Король шпионских войн: Виктор Луи — специальный агент Кремля (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


АНТОН ХРЕКОВ Король шпионских войн Виктор Луи — специальный агент Кремля

Я сделал, что мог.

Пусть, кто может, сделает лучше.

В. Луи

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

Весной 2009 года я пошёл к своему телевизионному начальству утверждать идею будущего документального фильма «Луи-король».

Начальство, к моему удивлению, отнеслось к идее благосклонно и тему утвердило. Однако ж, мысленно похлопав меня по-отечески по плечу, произнесло: «Хочешь — снимай, конечно… Но учти, что твой Луи — фигура, как бы сказать, вспомогательная. Он был не decision-maker, «приниматель решений», а исполнитель. Талантливый, конечно, но исполнитель. А бывали и настоящие творцы истории: например, Феклисов».

Я задумался: мне говорили, что это помогает. Феклисов — фигура, безусловно, эпохальная. Именно Феклисову мы во многом обязаны тем, что мы существуем, а не лежим радиоактивной пылью на просторах ядерной зимы. В 1962-м разудалый волюнтарист-кукурузник Хрущёв и распаленный избытком тестостерона неоимпериалист Кеннеди так заигрались фигурками на глобусе, что чуть не спалили планету. Советник посольства СССР в Вашингтоне Алексей Феклисов (псевдоним советского агента — Фомин) в разгар Карибского кризиса стал «тайным каналом» обмена информацией между Кремлём и Белым домом. Феклисов получал вводные из Москвы, звонил вхожему в дом Кеннеди тележурналисту итальянского происхождения Джону Скали (любимому корреспонденту госсекретаря Дэна Раска и клана Кеннеди), ехал встречаться с ним в кафе, где с глазу на глаз, как художник с художником, доверительно «доводил до сведения» советские претензии и предложения и выслушивал взаимности.

Эти два переговорщика — не дипломаты, а потому не брезговали крепкими словечками и «наездами» на своё и противничье начальство для выпускания пара и снятия стресса: война, возможно последняя на планете Земля, могла начаться с минуты на минуту. Потом мужчины расходились: Скали ехал к одному из Кеннеди, часто — к Роберту, а иногда и к самому Джону, Феклисов (даром что резидент) — к коллегам-разведчикам передавать шифровку в Москву. Назавтра — всё по новой: «загруженные» реакцией боссов, они снова искали встречи, снова беседовали без галстуков, снова, видимо, выпивали… Ссорились, чтобы помириться.

Главная «форматная» особенность феклисовско-скалиевских встреч в том, что они были вне формата. Игроки не чувствовали себя стесненными ритуальными условностями МИДа с его вечной «глубокой озабоченностью», могли резать правду-матку в лоб. Но в то же время их слова, вырывавшиеся в прокуренный воздух кафе, при желании сторон могли мгновенно дезавуироваться. Это у МИДовцев каждое слово выверено, взвешено, оно ВЕСИТ и СТОИТ: чуть с тональностью перебрал — скандал. А у Феклисова со Скали любое слово — воробей: как вылетело, так и залетело назад. «Кто такой Феклисов?», — скажет официальная Москва устами своего «посла Советского Союза» Добрынина, не дай бог советский конфидент, неровен час, уступит американцам слишком много. «Кто такой Скали? Журналист? Ох уж эти телевизионщики…», — скажут в Белом доме, не приведи господь Джон сболтнёт не то.

Но это было в 1962-м. Избежав сотни хиросим на своей территории, советские вожди поняли две вещи. Первая — что это работает. Вторая — что есть моменты, когда конвенциональные механизмы межгосударственного обмена информацией бессильны, а значит Феклисовы будут нужны и впредь.

Но такой канал не может и не должен быть, как первый советский спутник, одноразового использования. Его нужно худо-бедно институционализировать. Он должен работать постоянно и обслуживаться круглосуточно, включая праздники и выходные. Тайный канал, в отличие от явных, не должен закупориваться или обесточиваться. Информация по нему должна циркулировать быстро, легко и свободно, без барьеров. Ведь пока МИД будет переносить бумажки с этажа на этаж (а он этим занимается и по сей день), кто-то из генералов уже повернёт ключ или, как в старом анекдоте, «бросит валенок на пульт».

И самое главное — он, канал, должен быть двусторонним: как для отправки сигнала, так и для получения обратной связи от респондента, а в случае чего — отзыва собственного сигнала. Мол, господа, вы не так поняли. Трудности перевода, дорогие сэры. Видать, выпил лишнего человечек, глубокоуважаемые месье. Забудьте об этом, почтенные герры. У нас, знаете ли, только ТАСС уполномочен заявлять.

На смычке «Феклисов-Скали» успешно обкатали сценарий выхода Кремля (через частного, по сути, посредника) напрямую на западные прессу и истеблишмент. Феклисов действительно был первым, но — только первым.

Нужен был постоянный «шерпа». Удовлетворять таким критериям «полупроводника» не мог человек линейный, чтобы до мозга костей советский, да ещё партийный, да правильный, да при погонах, да чтоб «не привлекался и не состоял» и чтоб без «связей, порочащих моральный облик». Здесь нужен проныра и авантюрист, умеющий всюду пролезать без мыла, с мутноватым прошлым и непредсказуемым будущим. Этакий гешефтмахер без страха и упрёка, но небезыдейный. В каком-то смысле — сукин сын, но «наш сукин сын».

К моменту смещения Никиты Хрущёва в 1964 году такой человек появился, вырвавшись из удушливых недр ещё сталинской страны. Взлетел, как опровержение того, что в России остались одни рабы да охранники. Как протест профессионалов против многолетнего уничтожения себя ничтожествами-непрофессионалами. И если уж совсем патетично — как ответ нации на Целенаправленное стирание своего генофонда.

Есть легенда о том, что в Московском авиационном институте на кафедре аэродинамики долго висел плакат с изображением майского жука, который по законам той самой аэродинамики летать не может. Но почему-то летает. Вопреки науке. Видимо, в МАИ не учился и не знает, что не летать ему положено, а ползать.

Вот так же казалось, что в среде «гомо-советикусов» не может появиться человек, которого «вырастил Сталин на верность народу», который прошёл чистилище ГУЛАГа, но который при этом владеет европейскими манерами и языками, дорого одет в лучшие костюмы английских кутюрье, строит себе фазенду под Москвой, пьёт только шампанское из региона Шампань, женат на иностранке из капстраны, балуется уникальными коллекционными спортивными машинами довоенной эпохи, владеет собственным (!) бизнесом в колхозном государстве и имеет не один миллион в иностранной валюте. Легально. Без боязни услышать шаги обэхээсников, как расстрелянный задним числом Рокотов.

Такой человек не мог существовать в советской системе координат, но — парадокс — он должен был появиться, чтобы её изменить.

Он появился, казалось бы, из ниоткуда — из лагерной пыли.

Его звали Виталий Евгеньевич Луи. О нём, человеке и феномене, эта книга.

Это не книга учёного, так как написана не по научным канонам и не основана на пресловутых «документальных первоисточниках»: они на девяносто девять процентов скрыты от нас. Это и не книга разведчика (контрразведчика), ибо таковым не являюсь, а потому прошу у читателя понимания за предопределённую слабость своих возможностей перед, скажем, оставшимися в живых кураторами Луи из органов, людьми уважаемыми и по-своему выдающимися, которые не просто «знают лучше», но и «сами делали».

Но они и не могут всего сказать: в одном случае — честь мундира («ребята не поймут»), в другом — мнимая секретность, которая в жизни исчезла, а на бумаге надо соблюдать, в третьем — оправданное стремление подретушировать историю, чтобы выгодно оттенить себя и приземлить «просто исполнителя».

«Многие наши сотрудники молчат и не делятся этой информацией, хотя срок давности прошёл, — сказал мне однажды ветеран советской контрразведки, публицист Станислав Лекарев. — Не хотят они, чтобы общественность узнала то, что известно им. Потому что там не всё так гладко, и многие вещи скрываются. Опасаются предания гласности того, что бросит тень на героические будни наших разведчиков и контрразведчиков».

Так что книга эта — журналистская: по крохам собранные, найденные, иногда клещами вытянутые клочки информации я попытался склеить в единую мозаику, чтобы читатель мог разглядеть портрет этого уникального человека с насколько это было возможно высоким разрешением. Так что прошу простить за возможную чрезмерную гипертрофированность образов, излишнюю былинность историй, неизбежные позывы рассказчиков дополнить документальную правду художественной. В конце концов, звёздный феномен Виктора Луи — это не только сухое небесное тело фактов, но и протуберанцы легенд, домыслов и вымыслов о нём.

И, конечно, отдельное спасибо рассказчикам за предоставленную ими «живую речь» для этой книги — устные, импровизированные, эмоциональные, не выхолощенные воспоминания о главном герое, которые они согласились предоставить автору. Многие — не просто «согласились», а «нашли мужество» это сделать, ослушавшись запрета родственников Луи и самопровозглашённого режима цензуры на разговоры о его персоне.

Сегодня мы много говорим о том, в какой России мы хотим жить, «суверенной» или «сувенирной» должна быть демократия, долго ли нам ещё стоять, разъезжаясь ногами, между Европой и Азией и оказываясь не в Евразии, а в «Азиопе». Какими нам быть?

Я надеюсь, этот человек позволит нам кое-что понять.

ТНЕ ROOF IS ON FIRE

Он был разбужен от дневного сна истошными криками домашних.

Виктор привык спать чутко: годы, проведенные в ГУЛАГе, отучили отключаться глубоко и надолго — и в приполярной Абези, и в трёхзвездном, по сталинским меркам, Казахстане барачная жизнь не прощала потери бдительности. Могли и стащить что-нибудь из личного, непосильно нажитого, или из присланного родными провианта. Тиснуть что-нибудь хорошее — это лучше, чем подбросить что-нибудь плохое. Виктора, а тогда его знали только как Виталия или Витю, недолюбливали, завидуя его потрясающей «выживабильности» и приспособляемости, его блатной непыльной работе, его привычке витиевато выражаться, а потому подозревали в стукачестве. Лучше стучать, чем перестукиваться, — шутили ещё не посаженные. Советские люди отчаянно стучали друг на друга на воле, а потом ненавидели за стукачество на зоне.

Он привык спать чутко и после отсидки — ночью могло происходить самое интересное, а он не привык зевать и пропускать то, что идёт ему в руки. Для журналиста-международника, информационного многостаночника, личного конфидента Андропова, живого «человекошлюза» из Кремля на Запад проспать — значит потерять. Вот уж точно, сон — это маленькая смерть.

Виктор проснулся мгновенно, как и всегда просыпался. Но — отчего?! Что могло случиться в Переделкинской тиши, где с одной стороны притихшие советские писатели, с другой — кряхтящие и неслышно бренчащие медалями советские генералы? Третья мировая? Американские боеголовки всё-таки пронзили московские кольца ПРО, как нож масло? Что за тревогу объявили там, где он, Луи Виталий Евгеньевич, гражданин СССР, русский (по паспорту), беспартийный, с правом выезда во все страны мира (тоже в паспорте), женатый на подданной Великобритании, осуществляет конституционное право советского гражданина на отдых?!

Виктор встал, накинул заграничный халат (незаграничного у него почти не было: отечественное в его положении сложнее достать, разве что русские иконы) и сделал шаг к источнику криков, в сторону балкона. Уже скоро вечер, но в начале октября в московских широтах в этот час ещё светло. Но тут было как-то агрессивно, недобро, красновато мерцающе светло…

Он с каким-то внутренним недоверием, быть может, к самому себе, к собственным глазам, подошёл к балконной двери, отодвинул занавеску. Боже… Нет!.. Нет, только не это… Нет!!!

У него уже был случай, когда, проснувшись утром и выйдя на крыльцо, он увидел нездоровое оживление и беготню прислуги вблизи забора. Не прислуги, конечно, нет, у советских людей прислуги быть не может — «помощников».

Платных помощников по дому и саду. Тогда, ночью, кто-то поджёг его забор, но выгорела всего одна секция, и всё это явно тянуло на «хулиганку», а не на акцию возмездия. Максимум — предупреждение. Местная милиция была поставлена на уши, может быть, даже кого-то нашла. Но тут…

Он вышел на балкон и обмер.

Его бревенчатый гараж, огромный, необъятный по советским меркам, не гараж — автопарк, с резными наличниками, с аллюзией на сочный суздальский лубок, с выкрашенным в белый цвет русским этническим орнаментом из дерева, с комнатами отдыха для дворецкого на втором этаже (тьфу, опять, какого дворецкого — завхоза!) и ручками-петлями а-ля боярские палаты, не просто горел — пылал. Пламя вылизывало стены второго уровня, вырываясь вверх из окон, как из гигантской газовой горелки. Лучше бы дача горела, ей-богу, чем этот гараж.

— …Где пожарные, чёрт бы их?! Звони еще раз!..

— …Тащи сюда шланг, включай воду! — орал сын Майкл, первый обнаруживший возгорание.

— …Не подходи ты близко! Не подходи, умоляю!!!

Русские выкрики мешались с английскими: в доме Виктора говорили в основном на английском. Не потому что так было приятнее Дженнифер, его английской жене, и не для того, чтобы выпятить свою якобы непатриотичность, а потому что на русском здесь было менее интересно. Русского ему итак хватало: вышел за калитку — и хоть обговорись на русском.

— Все отойдите от него, отойдите! Там же бочка с бензином!!!

Это было важное предупреждение.

Через несколько минут столб огня с чёрной окантовкой буквально опрокинул остатки крыши и взметнулся в вечно серое, низкое московское небо: это было топливо, оставшееся в двухсотлитровой бочке.

Стоящий на балконе Виктор отпрянул. Ведь сам же, когда писал свой путеводитель по Советскому Союзу для иностранных автомобилистов, утверждал, что в СССР полно бензоколонок, но через пару абзацев на голубом глазу советовал в дорогу запасаться бензином и моторным маслом. И сам следовал своему совету, наверное, памятуя советский антиутопический анекдот про вывеску эпохи наступившего коммунизма: «Сегодня потребности в бензине не будет».

