей шенти твоя бы расщепилась.

С е к е л и я

Хоть тысячу бы раз я кем пленна была,
Однако б я и тут…

М и л и к р и с а

Така любовь мала.
Кто ежели любовь всю в тонкость распознает,
То ярости тот час в махоне зажигает,
Всечасно будет мысль в шенте тревожить кровь
И нудить усладить кипящую любовь.
Равно так я теперь нещастная девочка,
Презренная отцом, как без сивухи бочка,
Котору мой отец безмерно ненавидит,
Когда ни капельки вина в ней не увидит;
Все обручи велит с нее посколотить,
А после и совсем в огонь велит свалить.
Вдруг яростью свои наполнит быстры очи,
Гуж на гузне тот час подвяжет покороче,
Пойдет искать вина где б допьяна напиться,
А как найдет, то рад в вине хоть утопиться.
На что теперь о нем мне больше рассуждать?
Секелия, мой свет, потщись совет мне дать,
Иль ты меня совсем оставить предприняла,
Иль презрила во мне Дурносова быть скала?

С е к е л и я

Нет, я тебе верна.

М и л и к р и с а

Но что же мне прикажешь?

С е к е л и я

Щастливей будешь ты, когда отцу расскажешь,
Желанье в чем твое теперя состоит.

М и л и к р и с а

Да он мне о любви и думать не велит.

С е к е л и я

Рабынь наказывать без жалости довлеет,
А к чадам всяк отец сердечну скорбь имеет,
Равно и Долгомуд, хоть строг его приказ,
Но как он из твоих увидит слезы глаз,
В нем жаркой гнев тогда мгновенно охладеет.

М и л и к р и с а

Он сожаления такого не имеет.

С е к е л и я

Когда ты перед ним в тоске начнешь рыдать,
Конечно, может он тебе отраду дать,
Ты только лишь смочи его штаны слезами
И крепко ухвати муде его руками,
Проси, чтоб милость он отцовску показал
И чтоб Фарносу он в женитьбе отказал.

М и л и к р и с а

Я в сердце твой совет потщуся содержать,
Иду перед отцом в злой горести рыдать.

(Уходит.)


С е к е л и я

(одна)


Любовна страсть когда возмет над сердцем власть,
Тогда рассудка нет, хоть предстоит напасть.
Одна утеха та в плененну мысль приходит,
Когда она в любви утехи не находит.
Но мысли суетны не думают так быть,
Что может рок в напасть утехи обратить;
Хоть строго бедствие любви предупреждает,
Но больше тем в сердцах жар сильный умножает,
Когда безмерны огнь всю внутренность зажжет,
Тогда почтенье, долг и жизнь пренебрежет,
Но в ком отважится, лишь только б быть любови,
Хоть трудно первый раз, хоть много выдет крови,
Но страхом тем любовь не можно уменьшить,
И тем горящи огнь не можно утушить.
Вот коль любовна страсть бывает нам видна,
Пленять она сердца имеет власть одна.
Равно теперь княжна сей лютости подвластна,
Что сильным елдаком Дурносовым столь страстна.

ЯВЛЕНИЕ 5 Д у р н о с о в, М и л и к р и с а   и   С е к е л и я


Д у р н о с о в

(входя к Секелии)


Оставь нас здесь одних, Секелия, покуль,
А чтоб кто не вошел сюда, покарауль.

(Секелия отходит.)


ЯВЛЕНИЕ 6 Д у р н о с о в   и   М и л и к р и с а


М и л и к р и с а

Хоть склонностью влекусь к твоим мудам всех боле,
Но как ослушной быть могу отцовской воле?
Как можно преступить родительский приказ,
Когда им долг велит иметь послушных нас?
Я лутче век хочу не быть никем ебима.
Дочь Долгомудова как он неколебима.

Д у р н о с о в

Какую язву сим упорством мне даешь!
Какими вредными муде клещами жмешь,
Какие кандалы ты на хуй мне взложила!
Ты мысли все мои к себе приворожила,
Я мучусь яростью, терзаюсь, скорбь несу.
В мудах послышав боль, без пользы хуй трясу,
В мечте на щель твою прекрасную взираю
И будто как в тебя, в кулак свой попираю,
Любовное млеко ручьем всяк час течет,
А ярости и тем во мне не пресечет.

М и л и к р и с а

Ты живо страсть свою, мой князь, изображаешь
И всю суровость тем мою уничтожаешь,
Но как подумать льзя, чтоб я тебе сдалась,
Когда еще ни с кем я сроду не еблась?

Д у р н о с о в

Коль не гнушаешься моею штанной частью,
Коль тлеет и твоя махоня тою ж сластью,
Не трать, дражайшая, свои цветущи дни,
Воззри на все места — мы здесь теперь одни
Отважься ты со мной сойтиться тайным браком,
Я стать перед тобой готов теперь хоть раком.

(Становится на карачки.)


Взгляни на скорбь мою, взгляни на мой задор:
До коих будет мне терпеть, до коих пор?
Смяхчи суровость ты, моя вся печень рвется,
Позволь хоть разик ткнуть в руке — тотчас зайдется,
Иль мыслишь, что в тебя попру, тебе невмочь?

М и л и к р и с а

Я мышлю то, что я, ах! Долгомуду дочь.

Д у р н о с о в

О ты, жестокая, забыла ль, что с Фарносом
Долбиться будет щель твоя не хуем — носом?

ЯВЛЕНИЕ 7 Те же и   Ф а р н о с


Ф а р н о с

Нет доли здесь твоей, утри-ка свой ты ус,
Не твой уж ето стал, не твой теперя кус.
Хоть мнишь ее ты еть, да поеби-ка крысу;
Меня отец нарек почати Миликрису,
Тебе участья нет меж ног в ея гнезде.

Д у р н о с о в

Но деве сей пришел елдак мой по пизде.

Ф а р н о с

Карандыш, пес, урод, дурацкою биткою
Прельщаешь дев, а нас лишаешь тем покою
И уверяешь, что большой приятней ствол,
В нем больше сладости находит женский пол.
Враль скаредный!..

Д у р н о с о в

Постой, не разевай ты глотки
И не вини, коль глуп, ни девки, ни молодки:
Ебливый пол обык в утехах пребывать,
Им был бы хуй хорош, а на нос наплевать.
Но ты не мни, чтоб цел с битки моей свернулся,
Иль чтоб мой хуй в твоем заду не окунулся,
Управлюсь я с тобой, забудешь мне грозить,
Кинжал мой вот готов,

(указывает себе на хуй)


мне кой в тебя вонзить.

Ф а р н о с

Ты устремляешься лишить меня ввек духу,
Не сроблю от тебя.

(Отстегивает свои штаны и вынимает хуй.)


Д у р н о с о в

(также вынимает из штанов свой хуй и бросается на Фарноса)


Я заебу, как муху.

М и л и к р и с а

(подняв подол, бросается меж ими)


В ком более из вас ко мне любови есть
И коему моя всего нужнее честь,
Коль к ебле вас могла шентя моя склонити,

(Фарносу)


Изволь хоть ты,

(Дурносову)


хоть ты елдак свой закалити.

Ф а р н о с

(застегивая штаны)


О, шорстка, губки, щель, о ты, прелестный вид,
В чужих руках мой нос сие приятство зрит!

Д у р н о с о в

(кладя хуй в штаны)


Я для-ради тебя не мщу сему злодею,
Предерзкому простить нельзя вину халдею,
И прежде между нас не может быть приязнь,
Доколь не примет сей злодей ебливу казнь.

Ф а р н о с

Ты еблей мне грозишь!..

М и л и к р и с а

(Фарносу)


Коль рок тя выгоняет,
Поди отсель, Фарнос, уж от тебя воняет.

Ф а р н о с

Где я ни буду жить, доколь во мне дух есть,
Я, глядя на портрет твой, буду век хуй тресть.

(К Дурносову.)


А ты, о хищник мой, тебе я к мотовилу,
Во что б ни стало мне, приработаю килу.

(Отходит.)


Д у р н о с о в

(бросается к Фарносу)


Еще ты стал дышать!..

М и л и к р и с а

(удерживая Дурносова)


Смяхчись, мой князь, смяхчись,
Злодея ты изгнал и больше не ярись.

ЯВЛЕНИЕ 8 Д у р н о с о в   и   М и л и к р и с а


Д у р н о с о в

Достоин ли принять я от тебя ту мзду,
Чтоб лавр мой весь теперь впихнул в твою пизду?
Сугубея моя тем слава разнесется,
Когда моей биткой шентя твоя прорвется.
Ты в етом отказать не можешь мне теперь,
Победой отворил себе я ету дверь.
Ты зрела то сама: лишь бант мой отворился,
Противник задрожал и тотчас покорился.
Но крепость лишь твою нет сил атаковать,
Престань о толстоте, престань ты толковать,
Почувствуй ты мою с задору злую муку,
Позволь хоть под подол к тебе мне сунуть руку.

М и л и к р и с а

Не будь скор, князь, и тщись желанья умерять,
И дай хоть пальцом мне

(указывая себе меж ног)


сперва поковырять.
Потом я под подол пущу гулять поволно,
Не думая тогда, что мне уж будет болно.

Д у р н о с о в

Веселие мое на муку пременя,
Какую сласть отнять ты хочешь у меня:
Во всей подсолнечной до целок все охочи,
Нет в свете ничего приятней первой ночи.

М и л и к р и с а

(тихо)


Что буду делать я: не внемлет ничего.

(Дурносову.)


Не презирай, ах, князь, прошенья моего,
Хоть три часа мне дай еще на размышленье,
Чтобы без боли то мне сделалось мученье,
Суровость всю свою тогда я укрочу.
Прости теперь, мой князь, я очень сцать хочу.

Д у р н о с о в

Я больше удержать драгую не дерзаю,
Пойду и я на час в заходе побываю.

(Отходит.)


ДЕЙСТВИЕ 3

ЯВЛЕНИЕ I Д о л г о м у д


Д о л г о м у д

(один)


Наполнена шентя премножеством площиц,
Но что есть тайный уд, рассмотрим, у девиц,
Войдем в подробность ту, увидим тотчас тамо,
Что есть оно и как, рассмотрим ето прямо.
Член етот, так сказать, член сладости плода,
Что общим правилом наречена пизда,
Ни что иное есть, как некая пещера,
Которой чистоту сама блюдет Венера;
Иль, инако сказать, такой она сосуд,
Устроен чтоб туда вмещался мужеск уд.
Не долго же лишь он в том месте пребывает:
Когда вмещается, тогда и выступает.
Вот како я сию толкую мудру речь,
Что девушка должна как глаза то беречь,
Что для мущины сласть велику составляет,
Как та ему шентю, подняв подол, являет.
И если чье дитя пленится елдаком,
Чинить довлеет что нам в случае таком?
Я в бедствии теперь подобном пребываю,
Что в горести дочь зрю влюбленну в толсту сваю
И не могу ничем от оной отучить.
Готова на битку к Дурносову вскочить.
Дурносов, всех поправ, победой возгордился
И поражати всех противных устремился,
А я при старости к концу уж дни веду
И заебенным быть чередной смерти жду.

ЯВЛЕНИЕ 2 Ф а р н о с   и   Д о л г о м у д


Ф а р н о с

Избранная глава, почтенна сединою,
Украшенная днесь муд ветхих долготою,
Покоющи в штанах обширных блеклый гуж,
Поборник дряхлости, изнеможенный муж!
В твоих морщинах зрю блестящу добродетель,
Будь мне отец, будь ты мне щастия содетель,
Потщися отвратить всеобщую напасть,
Употреби к тому родительскую власть.
Принудь дщерь внити в брак со мной, минут не тратя,
Ты будешь зреть во мне послушнейшего зятя.

Д о л г о м у д

Престань уже, Фарнос, ты тщетно в хуй стучать
И, ах, престань, престань о браке докучать.
Другому в дочере моей досталась доля,
Прешла моя над ней родительская воля,
Дурносовой и я шматины трепещу,
Что уж по старости и так дырой крехчу.

Ф а р н о с

Как к дщери я твоей любовью ни пылаю,
Но князя раздражить и сам я не желаю,
Не меньше не хочу соперником с ним быть,
Но части должен я его в том уступить.
В другом я способе намеренье имею,
О коем объявить тебе я если смею.

Д о л г о м у д

Маня надеждой дух, не тщетно ль в хуй трубишь?
Какое средство ты, Фарнос, употребишь?
Отъяты способы с Дурносовым сражаться,
Мы с жопами должны подале уплетаться.

Ф а р н о с

Не думаю я с ним в ебливу брань вступить,
Но хитростью потщусь упругость притупить.
Когда кто победить врага сил не имеет,
То в крайности обман и лесть чинить довлеет.
Не те удашливы в сражении прямом,
Кто силою разит, но кто велик умом.
Сколь силен был Самсон, известно всей вселенной,
Но хитростью жены своей был побежденной.
Кто б как ни силен был, да если разум худ,
Бесплоден столько же, как будто хуй без муд,
Как было б естество ни толсто, ни велико,
Упругость можно стерть и сделать так, как лыко,
Лишь хитрость малую к тому употребить,
То будет хуй хоть брось или хоть отрубить.
Позволь лишь мне, а я отмщеньем уж ласкаюсь.

Д о л г о м у д

Препятствуй, как ты мнишь, я в ето не вплетаюсь,
Но прежде ты узнай от дочери моей,
Намеренье твое угодно ль будет ей.
Но се она…

ЯВЛЕНИЕ 3 Те же  и   М и л и к р и с а


Ф а р н о с

Княжна, я должен известиться,
Могу ли склонностью твоей к себе я льститься,
Желаешь ли со мной вступить в законный брак,
Или прельстил тебя Дурносова елдак?

М и л и к р и с а

Не обвиняй меня, Фарнос, виной ты тою:
Еще я не пленна Дурносовой биткою,
Хоть он ее всяк час, гордяся, мне сулит,
Да мой родитель мне склониться не велит.

Д о л г о м у д

Ты, княжеская дочь, быть должна горделива,
Не так, как подлая бывает девка члива,
Которую за грош нахальник всяк валит,
А оттого в шенте нередко и болит.

М и л и к р и с а

Коль знатною биткой моя жизнь зачалася,
То льзя ль, чтоб я кому без брака в блуд далася?
Не может огнь в шенте моей никто разжечь.

Ф а р н о с

Княжна, я не о том начать имею речь,
С горячностью всегда дроча хуй, как дубину:
Определи, прошу, княжна, мою судьбину,
Надеждой льститься ль мне тебя в замужство взять?

Д о л г о м у д

У нас положено, чтоб был Фарнос мне зять,
Я вместо слов муде в залог дал в той надежде.

М и л и к р и с а

Ко мне не заглянул почто под юбку прежде,
Почто толь суетно Фарноса тем ласкал
И в обязательство толикое вступал?
Не дам в красе ничьей я омочиться снасти
И девой сниду в гроб, не прикоснусь сей сласти.

Д о л г о м у д

(Фарносу)


Принужу дщерь свою я быть тебе женою,
Лишь князя упреди.

(Миликрисе.)


Поди, княжна, за мною.

(Отходят.)


ЯВЛЕНИЕ 4 Ф а р н о с


Ф а р н о с

(один)


В штанах моих, увы! багряна плешь бледнеет,
Хладеет в жилах кровь, хуй страждет, леденеет,
Немеет естество, отрады нет нигде,
О рог, о длинный рог, о толстые муде!
На что красавицей, княжна, ты в свет родилась?
И ах! на что ты мне безмерно полюбилась,
Что я любовь в себе бессилен одолеть?
Не со сто ль раз других я принимался еть-
Но что ж? — лишь плоть моя тем только истощилась,
А страсть любовная нимало не смяхчилась.
О как я беден днесь и как мой случай лих:
Котору еть хочу, ах! ей не я жених.
От страсти плешь моя, как рыба о лед, бьется,
А та без жалости Дурносову сдается,
Которому всю честь претолстый знак дает.
Пускай же с толстотой злодей сей пропадет;
Пока свет солнечный сиять на небе станет,
Елдак его вовек с сего часа не встанет!
Спешу исполнить то.

(Отходит.)


ЯВЛЕНИЕ 5 Д у р н о с о в   и   С е к е л и я


Д у р н о с о в

Удобно место здесь,
Где беспрепятственно свершить брак можно весь,
Благоприятствует сама судьба теперя,
Лишь нет одной княжны, лежащей, разщеперя
Пресладостную щель, котору мне почать.
Потщись, Секелия, ты брак наш окончать,
Уговори княжну.

С е к е л и я

Уговорить не штука,
Да только знаешь, князь, кака ей будет мука?
Не лутче ль мне сперва задор твой утолить,
Чтоб ярость ту в меня изволил ты пролить?
Я за княжну свою готова быть в напасти,
Не можешь произвесть сим разом в ней ты сласти,
Какую б исподволь возмог в ней произвесть.

Д у р н о с о в

Престань, Секелия, пустые враки плесть,
Ничья краса теперь елдак мой не прельщает.

С е к е л и я

Но Миликрисе страх склониться запрещает,
Величиной ствола распорется шентя,
Тогда в нее пихай все, что ни подхватя.
Я зрю то и сама, что ей твой знак не в меру;
Ей лутче дать сто раз с усами гренадеру.
Но ежели уже сему союзу быть,
И неминуемо в княжну ты должен вбить,
Твой сильный жар ствола теперь мне то являет,
Так вот о чем княжна тебя, князь, умоляет:
Когда ты ей вонзить направишь свой кинжал,
То прежде чтоб к губам несильно ты прижал
И в ярости своей хоть мало удержался,
Но в ней бы произвесть жар прежде постарался,
Иль лутче можешь ты свой знак ей в руку дать,
А сам своей рукой у ней побаловать.
Немного в деле сем минут у вас продлится,
И сама крепкая девица соблазнится,
А нежели княжна, нрав коей мне знаком:
Она пленна давно твоим, князь, елдаком.

Д у р н о с о в

Я все твои слова приемлю за отвагу,
На лодку брачную до тех пор с ней не лягу,
Доколе не пролью в шенте ее я кровь
И не сберусь опять к пиханью с силой вновь.
Вот как я предприял.

С е к е л и я

Еще я позабыла
Сказать вам, чтоб сперва не так ей больно было,
И чтоб вы на себя последний взяли труд
Побольше чем-нибудь хуй смазати до муд —
Пихаться с тем легко и мериновым скалом,
И узки сапоги вить смазывают салом.

Д у р н о с о в

Я все уж способы потщусь употребить,
Дабы сколь будет льзя, в княжну полегче вбить.

С е к е л и я

Княжна, узнав о сем, сама дать будет рада.

Д у р н о с о в

(вынимая из кармана помаду)


Вот у меня со мной с духами есть помада,
Котору щегольки трудятся покупать,
А я ее сей час без денег мог достать.
Что ж. долго нет княжны?…

С е к е л и я

Я к ней идти потщуся
И без нее, мой князь, к тебе не возвращуся.

(Отходит.)


ЯВЛЕНИЕ 6 Д у р н о с о в


Д у р н о с о в

(один)


Теперь потребно мне, потребно прибодриться,
Уже я чувствую: мой тайный уд ярится,
Уже муде трубят в торжественну трубу,
Мне чудится в мечте, как будто я ебу.
Но в самый етот жар как некто плоть снедает,
Как нечто тайное мудами обладает,
Вдруг станет хуй, как рог, вдруг тотчас опадет,-
И будто как беды он превеликой ждет,
При дверях сладости сгибаясь унывает,
Или пред радостью со всеми так бывает?
Нет страху мне ни в чем, препятствия уж нет,
Исполню я, что мне…

(Намазывает помадой свой ствол.)


Но се княжна идет!


ЯВЛЕНИЕ 7 Д у р н о с о в, М и л и к р и с а   и   С е к е л и я


Д у р н о с о в

Дражайшая княжна, ужели ты готова
Вступить со мною в брак, исполнить данно слово?
Ужели я могу сей день торжествовать,
Ужели можешь мне красу свою отдать?
Ужель дозволишь внутрь взойти всего приятства?
Я учинил, что мне…

С е к е л и я

Уж нет ни в чем препятства.

Д у р н о с о в

Сколь сильно яростью плененный уд мой тлел,
Сколь никаких на то я мастей не жалел,
Оранжем, розою и цедрою прямою,
А на прикрасу той помазал и гуньбою —
Зри, как от мастей сих моя сияет плешь.

С е к е л и я

Князь, времени не дли, скорей себя, князь, тешь.

Д у р н о с о в

Дражайшая княжна…

М и л и к р и с а

Нет казни сей мне злее.

(Падает в руки Секелии.)


С е к е л и я

(Миликрисе)


Княжна, ах! ободрись.

(Дурносову.)


Хоть ты будь, князь, смелее.

Д у р н о с о в

Смяхчи, княжна, мой ствол, смяхчи сурову часть.

М и л и к р и с а

(опомнясь)


Я не могу никак в твою предаться власть,
Когда красу брегу, я честная девица,
А как лишусь, то что я буду?

С е к е л и я

Молодица. Но что о суетном напрасно толковать?
Спеши скорей, княжна, спеши скорее дать
И вечным как-нибудь союзом сопрягися.

Д у р н о с о в

Склонись, дражайшая, потешиться склонися
Прохладой сладкою в задоре елдаку,
Дабы не предуспеть мне сим к хуерыку
И чтоб не испустить без действия потока,
Предупреди, княжна, сего жестокость рока,
Меня в облегченье хоть етим одолжи,
Своею ручкою немножко подержи,
А я моей рукой к твоей шенте прижмуся.

М и л и к р и с а

(противясь ему)


Ах, нет, мне стыдно то, рукой я не примуся,
Мне лучше ввек терпеть.

С е к е л и я

Князь, времени не дли,
Будь храбр и снасть свою насильно ей ввали.

Д у р н о с о в

Жестокая, не мучь, не мучь меня, склонися,
Взгляни хоть раз, взгляни, хоть пальцом дотронися.

М и л и к р и с а

Не льсти себя, мой князь, надеждою пустой,
Я дева, ты — герой, к тому ж и холостой,
Итак, удобно ль мне с тобою так растлиться?
Дочь Долгомудова вовек не посрамится!

Д у р н о с о в

Каким ударом ты, драгая, мя разишь,
И коль жестокою напастью мне грозишь,
Какую за любовь готовишь муку злую,
Чтоб я с горячности впихнул теперь в иную.
В другу теперь впехну в задоре сем жестоком,
Не будешь ли на то ревнивым зреть ты оком,
Как я к иной теперь отважусь под подол,
В иную ущемлю перед тобой свой ствол, —
Заплачешь, может быть, тронувшись сим уроном,
Но уж не возвратишь в себя елдак мой стоном.

М и л и к р и с а

(Секелии тихо)


Что мне в сем случае, Секелия, начать?

С е к е л и я

Советую скорей то делом окончать,
Чтоб непрерывною любовью вас связало,
А времени к тому осталось очень мало.

Д у р н о с о в

(про себя)


Что ж трачу я часы полезные вотще?
Спешу исполнить то…

(Хочет идти.)


С е к е л и я

(его удерживая)


Помедли, князь, еще.

Д у р н о с о в

Нет, намеренья я сего не отлагаю,
Исполню здесь: в тебя, Секелия, впехаю.

С е к е л и я

Я недостойна, князь, для случая такова.
Но вот шентя — вонзай — перед тобой готова.

(Подымает себе подол, Дурносов наставляет в нее хуй. Миликриса, с торопливостью схватя его за хуй, подводит к себе.)


М и л и к р и с а

Жестокий, удержись… О, как нещастна я!

Д у р н о с о в

Не ты нещастлива — нещастна плешь моя.

М и л и к р и с а

Не спорю больше я с своею лютой частью.
(Падает в руки к Секелии, а та подымает ее подол.)
Вот щель моя: вонзай и утолись сей сластью.

(Дурносов лишь только наставляет свой хуй, в то самое время он опал.)


Д у р н о с о в

(дражайшим голосом)


Что сделалось?.. Увы!

М и л и к р и с а

(приходит в отчаяние)


О рок! о случай злой! К чему меня склонил к погибели такой?

Д у р н о с о в

Колико ты, судьба, мне ниспослала лиха!

С е к е л и я

Что сталось, князь, скажи нам.

Д у р н о с о в

(с фурией и скрипя зубами)


Невстаниха.

С е к е л и я

(закуся палец)


Вот бедственный случай.

М и л и к р и с а

Что есть сей казни злее?
Увы, дражайший князь!

С е к е л и я

(Дурносову)


Дрочи, дрочи скорее,
Жар утолить в княжне хоть мало порадей.

Д у р н о с о в

(трясет хуй и с плачем говорит)


Нет способа вздрочить, похимистил злодей.
О, раздраженны враг! отметить тебе мне нала,
Подействовала так Фарносова помада!

ЯВЛЕНИЕ ПОСЛЕДНЕЕ Те же, Д о л г о м у д   и   Щ е л к о п е р


Щ е л к о п е р

Что вижу я, княжна, о стыд, о казни строги!
Какою страмотой наполнились чертоги!

Д о л г о м у д

Со удивлением я зрю на сей позор.

М и л и к р и с а

(бросается к отцу и становится на колени)


Мой отче, отврати от недостойной взор!

Д о л г о м у д

Забудь природу ты или забудь то скало,
Которое навек уже как лыко стало.

Д у р н о с о в

(про себя)


О как злодей мой уд обезоружил вдруг!

Д о л г о м у д

(Миликрисе)


Готовься к браку ты, Фарнос тебе супруг,
И уж Дурносова не тщися видеть боле.

М и л и к р и с а

Последую теперь твоей, родитель, воле.

(Вставши и подошедши к Дурносову.)


А ты, о князь, прости, забав нам час протек.

Д у р н о с о в

(с плачем)


Прости, дражайшая, прости, княжна, навек!

Щ е л к о п е р

Великий Долгомуд, хоть способ ты имеешь,
Но поздно уж теперь Фарносу сим радеешь.

Д о л г о м у д

Что сделалося с ним?

Щ е л к о п е р

Скончался уж Фарнос.

Д о л г о м у д

Каким то случаем?

Щ е л к о п е р

Пришел сперва понос,
Час целый мучился, штанов не подтыкая,
Кряхтел, стонал, рыгал, "Беда, — ворчал, — какая",
И только лишь сей боль немного унялся,
Он с силою своей еще не собрался,
Как вдруг другой бедой тот час его сразило
И в бездну, как в шентю, хуй дряхлый погрузило.
Он сильной яростью к прекрасной дщери тлел,
Но как ее уеть надежды не имел,
То похоть удержать свою как ни старался,
Но из ствола его ручьем ток проливался.
Не сей был его ток, прохлада что в любви,
Но что случается от похоти в крови.
Раздулася его в минуту бедна потка,
Не помогла ему в сем случае и вотка:
Чем жарче рделась плешь, тем был сильнее ток,
Я за плешь ухватил — в крови весь стал платок.
Весь дом наполнен стал тогда великим криком,
"Увы! — вопил Фарнос. — Я стражду хуерыком.
Мне приключило то жестокую напасть,
Что к Миликрисе я имел любовну страсть".
Нас способ излечить един тогда сказали:
С кобылой сделать блуд. К кобыле лишь предстали,
Я подмостил его, кобыле хвост загнул,
Но, о жестокий рок! Фарнос лишь чуть-чуть ткнул,
Как та кобыла вдруг шарахнулась, вздрогнула,
Со всей жестокостью что мочи есть лягнула.
Он пал, вдруг поражен, со стоном рок кленя
И тут в последний раз взглянул он на меня.
"Ты, — мне он говорил, — не плачь и ободрися,
Сему хуерыку виною Миликриса,
Однако ей скажи, что я ее простил".
И с этим словом дух последний испустил.

М и л и к р и с а

(с плачем)


Нещастнейший Фарнос, я и тебя лишилась!

Д о л г о м у д

Лишился друга я, и часть его свершилась.

М и л и к р и с а

О день, горчайший день, источник лютых бед,
Князь вечно погублен, Фарноса больше нет!
Пожри всей лютостью меня живую, бездна!
Рази, губи: мне жизнь без ебли бесполезна!


К о н е ц   т р а г е д и и.


НА РОЖДЕНИЕ ПИЗДЫ


I

Какой приятный глас музыки
Внезапно слух мой поразил,
Какие радостные клики
Мой темный разум ощутил,
Я зрю, поля все обновились,
Цветами новыми покрылись,
С весельем ручейки текут,
Крутясь меж злачными брегами,
И птички, сидя меж кустами,
Природе хвальну песнь поют.

II

Природой данную нам радость,
О Муза, ты воспой теперь,
Какую чувствуем мы сладость,
Узря ее достойну дщерь.
Пизды любезныя рожденье
Весь мир приводит в восхищенье,
Пизда достойна олтарей,
Она прямая дщерь природы,
Ее нещетно чтут народы,
Пизда веселье твари всей.

III

Природа, зря, что сметных племя
В несносной скуке жизнь ведет,
Для облехченья оной бремя
Пизду произвела на свет.
Всех смертных ею усладила,
В приятны цепи заключила,
С тех пор пизда владеет всем.
Она героев производит,
Она в храм славы их приводит,
Пизда вещь лучша в свете сем.

IV

Герои, храбростью своею
Что свет старались покорить,
Владеть хотели всей землею,
Стремясь потоки крови лить,
Они все для того дралися,
Чтоб после всытость наетися
И лучших пизд себе достать.
Для пизд кровавы были брани,
Пизд ради налагались дани,
Пизда всех дел вина и мать.

V

Антоний, царствовать желая,
Дрался с Октавьем сколько мог,
Но Клеопатру он узная,
Ей захотел попасть меж ног,
Забыл и храбрость и породу
И дал Октавию свободу,
Лишь только впрятал в нее хуй,
Не зрит, что Рим он тем теряет,
К пизде он страстию пылает,
Узря ее в Сиднейских струй.


VI

Руно златое, кое греки
В Колхиде тщилися достать,
При чем прославлена навеки
Язонова пречудна рать.
Когда со змеем он сражался,
В погибель явную вдавался,
Пизда его от ней спасла,
Его ебливая Медея,
Волшебно знанье разумея,
На верх сей славы вознесла.


VII

Пленясь Калипса Телемаком,
От волн морских его спасла,
Еблась с ним лежа, сидя, раком
И в ебле сладку жизнь вела,
Но Ментор, зря их то веселье,
Из зависти терпя мученье,
Так Телемака навострил,
Что бросил он пизду и еблю
И, милую оставя землю,
Напасти новые вкусил.

VIII

Эней, оставшись цел на брани,
Погибнул бы в морских валах,
Пизда коль не простерла б длани
При карфагенских берегах.
Его ебливая Дидона,
Сошедши с царска пышна трона,
Спасла и еть ему дала.
Он ёб, пиздою наслаждался,
Но вскоре с нею он расстался,
Отплыв, куда судьба влекла.

IX

Когда же сих примеров мало,
Взгляните в древность всех времен:
Всегда пизда всех благ начало,
Начало всех земных племен.
Мы ей на свете сем родимся,
Ее ебем, ей веселимся,
Она милее нам всего,
Пиздой нас девушки прельщают,
Пиздою нас и утешают,
В ней чтим верх счастья своего.

X

О ты, пизда, пизда драгая,
К тебе душа моя летит,
Ты, песнь мою воспринимая,
Внемли, что дух мой говорит.
Всего на свете сем ты боле,
Взгляну в моря, в ограды, в поле,
Но лутче я тебя не зрю.
Поверь, что я не лицемерю
И что тому я свято верю,
Что днесь языком говорю.

МОНАХУ, ИЛИ ВИДЕНИЕ ИСПОВЕДИ


I

Каким виденьем я смущен?
В боязни дух и сердце ноет.
Я зрю, ах! хуй в пизду впущен,
Жена, стояща раком, стонет.
Без слез слаба она терпеть
Дыры трещащия раздранья,
От толстой плеши попиранья
Возносит глас: Престань, о! еть!

II

Не внемлет плач, не чует страх,
Не зрит, что дух жены трепещет,
Ярясь, ебет ее монах,
Храпит, меж бедр мудами плещет.
Прекрепко движет меж лядвей,
Изо рту пену испущает,
Достать до почек ее чает,
Чтоб всласть скончать труды свои.

III

Мертва почти жена лежит,
Но плешь седого старца тамо,
Он слезть, пришедши в жар, не мнит,
Ебет ее еще упрямо,
Брадой махая с клобуком,
Ревет как вол он разъяренны,
Что еть телицу устремленны,
Ничуть неслабшим елдаком.

IV

Едва души осталась часть
В жене смертельно заебенной,
Святы отец, вкусивши сласть,
Предстал с молитвой умиленной
И, скверну с хуя счистя прочь,
Жену десницей осеняет
И так в смиреньи ей вещает:
Восстань, духовна с миром дочь!

V

Теперь избавлена ты мной
Грехов от тягостного бремя
Моей святительской елдой,
С сего не будешь боле время
Во беззаконьях жизнь влачить,
Но ставши мною уебенна,
Ты стала в святость облеченна,
Сподобившись мой зуд смяхчить.

VI

Ознав, священно ебена,
Жена желанну ту отраду,
От всех грехов что прощена
И что не должно боле аду
Уж ей страшиться наконец,
Последни силы собирает,
Глаза на старца обращает,
Вопит: Святой, святой отец!—

VII

Рекла и дух пустила свой,
Лежит тут тело умерщвленно,
Открыта жопой и пиздой,
В крови, в сраму, все обагренно.
Монах изволил много еть,
Тем страстотерпица скончалась,
Вздохнув, покойница усралась,
Когда невмочь пришло терпеть.

VIII

О, ты, священный ермонах,
Счищающий грехи биткою,
Меня и вчуже объял страх,
Как ты храбрился над пиздою
Я муки все хочу стерпеть,
А в век веков ради прощенья
От страшна хуя разъяренья
Тебе, монах, не дамся еть.

БИЛЕТЫ


I

Между цветов прекрасных роз
Собачий хуй на грядках взрос.

II

Дары все естества нам дурно презирать,
Подобно и тебе, мой хуй, пренебрегать.

III

Узнай, чего теперь, Кларисса, я хочу:
Гляжу я на тебя и хуй в штанах дрочу.

IV

Люблю тебя, мой свет, и от любови стражду,
Сижу подле тебя и еть тебя я жажду.

V

Не видит то никто, тебя чем забавляю:
Тихонько у тебя в пизде я ковыряю.

VI

Ебись и не теряй прелестной красоты;
Как младость пролетит, гадка всем будешь ты.

VII

Возьми себе ты тот, из коих лутче нет,
Но путчей для тебя в штанах, мой свет, билет.

VIII

Зовут по красоте тебя, мой свет, звездою,
Но краше в ебле ты сто крат своей пиздою.

IX

Целуй меня везде, любезная, целуй,
Но вместо ты меня не поцелуй мой хуй.

X

Коль льзя было летать пиздам подобно птицам,
Хорош бы был сучок елдак сидеть девицам.

XI

Для дела руки мне, глаза даны, чтоб зреть,
А хуй, прекрасная, тебя мне чтобы еть.

XII

Ласкаешься ко мне, брюнета, ты, целуя.
Чего желаешь ты? конечно, хуя.

XIII

Два хуя вместе свей, а третьим наповей,
И мало коль одним, в пизду себе забей.

XIV

Прекрасный у меня, Кларинда, есть цветок,
Возьми его сама себе ты из порток.

XV

Всех лутче кажется та девушкам игрушка,
Как ежели в штанах хорошенька коклюшка.

XVI

Я тотчас отганул, что мыслишь ты всегда:
Свербится, девушка, всяк час твоя пизда.

XVII

Не можно изъяснить мне то, что мыслю я,
А лутче изъяснит в пизде битка моя.

XVIII

Утеха лутчая в том женщин состоит,
Чесать тогда пизду, когда она свербит.

XIX

Коль прямо хочешь быть, красоточка, щастливой,
То щастье лутче в том, чтоб быть всегда ебливой.

XX

Желаем получить, скучаем мы иметь,
Не буду ж я хотеть, когда б тебя уеть.

XXI

Коль естли б был рожден престолом обладать,
То сшед бы я с него, пизду стал лобызать.

XXII

Красоточками дух и мысли насыщаю,
Но лутче их пиздой себя я утешаю.

XXIII

Охотно просижу и в пустинькой избе,
Коль будет мой когда хуй в узинькой пизде.

XXIV

Не светится пизда, восточна как звезда,
Но любо на нее вам зреть, хуи, всегда.

XXV

Я никогда так не грущу,
Как долго хуй в штанах ищу.

XXVI

И были лишь одне в штанах мои муде,
Однако вот и те изгнили все в пизде.

XXVII

Досадно, чаю, вам, красоточки-девицы,
Гомозятся когда в пизде у вас площицы.

XXVIII

Как бычий твердый рог мой хуй всегда стоит,
Но вместо чтоб вредить, он девок веселит.

XXIX

Тогда живут етись охотницы молодки,
Когда еще у них бывают круты жопки.

XXX

Ты мыслишь о себе, что девушка-целок,
Однако, знаю я, пролезет и щенок.

XXXI

Не тешуся я так в садах весной цветами,
Как тешусь у девиц под юбками пиздами.

XXXII

О чем ни мыслю, ни гадаю,
А все пизды одной желаю.

XXXIII

Нехудо и с краев щекотят как в пизде,
А лутче, так забив, уж шарят там везде.

XXXIV

Хотя пизда с краев болит,
Но еться не претит.

XXXV

На мысль старухе ночь коль первая придет,
Старуха тут вздохнет, пизда ее зевнет.

XXXVI

Коль мыслишь обо мне, что еть не дам тебе,
Но встанет когда хуй, так кличь меня к себе.

XXXVII

Пусть люди говорят, что я велика блять,
Грешно же то сказать, чтоб еть кому не дать.

XXXVIII

Когда еще пизда моя гола была,
И в те поры попу ети себя дала.

XXXIX

Колико до мущин тот рок злосердый скуп,
Что видит глаз пизду, да не имеет зуб.

XL

Старуха под седлом и стонет и сапит,
Приструнь же более — старуха запердит.

XLI

Ленивая пизда всегда сидит одна,
Досужа перед ней сто раз уебена.

XLII

Вот видим мы и то,
Что хуй без муд ничто.

XLIII

В молоденькой молодке случится быть икотке,
То должно быть в пизде ее тогда чесотке.

XLIV

Вить знать, что хорошо, что девушка хохочет,
Коль страшная битка в пизде ее клокочет.

XLV

Как малый хуй ебет, тогда пизда свистит,
А толстый хуй ебет, тогда пизда хлюпит.

XLVI

Если б так хуи летали, как летают птицы,
Охотницы были б их ловить красны девицы.

XLVII

Заморскую пизду в России чтут издавна:
Хотя она гнила, однако иностранна.

СОНЕТЫ


СОНЕТ 1

Если б так хуи летали,
Как летают птицы,
Их бы тот час поимали
Красныя девицы,
Все расставили бы сетки,
Посадили б в нижни клетки.

СОНЕТ 2

Если б плавали пиздушки
Так, как плавают лягушки,
Около болот бы мудушки
Построили б избушки,
А хуи бы остряки
Пошли б все в рыбаки
И, закинувши сеть,
Зачали б пизду еть.

СОНЕТ 3

Я чаю, господа, согласны вы со мной,
Чтоб за здоровье пить пещерки дорогой,
В которую стремясь, все страхи презираем,
Но в ней бываючи, лишь силы мы теряем.

СОНЕТ 4

Кто всякой день ебет, здоровья не теряет,
Кто много пьет вина, а пьяной не бывает,
Тот весел и здоров пускай свой век живет,
Пусть пьет венгерское, красоток пусть ебет.