Тем более бензин из советской заправки, всегда доступный Виктору несмотря на очереди и дефицит, «кушать» могли только советские машины — стоявшие у него в разное время «жигули», «Волги» и «москвич». В крайнем случае — танкоподобный пятисотый Mercedes. Соотечественник Дженнифер, Land Rover, уже плевался. А вот с раритетными BMW-328, Porsche-911 и Adler-Bentley 4 1/4 вообще не стоило играть в русскую рулетку с пистолетом от советской АЗС: лучше договориться со спец-АЗС для иностранных дипломатов, чем потом сжигать тысячи рублей на замену карбюратора и переборку движка.

Супруга Дженнифер забилась в дальнем от фасада помещении, ожидая сокрушительного взрыва: в детстве она слышала о бомбёжках Лондона.

Виктор вернулся в спальню и накинул на плечи шерстяной пиджак. Даже в таких ситуациях он оставался денди. Джентльмены не тонут, а проверяют глубину, не горят, а испытывают термостойкость. Он понимал, что все погибло. Всё, во что он за последние десятилетия вложил столько денег, да ладно деньги — душу! Выписывая по заграничным каталогам запчасти. Заставляя отправителей выпучивать глаза на графу «страна получателя: Советский Союз». Привозя тайком, по страшному блату, мастеров с ЗИЛа, которые ехали к нему в Баковку украдкой от начальства в перерывах между обслуживанием политбюрошных «членовозов». Ведя «толковище» с лоховатыми владельцами олдтаймерного вторсырья — старых автомобилей в ужасном, «убитом» состоянии, не на ходу. Наконец, лично гоняя приходящих «ремонтеров», объясняя им с пролетарской прямотой, что тут, в его гараже, не колхоз, а всё вокруг — не народное, а его личное, а потому в рабочий день надо работать, как при капитализме, а не делать вид, что работаешь, иначе он, Виктор, сделает вид, как при социализме, что платит…

И это всё — прахом, в буквальном смысле. Пеплом. Как споёт классик русского рока через несколько лет, «прощальным костром догорает эпоха». Виктор скрестил руки на груди, наблюдая за пламенем: вот уж точно Год Крысы, мерзотного животного. Начался со смерти его верховного покровителя, Андропова, и заканчивается гибелью его детища, уникально неповторимой во всём соцлагере, от Берлина до Владивостока, коллекции довоенных спортивных машин, каждая из которых стоит семилетней зарплаты простого советского инженера.

Мрак какой-то… Пир для злорадников и завистников, лузеров всех мастей. Также, со скрещенными руками на груди и в наброшенном на плечи мундире, наблюдал с пригорка Наполеон за пожарищем Москвы.

Из останков гаража летели не только сполохи, но и искры — это предсмертно салютовал дизель-генератор, привезенный Виктором из Европы. К тому времени он уже, правда, лишь страховал: по звонку из ЦК КПСС в дом Луёв, как их называли друзья и соседи, на зависть всей Баковке провели трёхфазное электричество, и потому напряжение не падало по вечерам, когда дачники включали свет и обогреватели-рефлекторы. Не дай бог приём, с иностранными корреспондентами, послами, «ответственными» советскими товарищами, а тут — на тебе — свет вырубили: вот тогда генератор. Теперь он погибал, по-братски деля участь на чужбине с автомобилями-иностранцами.

Виктор прокричал домашним какие-то слова, смысл которых был: «Отставить тушить!». Его привыкли слушаться. Пожарные, так быстро приезжавшие, когда Виктор платил им за непрофильные услуги на своей даче, теперь как будто ползли. Наконец приехав, они могли только пожалеть владельца гаража, выразить соболезнования по поводу безвременной кремации добра, стоившего в разы дороже всей их пожарной части.

Гараж стоял у самого забора, на пути от ворот к дому. Поджечь его можно было и снаружи — но днём, со стороны проезда, рискуя быть замеченным… в конце концов, не плескать же бензином из канистры через забор, не бросать же «коктейль Молотова»? Нет, это явно была не атака, а диверсия. Работа не внешнего врага, а внутреннего — кого-то из замаскированных «своих». Всё еще хотелось верить, что это был окурок, нечаянно брошенный мастерами на пол, а потом воспламенивший пропитанную бензиновыми парами деревянную стружку, но что-то подсказывало — не окурок. Кто-то хотел дать Виктору прикурить по-настоящему.

В тот проклятый вечер или в один из ближайших вечеров на одной из двух телефонных линий, проложенных в Викторов дом на фоне тотального московского бестелефонья, будет его друг по прозвищу Михмих:

— Вить, какой ужас… это, наверное, шпана. Завидует твоим пацанам, их заграничным шмоткам, вот и подожгли, — скажет Михмих.

— Не знаю, Михмих. Может, и шпана. Но мне почему-то кажется, что у шпаны не водятся ручки-зажигалки.

— Чего? Какие ещё ручки? — не понял Михмих.

— «Джеймса Бонда» смотрел? Ну вот. Я, признаюсь тебе честно, и сам такими пользовался…

ВЗЛЁТ ДО ПОСАДКИ

О таких принято говорить: его биографии хватило бы на троих.

Как и должно быть у людей его профиля, о его детстве почти ничего не известно. И, как полагается сюжету авантюрно-приключенческого романа, он был сиротой.

Луи — это не кличка, а настоящая, «родная» фамилия по паспорту: кое-кто из его друзей, правда, клянётся, что изначально она записывалась как «Луй», но потом, мол, то ли отец, то ли он сам ради благозвучия убрал хвостик над «и». «Франкофонность» этой фамилии восходит к французским гугенотам: впоследствии, после отсидки в сталинских лагерях, она будет ему помогать повсеместно, коронует его в короля своего жанра, возведёт его на престол Луи-короля.

Считается, что его предки, гугеноты (возможно, неосознанный намёк на них есть в имени деда Виктора, Гуго) бежали на Восток после Варфоломеевской ночи в Париже. Тогда цивилизованные европейцы — не в пример, конечно, вечным варварам русским — целую ночь на 24 августа 1573 года целеустремленно резали друг друга, пока не вырезали за несколько часов десятки тысяч людей. В «варварской, вечно рабской» России уничтожили примерно столько же за весь период опричнины.

Но куда вероятнее, что французские протестанты решили «делать ноги» из страны через 115 лет, когда был отменён знаменитый Нантский эдикт, давший гугенотам свободу молиться по своему обряду. Отменил его, кстати, Людовик XIV, по-французски «Луи». Совпадение ли это, что предки Луи не хотели жить под властью Луи, или же всех беглецов на чужбине для удобства называли «бежавшими от Луи», а потом так и записали — неизвестно, да и неважно. Важно то, что предки будущего советского информационного гения — авантюристы и нонконформисты, которые всегда искали свой третий путь: не изменить своей вере, но и не идти за эту веру влобовую, когда силы неравны. Пришлые с Запада немцы, французы, поляки, евреи не портили русским кровь, а разбавляли её, заставляя циркулировать быстрее.

Есть, впрочем, и более приземлённая гипотеза: адмирал Иосиф Михайлович де Рибас — тоже авантюрист каких ещё поискать — в конце XVIII века построил Одессу и назвал туда массу иностранцев, «западных менеджеров» себе под стать: вот тогда-то Луи и пожаловали к нам. И версия уж совсем прозаичная: прадед Виктора остался в России после Крымской войны — тоже в общем нестандартно поступил человек. Быть может, и так пробрались в Россию пращуры Луи, но сути это не меняет. А про гугенотов он, как знать, и сам мог придумать.

Доподлинно известно, что род Луи по отцу — коренные москвичи. Его дед, Гуго Михайлович, был «прописан» в Москве на рубеже веков, что отражено в справочнике «Общий алфавит жителей Москвы 1901 г.». Жил в собственном доме в Малом Козихинском переулке, о чём говорит пометка «Дмвл.» — домовладелец. И профессия, которая своей генетикой «не отдохнёт» на внуке, — бухгалтер.

Итак, Виктор был сиротой, причём сиротой уже родился. Его мама, Валентина Николаевна Мокиевская, еврейка, дочь признанного врача, выпускница консерватории, после большевистского переворота потеряла большую часть фамильных ценностей и при новой власти ушла в характерное для евреев ремесло — учила детей музыке. Если французы дали Виктору фамилию, то евреи — впоследствии — связи и возможности.

Отец, Евгений Гугович, выпускник Императорского Московского технического училища (ныне МВТУ имени Баумана) не убежал от большевиков на спокойную тогда уже родину предков, а ушёл от жены за месяц до рождения сына. Многим позже, уже в зрелом возрасте, при возможностях, Виктор придумает «извинительную» версию для отца — мол, хотел своим исчезновением отвести угрозу от семьи, ибо был под колпаком у органов как какой-то «недосоветский» человек. Но что-то подсказывает, что движимый авантюрными генами папа просто ушёл к другой, а сын потом придумает эту благовидную историю хотя бы для себя самого, чтобы втайне от друзей и семьи, инкогнито, отцу в старости помогать.

Отец должен был и вовсе исчезнуть из этой биографии, если бы «всё было, как у других»: брошенная им Валентина Николаевна могла устроить себе второй брак, как это сделал Евгений Гугович, у мальчика появился бы другой, не биологический, «зато настоящий», отец, с которым он утерял бы свою уникальную «западную» фамилию.

Виталий родился 5 февраля 1928 года, а вскоре после родов Валентина Николаевна умерла. Говорили, заражение крови. Конец двадцатых — трудное время, переломное, когда Сталин решил «отбросить нэп к чёрту», а вместе с ним — все ленинские представления о конфигурации страны. Это был не меньший, а возможно и больший тектонический разлом, чем обе революции 1917-го. «Чтобы ты жил в эпоху перемен» — любимое китайское проклятие: в такую эпоху с огромным надрывом на свет появился Виталий Луи.

Из родственников у него осталась няня, деревенская девчонка Анна, которая проживёт возле него всю жизнь (за вычетом его гулаговских лет), как все русские деревенские бабы, она рано состарится, и станет бабой Аней, которая сольётся в Бабаню. Бабаня не была сильна в европейской кулинарии, зато пекла отменные куличи, которые Виктор будет предлагать своим иностранным визитёрам в качестве сочного, почвенного русского лубка. И ещё — родная бабка, мать покойной Валентины Николаевны, которая одна имела правовые основания уберечь ребёнка от детдома (тогда — приюта). Что и сделала, когда в один прекрасный день мальчик к ней из приюта сбежал.

И хотя он видел мать только на фотографии, в теплое время года они с бабушкой каждое воскресенье приезжали на Ваганьковское кладбище. Бабушка с сумками в обеих руках, а в них — нарезанный ломтиками хлеб и большой термос со сладким чаем. Около церкви она меняла бумажные деньги на монеты и ждала Витю (Витя — это и Виталий тоже), который ходил вдоль рядов нищих, подавал им милостыню, раздавал хлеб и разливал по кружкам чай. Надо было, чтоб хватило всем — это был ритуал, культ памяти умершей матери. Бабушка учила его гуманизму и английскому языку, что тогда считалось почти синонимами.

Это были тридцатые годы, когда он ребёнком понял, что люди бывают — что бы нам ни говорили в школе — и первого, и второго, и третьего сорта. А бывают — высшего сорта. И что третьесортным надо помогать, но удовольствие это дорогое: надо уметь на это зарабатывать, а «делиться» желательно не «последним», как принято в русской жизни, а хотя бы предпоследним.

Это — тридцатые годы, от которых его спас только нежный возраст.

Тогда сирота с Плющихи не мог выехать за границу, но так получилось, что заграница выехала к нему сама. В Москве появились интернаты для детей, чьи родители, в основном коммунисты или иные левые республиканцы, погибли на гражданской войне в Испании. Проиграв кампанию, Сталин решил устроить грандиозную гуманитарную пиар-акцию на весь мир, вывозя пароходом несколько тысяч los ninos espanolos[1] с их фашистской, но Родины, в чужую непонятную холодную страну с такой диктатурой, по сравнению с которой франкизм — курорт.

Ninos завезли в дом по соседству: это были единственные иностранцы, общение с которыми простому советскому человеку не улыбалось «пятьдесят восьмой». Вите разрешили с ними играть: сирота сироту понимает на любом языке. Через несколько лет многие из них уже забудут испанский, но советский мальчик, напротив, неплохо освоил дворовый минимум кастильского (мадридского) диалекта. Ох, с какой благодарностью он вспомнит этих ninos и этот языковой бартер через тридцать с чем-то лет!

Витя хорошо учился, был мальчиком умным, а потому близоруким — он носил очки.

Когда началась война, Вите было 13 полных лет. История умалчивает, вывозили ли их с бабушкой в эвакуацию в начале войны, но позднее в его «ближнем круге» будут пересказываться отрывки Витиной загадочной среднеазиатской саги в 43-м или 44-м, что, учитывая восстающие гены предков, вполне могло быть правдой. Ташкент даже во время войны на фоне общей полуголодно-карточной системы считали «городом хлебным»: в четвёртый по величине город СССР переехали фабрики, заводы, киностудии с режиссерами, театры с актёрами; пережидала войну в Ташкенте, например, Анна Ахматова. Какой гешефт вершил юный Виталий в Ташкенте, неизвестно: лишь его близкий друг, умерший в 2008 году литератор Виктор Горохов, помнит: «что-то на что-то он там менял».

Ещё война, немцев только-только вытолкали за границы СССР, а Витя уже стоит у ворот американского посольства: «Добрый день, — начал Витя по-английски, — простите, вам не нужен человек, знающий язык, для выполнения мелких поручений? Как у нас говорят, malchik na pobegushkah?» — он старался подбирать правильные слова.