СОНЕТ 5

Кто твердые врата лбом мяхким отворяет
И побежденный град весельем наполняет,
Тому желаю я, чтоб храбр был завсегда,
Хоть с нами вместе еть не будет никогда.

СОНЕТ 6

Итти было за речку,
Да путь завял,
Ети было девочку,
Да хуй не встал,
А как хуй и встал,
Так мужик застал.

СОНЕТ 7

Между лилей и роз
Там хуй взрос.
Пришла к нему пизда и тако говорила:
О хуй! приди ко мне, я каши наварила.

СОНЕТ 8

Тетушка, стой,
Не верти пиздой,
Не чужой ебет, свой —
Племянник твой.

СОНЕТ 9

Цицерон премудрый уверяет,
Что чорная пизда не воняет,
Однако Александр говорит,
Что ото всякой равно вони должно быть.

СОНЕТ 10

Пизда по лесу ходила,
Пизда голосом вопила,
Пизда лыки драла,
Хую лапти плела:
Не ходи, хуй, бос,
Не роняй, хуй, слез.

СОНЕТ 11

Есть у меня
Про тебя
Пизда
С полперста,
Еби, красуйся,
Как по шесту суйся.

СОНЕТ 12

Ах вы, девушки скупые,
У вас секели тупые,
Вы придите к нам —
Мы наточим вам.

СОНЕТ 13

Пизда не медведь,
На то сделана, чтоб еть,
Да и хуй не тетеря,
Готов ети хоть теперя.

СОНЕТ 14

Вари, баба, кисель,
Чтобы хуй не висел,
Ты клади в костер,
Чтоб был хуй востер.

СОНЕТ 15

Ты дочь попова,
Я игумнов сын стал,
У тебя пизда готова,
У меня хуй встал.

СОНЕТ 16

Ходила девка по мякину,
Нашла она хуй с хомутину,
Батюшке сказать стыдно,
А матушка отнимет — обидно.

СОНЕТ 17

Ворожи,
Не смеши;
Парень девку сбег,
Девка землю дерет.

СОНЕТ 18

Хуй хую челом
Чорт знает о чем,
А как хуй пизде челом,
Пизда ведает о чем.

СОНЕТ 19

Поп на печи
Обосрался ебучи,
А дьякон на полу
Завидует ему.

СОНЕТ 20

Девица красная,
Что у тебя в пизде хряснуло?
Грех учинился,
Секель преломился.

СОНЕТ 21

Есть ли у тебя ступа,
Что пониже пупа?
А у меня есть пест
Около тех же мест.

СОНЕТ 22

Виноват Адам,
Что не сделал места мудам,
Виновата и Ева, что пустила еблю
На всю землю.

СОНЕТ 23

Девка шла,
Хуй нашла,
Еще ступила —
На два наступила.

СОНЕТ 24

Старик старика во всю ночь ерыкал,
На другой день старик с похмелья отдыхал,
А ныне он, ебена мать, не умрет ли?

ПРИАПУ


I

Приап, правитель пизд, хуев,
Владетель сильный над мудами,
Всегда ты всех ети готов,
Обнявшись ты лежишь с пиздами.
Твой хуй есть рог единорога,
Стоит бесслабно день и ночь,
Не может пизд отбить он прочь,
Столь ревность их к нему есть многа.

II

Меж белых зыблющихся гор,
В лощине меж кустов прелестных
Имеешь ты свой храм и двор,
В пределах ты живешь претесных,
Куда толпы хуев идут,
Венчавши каждый плешь цветами,
Плескают вместо рук мудами,
На жертву целок, пизд ведут.

III

Твой храм взнесен не на столбах,
Покрыт не камнем, не досками,
Стоит воздвигнут на хуях,
И верх укладен весь пиздами.
Ты тут на троне, на суде
Сидишь, внимаешь пизд просящих,
Где вместо завесов висящих
Вкруг храма всё висят муде.

IV

Но что за визг пронзает слух,
И что за токи крови льются,
Что весел так Приапов дух?
Все целки перед ним ебутся.
Тут каждый хуй в крови стоит,
Приапу в честь пизды закланны
В слезах, в крови лежат попранны,
Но паки их Приап живит.

V

Подобяся хуи жрецам,
Внутрь пизд пронзенных проницают
И, секеля коснувшись там,
Беды велики предвещают
Пиздищам старым и седым,
Затем, что рот разинув ходят,
Хуям что трепет, страх наводят,
Что тлеть их будет вечна дым.

VI

Но самым узеньким пиздам,
Которы губы ужимают
И сесть боятся вплоть к мудам,
Беды ж велики предвещают,
Что толстый хуй их будет еть,
Длинной до сердца их достанет,
Как шапку, губы их растянет,
Тем будут бедные ширеть.

VII

Хуи, предвестники злых бед,
Жрецы ебливого Приапа,
Се идет к вам хуй дряхл и сед,
Главу его не кроет шляпа,
Лишь ранами покрыта плешь,
Трясется и сказать вас просит,
Когда смерть жизнь его подкосит,
Затем он к вам сто верст шел пеш.

VIII

Приап, узрев его, и сам
Ему почтенье изъявляет;
Велика честь седым власам —
Его он другом называет.
Ударил плешью в пуп себя,
Тряхнул мудами троекратно,
Потряс он храм весь тем незапно —
А всё, хуй старый, для тебя.

IX

— Скажи, старик, — Приап вещал, —
Ты сделал ли что в свете славно?
Когда ты, где и как ебал?
Ебешь ли ныне ты исправно?
Коль храбр ты в жизни своей был,
Твой шанкар стерть я постараюсь,
Твой век продлить я обещаюсь,
Чтоб столько ж лет еще ты жил.

X

Старик, к ногам Приапа пад,
Не слезы — кровь льет с хуерыком,
Столь щедрости его был рад,
Что стал в смущеньи превеликом;
Подняв плешь синю, говорит:
— Коль ты так правду наблюдаешь,
Что жизнь за службы обещаешь,
Твой правый суд мой век продлит.

XI

Внимай, Приап, мои дела!
Я начал еть еще в младенстве,
Жизнь юностью моя цвела —
А еть уж знал я в совершенстве.
Я тьмы ебал пизд разных лиц,
Широких, узких и глубоких,
Курносых жоп и толстощеких,
Скотов ебал, зверей и птиц.

XII

Но льзя ль довольну в свете быть
И не иметь желаньев вредных?
Я захотел и в ад сойтить,
Чтоб перееть там тени смертных.
Мне вход туда известен был,
Где Стикса дремлющие воды,
Откуда смертным нет свободы
И где Плутон с двором всем жил.

XIII

Промеж двух зыблющихся гор
Лежит предлинная лощина,
Кусты, болота в ней и бор
И преглубокая пучина,
Тут страшна пропасть возле ней
На свет дух смрадный изрыгает,
Дым с пылью, с треском извергает,
И тем коснуться мерзко ей.

XIV

Я смело в пропасть ту сошел,
Насколь тут дух был ни зловонен,
К брегам который Стикса вел,
И сколь Харон был своеволен,
Без платы в барку не впускал,
Со мною платы не бывало,
Мне старого еть должно стало
И тем я путь чрез Стикс сыскал.

XV

Потом, лишь Цербер стал реветь,
Лишь стал в три зева страшно лаять,
Я бросившись его стал еть,
Он ярость должен был оставить
И мне к Плутону путь открыть.
Тут духов тьмы со мной встречались,
Но сами, зря меня, боялись,
Чтоб я не стал их еть ловить.

XVI

В пещере темной был Плутон,
Сидел на троне с Прозерпиной,
Вкруг их был слышен винных стон,
Которы строгою судьбиной
Низвержены навек страдать.
Тут в первый раз мне страх коснулся,
Я, зря Плутона, ужаснулся
И весь был должен задрожать.

XVII

Богиня, сидя близ его,
Всем бедным милости просила,
Но мало зрилось ей того:
Взяв в руки, хуй его дрочила
И тем смягчала его гнев,
Тем ярость в милость претворяла,
Тем многих бедных избавляла
От фуриев, трех адских дев.

XVIII

Но кто не будет верить в то,
Пусть сам во ад сойдет к Плутону,
Он видел сам и был при том,
Как еб я страшну Тизифону,
У коей вместо влас змеи,
Разбросясь вкруг пизды лежали,
Вились, бросались и свистали,
Скрежа иссохши лядвии.

XIX

Тем страждет плешь моя от ран,
С тех пор блюю я хуерыком,
Се ясен правды знак мне дан,
Что я в труде был превеликом.
Хоть всех был больше сей мой труд,
Но адска фурия призналась,
Что ввек так сладко не ебалась,
И слезть уж не хотела с муд.

XX

Потом, как я с нее сошел,
Изгрызен весь пизды змеями,
Еще трех сестр ее нашел,
Они пред мной поверглись сами,
Я их был должен перееть,
Раз еб Алекту, раз Мегеру,
Потом уеб я и Химеру,
Но тем не мог ни раз вспотеть.

XXI

Я муки в аде все пресек
И тем всем бедным дал отраду,
Ко мне весь ад поспешно тек,
Великому подобясь стаду.
Оставя в Тартаре свой труд,
И гарпии, и евмениды,
И демонов престрашны виды —
Все взапуски ко мне бегут.

XXII

Я, их поставя вкруг себя,
Велел им в очередь ложиться,
Рвался, потел, их всех ебя,
И должен был себе дивиться,
Что мог я перееть весь ад,
Но вдруг Плутон во гневе яром
Прогнал их всех жезла ударом,
Чему я был безмерно рад.

XXIII

О, храбрость, сила, слава, труд,
Которы мне венец сплетали.
О, твердость, бодрость моих муд,
Со мной вы вместе работали!
К Приапу станьте днесь пред трон,
Свидетели моим трудам,
Плутон ебен был мною сам,
Вы зрели, что то был не сон.

XXIV

Вы зрели, что Цереры дщерь,
Богиня ада Прозерпина
Отверзла мне горящу дверь,
О! щастья полная судьбина.
Такой красы я не видал,
Какую видел в Прозерпине,
Какая узкость, жар в богине,
Такой пизды я не ебал!

XXV

Лице ея как угль горел,
Все члены с жару в ней дрожали,
Я, глядя на нее, сам тлел,
Во мне все жилы трепетали.
Белее мрамора меж ног
Вздымался вверх лобок прелесный,
Под ним был виден путь сей тесный,
Что столь меня пленил и жог.

XXVI

О, путь, любезнейший всем нам,
Ты наша жизнь, утеха, радость,
Тебя блажит Юпитер сам,
Ты нам даешь прямую сладость,
Ты сладко чувство в сердце льешь,
К тебе мысль всех живых стремится,
Тобой вся в свете тварь пленится,
Ты жизнь отъемлешь и даешь.

XXVII

Разнявши губы, промеж ног
Богиня плешь мою вложила,
Тогда хуй крепок стал как рог,
Как лук напряглась моя жила.
Я двигнувшись вошел внутрь сам,
А Прозерпина прижимала,
Мне столь проворно подъебала,
Что я везде совался там.

XXVIII

Во всякой раз, как вверх всходил,
Как вниз из оной я спускался,
Я сладость нову находил,
Во мне дух млел и задыхался,
Но как в жару я самом был,
Столь многу вдруг вкусил я сладость,
Что я, сдержать не могши радость,
Ручьи млечные внутрь пролил.

XXIX

Плутон, завиствуя мне в том,
Велел мне вытти вон из ада,
Я вдруг оставил его дом,
Не зря уже чудовищ стада,
Лишь мной ебен опять Харон
И пес треглавый, страж Плутона,
Не чувствовав мук бедных стона,
Я шел к тебе предстать пред трон.

XXX

С тех самых пор согнясь хожу,
С тех пор я чахну и слабею,
Трясется плешь и сам дрожу,
Не смею еть, боюсь, робею.
Пришел к тебе, Приап, просить,
Чтоб ты, воззря на скорбь и раны,
Что мне от фуриев злых даны,
Подщился щедро излечить.

XXXI

Приап, услыша столько дел,
Плескал мудами с удивленья,
В восторге слыша речь, сидел,
Но вышед вдруг из изумленья,
— Поди, друг мой, ко мне, — вещал, —
Прими, что заслужил трудами. —
Призвав его, накрыл мудами
И с плеши раны все счищал.

XXXII

Пришел тем в юность вдруг старик,
Мудами бодро встрепенулся,
Вдруг прям стал, толст он и велик,
Приап сам, видя, ужаснулся.
Чтоб с ним Плутона не был рок,
Его в путь с честью отправляет.
Идет, всем встречным не спускает
И чистого млека льет ток.

XXXIII

Одна пизда, прожив сто лет,
Пленясь Приапа чудесами,
Трясется, с костылем бредет,
Приапа видит чуть очами,
Насилу может шамкать речь:
— Внимай, Приап, мои все службы,
Просить твоей не смею дружбы,
Хочу на милость лишь привлечь.

XXXIV

Как юны дни мои цвели,
Во мне красы столь были многи,
Что смертны все меня ебли,
Ебли меня и сами боги.
Лет с пять уж етца не могу,
А проеблась я в десять лет,
Теперь уж мне не мил стал свет,
То правда, я тебе не лгу.—

XXXV

Приап ее на хуй взоткнул,
Власы седые взял руками
И оную долой столкнул,
И с черными уже усами.
Когда б ты мог, Приап, в наш век
Должить нас чуды таковыми,
К тебе бы с просьбами своими
Шел всякий смертный человек.

ФОМИНУ ПОНЕДЕЛЬНИКУ


I

Настал нам ныне день желанный,
Сбирайтеся народы в храм,
Сбирайтеся, рабы избранны,
Сам хуй вас ожидает там,
К себе нас днесь он созывает,
На еблю род весь возбуждает,
Он будет истинный судья,
Пойдем с дрочеными хуями,
Он всех нас оделит пиздами,
Пиздой всегда пленяюсь я.

II

Веселы лица мне являют,
Что ебли день настал для всех,
Пизды теперь себя ласкают,
Что насладятся тьмой утех,
Они уж семь недель постились,
Теперь с хуями все сразились,
Но кто ж победу одержал?
Хуи заёбины блевали,
Пизды проворно их глотали,
Приапов день их с тем застал.

III

О, день сладчайший, день избранный,
Тебя посадские все чтут,
Для пизд, хуев ты день желанный;
Ликуй, что все в твой день ебут.
Купцы пивищем все опьются,
С женами в банях разъебутся,
А я, хоть пива и не пью,
Но в ебле оным подражая
И, сладость хуя почитая,
Хуй вплоть до муд в пизду забью.

IV

Коль кто не хочет быть бездельник,
То следуй мудрым сим словам:
Ебите в туров понедельник
И сладку дайте снедь хуям,
Пиздой хуи вы ободряйте,
Пизды хуями одобряйте,
От пизд не отлезайте прочь,
В сей понедельник все ебитесь,
За тяжкий пост тем насладитесь,
Чтоб в ебле вас застала ночь.

V

Но что за шум мой слух пронзает
И сладкий мне наносит глас:
«В сей день ебитесь, — он вещает,—
В сей день я всех утешу вас.
Все на пизды хуи влезайте,
На них власы все прочь стирайте,
Плотней, до муд, в пизду хуй лезь,
Муде, по жопе восплещите,
Хуи, в весельи возопите:
О, коль прещастливы мы днесь!»

КУЛАШНОМУ БОЙЦУ


I

Гудок, не лиру принимаю,
В кабак входя, не на Парнас,
Кричу и глотку раздираю,
С бурлаками взнося мой глас.
Ударьте в бубны, барабаны,
Удалы добры молодцы,
В тазы и лошки и стаканы,
Фабришны славные певцы.
Трюх-трях сыра земля с горами,
Тряхнись, синё море, мудами.

II

Хмельную рожу, забияку,
Рвача, всесветна пройдака,
Борца, бойца пою, пиваку,
Ширяя в плечах бузника.
Молчите, ветры, не бушуйте,
Не троньтесь дебри, древеса,
Лягушки в тинах не шурмуйте,
Внимайте, стройны небеса.
Между кулашного я боя
Узрел тычков, пинков героя.

III

С своей, Гомерка, балалайкой
И ты, Виргилишка, с дудой,
С троянской вздорной греков шайкой
Дрались, что куры пред стеной.
Забейтесь в щель и не ворчите
И свой престаньте бредить бред.
Сюда вы лучше поглядите—
Иль здесь голов удалых нет?
Бузник Гекторку — если в драку —
Прибьет как стерву и собаку.

IV

О ты. Силен, наперсник сына
Семелы ражей красной муж,
Вином раздута животина,
Герой в пиянстве жадных душ,
Нектаром брюхо наливаешь,
Смешав себе с вином сыты;
Ты пьешь, меня позабываешь
И пить не дашь вина мне ты?
Ах, будь подобен Ганимеду,
Подай вина мне, пива, меду.

V

Вино на драку вспламеняет;
Дает в бою оно задор,
Вино пизду разгорячает,
С вином смелее крадет вор,
Дурак напившися умнее
Затем, что боле говорит,
С вином и трус живет смелее,
И стойче хуй с вина стоит,
С вином проворней блядь встречает,
Вином гортань, язык вещает.

VI

Хмельной баханта целовальник,
Ты дал теперь мне пить, крючок;
Буян я сделался, охальник,
Гремлю уж боле как сверчок.
Хлебнул вина — разверзлась глотка,
Вознесся голос до небес,
Ревет во мне и хмель и водка,
Шумит дуброва, воет лес,
Трепещет твердь и бездны бьются,
Пыль, дым в полях, прах, вихрь несутся.

VII

Восторгом я объят великим,
Кружится буйна голова;
Ебал ли с жаром кто толиким,
Пизда чтоб шамкала слова?
Он может представленье точно
Огню днесь сделать моему,
Когда в пизде уж будет сочно,
Колика сладость тут уму!
Муде пизду по губам плещут,
Душа и члены в нас трепещут!

VIII

Со мной кто хочет видеть ясно,
Возможно зреть на блюде как,
Виденье страшно и прекрасно—
Взойди ко мне тот на кабак
Иль, став где выше на карету,
Внимай преславные дела,
Чтоб лучше возвестити свету,
Стена, котора прогнила,
Которая склонилась с боем,
Котора тыл дала героям.

IX

Между хмельнистых лбов и рдяных.
Между солдат, между ткачей,
Между холопов, бранных, пьяных,
Между драгун, между псарей
Алешку вижу я стояща,
Ливрею синюю спустив,
Разить противников грозяща,
Скулы имея взор морщлив,
Он руки спешно простирает,
В висок ударить, в жабр жадает.

X

Зёвес, сердитою биткою
По лбам щелкавши кузнецов,
Не бил с свирепостью такою,
С какой он стал карать бойцов,
Расквасивши иному маску,
Зубов повыбрал целый ряд,
Из губ пустив другому краску,
Пехнул его в толпу назад,
Сказал: — Мать в рот всех наебаюсь,
Таким я говнам насмехаюсь!

XI

Не слон ети слониху хочет,
Ногами бьет, с задору ржет,
Не шмат его в пизде клокочет,
Когда уж он впыхах ебет,—
Бузник в жару тут стоя рвется,
И глас его, как сонмов вод
В дыре Плутона раздается,
Живых трепещет, смертных род.
Голицы прочь, бешмет скидает,
Дрожит, в сердцах отмстить желает.

XII

Сильнейшую узревши схватку
И стену где холоп пробил,
Схватил с себя, взял в зубы шапку,
По локти длани оголил,
Вскричал, взревел он страшным зевом:
Небось, ребята, наши — стой!
Земля подвиглась, горы с небом,
Приял бурлак тут бодрость строй.
Уже камзолы уступают,
Уже брады поверх летают.

ХIII

Пошел бузник — тускнеют вежды,
Исчез от пыли свет в глазах,
Летят клочки власов, одежды,
Гремят щелки, тузы в боках.
Как тучи с тучами сперлися,
Секут огнем друг друга мрак,
Как силны вихри сорвалися,
Валят древа, туманят зрак—
Стеной так в стену ударяют,
Меж щек, сверх глав тычки сверкают.

XIV

О, бодрость, сила наших веков,
Потомкам дивные дела!
О, храбрость пьяных человеков,
Вином скрепленные чресла.
Когда б старик вас зрел с дубиной,
Которой чудовищ побил,
Которой бодрою елдиной
Сто пизд, быв в люльке, проблудил,
Предвидя сии перемены,
Не лез бы в свет он из Алкмены.

XV

Бузник не равен Геркулесу,
Вступив вразмашку, начал пхать,
И самому так ввек Зевесу
Отьнюдь мудом не раскачать.
Кулак его везде летает,
Крушит он зубы внутрь десен,
Как гром, он уши поражает,
Далече слышен в жопе звон.
Трепещет сердце, печень бьется,
В портках с потылиц отдается.

XVI

Нашла коса на твердый камень,
Нашел на доку дока тут,
Блестит в глазах их ярость, пламень,
Как оба страшны львы ревут,
Хрепты имеющи согбенны,
Претвердо берцы утвердив,
Как луки, мышцы напряженны,
Стоят, взнося удар пытлив,
Друг друга в силе искушают,
Махнув вперед, назад ступают.

XVII

Недолго длилася размашка,
Алешка двинул в жабры, в зоб,
Но пестрая в ответ рубашка
Лизнул бузник Алешку в лоб,
Исчезла бодрость вмиг, отвага,
Как сноп упал, чуть жив лежит,
В крови уста, а в жопе брага,
Руда из ноздрь ручьем бежит,
Скулистое лицо холопа
Не стало рожа, стало жопа.

XVIII

На падшего бузник героя
Других бросает, как ребят,
Его не слышно стона, воя,
Бугры на нем людей лежат,
Громовой плешью так Юпитер,
Прибив Гиганта, бросил в ад,
Надвигнув Етну, юшку вытер—
Бессилен встати Енцелад,
Он тщетно силы собирает,
Трясет плечми и тягость пхает.

XIX

Как ветр развеял тонки прахи,
Исчез и дым, и дождь, и град, -
Прогнали пестрые рубахи
Так вмах холопей и солдат,
Хребет, затылок окровленный,
Несут оне с собою страх,
фабришны вовсе разъяренны
Тузят вослед их в сильный мах.
Меж стен открылось всюду поле,
Бузник не зрит противных боле.

XX

С горы на красной колымаге
Фетидин сын уж скачет вскок,
Затем, что ночь прошед в овраге,
Фату развесила платок,
Тем твердь и море помрачились,
А он с великого стыду,
Когда Диана заголилась,
Ушел спать к матери в пизду.
Тогда земля оделась тьмою,
А тем конец пришел дню боя.

XXI

Главу подъяв, разбиты нюни
Лежат в пыли прибиты в гроб,
Точат холопы красны слюни,
Возносят к небу жалкой вопль.
Фабришны славу торжествуют
И бузника вокруг идут,
Кровавы раны показуют,
Победоносну песнь поют.
Гласят врагов ступлено жало,
Гулять восходят на кружало.

XXII

Уже гортани заревели
И слышен стал бубенцов звук,
Уже стаканы загремели
И ходят сплошь из рук вокруг.
Считают все свои трофеи,
Который что в бою смахал,
Уже пошли в расплох затеи,
Иной, плясав, себя сломал.
Как вдруг все зданье потряслося,
Вино и пиво разлилося.

XXIII

Не грозна туча, вред носивша,
В ефир незапно ворвалась,
Не жирна влажность, огнь родивша,
На землю вдруг с небес снеслась—
Солдат то куча раздраженных,
Сбежав с верхов кабацких вмах,
Мечей взяв острых, обнаженных,
Неся ефес в своих руках,
Кричат, как тигры, устремившись:
Руби, коли, — в кабак вломившись,

XXIV

Тревога грозна, ум мятуща,
Взмутила всем боязнь в сердцах.
Бород толпа, сего не ждуща,
Уже взнесла трусливый шаг,
Как вдруг бузник, взывая смело,
Кричит — Постой, запоры дай! —
Взгорелась брань, настало дело.
Смотри, — вопит, — не выдавай!
Засох мой рот, пришла отважность,
В штанах я с страху слышу влажность.

ЕПИСТОЛЫ И ЕПИТАФИИ

ЕПИСТОЛА I ОТ ХУЯ К ПИЗДЕ


Прости мою вину, почтенная пизда,
Что днесь осмелилась писать к тебе елда.
Хуй чести знать тебя еще хоть не имеет,
Однако почитать достоинство умеет;
Он слышит о тебе похвальну всюду речь
И для того к себе он в дружбу мнит привлечь,
В таких же чтоб об нем ты мненьях пребывала,
Какие ты ему собой, пизда, влиала.
Желание его ни в чем не состоит,
Лишь только б изъяснить, как он всегда стоит,
Тобою ободрен, как крепость получает,
Как новые тобой утехи ожидает.
Как в мысль, когда пизда лишь только ни придешь,
Из мысли ты его никак уж не уйдешь.
Колико с горести ручьев ни проливает,
Что долго он твою приязнь не получает,
Не знаю я причин тех праведных сказать,
Чем можешь ты меня так много побуждать,
Куда ни обращусь — все власть твою являет,
И все меня к тебе насильно привлекает.
Пространнейший мой ум как на плешь ни взвожу,
Везде тебя, пизду, в природе нахожу.
Муде, мои друзья, последнее созданье,
Имеют внутрь к тебе сердечное желанье,
Послышат где тебя — отдыху не дают
И склонности свои тот час в меня лиют,
Твердят оне, чтоб я с тобою повидался,
Припав чтобы к тебе, с тобой поцеловался
И слезным с радости потоком омочил,
К своим чтобы тебя приязням приучил,
Они же искренно тебя хотят обнять,
Уста твои к себе приятно прижимать.
Итак, скончав, прошу, прими сие писанье,
Почтенная пизда, которого желанье,
Лишь в дружбе чтоб тебе быть с хуем, изъяснить,
А хуй тебя давно, пизда, достойно чтит.

ЕПИСТОЛА II ОТ ПИЗДЫ К ХУЮ


Могущая елда, сияюща лучами,
Имеюща приязнь с почтенными мудами,
Писание твое принять имела честь
С восторгом радостным и оное прочесть.
Прочетши ж оное, творю благодаренье
За то, что многое ты изъявил хваленье,
Которого однак совсем не стою я.
Чем ласковость твоя почтила так меня?
Приязни, хуй, со мной ты ищешь заведенья,
Колико на мое попал ты вожделенье,
Сама давно того желает уж пизда,
Чтоб мне была твоя знакома бы елда
И с нею чтобы я имела обхожденье,
Вседневное к себе с мудами посещенье.
Не буду я писать здесь радости моей,
Какую получу я, встретивши друзей.
Ты пишешь, хуй, ко мне, что будешь целоваться,
Мудами будешь ты бесчетно обниматься,
Но слабости пизды ты должен, хуй, простить,
Что так красно она не может изъяснить,
Витийствами твоя как плешь преиспещренна,
Довольно скажет так пизда тебе смиренна:
Не буду, свет, тебя я просто лобызать,
Но буду я тебя в засос, хуй, целовать,
А будущим с тобой друзьям твоим мудам
На волю обнимать я им себя отдам.
Светлейшая елда, такое-то почтенье
Имеет за твое пизда благодаренье.

ЕПИТАФИИ


ЕПИТАФИЯ ПЕРВАЯ

Такой лежит здесь муж, когда он умирал,
То хуй его как рог в тот самый час стоял.
Все сродницы его при смерти собралися,
Которых он ебал и кои с ним еблися.
Одной из них к себе велел он подойти
И умираючи еще хотел ети.

ЕПИТАФИЯ ВТОРАЯ

Нещастный здесь лежит хуй бедный горемыка,
От лютого кой жизнь окончил хуерыка.

ЕПИТАФИЯ ТРЕТЬЯ

На месте сем лежит честная сама блядь,
Утеха ебаков, покров хуям и мать,
Всех бедных еблею старалась награждать,
А больше всего, что умела подъебать.

ЕПИТАФИЯ ЧЕТВЕРТАЯ

На месте сем лежит преславнейший ебака,
От фрянок сгнил весь хуй, муде его и срака;
В роскошной юности нещастной век скончал,
До самого конца в слезах, ревя кричал;
И, испуская дух, бросал на блядок взоры,
Желая с смертью плешь, муде впехнуть прехворы.
Прохожи блядки все, остановясь, вздохните
И выволокой здесь сей камень вы почтите.

ЕПИТАФИЯ ПЯТАЯ

Устинья здесь лежит, что в том успех имела,
Всё ходючи спала, проснувшися же ела;
И вечером одним пивища напилась
И в пьянстве том шаля с профосом уеблась.

ЕПИТАФИЯ ШЕСТАЯ
(СВОДНЕ)

Под камнем сим лежит великая жена,
Что смолоду в пизду и в жопу ебена;
Под старость же, когда краса ее увяла,
То способы етись другим она давала.
Прохожий, то узнав, ей жертву принеси,
Хоть малафейку ты на месте сем стряси!

ПОПАДЬЯ


Хоть это в свете враки,
Что в гузне живут раки,
Но это точно быль,
Не пыль,
Не гиль
И очень не безделка,
Невеста у попа бывает что не целка,
И также равно он на перву брака ночь
Такую честную отеческую дочь
На одр священствия с собою спать кладет,
Что толку он в пизде нимало не найдет,
Муде лишь только трет,
Муде лишь только бьет,
Как в иготе толчет
И пот пресильный льет,
А век ее ебя, он всласть не уебет,
Затем, что широка
Пизда и глубока.
И даром хоть отцы святые тем чинятся,
Что будто для одних их девочки родятся,
И будто только их святительским елдам
Надлежит целочкам на еблю быть пиздам,
И будто их скуфья уж будет не скуфья,
Как ежели у них курвяшка попадья.
Но поп живет как поп, а то всегда ведется,
Его что попадья етися всем дается;
И так же и дьячицы
И ключарицы
И звонарицы
И пономарицы
На лысину мужьям частехонько рога
Для прободения диавола-врага
С молитвою куют,
Частехонько их всех миряне прут,
Гнетут,
Ебут,
Пизды дерут,
Как волки рвут.
Хотя попы твердят, чтоб не еблися,
Как можно, попадьи от оного блюлися,
Сверх этого что им сквернейшая пизда
Лишенья сана есть и вящая беда,
Толкуют им они, что лютые мученья
На оном свете есть блудницам за блуженья,
И дом что тот не спор и пламенем горит,
Треклятая жена в котором блуд творит.
Однако сей язык блядям живет невнятен,
О воздержаньи как пьянюгам непонятен,
И лучше обратить во святость сатану,
Как блятку в честную уставити жену:
У оной завсегда
Свербится вить пизда,
Всегда она ярится,
Всегда в ней гомозится,
Как рыба без воды не может без ключов,
Так блятка равно быть не может без хуев,
Но в сей час попадья дается лучше еть,
Пойдут когда попы заутреню все петь;
На самом на просторе,
В зарянку на задоре
Поп службу отправляет,
Кадит и распевает,
Никто когда не зрит,
Никто и не шумит,
Зачнут они тогда
Без всякого стыда
Етися и в лежачку,
Етися и в стоячку,
Етися и в сидячку,
Етися и в ходячку,
Етися и в отлячку,
Етись и в раскорячку,
Етась и лучше им как в мысль тогда придет,
А именно как хуй в них далее войдет,
Способность как найдет,
Как слаще он ебет,
И лучше как зайдется,
Иная попадья и раком сплошь ебется.
Вот жил, Подобно был
Один в погосте поп,
Которого жену, кто мог,
Толок,
Кто мог, тот еб.
Священник тщетно с сей курвягою возился,
Он тщетно с ней бранился,
Он тщетно с нею бился,
Он тщетно ей твердил: — Жена, кто блуд творит,
То дом уж тот не спор и в пламени горит, —
И тщетно он ее исправити трудился.
Устал и поклонился,
Устал и отступился
И дал на волю ей
Довольствовать пиздой желающих людей.
Толпой тогда народ
Стекался у ворот,
Всяк по мочи и по силе,
Все поети просили,
Гостинцы попадье тащили и носили:
Иной корчагу щей,
Другой пучок возжей,
А третий мужичок с лошадушки узду,
Бежал скорей проеть сей матушке в пизду.
Велик тут был приход,
Велик был и доход,
А все хотя попы живут на взятки хватки,
На деньги падки,
Дерут
И с мертвых рвут,
Но всякий только поп весьма тому не рад,
Что ежели ему течет женою клад.
Подобно эта блядь тихонько все махалась,
Тихонько от попа с ебурами все шлялась,
Но как в один день поп из церкви лишь пришел,
То въявь уже ее ебущуся нашел.
— О! страдница, — вскричал, — еще не нагрешилась,
При мне ты, мерзкая, в глазах не устыдилась! —
Жена ему на то: — Ты правду говоришь,
Но только выдь лишь вон, а то со мной сгоришь.

ПОРТРЕТЫ


ЖЕНСКИЕ

Я

Разумна, хороша, в нарядах знаю вкус,
По моде не с одним, со многими ебусь.

ТЫ

Глупа, нехороша, не знаешь блеску дать,
Неряха, блудишься с одним, без вкусу блять.

ОНА

Годится девушка, ты хуже всем ея,
Ебется, но не так, ебусь как модно я.

МУЖСКИЕ

Я

Прекрасной молодец, у женщин всех в почтеньи,
А любят что меня, то хуй всегда в леченьи.

ТЫ

Хорош не так, как я, ленив, а я в труде,
Распухли ль как мои с трудов твои муде?

ОН

Хорош бы малой был, да еть не достает,
Купчихи говорят, что всласть не уебет.

ЗАГАТКИ


ЗАГАТКА 1-АЯ

Ни рук, ни глаз, ни ног я сроду не имею,
А сделать образ чей я точно разумею.
Любим девицам я, но ими и презрен,
Всяк волю мне дает, но я и заключен,
Противу естества голодный бодр бываю,
А сытым будучи слабею, унываю.
На троне, на суде и в пропастях живу,
Рождаю я кого, того терзаю, рву.
Позорен именем, необходим делами,
Я грешен, но сижу в церквах и с бородами,
Я твари всей отец, но я того и сын,
Притчиной бытия я коего один.
Хожу я в кладези, но их я напояю,
Я смертей, но как свет стоит, не умираю.
Жечь суют меня в горн, но как меня ни суй,
Я точно все таков, каков и есмь: я хуй.

ЗАГАТКА 2-АЯ

Ни пифин я, ни рак, ни зверь, ни черепаха,
Жилище мое — тьма, покров на мне — рубаха,
Не можно образ мой существенно списать,
Ниже подробно всех чудес моих понять;
Владычица сердец, я матерь всей природы,
Идут в мои врата все твари и народы.
Собою я сама хоть, правда, подла тварь,
Но перву всех меня целует всякий царь.
Гнушаются все мной, но я небесполезна,
Нельзя меня хоть есть, но вкусом я любезна,
И тешучи других, я тешу и себя,
Рождаю целости я, целость погубя.
У женщин я живу, мущинами питаюсь,
Рождаю в свет я тех, я кем сама рождаюсь.
Не блещущая я планета иль звезда,
Но прежде всех меня зрит тварь. То есть пизда.

ЗАГАТКА З-Я

Мы в свете рождены, бесчетно чтоб трудиться,
Сует в нас суета прямая людям зрится;
Мы служим одному без мыслей плешаку,
Мущине лысому, как мы же дураку,
Который лишь живет, в корчмах чтоб прохлаждаться,
Мы бедные за ним должны туда ж таскаться,
С наружности стучать и ждать его в дверях,
Доколь он выдет вон, замаран весь в соплях,
И красен как сукно, и мерзостью рыгает,
Нередко он и нас блевотиной марает.
В презренном завсегда бесприбыльном труде,
Не знаем, нужны ли на свете мы, муде?

ЗАГАТКА 4-АЯ

Коль есть я в существе, так есть между ворот,
Валит из коих весь и всех чинов народ,
Но входит только внутрь взлизастой в них мущина,
Которой озорник такой и дурачина,
Что трет меня собой в воротах, не глядит
И двум еще слугам толкать меня велит,
Но я не ябедник, во мне та добродетель;
Спроси, пожалуй, всех, бывал ли истец секель?

ЗАГАТКА 5-АЯ

Между крутых я гор в долине пребываю,
Я печь, невкусной хлеб которою пекут;
Пресильной ветр всегда собой я испускаю,
Ручьи передо мной журчащих вод текут,
Урчу, кричу, трублю, но я без языка,
В беседе голос мой являет дурака,
Однако у купцов, крестьян и у холопа,
У твари купно всей необходима жопа.

ЗАГАТКА 6-АЯ

Пять юношей берут,
Во гроб меня кладут,
Иду я в гроб и веселюся,
Из гроба вышедши, я плачу и слезюся,
Но должен завсегда, хоть как ни негодуй,
Поспешно выходить я из пизды — хуй.

ЗАГАТКА 7-АЯ

Тычешь-потычешь,
Но узка щелинка;
Коль ночью не видишь,
Приди в день, детинка,
Приди и вложи в меня из порток —
Найдешь днем дыру — конечно, в замок.

ЗАГАТКА 8-АЯ

Я рос и вырос
И на свет вылез
Но только я не весь внаружу оголился,
Немного лишь конца из кожи залупился.
Когда ж совсем готов, тогда от молодиц,
А паче от девиц,
Любим живу от всех. Я есмь орех.

ЗАГАТКА 9-АЯ

В дыру когда влагаюсь,
Крепок живу и туг,
Когда же вынимаюсь,
Бывая вял меж рук.
Но сверх еще того спускает мой конец
Тут белой с себя сок — просольной огурец.

ЗАГАТКА 10-АЯ

Согнув плеча и стан,
Спущу с себя кафтан
И, брюхом потирая,
Ногами попирая,
Когда разинет пасть,
Свою впускаю снасть,
Жена, весельем тем не плачь,
Ее что исправлять я мастер дела — ткач.

ЗАГАТКА 11-АЯ

Лежит на мне ярила,
Я тело оголила
И ноги подняла,
Ярить себя дала.
Тепленька,
Тут мокренька,
Как зачал он юлить,
Как зачал он ярить,
И выярив сытенька,
Нигде не гомозит,
Нигде не рагозит,
Но погодя свербится,
Еще хочу яриться,
Но быть до той субботы хоть хочется и Ване,
Я веник, что парятся в бане.

ЗАГАТКА 12-АЯ

Рукой сперва возьму и влагой помочу,
Потом, поднявши вверх, немного подрочу,
С розмаху ж сунув вдруг, я суну в жерело
До тех пор, как гореть уж будет помело.

ЗАГАТКА 13-АЯ

Дырою девушку на день ее рожденья
Отец и матушка снабдили в награжденье.
Девочка, сидючи на горке, на горе,
Дареной той своей дивуется дыре.
Дивуется, любуется
И телом в нее суется.
— Дыра ты, — говорит, — дражайшая дыра,
На тело мне тебя давно бы вдеть пора,
Но пусть я поблюду; как буду под венцом,
Понравлюсь жениху прекраснее с кольцом.

ЗАГАТКА 14-АЯ

Леском, что несколько вокруг пообросло,
Такое у меня затем есть ремесло,
Что мужем иль другим мне нет коль отягщенья,
Воды то тамо нет, и все без окропленья,
А ежели придет тяжелость мне хоть раз,
От мужа ль, от других, — текут ручьи из глаз.

ЗАГАТКА 15-АЯ

Ни в сказках рассказать,
Ни в книгах описать,
Какая ето сласть,
Коль шорска с шорской сходится,
Того же к ночи хочется
Чрез опыт только знать,
Что нам есть сладко спать.

ЗАГАТКА 16-АЯ

На дело коль меня когда изготовляют,
То жилу тут мою во влагу полагают,
Хотя без рук, без ног,
Стою, подобно рог,
Я твердость, что огнем бываю горяча,
Горячность пища мне из тела, я—свеча.

ЗАГАТКА 17-АЯ

По брюху дорога,
Промежду ног тревога,
Около дырки веселье,
Но к сему не нужно сало тюленье,
А канифоль со смычком
И ноги к тому со скачком.
Сделают меж ног как теплицу,
Что значит и — скрипицу.

ЗАГАТКА 18-АЯ

Есть у меня, стоит про тебя,
Отделаю тебя, поползешь от меня.
Такова-то бочка с пивом,
Когда кто к ней стремится с рылом.

ЗАГАТКА 19-АЯ

Ела-поела,
Смолоду потела,
Под старость поплелась,
До кровати добралась.
Тут уснула,
Животом тряхнула,
Сама вздохнула
И ротиком зевнула,
А как протянулась,
То вечная жизнь скончалась.

РЕЦЕПТЫ


РЕЦЕПТ 1

Вот в чем, прекрасная, найдешь ты утешенье,
Единым кончишь сим ты все свое мученье:
Лекарство, кое я хочу тебе сказать,
И скорбь твою смяхчит, и будет утешать.
Со многими уже те опыты бывали,
Единым способом все скорби исцеляли;
Беды забвенны все в ту сладкую минуту,
Я жизнь уж забывал и всю тоску прелюту,
Узря, лекарство то сколь много утешает;
Есть сладость такова, чего твой дух не знает;
Ты можешь чрез сие лекарство то узнать;
Изволь слова стихов начальных прочитать.

РЕЦЕПТ 2

Единая для всех, красавица, утеха,
Без коей никогда не можешь пребывать,
И верно я о том скажу тебе без смеха:
Смотри ты первых строк что литеры гласят.

РЕЦЕПТ 3

Полу женску коль случится
От любви занемочь,
Есть вот способ, чем лечиться,
Бредни все другие прочь!
Избавлялись тем уж многи,
Тем лечились сами боги,
Ето сделай хоть чрез лесть:
Сила в первых словах есть.

РЕЦЕПТ 4

Ходила девушка во храм оракул вопрошать,
Узнать, чем можно ей себя от бледности спасать.
Ей слышится ответ: — К леченью способ весь,
Моя красавица, в начальных словах здесь.

РЕЦЕПТ 5

Порошок, чем лечиться от угрей:
Взять неку часть от котовых мудей
И рюмку урин свежих собачьих,
Да говен унцев до трех свинячьих,
Лота два таракановых яиц
И часть млека калмыцких кобылиц,
Толпу комаров надо наловить,
Сверчков, клопов туда же приложить,
Еще вшей, гнид, блох, площиц подмудных,
Муравьев и пауков разумных,
Наконец, перцу дикого стручок,
Да из волосов пизды седой клочок,—.
Все это смешав, надо искрошить
И в вольном духу должно иссушить,
А иссуша, помельче истолочь,
Просеевши сор, откинуть прочь.

ЕПИГРАММЫ И НАДПИСИ

ЕПИГРАММЫ


1
ДЕВИЧЬЯ ПАМЯТЬ

Худая память, врут, все будто у седых,
А я скажу: она у девок молодых.
Спросили однаю, при мне то дело было,
— Кто еб тебя теперь? Она на то: — Забыла.

2
ВЫБОР

Муж спрашивал жены, какое делать дело,
— Нам ужинать сперва иль еться начинать?
Жена ему на то: — Ты сам изволь избрать,
Но суп еще кипит, жаркое не поспело.

3
СТИХОТВОРЦЫ

Лишь только рифмачи в беседе где сойдутся,
То молвив слова два, взлетают на Парнас,
О преимуществе кричать они соймутся.
Так споря, вот один вознес к другому глас:
— Но если ты пиит, скажи мне рифму к Ниобу.
Другой ответствовал — Я мать твою ебу.

4
ДЕВИЧЬЕ ГОРЕ

Горюет девушка, горюет день и ночь,
Не знает, чем помочь:
Такого горя с ней и сроду не бывало:
Два вдруг не лезут ей, а одного так мало.

5
ВОПРОС ЖИВОПИСЦА

Позволь, Кларисса, мне списать с тебя портрет,
Которого и различать не будет свет,
Столь чрезвычайно он с тобою будет сходен.
И верь, что будет он тебе весьма угоден:
Я напишу его без кисти и чернил,
И так, чтоб он с тобой конечно сходен был.
Но отгадай, чем мы портреты те рисуем?
Ответ Клариссы: хуем.

6
НЕПРОВОРНЫЙ

Ко стенке приклонясь, журит Гаврилу Анна:
— Высоко, простячок, потрафил ты неладна;
О, низко уж теперь, — она ему ворчит.
— Ну вставь ин ты сама, — он с сердцем говорит.

7
ТРЕБОВАНИЕ

— Позволь, сударыня, мне сделать то же точно,
В чем упражнялись те, кто делали тебя,
Авось и мне удастся ненарочно
Сделать такую ж, хоть не для себя.

8
КАКА

— Где мать? — пришед домой, спросил Сазон Ванюши.
— Она пошла, — отцу лепечет малой, — тпруши,
И там портки долой она у мужика,
Мужик у мамыньки меж ног — кака.

9
ЗАИКА С ТОЛМАЧОМ

Желанья завсегда заики устремлялись,
И сердце, и душа, и мысли соглашались,
Жестоку чтоб открыть его к любезной страсть,
Смертельную по ней тоску, любови власть.
Но как его язык с природна онеменья
Не мог тогда сказать ни слова ей реченья,
То, вынувши он хуй, глазами поморгал
И немо сию речь насильно проболтал:
— Сударыня, меня извольте извинити,
Он нужду за меня всю может изъяснити.

10
УЛИКА ПОДЬЯЧЕГО

Не выписал писец какого-то указу,
Не внес его в екстракт по судному приказу.
Взошел в повытье дьяк и дело то просил.
— Еще-ста не готов, — подьячий говорил.
Взбесился секретарь, велел подать железы,
Хотел стегать плетьми, да сжалился на слезы,
Ебену только мать с наставкою сказал,
Ерыгой, пьяницой, пиздой его тазал.
Подьячий перед ним туда-сюда вертелся,
— Ей-ей сте, — говорил, — я пьяным не имелся.
— Мошенник, сукин сын, пред мной ты хочешь лгать,
Я тот час прикажу твой рот говном зажать,
Не будешь никогда ты мною издеваться,
Пред ставкой очною ты хочешь запираться!
Не я ли всякой день хожу сам на кабак —
Всегда вижу тебя, — сказал копейсту дьяк.

11
МУЖУ УТЕШЕНИЕ

Напрасно, муж, грустишь, что я с попом ебусь:
Безгрешна от того я, друг мой, становлюсь,
И ежели когда попу я подъебаю,
Тогда я и детей и мужа вспоминаю.
Всегда с ним благодать мой осеняет лоб,
Или не знаешь ты: чиста пизда, поп еб.

12
МОНАХ

Что сильны Юпитер навесил бороды козам,
Досадно стало то бородачам козлам.
Так должен — рассуди — негодовать монах,
Что бабы бороды имеют на пиздах.

13
ОБЪЯВЛЕНИЕ

Горшкова дочь дает в наем свою пизду,
Кто хочет, тот еби, плати лишь только мзду,
А у нее пизда весьма уж не робячья,
Потребен хуй большой, а плешь чтоб жеребячья.
Какую ж за труды ей пошлину давать?
Она охотнику сама о том даст знать.

14
ДОКАЗАТЕЛЬСТВО

Не знав роскоши в любви,
Детинушка влюбился
И в спламененной крови
С женою веселился.
И туша свой любовной жар,
Не попал, где надлежит,
Жена, почувствуя удар,
— Не туда, мой свет, — кричит.
— Что ты врешь, как не туда?—
Рассердясь он говорил.—
Я смолода то сам болезненно сносил.

15
ЕБЛИВАЯ ВДОВА

Ебливая вдова с досадой говорила:
— Почто нам тайной уд натура сотворила?
Не ради ли того, чтоб похоть утолять
И в дни цветущих лет ту сладость нам вкушать?
Когда ж нам естеству сей член дать рассудилось,
Так для чего оно, давая, поскупилось
И не умножило на теле их везде?
На всякой бы руке у женщин по пизде,
А у мущин хуи б на месте пальцов были—
С какою б роскошью тогда все в свете жили!
Все етца бы могли везде и завсегда,
Еблась тогда б и я без всякого стыда.

16
ВОПРОС БЕЗ ОТВЕТУ

Пресвитер на духу журил
Духовного сынка,
Отнюдь чтоб не блудил:
— Вить нам для сцак дана битка,—
Он сказывал ему.
— Муде, — спросил тут сын, — к чему?

17
ТОРГ

Что молвлю, господа, то будет не издевка.
Разносчицей в ряду цитронов была девка,
Молодчик молодой и лакомка тут был,
Задумал их купить и для того спросил:
— Цитронам сим цена, голубушка, какая?
— Копеек только пять, цена недорогая.
— Так дорого, — сказал, — ебочков разве пять.
— Лишь в долг, сударь, не дам, изволь за это взять.

18
САФРОН

Сафрон как чорт лицом, и к дьявольским усам
Имеет еще нос, подобный колбасам,
Которы три года в дыму будто коптились;
А дети у него прекрасные родились,
Что видя, госпожа, имевша мимо путь,
Сказала, чтоб над ним немного подсмехнуть:
— Куда как дурен нос, хозяин, ты имеешь,
А деток не в себя работать ты умеешь.
Надулся тут Сафрон, боярыне сказал:
— Не носом я детей, а хуем добывал.

19
ОТГОВОРКА

Увидевши жена, что муж другу ебет,
Вскричала на него: — Что делаешь ты, скот?
Как душу, обещал любить меня ты, плут!
— То правда, — муж сказал, — да душу не ебут.

20
БРЮНЕТТА

— Я в сердце жертвенник богиням ставил вечно
И клялся было Муз любити я сердечно,
Но видевши тебя, ту мысль я погубил,
Прекрасная брюнет, тебя я полюбил.
Одна ты у меня на мысли пребываешь,
Теперя ты одна все чувства вспламеняешь,
И свято в том клянусь, — пиита говорил, —
Что сердце, взяв у них, тебе я подарил.—
Брюнетта тут на то: — Богинь не обижаю,
Не сердца твоего, а хуя я желаю.

21
ФЕДУЛ

— Федулушка, мой свет, какой это цветок,
Который у мущин блистает из порток?
Я видела намнясь, как с батюшкой лежала,
Что матушка, пришед, рукой его держала.
Пожалуй, мне его, голубчик, растолкуй,—
Просила девушка. Федул сказал ей: — Хуй.

22
ПРЕДОСТОРОЖНОСТЬ

— Приятель, берегись пожалуй ты от рог:
Жену твою ебут и вдоль и поперек.
А тот на то: — Пускай другие стерегут,
А мне в том нужды нет: вить не меня ебут.

23
ПРОСЬБА

Крестьянка ехала верхом на кобылице,
А парень встречу сей попался молодице.
Сказал: — Знать, ты сей день не ебена была,
Что едешь так невесела.
А та в ответ: — Коль ты сказал не небылицу
И истинно коль то причина грусти всей,
Так выеби мою, пожалуй, кобылицу,
Чтоб шла она повеселей.

24
МЕЛЬНИК И ДЕВКА

Случилось мельнику с девочкой повстречаться,
Которая всегда любила посмеяться.
Он о постройке с ней тут начал рассуждать,
Местечко где б ему для мельницы сыскать.
С усмешкою ему та девка отвечала:
— Давно уж место я удобное сыскала:
Там спереди течет по времени ручей,
— А сзади хоть и нет больших речных ключей,
Да из ущелины пресильный ветер дует.
Тут мельник с радости ту девочку целует:
— Где ж место, укажи, чтобы и я знать мог.
— Изволь, — сказала та, — вот у меня меж ног.

25
РАССУЖДЕНИЕ

Мне кажется, что я хуй, руки, уши, рот,
Муде, глаза, язык и бегание ног
Природою себе достал на случай тот,
Чтоб помощию их пизду ети возмог.

26
СПРАВЕДЛИВЫЙ ОТВЕТ

За еблю некогда журила дочку мать:
— Эй, дочка, перестань, пожалуй, еть давать.
А дочка ей на то: — Тебе нет дела тут,
Что нужды в том тебе? вить не тебя ебут.

27
ОТЧАЯНИЕ

Хоть еть или не еть—
Все должно умереть,
Неизбежимо смертно жало;
Так лучше умереть, смягчивши штанно скало.

28
ВЕНЕРИНО ОРУЖИЕ

Венера у Марса смотрела с почтением
Шлем бога сего, и меч, и копье,
Что видя, Приап ей молвил с презрением:
— Для ваших вить рук хуй лутче ружье.

29
ССОРА

Повздорил некогда ленивый хуй с пиздою,
С задорной блядкою, прямою уж звездою.
Пизда, его браня, сказала: — Ты дурак,
Ленивый сукин сын, плешивый чорт, елдак.
Взбесился хуй тогда, в лице переменился,
Надулся, покраснел и в кость вдруг претворился,
За губы и усы пизду он вдруг схватил
И на плешь на свою с куфьею посадил.

30
СПОР

Расспорился мужик с подобным мужиком
И называл его в задоре дураком:
— Ты еблю чтишь, дурак, тяжелою работой,
А я ее всегда веселой чту охотой.
Когда б по твоему, дурак, блядин сын, чли,
То б наши господа боярынь не ебли,
Они бы чванились и весь свой век гуляли,
А нас бы еть своих тогда жен заставляли.

НАДПИСИ


1
ТОРЖЕСТВЕННЫМ ВОРОТАМ

Нерукотворный труд, создание Природы,
Грядут тобой во все концы земли народы,
Стоишь, как свет, и пасть не придет череда,
Ты цель всех наших дум и путь в живот, пизда.

2
МОНУМЕНТ

Из самой вечности и в бесконечны годы
Ко истечению живот дающих струй
От щедрыя нам ты поставлен, столп. Природы,
Ея ты нам даров знак лучший, твердой хуй.

3
ЭКОНОМКЕ

Ничто не нужно так, присмотр как в доме нам,
А дом наш присмотреть приличный долг женам.
Досужна женщина, ты все не пропускаешь:
Один тебя ебет, другого запасаешь.

4
АННЕ

Труды дают нам честь и похвалу во свете,
Трудом восходит вверх могущество героя;
Труды любовь от всех обрели и Аннете,
Затем, что хорошо она ебется стоя.

5
ЕЛИСАВЕТЕ

Прекрасный образ здесь Елизы видишь ты,
Котора сверх своей отменной красоты
Отменнее других умеет нарядиться,
Приятно подмигнуть, обнявши, ублудиться.

6
ВАРВАРЕ

Во всяком есть чину всегда особа должность:
Победа или смерть — то воинам прилично,
Молитва, пост и труд и долгая спокойность—
Духовным то отцам здесь стало быть обычно,
На спинке ж полежать, проворно подъебать—
Варварушке одной то должно приписать.

7
ДАРЬЕ

Весенние красы в тебе изображённы,
Утехи вешние тобою подражённы,
Краса твоя цветет, подобно вешний цвет,
Прекраснее тебя из всех здесь в граде нет.
Как цветик, Дарьюшка, приятностью блистаешь,
Цветок сбирает пчел, а ты — хуи сбираешь.

8
ОЛЬГЕ

Захвачена когда от стужи, от мороза,
Еще хотя цветет, но уж цветет не так,
Цвела как средь весны блистающая роза,
Подобно сей красе не так хорош уж зрак.
Увяла Ольгушка, и редко кто взирает,
Однако за пизду доходы собирает.

9
АРИНЕ

По склонностям людей надлежит разбирать,
И склонен кто к чему, тому ту должность дать.
Напрасно, например, свинья сидит судьею:
Свинье лежать в дерьме приличней со свиньею.
К чему употребить красоточку Арину,
Как только чтоб не еть, положши на перину?

10
ФЕТИНЬЕ

Натура разными дарами нас снабжает:
Иному, давши честь, богатством обижает,
Богатство дав сему, ограбила красой;
Фетинья рождена хоть дурой и косой,
Однако отняла не все у ней природа:
Публична она блядь, а блядкам в свете мода.

11
НАСТАСЬЕ

Согласно говорят: прекрасно в свете что,
Не может никогда уж дурно быти то.
Девицу честную, разумную Настасью
Весь город хвалит сей: вельми пространна снастью.

12
ТАТЬЯНЕ СТРАННОПРИИМНИЦЕ

Ничто похвально так, как суть странноприимства,
Коль если украшен кто ими без мздоимства.
Свой истинный тем долг являет человек,
Он лучше ничего не делает в свой век.
Татьяна тесности отнюдь не негодует,
Что друга мужнина в ней хуй всегда ночует.

13
АМУРУ

Хоть древние тебя дитятей называли,
Со луком, с крыльями, с колчаном стрел писали,
И разом двух сердца пронзаешь что людей,
Однако ты совсем имеешь вид не сей:
Ты стар и млад живешь, и как когда случится,
Но сущим ты совсем младенцем не годишься,
Нет крыльев у тебя, летать тебе нельзя
И для того предмет ты ищешь свой ползя.
С колчаном лук начто, стрелы коль не бывало?
Ты сам собой стрела, но тупо твое жало,
Совсем ты не творишь ничьим сердцам вреду,
Стреляешь если ты — стреляешь ты в пизду.

14
КАТЕРИНЕ

Колесо не так скоро вертится,
Как у Катеринушки в пизде ярится,
Когда душу-Катерину,
Положа на мяхкую перину,
Руки-ноги разложив
И на ручку положив,
Вложив желаему шматину
В ея отверстую плотину.
Тут струи млечны текут,
Как Катюшеньку ебут.
Радость и сладость с обеих сторон,
Нималых нет уже препон,
Но подъебанье
И в пизде щекотанье,
Все чувства усладивши
И сладостью оросивши,
Как получишь победу — хуй вынут вон,
Спокойный дает уж сон.
И всегдашняя Катеринушки к одному верность
Дает хую большую к утехам твердость.

15
ПЕЛАГЕЕ

У нашей Пелагеи
Великие затеи,
Без хуя ни на час и с голоду не мрет,
А хуя по пизде себе не приберет:
То мал ей, то велик, то толст, то коротенек,
То очень де упруг, то вял, как банной веник.
О толстом говорит она: запри дух весь,
А тонкой так бранит: блядин сын, чреворез.
Для утоления Пелагина задору
Такой хуй разве впору,
С конца чтобы он был, как желтый огурец,
А к корню толщиной, у оси что конец.
Такой бы хуй, она сказала, был гладенек,
Да нет у нее денег.

СИМВОЛ ВЕРЫ ВАНЮШКИ ДАНИЛЫЧА


— В раю кто хочет быть
И здесь подоле жить,
Ко мне тот прибегай,
Послушай и внимай,
Чему Данилыч нас вседневно поучает,
Великим словом всех насильно уверяет,
Развратный в чем его рассудок и раскол
И веры состоит неслыханной символ.
Усердьем он горит,
Всечасно говорит,
Что тот, конечно, рай,
Своих желаньев край
Получит, насладится,
Сие кем сотворится.
Спасенья тот не чай,
Кто пьет без вотки чай,
Оршат иль лимонат,
Виин-шо и шеколат;
Того ж кто кофей пьёт,
Гром до смерти убьёт.
Детей своих крестит кто прямо не по сонцу,
Иль блядке за труды даёт кто по червонцу,
Кто мясо ест в посты и в среду, и в пяток,
На судне какает и плюет кто в платок,
Кто волосы растит,
Кобылу кто растлит,
Стрижет себе усы
И трескает колбасы,
Кем кофей также пьётся,
Тот громом ушибётся;
Тот также порудит,
Всю веру остыдит,
Кто ходит в башмаках,
В штанах, а не в портках.
Иль ставши пить вина, кто чарки не одует
И знаменьем креста три раз не образует;
Иль дёхтем кто своих не мажет сапогов,
Иль верует в попов, которы без усов.
Кто нюхает табак,
Не ходит на кабак,
По-старчески елдак
Кто дрочит в свой кулак,
Кто чистит дёсны, зубы,
Кусает нохти, губы;
Велика стоит зла,
В попах кто зрит козла,
А в жирной попадье
Подобие ладье.
Иль скверны также ест кто птичия печенья,
Жаркую впросырь часть, с петрушкою коренья,
Кто во щи не кладет для вкусу чесноку,
Еписковску не чтит кто святостью клюку.
Кто трескает цыплят,
Телятину, ягнят,
Зайчину, голубей,
Суп, соусы, желей
Иль сыр гнилой с червями—
Тому сидеть с чертями.
Немецкую кто сласть,
Сквернейшей ествы часть,
К себе приемлет в рот
Проклятый цукер брот,
И скоромом свое кто брюхо набивает,
Аливки, сельдерей, салат употребляет
И песей скверный гриб, назвавши шампиньён,
Безбожно трескает кто каперцы, бульён,
Миногов и сельдей,
И устриц и угрей,
Отродья что змеи
И кушанье чертей,
Аввакум возвещает,
Под клятвой запрещает.
Кто севши за обед
Засвищет, запоет,
Политику ведет,
При людях не блюет,
Иль святостью кто сей мерзит, пренебрегает,
Что естьли в ризах поп сопит, пердит, рыгает,
И также для своих кто собственных остуд
Сажает вместе есть с собою из посуд
Юстицкого сверчка,
Приказного крючка,
Солдата, рифмача,
Холопа, палача,
Содомскую площицу,
Танцовщицу девицу;
Не носит кто креста,
Не держит кто поста,
Иль держит, да не так,
Держать надлежит как;
Не пьёт кто, например, вина по красауле
Во славу Божию, чтоб усидеть на стуле,
Не ест гороху, щей и киселя, кулаги,
Корчаги по две в день, не пьет кто пива, браги;
В урыльник сцыт,
Во сне храпит, пердит,
В избе поет, свистит,
Ебет, сапит, пыхтит,
Мудами толку ищет,
Притом поносным дрищет;
Под тем земля горит,
Кто с немкой блуд творит,
А смертный грех велик,
Кто носит хуерык.
Иль паче кто с женой неладно пребывает,
Не правилом ее пехает.
Высоко, например, кто ноги подымает
Иль стоя позади, иль сидя уебает,
Иль презря весь закон
От многих забобон
Пристрюня в афедрон
Её ошмарит он.
Такому любодею
Вертеть дырой своею.
Кто кроме череды,
Не чтя пятка, среды,
Во всякий день грешит.
В пизде рассол сушит;
А паче же притом кто гузно подтирает
Бумагою себе и рук не обмывает,
Бумаги за столом сидев не шевелит,
А сидя на говне молитву сотворит;
При лишнем при бревне,
Поповой при родне,
Купецкой при жене
Кто молвит о говне,
По-новому крестится,
За Никона божится;
Немецкий кто обряд
И демонский наряд, -
Не ходит без брызжей
И носит кто тупей
Иль бороду себе как иноверный бреет,
Цифирью мерзкою щитать кто разумеет,
Иль ересь полюбя, французским языком,
Смердящи яко пес, боярина мусьём.
Гудок зовет капель,
Боярышню — мамзель,
Боярыню — мадам,
Красавицу — шарман,
Дворянчика кадетом,
Служителя валетом?
Кто, Бога не боясь
И в харю нарядясь,
Влеча себя во ад,
Поедет в маскерад,
И в демонском себя присообщая лике,
Кто ходит на театр, играет на музыке,
По-новому одет, кто прыгает балет,
Танцует менует и смотрит кто в ларнет;
Анафимска душа,
Кто скачет антраша,
И все те плесуны,
Спустив с себя штаны,
На хую у сатаны
Вскричат «трах таланы»?
Кто ересь полюбя
И веру погубя
Нечистой силы сын,
Наперсник сатанин,
Ефрема Сирина писанья не читает,
Читая же его, кто слез не проливает,
Юродивым притом не хочет в свете быть,
Феодоритов бред за истину не чтить;
Не любит толокно,
Сам-друг глядит в окно,
Не парится с женою,
Купается весною,
Не вправивши рукою,
Стучит в пизду елдою;
Не верует кто снам,
Колдовкам, колдунам,
Что леший есть в лесах,
Кикиморы в домах,
Что ночью мертвецы выходят из могилы,
Что к носу и щекам приставить можно килы,
Волками что людей возможно превратить,
Навстречу что попу не должно выходить;
Что соль просыплется,
Петух прокрикнется,
Что курица вспоет,
Что кошка заскребет,
Великой тут напасти,
Бед должно ожидать и страсти,
Коль идет попизон,
Навстречу фармазон,
Ты очи вверх взведешь
И навзничь не падешь.
Иль знаешься, иль пьешь, иль ешь ты с армянином,
С калвином, лютером, а паче с жидовином;
Анофрей говорит о двух тех головах:
Седые быть хотят, кто ходит в париках,
Хоть стар будь или млад,
Тот прямо пойдет в ад,
У чорта на битке,
Как будто на коньке,
Там будет век сидеть
И плакать, и реветь.
Кто сей болтает бред,
Что весь вертится свет,
Что чалмы, калпаки,
Что бриты елдаки;
Подняться естъли вверх — увидишь, как вертятся,
Поетому муде анофренски трудятся,
Туда-сюда оне трезвонят и летят,
С блаженною биткой вкруг света же спешат.
О, вымысл дерзновенны,
Псом-немцем учрежденны,
Тебе всем светом
На хую быть надетом
И ветреной вертушкой
Быть дьявольской игрушкой.
Прямая тот свинья,
Кто так же как Илья
Гремит на небесах,
Стучит на колесах;
Вить не было того у предков на примете,
Чтоб цуком лошадей кто ездил на карете;
А паче кто сию нелепость говорит,
Что будто не Илья на небе гром творит,
Но в тучах будто пар
Рождает гром-удар,
Сего еретика
Июдина битка
Ударит и ошмарит,
Как огнь его ожарит.
Кто к девке подойдёт,
Потреплет, обоймёт
Затеи и фигуры,
Кто строит с ней амуры;
А в пьянстве не ворчит, душою не костится,
Проспаться на грязи с свиньею не ложится,
Притом от спеси песнь священну не орет,
О вере ревностно гортани не дерет;
Масонов не клянёт,
Пророчества не врёт,
Что скоро свет минёт,
Разрушится, падёт,
Антихрист воцарится
И Страшный суд явится,
Что муки будут нам
Во аде по грехам,
Что серы и смолы
Там полны есть котлы,
В которых будут нас жечь лютыми огнями
И жарить, и варить, травить в говне червями,
Иного околеть поставят на мороз,
Другого провонять зароют под навоз;
Там плач будет глазам,
Скрежетанье зубам.
Не верит кто сему,
Часть горькая тому,
Во век веков веками
Трясти ему мудами!
Беседу окончал,
Данилыч замолчал,
На небеса взглянул,
Претяжко воздохнул,
Рыгнув честным вином врачебными устами,
Брадой пошевелил, тряхнул три раз мудами.
— О, братие! — Он рек. — Настал поганый век,
Во всем уже себе несходен человек,
Аввакума уж нет,
Всяк Никоном живет,
Всяк скверный стал немчин,
Всяк лютер и калвин,
Покрыт весь свет грехами,
Не сдержут хуй ремнями.

СРАЖЕНИЕ МЕЖДУ ХУЕМ И ПИЗДОЮ О ПЕРВЕНСТВЕ Поэма


Не славного я здесь хочу воспеть Приапа,
Хуям что всем глава, как езуитам папа,
Но в духе я теперь сраженье возвещать,
В котором все хуи должны участье брать,
И в славу их начать гласить пизду такую,
Котора первенства не уступает хую.
Везде она его, ругаясь, презирает,
Всё слабостью его предерзко укоряет
И смело всем хуям с насмешкой говорит:
— Из вас меня никто не может усладить.
Во всех почти местах вселенной я бывала
И разных множество хуёв опробовала,
Но не нашла нигде такого хуя я,
Чтоб удовольствовать досыта мог меня,
За что вы от меня все будете в презреньи
И ввек я против вас останусь в огорченьи,
Которое во мне до тех продлится пор,
Пока не утолит из вас кто мой задор,
Пока не сыщется толь славная хуина,
Который бы был толст, как добрая дубина,
Длиною же бы он до сердца доставал,
Бесслабно бы как рог и день и ночь стоял
И, словом, был бы он в три четверти аршина,
В упругости же так, как самая пружина.
Хуи, услышавши столь дерзкие слова,
Пропала, — мнят, — с пиздой ввек наша голова,
С тех самых пор, как мы на свете обитаем
И разные места вселенной обтекаем,
Таскаемся везде, уже есть с двадцать лет,
И думаем, что нас почти весь знает свет,
Ругательств же таких нигде мы не слыхали,
Хоть всяких сортов пизд довольно мы ебали.
Что им теперь начать, сбирают свой совет.
Знать, братцы, — говорят, — пришло покинуть свет,
Расстаться навсегда с злодейскими пиздами,
С приятнейшими нам ебливыми странами.
Мы вышли, кажется, длиной и толстотой,
И тут пизды вничто нас ставят пред собой.
Осталася в одном надежда только нам,
Чтобы здесь броситься по бляцким всем домам,
Не сыщится ль такой, кто нас бы был побольше,
Во всем бы корпусе потверже и потолще,
Чтоб ярость он пизды ебливой утолил
И тем её под власть навек бы покорил.
Последуя сему всеобщему совету
Раскинулись хуи по белому все свету,
Искали выручки по всем таким местам,
Где только чаяли ебливым быть хуям.
По щастью хуй такой нечаянно сыскался,
Который им во всём отменным быть казался:
По росту своему велик довольно был
И в свете славнейшим ебакою он слыл,
В длину был мерою до плеши в пол-аршина,
Да плешь в один вершок — хоть бы куды машина.
Он ёб в тот самый час нещастную пизду,
Которую заеть решили по суду
За то, что сделалась широка через меру,
Магометанскую притом прияла веру;
Хоть абшита совсем ей не хотелось взять,
Да ныне иногда сверх воли брать велят.
Хуи, нашед его в толь подлом упражненье,
Какое сим, — кричат, — заслужишь ты почтенье?
Потщися ты себя в том деле показать,
О коем мы хотим теперь тебе сказать.
Проговоря сие, пизду с него снимают,
В награду дать ему две целки обещают,
Лишь только б он лишил их общего стыда,
Какой наносит им ебливая пизда.
Потом подробно всё то дело изъясняют
И в нем одном иметь надежду полагают.
Что слыша, хуй вскричал: «О вы, мои муде!
В каком вам должно быть преважнейшем труде.
Все силы вы свои теперя истощайте
И сколько можете мне крепость подавайте».
По сих словах хуи все стали хуй дрочить
И всячески его в упругость приводить,
Чем он оправившись так сильно прибодрился,
Хотя б к кобыле он на приступ так годился.
В таком приборе взяв, к пизде его ведут,
Котора, осмотрев от плеши и до муд,
С презреньем на него и гордо закричала:
— Я больше в два раза тебя в себя бросала.
Услышав хуй сие с досады задрожал,
Ни слова не сказав, к пизде он подбежал.
Возможно ль, — мнит, — снести такое огорченье?
Сейчас я с ней вступлю в кровавое сраженье.
И тотчас он в нее проворно так вскочил,
Что чуть было совсем себя не задушил.
Он начал еть пизду, все силы истощая,
Двенадцать задал раз, себя не вынимая,
И ёб её, пока всю плоть он испустил,
И долго сколь стоять в нём доставало сил.
Однако то пизде казалося всё дудки.
Еби, — кричит она, — меня ты целы сутки,
Да в те поры спроси, что чувствую ли я, —
Что ты прескверный сын, хотя ебёшь меня,
Ты пакостник, не хуй, да так назвать, хуёчик,
Не более ты мне, как куликов носочик.
Потом столкнула вдруг с себя она ево,
Не стоишь ты, — сказав, — и секеля мово,
Когда ты впредь ко мне посмеешь прикоснуться,
Тебе уж от меня сухому не свернуться,
Заёбинами ты теперь лишь обмочен,
А в те поры не тем уж будешь орошон,
Я скверного тебя засцу тогда как грека
И пострамлю ваш род во веки и в век века.
Оправясь от толчка, прежалкий хуй встает
И первенство пизде перед собой дает,
Хуи ж, увидевши такое пострамленье,
Возможно ль снесть, — кричат, — такое огорченье?
Бегут все от пизды с отчаяния прочь,
Конечно, — говорят, — Приапова ты дочь.
Жилища все свои навеки оставляют
И жить уж там хотят, где жопы обитают.
По щастью их тот путь, которым им иттить
И бедные муде в поход с собой тащить,
Лежал мимо одной известной всем больницы,
Где лечатся хуи и где стоят гробницы
Преславных тех хуёв, что заслужили честь.
И память вечную умели приобресть.
За долг они почли с болящими проститься,
Умершим напротив героям поклониться.
Пришед они туда всех стали лобызать
И странствия свого причину объявлять,
Как вдруг увидели старинного знакомца
И всем большим хуям прехрабра коноводца,
Который с года два тут в шанкоре лежит,
От хуерыка он едва только дышит.
Хотя болезнь его пресильно изнуряла,
Но бодрость с тем совсем на всей плеши сияла.
Племянником родным тому он хую был,
Который самого Приапа устрашил.
Поверглись перед ним хуи все со слезами
И стали обнимать предлинными мудами.
Родитель будь ты нам, — к нему все вопиют, —
Пизды нам нынече проходу не дают,
Ругаются всё нам и ни во что не ставят,
А наконец они и всех нас передавят.
Тронися жалостью, возвысь наш род опять
И что есть прямо хуй, ты дай им это знать.
Ответ был на сие болящего героя:
— Я для ради бы вас не пожалел покоя,
Но видите меня: я в ранах весь лежу,
Другой уже я год и с места не схожу,
От шанкора теперь в мученьи превеликом
И стражду сверх того пресильным хуерыком,
Который у меня мои все жилы свел.
Такой болезни я в весь век свой не имел;
Стерпел ли б я от пизд такое оскорбленье —
Я б скоро сделал им достойно награжденье.
Такой ответ хуёв хоть сильно поразил,
Однако не совсем надежды их лишил.
Вторично под муде все плеши уклоняют,
К войне его склонить все силы прилагают.
Одно из двух, — кричат, — теперь ты избери:
Иль выдь на бой с пиздой, иль всех нас порази.
Тронулся наш герой так жалкою мольбою.
Ну, знать, что, — говорит, — дошло теперь до бою,
Вить разве мне себя чрез силу разогнуть
И ради уже вас хоть стариной тряхнуть.
Проговоря сие, тот час он встрепенулся,
Во весь свой стройный рост проворно разогнулся,
В отрубе сделался с немногим в три вершка,
Муде казалися как будто два мешка,
Багряна плешь его от ярости сияла
И красны от себя лучи она пускала.
Он ростом сделался почти в прямой аршин
И был над прочими как будто господин.
Хуи, узрев его в столь красной позитуре,
Такого хуя нет, — кричат, — во всей натуре,
Ты стоишь назван быть начальником хуёв,
Когда ни вздумаешь, всегда ети готов.
Потом, в восторге взяв, на плеши подымают,
Отцом его своим родимым называют,
Всяк силится ему сколь можно услужить
И хочет за него всю плоть свою пролить.
Несут его к пизде на славное сраженье.
Будь наше ты, — кричат, — хуино воскресенье.
С такою помпою к пизде его внесли,
Что связи все её гузенны потрясли —
Она вскочила вдруг и стала в изумленьи,
Не знала, что начать, вся будучи в смятеньи.
А хуй, узрев пизду, тотчас вострепетал,
Напружил жилы все и сам весь задрожал,
Скочил тотчас с хуёв и всюду осмотрелся,
Подшед он к зеркалу, немного погляделся,
Потом к ней с важностью как архерей идёт
И прежде на пизду хуерыком блюёт,
А как приближился, то дал тычка ей в губы.
Мне нужды нет, — вскричал, — хоть были б в тебе зубы.
Не трушу я тебя, не страх твои толчки,
Размычу на себя тебя я всю в клочки
И научу'тебя, как с нами обходиться,
Не станешь ты вперед во веки хоробриться.
По сих словах тотчас схватил пизду за край.
Теперя, — говорит, — снесу тебя я в рай.
И стал её на плешь тащить сколь было силы.
Пизда кричит: «Теперь попалась я на вилы».
Потом, как начал он себя до муд вбивать,
По всей её дыре как жерновы орать,
Пизда, почувствовав несносное мученье,
Умилосердися и дай мне облегченье,
Клянусь тебе, — кричит, — поколь я стану жить,
Почтение к хуям ввек буду я хранить.
Однако жалоб сих не внемля хуй ни мало
До тех пор ёб, пока движенья в ней не стало.
А как увидел он, что чувства в ней уж нет,
То, вышед из нее, сказал: «Прости, мой свет,
И ведай, что хуй пред вами верх имеют,
Пизды их никогда пренебрегать не смеют,
Но должны к ним всегда почтение иметь,
Безотговорочно всегда давать им еть».
С тех самых пор хуи совсем пизд не страшатся,
Которы начали пред ними возвышаться,
И в дружестве они теперича живут,
Хуи пизд завсегда как надобно ебут.
По окончании сего толь славна бою
Прибегли все хуи к прехраброму герою,
Припадши начали от радости кричать:
— Нам чем великого толь мужа увенчать,
Который весь наш род по-прежнему восставил,
Геройство же свое до самых звезд прославил.
Мы вместо лавр тебя пиздами уберём
И даже до небес хвалой превознесём.
Красуйся, наш герой, и царствуй над пиздами,
Как ты начальствуешь над всеми здесь хуями.