Многим позже любители конспирологии, уже чувствуя дыхание перемен, скажут, будто Луи «был внедрён в зарубежные дипмиссии советскими спецслужбами». Действительно, несовершеннолетнему сироте — пустяковое дело сначала забежать без страха (и, что важно, упрёка) на Лубянку, а потом оттуда прямиком в посольство США.

Его, как ни странно, взяли — не на Лубянку, а в посольство. Насколько быстро он устроился, настолько же мгновенно и погорел. Одним из первых поручений было выкупить билеты для советника в Большой театр. Луи взял деньги, по доверенности в спецкассе приобрёл на них четыре билета, из которых два похуже отдал предвкушавшему редкий московский досуг американцу, а два получше кому-то, очевидно, перепродал по спекулятивной — как тогда говорили — цене. По меткому выражению того же Виктора Горохова, «Луи вылетел из американского посольства без пропеллера».

Это был 1944 год.

В том же году в коммерческом ресторане гостиницы «Москва» можно было увидеть такую сцену: за столом сидит веселая, уже разгорячившаяся молодая компания, сливки тогдашнего «гламура»: сын Демьяна Бедного Свет Придворов, знаменитый теннисист Олег Корнблит, девушка, называющая себя правнучкой Достоевского, которая развлекает общество демонстрацией ордера на калоши, некая красотка по имени Светлана Фогель (говорят, «ненашенская», иностранная подданная), а при ней — наш Витя, уже научившийся не ужинать за чужой счёт, а кормить других за свой.

После школы он без особого труда поступает в Юридический институт, изучает латынь (отсюда пожизненная любовь к латинизмам в речи), учится опять-таки хорошо, но ещё лучше занимается собственным трудоустройством. К 1947-му он успел поработать помощником повара британского посольства (хлебное, надо сказать, место) и курьером новозеландского.

Но нет повести печальнее на свете, чем повесть о чиновничьем запрете: иностранцы-то Витю брали, а вот советское БюрОбИн (БЮРо по Обслуживанию Иностранцев, предтеча монструозной империи ГлавУпДК МИД), снабжавшее зарубежные организации проверенными коллегами с Лубянки — советскими сотрудниками, — юного варяга заворачивало. Посольства с БюрОбИном не ссорились, а потому указывали Вите на дверь. Тогда он шёл в другое посольство и работал там «пока не началось» — и так несколько лет.

Окончательно «бросил якорь» он у бразильцев: тогда их посольство еще не переехало в красивейший особняк русского стиля работы Александра Каминского на Никитской, а как и многие другие диппредставительства, квартировалось в «Метрополе», в районе третьего-четвертого этажей. «Лучше колымить в Гондурасе, чем гондурасить на Колыме», — гласит современный российский фольклор. Вот и тогда, лучше было быть посыльным у латиноамериканцев, чем «негром» у своих. С БюрОбИном он в итоге как-то договорился: быть может, не только с ним, но и со смежниками.

Зарубежным дипломатам полагался особый продуктовый режим: что-то разрешали ввозить из-за границы, что-то приобреталось за валюту через ещё одну систему, шедеврально названную в стиле раннесоветского аббревиатурного новояза — «Торгсин», магазинов «ТОРГовли С Иностранцами». Виктор устроился секретарём посла, и устроился неплохо: наряду с секретарскими обязанностями, а также тем, что в наши дни назовут «мониторингом СМИ» (он делал вырезки из советских газет и готовил для посла дайджесты), была ещё одна функция, самая вожделенная — Луи фактически выполнял работу завхоза.

А вот это уже теплее…

Он имеет в своём распоряжении ключи от посольской машины (в Москве, в 18 лет!), украдкой катает на ней друзей и подруг, чем доводит последних до состояния поросячьего визга, имеет доступ к «валютным» сигаретам, алкоголю и одежде. Продуктовые талоны и небольшие суммы в валюте, которые дарил ему посол за хорошую службу, добавляли позитива к и без того широким горизонтам возможностей. Что охранял, то и имел: по рассказам друзей, тогда у Луи можно было «достать с рук» и костюм, и галстук, и виски, и сигареты Camel. Одним словом, «подфарцовывал»: но делал это в нескольких десятках метров от Кремля, где сидел — страшно сказать кто — Сталин!

Говорить, что он сознательно лез в «уголовку», нельзя: но предпринимательская жилка у него была, как сегодня сказали бы компьютерщики, «в пресетах». Она была гораздо сильнее, чем чувство самосохранения. Скажем, могло быть такое: посол или кто-то из верхушки посольства просил Виктора закупиться чем-нибудь из серебра, бронзы или живописи. Луи переводил в уме рублёвые цены в долларовые по лояльному, а не грабительскому официальному курсу, «деревянные» платил из своих, «зелёные» оставлял себе.

У Булгакова в «Мастере и Маргарите» есть глава — «Сон Никанора Ивановича»: так вот, в отличие от оного, Луи не снились кошмары с театром, где конферансье приглашал зрителей на сцену для сдачи валюты. Примеру гражданина Канавкина, сдавшего «тысячу долларов и двадцать золотых десяток», Луи не последовал.

То ли первая, ещё сталинская «полуоттепель» помогала (уже не 37-й, но ещё не 47-й), то ли мальчишеское нахальство делало это опасное море ему по колено. Вообще, ноу-хау «действуй, как будто так и надо» (и все решат, что тебе и впрямь положено) он опочил именно тогда: бери, пока вокруг не успели очухаться, а когда опомнятся, тебя уж след простыл.

В «Метрополе» и «Национале» тогда вообще концентрировалось всё самое вкусное: вкусные обеды, вкусные запахи, вкусные сигареты, вкусные напитки, вкусно одетые люди с вкусными паспортами, говорящие вкусные слова на вкусных ароматных языках. Чтобы всё это безобразие было легко контролировать, его лучше было собрать вместе: и надо же какая удача, до «Метрополя» и «Националя» можно было буквально доплюнуть из здания на Лубянке!

Там же, в этом дипломатическом офшоре, Луи знакомится с мальчиком, которому была уготована ещё одна фантастическая карьера: с мамой, сотрудницей Внешторга, только что вернулся из Англии будущий личный переводчик Брежнева и Хрущёва Виктор Суходрев, который, как в бородатом анекдоте, «такой маленький, а уже по-английски говорил». Советский школьник, знавший английский лучше учительницы по английскому, — вот была настоящая диковина для Луи. И с Суходревом, по сути ещё ребёнком, семью которого за неимением квартиры поселили в «Национале» же, Луи хочет дружить. Витя (Виктор) рассказывает Вите (Виталию) о жизни в Англии.

В начале 1947 года многие уже дорожат знакомством с импозантным, даже изящным, раскованным молодым человеком с утонченными, непролетарскими манерами, артистично приобретёнными у членов дипломатического корпуса. Точёный профиль, такие же, точёные, очки с тонкой позолоченной (или уже золотой?) оправой. Округлый овал лица, тогда считающийся эталонным в мужской красоте. Это студент Юридического института, советский сотрудник бразильского посольства, мечтающий о Бразилии (но согласится на любую другую заграницу) Виталий Евгеньевич Луи.

У него в жизни почти всё хорошо: почти — потому что хорошо, но мало. Он мечтает о шикарных костюмах, персональных автомобилях, собственных дачах, о том, что теперь нам продаётся как dolce vita, крошечный, почти микроскопический краешек которой он мог осязать в «Метрополе». Но ещё больше он мечтает о дальних странствиях: нет, он не хочет навсегда бежать из страны, которую выбрали убежищем его далёкие французские предки, он хочет быть «человеком мира» — который волен уезжать, уплывать, улетать, возвращаться, не делая разницы между «тут» и «там», «у нас» и «у них», «здешним» и «тамошним».

Пока же он ездит в недалёкие командировки по делам службы: летом 1947-го он выезжает в ближайший к Москве порт, Ленинград — «всегда по четвергам суда уходят в плаванье к далёким берегам». Посол возвращался на родину. И девятнадцатилетнему Вите тоже хотелось в Бразилию, в Бразилию свою…

Всё, что связано с Луи, всегда будет иметь более, чем одно толкование. Вот и ленинградский вояж тоже оброс апокрифами: часть друзей Луи, относящихся к хрущёвско-брежневской эпохе, абсолютно уверены, что в те летние дни он готовился через колыбель революции покинуть первое рабоче-крестьянское государство в «неприкосновенном» дипбагаже посла. То ли он должен был влезть в саквояж и переправиться в Финляндию, то ли, опять же как часть багажа, на корабль и — в открытое всем странам море. Журналист-международник Елена Кореневская, которой Луи доверял много персональных тайн, утверждает: «Он должен был бежать, но всё вскрылось в последний момент».

Всё вскрылось в нескольких метрах от Аничкова моста, который стал для Виталия Луи мостом в никуда, в пропасть, в бездну. Мостом невозвращения. Это было за шесть дней до «экватора лета», 9 июля 1947 года, когда ночи в Питере такие светлые, что кажется, будто вместе с темнотой исчезли и воронки. Сначала боковым зрением он засёк какие-то сероватые фигуры сзади и сбоку от себя. Потом ощутил, как кто-то тронул его за плечо. Когда обернулся, понял, что в клещах: эмгэбисты никогда не устраивали на улицах маски-шоу — для прохожих всё должно оставаться будничным, словно гуляют себе три товарища.

Как и у Сталина, которого Питер оскорблял напоминанием о неучастии его, Иосифа Джугашвили, в революции, у Луи будут до конца жизни свои счёты с этим великим городом.

ГУЛАГ — ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ЛАГЕРЕЙ

Вниманию пассажиров, отправляющихся в Израиль: поезд Москва — Воркута подан на пятый путь.

(старый советский анекдот)

Никто не думал, что прощальная поездка в Ленинград с начальником, бразильским послом, окажется настолько прощальной. Уже когда посадят в воронок в секцию без окон без дверей, где один человек едва помещается, скрючившись, как пёс, начинаешь вспоминать: надо же, предупреждали, намекали, давали понять, а я, лопух, не понял — или не хотел. Вот и Луи предупреждали московские доброхоты: уйди ты от этих бразильцев, от греха подальше, ничего от них, кроме беды, не будет.

Не послушал.

После Аничкова моста — в другую питерскую достопримечательность, в «Кресты»: тюрьму, стоящую в верхних строчках глобального пенитенциарного рейтинга. Не такую экскурсионную программу он хотел в Ленинграде.

Безо всяких объяснений Луи перевозят в Москву: это будет его последний маршрут на юг. Впредь, до самой смерти Сталина, он будет двигаться только на север. Но тогда, летом 47-го, Сталин был ещё жив и здоров. Выиграв войну у Гитлера и одарив страну короткой, едва заметной, как московское лето, оттепелью, диктатор начинал новую, очередную войну — уже против собственного народа. Предстоящий год будет самым страшным в жизни Виктора: страшнее, чем предвоенное сиротское детство, чем тыловая рисковая юность, чем последующие годы ГУЛАГа. Лагерь, несмотря на арктические широты, адский холод и рабский труд, многим зэкам, прошедшим следственный кошмар, казался едва ли не санаторием.

Лубянка — допросы на Лубянке. Потом Лефортово — допросы в Лефортово. Эта построенная буквой «К» загадочная тюрьма, по истории которой и сегодня не найдёшь практически ничего, как раз в конце 40-х обзавелась так называемыми «психическими» камерами. Это карцеры, окрашенные в чёрный цвет, с круглосуточным светом и мучительным рёвом аэродинамической трубы из соседнего ЦАГИ — Центрального аэрогидродинамического института. После Лефортово — Бутырка: допросы в Бутырке. Грандиозная машина НКВД-МГБ работала чётко, бесперебойно: единственная система в Советском государстве, функционировавшая безукоризненно.

Дело Луи, если верить его же устным беседам с друзьями после освобождения, ведёт тот же следователь, что и дело Солженицына. Эта деталь, в числе других, через годы удивительно сблизит две противоположности: русского почвенника, попавшего на Запад, и западника, сибаритствовавшего на Родине.

Лефортово, Бутырка, Лубянка — это только разгонные круги гулаговского ада. Вскоре началось самое страшное: ранним утром его, вместе с другими зэками, которых он, по заведённому порядку, видеть был не должен (а они его), посадили в воронок с надписью «Хлеб» (или какой-то другой пищепромовской надписью для усыпления внимания пока ещё свободных москвичей). Ехали довольно долго, часто сворачивая и трясясь по ухабам. Под конец машина сдала назад: обвиняемых выводили так, чтоб они не видели окрестностей, и встречали всегда клацаньем затворов, чтоб думали — привезли на расстрел.

Скоро Новый год.

Это была одна из самых страшных тюрем в СССР и, возможно, во всей послевоенной Европе: советский Собибор, не меньше. Устроенная в оскверненном, полуразрушенном Свято-Екатерининском мужском монастыре в посёлке Суханово[2] она считалась чуть ли не официально «пыточной тюрьмой». Здесь выбивали показания, верно следуя сталинскому посылу «Признание — царица доказательств». Тем, кто ещё не понял, что работал на английскую разведку, являлся прихвостнем американских империалистов, пособником фашистских оккупантов, бразильских флибустьеров и прочее, — здесь это понимание приходило. Чудовищные слухи о порядках в этой тюрьме бродили по всей стране. «На Лубянке пугали Лефортовым, в Лефортове пугали Сухановкой» — говорили зэки. А выхода из Сухановки было два: по воздуху, через трубу крематория, и по земле, через монастырские ворота на один из островов архипелага. Первый давал бессмертие, второй — надежду на то, что не бессмертен Вождь. Здесь, по одной из версий, расстреляли Ежова.

Виктору шили «антисоветскую» пятьдесят восьмую статью, шестой пункт: «шпионаж в пользу иностранного государства». Сюда же добавляли всякую всячину: попытка бегства за рубеж, антисоветская пропаганда, спекуляция (единственное, что, пожалуй, было правдой).