ГОСПОЖА И ПАРИКМАХЕР


Не сила иногда пылающей любви,
Которая у нас в крови
Колеблет постоянство,
Смягчает и тиранство,
Старух и стариков в соблазн ведет
И всех умы во плен берет:
А нечто есть еще, сто крат любови слаще,
Что в заблуждение людей приводит чаще,
То нежнее сласти той,
Что названа у нас девичьей красотой.
Девица ту красу в один раз потеряет,
Потом к забаве дверь мущинам отворяет.
Любовь быть без сего не может горяча,
Как без огня свеча.
А в сласти ж без любви приятность одинака,
Утешна сладость всяка.
Изображение одно тех нежных дум
В восторг приводит дух и затмевает ум.
А сладость нежная любви не разбирает,
Нередко и пастух с дворянкою играет,
Тут нет любовничьих чинов,
Ниже приятных слов.
Лишь жажду утоли, кто б ни был он таков.
Но только ли того, бывает вся суть в мире,
Пол женский жертвует Венериной кумире,
И утешает жен не муж, а кто иной,
Хороший и дурной.
Боярыню — чернец, француз — графиню,
Иль скороход — княгиню.
И со сто есть таких примеров, не один,
Мужик ту веселит, каку и Господин.
Всех чаще у господе те в милости бывают,
Которы учат их иль петь, иль танцевать,
Или на чем играть.
Иль кои волоски им нежно подвивают.
У барынь лишь одних то введено в манер,
Чтоб сладость без любви вкушать, и вот пример.
К боярыне богатой
Ходил щеголеватый
Уборщик волосов,
Не знаю, кто таков.
Ходил к ней десять дней или уж три недели,
Он часто заставал ее и на постели.
А барыня хотя б была непригожа,
Да имя Госпожа,
И новомодные уборы и наряды,
Умильные их взгляды,
Приятная их речь
И в нечувствительном возмогут кровь зажечь.
О! сколь приятно зреть Госпож в их беспорядке,
Когда они лежать изволят на кроватке,
Приятный солнца луч сквозь завесы блестит,
Боярыня не спит.
Вдова ее тогда иль девка обувает,
Чулочки надевает.
Какая это красота,
Сорочка поднята
И видна из-под ней немножко
Одна прекрасна ножка,
Другая вся видна лежит.
Наруже нежно тело.
О! непонятно дело.
Лишь только чьим глазам представится сей вид,
Приятным чувством мысль в минуту усладит.
Потом боярыня, с постели встав спокойно,
Куда ни вскинет взор,
Все в спальне у нее стоят в порядке стройном:
С сорочкою вдова, у девок весь убор,
Там держит кофишенк ей чашку шоколаду,
Тут с гребнем перукер: те люди на подбор,
И повеления ждет всяк от ея взгляду.
Кто в спальню допущен, быть должен очень смел
Коль в милость Госпоже желает повтереться,
Так чтоб ухватки все те нужные имел,
Какими только льзя от барынь понагреться.
Французы смелостью доходят до всего
И в пышну входят жизнь они из ничего.
Из наций всех у нас в народе
Французы больше в моде:
А этот перукер несмел был и стыдлив,
Не так как этот сорт живет поворотлив.
Благопристойность им всегда та наблюдалась,
Когда боярыня поутру одевалась
И обувалась.
Из спальни в те часы всегда он уходил,
Чем барыню на гнев нередко приводил,
Но гнев ее тогда был только до порога.
Прошло недель немного.
Уборщик к этому насилу попривык
И стал не дик.
Из спальни не бежит он в комнату другую,
Когда зрит Госпожу в сорочке иль нагую,
Тогда-то Госпожа уборщику тому
Такое дело поручила
И научила
Мущине одному
Пересказать о том, что им она пленилась,
А, говоря, сама в лице переменилась.
Ведь ясно показав, что дело о пустом
И нужда ей не в том,
Мысль женска слабости не может утаиться,
Когда она каким вдруг чувством воспалится.
Стремление ее все взор изображал,
Что жар в ней умножал.
Тут руку Госпожа уборщику пожала,
Амурный знак давала.
Но ей в смущении сего казалось мало,
Отважности его она не подождала.
Нетерпеливо ей хотелось веселиться,
Так стала Госпожа с уборщиком резвиться.
И будто бы его, играя, обняла,
Потом еще, еще и, много обнимая,
И тут, и там его хватала,
Спустилась вниз ее рука и то достала,
Что раскаляет их нежнейшие сердца,
Исправно все нашла в тот час у молодца,
Но в этот только раз не сделала конца:
А только неясною рукою подержала,
Сама от сладости дрожала:
Уборщик стоя млел.
Вообрази себе, читатель, эту муку,
В таком уборщик мой огне тогда горел,
Каким его дух чувством тлел.
Он также протягал дрожащую к ней руку
И уж открытую у ней грудь нежну зрел,
А так он был несмел,
Что дотронуться к ней не мог ни разу
И будто ожидал на то приказу.
Прошло так много дней,
Ходил уборщик к ней.
Им только Госпожа себя лишь веселила
Так, так ей было мило.
Вдруг лежа на софе изволит затевать,
Чтоб голову у ней лежачей подвивать,
Уборщик исполнял ея охоту
И начал продолжать свою работу.
А барыня его тут стала щекотать,
Потом за все хватать
И добралась к тому, что ей так нужно,
Играть ей с ним досужно:
Поступком этим стал уборщик мой вольней
И начал он и сам шутить так с ней,
Как шутит с ним она.
Он так же тоже в точку
Отважился сперва боярыню обнять
И в грудь поцеловать,
А там и юбочку немножко приподнять,
Потом уж приподнял у ней он и сорочку
И дотронулся чуть сперва к чулочку:
Сам губы прижимал свои к ее роточку.
И уже от чулка
Пошла его рука
Под юбку дале спешно
С степени на степень,
Где обитает та приятна тень,
Которую всем зреть утешно.
Дограбилась рука до нежности там всей
И уж дурила в ней
И вон не выходила,
Утеху Госпожа себе тем находила,
Уборщик нет.
Не шел ему на ум ни ужин, ни обед,
Какая это, чорт, утеха,
Что сладость у него лилася без успеха.
Не раз он делал так,
Боярыне скучая,
О благосклонности прямой ей докучая,
Смотря на ее зрак,
Лишь чуть приметит он ее утехи знак,
Котору
Он в саму лучшу пору
У ней перерывал,
Прочь руку вынимал
И чувство усладить совсем ей не давал.
Сердилась Госпожа за то, но все немного
И не гораздо строго,
Хотя сперва и побранит,
Но тот же час опять приятно говорит.
Нельзя изобразить так живо тот их вид,
В каком был с Госпожой счастливый сей детина,
Какая то глазам приятная картина;
В пресладком чувстве Госпожа,
Грудь нежну обнажа
И на софе лежа
Спокойно,
Не очень лишь пристойно
И чересчур нестройно.
Прелестны ножки все у ней оголены,
Одна лежала у стены
В приятном виде там мужскому взору,
Другая свешена с софы долой,
Покрыта несколько кафтанною полой,
А руки у нее без всякого разбору.
Одна без действия, друга ж ея рука
Была уж далека,
И в ней она тогда имела
Приятную часть тела.
Уборщик без чинов подле ея сидел
И неучтиво всю раздел.
Его рука у ней под юбкою гуляла,
Тем в сладость
Госпожу влекла.
Прохладна влажность у нея текла,
Но и опять ей ту приятность обновляла,
Вот их картина дел.
Уборщик мнил тогда, что нет ни в чем препятства,
И только лишь взойти хотел
На верх всего приятства,
Как барыня к себе вдруг няньку позвала
И тем намеренье его перервала.
К ним нянюшка вошла,
Уборщик отскочил тогда к окошку,
А барыня дала погладить няньке кошку,
Приказывала ей себя не покидать.
С уборщиком одним, он скуку ей наносит,
Что невозможного у ней он просит,
А ей того ему не можно дать,
Тут будто не могла та нянька отгадать
И стала говорить о дорогом и нужном:
О перстнях, о часах, о перлице жемчужном,
А барыня твердит, ах, нянька, все не то,
Мне плюнуть тысяч сто,
А то всего дороже,
А нянька о вещах тож да тоже,
Тут барыня опять знак нянюшке дала,
Оставить их одних, вон нянька побрела.
Жестоко было то уборщику обидно,
Велику перед ней он жалобу творит
И уж бесстыдно
Тогда ей говорит:
— Сударыня моя, какая это шутка,
В вас нет рассудка,
Я не могу терпеть,
Не мало дней от вас я мучусь без отрады,
Я чувствую болезнь с великой мне надсады,
Недолго от того и умереть.
А барыня тому лишь только что смеялась
И, отведя его к себе, с ним забавлялась
Опять игрой такой,
Держала все рукой.
Уборщик, вышед из терпенья,
Насилу говорит от многого мученья:
— Что прибыли вам в том, понять я не могу! —
Ответствует она, — французский это «gout».
— Чорт это «gout» возьми, — уборщик отвечает,
Что скоро от него и жив он быть не чает.
Меж этим на бочок боярыня легла
И в виде перед ним другом совсем была,
Как будто осердилась,
Что к стенке от него лицом поворотилась.
Середня ж тела часть,
Где вся приятна сласть,
На край подвинута была довольно.
Уборщик своевольно
Прелестное у ней все тело обнажил,
Однако Госпожу он тем не раздражил,
Она его рукам ни в чем не воспрещала,
А к благосклонности прямой не допущала
И не желала то обычно совершить.
Уборщик от ее упорства
Уж стал не без проворства,
Стараясь как-нибудь свой пламень утушить.
Его рука опять залезла к ней далеко,
И палец и другой вместилися глубоко:
Куда не может видеть око.
Сей способ к счастию тогда ему служил,
Меж теми пальцами он третий член вложил.
На путь его поставил
И с осторожностью туда ж его поправил.
А барыня того
Не видит ничего,
Но только слышит,
От сладости она тогда пресильно дышит.
Уборщик к делу тут прямому приступает,
Он с торопливостью те пальцы вынимает,
А член туда впускает,
Но как он утомлен в тот час жестоко был,
С боярыней играя,
Не только не успел достигнуть дну он края,
И части члена он, бедняжка, не вместил,
Как сладость всю свою потоком испустил,
Тут вставши Госпожа и молвила хоть грозно,
Что дерзко с нею он отважился сшутить,
Да так тому и быть,
Раскаиваться поздно,
И вместо чтоб к нему сурово ей смотреть,
Велела дверь тогда покрепче запереть,
Потом к порядочной звала его работе.
А у него
И от того
Была еще рубашка в поте.
Так он тут Госпоже изволил доложить,
Что ей не может тем так скоро услужить,
Тут барыня ему сама уж угождала,
С нетерпеливостью рукою ухватя
И нежа у него подобно как дитя.
И шеколатом то бессильство награждала,
В той слабости ему тотчас тем помогала.
Тогда-то уж игра прямая потекла,
Бесперестанно тут друг друга забавляли,
Друг друга целовали.
Понравился такой боярыне убор,
И он с тех пор
Нашел свои утехи
И тешил Госпожу без всякия помехи.

Стихотворения

Часть 1

КOЛЫБEЛЬНAЯ


Спи мoй xуй тoлcтoгoлoвый,
Бaюшки — бaю.
Я тeбe, ceмивepшкoвый,
Пeceнку cпoю.
Cтaл pacти ты пoнeмнoгу
И вoзpoc, дpуг мoй,
Toлщинoй в тeлячью нoгу,
B ceмь вepшкoв длинoй.
Пoмнишь ли, кaк paз пoпутaл
Hac лукaвый бec?
Tы мoeй куxapкe Домнe
B зaдницу зaлeз.
Пoмнишь ли, кaк тa кpичaлa,
Bo вcю мoщь cвoю,
И нeдeли тpи дpиcтaлa
Бaюшки — бaю.
Жизнь пpoшлa, кaк пpoлeтeлa,
B eблe и блядcтвe.
И тeпepь cижу бeз дeлa
B гope и тocкe.
Плeшь мoя, дa ты ли этo?
Kaк ты изъeблacь.
Из мaлинoвoгo цвeтa
B cиний oблeклacь.
Bы, мудe, кpaca пpиpoды,
Bac нe узнaю…
Эx, пpoшли былыe гoды.
Бaюшки — бaю.
Boт умpу, тeбя oтpeжут
B Питep oтвeзут.
Taм в Kунcт-кaмepу пocтaвят,
Чудoм нaзoвут.
И пocмoтpит люд cтoличный
Ha вcю мoщь твoю,
Экий, — cкaжут, — xуй пpиличный.
Бaюшки — бaю.

ПОДЬЯЧЕСКАЯ ЖЕНА И ПОП


Покаялась попу подьяческа жена,
Что в девушках она
Довольно выпила вина.
Да это малый грех и только лишь безделка,
Примолвила она, — расселась щелка,
И вышла замуж я не целка.
О, глупая пизда, — вскричал наш поп. —
На что ты так напивалась
И еть без панциря давалась.
Пизда твоя теперь во ад уже попалась.
Я всем тебя, что есть на свете, прокляну
И припущу к тебе во аде сатану,
Чтоб он тебя в клочки, ебену мать, разъеб
И после мокрым бы ударил хуем в лоб
Или в висок,
Чтоб из пизды твоей посыпался песок.
Я сам взял не целку попадью,
Однако ее ладью
Я сам же прохватил
И хуй в нее влупил
И собственную плешь заколотил.
Так стало то не грех,
Что поп Уеб.
И на пизде расчистил мех.
Когда попы ебут,
Не грех в пизду кладут,
Не беззаконием на секель дуют,
Поповичев они в пизду мудами суют.
А ты духовный чин пиздою не почтила
И с светскими свою пизду проколупила,
Так будь ты проклята, сатана.
При сих словах подьяческа жена
Немного наклонилась,
Как будто жопою сесть на хуй норовилась,
Оскалила пизду и подняла подол,
Священник задрожал, колико был ни зол.
Пизда в смирении две губы ужимала
И секелем попа на милость привлекала,
И словом так умильно тут мигала,
Что постная в попе кровь тотчас заиграла
И хую голову яряся подымала.
Вострепетала плешь, хуй рясу прочь отклячил,
Поднявши лысой лоб,
Вскочил в восторге поп
И в грешницу сию он хуй до муд впендрячил.
Рвался, потел,
Не только хуй один, муде он вбить хотел,
Однако пизда еще узка,
А от муд мошна не кругла, не плоска.
Не влезли яйцы, хоть сколько не толкались,
А действующие уж оба запыхались
И непосредственно ебясь они мешались,
Попова сила пала
И не поправилась. Другая подъебала.
Оставил поп пизду и хуй в ножны вложил,
Оборотяся к ней, смиренно говорил:
Кто в свете не таков,
Прощаю,
Разрешаю
От всех тебя грехов.

ПОКАЯНИЕ


Попу раз на духу
Покаялся подьячий,
Что еб его сноху.
— Ах, в рот те хуй собачий! —
В сердцах вскричал наш поп. —
Напал ты на кого?
За это б я тебя,
На старость не смотря,
Ошмарил самого.
Да как ты ее еб?
— Того-то и боюсь
И вам сказать не смею:
Уеб ее, винюсь,
Я стоючи за нею.
— Ах, мерзкий человек!
На весь ты проклят век,
Простить тебя нельзя
Простым нам иереям:
Вить в гузно еть стезя
Одним лишь архиреям.
— Я, батюшка, во всем
Покаюся в сей час:
Не вижу я одним,
Другой подбили глаз,
А некто мне сказал,
Что в гузно лишь хвачу,
Глаза тем залечу:
Вот в грех я и попал.
— Вот ведь, — сказал наш поп, —
Всего б тебя разъеб
Мошенника в клочки, —
Когда б то было так,
Ебена мать, дурак,
Носил ли б я очки?

СУД У ХУЯ С МУДАМИ


С мудами у хуя великой был раздор,
О преимуществе у них случился спор.
— Почтенья стою я, то всем уже известно,
Равняться вам со мой, муде, совсем невместно.
Муде ответствуют: — Ты очень ложно мыслишь,
Когда не в равенстве с собою нас ты числишь.
Скажи, ебать тебе случалось ли хоть раз,
Где б не было притом с тобою вместе нас?
— В вас нужды нет совсем, — хуй дерзко отвечал,
Помеха в ебле вы, — презрительно вскричал.
Муде ответствуют: — Хуй, знай, что то все враки.
Шум, крик и брань пошла, и уж дошло до драки.
Соседка близь жила, что гузном называют.
Увидя, что они друг друга так ругают,
— Постой, постой, — ворчит, — послушайте хоть слово,
Иль средства нет у вас без драки никакого?
Чтоб ссору прекратить без крика и без бою,
Советую я вам судиться пред пиздою.
Почтенного судью они избрали сами,
Старейшую пизду с предолгими усами,
Котора сорок лет, как еться перестала
И к ебле склонность всю и вкус уж потеряла,
Покрыта вся лежит почтенной сединой.
Завящивый сей спор решит ли кто иной?
Поверить можно ей: она не секретарь
И взяток не возьмет, не подлая то тварь,
Пристрастья ни к чему она уж не имеет
И ссоры, разбирать подобные умеет.
Предстали спорщики перед судью с почтеньем,
Хуй начал речь тогда с великим огорченьем:
— Внемли, в слезах стою теперь перед тобой,
Муде премерзкие равняются со мной,
Я в награждение то ль должен получить
За то, что не щадил я крови токи лить?
А чтоб ясней мои услуги показать,
Я, форме следуя, хочу все описать:
В тринадцать лет ети я начал обучаться
И никогда не знал, чтоб мне пизды бояться;
Еб прежде редко с год, потом изо всех сил
Чрез день и всякой день, и как мне случай был;
Усталости не знал, готов был всякой час
И часто в ночь одну ебал по осьми раз.
Уж тридцать лет тому, как я ебу исправно
И лучшим хуем я считаюся издавно.
Нс раз изранен был я, пробивая бреши,
Имел хуерыки и потерял полплеши,
Сто шанкеров имел и столько ж бородавок,
В средину попадал пизды я без поправок
И сколько перееб, исчислить не могу,
Свидетели во всем соперники: не лгу.
Все выслушав, пизда с прискорбностью сказала
— Я ссоры таковой вовек не ожидала.
Когда я избрана судьею заседать,
Молчите вы теперь, хочу я вам сказать:
Мне обвинить из двух нельзя вас никого,
Один хуй без мудей не значит ничего,
Вам вкупе надлежит вовеки пребывать,
А без того никак не может свет стоять.

Пиздьи губы


Пиздьи губы, губы толстыя,
На вас надо хуи вострыя,
Через то, губы, поправитесь
И в пропорцию растянетесь.
Губы смех людской, игралище,
В вас хуям будет пристанище.
Губы, вас лишь бы хуям узнать,
А то будут по муде вбивать,
Тогда будете губищами,
Как растянетесь хуищами.
Тогда, губы, посинеете,
Как претолстой хуй нагреете.
Губы, в случае вы таком
После будете блевать млеком.
Губы, в вас много трудов хуям.
Песня эта хороша ли вам?

Пресильным я огнем


Пресильным я огнем,
Дражайшая, пылаю,
Трясу своим мудом,
Шматиною качаю.
И ты уже склонилась,
До пупа заголилась,
Мне виден твой задор,
Хлюпит в пизде рассол.
Так что мою судьбу
Еще ты отлагаешь?
Забить претишь елду
И прочь меня пехаешь?
Видишь, зришь мое мученье,
Битки моей дроченье,
Как мочи нет терпеть
И хочется мне еть.
Пизда твоя свербит,
Желание согласно,
Так что ж еще страшит
И что тебе ужасно?
Скорей мне дай уеться —
В пизде свербёж уймется;
Велик хоть мой елдак,
Но тем в нем боле смак.
Тихонько я взмощуся
Наверх тебя, драгая,
И еть еще потщуся
Я тише пригнетая,
Подпру себя лохтями
И чуть прижму мудями
Пизды твоей я край.
Небось, драгая, дай.

То не шум шумит


То не шум шумит,
И не гром гремит:
Едит пизда воеводою,
Мелки волосы пехотою.
Усы у пизды караулщички,
А жопа блядь, в барабаны бьет,
А секель, ебена мать, с копьем стоит.
Ах, той еси, батюшка белай хуй,
Что долго спишь не проблудишься?
Ничего ты не знаешь и не ведаешь,
Еще чорна пизда на баталию пришла.
Ото сна белой хуй пробуждается,
Он с чорной пиздой управляется,
Он мелки волосья все в грязь втоптал,
Усы у пизды все повыдергал,
А жопу-та, блядь, с барабаном прогнал,
Секеля, ебену мать, в полон к себе взял,
И тем белой хуй всем завоевал.

Лишь в Глухове узнали


Лишь в Глухове узнали
Ебливицын приход,
Вздроча хуи бежали,
Чтоб встретить у ворот.
Магистер и старшие
За нужное почли,
Чтоб все хуи большие
Навстречу к ней пошли.
А маленьким хуёчкам
Приказ отдан такой:
Отнюдь бы из порточков
Не лазил никакой.
Лишь только появилась
Ебливица во град,
Пизды все взбунтовались,
Ударили в набат.
Одна пизда всех шире,
Фрейгольцова жена.
Кричит: «Где правда в мире?
Какие времена!»
Магистер пиздьи глотки
Велел хуям зажать,
Набить на них колодки,
В тюрьму их посажать.
Умолк тут шум ебливый,
Окончился и бунт,
Магистер, муж учтивый,
Сказал хуям: во фрунт!
Он, свой хуй взявши в руки,
Спросил, отдавши честь:
«Сколько хуев от скуки
Прикажете отчесть?»
Ебливица сказала:
«Великий пост и грех,
С дороги ж я устала:
Довольно будет трех».

Ай, ау, ахти, хти!


Ай, ау, ахти, хти!
Етись хочу хуя в три!
Приди, милой пастушок
Приди, милой мой дружок,
Утешь горесть ты в пизде,
Я хочу етись везде.
Пастух с радостью предстал,
Весь мой дух вострепетал.
Штаны стал он расстегать,
Хуй претолстый вынимать.
Душа-радость, мой пастух,
Забивай в меня ты вдруг,
Прежде спереди я дам,
Потом сзади наподдам.
Ай, ау, ахти, хти!
Во мне хуй есть локтя в три!
Хоть пизду с жопой сравняй
И муде туда ж впехай.
Пизда с радости играет,
Секель сладость ощущает,
Проливает сладость кровь,
А причиной ты, любовь!
Ах, вся горесть уж прошла,
Красна плешь в пизду вошла.
Подвигай, пастух, скорей,
Забивай в меня плотней,
До яиц, милой, сажай
И как можно надсажай.
Ах, прижмись, мой свет, к пизде,
Шевели, пастух, везде,
Хоть под титки разъеби,
Только ты меня люби!
До пупка, мой свет, достань,
А потом уж перестань!
Вот скажу, что наеблася,
Пизда кровью облилася,
И на секеле потоп,
Не залезет в пизду клоп.
Я молодка, не девица,
С пизды вся сошла площица,
Веселись теперь, млада,
Полна соусу пизда.

Как со славного со стрелки кабака


Как со славного со стрелки кабака
Сорвалися скверны бляди с елдака,
Собирались они выручку делить,
Размышляли, что на те деньги купить.
Семка юпки, семка кофточки сошьем,
Снарядясь же, мы на промысел пойдем.
Одна блядка усцалася тут в кругу.
Что жар похоти согнул ее в дугу.
Вы ебитесь, красны девушки, всегда
И не бойтесь, что болит у вас пизда,
А уж мне младой блядун на ум нейдет,
Мил сердечной друг от шанкера гниет.
Кабы знала, кабы ведала, мой свет,
Что уж больше в твоем хуе силы нет,
Не дрочила б я распухлую елду
И не мыла я поганую пизду.
Знаю, знаю, от чего хуй не стоит:
Плешь багровая от шанкера болит,
В сильвации ты все зубы расплевал
И от лекаря полплеши потерял.

МОНАХИНИ


У трех монахинь некогда случился спор,
А из того родился и раздор.
И сказывают вправду, и будто бы не враки,
Что дело уж дошло до драки.
Одна другой дала тот час туза,
И все кричали в беспорядке,
Что должно правду защищать равно честной и блядке.
— Так кто может говорить, что хуй не кость?
Два дни тому назад, как еб меня мой гость,
Подъебаючи ему, вспотев, рубашку всю взмочила,
А хуя у него нимало не смягчила.
Другая говорит: — Сестриченка, постой,
Поистине узнала я своею то пиздой,
Что хуй не кость, голубушка, а жила
Пожалуй рассуди, в чем больше сила.
А третья, на них глядя и слушая, молчала,
Схвативши за пизду, ужасно закричала:
— Что ж ето разве не пизда, а красное окошко?
Мне кажется, вы все вздурилися немножко.
Лет с двадцать уж назад игумен меня еб,
По нем все чернецы, потом уж вдовый поп,
Да вот один лишь слез, успев меня уеть,
И пизда еще мокра, не успела подтереть.
Так вы поверьте мне, что хуй не кость, не жила,
А мясо и что в нем не так велика сила.
Вить жила жестока, а кость всегда тверда,
Так в силах ли была смягчить ее пизда?
Игуменья, пришед, от ссоры развела
И всех троих она их с лаской обняла.
— Скажите, дочки, мне, в чем поссорилися вы?
И что это у вас о хуе за молвы?
Тут наставнице своей они к ногам упали
И слово до слова ей спор весь рассказали.
— Ах! сестры вы мои,
Не ебли вас еще различные хуи.
На первую взглянув, ей стала говорить:
— Которая хуй костью быти мнит,
Любовник твой теперь имеет сколько лет
И как давно тебя он начал, сестра, еть?
Она ей говорит: — Ему нет боле двадцати
И первую меня, как начал он ети.
А та, которая хуй жилою считает:
— Он лет уж сорока, — черничка отвечает.
А третья, будто мясо хуй что говорит,
— Мой в семьдесят пять лет, — игуменье твердит.
Игуменья сказала, качавши головою:
— Я разных уж хуев апробовав пиздою,
Да вот вам мой ответ:
Глупехоньки, мой свет,
Однакож все вы правы,
А первой-то из вас поболее забавы,
Когда он в двадцать лет, так хуй, конечно, кость,
А твой сорокалетний гость,
Хотя ети тебя и есть еще в нем сила,
Да только хуй не кость, а подлинная жила,
А лет в семьдесят уж пять,
Так мясо у него, какова ж вкусу ждать?

НЕУДАЧНОЕ ИСКУШЕНИЕ


Промчались вести в Валдае на горах,
В пустыне жил монах.
Преобразясь в девицу, бес
К нему в пещеру влез:
Монах, увидев то, вскочил
И хуй вздрочил,
Оставя книгу и очки,
Разъеб он черта тут в клочки.
Едва черт встал,
Монаху так сказал:
— Отец с претолстыми хуями,
Воюешь ты прехрабро с нами. —
Сие промолвив, бес
Исчез.
С тех пор черти по миру не бродят
И чернецов в соблазн уж не приводят,
Ужасна им чернецка власть,
Боятся, чернецу чтоб на хуй не попасть.

ОПИСАНИЕ УТРЕННЕЙ ЗАРИ


I

Уже зари багряной путь
Открылся дремлющим зенницам,
Зефир прохладный начал дуть
Под юбки бабам и девицам.
Раскинувшись пизды лежат,
От похоти во сне дрожат.
Иная страшным зевом дышет,
Иная нежны губки жмёт,
Нетерпеливо хуя ждёт;
Во всех ебливый пламень пышет.

II

О, утро, преблаженный час,
Дражайше нам златого века,
В тебе натуры сладкой глас
Зовет к работе человека.
Приход твой всяку тварь живит,
В тебе бодрее хуй стоит,
Ты нежну похоть всем вливаешь,
В ебливы жилы кровь течет
И к ебле всех умы влечет,
Ты нову силу всем влагаешь.

III

Корабль в угрюмых как волнах
Кипящи их верхи срывает,
Сквозь бурю, тьму и смертный страх
Летит и бездну презирает,
Подобно так в пиздах хуи,
Напрягши жилы все свои,
Во влажну хлябь вступать дерзают,
Шурмуют, мечутся везде
И в самой узенькой пизде
Пути пространны отверзают.

IV

Везде струи млечны текут,
С стремленьем в бездну изливаясь,
Во все составы сладость льют,
По чувствам быстро разделяясь.
Восторгом тихим всяк объят,
На побежденных томный взгляд,
Еще собранье звать дерзает,
Опять вступают в ярый бой,
И паки сладкий ток млечной
Во всех жар брани прохлаждает.

V

Что бьет за страшный шум в мой слух?
Чердак, подклеть и спальня стонет,
Боязнь во всех стеснила дух,
Хуи слабеют, сердце ноет.
Внезапно отворилась дверь,
Старик, как разъяренный зверь,
С толпой народа в дом приходит.
«Лови, — кричит, — всех, режь и бей,
Жену, служанок, дочерей!»
Сей вопль всем смертным страх наводит.

VI

Но что, старик, твой дух мятет,
Какая злость тебя снедает?
Не то ль, что старость хуй твой гнет,
Не то ль тебя так разъяряет,
Что еть жена дает другим?
Но вялым хуем ты своим
Какую ей подашь отраду?
Осьмнадцать лет и шестьдесят—
Вовеки вас не согласят,
Твой взор теперь ей злее аду.

VII

Пусть всяк, кто может, хуй трясет,
Пускай кровати, лавки стонут,
Восторг от глаз пусть скроет свет,
Хуи в реках заёбин тонут.
Закрой от них свой мрачный взор,
Младых хуев и пизд собор,
Оставь их роскошам на жертву,
Иль вынув свой завялый хуй,
Беги, мечись, рвись, плачь, тоскуй,
Зря плоть свою уже полмертву.

ОТЦУ ГАЛАКТИОНУ


I

Отец Галактион
Пред утренней зарею
Престрашною биткою
Заводит сильный звон.
Над жопою соседки,
Наевшися он редки,
Елдою так трезвонит,
Что бедна баба стонет.

II

Келейников собор,
Монаху подражая
И благочинно зная
Монашески задор,
С дрочеными елдами
И с поcными мудами
По кельям всякий пляшет,
Шматиной своей машет.

III

Отец Галактион,
Как человек ученый,
Имея хуй дроченый,
Им предписал закон:
Так борзо не скачите,
В смиреньи хуй дрочите,
Еть не мешайте нам,
То есть честным отцам.

ВЫГОВОР ОТ ЛЮБОВНИЦЫ К ЛЮБОВНИКУ


Товоль я от тебя, возлюбленной, ждала
За то, что еть себя бесспорно отдала,
Что ласки все мои тебе я истощила,
Рукой твою битку всеночно я дрочила
И в ебле завсегда старалась наблюдать,
Тебе чтоб сладости скорее в чувство дать.
Таким ли вот сие ты платишь награжденьем,
Что не довольствуясь моей пизды блуженьем,
Другую ты себе ети еще избрал,
Со мной ты бедною сожитие прервал.
Пускай хоть не прервал, но только презираешь,
В пизде ты у другой, ах! чаще ковыряешь.
Неужто у нее моей добрей пизда?
Неужто у нее блистает, как звезда,
Что сильно так в нее и много ты влюбился?
Неужто твой в ней хуй отменно заходился
И сладости тебе отменные вливал,
Каких ты никогда, ебя мя, не вкушал?
Неужто у пизды усы у ней длиннее
И секель моего и лутче и нежнее?
Неужто более в ней жару и огня?
Неужто подъебать гораздее меня?
И яросней она еще, как я, блужуся?
Неужели совсем пред нею не гожуся?
Пускай то будет так, и я тебе скверна,
Но скверной быв, тебе конечно уж верна,
Она же без тебя с другим всегда ебется,
Откуда шанкером и плешь твоя гнетется,
И тяжкой купно хуй твой носит хуерык?
Затем, что у нее от ебли пиздорык.
Познай, любезной мой, свое ты заблужденье,
Старайся от нее иметь освобожденье,
Я более тебе утех еще сыщу,
Сытей твою битку я еблей насыщу,
Как можно лутче я потщуся работати,
Чтобы тебе на мне немного хлопотати,
Скорей, чтобы еще твоя полилась кровь,
Почувствуй прежнюю, мой свет, ко мне любовь,
Почувствуй, ах! познай опять то вспламененье,
К котору до сего имел ты отвращенье.
Яви собой опять мне тьму своих утех,
Возобновят мне те и радости и смех,
Презренна быв тобой, которых я лишалась,
Без коих всякой час рвалась и сокрушалась.
Что прибыли тебе меня собой сушить,
Холодностью своей огонь во мне тушить?
Что прибыли, скажи, и чем я прослужилась,
Твою что дружбу зря, с тобою содружилась?
Не ты ль моя беда, не ты ль сурова часть,
Не ты ль моя вина, несносная напасть?
Ах! ежели сие, то кто ж тому виною?
Не ты ль огонь во мне зажог своей биткою?
Не ты ли сам сперва мя к ебле поощрял,
Подсевши блись меня, рукою ковырял
В пизде, и сделал тем в крови моей движенье,
Подавши повод сам на еблю возжделенье?
Конечно, ето так! — воспомни сам, мой свет,
Потом и рассуди, винна ль я или нет.
Я сделалась тебе во всем тогда послушной,
На сердце положась, на нрав великодушной.
Совсем тебе, мой свет, я в руки отдалась,
И воля и покой твоей рукой взялась.
Но ежели меня в свои ты принял руки,
На что ж моришь меня теперя в злейшей муки?
Заставлена тобой теперя я страдать,
Без хуя бедной мне метаться, тосковать.
В неделю я с тобой пять раз лишь уебуся,
А протчия все дни говею и пощуся.
Но может ли так жить на свете хоть одна,
Которая б была так мало ебена?
Любовница и так во скуке пребывала,
Потоки горьких слез без хуя проливала.
Коль любишь ты меня, любезной, так люби!
Люби меня, мой свет, и более еби.
Оставь другую ты моей в спокойство страсти,
Во удовольствие моей махони пасти;
Оставь и докажи, что ты всегда правдив,
Язык что у тебя отнюдь всегда нельстив.
Вить помнишь, предо мной как ты ужасно клялся,
Досыта как меня все дни еть обещался.
А клявшись предо мной, ты так ли мя ласкал,
Ты так ли припадал, ты так ли лобызал,
Ты так ли целовал, ты так ли мне, ах! зрился,
Каким теперь ко мне ты зверем очутился?
Оставь же все сие, постыла коль тебе,
Коль зрит соперница подвластным тя себе,
Ебись, неверной, с ней, ебись и насыщайся,
Но злобной от меня ты вести дожидайся:
Кончая на хую моржовом я свой век,
Скажу, что варвар ты, свирепой человек.
Пизду мою, ах! ты не мог вдовлетворить,
А тем меня в мой век щастливой сотворить, —
Вить радости мои, утехи все в хую,
И полагаю жизнь вить в ебле всю свою,
И все мое в тоске едино утешенье,
Чтоб хуем дорогим имети восхищенье.
Итак, прошу тебя еще я наконец,
Престань другую еть и чисти мой рубец.
Ах! сжалься на мое, любезной, состоянье,
Пизды моей всяк час на горестно рыданье:
Познай текущий в ней от похоти рассол,
Познай и залупай ты чаще мой подол.
Воззри, любезной мой, как я изнемогаю,
Горю каким огнем и как я содрагаю,
Как еться я хочу, как чешется пизда,
Пришло уж говорить теперь мне без стыда:
Еби меня, утешь битки твоей хотящу,
Любовным пламенем в пизде к тебе кипящу,
Подай отраду мне, любезной мой, подай,
Забей в меня свой хуй, забей, не вынимай.

НЕУДАЧНЫЙ ОТКАЗ


Красна девушка в окошко,
Отворив его немножко,
Оголяет щелупину,
Дразнит секелем детину,
Подымает праву ножку,
Вылупает щель на ложку
И кричит еще в досаде,
Что пизда ее в наряде
Ходит ныне уж; ходою,
Что потешилась елдою.
«Ты, дружок, хоть рассердися,
А с тобою я етися
Не намерена уж боле:
Расставайся поневоле».
А того не примечает,
Что другой к ней подступает
С добрым хуем и с мудами.
Он, ярясь, скрыпит зубами,
Поднимает ей задницу,
Простирает в щель десницу,
В жопу плешью поражает,
На муде ее сажает
И вплотную подвигает.
На хую млада зевает;
Хоть етись она не хочет,
А уж с хуя не соскочет,
Как он жопу ей отлячил,
И в то время как пендрячил,
Снизу новой поспешает
И ступеней не щитает.
Оголяет он елдину,
Залупает щелупину.
С двух концов младой по хую.
Где б найти ей ету сбрую?
Естли б девушка молчала
И в окошко не кричала,
День покойно б окончала,
На хуях бы не торчала,
А теперь, хоть ты сердися,
А на двух хуях вертися.

ЦЕЛКА


Хоть узка, хоть широка,
Хоть плоска, хоть глубока,
Хоть пушиста, хоть гола,
Хоть велика, хоть мала,
Студена или тепленька,
Хоть суха или мокренька,
Только имя ей пизда,
Всем на свете сем узда.
Я теперь лишь оголяю,
Всех на свете я взнуздаю,
Буду править всеми я,
Веселись, пизда моя!
Заплету я хую холку,
Сяду так, как в одноколку,
Поскачу, млада, в тот край,
Где любой хуй выбирай.
Он пизду мою направит,
Ширины ее прибавит,
Мне не страшен будет слон,
Станет еть меня хоть он.
А теперь еще боюся,
С длинным хуем не сражуся,
Понадеяться нельзя,
Потому что целка я.
Слабосильна во упорах,
А хуй ходит вить во шпорах,
Естли он не сбережется,
То карман мой раздерется.
Совесть хуева тут рьяна,
А пизда вить не сметана,
Хоть всегда ту ешь — молчит,
А пизда заверещит;
Все проходы как заткнутся,
Вить недолго захлебнуться;
Что ж в том прибыли найдешь,
Естли на хую умрешь?
Лучше еться с тем, кой впору,
Расчеперя свою нору,
Я усочки подотру,
Естли хуй мне по нутру.
Поеби меня, красавец,
Сунь хуек ты в мой поставец,
Он тепленек и хорош,
Твой хуек к нему угож.
Я высоко вознеслася,
Сладко-сладко наеблася.
Полно муки мне терпеть,
Стану всем давать я еть.
Все безумные красотки,
Естли бегаете потки—
Нет на свете ничего,
Слаще хуя моего.

Часть 2

ПОБЕДОНОСНОЙ ГЕРОИНЕ ПИЗДЕ


I

О! общая людей отрада,
Пизда, веселостей всех мать,
Начало жизни и прохлада,
Тебя хочу я прославлять.
Тебе воздвигну храмы многи
И позлащенные чертоги
Созижду в честь твоих доброт,
Усыплю путь везде цветами,
Твою пещеру с волосами
Почту богиней всех красот.

II

Парнасски Музы с Аполлоном,
Подайте мыслям столько сил,
Каким, скажите, петь мне тоном
Прекрасно место женских тел?
Уже мой дух в восторг приходит,
Дела ея на мысль приводит
С приятностью и красотой.
— Скажи, — вещает в изумленьи,
— В каком она была почтеньи,
Когда еще тек век златой?

III

Ея пещера хоть вмещает
Одну зардевшу тела часть,
Но всех сердцами обладает
И всех умы берет во власть.
Куда лишь взор ни обратится,
Треглавный Цербер усмирится,
Оставит храбрость Ахиллес,
Плутон во аде с бородою,
Нептун в пучине с острогою
Не учинят таких чудес.

IV

Юпитер громы оставляет,
Снисходит с неба для нея,
Величество пренебрегает
Приемлет нискость на себя;
Натуры чин преобращает,
В одну две ночи он вмещает,
В Алкменину влюбившись щель.
Из бога став Амфитрионом,
Пред ней приходит в виде новом,
Попасть желая в нижну цель.

V

Плутон, плененный Прозерпиной,
Идет из ада для нея,
Жестокость, лютость со всей силой
Побеждены пиздой ея.
Пленивши Дафна Аполлона,
Низводит вдруг с блестяща трона,
Сверкнув дырой один лишь раз.
Вся сила тут не помогает,
В врачестве пользы уж не знает,
Возводит к ней плачевный глас.

VI

Представь героев прежних веков,
От коих мир весь трепетал,
Представь тех сильных человеков,
Для коих свет обширный мал,—
Одной ей были все подвластны,
Щастливы ею и бесчастны,
Все властию ея одной
На верьх Олимпа подымались
И в преисподню низвергались
Ея всесильною рукой.

VII

Где храбрость, силу и геройство
Девал пресильный Геркулес,
Где то осталось благородство,
Которым он достиг небес?
Пока он не видал Амфалы,
Страны от взору трепетали,
Увидя, Тартар весь стенал.
Пизда ея его смутила,
Она оковы наложила,
Невольником Амфалы стал.

VIII

Представь на мысль плачевну Трою,
Красу пергамския страны,
Что опровержена войною
Для Менелаевой жены.
Когда бы не было Елены,
Стояли бы троянски стены
Чрез многи тысячи веков,
Пизда ея одна прельстила,
Всю Грецию на брань взмутила
Против дарданских берегов.

IX

Престань, мой дух, прошедше время
На мысль смущенну приводить.
Представь, как земнородных племя
Приятностьми пизда сладит.
Она печали все прогонит,
Всю скорбь в забвение приводит,
Одно веселье наших дней!
Когда б ее мы не имели,
В несносной скуке бы сидели,
Сей свет постыл бы был без ней.