Но ни в «Крестах», ни в Бутырке, ни в Лефортове, ни на Лубянке он не сознавался. Не потому что был таким несгибаемым, а потому что искренне не понимал, в чём его обвиняют и что вообще от него хотят. Однажды, осатанев от ночного допроса, он выкрикнул следователю:

— Да, вы правы, я секретный агент Вавилона!!!

Дознаватели переглянулись, один спросил:

— Это где?

— В Америке. На границе Мексики и США, — отчеканил Луи.

В Сухановке после войны один из братских корпусов был превращен в «Бериевский» корпус: глава МГБ, по рассказам бывших сидельцев, сам приезжал проводить «элитные» допросы.

Теперь здесь братская трапезная: стены расписаны красочным библейским новоделом, ничего не напоминает об ужасах шестидесятилетней давности.

Луи, как и другие обвиняемые (еще формально не зэки), не мог и не должен был видеть ни себе подобных, ни видов из окна: ведь даже очертания монастырских построек могли, по логике НКВД, дать сидельцу подсказку, привязку к местности. На белье, умышленно превращенном в труху, чтобы нельзя было повеситься, стоял штамп: «Спецобъект № 110». Снаружи тюрьму охраняла спецрота дивизии НКВД особого назначения — стража стояла даже в полях, вдалеке от тюрьмы, дабы исключить даже случайные проникновения извне.

Екатерининский собор, главный храм монастыря, был переоборудован в крематорий: на первом этаже, при входе, жертву расстреливали из-за бронированных щитов с прорезями для глаз и оружия. Тут же — на носилки на колёсах и в печь. Сжигали тела в основном ночью, чтобы окрестные жители не видели дыма. На втором этаже (купол храма изнутри разделили межэтажным перекрытием) «краснопогонниками» был устроен тир: пальба велась по образам Богородицы и ангелов.

Днём зэкам давали баланду, по консистенции ничем не отличавшуюся от воды. В лучшем случае — «шрапнель»: так называли жижу с твёрдой, недоваренной крупой, от которой узников мучили боли в животе. Ни о каких передачках «врагам народа» и речи быть не могло. Спать днём запрещалось. По ночам, в перерывах между изнурительными допросами, тоже было не до сна: со стороны коридора до самого утра психику подследственных сверлили адскими женскими криками. Что это было: пытки или магнитофонные записи?

Нет смысла вдаваться в дебри того, как работала сталинская индустрия пыток и смерти: на эту тему написаны и надиктованы сотни воспоминаний узников «советских дахау», где масса проникновенной глубины, личных эмоций, исторической правды. Я пытаюсь хотя бы пунктиром обрисовать атмосферу, в которую попал вчерашний посетитель лучших московских ресторанов, обладатель самых заманчивых заграничных штучек.

Последний (по крайней мере, из объявившихся) живой сиделец Суханова, Семён Виленский, в 2008 году рассказывал мне, что находился на «пыточной даче» около ста дней примерно в одно время с Виктором Луи: видеться они не виделись, и не могли, но возможно, сидели в соседних одиночных камерах.

Единственным способом остаться в живых, не потеряв рассудок, было, как ни странно, изображать из себя умалишённого. Виленский весь день громко пел и читал стихи: его сначала пытались утихомирить побоями, но потом записали в «буйные» и махнули на него рукой. Посадили его, кстати, именно за стишок:

Интеллигенты
Быть твёрже стали,
Кругом агенты,
И первый — Сталин.

Тут было сразу три крамолы: интеллигенцию Сталин считал не классом, а прослойкой, а потому всякое её возвышение было политически провокационным. Далее — намёк на сталинскую шпиономанию. И последняя строчка, припечатавшая автора в папку уголовного дела, прямо намекала на молодого Сталина — агента царской охранки.

Подходя к зданию, где был карцер, Семён Виленский начинает тяжело дышать: «Очень мрачная штука, этот карцер, — ему трудно снова переживать эти ужасы перед журналистами. — Когда меня туда завели, я увидел, что посередине помещения стояла высокая параша. И я подумал, что это для богатырей — обычный человек ничего бы сделать не смог… А потом, позже, я услышал из этого бокса, как дико визжал человек и кто-то кричал: «Шпарь ему яйца!»».

В Сухановке Луи провёл, по разным свидетельствам, от трёх до девяти месяцев. Не сказать, что он был стойким и несгибаемым — тем, чей дух, как писали в советских учебниках, «остался несломленным». Он искренне верил, что ничего не совершил, а напротив, не раз пытался объяснить непонятливым иностранцам причину временных экономических трудностей первой рабочекрестьянской страны. Помимо того, что верил в свою невиновность, он пытался и просто верить. Виктор Горохов вспоминает, что Луи «каждый день молил нового бога, будучи крещённым. Сначала в православии: слепил ёлочку из подручных материалов, устроил себе Рождество на русский лад, сообразил икону… За месяц он перебрал всё, что знал, из разных религий и переходил из религии в религию». Естественно, мысленно.

Когда его вызывали на допрос, он спрашивал: «Будете бить, да? Разрешите снять очки…»

Три месяца или девять — для Сухановки, где время не просто стоит, а катится даже не вспять, а куда-то вниз, в пропасть — значения не имеет.

Луи понял, что проще сдаться.

Многим позже он рассказывал журналистке Елене Кореневской о том, что и капитуляция требовала усилия: следователям, обслуживавшим конвейер, надо было хоть как-то придать делу юридическое правдоподобие, а фантазия отказывала. Тогда Луи подключил свою: вспомнив прочитанные детективы, он в уме скомпилировал отрывки сюжетов и рассказал, как шпионил на вражеские разведки и готовил покушения на членов ЦК.

Сработало, но «следаки» требовали имён. Сначала он «крылся» именами уже умерших знакомых, но потом и они кончились. Луи напряг память, якобы натужно вспоминая, и выдал на-гора несколько явно не русских фамилий, на что его дознаватели плотоядно улыбнулись. Позвали старшего. Старший всмотрелся в список, несколько раз пробежал по нему глазами. И как заорёт: «Мудаки! Это же ваши фамилии наоборот!!!»

Было ли это плодом более поздней фантазии Виктора? Быть может. Вся его жизнь укладывается в формулу: «Быть может, а может и не быть». В рассказах о себе и в серьёзных информационных «вбросах» он всегда будет замешивать правду с полуправдой в нужной пропорции, и тем самым достигать желаемой смеси. Художественный вымысел, чередуемый с реальными фактами, позволял ему всегда путать и свои собственные следы.

Неизвестно, привозили ли его снова на Лубянку для зачтения приговора, который выносило Особое совещание при МГБ СССР (ОСО МГБ), которому, в свою очередь, присутствие подсудимого не требовалось. ОСО вообще не было судебным органом: аналог «особых троек» конца 30-х, оно не предусматривало состязательности сторон, защиты, презумпции невиновности. Адвокатов на ОСО не было как класса. А приговор назывался не приговором, а постановлением. ОСО МГБ было карательным органом, существование которого могло быть оправдано только в военное время. Но — не забудем — война продолжалась, теперь против своих.

Луи «постановили» 25 лет лагерей: он должен был отсидеть на шесть лет дольше, чем прожил к тому моменту. Илларио Фьоре, автор книги «Икра с Волги, шпион из Кремля» приводит фразу, которую Луи, нервически смеясь, якобы бросил, услышав приговор: «Судьи Нюрнбергского процесса просто дети по сравнению с вами!».

Но тут есть нюанс, требующий внимания. Недруги Луи потом скажут, что он уже на стадии следствия «продал душу ГБ». Но широко известно, что продавцам собственной души скащивали срок в разы, назначая 8-10 лет. Луи же получил по полной.

С момента оглашения для Луи наступили времена, «когда срока огромные брели в этапы длинные». Его вместе с другими «врагами народа» загнали в вагон-заки и повезли на север, точнее — как пелось уже в современной песне — «на северный на Восток». По свидетельствам драматурга Валерия Фрида и философа Анатолия Ванеева, сидевших на территории Коми АССР, на этапах было очень много иностранцев (немцев и других граждан побежденных стран) и недавних иностранцев (литовцев, латышей, эстонцев). Всего в советских послевоенных лагерях, по данным хрущёвских реабилитационных комиссий, были представители нескольких десятков государств: умудрились засадить даже двух монголов! Уже на этапе Виктор Луи использовал время для практики иностранных языков. В английском есть такое словосочетание: language exchange («обмен языками») — час ты со мной на твоём, час я с тобой на моём.

Нет данных о том, находился ли Луи на «вологодской пересылке», мимо которой не проходили этапы многих тогдашних узников. Из Вологды товарные составы шли северо-восточнее, в Коми: Инта, Воркута, где многотысячные поселения зэков обслуживали Печорский угольный бассейн и прилегающую инфраструктуру, прежде всего — железную дорогу.

Об этом крае, про который царь Николай II якобы сказал «проклятая богом земля, не подходящая для заселения», есть одна легенда. В1932 году на реке Уса приземлился гидросамолёт, в котором сидели трое: летчик, экономист и геолог. Первый остался внутри сторожить машину, остальные двое выбрались на сушу, надели москитные сетки и ходили по местной лесотундре с блокнотами несколько часов. Потом ответственные работники погрузились в самолет и вернулись на Большую землю. Через несколько дней они составили отчёт: осваивать полезные ископаемые края можно с помощью лишь двух моделей: первая — астрономические дотации, вторая — рабство.

Угадайте, какую выбрал Сталин?

Поскольку приполярные и заполярные города Коми выросли вокруг железнодорожных станций, построенных до и во время войны, о прибытии этапов говорили «на Воркуту», «на Инту» и так далее. Инта — перед Полярным кругом, Воркута — за ним. Точные сведения отсутствуют или недоступны, но по рассказам солагерников Луи, сначала его этап привезли «на Инту», в лагерь с «почтовым ящиком» 388/13.

Это был 1948 год — тогда повсюду звучал знакомый зэковский напев: «Инта-Инта-Инта — двенадцать месяцев зима, остальное лето». О жизни Луи в интинском лагере известно крайне мало, разве что главное: там он был недолго. По свидетельству Анатолия Ванеева, когда Луи в составе бригады работал на внешнем объекте, случилась авария, и он получил серьёзную травму ноги. Есть и другая, конспирологическая версия: якобы, понимая, что не выживет, Луи выбирает между смертью и инвалидностью — и совершает членовредительство.

Первое и второе объяснения объединяет то, что Луи всегда, и в зрелом возрасте тоже, шёл на то, чтобы сделать плохо ради того, чтоб потом было хорошо. Это касалось и его самого, и других.

Так, вскоре после прибытия на севера, он частично лишается трудоспособности. Его снова сажают в вагон-зак (других дорог, кроме железных, в этом крае нет и по сей день) и везут ещё севернее, но на сей раз ему эта поездка почти в радость. Близ станции Абезь, унаследовавшей название от одноимённого «этнического» коми посёлка, располагался известный в Минлаге «Сангородок».

Что такое Минлаг? Около 1948 года — как раз в то самое время — все прежние названия управлений лагерей были упразднены, так как Сталин готовился к третьей мировой войне, уже с Америкой. Старая топонимика имела географическую привязку: «Ухтпечлаг», «Печорлаг» и прочие, новые же были закодированными. Воркутинский «Печорлаг» стал Минлагом («Минеральный лагерь»), но были и другие абстрактные названия, вроде «Берлага» («Береговой лагерь»), «Горлага» («Горный лагерь»), «Речлага» («Речной лагерь») и даже «Камышлага», «Песчанлага», «Дубровлага».

В Абезь Луи привезли в «весёленькое» время, вскоре после легендарного восстания на участке Чум-Лабытнанги Трансполярной железной дороги, которым руководили репрессированные боевые офицеры Великой Отечественной, организовавшие сопротивление профессионально, со знанием дела. Локальные силы лагерной охраны подавить мятеж не смогли — вызвали части регулярной армии, в том числе боевую авиацию, дав приказ: «Пленных не брать!». Власти были в панике и объяснить происходящее могли только тем, что «взбунтовались иностранные фашиствующие элементы».

На Луи сказалось не восстание, а его последствия. Во всём Минлаге решили отделить «уголовных» от «политических», создав для последних особые строгорежимные условия. Расконвоировать зэков, выводить их за пределы лагеря без войсковой охраны отныне запрещалось. Поверх забора натягивали колючую проволоку, а сверху — электрические спирали. Окна бараков закрывались решетками, а на ночь запирались снаружи. Охраняли теперь «краснопогонники» — бескомпромиссные внутренние войска МВД.

И вот он в «Сангородке»: так называли Отдельный лагерный пункт № 5 (ОЛП-5), который, даже после закручивания гаек, считался относительно сносным из-за хорошего стационара. Туда, на больничные койко-места, свозили больных и травмированных зэков со всего Минлага. Анатолий Ванеев в своих воспоминаниях «Два года в Абези» описывает Луи так: «Держа больную ногу на весу и выгнувшись полумесяцем, [он] довольно неуклюже прыгал на костылях».

«Луи был высоким молодым человеком, — продолжает А. Ванеев, — с бледным лицом, в очках, оправленных тонким золотым ободком. Со своим собеседником он держал себя с небрежной развязностью. Так держат себя выходцы из богемы». Это при том, что у «богемного», как и у соседей по бараку, зэковский формуляр был помечен буквами «ОО» — «особо опасен». Две круглые «О», как очки Берии.

К друзьям-сидельцам Луи всегда обращается на «вы». Он дружелюбен, хотя охотно пользуется лагерной феней, но скорее как студент-языковед, попавший на практику в страну изучаемого языка. Он быстро «считывает» с кем и как надо разговаривать, стараясь с каждым собеседником общаться опять-таки на его языке. С интеллектуалами говорит аккуратно, взвешивает слова и сыплет латинизмами: так, не сойдясь с товарищем в оценке качества присланного варенья, он может патетично сказать: «О вкусах нон диспутандум».

Как известно, система воспроизводит себя на микроуровне: так и тут, на самых дальних и холодных островах архипелага ГУЛАГ, рождались свои прослойки, свои уклады, свои понятия «элитарности» и «блатности», повторявшие контуры высшей власти в Москве, в тысячах километрах. Если слово «хорошо» вообще применимо к крайне северным участкам ГУЛАГа, то Луи устроился именно так.

В Абези он не спускался в забой, не таскал заиндевевшими руками рельсы, не рубил кайлом твёрдую, как чугун, вечную мерзлоту. Больные, лежавшие в санчасти, преимущественно освобождались от работы вообще. Тем, кто понемногу поправлялся, поручали разного рода «одомашненную» работу: убрать, помыть, принести, отнести. Такая работа не подразумевала выход за пределы лагеря, а это значило многое. Меньше шмонов, построений, тычков от вертухаев, меньше необходимости идти сквозь ледяной буран, вымораживающий лицо и конечности до полного помутнения рассудка.

«После этапа зэков построили: «Фельдшеры — шаг вперёд!» — предлагает свою версию Елена Кореневская. — Он шагнул, хотя никогда в жизни шприца не держал. Ему дали шприц, он уколол какого-то урку в задницу и этим спас себе жизнь».

Очень скоро в ОЛП-5 родилось нечто вроде бизнеса. Опять-таки, система повторяла себя сама: Советское государство использовало бесплатный рабский труд миллионов своих граждан, так почему лагерному начальству не делать то же в своём уделе? Одному венгерскому еврею по фамилии Шварц пришло в голову шить для этого начальства ковры в обмен на более сносные условия и освобождение от тяжёлого труда. Красители Шварц получал в посылках или покупал через вольнонаёмных. Ткали женщины-зэчки из соседнего женского лагеря на простеньких станках. А «сырьё» — шерсть из распущенных кофт, шапок, носков — взялся добывать Луи, «устроившись на работу» в этой ковровой мастерской агентом по снабжению.

Как это происходило? Поскольку текучка в «Сангородке» была довольно высокой, как только привозили новенького, его тут же брал в оборот Луи, предлагая сдать что-нибудь шерстяное: грязное, рваное — неважно. Расплачивались за сырьё хлебом — самой твёрдой валютой страны под названием ГУЛАГ.

В общем, по выражению Анатолия Ванеева: «Если он и был из преисподних, то, по крайней мере, из довольно беспечальных».

Хотя жизнь в лагере была тяжёлой даже для «приблатнённых», она имела свой специфический флёр, который можно было бы назвать и романтикой, да язык не поворачивается. Абезь была одним из самых интеллектуальных населённых пунктов страны, если считать по удельному весу ученых, литераторов представителей творческой элиты на душу населения (или на квадратный Метр). В этом смысле ОЛП-5 и соседние «олпы» были элитарными.

Развлекались зэки тоже в основном с помощью мозговых манипуляций. Одним из «умных аттракционов» Луи с товарищами было хулиганское перетачивание популярных песен. Так, вместо «Любимый город в синей дымке тает» пели «Любимый город, синий дым Китая». А вместо «Выше вал сердитый встанет» — «Вышивал сердитый Сталин». За такие перепевы срок могли и накинуть. Ведь была и другая зэковская шутка: «Дали десять лет. Отсидел одиннадцать и досрочно освободился».

Абезьский лагерь — действительно преисподняя, но видимо, та самая из шутки про «простой ад и ад студенческий». Подобно тому, как Луи ходил на институтские лекции по поточным аудиториям, здесь, в ОЛП-5, он мог ходить на персональные занятия к корифеям отечественной науки. «По искусствоведению» был Николай Николаевич Пунин, третий муж Анны Ахматовой. «По философии» — Лев Карсавин, профессор петербургского, а затем — литовского университетов. «Физкультуру» представлял один из братьев легендарных Старостиных, Александр: правда, прямых свидетельств того, что он отбывал срок именно в ОЛП-5, нет. Кстати, жил здесь ребёнком и Олег Ефремов, чей отец был в системе ГУЛАГа бухгалтером, правда, вольнонаёмным.

Именно так двадцати-с-чем-то-летний Луи продолжал своё образование, которое ничем не уступало вузовскому, только без истории партии, марксизмов-ленинизмов и диаматов. И диплома. За пайку хлеба тот же Карсавин не брезговал давать уроки страждущим. «Спрашивал то об одном, то о другом. Трудно было понять, что именно его интересовало», — пишет Анатолий Ванеев о визитах Луи к профессору. Не знал Луи, зачем ему нужен Карсавин, но знал точно, что нужен, и услышанное тщательно конспектировал, а конспекты перевозил из лагеря в лагерь, не забыв взять их с собой, вместе с чистой совестью, на свободу.

В лагере Луи много читал: у него у самого была стопка книг, которыми он обменивался с другими. Одна из любимых — «Учение о рефлексах». Лагерное время Луи старался воспринимать не как потерянное, вычеркнутое из жизни, а как данное ему судьбой для пополнения образования и становления личности.

Предмет «кинематография» представляла и вовсе легендарная личность — режиссёр и сценарист Алексей (Лазарь) Каплер, чьё имя не забыли с годами, но только лишь благодаря его попаданию в светскую хронику: роману с дочерью Сталина Светланой Аллилуевой. В западной, а теперь и в нашей прессе его часто называют «любовником Светланы Сталиной», хотя сам он после смерти несостоявшегося тестя не раз говорил, что отношения с девушкой его мечты были сугубо платоническими.

В Абезь Каплер попал «второй ходкой». Первый раз, когда охрана Сталина донесла вождю о встречах дочери с тайным воздыхателем, вождь нахмурился и произнёс:

— Надо арестовать.

— Кого? Светлану Иосифовну? — не понял один из верноподданных.

— Идиот! Каплера! — было ему ответом.

На первый раз с Каплером обошлись «гуманно»: дали пять лет и отправили в Воркуту, где он работал расконвоированным фотографом. Ещё в 70-х каждый в Воркуте мог показать приезжему «будку Каплера», стоявшую в центре города. Там разворачивались его уже не платонические романы с местными, тоже ссыльными, актрисами. И всё было бы ничего, Сталин бы счёл урок усвоенным, но кинематографист решил «обострить сюжет»: по окончании срока не удержался, сел в поезд и отправился на Большую землю. Когда доехал до Москвы, его тут же повязали и дали ещё пять лет «за нарушение паспортного режима», хотя за такое преступление не давали больше полутора. «Вторая серия» была уже не игрушечной: Каплера отправили в Абезь, но здесь он тоже получил блатную работу — заведовал посылочной. Его так и называли — Посылочный бог.

Отношения с Луи у Каплера не сложились. Когда в Абезь привезли коллегу-киношника Валерия Фрида, Каплер ему не лучшим образом отрекомендовал «шерстяного» агента:

— Если вы не хотите крупных неприятностей, будьте очень осторожны с этим человеком, — сказал Каплер будущему автору «Записок лагерного придурка».

— Дядя Люся!.. — обиделся Луи. Но Каплер был непреклонен:

— Вы думаете, я шучу? Совершенно серьезно: это очень опасный человек.

Эх, знал бы Каплер, в какую историю со Светланой Аллилуевой попадёт этот «опасный человек» всего через каких-то двадцать лет…

Но тогда, как и многие «кристальные» интеллектуалы, Каплер «не мог поступиться принципами»: ему претила изворотливость Луи, пронырливость, умение мимикрировать под среду и, как говорят в народе, «везде пролезать без мыла». Это навыки, которые отвергались напрочь советской интеллигенцией и в последующую, хрущёвско-брежневскую эпоху. В этой среде все разговоры о деньгах считались скряжничеством, даже жлобством. Любые попытки вести двойную игру — азефовщиной. В итоге, по свидетельству Анатолия Ванеева, Луи был «фигура, окутанная туманом тёмных слухов», а по словам Валерия Фрида, «опасным человеком», который «кроме функций снабженца, исполнял и другие: был известным всему лагерю стукачом».

Вёл ли Луи двойную игру? Очевидно, вёл. Он виртуозно исполнял роль посредника в любых делах, умел быть «трансформатором» для любых источников питания. В этом была его сущность. Разоблачать его — всё равно что обвинять мужчину в том, что если он не импотент, значит, предрасположен к изнасилованиям. Луи был любезен и улыбчив со всеми. Если солагерник, скажем, припозднился с получением посылки, Луи мог найти правильные слова для завхоза, уважить, задобрить, «уболтать», но посылку выдавали. Это — не пресловутый подхалимаж и лицемерие, а жилка прирожденного «переговорщика», посредника, которая в нём сидела.

Очевидно, правильные слова Луи мог найти и для лагерного начальства. Мог быть в этой системе не информатором, а «информационщиком», то есть, скажем, доводить до коллективного сознания зэков какие-то начальственные посылы, канализировать и передавать сигналы в обратную сторону, снизу вверх, лагерному куму.

Был ли он стукачом в буквальном смысле слова? «Сливал» ли своих друзей по бараку? Доносил ли на них? Пересказывал ли вольнодумные диалоги? Моё убеждение — нет. До нас дошёл редкий гулаговский документ. Это рапорт некоему старшему лейтенанту Павлову от помощника прокурора Богуславского: «Прошу Вас объявить заключённому Луи Виталию Евгеньевичу, что его жалоба о незаконном содержании его на лагпункте строгого режима прокуратурой п/я 419 рассмотрена и оставлена без изменений. Проверкой установлено, что Луи допускал неоднократные нарушения лагрежима и администрацией характеризуется отрицательно…»

Едва ли с такой убийственной характеристикой можно быть стукачом.

По мнению французского публициста Тьерри Вольтона, автора книги «КГБ во Франции», Луи в лагере всё же «стучал»: устанавливал контакт с интеллигентами, фиксировал разговоры и передавал начальству. Многолетний друг Луи Юрий Шерлинг, не отрицая особых отношений Луи с лагерными кумами, отказывается ставить на него клеймо стукачества: он, считает Шерлинг, был не «завербован», а «приглашен к сотрудничеству», что не предполагало прямого доносительства.

Сам Луи, в пересказе А. Ванеева, говорил об обвинениях в свой адрес так: «Кто так думает, или глуп, или считает меня глупцом. Информация, которую собирает опер, ничтожна, как и вознаграждение за неё. Мне же мелкие подачки не нужны. Играю только в такую игру, которая стоит свеч». Ему можно было не поверить тогда, но всей последующей жизнью он доказал: на мелочи не разменивается.

Система сломила его политически, выбив силой самооговор, но не сломила эстетически. Он всегда оставался разумным эгоистом, здоровым циником, интеллектуалом и «аристократом духа». Коротким полярным летом он берег себя от загара, покрывая голову полотенцем и садясь к солнцу спиной. Он говорил, что не имеет определенных взглядов: это удобно, ведь всегда можно принять ту позицию, которая сейчас выгодна. Он это говорил вслух.

Почему-то советская нравственная парадигма ставила во главу угла принципиальность, которую лучше других отразил Владимир Высоцкий в своей песне: «Уж если я чего решил, так выпью обязательно». Луи рассуждал, что принципиальность ради себя самой — это тупость, куда важнее целеустремлённость, плюс, если надо, гуманизм. Зачем воротить нос от того, что можно урвать у системы, если она вдруг готова что-то тебе дать? Так не считал Каплер, так считал Луи.

Двадцатилетие он встретил в Абези. На день рождения ему пришли гостинцы от бабушки, которая продавала оставшиеся фамильные реликвии, чтобы соорудить посылку внуку. На зоне золото и бриллианты на хлеб не намажешь, а пять упаковок чая были настоящим сокровищем. К этому времени Луи выучил лагерные законы и «иерархическую ренту»: одна пачка чая была презентована старшему по бараку, другая — главе ковровой мастерской, третья — тому, кто приносил почту, оставшиеся две пачки он оставил себе и на угощение соседям по бараку. Не «крысятничая», Луи всегда получал больше, чем отдавал.

Так в арктическом холоде, среди вечной мерзлоты и гнуса, в мытарствах и тихих зэковских радостях прошло четыре года: конца сроку видно не было. Наказание «изменнику Родины» предполагало ещё и годы ссылки и поражения в правах («по рогам»), что подразумевало возвращение домой, в Москву, где-то незадолго до пенсии…

Луи не был революционером или бунтарём, а скорее — «диссидентом духа», имевшим с режимом эстетические разногласия. Ну кому ещё придёт в голову устраивать на зоне «лингвистическую забастовку»? Замысел состоял в том, что одним прекрасным утром несколько зэков-интеллектуалов с самого момента подъёма начинают говорить друге другом и с надзирателями на каком-нибудь иностранном языке, как правило, на английском. Натасканные только на силовое, но не на мозговое сопротивление, вертухаи впадают в ступор. Через некоторое время «услужливый» Луи объясняет на русском, что в результате психологической травмы его товарищи вдруг забыли родной язык. Сержант бежал докладывать начальству, но оно тоже «зависало».

В 1952 году произошёл один весьма показательный эпизод. В абезьском лагере умер историк и философ Лев Карсавин, живший до революции в Петрограде, а после переехавший в независимую Литву (нашёл куда ехать — не знал, что большевики его достанут и там). Его ученики, среди которых был и Анатолий Ванеев, узнали об этом рано утром. Ванеев передал новость Луи, только закончившему свой завтрак.

— Умер, говорите? — задумчиво произнёс Виктор. — Жаль старика. Я с ним немножко знаком… Что ж, в жизни, особенно нашей, каждая встреча рано или поздно заканчивается разлукой. Вас, я понимаю, его смерть огорчает, вы постоянно общались с ним. Из сочувствия к вам советую — не забудьте съесть свой завтрак. Сделайте это, не откладывая, а то каша совсем остынет.