Х

О, сладость, мыслям непонятна,
Хвалы достойная пизда,
Приятность чувствам необъятна,
Пребудь со мною навсегда!
Тебя одну я чтити буду
И прославлять хвалами всюду,
Пока мой хуй пребудет бодр,
Всю жизнь мою тебе вручаю,
Пока дыханье не скончаю,
Пока не сниду в смертный одр.

НА ВОСПОМИНАНИЕ ПРОШЕДШЕЙ МОЛОДОСТИ


I

Владычица богов и смертных,
Мать всех живущих на земли,
Источник дружб и ссор несчетных,
Пизда, мою мольбу внемли!
Из мрачного ко мне жилища
На вопль как сирого вдовища
Сквозь лес, сквозь блато взор простри,
Склонись, склонись моей мольбою,
Смяхчись, зря страждуща тобою,
И с хуя плеснеть оботри.

II

О, юность, время скоротечно,
Которая теперь прошла,
Когда б ты длилась, юность, вечно,
Ты б тех забав не унесла,
Которыми я наслаждался
В тебе, какими восхищался.
Приди опять, как ты была!
Тогда пизды ко мне толпами
С отверстым ротом и губами
Слетятся, как на мед пчела.

III

Без слез не вспомню прежнивеки.
Я в юности когда бывал,
Всяк день текли млечные реки,
Всяк день я разных пизд ебал,
Всяк день они ко мне стекались,
Наперстки на хуй мне казались,
И я им, сколько мог, служил.
Теперь, о лютая судбина,
Уже не хочет ни едина,
Чтоб хуй в нее я свой вложил.

IV

Признаюсь вам, красы любезны,
Что хуй уже мой стал слабеть,
И все старанья бесполезны,
Нельзя мне столько раз уеть,
Колико раз ебал я прежде.
Пришел конец моей надежде,
Чтоб мог еще я милым быть.
Итак, навек прощаюсь с вами,
И чем я награжден пиздами—
Пиздам же я хочу прожить.

СОБРАНИЮ ПИЗД


I

О вы, священницы борделя,
Наставницы младых красот,
Вы первого обман апреля
На весь уже простерли год,
Вам таинства везде известны,
И ваши хитрости прелестны
Так, как волшебством нас мрачат.
Вы сделать из старухи целку
Щитаете для вас безделку.
Мне вас досталось умолять.

II

За что, не знаю, вы в презренье,
За что гонимы вы от всех?
К вам должно всем иметь почтенье,
Вы матери драгих утех,
К вам в нуждах ближнейприбегает,
Отраду в муке обретает
Вдовец, женатый, холостой.
Где б ярость мы хуев смягчали,
Где б разны роскоши узнали,
Как не в обители такой?

III

Еще мой хуй не так согнулся,
Чтоб вовсе твердость потерял.
Не мните, чтоб он не проснулся
И чтоб, узря пизду, не встал;
Хотя бы вовсе был бессилен,
Но ваших смысл красот обилен
Его в желанну крепость взвесть.
Чего не сделают пиздами,
То сделают они руками;
Кто может хитрость их исчесть!

IV

Я помню негде чел недавно,
Как некакий скупой старик
В неделю раз один исправно
Ходить в бордели приобвык.
За то, кто сделать то возмется,
Что у скупого раз зайдется,
Велику плату положил.
А без того имел все даром
И денешки свои с товаром
Всегда с собою уносил.

V

Одна сестра за то взялася,
Что толко их старик трудил
И что еще при том смеяся
С собою денги уносил.
Схватя подвяску шерстяную
И кликнув из подруг другую,
Взяла конец, дала другой,
Хуй слабый в петлю положила
И так его защекотила,
Что нехотя вздохнул скупой.

VI

Дошел и я, красы драгие,
Дошел и я до сей беды.
Бывали времена такие,
Когда платили мне пизды,
Бывало, все за мной ходили,
Бывало, все меня просили,
Чтоб раз один хотя уеб;
За то меня вы одаряли,
Но вы лишь денги проебали,
А я вам силу всю проеб.

VII

Теперь, сестры златолюбивы,
Я к вам прибегнуть принужден,
Щастливы вы и прещастливы,
Что вами мир весь населен,
Старайтесь мне вы дать отраду,
А я за это вам в награду
Стараться буду вас проеть,
За всякий раз я малакейку,
Конечно, дам вам не копейку,
Но будут все рубли звенеть.

ПОБЕДОНОСНОМУ ХУЮ


I

Дела пребодрого героя
Потщися, мысль моя, воспеть!
Я, громкой лиры глас настроя,
Прославлю то, как хуй мог еть.
О ты, пребодра животина,
О ты, пречудная шматина,
Коликих ты достоин од!
Ни рвы, ни камни, ни вершины,
Ни адской челюсти стремнины
Сдержать не могут твой поход.

II

Хоть много в древности прославлен
Победоносный Геркулес
И не один трофей поставлен
В знак бывших от него чудес,
Но если бы он был в том внятен,
Сколь женщинам твой ствол приятен,
То б он страданья не видал,
Любовью сильною сгорая,
К Амфоле страстно приступая,
Тебя бы он ей в руки дал.

III

Когда на брань хуй ополчится
И станет в ярость приходить,
Когда багряна плешь зардится,
То кто возможет сокрушить?
Хотя меж ног клади оковы
Иль челюсти разверсты львовы,
Но он, опершись на мудах,
Сквозь дебрь, сквозь страх на бой дерзает,
Предметы рвет и раздирает,
Отважней тигра он в горах.

IV

Но что за глас, стон слышен крика?
Какая б то была беда,
Боязнь то хую невелика:
Ползёт на брань к нему пизда,
Пиздища старая, седая,
Пизда уже немолодая,
Она ж притом была урод.
До старых лет не проебалась
И сроду с хуем не видалась,
Затем, что был с зубами рот.

V

Чудовища вся тварь боялась,
Коснуться ей никто не смел,
Она на всех, как зверь, металась,
Лишь хуй ее смирить умел.
Пизда пришла, скрыпя зубами,
Хуй стал ее трепать мудами,
Чем зверство в ней тот час пресек,
Она с задору задрожала,
Она в себе не удержала,
И с ней тут сок ручьем потек.

VI

Хуй, видя в ней ту слабость многу,
Он щель ее тут в миг пробил,
Сей хитростью сыскал дорогу,
Отважно к делу приступил:
С мудами в пропасть к ней влезает,
До дна он плешью досягает,
И сладость тут находит вновь.
Пизда вкус ебли весь узнала,
Пизда яриться уж не стала,
Как сильный хуй в ней пролил кровь.

VII

Сей подвиг совершив щастливо,
Восстал и ободрился вновь
И, видя непонятно диво,
Расселины и льющусь кровь,
И вспомня все свои работы
В пятки, и среды, и субботы,
С негодованием сказал:
— Почто мя смертны забывают,
Почто в псалмах не прославляют,
Почто я так на свете мал?

VIII

Одна лишь в свете героиня,
Моя премудрейшая тварь,
Арабска то была богиня,
Воздвигла коя мне алтарь
И женску полу повелела,
Чтоб кажда в бархате имела
На шее мой прекрасный ствол
И чтоб египецкие дамы,
Входящие в публичны храмы,
Во первых чтили мой престол.

IX

Первейше в свете утешенье,
Прекраснейших собор девиц,
Приятно чувствам услажденье,
Сколь много лепотнейших лиц!
Не мною ль в свет произведенны,
Не мои ль силы источенны,
Не мой ли труд и с кровью пот
Воздвиг везде дела геройски,
Повсюду сделал многи войски?
О, коль неправ всех смертных род!

X

Не я ль низвел во ад Орфея
Победы там своей искать?
Не я ль Дидоне у Енея
Принудил с муд площиц таскать?
Какая ж мне за то отрада,
Какая в старости награда?
Я верных мало зрю сердец,
А я всей твари обновитель,
Ея блаженства совершитель
И всем зиждитель и отец.

ЗВОНАРЬ


Подьячихи, купчихи
Великие лощихи,
Великие мазихи,
А более всего они етися лихи.
Подьячий лишь в приказ, купец лишь торговать,
А жены их тогда затеи замышлять:
Начнут чистенько мыться,
Румяниться, белиться,
Начнут они лощиться,
Начнут они сурмиться,
Себя жеманить, щеголить,
Начнут себя они рядить.
И вырядясь, тотчас в окошечках бывают,
На улицах сидят и губки ужимают,
Етись они смышляют,
Етись они желают
И хахалей своих приходу ожидают.
Посредственны хуи мужей их не проймут
И всласть не уебут,
Затем, что они жирны
И что у них пизды обширны.
Так всякая из них ебется, с кем есть вкус,
А именно чей хуй точильный будто брус,
Иль сходнее еще, с зарубою дубина,
Такая на заказ им надобна шматина.
Не брезгуют ничем, нет дел им до чинов,
А только до хуев.
В чулан запрутся,
Во всю Ивановку ебутся
С батраками,
С бурлаками.
Одну ебет солдат, другую чистит псарь,
А вот из них одну соборный еб звонарь.
Молодка не затем, что был духовна чина,
Сыскала этого ети себя детину,
Но что имел весьма избранный он елдак,
Не менее вот так:
Коль должно привязать веревку к рычажине,
Способней чтоб звонить, привязывал к хуине,
И колокольный звон
Шматиною своей звонил в соборе он.
Такой-то вот хуек ей нравен показался,
Лишь муж когда с дверей, звонарь тогда на двор,
С молодкой прохлаждался
И, тешучи ее и свой притом задор,
В тревожнейшем он был за всякий день в труде,
Звонил шматиною к обедне он в пизде,
А должно было где, он также и трезвонил,
Мудом по жопище щелкал, хлестал, бубонил.
Достойны ж зазвонят, он сыт тогда бывает
И также к отпуску он только доебает.
Купцы, подьячие тогда где ни бывают
И, благовест лишь чуть услышав, воздыхают.
Конечно, от того сердца их весть дают,
Что в этот час у них хозяюшек ебут.

ПРОХОЖИЙ И СОННАЯ ДЕВКА


Прохожего застигла ночь,
Прохожий ночевать зашел к старушке,
Тепло нашел в избушке.
У той старушки дочь,
Девочка молоденька,
Девочка недурненька,
Девочка не дика.
Приподнялся в портках и хуй у мужика,
Миленько он на ту посматривал девочку
И мыслил с ней повеселиться ночку.
Как время всем пришло ложиться уже спать,
Постлала на полу соломки дочке мать,
Сама, задувши свечку,
Легла на теплу печку.
Детина дождался,
Старуха как заснула,
Вдруг вошь его куснула,
Взвился и поднялся
И полегоньку к девке прибрался
И чуть сам дышит.
Девочка все то слышит,
Девочка не спала,
Девочка хоть мала,
А дело все смекнула,
Да только от себя его не оттолкнула,
Не супротивяся, как сонная, лежит,
Сама дрожит,
Мужик ярится,
А хуй бодрится
И хоробрится,
Уже его урод
У самых пиздьих был ворот.
Но мужичок, туда его не суя,
И рассуждал он так:
Невмочь ей будет мой елдак,
О толстоте толкуя, —
А девка ведь мала
И может быть цела,
Не стерпит еще хуя.
Помалу он концом к пизде приткнул,
Полплеши лишь воткнул, полплеши обмакнул,
А весь хуй не обмочит,
Лишь только его дрочит,
В пизде щекочит,
В пизде клекочит.
Вздурилась девка тут: чего мужик,
Что хуй велик
Боится?
И стала шевелиться.
Не страшен девке хуй, пролезет в нее ось,
Вскричала мужику:
— Пехай, не бось!

ДРАГУН В ТЕРЕМЕ


Каким-то побытом блядин сын, пес,
Смутил на блудные дела старуху бес.
В пизде закопошилось,
В пизде загомозилось,
Старуха разъярилась,
К драгуну подвалилась,
Драгун наш рад,
Нашел что клад,
А это завсегда
Навалка где пизда
Не должно оставлять без ебли никогда,
Не спускова и сей детина был десятку,
Схватил пузырницу в охапку
И смаху
Старухе под подол, меж ног и под рубаху,
Взмостился, влез,
Как лысый бес.
Но с сильного дурак, ебена мать, задору
Не в ту, дурак, свой хуй не в ту уставил нору,
В которую ебутся,
А в ту, из коей гнутся
Свиные колбасы.
Вздурилась корга тут, дерет себе власы
И есть что силы в ней крехтит, пердит, дрягает,
Драгуна прочь толкает,
Но хуй расхоробрился
И разъярился,
От жопы прочь нейдет, одно ее ебет.
Трещит, хлюпит, шлюпит пизды соседка
И чуть уж, бедна, бздит,
А корга под седлом кудахчет, как наседка,
И с плачем говорит:
— Ой, царский доброхот,
Не делай ты со мной, как с грешницею, сзади,
Я сто лет прожила,
А сзади ебена я, право, не была.
Драгун на то в ответ:
— Я рад хоть до зарезу,
А, право, уж в овин из терема не слезу.

ПАСТУХ


Когда ети кто хочет,
С задору тот хохочет,
В кулак шматину дрочит
И много он хлопочет,
Однако никогда не может быть он сыт,
Коль еблею в пизде шматину не смяхчит.
Но где пизду вдруг взять, как хуй расшевелится
И расхрабрится?
И этакой урод
Из штанных силою поломится ворот?
В деревне пастуху скотину гнать случилось,
Как солнышко почти под землю закатилось,
Молодки вышедши уж кликали коров,
Уж слышен по зоре далече их был зов.
Коровы из полей на голос оных мчались,
Рассеяны стада к околице сбирались,
И воздух в холодку когда уж: был свежее,
Вот следственно в тот час и хуй стоит бодрее.
Подобно и пастух
Имел свежее дух,
И страшная битка,
Как черен молотка,
Его приподнялась
В штанах и напряглась,
Пресильно хочет еть,
Не может он терпеть.
Но как прикажешь ты избрать пизду по воле?
И где ему тут взять, когда пастух был в поле?
Вот тотчас он к себе в кустарник затащил,
Вскочил
И хуй в буренушку запрятал, заточил
И начал отправлять,
Корову вырыхлять.
Меж тем молодушка буренушку искала,
«Буренушка, буренушка!» — кричала.
Буренушка мычит
И голос отдает,
И на голос нейдет.
Молодушка ворчит
И на голос идет,
И близ уже того чуть место не находит,
Кустарника вокруг шастит молодка, бродит.
«И где ты, — говорит, — бурена провались?»
«Вот здесь, — вскричал пастух, — но дай лишьнаетись!»

Часть 3

Ярость молодца берет


Ярость молодца берет,
Видя, девочка, тебя,
Хуй штаны мои дерет,
Хочет вздеть он на себя.
Заразили твои очи,
Я снести муку не смог,
Нет терпеть уж боле мочи,
Хуй стоит всегда, как рог.
Так ты сжалься, дорогая,
И пожалуй, не крепись,
Но склонись ко мне, милая,
Уж пришла чреда етись.
Допусти меня скорея
И руками обоими,
Я забью в тебя плотнея,
Да и ты пиздой прижми.
И лишь хуй до муд впехаю
И в пизде поковыряю,
Ты узнаешь тогда радость,
Сколь велика в ебле сладость.

Кабы знала я да ведала млада


Кабы знала я да ведала млада,
Что не вздрочена драгунская елда,
Не смотрела б я на кожаны штаны,
Кои вохрою кругом осквернены.
О, надежда! ты в обман меня ввела,
Что драгуну прежде кучера дала.
Теперь знаю я драгунскую елду,
Он напакостил площицами пизду.
Как на нашем на широком на дворе
Собирались красны девушки в кружок,
В уме всякой им был миленькой дружок.
Одна девка не ходила в хоровод,
На уме у ней мутился всякой сброд,
Ни игра на ум, ни резвость ей нейдет,
Што драгун ее не так ныне ебет,
Как ебал прежде боярской водовоз,
Поваля ее в конюшне на навоз.
Теперь бедная тоскует от беды,
Што не сыщется по мысле ей елды,
За чтоб все она именье отдала,
Лишь отведала б сыновьева ствола.

К тому ль твоим…


К тому ль я твоим, к тому ль хуем пленилась,
Чтоб пламенно любя, вовек не подъебать,
На то ль моя пизда мудями заразилась,
Чтоб ей заебин ток всечасно проливать?
В млады не еться лета,
Без хуя век страдать
И все утехи света
В мудях лишь почитать.
В мудях, но те меня без пользы лишь терзают,
Пизду и секель мой в унынье тем привел,
Иль сладости в пизде моей они не знают?
Приметь, ебака как ею овладел.
Пизда что ощущает,
Взгляни на секель мой,
И как она зевает,
Бросаясь на хуй твой.
Твой с плешью хуй в мысль страстно погрузился,
Я жертвую тебе пизду и себя,
Иль ты другою, ах! мандою заразился
И, тщетно мя вспалив, другую уебя?
На что свои муде
Являл мне иногда?
На что, когда пизде
Не еться никогда?
Сим в мыслях навсегда я стала оболыценна
И секель произвел огонь в моей пизде,
Они виновны в том, что я тобой плененна,
Муде твои почла признаками в езде.
А ежели пиздой моей
Твоя плененна плешь,
Ты той биткой владей,
Но только он не свеж.

Ты для чего ебешься?


Ты для чего ебешься
С иным, а не со мной?
И буде не уймешься,
Поставлю вверх пиздой,
Поставлю вверх пиздой.
Твоя пизда широка,
Что хуй мой стал ей мал,
И так она глубока,
Что дна в ней не достал,
Что дна в ней не достал.
Ебись ты с жеребцами,
Людской хуй забывай,
С кобыльими пиздами
Свою пизду ровняй,
Свою пизду ровняй.
Он подлинно достанет
До дна твою пизду,
Без лести всякой скажет,
Что птичка по гнезду,
Что птичка по гнезду.
Ах, мать твою в пизду!

До пятнадцати еще лет


До пятнадцати еще лет
Меня начали уж еть.
Как несносны все те девки,
Кои долго живут целки.
Птичка, клетку оставляя
И свободу получая,
Не довольней своей доли,
Вылетая из неволи,
Так и я была в тот час,
Как еблася в первой раз.

Ты хуй мой разъярила


Ты хуй мой разъярила,
Муде мои зажгла,
Ты плешь мне раскалила,
В задор меня ввела.
Дашь ли мне, дашь ли мне,
Хоть мала секеля,
Или страшен хуй тебе?
Твои, драгая, груди
К мудам сыскали путь,
Разжгли мои все уды
И хуй мой тяжко рвут.
Дашь ли мне и проч.
Другия все ебутся,
А я в кулак свищу,
Все к ебле мысли рвутся,
Во сне пизду ищу.
Дашь ли мне и проч.
В малакьи нет отрады,
А ебли нет нигде,
Узрю твои лишь взгляды,
То вспомню о пизде.
Дашь ли мне и проч.
Мне мнится повсечасно,
Что я ебу тебя,
Но все лишь мысль напрасно
Летит, хуй тем губя.
Дашь ли мне и проч.
Вся плешь моя краснеет,
Хуй токи льет всегда,
В тот час посинеет,
Окрепнет иногда.
Дашь ли мне и проч.
Что, хуй ты мой, так рдишься?
Престань в слезах дрожать.
А ты, коль дать боишься,
Так дай хоть подержать.
Дашь ли мне, дашь ли мне,
Хоть мала секеля,
Или страшен хуй тебе?

ПЛАЧ ПИЗДЫ


Нещастная пизда теперь осиротела,
Сира, и вся твоя утеха отлетела,
Сира, и полны слез твои теперь глаза,
Ужасная тебя постигнула гроза,
Ужасная напасть совсем переменила,
Из радостной пизду печальной нарядила.
Утехи тем мои навек прешли теперь,
Навек должна свою замазати я дверь,
Ту дверь, в которую в меня входила радость,
Всем чувствиям моим неизреченна сладость.
К страданью лютому, к безмерной казни злой
Навек сомкнута я: сей хуй скончался мой.
Скончался и лежит, бездышен горемыка,
Бездушен, недвижим, от шанкер, хуерыка.
Уж нет того, уж нет, в пизде кто ликовал,
Взаимные кто мне утехи подавал.
Лежит бездушна плешь, лежит се пред глазами.
Неслыханная казнь, о! казнь под небесами,
Какой теперь ты мне дала собой удар,
Исчезла в хуе жизнь, простыл на еблю жар.
Любезной хуй, навек рассталась я с тобою,
Вовек, увы! и ты не свидишься с пиздою,
Не будешь ты во. мне гореть, краснеть и рдеть,
Уж в аде не дадут тебе, ах! хуй, поеть.
О! грановита плешь, котора всех прекрасней,
Ты сделала меня теперя всех нещастней,
Ты сладость мне вкусить свою, ебя, дала,
Ты кровь во мне огнем приятнейшим зажгла,
Но ты ж теперь меня собою огорчила,
Заставила страдать, ты плакать научила.
Какую я себе теперь отраду дам,
Когда к твоим друзьям сто раз пришед к мудам,
Утех я в них себе ничуть не ощутила,
Напрасно лишь себя я только возмутила.
И как мне без тебя, ах! как на свете жить?
Подумать страшно то, пизде без хуя быть.
Подите от меня вы прочь, воображенья,
И не давайте в мысль преступного прельщенья,
Как будто можно мне кишкой себя пехать,
И глубже в губы перст засунув, ковырять,
Тем равное себе снискати утешенье,
Какое хуем я имела восхищенье.
О! глупейшая мысль порочнейших людей,
Распутной мерзости всесветнейших блядей,
Из ада вышедши, из тартара кромечна,
У чорта из штанов, о! мысль бесчеловечна!
Не можно мне к тебе отнюдь преклонной быть,
Без хуя чтоб себя я стала веселить.
Я ввек не соглашусь принять те грубы нравы
К затмению твоей, о хуй любезной! славы,
Что будто без тебя возможно обойтись,
Мне перстом иль кишкой досыта наетись.
Природного в себе не внемля побужденья,
Лишать тебя собой достойного почтенья,
Ах, нет! конечно, нет, и ето лишь мечта,
Несытейших блядей напрасна суета,
Которою они, весь вкус уж потеряя,
Стараются его найти, пренебрегая.
О, солнце! ты дано одно нас освещать,
Питать собою тварь, собою украшать.
Так естли без тебя не может тварь пробыти,
Равно вот так пизде без хуя льзя ль прожити?
Ты нужное для всей природы естество,
И хуй ради пизды потребно вещество.
Но, видя ты с высот теперь мое мученье,
Что с хуем мне пришло превечно разлученье,
Сокрой и не мечи на мя свои лучи,
Теки из ада, мрак свирепой, и мрачи;
Мне все одно пришло теперь уж умирати,
Без хуя ли мне быть иль свету не видати!
Прости, прекрасной хуй, прости, прекрасной свет!
Уж действует во мне битки претолстой вред!
Закололась слоновым хуем.

ПИСЬМО ПРИАПУ


Приап, живитель пизд, восставитель хуёв,
Твои дела воспеть не достает мне слов.
Через тебя хуи победами гордятся,
И целки чрез тебя мошнами становятся.
Се с просьбой пред тобой ебака предстоит.
Которого теперь надежда верна льстите.
Что в предприятии его ты не оставишь;
И к проебению на путь его направишь;
В подобных случаях его ты наставлял,
С довольной храбростью он целок раздирал,
Через тебя всегда победой он гордился,
Не сделай, чтобы он теперь ея лишился.
На жертву се ему приведена пизда,
Зависит от тебя за подвиги те мзда.
Подай ты столько сил сей целочки к попранью,
Подай ему ты сил трудов его к скончанью
И сделай, чтобы век ты славился от нас,
Чтоб равно мог и он хвалить тебя в сей час,
Который к ебле ты ему определяешь,
В который всем хуям ты ярость посылаешь.
Подай теперь его ослабшим жилам яр
И в целочку всели ты равномерный жар.
И так в надежде той он к делу приступает,
Тобою ободрен, ети он начинает,
А я все приложу старанье описать,
Как с силой он твоей свой тщился хуй впехать.

ФЕКЛИСТА


Как только первой раз узрел тебя, Феклисту,
Вообразив себе твою махоню мшисту,
И белых лишь твоих коснулся я колен,
Вспылали вдруг муде, елдак мой стал разжен,
Битка моя, вспрыгнув, и с силой необъятной
Ломилась сквозь штаны к твоей шенте приятной,
Багровая вся плешь, и мой раздулся ствол
И из глазу пустил от ярости рассол.
С того часа шентя мое тревожит жало,
Пушистой твой сычуг дерет на части скало,
И нет мудам моим покою никогда,
От вображения хуй ломит мой всегда.
Феклиста, ты, подав тоску моей жердине,
Смяхчись и не оставь меня в сей злой судьбине,
Пиздою ты своей умерь мой тяжкой рык,
Уйми ты щелью мой кровавой хуерык.
Я знаю про тебя: не подлая ты блятка
И часто у тебя с елдой бывает схватка,
И то, что у тебя не малая и пасть,
Но знай, что у меня против ея есть снасть.
Позволь лишь толстого вложить себе шафрану,
То плотно вычищу шестом твою я рану,
Я толсту колбасу в сычуг твой заколю,
Оглоблею в твоем твориле замелю.
Увидишь ты, что я умею как почванить,
Ядреною дудой зачну как барабанить,
Ошмарой пред тобой себя не остыжу,
Как толстую мою кишку в тебя всажу,
Не будешь никогда ты мною недовольна,
Хоть сколько ни ярись, сама ты скажешь: «полно».
Не стану от тебя других скурех я чкать
И свайкой лишь твою литонью ушивать.
За чкваренье не дам я бляткам ни копейки,
Не буду от тебя трясти и малакейки.

О ты, котора мне ети всегда давала


О ты, котора мне ети всегда давала,
А ныне презирать хуй мой навсегда стала,
Твоя еще пизда мила в моих глазах,
И хуй мой без нее в стенаньи и в слезах.
Он стал с хуерыком, не знает, что спокойство,
Краснеется всегда, его то в жизни свойство.
Когда тебя я еб, приятен был тот час,
Но ебля та прошла и скрылася от нас.
Однако я люблю пизду твою сердечно
И буду вспоминать ея лощину вечно.
Хоть и расстался я, пизда, навек с тобой
И хоть не тешу хуй, теряю я покой.
Увы, за что, за что мой хуй стал несчастен,
За что твоей пиздой толико я стал страстен!
Всю еблю у меня ты отнял, о злой рок!
Хуй будет ввек ток лить, когда ты так жесток,
И после уж его с пиздою разлученья
Не будет он стоять минуты без теченья.

ПОВАДКА


Похвальна завсегда бывает в нас догадка,
Но непростительна кака ни есть повадка.
Догадка иногда бывает к счастию рука,
Повадка ж делает из умных дурака,
Чему ж живой пример есть некто муж степенной
И в городе почтенной.
Как дома он бывал, то беспрестанно врал,
Сороменны слова во всяку речь мешал,
А по привычке той однажды в стыд попался
И, в гостях сидючи, по матерну заврался.
Случилось это с ним в одном знакомом доме,
В большом содоме,
Тут,
Где роскоши цветут,
Бывает сбор всегда народу просвещенну,
А сей степенный муж
В том доме был нечуж.
Он с дамою играл в игру незапрещенну,
Враз по пяти рублей играли, не резвясь,
Одна из дам игру велику прикупила
И козырем ступила,
А понта в этот раз случилась
У этого степенника в руках
При малых козырях,
Боярыня играть как будто разучилась,
Что козыри она непрямо все сочла
И бастою тогда последней подошла,
Так тем и проступилась.
— Быть так, — сказала им, — пойду на тотус весь, —
А тот степенник тем столь много веселился
И до того забылся,
Что во весь рост вскричал: — Нет, хуя, понта здесь.
Великой стал тут смех. — Ах, дерзкий, — говорили.
— Куда как не учтив, — все дамы так судили.
Он, извиняясь им, сказал на то в ответ,
Что за проступок сей поставит он лабет.

ПОЖАР


Детина страшную битку в руках держал,
По улице бежал,
Разинув рот, кричал,
Как добрый мерин, ржал:
— Ах, батюшка, пожар, мой государь, пожар! —
Громовый как попа ударил тут удар,
Он выбежал тотчас с своею попадьею:
— Где что горит, — кричал, — что сделалось с тобою? —
А чтоб огонь залить,
Водою потушить,
Поп тотчас за ведром метался
И принимался,
Но бешеный одно кричать лишь продолжал:
— Ах, батюшка, пожар, мой государь, пожар!
— Пожалуй, свет, постой и что, скажи, пылает?—
Спросил его тут поп. — Не мой ли дом сгорает,
И нет ли где огня
На кровле у меня?
— Ах, нету, батюшка, — кричит ему детина.
— Да что ж и где?
— Не видишь, — отвечал, — горит моя шматина,
А также у твоей у матушки в пизде.
Не можно, батюшка, залить сей жар водою,
Подобно молнии огонь,
Так сжалься ты со мною
И также с попадьею,
Не тронь ты нас, не тронь.
Вели спустить мой хуй ты с маткиной пиздой,
То пустит дождь в пизду елда,
Елду ж обмочит вмиг пизда.
Я хуй свой затушу, а матушка пизду.
— Дурак, ты глуп, как хуй, ебена мать, детина,
Давно б ты мне сказал, —
Тут поп ему вскричал,—
Скорей такой огонь потушит вот дубина.

ВСАДНИК


В деревне иль в селе — не знаю я сего,
Да только мне и знать нет дела до того,
Коль басенку вяжу,
Довольно я скажу,
Что жил
И негде был
Крестьянский сын, детина,
А попросту сказать, великая дубина,
Однако не скотина,
Да только со скотом он в дружбе пребывал:
Кобылой хлеб пахал,
Кобылу и пехал,
Кобылу он ебал.
Природное ль имел он к оной побужденье,
Иль шапки когда нет, так ладен и колпак?
Затем, что завсегда дурачий хуй — дурак,
Не любит он терпеть, в посте иметь говенье,
Не может коль пизды прямой себе достать,
То рад он и в фарье кобыльей щекотать,
Лишь только б было слатко —
Исправнейшей битке везде дорога гладка.
Полезши в курицу, полезет в петуха,
Невесту ублудив, ублудит жениха,
А если будет где поуже и жирнее,
Готов он уети пожалуй иерея.
Недаром вить сея пословица идет:
Где видит хуй дыру, туда хуй и бредет.
По этому вот так крестьянский сын уставу
Имел всегда свою с кобылкою забаву,
Далече не ходил,
А в хлев или сарай буланку заводил
И как лишь случай был,
С буланкой веселился.
Желать себе красот других он не стремился,
Доволен был одной
Своею он судьбой,
Кобыльею мандой.
И так в один день, как домой приехал с пашни,
Оставя все свои други затеи, шашни,
Он, прежде как ебал,
Хвост к гриве подгибал,
С пресильной ярости, с великого задору
Схвативши в зубы хвост, приставил он к забору,
Он начал в хомуте, он начал и в шлее,
Взмостяся на нее, ему как было можно,
Ети своей биткой ее неосторожно;
А сквозь забора щель
Соседка девушка, то видя, примечает,
Из глаз не выпущает,
Однако не мешает.
В пизде уже хлюпит,
В пизде уже шлюпит,
Буланушка пыхтит,
Иванушка крехтит.
И в самый уже час, в то само время точно,
Совсем когда в пизде уж стало быти сочно,
Кобыла не стоит,
Кобылушка дрожит,
Кобылушка бежит.
Но тут еще тогда детине не зашлося,
Досыта наетись пизды не удалося,
Он держится на ней, еще чтоб доети.
Кобылушка — серти!
Но та кобыла с ним туда-сюда вся ходит,
Девочкино тогда терпение выходит,
Что мочи было в ней, она захохотала:
— Тпру, стой, буланушка,
Постой, Иванушка,
Куда поехал ты, соседушка? — сказала.

ВСТРЕЧА


Когда-то где идти подьячему случилось,
Как солнце, горизонт оставя, закатилось,
А на небе еще и месяц не взошел,
Подьячий через лес, какой не знаю, шел:
А идучи, он вдруг от треску становился:
Казалось, что в лесу там некто шевелился,
Сперва он рассуждал, что идет к нему дух,
Который бледен был собой и кожей сух:
Но было не мечта, а в истину казалось,
Что привидение то ближе подвигалось
Но как писец не трус,
Узнал, что то француз.
Без выписки он стать ему тот час велел
И без экстракту еть его он захотел.
И давши ему туз,—
Раком стань, — сказал, — француз.
Поставив же, биткой его недолго гладил,
Он вмах к нему в дыру струну свою наладил,
Нашел подьячий вкус,
Сердит под ним француз.
Пехнул он раз,
Трещит дербас,
Трепещут члены, кости,
Пришел француз не в гости,
Французская дыра хила,
Не терпит русского ствола,
Расселась,
Закраснелась.
Свалился с ног парижский житель,
Но приподнял его приказный тот служитель,
А давши ему в бок пинков, толчков,
Напудренных кудрей горсть выдернул клочков
И к дереву зараз парижина приставил.
Струну в него свою опять воткнул, наладил.
И начал его еть,
Потеть, пыхтеть,
Стучит француз во древо лбом,
А сало с пудрою летит как дым столбом,
Кричит мосье, сыскатель моды новой,
От толстыя битки, — пардон, — уродины писцовой.
Но тот писец в зарях нимало не внимает,
Одно его ебет, сурначит и пехает.
Но как стал сыт,
Наебшися, тащит.
И, вынявши битку,
Хватил француза по задку.
— И смею ли, — сказал, — спросить вас господина,
Понравилась ли вам подьяческа шматина.

ГАРНИЗОННЫЙ СОЛДАТ И НЕМЕЦ


В Москве у всех ворот
Для часовых солдат поделаны избушки,
А в них с солдатами бывает всякой сброд:
И беглы мужики и нищие старушки,
С которых за ночлег солдаты шлюшки
Берут за кажду ночь вина по кружке,
А больше тут
Живут
Веселеньки молодки,
Что на прядильнях здесь дерут от песен глотки,
Которы с каждой потки
В избушках тут
Пошлину берут.
Солдаты молодиц и сами шляют
И хлебец с стороны им также промышляют.
По должности один служивый в караулку
Завел какого-то немчурку
И шпетную ему молодку подрадел.
С молодкой немец лег, солдат плащом одел,
И как тот немец бабу мулил,
Солдат тогда стоял с ружьем да караулил.
Немчин пыхтит,
А блядь крехтит,
Насилу с ним ебется,
У ней в мозолях вся пизда, так баба жмется.
А немец говорит: — Вот, матка, глейх зайдется,
Навеселимся всласть. — Немчин, так дай за труд,
Не даром тут ебут,
А денежки дают.
Немчурка, вынув рубль, спросил, велика ль плата.
Ответствовал солдат: — Здесь плата небогата,
Мамзель твоя немудрой человек,
Ей будет пять копеек,
А часовому вдвое,
А немец дал и втрое.
Довольна плюшница, доволен и солдат,
Немчурка ж думает: попал на лад,
Не ебля это — клад!
Недолго ж: кладом тем доволен был немчурка:
С ним сделалась фигурка,
Обезображен стал немчуркин юрка,
Раздулася на нем вся шкурка.
Немчин на это глядь,
Вдруг обмер, испугался,
Рвался, кричал, метался,
Не ведал, что зачать.
Наделала ему та ебля дела!
Чтоб без хуя не быть,
Так надобно лечить.
Такой-то блядь ему гостинец подрадела,
Что он не сбыл с рук в год,
Да тут потратил он и денежек немало,
Однако полплеши как будто не бывало,
Хуй стал его урод.
Потом, как лехче ему стало,
Для некаких причин
Пошел с двора немчин
И в город пробирался.
Откуда ни взялся — служивый доброхот,
От Яузских ворот,
Кой немцу быть было без хуя постарался.
И только с ним лишь повстречался,
Он немца лишь узнал,
То немцу пенять стал:
— Што, бачка, не видать тебя недель уж сорок?
А ты хотел всегда к мамзеле той ходить.
Немчин на то: — Нет, нет, не хочет мой ебить
Такой маторак;
Ваш дешев руска пизд, да хуй починка дорог!

СЕТОВАНИЕ ХУЯ О ПЛЕШИ


Восплачьте днесь со мной, портошные пределы,
Гузенна область вся, муде осиротелы,
Дремучий темной лес, что на мудах растет,
Долина мрачная, откуда ветр идет,
Восчувствовавшие бобонами мученье
Пахи нещастные! С задору и терпенья
Ты, чашник на портках, ты, гулфик на штанах,
И вы, сидящие площицы на мудах,
Восплачьте днесь со мной, восплачьте, возрыдайте,
Коль боли нет у вас, так хую сострадайте!
Румянейшая плешь с злосерднею судьбиной,
Лишился я тебя, мой друг, мой вождь любимой!
Свирепа от меня тебя, ах! смерть взяла,
Прелютым шанкером плешь прочь и отгнила.
О! нестерпима боль! о, злейшее мученье,
Чего лишился хуй в твоем, ах! разлученье!
Всего меня могло что токмо веселить,
Всего не можно мне лишь то изобразить.
О, рок! окроме ран, которыми терзаюсь,
Окроме струпов тех, которыми строгаюсь,
Окроме той беды, что гниль мне нанесла,
Лишился я тобой приятна ремесла,
Того, которым я всегда одушевлялся
И коим в тме утех дражайших наслаждался,
Лишился… Небеса! пизда не даст мне еть,
Ах! можно ль хую быть без ебли и терпеть?
Нет, даст! Отчаянье мое в том есть напрасно,
Коль кочнем уж пизда ебется также сластно,
Так что ей нужды в том, что плеши нет моей?
Чесаться все равно, чем ни чесаться б ей.
Конечно, так. О, нет! ты представленье лестно,
Мечтательная мысль: что создано совместно,
То должно уж всегда совместно пребывать.
Как, как же будет хуй без плеши работать?
Свиреп мой рок, свиреп, и зла моя судьбина,
Напасть моя ничем теперь не излечима.
Оставить должно то, чтоб радость мне иметь,
Веселье мне прошло, я должен грусть терпеть.
Коль бедная битка оставлена от плеши,
Нельзя тебе уж еть, не токмо пробить бреши.
Не вкусишь никогда вкушаемых утех,
Пиздам теперь не хуй, а более ты смех.
Но что пиздам! нельзя стрясти и малакейки,
Погибли все мои прошедшие затейки.
Тем бедствием, познал которое я днесь,
Пренещастлив теперь во век свой буду весь
И в крайность крайнею и тучу повергаюсь,
Неизъясненно зло, чего тобой лишаюсь.
Рассеяна вся мысль, и ум исчез весь мой,
Ах, как расстался я со плешью дорогой,
С тобой расстался я, багряная елдина,
С тобою, спутница моя неизменима;
Тебя уж нет со мной, и твой сокрылся зрак,
Без плеши палка стал теперь я, не елдак.