Каждый, кто успел «присесть» в сталинскую эпоху или хотя бы внимательно прочитал солженицынский «Один день Ивана Денисовича», поймёт, что Луи был на самом деле прав. Брутальная лагерная логика выживания не прощала сентиментальностей: это животный, первородный инстинкт выжить любой ценой — мёртвому ты уже не поможешь.

В другой раз Луи посетовал Ванееву на то, что тот слишком щедро раздаёт присланные дары с воли соседям по палате: «Зачем раздавать своё добро неизвестно кому?» — сказал Луи фразу, где главными словами были именно «неизвестно кому».

Эпизод со смертью Льва Карсавина, впрочем, имел продолжение.

Спасти Карсавину жизнь пытался бывший соотечественник, заключённый врач-литовец Шимкунас. Когда смерть наступила, тот принял решение положить в его гроб чью-то ампутированную ногу: дело в том, что отрезанные конечности хоронили на том же кладбище, что и покойных зэков, примерно в километре от лагеря. Ученики восприняли идею Шимкунаса как неуместное кощунство и клоунаду, но тот возразил: «Карсавина, как и всех, похоронят в номерной могиле, его никто не найдёт. А так — пройдёт время, и можно будет распознать захоронение». Луи отреагировал в своём цинично-рассудительном стиле: «Когда-нибудь археологи это откопают и сделают вывод, что в XX веке жили трёхногие!». А кто-то добавил: «Как же повезло этому неизвестному — хоть одной ногой лежать в гробу вместе с Карсавиным!».

Там, где смерть была с каждым на «ты», серьёзных похорон не получалось.

Поскольку похоронная бригада состояла из зэков же, а конвой не утруждал себя неусыпной слежкой за ними ещё и на кладбище (не убежали и ладно), над безымянной могилой Карсавина втайне от начальства соорудили заметный холмик. Он и лишняя нога помогли найти захоронение в конце 80-х.

Анатолий Ванеев описывает ещё один эпизод, имевший место опять же в санчасти, где автору воспоминаний была назначена операция на ноге. Лагерные лазареты были раем на зоне, но раем с прямой дорожкой в загробный мир. Дело в том, что «менгелевщина» после войны успешно процветала и в Советском Союзе, где лагеря были лучшим полигоном для медицинских апробаций. В то время испытывали новый вид анестезии, вводимой с помощью укола в позвоночник: в наши дни редкая городская роженица справляется без «эпидуралки», тогда же это было новинкой, с которой «тренировались на кошечках». Перед таким уколом Луи напутствовал нервничающего Ванеева: «Вы имеете право отказаться, только вас в тот же момент выпишут отсюда. Такие случаи бывали. Наш бог-хирург разгневается и выставит вас из этого рая».

Когда же после укола у собеседника вместо левой ноги отнялась правая, Луи флегматично заметил: «Наш хирург человек прогрессивный. Он читает, сколько ему удаётся, новую медицинскую литературу и, стремясь не отставать от науки, осваивает прочитанное на оперируемых. В таких уколах, как вам, он ещё, наверное, не набил руку».

Но «Сангородок» был всё же «Сангородком»: туда попадали Христа ради, на постой, на передышку от каторги. «Выздоравливавших как мухи» зэков, как правило, возвращали на действительно каторжные работы — на шахты. Луи понимал, что выздоровление смерти подобно и делал всё, чтобы продлить льготную побывку в Абези. По данным итальянского исследователя Илларио Фьоре, он пытался расположить молодую заведующую санитарной службой по имени Люда, но номер не прошёл. Тогда он вступил в сговор с врачом-латышом. Методов «откосить» от работ у зэков было много, но их нужно было всё время обновлять, как сегодня — схемы ухода от налогов. Тогда относительно свеж был такой: достать у кого-нибудь пузырёк с хинином, добавлять его в хлебные катушки (чтобы предательские жёлтые пятна на пальцах и языке не выдали подлог) и проглатывать их. Нужная доза даёт сходство с симптомами гепатита.

Экзамен был сдан, и Луи оставили. В другой раз он имитировал малярию: для этого, помимо хинина, требовался сахар и авиационное топливо.

В Абези же двадцатипятилетнего Виктора Луи застала весть о смерти Сталина: в это время бассейн реки Уса ещё покрыт толстым слоем снега, солнце почти не вышло из полярной ночной спячки, а температура — из глубокого минуса. И только очертания североуральских гор, которые видны на Востоке, напоминают о том, что за пределами этого «проклятого богом» края есть что-то ещё.

* * *

Чтобы попасть сегодня в Абезь, надо прилететь в Воркуту: автомобильная дорога доходит до Ухты, родного города Романа Абрамовича, разбегается по близлежащим посёлкам и исчерпывается. Летом в этих краях полярный день: это значит, что в три часа утра, когда даже питерские «белые ночи» входят в самую тёмную фазу, здесь солнечный диск бьёт жёлто-белым фонарём прямо в лоб сквозь совдеповские занавески гостиничного окна. Мы прилетели в Воркуту в конце июля.

Дальше надо ехать поездом по «железке», которую строили зэки. Московский самолёт прилетает ближе к вечеру, и до вокзала можно добраться где-то к семи, как раз к закрытию кассы предварительной продажи билетов. С какой-то не пойми откуда взявшейся швейцарской пунктуальностью ровно в девятнадцать ноль-ноль тётенька в жеваной униформе отсекает узкий, шириной с окошко, канал коммуникации между собой и внешним миром табличкой: «Касса работает с 8:00 до 19:00». Ни писанная чернилами табличка, ни лицо тётеньки не обещали поблажек. Боже, если бы железная дорога так работала на систему МГБ…

Не помогали ни мольбы, ни редакционные удостоверения «столичных» журналистов. Иностранные шпионы никогда не узнают наших секретов, потому что их остановит — нет, не контрразведка, — а тётенька с табличкой. Королева кассы автоматическим голосом предложила мне прийти в восемь утра, когда касса вновь откроется.

— Помилуйте, но поезд на Инту отходит в 4:55!!! В восемь он уже будет на полпути к Абези… А нам нужно на станцию Абезь!

Почему-то это её сломило. Быть может, те, кто добровольно едут до станции Абезь, уже тем самым искупают все грехи: грех быть из Москвы, грех опоздать в кассу. Мне показалось, ей стало меня даже жалко. Вот если б я брал СВ на поезд Воркута — Москва, мог бы и прибежать трусцой завтра в восемь. Но Абезь реабилитировала.

Оказалось, компьютерная система даже не тарифицирует эту станцию — её, с точки зрения платы за проезд, нет вообще. Надо брать до следующей, переплачивая пару десятков рублей, — видимо, за упрямство.

Поезд Воркута — Инта подаётся почему-то не на перрон воркутинского вокзала, а в чистое поле: это для дополнительной гаммы ощущений. «Поезд» — это тоже сказано с допущениями: два вагона, один из которых — дизель-локомотив уже стояли под парами, издавая специфический солярочный запах. Вообще, его тут и не называют «поездом», а так и говорят — «дизель на Инту». Один «общий» пассажирский вагон не предусматривал классовых различий: занял полку — спи, не занял — сиди и надейся по другую сторону прохода. Я подумал, что брежневская попытка создать пассажирский комфорт — мало того, что неудачная, но абсолютно к тому же и бессмысленная. Здесь нужен «товарняк» и проводники в форме конвоиров.

Ещё поразило то, что семьдесят процентов пассажиров дизеля были «служилыми» — обходчиками РЖД, сменными поездными бригадами, сотрудниками транспортной милиции, ремонтниками. Грубо говоря, дорога работает сама на себя. Я попытался заснуть, прячась от солнца и зарываясь головой в куртку, и мне это почти удалось, как вдруг вскоре после отправления меня разбудил чей-то тихий, но требовательный женский голос. Я открыл глаза, надо мной склонилась довольно молодая женщина с щедрыми российскими формами, и тоже в форме: то ли железнодорожница, то ли милиционерша. Сонный, я лишь с третьего раза понял, что она хочет сфотографироваться.

Сто шестьдесят километров до Абези дизель преодолевает со скоростью антилопы гну за пять с лишним часов. За это время он пересекает Полярный круг, а тундра сменяется лесотундрой. На полпути влево уходит ветка за Урал, на Лабытнанги — это короткий аппендикс несостоявшейся сталинской 501-й стройки (строили зэки).

На станции Абезь станции как таковой нет, наверное поэтому за неё стыдно брать деньги: платформа отсутствует (прыгают прямо на щебень), вывеска давно свалилась, только в деревянной хибаре как будто кто-то сидит, храня железнодорожную власть над безлюдной землёй. В «лучшие», как сказали бы сталинисты, годы, численность населения Абези доходила до 15 тыс. человек: в общем-то силами НКВД-МГБ можно было здесь сообразить даже город-миллионник. Сегодня тут прописаны несколько сотен. Один из этой храброй сотни, переминаясь, стоял у полотна — это Виктор Васильевич Ложкин, бывший глава абезьского «Мемориала», историк, коллекционер лагерной утвари: таких величают «хранителями времени». В Абези он последний, кто может рассказать, что здесь когда-то творилось. Ложкин сетовал, что уже неделю каждый день встречает воркутинский поезд, а нас всё нет и нет. Излишне упоминать, что сотовой связи здесь нет тоже, а наземная работает хуже, чем в сталинское время: уже в тридцатые здесь была прямая линия с Москвой.

От полотна до собственно посёлка около километра по дощатому настилу — кое-где на размытый грунт брошены связанные проволокой целиковые брёвна. В пятидесяти метрах от поселковой администрации — первый привет из ГУЛАГа: брошенный, полуистлевший товарный вагон, в котором привезли зэков и отцепили из-за поломки. С него скрутили и отодрали всё, что можно было скрутить, отодрать и приспособить в хозяйстве. Кто знает, может быть именно в нём приехал Луи: выдающиеся люди склонны оставлять за собой даже такие невероятные по стечению обстоятельств следы.

Тут же начинаются бараки.

Раньше, при ГУЛАГе, здесь было красивее: фальшивые клумбы (цветы на Полярном круге не растут, если они, как люди, не посаженные), на которых аккуратно шлаком были выложены узоры.

После упразднения абезьского лагеря в конце 50-х советская власть не добавила почти ничего к тому, что возвели зэки. Трёхметровый забор снесли, что-то сделали и с моргом (тем самым), чтобы не напоминать о грустном. Селяне и поныне квартируются в перестроенных под гражданские нужды жилищах заключённых, переданных поселковому совету: раньше здесь жили по приговору, теперь по прописке, а все, кто мог уехать на Большую землю, давно это сделали.

Виктор Васильевич рассказывает, как полжизни жил в таких «апартаментах в стиле баракко»: зимние бураны и летний гнус — одно удовольствие по сравнению с клопами, которые гнездятся в пазухах дранки, образующей вместе с глиной межкомнатные перекрытия. Я думал, такое бывает только в анекдотах, а это быль: даже когда клопам ставишь водную преграду в виде консервных банок с жидкостью и опускаешь в неё ножки кровати, они (клопы) всё равно оказываются умнее, пикируя в постель с потолка.

Многие бараки уже пустуют, но в них ещё можно застать останки жизни, которой не нашлось места на Большой земле: обрывки газет лихих 90-х, чайники, электроплитки о двух конфорках. Местами, где обвалилась штукатурка (эти места надо знать), видны отверстия: включающееся воображение убеждает, что именно здесь крепились нары заключённых.

И ещё — грубо сложенные зэками же печки. Больше в бараке делать нечего. Только выйдя, понимаешь, какой же он маленький: это городские, гражданские бараки ассоциируются с чем-то масштабным («на тридцать восемь комнаток всего одна уборная»), А в этих «курятниках» набивалось по шестьдесят — сто человек…

Главная часть посёлка начинается дальше, где когда-то заканчивалась зона. Здесь постсталинская «дотационная» эпоха успела кое-как отметиться: водонапорная башня, занявшая в сознании место римских акведуков, и остов какого-то предприятия, кажется, молокозавода. Внутри оно было разгромлено так, словно советская власть отступала с боями. Я залез на крышу, чтобы лучше представить себе, как всё это выглядело глазами часовых на вышках. При смене караула «попки», как их называли зэки, рапортовали здесь так: «Пост по охране врагов народа, изменников Родины сдал! — Пост по охране врагов народа, изменников Родины принял!».

Ещё метров через триста, на границе тайги, начинаешь плохо слышать, ещё через столько же — и видеть: это ещё одна опасность, от которой зэк мог умереть. Не стану умничать с правильными энтомологическими названиями — не запомнил и не хочу запоминать, как называются кровопийцы, запруживающие здешние места в летнее время: гнус, мошка, комарьё… — всё одно. Только здесь начинаешь собственной кожей, в буквальном смысле, чувствовать прикидки учёных о том, что чуть ли не 90 % зоомассы Земли составляют именно насекомые. Всевозможные заграничные пропелленты не работают, а мощная мазь действует, пока маленькие кровососы, как шутят местные, «слизывают» её с рук, лица и шеи. Один слой одежды — считай, нет одежды. На расстоянии больше пяти метров собеседника почти не видно сквозь облако гнуса.

Идя через эту пелену, доходишь до главной части посёлка: Абезь можно назвать городом мёртвых, потому что именно здесь — самая «густонаселённая» его часть. Зэковское кладбище открывается мемориалом в виде стилизованного католического креста — его в память о своих поставили литовцы. Российская память, а точнее беспамятство, не скупилось лишь на металлические номерные таблички, которыми заменили сгнившие деревянные только благодаря неуёмности всё того же Ложкина. Если б не он — от репрессий бы здесь не осталось ничего. Тайга и тайга. Не было ГУЛАГа. Голубая мечта российских «красных».

Литовцы же отслужили здесь молебен по своему соотечественнику Льву Карсавину и привезли на его могилу табличку побольше, уже именную — Levas Karsavinas. Карсавин захоронен под номером П-11. Неподалёку — Пунин, переживший Сталина всего на полгода, у него — Х-11.