Часть 4

ЕБЕНА МАТЬ


«Ебена мать» — не значит то, что мать ебена, —
Ебеной матерью зовут и Агафона,
Да не ебут его, хоть надо разъебать, —
Он все пребудет муж, а не ебена мать!
«Ебена мать» — ту тварь ебену означает,
Что из пизды хуишки извлекает, —
Вот тесный смысл сих слов,
но смысл пространный знать
Не может о себе сама ебена мать.
«Ебена мать» — в своем лишь смысле не кладется,
А в образе чужом повсюду кстати гнется.
Под иероглиф сей все можно приебать, —
Синоним всем словам: «Ебена мать».
«Ебена мать» — как соль телам, как масло — каше,
Вкус придает речам, беседы важит ваши,
«Ебена, — может, — мать» период дополнять,
Французское жонфутр, у нас — «ебена мать».
«Ебена мать» — тогда вставляют люди вскоре,
Когда случается забыть что в разговоре,
Иные и Святых, не вспомнив как назвать,
Пхнув пальцами по лбу, гласят — «ебена мать!»
«Ебена мать» — еще там кстати говорится,
Когда разгневанный с кем взапуски бранится,
Но если и в любви надлежит оказать,
То тоже, но нежней скажи: «А, брат, ебена мать!»
«Ебена мать!» — кладут и в знак местоименья,
К таким, которые у нас без уваженья,
Как хочешь, например, ты имрека назвать,
Вот так его зови: «Эй ты, ебена мать!»
«Ебена мать» — уж ты, — значит к тебе презренье,
Уж — «Я, ебена мать!», — значит к тебе почтенье,
«Что за ебена мать?!» — есть недоумевать,
А храбрости есть знак: «Кто нас? Ебена мать!»
«Ебена мать, дурак!» — в проступке есть улика,
"Дурак, ебена мать!» — значит вина велика,
«Я дам, ебена мать!» — то значит угрожать.
А не хотеть — вот так: «О! ох! Ебена мать!»
«Ебена мать!» — и сердце значит умиленно,
Как кто раскается в своих грехах смиренно,
Из глубины души начнет вон изгонять
С пороком те слова: «Ах! Я, ебена мать!»
«Ебена мать!» — еще присягой нам бывает,
Коль, например, тебя напрасно кто клепает,
И образ со стены не надобно снимать,
Скажи, лишь перекрестясь: «Как! Ба, ебена мать!»
«Ебена мать же ты!» — значит не догадался,
«Ой ты, ебена мать?» — о нем значит, дознался
«А! А! Ебена мать!» — значит в беде поймать,
А пойманный гласит: «вот те, ебена мать!»
«Ебена мать» — душа есть слов, но если в оных
Неприлучается замашек сих ебеных,
Без вкуса разговор и скучно речь внимать,
Вот как ЕБЕНА МАТЬ нужна: «Ебена мать!»

НА ОТЪЕЗД В ДЕРЕВНЮ ВАНЮШКИ ДАНИЛЫЧА


С плотины как вода, слез горьких токи лейтесь,
С печали, ах! друзья, об стол и лавки бейтесь,
Как волки войте все в толь лютые часы,
Дерите на себе одежду и власы,
Свет солнечный, увы, в глазах моих темнеет,
Чуть бьется в жилах кровь, всяк тела член немеет
Подумайте, кого, кого нам столько жаль,
Кто вводит нас в тоску и смертную печаль?
Лишаемся утех, теряем все забавы!
Отеческая власть, раскольничьи уставы
В деревню Ваньку днесь влекут отсюда прочь.
Ах, снесть такой удар, конешно, нам не в мочь!
О, лютая напасть, о, рок ожесточенны,
Тобою всех сердца печалью пораженны.
С пучиной как борей сражается морской;
Колеблются они, терзаются тоской,
Трепещут, мучатся, стон жалкой испускают,
С деревней Ярославль навеки проклинают.
Провал бы тебя взял, свирепый чорт отец,
Бедам что ты таким виновник и творец.
Ах, батюшка ты наш, Данилыч несравненный,
Стеклянный изумруд, чугун неоцененный,
Наливно яблочко, зеленый виноград,
Источник смеха, слез и бывших всех отрад,
Почто, почто, скажи, нас сирых оставляешь,
В вонючий клев почто от нас ты отъезжаешь,
Отъемля навсегда веселье и покой,
Безвременно моришь нас смертною тоской.
Неужели у нас вина и водки мало,
Ликеров ли когда и пива не ставало?
С похмелья ль для тебя не делали ль селянки,
И с тешкой не были ль готовы щи волвянки?
Не пятью ли ты в день без памяти бывал,
Напившись домертва, по горницам блевал?
В Металовку тебя не часто ли возили,
Посконку курею чухонками дрочили?
Разодранны портки кто, кроме нас, чинил?
Кто пьяного тебя с крыльца в заход водил?
Понос, горячка, бред когда тя истощали,
Не часто ли тогда тебя мы навещали?
Не громко ль пели мы в стихах твои дела,
Не в славу ли тебя поэма привела?
Противны ли тебе усердье, наша дружба,
Любовь, почтение, пунш, пиво, водка, служба?
Чем согрешили мы, о небо, пред тобой,
Что видим такову беду мы над собой?
С кем без тебя попить, поесть, с кем веселиться,
В компаньи поиграть, попеть, шутить, резвиться?
Разгладя бороду и высуча уски,
Искали мы площиц и рвали их в куски.
Прекрасные уж; кто пропляшет нам долины,
Скачки в гусарском кто нам сделает козлины,
Кто с нами в Петергоф, кто в Царское Село?..
Куда ж теперь тебя нелехка понесло?
Забавно ль для тебя дрова рубить в дубровах,
В беседах речь плодить о клюкве и коровах.
Хлеб сеять, молотить, траву в лугах косить,
Телятам корм в хлевы, с реки — ушат носить,
За пегою с сохой весь день ходить кобылой,
Спать, жить и париться с женой, тебе постылой,
Обдристаны гузна ребятам обтирать,
Гулюкать, тешить их, кормить, носить, качать,
Своими называть, хотя оне чужие,
Неверности жены свидетельства живые,
С мякиной кушать хлеб, в полях скотину пасть,
От нужды у отца алтын со страхом красть,
С сверчками в обществе пить квас всегда окислой,
От скуки спать, зевать, сидеть с главой повислой?
Лишь в праздник станешь есть с червями ветчину
И рад ты будешь, друг, простому там вину.
Увидишь, как секут, на правеж как таскают,
По икрам как там бьют, за подать в цепь сажают.
С слезами будешь ты там горьку чашу пить,
Оброк свой барину по трижды в год платить.
Отца от пьяного, от матери сердитой,
Прегадкой от жены, но ревностью набитой
Услышишь всякий час попреки, шум и брань,
Что их ты худо чтишь, жене не платишь дань.
Босой в грязи ходить там будешь ты неволей,
Драть землю, мало спать, скучать своею долей.
Не будет у тебя с попом ни мир, ни лад,
Хоть записался здесь с отцом в двойной оклад.
Но что за глас теперь внезапу ум пленяет?
Приятнейшую весть нам брат твой возвещает!
Каку премену вдруг мы чувствуем в себе,
Надежды всей когда лишились о тебе.
О, радостная весть, коль мы тобой довольны,
Каким восторгом всех сердца и мысли полны!
Тобою паче всех днесь дух мой напоен,
Превыше облаков весельем восхищен.
Смяхчился наконец наш рок ожесточенный!
Что слышу, небеса, о день стократ блаженный!
Данилыча отец прокляту жизнь скончал,
Он умер, нет — издох, как бурый мерин пал.
Нас Ванька в Питере уже не оставляет,
Присутствием своим всех паки оживляет.
Минуту целую не осушал он глаз,
Повыл, поморщился, вздохнул, сказал пять раз:
— Анафема я будь, с Иудой часть приемлю,
Чтоб с места не сойтить, пусть провалюсь сквозь землю,
Родителя коль мне теперь не очень жаль,
Хоть стар уже он был и пьяница, и враль.
Что ж делать, быть уж так, вить с богом мне не драться,
Но пивом и вином пришло уж утешаться.—
А ты днесь торжествуй, приморская страна,
С небес что благодать тебе така дана.
Гаврилыч, маймисты, прохожи богомольцы,
Данилыча друзья, вседневны хлебосольцы,
Вы, красный, лыговской, горелый кабаки,
Полольщицы и вы, пьянюги бурлаки,
Ток пива и вина здесь щедро изливайте,
Стаканы, ендовы до капли выпивайте,
Пляшите, пойте все, весельем восхитясь,
Данилыч что теперь уж не покинет нас.
И ты, задушный друг, кабацкий целовалыцик,
Гортани ванькиной прилежный полоскалыцик,
Веселья в знак ему огромный пир устрой
И с пивом свежую ты бочку сам открой,
В воронку затруби, трезвонь в котлы и плошки,
Пригаркни, засвищи, взыграй в гудок и ложки,
Руками восплещи, спустя портки скачи,
Слух радости такой повсюду разомчи!

ПОПАДЬЯ И ТРИ ЕЕ ХАХАЛЯ


В деревне у попа жена была гуллива,
Молодка щеголлива,
Молодка молода,
В наряде завсегда,
А без белил, румян не ступит никуда.
Об этакой молодке
Все знали в околотке.
Не делала она досады никому,
Любила молодцов всегда по одному.
Недолго ж время так тянулось:
Уже тех молодцов и трое вдруг столкнулось.
Им всякому была назначена пора:
Один лишь со двора,
Другой его сменяет,
Работает пизда, без хуя не гуляет,
Такие гостеньки обшаркали порог,
А поп на голове своей не видит рог.
Те гости с попадьею
Сочлись роднёю:
Кто брат, кто сват, кто кум.
Попу и не на ум.
И были то не враки,
А подлинно ему то ближние свояки.
Родне той навела молодка сухоту,
Да стало от троих терпеть невмоготу,
Робята те в охотку
Обезживотили молодку.
Да чем помочь?
Нейдут ебаки прочь,
И как она устала подъебать,
Так стала лгать.
Не вздумала иной увертки баба в страхе,
Как то, что у нее пришло лишь на рубахе.
Ебатель первой, как услышал эту речь,
Стараться стал ее разжечь:
Показывая муку,
Дает он ей хуй в руку:
И выдумкой своей себе не помогла,
Легла,
Не укрепилась,
По шею заголилась
И попырять дала.
Потом намерилась двоих она убавить.
Которого ж оставить?
Кому ей отказать?
Вить надобно резон на это показать.
Не стало в бабе силы.
Кому лежать, кому стоять, кому вертеть —
И ото всех потеть,
Да все ей равно милы,
А всем как отказать? — без ебли — умереть.
Раздумье бабу взяло,
И вот что ей на ум попало:
Оставить одного,
Того,
Который будет посмелее
И при попе придет
И при глазах его, не труся, уебет —
Тот будет ей милее.
Такая выдумка понравилась и им,
Всем троим.
Кому же наперед досталось делать дело,
Идет к попу тот смело
Теленка торговать,
Сулит попу хорошу цену дать.
Поп был до денег столько лаком,
Что стать готов он раком,
А нежели продать.
Итак, вошел поп в хлев теленка выбирать,
А хахаль попадью поставил тут встоячку
И дал ей качку,
А попросту уеб,
Но только этого не мог приметить поп
Игрища.
Другой двух поросят торгует у попища
И цену дать за них сулит, как за быка.
Поп думает: поддел токого дурака.
В хлеве телята,
В подполье поросята,
Туда поп влез
И там не видел он чудес,
Торгаш как попадью его, поставя раком,
И поздравлял попа большим себе свояком.
Последний думает, что эти смеляки
Оба дураки
И сделали не диво,
А он мнит сработать, чтоб поп то видел живо.
Пришед к его окну, в стекло уставил нос;
Сидел тогда поп бос
Да обувался,
И с ним его жена, сидят они одни.
Детина дивовался:
— Ах, батюшка, грешишь, такие ль ныне дни?
Иль ты вздурился? теперь ебешь.
В котору
Пору?
— Тфу, врак, — поп говорит, — ты окаянный врешь, —
И с сердцем то вещает,
А тот попа всей силой уличает;
Божится поп ему, что он онучу жмет,
А тот свое поет,
Что будто поп ебет,
И уверяет так: — Как, поп, тебе не стыдно,
Вить мне и сквозь стекло, а все то ясно видно:
Твой хуй и с ним муде
У попадьи в пизде.
Попу то стало уж обидно.
Онучей ногу он скорее стал вертеть,
А сам кряхтеть.
И стал ворчать, как кошка:
— Вздурился, свет, ты знать,
Или ослеп немножко,
Пошел прочь от окошка
И перестань, свет, врать —
Детина в избу входит
Ив ярости попа находит.
Поп поднял порошок
И изо всех кишок
Детину уверяет
И укоряет,
А хахаль, не боясь, да то же повторяет,
Что видел точно он, как поп в жену пырял.
Смутился бедный поп, досадою пылает,
Увериться его тот хахаль посылает.
Сговорчив был наш поп, побрел он посмотреть,
А хахаль попадью и вправду зачал еть.
Поп видит не мечту, но въяве как быть должно,
Что хуй прогуливал в пизде ее неложно.
Поп глядь и так
И сяк —
Все видит то же дело:
Детина без порток,
Жены нагое тело, —
Уверился попок,
Приходит в избу смело,
Детину умного тут поп благодарил,
А то стекло дурное
Тотчас разбил
И вставил тут иное.
Крестьянский поп-простак
Подумал, что в стекло ему казалось так.

СТАРИК И СОННАЯ МОЛОДКА


Случилось старику в гостях заночевать,
А где — нет нужды в том, на кой чорт толковать?
На свадьбе ль, на родинах,
Ну пусть хоть на крестинах.
Вот нужда только в чем седому старичище:
Молодка тут была собой других почище.
Молодка весела, молодка не дика,
И на молодушку встал хуй у старика.
А хуй уж был такой, как нищего клюка,
Однако ночь ему не спится,
Старик встает,
Идет
Искать напиться.
Не к кадке он побрел черпнуть ковшом кваску,
Но к той молодушке, что навела тоску.
Она спала тогда уж в саму лучшу пору,
Отворен путь к пизде, и нет нигде запору,
Затрясся старый хрыч, хуй стал его как кол,
Он шасть к ней под подол
И непригоже цап молодушку за шорстку.
Над сонною пиздой хрыч старый ликовал,
Хуй чуть не заблевал.
Старик пришел в задор такой, что дозарезу;
Что, мнит, не будет мне, а я сух прочь не слезу.
Рубаху только лишь молодке засучил —
С молодки сон сскочил:
Та слышит не мечту, не сонну грезу,
Что некто шевелит по нижнему прорезу;
Подумала сперва, что кошка ищет крыс,
Вскричала кошке: брысь!
Но как опомнилась, зрит вместо кошки буку,
Схватила у себя меж ног той буки руку.
— Кто тут? — вскричала так. — Ах, государи, тать!
Хотела встать,
Покликать мать.
Тут струсил мой старик, не знал, куда деваться,
Не знал, чем оправдаться.
— Небось, я ничего, — сказал, — не утащу:
Хотелось мне испить, я ковшичка ищу.

ЧЕРКАС И МАЛЕНЬКИЙ СЫН


Черкас поехал в лес дрова рубить,
Жена осталася ребят кормить.
Лишь только муж с двора — москаль тут к ней в светличку,
Целует молодичку,
Дает гостинца ей и дочке, и сынку—
По крендельку.
Еще ребятам дал бобов по пуку,
А матери хуй в руку.
Гостинец детки жрут, а матка лишь держала —
Сама с задору ржала.
Детина тот недолго дело длил,
Зачем пришел, то делать хочет,
Молодка хуй уж дрочит;
Черкасенку москаль за печку повалил,
И стали еться смело.
Мальчишка хоть был мал,
А все смекал
Их дело.
И как уже они досыта наеблись,
То тотчас разошлись:
Один пошел домой, другая тут осталась
И мужа дожидалась.
Черкас с дровами лишь на двор —
Мальчишка тут провор
Бежит и сам немтует,
Отцу он обо всем, что было, рапортует:
— Здоров будь, тятенько!
Черкас на то: — Что скажешь мни, сынко?
— Як то: пришол москаль и сив на стуле,
Дал нам орихив он по жмуле,
А матки дви, да повалив матку за печь,
Да як попер… — Черкасу вся та внятна речь,
А мальчик то ж лепечит,
Отца увечит:
— Матушка под ним сопит,
Москаль на матушке як спит. —
Черкас на землю кнут и шапку свою кинув,
Сказал сынку: — Як ты, чим сердце мое вынув?
— Неправда, тятенька, не сердце: москаль враг
Из мамы вытягнул лишь красной свой буряк.

ПЬЯНАЯ КУПЧИХА


Купецкие жены, подьячихи, портнихи —
Великие статихи,
Великие спесихи,
А пуще что всего, так еться лихи.
Когда случится быть в гостях им у кого,
В убыток не введут хозяина того.
Тогда тут пуще всех чиницы
Купецки молодицы:
Ни капельки винца не пьют во весь обед
И будто бы им в нем и нужды нет;
Хозяйка лишь с вином, а та ей: нет, мой свет,
Мне лучше прикажи стаканчик дать водицы.
Хозяюшка, смекай, поднесть что надо ей,
Хозяйка, не жалей,
Подружке не воды, винца в стакан налей,
Та выпьет вместо квасу,
А после на прикрасу,
Зашед в заход особнячком,
И тянут сиволдай не чаркой — башмачком.
Таким-то образом была одна беседа,
А это завсегда:
У женщины хмельной чужая уж пизда,
Без подубрусника гуляет у соседа.
За рекой
На той беседе был детина щепеткой,
Приметил он одну молодку пьяну,
Пошла та спать в чулан — и он за ней к чулану,
Одну ее он там застал.
Детина без амуру
Ту пьяну дуру,
Подняв подол на пуп, и еть ее он стал.
Приятно пьяной то, она без всей тревоги,
Поднявши кверху ноги, Сказала лишь: — Кто тут? нет, эдак не шути,
Я от венца свого ни с кем так недоточна,
Дай мужу к нам войти, —
Тот стал хуй вон тащить, не хочет доети,
Но уж у ней в пизде гораздо было сочно,
Ебливая жена не может утерпеть,
Готова умереть,
Да лишь изволь доеть.
Детину слезть с себя та баба не пускает
И, лежучи под ним, задорно подъебает.
У ней в пизде горит,
Так пьяная тому детине говорит:
— Еби, еби, Ильич, хоть я и подъебаю,
Да я тебя не знаю,
А знаю я того,
Где праздную теперь, в гостях я у кого.

МОНАХИ


Из одних в монастыре два монаха жили,
В нужном случае зимой друг другу служили.
Зимой в монастыре грибов бабы не берут
И не ходят ни за чем, что же делать старцам тут?
Одно средство, чтоб собой друг другу посужаться,
А чем, знает всяк, про то можно догадаться.
Как дождутся весны красны,
Тут уж вовсе безопасны.
Зачнут рость уже сморчки и сладкие апенки,
Девки, бабы тут пойдут с каждой деревенки,
И покудова они апенков наберутся,
Монахи-та их тут досыта наебутся.
Означенным уж; здесь повыше молодцам,
А именно друзьям двум ебакам чернецам,
Случилось подозвать знакомые две бабы,
Чтоб побольше всех других восчувствовать забавы
У одной из тех скаредных бабенок
Грудной был маленькой рабенок,
Да и баню муж велел топить,
И для того нельзя никак было приттить.
Монахи же, надеясь, хуям готовя жертвы,
Бежали, разъярясь, с восторгом полумертвы.
Но какое вдруг им зрелище предстало!
Одной обеим им еть бабы было мало.
Чья знакомая была, повалил и начал еть,
А другой на то смотря, дрожал и думал умереть.
Но вдруг пришло на ум похвально дело:
Подбежав тотчас он очень смело
И другу рясу на клабук заворотил,
А свой здоровый хуй до муд в него забил.
Оглянувши, тот сказал: отец святы,
Побойся Страшна суда ты.
В ответ он ему, недолго колебаясь,
Сказал, плотнее прижимаясь:
Наказанья за грехи нимало не робею,
А в жопу и пизду равно я еть умею.

БЕСЕДА


Вдовицы молодицы
И красные девицы,
Которы побелее,
Которы порезвее,
Которы постатнее,
Которы повольнее,
Все вместе вечерком
Сбираются комком,
И сидючи рядком,
Прядут за гребешком.
Тут набожны пиздищи
Не ходят на игрищи.
Бывают только шлюшки,
Те миленьки игрушки,
Которые добрей
Всех прочих до блядей,
Которы помышляют,
Что люди людей шляют.
А именно вот те, что смолоду еблись,
Что сводничать другим под старость принялись,
Тут девушкам они болтают разны сказки,
Про хуи и пизды старинные прибаски,
Как прежни времена бывали хуи с ногтем,
Молодки умненьки, что мазали их дегтем,
Что были в старину в две четверти в отрубе
И с голову хуи близ плеши на зарубе.
Добрыня-богатырь, что сделал из пизды
Скотину прогонять вороты для езды.
Но как и пособить и лучше можно еться,
Как ежели пизда от хуя уже рвется.
На первую что ночь,
Когда терпеть невмочь,
Иметь надлежит мыло,
Етись чтоб слаще было.
Потом, чтоб не болеть,
Пизде чтоб не стрехтеть,
Как сделать это дело,
Попарить должно тело
Горячею водой
Иль нашею парной,
И мазать салом губки,
Такие вот погутки,
Такие прибаутки,
Такие вздоры, шутки
Старухи говорят,
У девок как сидят,
Которы их склоняют,
На еблю разжигают
И хитростью своей
Их делают блядей.

НА ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ТАТЬЯНЫ ИВАНОВНЫ


i

Встань, Ванька, пробудися,
День радости настал,
Скачи, пой, веселися,
На землю плод твой пал.
Днесь кровь твоя лилася,
Танюшка родилася,
Умножилось число блядей.

II

Три выпей вдруг стакана
И водки и вина, -
Да здравствует Татьяна,
Утех твоих вина.
Беги скорей умыться,
С похмелья ободриться,
На Лиговской спеши кабак.

III

А ты расти скорее,
Возлюбленная дщерь,
Етись учись скорее,
Хуям отверзи дверь,
Хуёв не ужасайся,
К ним бодро подвигайся,
Ты матушке последуй в том.

IV

Она едва достигла,
Танюшка, возраст твой,
Как все хуи воздвигла,
Дроча их над собой,
Ног плотно не сжимала,
Послюнивши впущала
Претолстый хуй дьячка Фомы.

V

Когда ж потом узнала,
Сколь сладок хуй в пизде,
Подол всем подымала,
За грош еблась везде.
И ты тому ж учися,
Смелей будь, не стыдися,
Маши, небось, ебися впрах.

VI

На то вить и родилась,
Пиздой чтоб промышлять,
бабка не стыдилась
Дом твой тем пропитать,
Вить по миру б ходила,
Скитаясь бы просила
Под окнами от алчбы хлеб.

VII

Послушай, свет Танюша,
Жаль дать свиньям твой цвет,
Твоя, ах, мне махнуша
От зависти все рвет.
Не мужикам то пища,
Годится им пиздища
Ужасная жены моей.

VIII

Так время не теряя,
К нам в Питер поспешай,
Скачи, скачи скоряе,
Прямой здесь найдешь рай.
Есть некто, мне приятель,
Лихой всех объебатель,
За первый раз даст пять рублей.

IX

Он счастье нам устроит,
В замужство даст тебя,
Награду тем удвоит,
Потеша сам себя.
Слыть будешь копеистша,
Потом канцеляристша,
Столь знатному я буду тесть.

Х

Весь род наш тем достанет
Прославиться навек,
Просить меня тот станет,
Плетьми сперва кто сек.
Пизды твоей доброта
И ёбаров щедрота
Вдруг бедных нас обогатит.

ПОХВАЛЬНЫЕ СТАНСЫ СОЧИНИТЕЛЮ СЕЙ ОДЫ


I

Тебя ебливая натура
На то произвела на свет,
Приятного чтоб Епикура
Увидеть точный нам портрет;
Умом таким же одарила
И чувствы те ж в тебя вселила.
Ты так же любишь смертных всех,
Натуры все уставы знаешь,
В пизде блаженство почитаешь,
Во зле не знаешь ты утех.

II

О, коль приятными стезями
Тогда ты на Парнас всходил,
Когда огромными стихами
Пизде песнь хвальну вострубил.
Читая ту, я восхищаюсь,
Слатчайшим чувством наполняюсь,
Вся в жилах кровь моя кипит,
Вся мысль пиздою возмутится,
Душа моя к мудам стремится,
А хуй прервать штаны грозит.

III

Блаженство, славу, пышность, чести
Я презираю так, как ты,
Не стоят те пиздиной шерсти,
Без ебли все суть суеты.
Вселенну всю я забываю,
В пизду как ярый хуй вбиваю,
Щасливей папы и царей,
Когда красотка обнимает,
Цалует, жмет и подъебает —
Тут все блаженство жизни сей!

Часть 5

БАХУСУ


I

Отраду шумного народа,
Красу дражайшия толпы
Воспой в рылях и бубнах, ода,
Внемлите, блохи, вши, клопы!
Рассыпли ныне мысли пьяны,
О, ты, что рюмки и стаканы,
Все плошки, бочки, ендовы
Великою объемлешь властью,
Даешь путь пьяницам ко щастью,
Из буйной гонишь страх главы.

II

Вина и пива покровитель,
К тебе стремится шум гудка,
Трактиров, кабаков правитель!
И ты, что борешься с носка,
Боец кулашный, и подьячий,
Все купно с алчностью горячей
Разбитый кулаками слух
К сей красной песне приклоните
И громкой похвале внемлите,
Что мой воображает дух.

III

Се Бахус, что во всех забавах
Своей возвысив славы рог,
Во градах, весях и дубравах
Щедроты своея в залог
Воздвигнул алтари и храмы,
Где взятки целыми мошнами
Ему на жертву отдают,
Хвалы покрова их внимая
И воплем воздух раздирая,
Дружатся, бьются, пьют, поют.

IV

Дремучего превыше леса,
Ходячих ниже облаков
Взнося препьяного Зевеса,
Уж веки пропили веков.
Исполнившись досыта хмелю,
Врут про Ерему и Емелю,
Пока дела все разрешат;
До сильного ж достигши спору
От нестерпимого задору
В любви друг друга задушат.

V

Солдат о службе тут не тужит,
Хоть с грошем стал быть генерал,
Кулак ему с ефесом служит,
Чтоб страх геройством побеждал;
Единым помахавши усом,
Он Геркулеса сделал трусом
И взором стойку всколебал.
Подобясь сильному герою,
Отнюдь он не боится строю,
Что пышною спиной попрал.

VI

Язык и разум изостривши
Тут ябедник спешит на суд,

VII

Вдруг все крючки в свой ум вперивши,
За правду лишь вменяет плут;
Служа и правым и виновным,
Пример дает делам любовным,
И как Елена красотой
Троян и греков воспалила,
Хотя всем купно ею льстила,
Так плут душею льстит простой.

VIII

Источник благостей толиких,
Вдруг составляя брань и мир,
Из малых делаешь великих,
Меняешь с рубищем мундир.
Дородством иногда и туком
Или по ребрам частым стуком
Снабжаешь всех, кто чтит тебя.
В сей краткой песне долг последний
Тебе отдавши, всяк безвредный
Да будет Бахуса любя.

КОЗА И БЕС


Случилося козе зайти когда-то в лес.
Навстречу — бес
Попался животине.
По едакой причине
Коза тряхнула,
Хвостом махнула,
Вернула рожками,
Прыгнула ножками
И ненарочно,
Только точно
Попала чорту на елдак
И слезть с него не знала как.
С такого страху
Усрала рубаху.
Вертит дырой —
У чорта хуй сырой,
Ебет как пишет,
Коза чуть дышит,
Визжит, блеет и серит,
А чорт ни в чем козе не верит,
К мудам подвигает
И прижимает.
Наебся бес
И скрылся в лес.
На козий крик
Сбежались вмиг
Все звери, и медведь
Стал козу еть.
Еб волк ее и заяц,
Потом Зосима-старец
И все монахи
С сермяжными рубахи.
Потом гады и птицы
В пизду козе совали спицы.

ТОРЖЕСТВУЮЩАЯ БАХАНКА


Ахти, ау, где нейду,
Ахти, ау, не найду,
Не найду, что ищу,
Только плачу и грущу,
И грущу, не знав на что,
Сокрушаюсь ни за что,
Ни за что себя гублю,
Бесполезно, ах! люблю.
Что люблю, то многи знают
И себя тем забавляют,
Ах, играют, веселятся,
Мне ж за что того лишаться,
Без забав все в скуке жить?
Я не знаю, как мне быть.
Быть ли век мне без приметы
В самы полны мои леты
Иль мне век жить без утех,
Нет, забавлюсь я при всех.
Ахти, ах, ах, где я? ух!
Ах, как радуется дух!
Ах, дражайши мой пастух,
Ты встревожил весь мой дух.
Ах, как муж с женой лежит,
Плотно сжавшись и дрожит,
Так дрожали мои жилы,
Как еблась я из всей силы,
Лишь теперь-то я узнала,
Отчего пизда дрожала,
Когда целкой я слыла,
Фуй, как дрожь в пизде была,
Коль я делала глупенька,
Быв ети давать скупенька,
А как больно уеблась,
Я слезами облилась.
Плача, с радостью скажу:
Всяк проси: не откажу.
Подъеби меня боярин,
Еби турок и татарин,
Еби повар и дворецкой,
Всякой русской и немецкой,
Еби нищий и чернец,
И старик, и молодец,
Поп, кузнец, портной, сапожник,
Золотарь, рещик, суконщик,
Фабрикант, солдат, купец,
Мот, картежник и скупец,
Дурак, умной, еби вор,
Всяк вались ко мне на двор,
Да не делайте в том спору,
Еби всякой без разбору.
Лекарь, мельник и десяцкой,
Слесарь, мужик и посацкой,
Целовальник и чумак,
И фабришной и бурлак,
Трубочист, профос, погонщик,
И подьячей, и извощик,
Вся военная пехота
И морскова всего флота,
Петиметры, волокиты,
Как волной морской прибиты,
Все мечитеся к пизде,
Я сыщу уж вас везде.
Да не думайте, глупцы,
Бестолковые купцы,
Будто мне один из вас
Мил живет на всякой час.
Так как глупенькой Федот
Прост, несвязен, слеп как скот,
Кой отдав мне екипаш
Свой к услугам, и как паш
Рабски служит предо мной,
Как слуга был вечно мой,
Тем стараясь быть мне мил,
Всякой час о том твердил.
Я весьма тем веселюсь,
Что браню, так не боюсь,
Да ебусь во весь размах
Днем, с свечею и впотьмах,
Без разбору, с кем хотя,
Руки, ноги обхватя,
К пизде плотно прижимаю
И резвенько подъебаю.
Пиздья снасть уж вся трещит,
Секель стонет и пищит,
Пена клубом с пизды бьет,
Как драгун меня ебет,
Подымаясь из всей силы;
Ах, дрожат мои все жилы!
Докучает мне Максим,
Чтоб еблась я только с ним,
А других велит мне бросить,
Каждый день о том он просит.
Как же скучно от вранья,
Фуй, и глуп он как свинья.
Да другой какой-то Вася,
Приступя ко мне вчерася,
Говорит, что он пленен
Мной смертельно и влюблен
Беспредельно весь в меня,
И, колена приклоня,
Клялся мне своей любовью
И писал своей то кровью.
Фуй, как глупы они в том,
Что болтают о пустом.
Лишь один нашелся бравой,
Кой рассудок имел здравой,
Хоть и был мной обнадежен,
Но стал вдруг в том неприлежен
И ети просить не стал,
Презирать уж меня стал.
Я шутя об нем сказала,
А он думал, отказала;
Но однако тем он мил,
Что мне мысли подтвердил:
Он сказал на мой ответ,
Что у блядок любви нет,
Я не знаю про любовь,
Разъебаюсь часто в кровь,
Я не знаю, что за верность,
Я не знаю, что за ревность,
Только знаю, что ебусь,
Никого в том не стыжусь.
Одно то мне очень жалко:
Сколько лет еблась я жарко
И еблась весьма приятно,
Но совсем мне не понятно,
Что ебуся завсегда,
Не рожаю никогда.
Бахус, днесь мой глас внемли,
Пока здесь я, на земли,
В сладострастии глубоком,
Воззри милостивым оком:
Тебе службу приношу,
Не презри, о чем прошу:
Ниспошли свои щедроты,
Больше мне прибавь охоты,
Чтоб еблась я всякой час,
Тебе во славу,
А мне в забаву,
Утверди мой днешний глас.

Владычица души, жизнь жизни ты моей…


Владычица души, жизнь жизни ты моей,
Позволь несчастному слагати, ах! стих сей,
Позволь мне изъяснить, колико ты прекрасна,
Колико грудь моя тобою стала страстна.
Но стих мой будет слаб, тебя чтоб описать,
Примера нет красе и сил нет изъяснять,
Но только чувствовать приятности удобно
И, чувствуя, стенать и мучиться бесплодно.
Язык немеет мой, и вся пылает кровь,
По членам всем моим рассеяна любовь
И корень свой она внутрь сердца основала,
Чертами страстными в нем зрак твой начертала.
До пупа мне дошла чувствительность сия,
Увы! вот знак тому, зри: рдеет плешь моя,
Ослабши жилы вдруг все стали напрягаться,
Ковчег несчастных муд ко стану подниматься.
Я вижу смерть мою в мучении таком,
Позволь, прекрасная, мне стукнуть елдаком,
Хотя единой раз, меж ног твоих в зарубку.
Ах! сжалься и смяхчи мою тем жестку трубку.
Не мни, чтоб я желал испортить твой рубец:
Я нежно, взяв рукой, вложу в него конец
И, мало двинувшись, вобью и до средины,
Ты скажешь мне сама: оставь муде едины,
А хуй свой весь пехай, сие приятно мне,
Приятней, ах! сто раз, как я еблась во сне.
Но нет, ты жалости в себе не ощущаешь
И нежных слов моих, драгая, не внимаешь.
Но что тому виной, и сам не знаю я,
Или твоим глазам презренна плешь моя?
Какие грубости, скажи, ты в ней находишь?
О, бедственной задор, ты сколько мук наводишь!
Когда бы я тебя в мудах не ощущал,
Я б дни мои доднесь в покое провождал.
Начало горести, конец ты и средина,
Тебя мне знать дала нещастная шматина,
Тобою я узнал, сколь страсти жар велик
И сколько может гнуть тогда в крюк хуерык.
Но сколько ни мятусь и жалоб ни вещаю,
Я речь опять к тебе, драгая, обращаю:
Внемли, прекрасная, что я тебе скажу:
Я хуй мой наголо тебе весь покажу,
Возьми его рукой, коснися внизу жилы,
Авослибо тебе черты те будут милы,
Которы верх его украсили и плешь.
Дражайшая моя! хоть тем меня утешь.
И естли щастлив я тобою столько буду,
В восторге ты узришь мою природну уду,
Взыграет мой елдак, восплещут и муде
И будут ждать часа, когда им быть в руде.
Я знаю, что тебя, мой свет, остановляет;
Конечно, в памяти твоей грех обитает.
Сия химера, ах! не раз уже собой
Лишала красоты, утехи дорогой,
Но ты уже не в те дни родилась, взрастала,
Когда ложь меж людьми за правду обитала,
Когда ту истиной рассудок их считал,
Обман господствовал, плодами процветал.
Бывает грех на том, кто должность преступает,
А должность исполнять — тут грех не обитает.
Друг друга так любить, не должность ли велит?
Друг друга нам любя, кто ж еться запретит?
Любовь, страсть нежная, природой в нас влианна,
Должна ли чем она когда быть увенчанна?
Пол женской — храм ея, в его их чтит сердцах,
Но мужеск пол его находит в их пиздах.
В пизде любви венец, в пизде все совершенство,
В пизде все щастие, в пизде все и блаженство.
Дражайшая моя, вот истина, не ложь,
Дозволь уеть себя — сама ты скажешь тож,
Что нет приятнее внутри хуй ощущати,
Нет совершеннее утех, как подъебати.
Но естли я тяжел кажуся, свет, тебе —
Ляшь сверху на меня, восчувствуй хуй в себе,
Тем усугубится твое к ебкам желанье,
И придешь в жалость, зря мое ты подъебанье.
Захочешь лечь внизу, прибавить неясных сил,
Потоки пропусти, потоки так, как Нил,
Которой весь собой Египет напояет
И наводнением плоды он обещает.
Иль лутчей способ есть, без тягости чтоб еть
И удовольствие такое же иметь:
Ляшь задом ты ко мне, прекрасная, послушай:
Я постараюсь сбить мой хуй с твоею клушай,
Впущу его до муд и буду попирати,
Ты тягости себе не будешь ощущати,
Лишь подвигайся ты плотнее ко мудам.
Ах, ах! — ты скажешь мне, — не масли по усам
Иль обмишулкою не попади ты в жопу,
Пехай, пехай в пизду свою мне жоску стопу!
Когда и сей тебе противен ебли план,
Все уверение мое чтишь за обман,
Так можешь лечь со мной, дражайшая, и набо:
Вот ебля милая, о, коль восторг тут сладок!
Одна твоя нога пусть будет под моими,
Другую положи ты сверху над моими,
А я свои меж их как можно помещу,
Обняв тебя рукой, вертеться не пущу;
В махонюшку твою, драгую щелупину,
Впущу слепого я и лысого детину,
Которой, бодрствуя, коснется нежных губ
И сделает себе путь мягок и не груб,
Что после и тебе полюбится, драгая,
И нежной секелек, ебливу сласть узная,
Нередко будет сам, нередко занывать
И хуя моего, яряся, ожидать.
Вот весь манер, как смертные ебутся.
Но вижу я, твои еще мысли мятутся.
Оставь смятение хоть на единый час,
Позволь себя уеть лишь только один раз!
И есть еще манер, как раком еться знаю,
Но то для подлости, драгая, оставляю,
В нем нежность не живет, ебутся как скоты,
Не разбираючи нежнейшей красоты.
Клянусь еще тебе и клятвы повторяю,
Что истинно тебя, не ложно уверяю:
Полюбится тебе, как стану еть тебя.
Душа моей души, ты мне миляй себя.

Поповна, поповна, попомни меня


Поповна, поповна, попомни меня,
Как ёб я тебя под лестницею,
За то меня кормила яичницею.
Девка маленка, маленка, малешенка,
Пизда у ней узенка, узенка, голешенка.
Залупай до грудей, забивай до мудей
И не тронь до людей.

Тургенев И. С

Не совсем ожиданные произведения классика.



ПОП Поэма

Поэма данного великого автора, или так сказано … судите сами.


Смиренный сочинитель шутки сей
В иных местах поделал варианты
Для дам, известных строгостью своей,
Но любящих подобные куранты.

1

Бывало, я писал стихи — для славы,
И те стихи, в невинности моей,
Я в Божий мир пускал не без приправы
«Глубоких и значительных» идей…
Теперь пишу для собственной забавы,
Без прежних притязаний и затей —
И подражать намерен я свирепо
Всем… я на днях читал «Pucelle» и «Верро».

2

Хоть стих иной не слишком выйдет верен —
Не стану я копаться над стихом:
К чему? — скажите мне на милость? — Скверен
Мой слог — зато как вольно под пером
Кипят слова… Внимайте ж: я намерен,
Предупредив читательниц о том,
Предаться (грубая во мне природа!)
Похабностям различнейшего рода.

3

Читатели найдутся. Не бесплодной,
Не суетной работой занят я —
Меня прочтет Панаев благородный
И Веверов почтенная семья.
Белинский посвятит мне час свободный,
И Комаров понюхает меня…
Языков сам, столь важный, столь приятный,
Меня почтит улыбкой благодатной.

4

Итак, друзья, я жил тогда на даче,
В чухонской деревушке, с давних пор
Любимой немцами… Такой удаче
Смеетесь вы… Что делать! Мой позор
Я сам глубоко чувствовал, тем паче,
Что ничего внимательный мой взор
Не мог открыть в числе супруг и дочек,
Похожего на лакомый кусочек.

5

Вокруг меня все жил народ известный,
Столичных немцев цвет и сок. Во мне,
При виде каждой рожи глупо-честной,
Кипела желчь… Как русский… не вполне
Люблю я честность… Немок пол прелестный
Я жаловал когда-то… Но оне
На уксусе настоянные розы
И холодны, как ранние морозы.

6

И я скучал, зевал и падал духом;
Соседом у меня в деревне той
Был кто же? Поп, покрытый жирным пухом,
С намасленной коротенькой косой,
С засаленным и ненасытным брюхом.
Попов я презираю всей душой…
Но иногда, томясь несносной скукой,
Травил его моей легавой сукой.

7

Но поп — не поп без попадьи трупердой,
Откормленной, дебелой… Признаюсь,
Я человек и грешный, и нетвердый,
И всякому соблазну отдаюсь.
Перед иной красавицею гордой
Склоняюсь я… но все ж я не стыжусь
Вам объявить (известно, все мы слабы):
Люблю я мясо доброй русской бабы.

8

А моего соседушки супруга
Была ходячий пуховик, ей-ей!..
У вашего чувствительного друга
Явилось тотчас множество затей…
Сошелся я с попом… и спился с круга
Любезный поп — по милости моей;
И вот, пока сожитель не проспится,
В блаженстве я тону, как говорится.

9

Так что ж? скажите мне, какое право
Имеем мы смеяться над таким
Блаженством? — Люди неразумны, право:
В ребяческие годы мы хотим
Любви «святой, возвышенной» — направо,
Налево мы бросаемся, крутим…
Потом, угомонившись понемногу,
Кого-нибудь ебём — и слава Богу.

10

Но Пифагор, Сенека и Булгарин
И прочие философы толпой
Кричат, что человек неблагодарен,
Забывчив… вообще подлец большой!..
Действительно: как сущий русский барин,
Я начал над несчастной попадьей
Подтрунивать… и на мою победу
Сам намекал почтенному соседу.

11

Но мой сосед был человек беспечный,
Он сытый стол и доброе вино
Предпочитал «любови скоротечной»;
Храпел, как нам храпеть не суждено…
Уж я хотел, томим бесчеловечной
Веселостью, во всем сознаться… но
Внезапная случилась остановка:
Друзья, к попу приехала золовка.

12

Сестра любовницы моей дебелой —
В весне, в разгаре жизни пышной, молодой,
О, Господи! была подобна спелой,
Душистой дыне на степи родной,
Созревшей в жаркий день. Оторопелый
Я на нее глядел — и всей душой,
Любуясь этим телом, полным, сочным,
Я предавался замыслам порочным.

13

Стан девственный; под черными бровями
Глаза большие; звонкий голосок;
За молодыми влажными губами
Жемчужины — не зубки, свежих щек
Румянец, ямочки на них, местами,
Под белой, тонкой кожицей — жирок;
Все в ней дышало силой и здоровьем…
Здоровьем, правда, несколько коровьим.

14

Я некогда любил все «неземное» —
Теперь, напротив, — более всего
Меня пленяет смелое, живое,
Веселое… земное существо.
Таилось что-то сладострастно-злое
В улыбке милой Саши… Сверх того,
Короткий нос с открытыми ноздрями
Недаром обожаем блядунами.

15

Я начал волочиться так ужасно,
Как никогда ни прежде, ни потом
Не волочился… даже слишком страстно.
Она дичилась долго, но с трудом
Всего достигнешь… и пошли прекрасно
Мои делишки… Вот я стал о том
Мечтать: когда и где? — Вопрос понятный,
Естественный и очень деликатный.

16

Уж мне случилось, пользуясь молчаньем,
К ее лицу придвинуться слегка…
И чувствовать, как под моим лобзаньем,
Краснея, разгоралася щека
И губы сохли… трепетным дыханьем
Менялись мы так медленно… пока…
Но тут я, против воли, небольшую,
Увы! поставить должен запятую.

17

Все женщины в любви чертовски чутки.
(Оно понятно: женщина-раба)
И попадья-злодейка наши шутки
Пронюхала, как ни была глупа.
Она почла, не тратив ни минутки,
За нужное — уведомить попа…
Но как она надулась, правый Боже!
Ей поп сказал: «Ебёт её, так что же?..»

18

Но с той поры не знали мы покоя
От попадьи… Теперь, читатель мой,
Ввести я должен нового героя,
И впрямь; он был недюжинный «герой»…
«До тонкости» постигший тайны «строя»,
«Кадетина», «служака записной»
(Как лестно выражался сам Паскевич
О нем) — поручик Пантелей Чубкевич.

19

Его никто не вздумал бы ловласом
Назвать… огромный грушевидный нос
Торчал среди лица, вином и квасом
Раздутого… он был и рыж и кос.
И говорил глухим и сиплым басом
Ну, словом — настоящий малоросс!
Я б мог сказать, что был он глуп, как мерин,
Но лошадь обижать я не намерен.

20

Его-то к нам коварная судьбина
Примчала… я, признаться вам, о нем
Не думал или думал: «Вот скотина!»
Но как-то раз к соседу вечерком
Я завернул… о, гнусная картина!
Поручик между Сашей и попом
Сидит перед огромным самоваром
И весь пылает непристойным жаром.

21

Перед святыней сана мы немеем,
А поп сановник — я согласен — но
Сановник этот сильно под шефеем…
(Как слово чисто русское, должно
«Шефе» склоняться)… Попадья с злодеем,
С поручиком, я вижу, заодно…
И нежится, и даже строит глазки,
И расточает «родственные» ласки.

22

И под шумок их речи голосистой,
На цыпочках подкрался сзади я…
А Саша разливает чай душистый,
Молчит — и вдруг увидела меня…
И радостью блаженной, страстной, чистой
Ее глаза сверкнули… О, друзья!
Тот милый взгляд проник мне прямо в душу…
И я сказал: «Сорву ж я эту грушу!»

23

Не сватался поручик безобразный
Пока за Сашей… да… но стороной
Он толковал о том, что «к жизни праздной
Он чувствует влеченье, что с женой
Он был бы счастлив… Что ж? он не приказный
Какой-нибудь!» Притом поручик мой,
У «батюшки» спросив благословенья,
Вполне достиг его благоволенья.

24

«Ну погоди ж, — я думал, — друг любезный!
О попадья-плутовка! погоди!
Мы с Сашей вам дадим урок полезный…
Жениться вздумал!.. время впереди…
Но все же мешкать нечего над бездной».
Я к Саше подошел… в моей груди
Кипела кровь… поближе я придвинул
Свой стул и сел… Поручик рот разинул.

25

Но я, не прерывая разговора,
Глядел на Сашу, как голодный волк…
И вдруг поднялся… «Что это? так скоро!
Куда спешите?» — Мягкую, как шелк,
Я ручку сжал… «Вы не боитесь вора?..
Сегодня ночью». — «Что-с?» Но я умолк;
Ее лицо внезапно покраснело…
И я пошел и думал: ладно дело!

26

А вот и ночь… торжественным молчаньем
Исполнен чуткий воздух… мрак и свет
Слилися в небе… Долгим трепетаньем
Трепещут листья. — Суета сует!
К чему мне хлопотать над описаньем?
Какой же я неопытный поэт!
Скажу без вычур: ночь была такая,
Какой хотел я: темная, глухая.

27

Пробило полночь… Время… Торопливо
Пришел я в сад к соседу… Под окном
Я стукнул… растворилось боязливо
Окошко… Саша в платьице ночном,
Вся бледная, склонилась молчаливо
Ко мне… — «Я вас пришел просить…» — «О чем?
Так поздно… ах! зачем вы здесь? скажите?
Как сердце бьется… Боже! нет! уйдите!..»

28

«Зачем я здесь? О Саша! как безумный
Я вас люблю». — «Ах, нет, — я не должна
Вас слушать…» — «Дайте ж руку…» Ветер шумный
Промчался по березам… Как она
Затрепетала вдруг! — Благоразумный
Я человек, но плоть во мне сильна,
А потому внезапно, словно кошка,
Я по стене вскарабкался в окошко.

29

«Я закричу», — твердила Саша. (Страстно
Люблю я женский крик и майонез.)
Бедняжка перетрусила ужасно,
А я — злодей, развратник — лез да лез.
«Я разбужу сестру, весь дом…» — «Напрасно…»
(Она кричала… шепотом) — «Вы бес!..» —
«Мой ангел, Саша, как тебе не стыдно
Меня бояться… право — мне обидно…»

30

Она твердила: «Боже мой!.. о Боже!»
Вздыхала, — не противилась, — но всем
Дрожала телом. Добродетель все же
Не вздор… по крайней мере, не совсем, —
Так думал я; но «девственное ложе»,
Гляжу, во тьме белеет… О, зачем
Соблазны так невыразимо сладки!!!
Я Сашу посадил на край кроватки.

31

К ее ногам прилег я, как котенок;
Она меня бранит, а я молчок —
И робко, как наказанный ребенок,
То ручку, то холодный локоток
Целую, то колено… Ситец тонок,
А поцелуй горяч… И голосок
Ее погас — и руки стали влажны,
Приподнялось и горло… Признак важный!..

32

И близок миг… над жадными губами
Едва висит на ветке пышный плод…
Подымется ли шорох за дверями,
Она сама рукой зажмет мне рот…
И слушает… И крупными слезами
Сверкает взор испуганный… И вот
Она ко мне припала, замирая,
На грудь и, головы не поднимая,

33

Мне шепчет: «Друг, ты женишься?» Рекою
Ужаснейшие клятвы полились.
«Обманешь… бросишь…» — «Солнцем и луною
Клянусь тебе, о Саша!» Расплелись
Ее густые волосы… змеею
Согнулся тонкий стан… «Ах да… женись…»
И запрокинулась назад головка…
И… мой рассказ мне продолжать неловко.

34

Читатель милый! Скромный сочинитель
Вас переносит в небо. В этот час
Плачевный… ангел, Сашин попечитель,
Сидел один и думал: «Вот те раз!»
И вдруг к нему подходит Искуситель:
«Что, батюшка? Надули, видно, вас?»
Тот отвечал, сконфузившись: «Нисколько!
Ну, смейся, зубоскал! Подлец — и только».

35

Сойдем на землю. — На земле все было
Готово… то есть, кончено… вполне…
Бедняжка то вздыхала так уныло,
То страстно прижималася ко мне,
То тихо плакала — в ней сердце ныло…
Я плакал сам, — и в грустной тишине,
Склоняясь над обманутым ребенком,
Я прикасался к трепетным ручонкам.

36

«Прости меня», — шептал я со слезами.—
«Прости меня…» — «Господь тебе судья…» —
«Так я прощен?!» (Поручика с рогами
Поздравил я.) — Ликуй, душа моя!
Ликуй! — Но вдруг… о, ужас! перед нами
В дверях, с свечой — явилась попадья!..
Со времени татарского нашествья
Такого не случалось происшествья!

37

При виде раздраженной Гермионы
Сестрица с визгом спрятала лицо
В постель… я растерялся… панталоны
Найти не мог… отчаянно в кольцо
Свернулся… жду — и крики, вопли, стоны,
Как град — и град в куриное яйцо —
Посыпались… В жару негодованья
Все женщины приятные созданья…

38

«Антон Ильич! сюда!.. Содом, Гоморра!
Вот до чего дошла ты, наконец,
Развратница! Наделать мне позора
Приехала… А вы, сударь, подлец!
И что ты за красавица — умора!
И тот, кому ты нравишься, — глупец!
Картежник, вор, грабитель и мошенник!»
Тут в комнату ввалился сам священник.

39

«А, ты! ну полюбуйся, — посмотри-ка,
Козел ленивый! видишь, старый гусь,
Не верил мне!.. Не верил? ась? Поди-ка
Теперь ее сосватай… Я стыжусь
Сказать, как я застала их… улика,
Чай, налицо (in naturalibus,—
Подумал я). Измята вся постелька!..»
Служитель алтаря был пьян как стелька.

40

Он улыбнулся слабо… Взор лукавый
Провел кругом… слегка махнул рукой
И пал к ногам супруги величавой,
Как юный дуб, низринутый грозой…
Как смелый витязь падает со славой
За край — хотя подлейший, но родной:
Так пал он, поп достойный, но с избытком
Предавшийся крепительным напиткам.

41

Смутилась попадья… И в самом деле,
Пренеприятный случай! Я меж тем
Спокойно восседаю на постеле.
«Извольте ж убираться вон!» — «Зачем?» —
«Уйдете вы?» — «На будущей неделе,—
Мне хорошо: вот видите ль, — я ем
Всегда, пока я сыт; а ем я много…»
Но Саша мне шепнула: «Ради Бога!»

42

Я тотчас встал: «А страшно мне с сестрицей
Оставить вас…» — «Не бойтесь — я сильней!» —
«Эге! такой решительной девицей
Я вас не знал… но вы в любви моей
Не сомневайтесь, ангелочек…» Птицей
Я полетел домой… и у дверей
Я попадью таким окинул взглядом,
Что, верно, жизнь ей показалась адом.

43

Как человек, который «внес повинность»,
Я спал, как спит наевшийся порок
И как не спит голодная невинность.—
Довольно! — может быть, я вас увлек
На миг, — и вам понравилась «картинность»
Рассказа, — но пора… с усталых ног
Сбиваю пыль. Дошел я до развязки
Моей весьма немногосложной сказки.

44

Что ж сделалось с попом и попадьею?
Да ничего. А Саша, господа,
Вступила в брак с чиновником. Зимою
Я был у них, обедал, точно, да,
Она слывет прекраснейшей женою, —
И не дурна, — толстеет — вот беда!
Живут они на Воскресенской, в пятом
Этаже, в номере пятьсот двадцатом.

16 июня 1844.
Парголово

Алексис Пирон (1689–1773) — французский поэт и драматург



Ода Приапу

"Ода Приапу" явилась непосредственным источником ряда сочинений И.Баркова и его последователей.


Ебать девять парнасских шлюх,
Ебать любовника Дафны,
Чей вялый хуй не поднимется,
Пока его не вздрочат.
Только тебя зову я на помощь,
Тебя, коий посреди пизд красным хуем
Бросаешь густые пузыри заебин,
Приап! поддержи мой дух
И на миг в мои жилы
Вдохни жар твоих муд.
Пусть все встает, пусть все пылает,
Спешите, бляди и блядуны.
Что я вижу? где я? о сладкий восторг!
На небесах нет такого прекрасного предмета.
Муде, туго округлившиеся,
Ляжки, крепкие и задранные,
Полки вставших хуев,
Круглые зады, без волосков и пятен,
Пизды, титьки и секеля,
Орошенные током заебин.
Останьтесь, восхитительные картины,
Останьтесь навеки перед моим взором,
Будьте предметом моих жертвоприношений,
Моими законодателями и моими божествами.
Пусть Приапу воздвигнут храм,
Где день и ночь вас будут созерцать
По воле могучих ебак;
Заебины будут там служить приношениями,
Волосы с мудей — гирляндами,
Хуи — жрецами.
Орлы, киты, верблюды,
Насекомые, животные, люди, все
На небесах, под водой, на земле,
Все возвещает нам, что ебется.
Заебины падают, как град,
Все разумное и лишенное разума смешивается.
Пизды встречают хуи, истекая.
Пизда есть путь к счастию,
В пизде заложена вся радость,
Вне пизды нет благополучия.
Пусть я беден, как церковная мышь,
Но пока мои муде горячи,
И пока завивается волосок на заду,
Мне нет дела до остального.
Великие мира заблуждаются,
Если полагают, что их пышность
Может вызвать во мне зависть;
Поднимайте великий шум, живите роскошно,
Когда я вставляю и когда кончаю,
Получаю ли я меньше наслаждения, чем вы?
Пусть вам льстят золото и почести,
Жадные глупцы, тщеславные завоеватели.
Да здравствуют услады мудей,
И ебать богатства и чины!
Ахилл на брегах Скамандра
Рубит, уничтожает, все обращает в прах,
Кругом огонь, кровь, ужас;
Появляется пизда — проходит ли он мимо?
Нет, я вижу, вздымается ствол,
И герой превращается в ебаку.
Предание изобилует ебаками:
Солнце ебет Левкофею,
Кинир ебет свою дочь,
Бык ебет Пасифаю,
Пигмалион ебет статую,
Доблестный Иксион ебет облако,
Только заебины текут,
Прекрасный Нарцисс, бледный и потускневший,
Сгорая желанием выебать себя,
Умирает, пытаясь вставить себе в зад.
Сократ, скажете вы, этот мудрец,
В котором почитают божественный дух,
Сократ изрыгал ярость и проклятия
На женский пол,
Но при всем том добрый проповедник
Ебался не меньше других;
Давайте лучше усвоим его уроки,
Он убеждает нас против женщин,
Но без задницы Алкивиада
Он не презирал бы пизд так сильно.
Но взглянем на этого доблестного киника,
Оборванца, поставленного наравне с собаками,
Бросающего горькие насмешки
В бороды афинян.
Ничто не волнует его, ничто не удивляет,
Молния сверкает, Юпитер мечет гром,
Его хуй не поднимается,
Его надменная плешь
В конце своего короткого поприща
Извергается в небеса.
В то время как Юпитер на Олимпе
Пронзает зады, вваливается в пизды,
Нептун в глубине моря лезет туда же
Нимфам, Сиренам и Тритонам;
Пылкий ебарь Прозерпины,
Кажется, вместил в своих мудах
Все пламя ада.
Друзья, станем играть те же фарсы
И ебаться, пока пизды шлюх
Не выебут наши души наизнанку.
Тисифона, Алекто, Мегера,
Если у вас еще ебутся,
Вы, Парки, Харон и Цербер,
Все попробуете моего хуя.
Но поскольку из-за варварской судьбы
За Тенаром уже не встает,
Я хочу спускаться туда, ебясь,
Там самым большим моим мучением, без
сомнения,
Будет видеть, как ебется Плутон,
И не мочь делать то же самое.
Удвой же твои удары,
Судьба, сильно выебанная и исполненная
строгости,
Только обычным душам
Ты можешь причинить несчастье,
Но не моей, которую ничто не пугает,
Которая тверже хуя кармелита;
Я смеюсь над прошедшими и настоящими
бедами,
Пусть мной ужасаются, пусть меня презирают,
Какое мне дело? мой хуй со мной;
Он встает, я ебу, и этого довольно.

Пародии на Классику

Здесь я поместил различные пародии и прочее. Опять-же, многие нецензурны! Детям до 16-ти лет не рекомендуется просмотр данных страниц.

ДЕМОН

Эротическая поэма в стихах, пародия на поэму Лермонтова

ПРОЛОГ


1

Печальный Лермонтов в изгнаньи
Качал беспутной головой,
И лучших дней воспоминанья
Пред ним теснилися толпой —
Тех дней, когда в хаосе света
Он, в чине гвардии корнета,
Блистал средь дам непобедим,
Когда улыбкою привета
На Невском дама полусвета
Любила поменяться с ним;
Когда, окончив курс столичный,
Он получил диплом отличный
На праздность, жизни кутерьму,
Когда талант его огромный
Уж не грозил его уму
Ни скорбью о беде народной,
Ни философским размышленьем
О ближних, обо всем твореньи…
Он вспомнил, как его учили
В военной школе, как хвалили
И как ласкали все его.
И звон бокалов, сердцу милый.
И много… Впрочем, уж всего
И вспомнить не имел он силы.
Без правильного воспитанья
(Поэт наш матери не знал)
И без научного познанья
Пустой избрал он идеал.
Другой поэт его прельщал,
Что женщин всех любил не в меру,
И, следуя его примеру,
Он сладострастье воспевал.
Развратно-наглая кора
Стихи поэта покрывала,
И мысль серьезная бежала
От вдохновенного пера.
Писал свой вздор он с наслажденьем,
Ни в ком искусству своему
Он не встречал сопротивленья:
И не наскучило ему!

2

И под вершинами Кавказа
Изгнанник Питера сидел,
Над ним Казбек, как грань алмаза,
Снегами вечными блестел;
И, далеко внизу чернея,
Как трещина-жилище змея, -
Вился излучистый Дарьял…
И, полон смысла, весь сиял
Вкруг Божий мир; но, улыбнувшись,
На все блестящий офицер
Взглянул как светский кавалер
И, папироской затянувшись,
Презрительным окинул оком
Творенье Бога своего,
И на челе его высоком
Не отразилось ничего..

3

И перед ним иной картины
Красы живые расцвели:
В роскошной Грузии, вдали
Меж кущей роз среди долины
Тамара юная идет,
То черной бровью поведет,
То вдруг наклонится немножко
И из-под юбки вдруг мелькнет
Ее божественная ножка…
И улыбается она,
Веселья детского полна.
Еще ничья рука земная,
Вкруг талии ее блуждая,
Ее за сиськи не держала
И под подол не залезала.
И были все ее движенья
Так страстны, полны выраженья,
Что, если б Демон, пролетая,
В то время на нее взглянул,
То, прежних братьев вспоминая,
Он отвернулся б и вздохнул…

4

Вот тут-то Лермонтов очнулся…
Да! Тема найдена. В мгновенье
Неизъяснимое волненье
Стеснило грудь. Он оглянулся…
Пустынно было все вокруг…
И мысль греха родилась вдруг.
Поэт дрожал. Он вдаль смотрел,
И страстью взор его горел.
И долго сладостной картиной
Он любовался; цепью длинной
Пред ним катилися мечты:
Тамара — ангел чистоты,
И Демон-дух разврата злого, -
Не может смысла быть иного:
Грех — хуй, невинность же — пизда!
И вот мелькнуло вдохновенье,
Как путеводная звезда.
То был ли призрак возрожденья
Иль к прежней жизни возвращенье?
Он был сюжетом восхищен,
И фон картины был знаком.
В нем чувственность заговорила
Родным когда-то языком,
Кровь приливала с юной силой..
Шептал он: "Грешный мой сюжет
Не пользу принесет, а вред:
Народу будет он отравой,
А мне позором или славой..
Но нет! не посрамлю мундира,
Который с честью я ношу,
На удивленье всего мира
Совокупленье опишу!
Вот тема: девочку любую,
Невинную еще, младую,
Коварным словом искушенья
Привесть в такое возбужденье,
Чтобы сама она легла
И грешнику, хоть было б больно,
В порыве страсти добровольно
Свою невинность отдала"
Поэт-поручик тут вскочил,
Для вдохновенья подрочил -
Светился гений в томном взоре, —
И грешную поэму вскоре
Он для потомства настрочил.

ГЛАВА ПЕРВАЯ


Всегда один скитаясь всюду
Мрачнее ночи. Демон злой,
Не будучи знакомым блуду,
Вдруг начал мыслить над пиздой,
Над тем, что этими сетями
Он всех людей ловил всегда
Без утомленья и труда
И был доволен их грехами.
Теперь он мыслил, пролетая
Над чудной Грузией в тиши,
Давно, давно греха желая
Для человеческой души:
"Я изобрел пизду для хуя,
Но лишь открытием своим
Мужчин и женщин всех балуя,
Я рай минутный создал им.
И как ночной порой ебутся
С восторгом жены и мужья,
Как ноги в воздухе трясутся,
Один лишь только вижу я!
А на заре со свежим духом
Мужчина хуй опять дрочит
И вновь по жопе, как обухом,
Мудями яростно стучит.
Хоть грех забавный их паденья
Успехом труд мой увенчал
Еще от первых дней творенья,
Но я доселе не встречал
Того, который бы с презреньем
Смотрел на секель и пизду,
Иль той, чтоб с тайным восхищеньем
Не посмотрела на елду.
А сколько жертв, тревог, сомнений,
Кипучей ревности и сил,
Проклятий, счастья и волнений
В пизду презренный мир вложил!
И хуй с отвагой боевою
К пизде стремится, как герой,
Своей рискуя головою
За то пожертвовать порой.
И не страшится он нимало
Ни шанкеров, ни трипперов:
Ебет везде и как попало —
В столовой, в будуаре, в зале
И сзади грязненьких дворов,
В пылу стремительного боя
Со всею прелестью манды,
Ебет он лежа, сидя, стоя,
Ебет на всякие лады.
Хуи пизде ужасно рады! —
В природе все ебется сплошь:
Ебутся звери, рыбы, гады,
Ебется маленькая вошь!
В пизде не зло находят люди -
Находят счастье и покой;
У них отрады полны груди
Одною только лишь пиздой.
Средь рабства низкого иль власти,
Среди богатства, нищеты,
Среди невзгоды и напасти
Для них пизда — одна лищь ты!
Досель скиталец бесприветный,
С тех пор как с небом во вражде,
Не мог отрады знать заветной
Я в человеческой пизде.
Свою отныне долю злую
Пора с лица земли стереть, -
Найду себе пизду по хую
И неустанно буду еть!"
Теченье мысли гениальной
Печальный Демон вдруг прервал:
В нем гордый дух опять восстал,
Что он пиздою идеальной
Свою натуру побеждал.
Встряхнувши гордо головою,
Кругом с презреньем он взглянул
И, недовольный сам собою,
Что чуть в пизде не потонул,
Расправил крылья и мгновенно
Куда не зная полетел,
На мир досадуя презренный
И на себя — что еть хотел!

ГЛАВА ВТОРАЯ


Над спуском, где журча бежали
Арагвы светлые струи,
Утесы острые торчали,
Как одинокие хуи.
Давно между хуеобразных
Утесов этих дом стоял,
Широкий двор угодий разных
Себе настроил князь Гудал.
И этот край был чудным краем,
Там вечно розаны цвели,
И за конюшенным сараем
Грузинок пастухи ебли,
Словно цепные кобели.
Вот в этом уголке заветном
И приютился князь Гудал.
В теченьи жизни незаметной
Он прожил век и только ждал,
Когда прекрасная Тамара,
Его единственная дочь,
Пред мужем сбросит покрывало
И будет еться с ним всю ночь.
Тамара пышно выделялась
Среди толпы своих подруг
И хоть ни разу не ебалась,
Но все ж нисколько не смущалась,
Что ей готовится супруг!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ


В вечерний час, когда прохлада
Денницы заменяла зной
И жеребцов со случки стадо
Уже лениво шло домой,
Вокруг Тамары собирались
Подруги тесною толпой,
И все с кувшинами спускались
К Арагве светлой за водой.
И вмиг дремавшую природу
Далеко оглашали вдруг
Кувшинов звон, мутивших воду,
И песня стройная подруг.
Но час настал, когда Тамара
Должна была от них отстать,
Забавы бросить и узнать
Минуты страстного пожара…
Уж ею тайное влеченье
Овладевало средь ночей,
Она ждала уж много дней,
Когда жених приедет к ней,
И с ним ждала уж обрученья.
Готовый встретить Синодала,
Отец улыбкою сиял,
Что ебля дочери настала, —
Чего он пламенно желал.
Тамара ж, глядя на Гудала,
Была резва, как мотылек,
И очень часто подтирала
С пизды своей бежавший сок.
Она как на хую вертелась,
Необычайного ждала,
Чего-то страстно ей хотелось,
Дриснею жидкою срала…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


Когда с огромнейшего хуя,
Излишек в заднице почуя,
Стремительно сорвется блядь
И полетит стрелою срать,
Заткнувши задницу рукою,
Земли не слыша под собою,
И вся дрожит, как в лихорадке,
Летел так Демон без оглядки,
Не зная сам, чего искал,
И все на свете проклинал!
Он был исполнен озлобленья,
И взгляд его горел враждой,
Уж он не тешился мечтой
Найти в пизде отдохновенье;
Души его больные раны
Опять вернулися к нему,
Но все задуманные планы
Не приводили ни к чему.
И, навсегда отрад лишенный,
Он над рекою пролетал,
Где дом в тиши уединенной
Гудала старого стоял.

ГЛАВА ПЯТАЯ


Уж солнце село за горою,
Прохладный веял ветерок,
Ложились тени, легкой мглою
Оделся чудный уголок —
Жилище старого Гудала;
И бирюсовый неба свод
Заря румянить начинала,
Переливаясь в лоне вод
Арагви. Шумною толпой
Тамары резвые подруги,
Как будто преданные слуги,
К реке сбежали за водой.
И песня их рекой широкой
Лилась в прохладной тишине:
Она была о близком дне
Для их подруги черноокой,
Почти уж отнятой от них;
И лишь придет ее жених -
Они расстанутся тогда
С своей Тамарой навсегда.
Волною звуки разливались
По склонам гор и по скалам:
То замирали, то рождались
И плыли выше к небесам.
И Демон слышал те напевы,
Еще не слыханные им,
Но вот и чудный образ девы
Мелькнул нежданно перед ним:
И вмиг он тем теперь казался,
Каким еще недавно был,
Когда пиздою увлекался
И чуть себе не изменил!
Его бесстрастный взгляд доселе
Животной страстью вспламенел,
С решеньем твердым он хотел
С Тамарой на ее постели
Изведать то, за что хуи
Всегда в борьбе изнемогают
И часто с шанкером бывают,
Повеся головы свои…
Еще последний взмах крылами -
Решил его мятежный ум,
И он неслышно над скалами
Спустился, полон новых дум.
Пристал ли он к стране покоя?
Иль прежний образ принял свой?
Угас ли? Снова ль жаждал боя
С презренным миром и пиздой? -
Никто не знал его мышлений
И тайн сокрытого ума,
Он был вместилищем смешений,
В нем сочетались свет и тьма;
Пизда ли вновь его смутила
Иль образ девы молодой
Своею чудною красой?
Природа ль Грузии манила
Его под сенью отдохнуть
Широколиственной чинары? -
То голос неземной Тамары
Прервал его далекий путь!

ГЛАВА ШЕСТАЯ


В порыве страстного влеченья
Неизъяснимое волненье
В себе почувствовал он вдруг
Природа вся ему вокруг
Казалась чудною картиной,
И мысли перед ним тогда
Катились вереницей длинной,
Как будто за звездой звезда.
То стан Тамары, то пизда
Поочередно представлялись,
И мысли новые рождались,
И прежний Демон воскресал;
Но, новой жизнью облекаясь,
Он все же их не постигал.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ


Измучив доброго коня,
На брачный пир к закату дня,
Как в жопу выдранный крапивой,
Спешил жених нетерпеливый.
Богатый караван даров
За ним едва передвигался,
И без конца почти казался
С ним ряд верблюдов и волов.
Такую редкостную мзду
К ногам с любовью неземною
Спешил принесть жених с собою
Тамаре за ее пизду!..

ГЛАВА ВОСЬМАЯ


Опасен, узок путь прибрежный:
Утесы с левой стороны,
Направо — глубь реки мятежной.
Уж поздно! На вершине снежной
Румянец гаснет; встал туман —
Прибавил шагу караван.
Но все ж навеял утомленье
Далекий каравана путь
И замедлял его движенье,
Моля немножко отдохнуть.
И мимолетное сомненье
Усталых путников тогда
Лишь было на одно мгновенье:
Они решили до утра
Себя за труд вознаградить,
Чтоб высраться и закусить.
И вот, с дороги отдыхая,
Жених Тамары Синодал
В палатке на ковре лежал
И все мечтал о ней вздыхая:
Мечтал, как будет еться он,
И, ебли план соображая,
Нежданно впал в глубокий сон..
Вдруг впереди мелькнули двое..
И дальше… Выстрел! Что такое?
Зловещий острых сабель звон,
Злодеев шум со всех сторон
Судьбу решили Синодала
И караван его даров, —
Лишь кровь потоками бежала
По склонам диких берегов?

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


В семье Гудала плач, рыданья,
Поносом общее страданье;
Толпится во дворе народ,
Не зная сам, чего он ждет
И беззаботную семью
Нежданно посетила кара:
Рыдает бедная Тамара,
Заткнувши задницу свою.
Грудь высоко и трудно дышит,
Слеза катится за слезой.
И вот она как будто слышит
Волшебный голос над собой:
"Не плачь, дитя! Не плачь напрасно!
Твоя слеза на труп безгласный
Живой росой не упадет!
Не встанет твой жених несчастный
И уж тебя не возъебет!
Мой хуй достойною наградой
За это будет для тебя, -
И упоительной отрадой
Пизда наполнится твоя!
Ведь страстный взор моих очей
Не оценит тоски твоей.
Что значат слезы бедной девы,
Что значат все ее припевы
И все девические сны
Для хуя этакой длины?..
Убит жених твой молодой,
Но член имел он небольшой —
Не плачь о нем и не тужи:
Таких хуев хоть пруд пруди!
Нет, слезы смертного творенья -
Поверь мне, ангел мой земной, -
Не стоят одного мгновенья
Совокупления со мной!
Лишь только ночь своим покровом
Твою подушку осенит,
Лишь только твой отец суровый,
Во сне забывшись, захрапит,
Лишь только, сняв все покрывала
И приподнявши одеяло,
Ты томно ляжешь на кровать -
К тебе я стану прилетать;
Гостить я буду до рассвета,
Сны золотые навевать.
Своей мошонкой, в знак привета,
Я буду ласково кивать.
Проникну смело под подол
И, выпрямив свой гибкий ствол,
Прильну к губам твоей пизденки,
Расправлю нежно волосенки
И секель твой моей головкой
Тихонько буду щекотать…
И долго будешь помнить ты
Меня и сладкие мечты!"

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


Лишь только ночь своим покровом
Верхи Кавказа осенит
И у грузинок под подолом
Струя по ляжкам пробежит,
Тамара слышит голос нежный
Уж снова ясно над собой,
И пальчик ручки белоснежной
Резвится над ее пиздой.
Всю ночь сомнительные грезы,
Желаний непонятных рой,
Решимость жертвовать порой
Своей невинностью и слезы,
Давно чредуясь по ночам,
Как страж, Тамару окружали
И сон ее далеко гнали,
Мешая смежиться очам.
Лишь перед утром сон желанный
Глаза Тамары закрывал,
Но Демон снова возмущал
Ее мечты игрою страстной:
К ее склонится изголовью,
Красой блистая неземной,
И взор его горит любовью
Пред обнаженною пиздой
Тамары. Полный искушенья
И предвкушая наслажденье,
Хуище Демона большой
Уже торчал дубиной длинной
И, словно друг пизды старинный,
Кивал своею головой!..

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


"Отец, забудь свои желанья,
Оставь угрозы и мольбы!
Тяжелый приговор судьбы,
Мои невольные страданья
И жизни жребий роковой
Навек мне чувства отравили
И мужа навсегда лишили!
Уж я теперь ничьей женой
Вовек не буду называться,
Не буду с мужем обниматься
В постели мягкой пуховой!
Супруг мой взят сырой землею,
Другому целку не отдам;
Скажи моим ты женихам,
Что я мертва для них пиздою!
Я сохну, вяну день от дня,
Отец, душа моя страдает,
Огонь по жилам пробегает…
Отец мой, пощади меня!
Не запрещай уединиться
В обитель дочери твоей,
Чтоб там она могла забыться,
Могла бы день и ночь молиться
До гробовой доски своей.
Уж не отдамся я веселью,
Уснувших чувств не разбужу
И перед брачною постелью
Своей пизды не обнажу!"

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ


И в монастырь уединенный
Ее родные увезли
И власяницею смиренной
Грудь молодую облекли.
Но и в монашеской одежде,
Как под узорною парчой,
Все беззаконною мечтой
В ней сердце билось, как и прежде.
Пред алтарем, при блеске свеч,
В часы торжественного пенья
Знакомая среди моленья
Ей часто слышалася речь,
Под сводом сумрачного храма
Знакомый образ иногда
Скользил без звука и следа,
В тумане легком фимиама
Сиял он тихо, как звезда,
И звал с собою. Но куда? -
Тамара разгадать старалась,
Но лишь мучительно чесалась
Ее роскошная пизда.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ


Благословен роскошный край,
Где храм стоял уединенья,
Природы мудрое творенье
Земной там насадило рай:
Кругом сады дерев миндальных,
Жильцов пернатых стая в них,
Вершин сиянье снеговых
Кавказа гор пирамидальных.
Но, полно думою преступной,
Тамары сердце недоступно
Восторгам чистым. Перед ней
Весь мир одет угрюмой тенью;
И томный взор ее очей
Глядит куда-то в отдаленье
И целый день кого-то ждет -
Ей кто-то шепчет: "Он придет!"
Недаром сны ее ласкали,
Недаром он являлся ей
С глазами, полными печали,
И чудной нежностью речей!
Уж много дней она томится,
Сама не зная почему,
Святым захочет ли молиться —
А сердце молится ему
Утомлена борьбой всегдашней,
Склонится ли на ложе сна,
Подушка жжет, ей душно, страшно
И вся, вскочив, дрожит она..
Трепещет грудь, пылают плечи,
Нет сил дышать, туман в очах,
Объятья жадно ищут встречи,
Лобзанья тают на устах.
Неодолимое желанье
Изведать страсти чудный миг
Остановило ей дыханье:
Уж воспаленный ум постиг,
Что сладость страстного мгновенья
Неизъяснимо велика;
И ляжки жирные слегка
От черезмерного волненья
Смочились соком из пизды,
Как бы от налитой воды;
И пальчик, словно сам собою,
Расправил черный хохолок,
С присущей храбростью герою
В пизду воткнулся на вершок!

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ


Вечерней мглы покров воздушный
Уж холмы Грузии одел;
Привычке сладостной послушный,
В обитель Демон прилетел.
И входит он, любить готовый,
С душой, открытой для добра,
И мыслит он, что к жизни новой
Пришла желанная пора.
Неясный трепет ожиданья,
Страх неизвестности немой,
Как будто в первое свиданье
Спознались с гордою душой.

Т а м а р а

О, кто ты, с исповедью страстной
Тебя послал мне ад иль рай?
Чего ты хочешь?

Д е м о н

Ты прекрасна!

Т а м а р а

Но кто же… кто ты? — Отвечай!

Д е м о н

Я тот, которому внимала
Ты в полуночной тишине,
Пред кем подол ты поднимала,
Чей хуй ты видела во сне!
Я тот, кто доброе все губит,
Кого живое все клянет,
Я тот, кого никто не любит,
Я тот, который всех ебет!
Я тот, кто девственницу губит,
Едва лишь целка подрастет,
Я тот, кого все жены любят,
Кого ревнивый муж клянет
Я царь невидимого царства,
Я грозный властелин родов,
Я храм обширный для коварства,
Я бич моих земных рабов?
Великий посреди подвластных,
Всегда трепещущих при мне,
Перед тобой волнений страстных
Не в силах скрыть. Я — раб тебе!
Твою пизду когда увидел,
Я был тогда же побежден:
Мой хуй был сильно возбужден,
И тех, кого я ненавидел,
Кто был противен мне всегда,
Я перееб бы без труда!
Ничто пространства мне и годы,
Я бич всех женщин молодых,
Я царь всех наций, я царь моды,
Я друг борделей, зло природы,
И видишь-я меж ног твоих!
Когда так чудно мне открыла
Твоя прелестная пизда
Мои ослепшие глаза,
Ключом горячим кровь забила..
Заклокотало… Я прозрел!
Мой хуй, всегда невозмутимый,
Тогда же в миг один назрел
И сделался большой дубиной!
Я все узнал. С того мгновенья
Пизда являться стала мне.
Я ждал довольно. Нет терпенья..
Мои распухнули муде!

Т а м а р а

Оставь меня, о дух бесчестья!
Молчи! — Не верю я врагу!
Тебе ли еть по-человечьи?
Нет, дать тебе я не могу!
Меня тотчас же ты погубишь,
Твоим словам не верю я,
Сказки: зачем меня ты любишь?
Зачем ты хочешь еть меня?

Д е м о н

К чему вопрос? к чему сомненья? -
Ужель еще не знаешь ты
Страстей горячие стремленья
И пламень сладостной мечты?
Ужели ты не испытала
Немых восторгов мир иной
И ни под кем не трепетала
В минуту ебли огневой?
Одна лишь ты меня прельстила
Своей пленительной пиздой
И хую голову вскружила —
Могу ли еться я с другой?!