Какой номер был бы у Виктора Луи?

До конца жизни он боялся не самой смерти, а такой могилы — безымянной, с номерной табличкой…

Неизвестно, как в ОЛП-5 приняли сообщение о кончине диктатора: было ли нечто подобное тому, что случилось в одном из лагерей, где на приказ начальника снять шапки, зэки дружно, не сговариваясь, подбросили их вверх? Мы этого не знаем. Первые робкие, ещё бериевские шаги реабилитации были, как известно, предприняты уже в апреле 1953 года. На самом деле «робкими» они не были: сейчас мало кто помнит, что Берия амнистировал миллион двести тысяч(!) человек, но в основном уголовников. После ареста Берии в конце июня откат от сталинской рабовладельческой системы усилился: реабилитация шла, но медленно, чуть быстрее — амнистия, и повсеместно — смягчение условий жизни заключённых, перевод их в более сносные климатические условия.

Луи одним из первых учуял этот ледяной, арктический, но ветер перемен. Он стал вести себя развязнее, чаще нарушать режим, чаще увиливать от работы, потому что с большей вероятностью надеялся избежать взыскания. Интуиция ему подсказывала, что процесс пошёл. Одним из признаков, который учуял своим волчьим нюхом Луи, было то, что зэковские бараки перестали запирать на ночь.

«Нужно время, — говорил Луи, как бы давая новой власти фору. — Речь идёт о миллионах дел, их пересмотр пойдёт не слишком быстро, но всё-таки месяцы, а не годы».

Прошло еще какое-то время, и в одно прекрасное утро, ставшее действительно прекрасным, Луи вызывает лагерное начальство: нет, ещё не свобода, но уже последний круг чистилища. Луи Виталия Евгеньевича, обвиненного по 58-й статье УК РСФСР, этапируют в Казахстан. Это в иерархии кругов гулаговского ада было повышением.

Позже его противники, которых за свою жизнь он нажил немало, пустят слух, будто перевозили Луи чуть ли не в самолёте, а всё потому, что он стучал на своих товарищей, которые не раз подвергали его побоям, устраивали «тёмную». Вот, мол, в благодарность за службу вертухаям Луи бережно переместили подальше.

Если он был таким уж незаменимым агентом, рисковавшим собственной жизнью ради прислуживания «краснопогонникам», то почему его не амнистировали? Не перевели хотя бы в разряд ссыльных вольнонаёмных? Не скостили срок, чёрт возьми? Ну или, на худой конец, не перевели в соседний лагерь?

Зачем везти какого-то зэка за тысячи километров от разъяренных солагерников чуть ли не с эскортом?

Просто режим размягчался как в стране, так и в Государстве ГУЛАГ: полярные лагеря постепенно расселяли, но выпустить «изменников» сразу на свободу не решались: среди них было много нацистов, власовцев, коллаборационистов, полицаев. И всех их было слишком много: в лагерях сидела ещё одна страна. Объективно говоря, не все, кто сидел, сидели зря: просто пропорции чудовищны. Любителей заграничной жизни мешали в одну статью, например, с настоящими полицаями. После смерти Сталина миллионы человек нужно было просеять сквозь мелкое сито, не выпуская с зоны, но уже избегая столь огромного процента смертности (на Севере — около 13 %).

По свидетельствам друга Виктора, драматурга и детского писателя Романа (Роальда) Сефа, умершего в 2009 году, Луи успел побывать в Спасском (инвалидном) лагере, что в Карагандинской области. Туда свозили военнопленных и интернированных, там же были отделения для больных. Возможно, он использовался и как пересыльный.

Куда более правдоподобна не «доносительская», а медицинская версия: Луи болел костным туберкулёзом, появившимся то ли в результате травмы ноги в Инте, то ли из-за более ранней травмы: вроде бы во время допроса его ударили по ноге то ли табуреткой, то ли сапогом. Болезнь развилась в тяжёлых условиях Севера, и Луи не раз обращался в прокуратуру с просьбой направить его «на специальное лечение». Когда начались послабления, просьбу, очевидно, удовлетворили.

Там он подружился с испанцем Педро Сепедой, одним из niños españolos, с которым, кто знает, может и играл когда-то ребёнком во дворе. Друзья объяснялись на русско-испанской смеси: Сепеда рассказал, что получил 25 лет за попытку бежать в багажнике дипломатической машины из Советской страны, где считался вроде как беженцем, но где режим оказался куда более людоедским, чем в родной Испании.

Пытался бежать в багажнике… ничего не напоминает?

Испанец ненароком спросил, как Луи удалось так удачно трудоустроиться завхозом, а не попасть на каменоломню:

— Ты ведь знаешь, что про тебя могут сказать… — начал было он.

— Пусть говорят, что вздумается, — ответил Луи. — После смерти Сталина времена изменились, и здесь совсем другая жизнь.

И здесь, в Карлаге, за Луи неотступно следует рой «тёмных слухов»: в этом уверен, в частности, писатель-диссидент Аркадий Белинков, который получил восемь лет лагерей (на них заменили расстрел), а затем, в 1950 году, был снова осуждён уже на двадцать пять и тоже сидел в Карлаге. Мол, по роду своей деятельности, настаивает Белинков, Луи много общался с зэками, которые доверяли ему свои маленькие секреты.

Но опять же, «сотрудничать» — не значит «стучать». Да и потом у самого Белинкова была глубокая психологическая травма от предательства — ведь именно по доносу солагерника он получил новый срок. Но тогда в Карлаге Луи ещё не было.

О жизни Виктора в Спасском лагере известно немного. Роман Сеф, который попал на зону благодаря временной отмене смертной казни (реально же ему дали «вышку»), вспоминает одну услышанную от Виктора трагикомическую историю.

В этом лагере, где даже германский генерал-фельдмаршал штопал носки сокамерникам за пайку хлеба, Луи досталась опять-таки не самая пыльная и довольно хлебная работа повара. Вспомнив свою посольскую юность, как-то раз он решил поэстетствовать и приготовил на обед бульон с гренками: почти не привыкший к тяжёлому физическому труду, он искренне верил, что именно это сейчас нужно вернувшимся со стройки озябшим работягам. Бульон с гренками — чтоб «согреть душу». Увидев, что вместо чего-то сытного и наваристого по мискам разливают янтарный, ароматный, но совершенно пустой бульон, они набросились на него сначала с матом, потом с кулаками. Кончиться это могло ещё одной инвалидностью, но Луи отбили. Эта «тёмная» принесла ему не сколько физическую боль, сколько моральную: уже после лагеря кто-то пустит слух, будто отмутузили его не за неправильный суп, а за доносительство.

Последний этап (в обоих смыслах слова) многолетнего плавания по островам архипелага ГУЛАГ — лагерь в Темиртау, также входивший в систему Карлага и обозначенный шифром «п/я (почтовый ящик) р246/32», считавшийся «штрафной командировкой». Луи туда прибывает в крайне причудливом прикиде: пробковом шлеме и одежде, похожей на британскую колониальную униформу. Всё это было отыскано Бабаней на московском чёрном рынке и по его просьбе прислано в лагерь. Луи обожал удивлять и эпатировать окружающих, завоёвывая место в эпицентре внимания. Он уже видел, каким будет на воле. Вот уж буквально: хлебом не корми, дай возможность распустить хвост. По лагерю пошёл слух — мол, началась новая мировая война между СССР и бывшими союзниками, а Луи — «ихний военнопленный».

Он ещё ходит на костылях, но вскоре отбрасывает их как символ плена и неволи. Воздух свободы всё сильнее обдувает Архипелаг. К 1955-му не просто не запирают бараки на ночь, но и разрешают зэкам свидания с родными, снимают ограничения на количество писем (раньше в Минлаге — только два в год), либерализуют трафик посылок, включают радио, позволяют передавать послания за пределы зоны через вольнонаёмных, и даже иногда расконвоируют зэков для выполнения различных заданий. По сути, это уже колония-поселение. Все понимают: зачем бежать, рискуя получить новый срок, если воля сама у порога?

В последнем лагере у Луи была даже «лейка» (узкопленочный фотоаппарат. — Прим. редактора) — то ли присланная с воли, то ли у кого-то выменянная: он снимает на фотоплёнку виды лагеря и просит вольнонаёмных водителей сгонять в ателье её проявить. Зэки устраивают концерты самодеятельности, в которых Луи активно участвует с номерами из репертуара Аркадия Райкина. Конферирует, читает стихи на украинском.

В общем жизнь налаживается. Последний год лагеря — это ещё не санаторий, но уже некий аттракцион судьбы, о котором Луи будет вспоминать с долей ностальгии.

Как инвалид Луи получил работу в ларьке: там можно было докупать добавку к несытной тюремной кормежке: чай, сушки, папиросы. По свидетельству Романа Сефа, когда заболевал кто-то из соседей по бараку, Луи приносил заболевшему эти дары ГУЛАГ а из своего ларька, которые оплачивал сам. Когда однажды захворал сам Сеф, Луи явился с целой связкой сушек, бусами надетой на шею. Благородный поступок, но снабжённый неизменным — «луишным» — зарядом театральности.

Хотя номинально он и был «работником торговли», в деньгах разбирался плохо. Сеф вспоминает, что он вечно путался в отчетности, не отличал дебет от кредита — в счетоводстве ему помогали. Это были времена, когда Луи ещё плохо умел считать деньги… или не умел за них отчитываться? Казалось бы, так близко, но не одно и то же.

Как-то раз начальство застало его за каким-то праздным занятием:

— Заключённый Луи, ты почему не на работе?

Луи даже не попытался изобразить смущение:

— А у нас, как в Америке, безработица, — ответил он нахально и получил несколько суток строгача.

Друзьям Луи впоследствии рассказал ещё про один свой лагерный «бизнес». «Питание было жутким. Как-то его пустили в столовку для начальства: а там ещё хуже, — вспоминает Кореневская. — Он прошёлся по бараку: «Есть повара?» Откликнулось шесть человек. Поговорил с начальством. Командир сказал: «Отпустите, он расконвоирован, пусть поедет на базар, привезёт продукты, а я прикрою». И вот вместе с этими поварами они приготовили суп по-казахски — шурпу. Пришёл пьяный начальник лагеря и его зам, попробовали и обалдели: «Ну ты даёшь, артист! Такой жратвы мы сроду не ели!» Так он создал ресторан в ГУЛАГе. Первый и единственный».

В лагере вместе с ним «досиживает» немало интеллигенции, среди которой— переводчики, вычищенные из высоких инстанций после войны, потому что много знали. С ними и собственно с иностранцами Луи продолжает лингвистические экзерсисы, изучая сразу несколько языков — на каждом он потом мог сносно объясниться на бытовом уровне. Драматург и музыкант Юрий Шерлинг помнит, что с разной степенью глубины Луи освоил с десяток языков.

Французскому его обучал человек, лагерная биография которого раза в три увеличила бы эту книгу, но не упомянуть вообще о нём нельзя. Его звали Андрей (Андрэ) Шимкевич — человек, ставший рекордсменом по величине отсиженного в ГУЛАГе срока (из «политических»), не был советским.

Рождённый во Франции и, следовательно, по рождению её гражданин, Шимкевич был сыном русских эмигрантов с польско-еврейскими корнями. Его отец клюнул на сталинскую приманку 20-х годов: мол, соотечественники, возвращайтесь, началась другая жизнь. Первая сталинская пятилетка действительно впечатлила тех, кто в каком-нибудь Париже стал таксистом («мон шер ами, мы все теперь Мишели»): доверчивые русские потянулись в обратном направлении, к «чудесному грузину[3]». Одних брали прямо на пристани, у парохода, другим давали возможность развернуться, но потом всё равно брали. Отцу Шимкевича посчастливилось не попасть в первую группу — он дослужился до какого-то важного чина в Наркомате обороны. Оставшаяся в Париже мать не пускала юного Андрэ на побывку к отцу, но он вырвался, как ему казалось, на волю.

Воля длилась недолго: отец, боявшийся анкетных данных о столь близком «родственнике за границей», не отпускает сына назад во Францию, и Андрэ сбегает теперь уже от отца, прихватив у того секретные пограничные карты СССР, чтобы найти лазейку в границе «первого рабоче-крестьянского государства». Несовершеннолетнего, его арестовывает ГПУ и отправляет на пять лет в Соловецкий лагерь. Тогда, на рубеже 20-30-х, как таковой системы ГУЛАГ ещё не было, и Соловки были главной политтюрьмой страны. Шимкевич умудряется улизнуть и оттуда: он бежит через всю территорию СССР с севера на юг, до Грузии, до турецкой границы, которая в те, ататюрковские, времена охранялась спустя рукава. Всадники ГПУ настигают его в глубине турецкой территории, что было противозаконно, но кому был писан этот закон?

Шимкевича приволокли в Сухум, куда прибыл его допрашивать лично начальник ГПУ Грузии Лаврентий Берия. Шимкевичу выносят смертный приговор, который заменяют на 10 лет лагерей. Через некоторое время он снова бежит, и в общей сложности бежит восемь(!) раз: однажды добежать удалось до Москвы и даже перелезть через ограду французского посольства. Свободолюбивые соотечественники укрывают его трое суток и… выдают, признав советским гражданином, находящимся в розыске. Каждый раз Шимкевичу накидывают срок. Так он отсидел 27 лет! В 1949-м его этапировали в Казахстан, где через несколько лет он и познакомился с Виктором Луи.

Но вернёмся на зону. В феврале 56-го в Москве заседает эпохальный XX съезд: 25-го числа, в последний день работы, Хрущёв читает закрытый доклад «О культе личности и его последствиях», который охваченные смятением делегаты слушают в гробовой тишине. А Луи с товарищами ещё сидят, ждут, когда до них дойдёт очередь в работе комиссии будущего члена брежневского Политбюро Динмухамеда Кунаева.