Т а м а р а

В пизде я толку знаю мало,
И верь мне, друг случайный мой,
Что я пизды не изучала
И спорить не могу с тобой.
Но, может быть, в своем стремленьи
Найти пизду хоть чью-нибудь
Меня ты хочешь обмануть
Красноречивым увереньем?
Клянись мне клятвою, достойной
Пизды нетронутой моей,
Клянись, что хуй твой беспокойный
В порыве сладостных страстей
Перед другой, как пред моей,
Не склонит головы своей!

Д е м о н

Клянусь я первым напряженьем
Большого хуя моего!
Клянусь страданьями его,
Мудей жестоким воспаленьем!
Клянусь порывистым дыханьем
В минуту ебельных страстей,
Горячих уст твоих лобзаньем,
Постелью смятою твоей!
Клянусь блаженною истомой,
Когда, окончив сладкий труд,
Мы будем ждать забавы новой
Хотя на несколько минут;
Клянуся девственной пиздою
И разрушением ея,
Когда кровавая струя
Постель обрызжет под тобою!
Клянусь твоей манды опушкой
И черных пышнейших кудрей,
Твоею жопой, как подушкой,
Клянусь любовию моей!
Клянусь твоей истомой сладкой,
Клянусь я тайной бытия,
Клянуся бешенством я матки,
Клянусь зачатием ея.
Клянусь невинностью девицы,
Клянусь позором я блудниц,
Клянусь я мерзостью площицы,
Клянусь чесоткою яиц,
Клянусь потомством онаниста,
Его фантазией живой,
Клянусь я глупым гимназистом,
Дрочащим трепетной рукой.
Клянусь лесбийской я любовью,
Клянуся белями блядей,
Клянусь я менструальной кровью,
Клянусь эрекцией моей.
Клянусь грехом я мужеложства,
Клянусь растлением детей,
Клянусь развратом скотоложства,
Клянусь бессилием мудей.
Клянусь болезнями моими,
Рецептами профессоров,
Их инструментами плохими,
Невежеством всех докторов.
Клянусь мученьем от бужей,
От суспензория стесненьем,
Клянуся болями чижей,
Клянусь зловонным испражненьем,
Клянусь бесплодностью гондонов,
Клянусь я резью трипперов,
Шанглотов, шанкеров, бабонов -
Моих недремлющих врагов.
Клянусь я сифилисом грозным
И ужасом больничной сферы,
Клянусь раскаяньем я поздним,
Клянусь короной я Венеры.
Клянусь моею я головкой,
Моей залупой и уздой,
Твоею первою спринцовкой,
Моей последнею пиздой.
Отрекся я чистосердечно
От всех своих коварных дел,
Тебя отныне буду вечно
Я еть — то мой теперь удел.
Твоей пизды я жду как дара,
И на один хотя бы миг;
О, дай мне, милая Тамара,
Мой хуй, не бойся, не велик!
Не разорвет пизду кусками,
Твое дыханье не запрет,
Лишь встретится с ее губами —
И тотчас семя уж: сойдет.
Его без слез, без отвращенья
В пизде почуешь у себя,
Когда в отрадном упоеньи
Я сладко выебу тебя.
Уже сама тогда с мольбою
Свою манду подставишь мне,
Возьмешь мой хуй своей рукою
И поднесешь к своей пизде.
Оставь же все недоуменья
И бесполезные мечты,
Забудь людские наставленья
И всю бесплодность суеты,
Когда тебе я хуй задвину,
И плоть сойдет в пизду твою,
Познаний тайную пучину
Тогда постигнешь ты мою.
Толпу духов моих служебных
Я приведу к твоим ногам,
Тебя толпе червей мятежных
На посмеяние не дам.
И для твоей пизды кудрявой
Достану гребень золотой
И расчешу ее на славу
Своею собственной рукой.
Одеколоном и духами
Ее я буду полоскать
И над сырыми волосами
Эфирным веером махать!
Тебя всегда игрою дивной
Отныне буду забавлять,
И секель твой, довольно длинный,
Лезгинку будет танцевать!
Всечасно еблею приятной
Тебя я буду услаждать
И малафьею ароматной
Твою промежность поливать.
Я опущусь до самой матки,
Я поднимусь до потолка,
Я буду еть во все лопатки -
Ебись со мной! -
И он рукой
Не без заметного волненья
Подол Тамары заголил
И в миг один по назначенью
Хуище толстый запустил!..
Остановилося дыханье
В груди Тамары, и слеза
От нестерпимого страданья
Явилась на ее глаза.
Но Демон, жалости не зная,
Как будто мщенья час настал,
Все больше силы напрягая,
Тамару еть не оставлял!..
Непроницаемым туманом
Глаза подернулись ея,
А из пизды, как из фонтана,
Текла кровавая струя..
Она лежала без сознанья,
Покрылся бледностию лик, -
Вдруг душу леденящий крик
Закончил все ее страданья…

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ


И понял Демон пресыщенный
Своей затеи весь исход,
Лишь взор его, опять надменный,
Упал на труп Тамары бренный,
Любви его несчастный плод.
И он неспешными шагами,
Болтая мокрыми мудами,
Из мрачной кельи вышел вон,
Где воцарился мертвый сон…
В то время сторож, спутник лунный
И неизменный друг ночной,
Свершал свой путь с доской чугунной
За монастырскою стеной.
Уж много лет старик сердитый
Обитель девичью хранил,
Уж: много верст тропой избитой
Он взад-вперед исколесил.
Но он до сей поры ни разу
Ночных гостей не провожал
И, видя Демона проказу,
С душевной злобою сказал:
— Теперь попробуй попытаться
Еще хоть раз один придти, —
Успел от рук моих убраться —
Постой же, мать твою ети! -
И он с собачьим озлобленьем
Быстрее путь свой продолжал
И, словно ради развлеченья,
Ебками гостя провожал.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ


Заутро сестры оросили
Тамару мертвую слезой
И в тот же день похоронили
Под сенью липы вековой.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ


Души враждебные стремленья
Проснулись в Демоне опять,
И он, не зная назначенья,
Как застаревшаяся блядь,
Торговлю кончивши, без крова
Живет подачкою одной,
Пустился в край далекий снова,
Навек прощался с пиздой.
Ему лишь триппер подарила
На память чудная пизда
И хую толстому отбила
Охоту еться навсегда!

ЭПИЛОГ


Над Кайшаурскою долиной,
Ручей где горный вниз струился
Среди развалины старинной
Поручик Лермонтов мочился
Под мышкой рукопись торчала,
Рука уж хуй держать устала,
И красно-желтая моча,
Смешавшись с водами ручья,
В долину чудную бежала…
Он кончил… Гульфик застегнувши
И капли с пальцев отряхнувши,
Поэт великий на скале
Уселся с грустью на челе.
Свою поэму развернувши,
Ее он снова прочитал
И, так вздохнувши, рассуждал:
— Все дамы, "Демона" читая,
До сумасшествия дойдут,
От сладострастья изнывая,
Аршинный хуй искать начнут.
Мужья, Тамарою прельстившись,
Не станут жен своих стеснять,
За цепкой в поиски пустившись,
Начнут всех девок ковырять.
Все гимназистки, институтки,
Лишь только "Демона" прочтут,
Во все свободные минутки
Свечой дрочить тотчас начнут
Все классы общества захватит
Ебливой похоти порыв,
И "Демон" души всех охватит,
Как злой общественный нарыв.
Когда же общество созреет,
Когда народ наш поумнеет
И критик фокус мой поймет,
Пустым поэтом назовет,
То много лет уже пройдет, -
На свете целок уж не будет,
Хуй не будут уж стоять,
Лизать их бляди только будут,
Никто не станет вспоминать
Про дочь невинную Гудала.
Мне не нужна уж будет слава:
В земле уж буду я лежать,
Не захочу уж ни писать,
Ни есть, ни пить, ни петь, ни еть -
Я буду лишь вонять и тлеть.
А если правнук усумнится
В спокойствии души моей -
Напрасно! Мертвым ведь не снится
Ни грусть, ни радость прежних дней;
Скала Машуки иль Казбека
Мой прах уж будет сторожить,
И глупый ропот человека
Не сможет мир мой возмутить.

ФЕЛИСТА


Спиридон Мартыныч Кторов
Был директором конторы
Главзаготснабсбытзерно.
Стал он им не так давно.
Невысокий, средних лет,
Крупный лоб, красив брюнет,
Вечно выбрит и отглажен,
А в плечах — косая сажень.
Кабинет его рабочий
Был обставлен ладно очень:
Стулья, стол давольно скромный,
Книжный шкаф, диван огромный,
В коже дверь, на ней запоры,
На окне глухие шторы,
Письменный прибор дородный,
И сифон с водой холодной.
А в приёмной — секретарша,
Лет семнадцать или старше…
Месяц — два они старались
И с почётом увольнялись.
День от силы проходил,
Новый ангел приходил.
Было так и в этот раз,
О котором мой рассказ…
Сам из отпуска вернулся,
В дверь вошёл и улыбнулся:
Дева дивная сидит,
На него в упор глядит.
Взгляд прямой, открытый, чистый.
"Как зовут, тебя?" — "Фелистой.
У Тамары — бюллетень,
Я сегодня — первый день."
"Так, прекрасно!" Спиридон,
Встал и сделал ей поклон.
"Спиридон Мартыныч Кторов -
Я, директор той конторы.
Тоже первый день в работе.
Ну. Потом ко мне зайдёте.
Я введу Вас в курс всех дел."
Кторов снова поглядел,
Улыбнулся, поклонился
И в пенаты удалился.
А Фелиста вся зарделась
Ей сейчас к нему хотелось.
Чтоб был точный дан приказ,
Чтоб потом, а не сейчас.
Здесь прерву я нить рассказа,
Потому, что надо сразу
О Фелисте рассказать
И её Вам описать.
Высока, с приятным взглядом,
С очень крупным круглым задом,
С головой — не без идей,
С пятым номером грудей.
С узкой талией, притом,
С пышным, нежным, алым ртом.
Волос — цвета апельсина,
До сосков — довольно длинный.
Голос томный и певучий.
Взгляд предельно злоебучий.
Здесь замечу непременно,
Что еблась он отменно.
Знала сотню разных поз,
Обожала пантероз,
Сладко делала минет -
Всё узнала в десять лет.
В те года с соседней дачи
Помогал решать задачи
Ей один артиллерист,
В ебле дядя был не чист.
Достовал он хуй тихонько,
Гладить заставлял легонько.
Сам сидел, решал задачи,
Объясняя, что-где значит.
Зто было непонятно,
Но волнующе приятно:
И упругий хуй в руке,
И ладошка в молоке.
Арифметика кончалась,
Платье с девочки снималось.
И язык большой и гибкий
Залезал Фелисте в пипку.
По началу было больно,
Рот шептал: "Прошу! Давольно!"
Но потом привычно стало.
Целки вскорости не стало.
И заместо языка
Хуй ввела её рука.
А примерно через год
Научилась брать хуй в рот.
Месяцы бежали скопом.
Набухали груди, жопа.
Над пиздой пушились дебри.
Набирался опыт в ебле.
А к шестнадцати годам
Переплюнула всех дам.
Сутками могла ебаться.
Ёрзать, ползать, извиваться.
По-чапаевски и раком, стоя,
Лёжа, в рот и в сраку.
С четырьмя, с пятью, со взводом.
Девочка была с заводом.
И сейчас она сидела,
Мерно на часы глядела.
А в пизде рождалась буря.
Буря! Скоро грянет буря!
Ведь Тамара ей сказала:
"Спиридон — лихой вонзала."
Сердце билось сладко-сладко
И пищало где-то в матке.
Руки гладили лобок.
Ну, звони, скорей, звонок.
И звонок приятной лаской
Позвонил, как будто в сказке,
Захлебнулся, залился.
Времени терять нельзя.
Трель звонка слышна везде,
Что-то ёкнуло в пизде.
И Фелиста, воспылав,
К двери бросилась стремглав.
Ворволась. Закрыла шторы.
Повернула все запоры,
Жадно на диван взглянула,
Резко молнию рванула,
И в мгновение была
В том, в чём мама родила.
Спиридон, как бык вскочил
И к Фелисте подскочил,
Доставая бодро член,
Что кончался у колен.
А затем он также быстро
На ковёр свалил Фелисту,
И чтоб знала, кто такой,
Ей в пизду залез рукой.
Но Фелиста промолчала,
Ей понравилось начало.
Улыбнулась как-то скупо
И схватила ртом залупу,
Стала втягивать тот член,
Что кончался у колен.
Вот исчезло полконца,
Вот ушли и два яйца.
И залупа где-то ей
Щекотала меж грудей.
Спиридон кричал: "Ах, сладко!"
И сжимал рукою матку.
Цвета белого стекла
Сперма на ковёр стекла.
А глаза её горели,
Хуй ломал чего-то в теле.
Кисть руки пизда сжимала,
Так, что чуть не поломала.
Приутихли, раскатились.
Отдохнули, вновь сцепились.
Вот Фелиста встала раком.
Он свой хуй ей вставил в сраку.
А пизду двумя руками
Молотить стал кулаками.
А она за яйца — хвать
И желает оторвать.
Снова отдых, снова вспышка.
У него уже отдышка.
А она его ебёт,
И кусает, и скребёт.
И визжит, и весесится,
И пиздой на рот садиться.
Он вонзает ей язык,
Что могуч так и велик,
И твердит: "Подохну тут".
А часы двенадцать бьют.
Кровь и сперма — всё смешалось,
А Фелиста помешалась.
Удалось, в конце концов,
Оторвать одно яйцо,
А потом с улыбкой глупой
Отжевать кусок залупы.
Он орёт: "Кончаюсь, детка!"
А она ему — минетку,
Чтоб заставить хуй стоять
И ебать, ебать, ебать…
Утром, труп его остывший
Осмотрел я, как прибывший
Из Москвы криминалист.
Так закончил журналист
Свой рассказ, печальный очень,
И добавил: "Между прочим
С нами следователь был,
Очень юн и очень мил."
Побледнел он, покраснел,
На девицу не глядел.
Так, не глядя к ней склонился,
Перед этим извинился,
Изо рта её извлёк
Хуя — жёваный кусок.
И изрёк один вопрос:
"Заебли его. За что-с?"
И ответила Фелиста:
"Этот был — артиллеристом.
Рядом с нами жил на даче
И умел решать задачи."
Время шло, прошло лет пять.
Мой попутчик мне опять,
Как-то встретился под Сочи.
Мы обрадовались очень
Нашей встрече и всю ночь
Пили, всё отбросив прочь.
А когда бледна, полна
Над землёй взошла Луна,
Звёзды на небе застыли.
Он спросил: "Вы не забыли
Мой рассказ, когда Фелиста
Заебла артиллериста?"
Вмиг с меня сошла усталость,
Я спросил: "А что с ней сталось?"
"Значит помните, гляжу,
Что ж, хотите, расскажу!"
Затаив своё дыханье,
Я в момент обрёл вниманье,
И сонливость спала сразу
В ожидании рассказа.
И второй его рассказ
Я поведаю сейчас…
Если помните, там был
Следователь — юн и мил.
Он с неё там снял допрос,
А потом в Москву увёз.
Сдал в "Бутырку" под расписку
И начал писать записку
О своей командировке
В кабинете на Петровке.
Только всё терял он суть,
То в глазах всплывала грудь,
То большие ягодицы
Арестованной девицы,
То огромные сосочки.
Встал отчёт на мёртвой точке.
Хуй дрожал, мешая мысли,
А его сомненья грызли:
Всё ли сделал для отчёта,
Нет в допросе ли просчёта,
И за ту держусь я нить.
Надо передопросить.
Так решив, отчёт схватил
И в "Бутырку" покатил.
А Фелиста будто знала,
Молча с табурета встала.
Также молча подошла
И дыханьем обожгла.
"Умоляю, помогите.
Всё отдам, коль захотите.
Лишь спасите от тюрьмы.
Я боялась с детства тьмы.
Я пугалась скрипов, стуков",
А рука ползла по брюкам.
Жадно хуй его искала,
По щеке слеза стекала.
Вдруг присела. Нежный рот
Из ширинки хуй берёт.
И засасывает славно,
Чуть. Слегка качая плавно.
Следователь вмиг вспотел.
Видит Бог — он не хотел.
Против воли вышло это,
Для познания минета.
А она его прижала,
Всё в юристе задрожало
И бурлящие потоки
Потекли в пищепротоки.
Две недели шли допросы.
Он худел, давая кроссы,
От "Бутырки" и назад.
Шли дела её на лад.
Он худел, она добрела.
Им вертела, как хотела.
Он допросов снял немало,
А она трусы снимала.
От допросов заводилась
И верхом на хуй садилась,
Или делала отсос,
Отвечая на вопрос.
День за днём чредою шли.
Вскорости её ебли
Адвокат и прокурор
И тюремный спецнадзор.
Утром, вечером и в ночь
Все хотели ей помочь.
А Фелиста, как могла,
Им взаимно помогла,
Бодро делала минет
С переходом на обед.
Так наш суд на этот раз
От тюрьмы Фелисту спас.
Предложив за еблю, в дар
Выехать под Краснодар.
У кого-то там приятель
Был колхозный председатель.
Для Фелисты зтот кто-то
У него просил работу.
Все девицу провожали,
Наставляли, руку жали.
А простившись, как пижоны
Все разъехались по жёнам.
С шиком ехала Фелиста
Поезд мчится очень быстро.
Проводник разносит чай.
Пару раз он невзначай
Жопы девицы коснулся,
А на третий оглянулся,
Взгляд на бёдрах задержал
И к себе её прижал.
А она сказала тихо:
"Как Вы сразу, это лихо.
Что у Вас здесь? Ну и ну.
Я попозже загляну!"
Ровно в полночь, дверь открыв,
И её к себе впустив,
Он под чайных ложек звон
До утра качал вагон.
А она под стук колёс
Исполняла "Хайдеросс".
Утром поезд сбавил ход.
Вот перрон, стоит народ.
Много солнца, небо чисто.
Тут должна сойти Фелиста.
Вышла, робко оглянулась
И невольно улыбнулась.
Ей букет суёт мужик,
Из толпы несётся крик.
Под оркестр отдают
Пионеры ей салют.
Кто-то вышел к ней вперёд,
Нежно под руку берёт,
И под звучный барабан
Приглашает в шарабан.
"Трогай!" — кучеру кричит
И загадочно молчит.
Вмиг с лица сошла улыбка.
"Здесь какая-то ошибка.
Объясните, эта встреча,
Барабан, цветы и речи,
Тот кому это — не я"
"Что, ты, рыбонька моя.
Из Москвы вчера как раз
Мне прислал мой друг наказ
Встретить пятого, в субботу
И доставить на работу.
Ты возглавишь конный двор."
Это был мой прокурор.
Он всё это объясняет,
Сам за жопу обнимает,
Нежно за руку берёт
И себе на член кладёт.
Шепчет ей: "А ну — сожми!"
Кучеру орёт: "Нажми!"
Эх, трясучие дороги.
"Хошь. Садись ко мне на ноги!"
Что Фелисте объяснять.
Та давай трусы снимать.
Хуй достала, встала раком,
На него насела сракой.
И пошла работать задом,
Помогая всем ухабам.
Кони резвые несутся,
Конюх чувствует — ебутся.
И хотя мальчонка мал,
Тоже свой хуёк достал.
Сжал в кулак и быстро водит
Ебля всякого заводит.
Конь учуял это блядство.
Мчал сначала без оглядства.
А потом мгновенно встал,
Доставать свой кабель стал.
Ржёт, подлец, и не идёт.
Лошадиный хуй растёт.
Как Фелиста увидала,
Мужиков пораскидала,
Подползла под рысака,
Обхватила за бока,
Пятками упёрлась к крупу
И давай сосать залупу.
Пыль столбом, рысак дрожит,
Вдруг с кишки как побежит.
Баба чуть не захлебнулась,
Тело конское взметнулось,
Конюх тихо заорал,
Председатель дёру дал.
Конь хрипит, она елду
Конскую суёт в пизду,
И вертится как волчок.
А в степи поёт сверчок.
Час в желании своём
Измывалась над конём.
Племенной рысак сволился,
Охнул и пиздой накрылся.
А Фелиста отряхнулась
И на станцию вернулась.
Ночью тихо села в поезд
И отправилась на поиск
Новых жертв своей пизды.
Через семь часов езды
Где-то вышла и пропала.
С той поры её не стало.
Но я верю, уж она-то
Где-то выплывет когда-то.
И пока живём и дышим
Мы о ней ещё услышим.

БЛЯДИАДА, ИЛИ ТРОЯНСКАЯ ВОЙНА

Пародия на Гомера

ПЕСНЬ ПЕРВАЯ


На зеленой лужайке сверкает ручей,
Парис восседает под тенью ветвей;
Отца своего он стада бережет
И хуем огромным козлицу ебет!
Владея совсем несуразным хуем,
Парис порешил, что нет девы по нем,-
По этой причине козлиц он ебет…
(Коль нет человечьей — и козья сойдет.)
Вдруг девы пред ним красоты неземной —
Богини стояли с открытой пиздой.
И, будучи видом трех дев поражен,
Парис из козлицы хуй вытащил вон…
И долго он думал: куда его деть?
(Беда хуй огромный, читатель, иметь).
Его размышленья прервали слова:
— Царевич! до нас долетела молва,
Что славишься ты преогромным хуем,
И мы порешили увериться в том.
Давно меж богами (ведь стыдно сказать)
Нет хуя нормального, еб же их мать!
Нам только лишь пизды щекочут они;
Да, кончились наши счастливые дни,
Промчалось то время, промчалося сном,
Когда своим твердым, железным хуем
Нас еб до усранья могучий Вулкан,-
Женился, скотина, забывши свой сан,
Женился на смертной — бессмертных забыл.
Вот Марс также еться до страсти любил,
Но вздумал раз женку чужую уеть-
И бедных опутала мужнина сеть.
У Зевса невстаниха, мать его еб,
Амур окаянный, заешь его клоп,
Вчера в Эрмитаже злой шанкер поддел,
Поэтому стал он совсем не у дел.
Кто будет тереть наш божественный пуп?-
Царевич хоть был неописанно глуп,
Но понял, что дело об ебле идет,
И, хуй залупивши, с земли он встает.
— Я к вашим услугам, — богиням он рек, —
Но только одну, а не сразу всех трех!
— Царевич, голубчик, скорее меня,
Полцарства земного отдам тебе я! -
Другая богатство сулила ему -
С деньгами в три пуда из кожи суму,
Но третья — хитрее товарок она -
Ему посулила косушку вина
И бабу, которой красивее нет.
— Ну что же, царевич, давай нам ответ!
— Да что отвечать-то? Тут баба, вино, —
Все ваши подарки пред этим говно! —
Что дальше случилось, хоть ведаю я,
Но, чтоб не винили в похабстве меня,
Я здесь пропускаю циничный рассказ
О том, как Парис запускал в этот раз:
Богиня осталась довольна вполне,
Парис ей задвинул сверх нормы вдвойне…
— Ну что же, — окончивши еблю, он рек,-
Приходит твоим обещаниям срок,
Давай-ка мне бабу, тащи-ка вина! -
Вино появилось. — А баба? — Она
На береге дальнем у греков живет,
Париса-красавца давно она ждет.
Коль хочешь, тебе помогу я достать
Красавицу эту. — Ети ее мать!
До греков, поди-ка, какая езда!
— Зато, милый мой, неземная пизда!
— А дорого стоит? — Совсем ни хуя,
Ведь даром тебе отдаю ее я:
Корабль у Энея лишь только бери,
А бабы уж лучше на свете нет! — Ври!
— Да что толковать-то с тобою, дурак!
— А ты не того, разъети твою так,
Богиней зовется, дурища, ей-ей,
Ругается тоже. Небось мандавшей
Напхала мне в яйца, небесная блядь.
Хотела дать бабу, ети ее мать,
А баба за морем! На кой ее прах!
Мне лучше павлина — синицу в руках! -
Ворча и ругаясь насколько он мог,
Парис свое стадо сбирает в кружок…

ПЕСНЬ ВТОРАЯ


Эолы надулись, и ветер жужжит,
Парис кверху пупом в каюте лежит;
Уж месяц, как Троя покинута им,
А берег все так же вдали невидим.
Да, шутки плохие бог моря ведет:
Париса то к брегу, то в море несет.
Царевич к богине:-Пизда, помоги!
Ты видишь, свело у меня две ноги…
До Греции, право, не больше, чем шаг,
Нептун же дурачится, мать его так! —
Богиня к Нептуну послала послов
Просить для Париса попутных ветров.
И вот понеслися на черных крылах,
Корабль подхватили, жужжат в парусах
Могучие ветры — и вмиг донесли
До брега Эллады они корабли.
И вот средь прибрежных каменьев и скал
Парис велел якорь забросить и стал
С своим кораблем-и взирал на народ,
Что на берег вышел встречать его бот.
Я лодку старинную ботом назвал,
Но, собственно, бот ли то был-я не знал:
Да дело не в лодке, читатель, кажись;
Итак, продолжаю: за весла взялись-
И вышли на берег. Навстречу гостям
Идет с своей женкой царь эллинов сам.
Парис с удивленьем на женку взирал —
То был совершенный его идеал:
Глаза точно звезды на небе горят
И так на Париса умильно глядят;
А губки! — улыбка не сходит с лица.
"Вот счастье дано для сего подлеца!" -
Подумал Парис, разумея царя.
— Тебе это счастье отдам скоро я,-
Над ухом Париса раздалося вдруг.
— Так вот она баба! Отлично, супруг,
Кажись, ее малость и стар, да и худ,
А я… — И Парис посмотрел на свой уд.
Здесь "уд" вместо хуя пишу я для дам,-
Наверно, читатель, ты понял и сам:
Неловко, ведь может и дама прочесть,
А хуй — нецензурное слово; коль счесть
В поэме места, что похабством полны,
Пожалуй, невинные девушек сны
Цензурнее будут и меньше их счет;
Так видишь, читатель, меня возъебет
И так за похабство цензурный кагал…
Однако от дамы я вбок убежал.
Итак, продолжаю, читатель мой: вот
Парис разговоры с гречанкой ведет, —
Узнал, что Еленой зовется она
И что в пизде хуем достанешь до дна.
И вот, к удивлению эллинов, в ночь
С Еленою вместе отчалил он прочь
От берега Греции, и корабли
Эолы попутные вмиг унесли.

ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ


Царевич в каюте с Еленой сидит,
Ее он ласкает, ей в очи глядит,
За титьки хватает горячей рукой
И шепчет: — О милая! только с тобой
Я понял всю прелесть, всю негу ночей! -
С Елены не сводит ебливых очей;
Раздвинув ей ляжки, на лавку кладет
И раз до двенадцати сряду ебет:
То раком поставит, то стоя ядрит,-
Елена трясется, Елена пердит,
Но рада! и в страсти безумной своей
На хуй налезает до самых мудей!
Три ночи с Парисом ебется она,
Вдали показалася Трои стена.
— Ну вот мы и дома, поддай еще раз! -
Казалось, окончен быть должен рассказ -
Добился царевич, чего захотел,
Но, видно, жесток был троянцев удел,
И много за счастье Елену уеть
Пришлося красавцу Парису терпеть,
И вместо конца я хочу лишь писать
Начало поэмы, ети ее мать!

ПЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ


Меж тем, как троянцы пируют и пьют
На свадьбе Париса, — у эллинов бьют
Тревогу — и быстро сбирают полки
И строют триремы на бреге реки.
Царь эллинов в злобе ужасной своей
К себе собирает соседних царей,
Их кормит дичиной и водкой поит,
Клянется богами, что он отомстит
Пришельцу Парису, что женку упер,
Войны что не кончит до тех самых пор,
Пока всех из Трои не выгонит прочь,
И просит царей ему в этом помочь.
Цари отвечали, что жизнью своей
Готовы пожертвовать другу, ей-ей.
Читатель, пожалуй, не веришь мне ты
И молвишь с сарказмом: — Поэта мечты!
На дружбу такую и в тот даже век
Едва ли способен быть мог человек! -
Однако, читатель, сей миф для тебя
Узнал из вернейших источников я.
Итак, собралися на Трою идти
Героев до сотни, — ах, мать их ети!
Хуи раскачали — в тот девственный век
Еще об оружьи не знал человек,
И грек вместо пики сражался хуем,
Читатель, поклясться могу тебе в том!

ПЕСНЬ ПЯТАЯ


Читатель! чтоб знал ты героев моих,
Спешу я представить теперь тебе их:
Два брата Аяксы с великой душой,
Готовые спорить со всякой пиздой;
Их первых призвал оскорбленный супруг,
А с ними явился и верный их друг,
Царь твердый и сильный, хитрец Одиссей,
Который в безумной отваге своей
Впоследствии тридцать нахалов уеб,
И всех их жилищем стал каменный гроб!
Вожди всех живущих в Аргосе мужей
Явилися тоже, и жопой своей
Один черезмерною всех удивил.
Потом прискакал злоебучий Ахилл,
Который хоть молод был очень и мал,
Но ебли искусство до тонкости знал
И был из героев великий герой,
Прославленный мужеством и красотой.
Собралось героев, ебена их мать,
Так много, что лучше их всех не считать,
И к подвигам прямо, их мать всех ети,
Героев моих я спешу перейти!

ПЕСНЬ ШЕСТАЯ


Уж месяц прошел-все плывут корабли;
Всех девок, что взяли с собой, заебли.
Герои все молча, глядя на свой уд,
Троянцев узреть с нетерпением ждут.
И вот показалася Троя вдали…
И, точно как в небе кричат журавли,
Вскричали троянцы, увидя врагов,
И строится быстро шеренга хуев.
Троянцев вожди на прибрежный песок,
Качая хуями, собрались в кружок.
От них отделясь, богоравный Парис
Вскричал во весь голос: — Во ад провались
Ты, рать окаянная, мать твою еб! -
И хуй свой огромный руками он сгреб,
И им, как дубиной, эллинам грозя,
Кричал:-Кто не трус? Выходи на меня!-
Узрев похитителя женки своей,
Царь греков, своих растолкавши друзей,
С безумной отвагой, со вставшим хуем
По берегу мчится к троянцу бегом.
Увидя всю злобу эллинов царя,
Парис помышляет: "Какого хуя
Я стану тут драться? Гляди, какой зверь!"
Как хочешь, читатель, мне верь иль не верь,
Но только герой мой решился удрать
И уж повернулся, как: — Мать твою блядь! —
Раздалось над ухом его — и глядит:
Брат Гектор пред ним разозленный стоит.
— Ты Трою позоришь! Какой ты герой?
Не с хуем родиться тебе, а с пиздой!
Ты вызвал эллинов, не трусь, а дерись
Иль в Тартар от страха с стыдом провались! -
Поднялася злоба троянца в груди,
И молвил он брату:-Я трус? Так гляди!-
И, хуй на плечо положивши, идет
К царю Менелаю навстречу. И вот
Сошлися герои, и злобой горят
Глаза их обоих, и вот норовят
Друг друга по роже мазнуть малафьей,
И шепчет Парису царь эллинов: -
Стой! Ты жен красотою умеешь пленять -
Посмотрим, как драться умеешь ты, блядь.-
Но только промолвил слова он сии,
Как в физию — целый фонтан малафьи
Ему разозленный Парис закатил…
Оселся царь греков и долго водил
По воздуху носом, не в силах вздохнуть,
Не зная, куда ему надо пихнуть,
Что сделать: глаза залепило совсем.
Парис же, трусишка, исчез между тем,
Подумав, что только глаза лишь протрет
Царь греков, как тотчас его заебет.

ПЕСНЬ СЕДЬМАЯ


Взыграли тут трубы на новую рать,
Собрались троянцы, меж тем как посрать
Решил Агамемнон — уселся, сидит.
От стана троянцев со свистом летит
Стрела — и вонзилася в жопу ему,
И взвыл Агамемнон, браня кутерьму,
Которую брат его вздумал поднять
За женку свою, окаянную блядь.
И, в злобе решившись врагам отомстить,
О камень он хуй начинает точить…
Троянцы меж тем целой кучей камней
Царя Менелая и верных друзей
Его повстречали, и берег морской
Телами покрылся, и панцирь стальной
Царя Менелая камнями избит,
И снова каменьев град твердый летит.
И струсили греки, решились бежать,
Как вдруг раздается: — Ети вашу мать! —
И царь Агамемнон, могучим хуем
Махая, до Трои прошел напролом.
Затем повернулся и снова врагов
Громит он без счета. Сто двадцать хуев
На месте осталось, как кончился бой;
Так мстил Агамемнон за рану стрелой!

ПЕСНЬ ВОСЬМАЯ


Две рати сошлися; и Гектор-герой
Выходит на поле с огромной елдой,
И молвит он грозно:-Друзья и враги,
Я слово реку вам… Молчать, елдаки!
Чего раскричались, ети вашу мать?
Три слова и то не дадут мне сказать.
Герои эллинов — собачьи хуй,
Кто хочет сразиться со мной? Выходи! —
Вскочил Менелай, разозленный врагом,
Как вдруг сам по лысине страшным хуем
Царя Агамемнона был поражен,
Да так, что чуть духа не выпустил вон:
— Какого ты хуя, ети твою мать,
С пройдохой троянцем выходишь на рать?
Смотри, это Гектор, героям герой -
Куда ж тебе драться с ним, друг милый мой?
Его даже трусит сам царь Ахиллес,
А ты с каким хуем на хуй этот лез?
Не лучше ли бросить нам жребий, друзья? -
— Пусть жребий, о боги, падет на меня! -
Сказал Менелай, хорохорясь. — Уйму,-
Так царь Агамемнон вещает ему.
И бросили жребий — и вышел Аякс,
И молвил он грозно: — К услугам вам я-с! -
Поклон отдает он друзьям своим всем,
А Гектору хуем грозит между тем.
Троянцы, увидя, кто вышел на бой,
От страха за Гектора подняли вой:
Аякс обладал преогромным хуем,
А ростом был выше, чем каменный дом!

ПЕСНЬ ДЕВЯТАЯ


Сошлися герои… Дрожала земля…
Ударил наш Гектор-Аякс ни хуя!
Аякс размахнулся — и Гектору в грудь
Сквозь щит хуй Аякса прокладывал путь.
И щит разлетелся, и броня в куски,
И кровью покрылись бойцов елдаки.
На битву же эту граждане смотря,
Кричали героям: — Какого хуя
Вам биться, герои, ети вашу мать?
Что оба отважны, нельзя не сказать,
Но хуи к чему же ломать так совсем?!
— Согласны, — сказали герои. Затем
В знак мира пожали и руки они
И мирно в палатки убрались свои.

ПЕСНЬ ДЕСЯТАЯ


Я здесь пропущу очень длинный рассказ
Об ебле, о драках… и прямо как раз
К концу перейду я поэмы моей,
Бояся наскучить вам музой своей.
Погибло премного героев в боях,
Большой недостаток явился в хуях.
Оплакан Патрокл, а жестокий Ахилл
И Гектора скоро елдою убил.
Сбесился Аякс и в припадке издох,
Своих же избивши до сотни, как блох!
А царь Агамемнон так много убил,
Что выбился сам совершенно из сил.
Тут греки, подумав, собрали совет
И так порешили, что много уж лет
Они здесь стоят как, а Трои все взять
Не могут канальи, ебена их мать!
И сила, выходит, их вся ни при чем.
— Так пусть нам поможет великим умом
Наш царь остроумный, герой Одиссей.
— И тотчас тот тогой покрылся своей.
Подумав немного, он громко вскричал:
— Вот эврика, други! Я Трою поймал:
Героев, товарищи, там ни хуя,
И стража из девок, — так выдумал я
Из дерева сделать огромный елдак
И двум из героев залезть в него… — Так,
А дальше что будет? — Не ебшись уж год,
Наверно, хуй в город к себе заберет
Та стража из девок. Тотчас из хуя
С героем-товарищем выскочу я,
Ворота сломаю, а вы между тем
К воротам спешите с собранием всем!

ПЕСНЬ ОДИННАДЦАТАЯ


Случилося все, как сказал Одиссей.
И греки вломилися. В злобе своей
Троянок скоблили всю ночь напролет.
По улицам кровь с малафьею течет,
И в ней по колена герои бродя,
Искали все пищи и жертв для хуя.
На хуй нацепивши до сотни блядей,
Валялся Ахилл пред палаткой своей,
Другой же царь тоже штук двести уеб, —
И весь провонял малафьею, как клоп.
А царь Агамемнон, взяв девушек в лес,
В их пизды с руками и яйцами влез.
Так греки справляли победу свою.
На родину каждый принес на хую
Медалей, нашивок, — наград не сочтешь,
Ахилл же почтен был звездой "Мандавошь"!
Я кончил, читатель! Герои мои
Домой воротились — и спать залегли!

Пиздрона

Трагическая безделка, сочиненная по случаю воздвигнутого памятника в кунсткамере большому хую Аники

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА


П и з д р о н а, молодая вдова 23 лет.

Б р ю з г р и б, старый волокита

К р и в о х у й, скаредный подьячий

М у д о з в о н, старик с килою

А н и к а, молодой детина


Действие происходит в доме Пиздроны.


ЯВЛЕНИЕ I


П и з д р о н а

Я вижу вашу цель, почтенны господа,
Для коей вы ко мне приехали сюда,
Из вас желает всяк со мной соединиться,
Сказать яснее, еть, а попросту, жениться.
Но прежде объявить намерена вам я,
Какого жениха ищу себе в мужья.
Богатство — блеск пустой, пригожество — лишь маска,
Душевны красоты — в глазах моих ничто,
Мне нужен в женихи имеющий лишь то,
Чтоб был он из себя дородливой мужщина
И хуй носил в штанах не меней пол-аршина.

К р и в о х у й

Ай-ай!

А н и к а

Мой, кажется, придется по пизде.

Б р ю з г р и б

Не знаю, как мне быть?

М у д о з в о н

Надежда на муде.

П и з д р о н а

Однако ж то мешать моей не будет воле,
Когда отыщется и несколько поболе.
Достойный слез моих бесценнейший супруг
Отделывал меня четыре раза вдруг,
Имевши хуй притом такой же точно меры.
Ах, как мы сладостно еблись на все манеры!..
О друг! чтоб тень твою ясней воображать,
Любовные дела хочу я продолжать.
Любезны женихи! пизда моя по муже
В теченье трех недель не сделалася уже.
Оставшись я одна, чтоб ночью не измять,
На сей болван ее стараюсь расправлять.

(Вынимает из кармана большой искусственный хуй и показывает всем.)


Он годен для меня длиной и толщиною.
Итак, когда из вас кто сыщется с такою
Потребной для меня огромною елдою,
Тот может обладать Пиздроною рукою.
Осмотр я свой начну с почтенного Брюзгриба.
Ну, вывали все ты.

Б р ю з г р и б

(вынимая хуй)


Не скажешь ли спасибо?

П и з д р о н а

То правда, что твой хуй из крупненьких пород,
Но, кажется, он свой уж кончил период.
Вздрочи его!..

Б р ю з г р и б

(в сторону)


Что мне сказать ей в оправданье?

(К ней.)


Пиздрона юная! днем солнечно сиянье
Причиною тому, что хуй мой не встает,
Зато уже всю ночь он рогом напролет.

П и з д р о н а

Оставь! Брюзгриб, оставь со мной свои притворства,
Ебливой азбуки я ведаю все свойства.
Тверди ее семь лет примерно кажду ночь,
С висячим елдаком ступай отсюда прочь.

Б р ю з г р и б

Ах, сжалься надо мной!..

П и з д р о н а

О дерзкий невстаниха!
Чего желаешь ты? Была бы я шутиха,
Когда б с тобою жизнь хотела провождать.
Ступай к старухам ты, чтоб пальцем ковырять,
А мне потребен хуй.

Б р ю з г р и б

Нет, прочь я не пойду,
У ног т