В августе 1956-го Виталия Луи, Андрея Шимкевича и Педро Сепеду вызывают к начальнику лагеря и объявляют, что, оказывается, ещё полгода(!) назад подписан Указ Президиума Верховного Совета СССР об их амнистировании и снятии судимости. «Вам возвращается свобода и все ваши права», — провозглашают посланцы нового порядка. Кто-то падал в обморок, но Луи уже подготовился к известию и запасся нужной дозой хладнокровия. Он знал, что целых шесть месяцев своего срока просидел в лагере просто так, то есть потерял время.

И всё же первые часы он пребывает в замешательстве: «стокгольмский» или ещё какой-то синдром давал о себе знать. Ведь ему уже почти тридцатник, а нет ни профессии, ни жилья, ни семьи. В лагере же жизнь кое-как наладилась, да и не была она такой уж невыносимой эти последние два-три года, а по законам драматургии запоминается последнее. Но неправильные мысли были быстро отогнаны: Луи и Шимкевич получают справки об освобождении, которые пока им будут вместо паспорта, билеты в одну сторону «до станции Москва» (так записано) и по 18 руб. 50 коп. «на питание в пути». Граждане, мы вас не задерживаем…

Но билетов нет: у воли свои законы — здесь не бывает вагон-заков, конвоиров, собак и шмонов. Но и билетов тоже часто не бывает в кассе, как и кассирш, у которых заканчивается рабочий день. А есть люди, которые вышли, так же, как и Луи, только что покинули зону и запрудили околовокзальное пространство в Караганде, мечтая сесть на поезд, идущий на запад через Свердловск, на Казанский вокзал. Здесь вообще творилось что-то невообразимое: счастливчики оккупировали лавочки, словно это лучшие шконки, остальные — благо лето — лежали на чём попало на полу. Здесь Виктор с друзьями провёл ещё три дня в ожидании свободных мест в поезде. СВОБОДНЫХ мест.

Это была СВОБОДА!



«Администрацией лагеря характеризуется отрицательно». Если верить этому документу, В. Луи не мог быть стукачом


Сидели два товарища. В. Луи с лучшим другом А. Шимкевичем вскоре после освобождения.

Ради друга этот «скромник» в очках обведёт вокруг пальца мощнейшую французскую контрразведку DST


«Лагерное братство»: Виктор (Виталий) Луи, Роман (Роальд) Сеф, Андрей (Андрэ) Шимкевич. Такими они вышли из зоны. 1950-е гг.


Справка об освобождении Луи Виталия Евгеньевича, 1928 г. р., русского, уроженца г. Москва, который содержался в местах заключения с 09.07.1947 по 17.08.1956 г., «откуда освобождён в соответствии указа от 24.3.56 г. со снятием судимости и изправ»



Ещё одна справка, уже о реабилитации: «…дело прекращено за отсутствием состава преступления». Этим клочком власть извинилась за сталинский террор: простите, ошиблись…

Съёмочная группа НТВ на станции Абезь (Республика Коми) в компании В. Ложкина (второй справа). Благодаря ему Сталин ещё не для всех «эффективный менеджер»


ГОД ЗА ДЕВЯТЬ

— Виктор, вы научились иметь Софью Власьевну!

— Кто такая?

— Ну так называют советскую власть…

— Ну тогда уж Софья Владимировна! По отцу.

(из разговора В. Луи с В. Некрасовым)

Из всех своих лагерных собратьев по несчастью (а теперь — по счастью) Луи был готов к воле лучше остальных. Кого-то лагерь искалечил и надломал, его — закалил.

Когда в полярных широтах уже наступала в московском понимании зима, в самой Москве ещё догорало лето. Луи сошёл с поезда на Казанском и через мгновенье окунулся в бешеный ритм столицы на площади Трёх Вокзалов. «Виталий Евгеньевич Луи сошёл с поезда совершенно другим человеком… Это десталинизированный советский гражданин двадцати восьми лет, который научился… чувству собственного достоинства старого образца: не показывать ни боль, ни радость», — замечает Илларио Фьоре.

Родная бабушка, мамина мама — та самая, что учила Витю доброте и английскому, — не дождалась внука: её похоронили на Ваганьковском кладбище в маминой могиле. Первым делом Луи идёт к ним, а потом сразу же бросается в поиски своей Арины Родионовны — няни-Бабани. Тогда ещё была горсправка, главный и единственный «поисковик» Москвы, этакий people finder доэлектронной эпохи, который творил чудеса за две копейки, кроме одного случая — когда ищешь любимую девушку по фамилии, которую она сменила, выйдя замуж.

Луи образца 1956-го, «дитя XX съезда» — как позже назовут этих людей— представляет из себя довольно колоритное зрелище. Он часто меняет место жительства, переезжая из коммуналки в коммуналку: живёт то «у тёток на Петровке около катка», то на улице Горького, то на Поварской «в кухарской комнатёнке», то ещё непонятно где в съёмной комнатушке на пару с Шимкевичем, и всякий раз — в помещении, ненамного большим стенного шкафа. Ходит в чудовищном даже по тем временам бобриковом пальто. И судорожно прокручивает в голове варианты, где достать денег.

«Он появился вдруг внезапно, — вспоминает Виктор Суходрев, — разыскав нас. Он явился глубокой осенью в каком-то жутком длинном неказистом чёрном пальто, и рассказал, что все эти годы провёл в заключении. При этом у него почему-то сохранились явно дорогие заграничные очки».

По рассказам ещё одной бывшей зэчки, отсидевшей долгие годы в Воркуте Риммы Шахмагоновой, Луи разложил на столе карту Москвы и отмечал «пестиками адреса друзей, у которых он мог бы взять в долг. Пройдёт совсем немного лет, и перед ним будет лежать уже карта мира, и отмечать он будет страны, которые посетил. Но тогда это была «дорожная карта» заёмщика. Добрёл он и до семьи Шахмагоновых со словами: «Римма, дай денег, я знаю, ты получила за дачу». Но ему не дали.

— Зря ты, — говорил через годы Луи, — я б сейчас тебе отдал в двадцать раз больше!

— Не надо, меня за них посадят, — отшучивалась экс-сиделица.

Он поставил перед собой сверхзадачу — продолжить с того момента, на котором остановился, — точнее, на котором его остановили: так запускают на видеоплеере фильм, поставленный на паузу. Для начала он снова устраивается в БюрОбЙн: теперь уже не надо мёрзнуть у оград посольств, чтобы дали «какую-нибудь работу со знанием языка». Сирота с Казанского торжественно переезжает назад в «Метрополь», бывший, по описанию друга по кличке Михмих, «довольно мутным местом, где вращался тогдашний московский underworld[4]».

После XX съезда страна начинает оживать: время словно ускоряется в разы, за месяцы и недели происходит столько, сколько раньше — за годы. В 57-м проходит Фестиваль молодёжи и студентов, не мыслимый при Сталине, а перед этим многие западные газеты и телерадиостанции открывают в Москве свои бюро: NBC присылает Фрэнка Болхолцера, журнал Look — Эдмунда Стивенса, CBS — Дэниела Шора. Шор впоследствии войдёт в историю как герой-бэтмэн американской журналистики, когда взбунтуется и откажется сдавать ФБР свои источники — это станет прецедентом.

А тогда, в 1956-м, он принимал у себя в «метропольском» бюро литератора Виктора Горохова, который был англоговорящей достопримечательностью Москвы. Войдя в номер, Горохов заметил, что у Шора завёлся секретарь, которого раньше не было: гость только кивнул, не поздоровавшись вслух, — тогда это считалось правильным по этикету. Пообщавшись с Шором, выйдя от него и дойдя до «этажерки» — дежурной по этажу — Горохов услышал оклик: «Вас к телефону». «Вот и прибрали», — подумал литератор. Но звонили не с соседнего этажа, где располагался штаб ГБ, а с того же.

— Ещё раз здравствуйте. С Вами говорит секретарь Шора, — сообщила трубка.

В тот момент мозг Горохова работал, как суперсовременный процессор. За доли секунды плёнка отмоталась на годы назад, запустилась программа сличения, которая ещё через миллисекунды выдала правильный результат.


— Витя, ты окосел что ли? — сказал Горохов как можно более непринуждённо, хотя у самого всё внутри рвалось через край.

— Я не понимаю Вашего юмора, — интеллигентно произнёс через трубку Луи, привычно подбирая слова. — Меня действительно зовут Виктор, но откуда такой тон и почему на «ты»?

К тому времени Луи представлялся иностранцам уже как Виктор: звучало совсем по-иностранному. В латинской транслитерации он подкорректировал и фамилию, превратив Lui в Louis. То есть даже не «превратил», а вернул историческое написание.

Victor Louis — разве это звучит по-советски?

— Ну хорошо, хорошо, — отступил Горохов. — Я вас слушаю, чем могу быть полезен?

— Я просто увидел, что интересный человек пришёл к мистеру Шору. Хочу пригласить Вас позавтракать, мне очень интересно с Вами познакомиться.

— Вить, хватит Ваньку валять. Впрочем, хочешь — валяй дальше… — перешёл Горохов ко второму раунду глумления. Игры разума доставляли ему почти сексуальное удовольствие.

— Я опять не понимаю, почему Вы со мной так разговариваете? — начал обижаться Луи.

— Ну ладно, ладно… — нанеся удар, Горохов снова ретировался в угол ринга. — Где завтракаем?

Через пять минут мужчины сидели в кафе «Метрополя», куда теперь не зайдёшь из-за цен, а тогда — из-за швейцара.

— Витя, что с тобой? — сказал Горохов, продолжая игру: Луи ещё ничего не понял.

— А что со мной? — Луи выпучил глаза сквозь очки, которые от перенапряжения всё время поправлял на переносице. — Я вас не видел и вижу впервые. И очень удивлён, что Вы…

Тут-то Горохов и припомнил ему и середину 40-х, и коммерческий ресторан, и сына Демьяна Бедного, и ордер на калоши, и красавицу Светлану Фогель.

— Что удивительно, — начал оттаивать Луи, — я помню и ордер на калоши, и внучку Достоевского, и Придворова, а Вас не помню.

Они подружились снова.

Иногда старые долагерные друзья находили Виктора сами, иногда ему приходилось «переустанавливать» эти контакты. Телефоны были роскошью, и заявиться к кому-либо домой считалось в порядке вещей: что и осуществил Виктор Луи, через выручалочку-горсправку найдя, среди прочих, новый адрес семьи Суходрев.

Новый, 1957 год начинается для Виктора Луи окончательной перезагрузкой: 5 января его дело полностью пересмотрено Военной коллегией Верховного суда СССР, а через четыре дня он получает справку: «Постановление Особого совещания при МГБ СССР от 19 июня 1948 года в отношении Луи В. Е. отменено и дело за отсутствием состава преступления прекращено» (пунктуация сохранена).

Четыре месяца он ходил просто амнистированным, теперь же — полностью реабилитирован. Так государство извинилось за девятилетнее издевательство. А ведь были сотни, тысячи, десятки тысяч, которые уже не могли прийти за справкой — потоком вызывали родственников и сообщали: «Ваш отец/сын/ дочь/брат/сестра реабилитирован(а) посмертно…» На улице всё время дежурили скорые: люди падали в обморок штабелями.

Ещё года нет, как он освободился, а уже набрал допосадочную высоту — водит друзей в рестораны, приглашает домой в свою маленькую, но отдельную квартирку в хрущёвке в районе Черёмушек, которую ему дали как реабилитированному. Лагерного друга Романа Сефа, по рассказам последнего, он повел туда, «куда в лагере даже присниться не могло», — возможно, это и был ресторан «Метрополя», а может быть и «Националя», где ближайшие тридцать лет будет его штаб, клуб, место встреч, которое изменить нельзя.

И здесь к линии «Националь» — «Метрополь», стоявших тогда на проспекте Маркса, присовокупляется третий элемент этой топографической последовательности на карте Москвы. Если от «Националя» идти на север, миновать «Метрополь», уткнёшься прямо в здание на Лубянке. Именно к этому периоду исследователи склонны тносить начало сотрудничества Луи с органами — 1957 год.

Поданным французского исследователя Тьерри Вольтона, ссылающегося на бежавшего на Запад майора КГБ Носенко, первым Луи начала использовать не контора на Лубянке, а Управление КГБ по Москве. «Руководитель этого подразделения генерал Олег Грибанов, — пишет Вольтон, — …относился к нему с недоверием». По рассказам Носенко, «в 1960 году Луи начал искать возможность вступить в контакт с одним американцем, которого я пытался завербовать через своих агентов. Грибанов приказал руководству Управления КГБ по Москве убрать его из операции и держать подальше от американца». Но далее признаёт, что им постоянно твердили, будто «Луи — прекрасный агент, лучший из тех, что мы имеем».

Здесь надо отметить, что слово «агент» следует понимать как «агент влияния», а не «секретный агент КГБ»: дело в том, что на своём сленге чекисты всех, с кем установили контакт и как-то используют, пусть даже для наблюдений за погодой, называют «агентами», последствии это доставит этим «агентам» массу неприятностей.

Что ещё здесь следует упомянуть? Структура КГБ чрезвычайно сложна и изменчива, к тому же, подобно старому анекдоту про секретность в СССР, «сотрудник не просто не знает, что делает другой сотрудник за соседним столом, он сам не знает, что делает». К какому именно подразделению Лубянки Луи был «приписан»? Свой ответ даёт ветеран советской контрразведки Станислав Лекарев: «Без сомнения, лично Андропов курировал Виктора Луи через руководителя седьмого отдела Второго главного управления КГБ генерала Вячеслава Кеворкова. Причём Луи относился к той категории агентуры влияния, которая считалась стратегической».

«Он мне однажды сказал, что зашёл к Андропову, предложил ему нечто, какую-то, видимо, историю, — рассказывает писатель Давид Маркиш, — и Андропов эту историю отверг. Но раз он мог к нему зайти и выйти оттуда без пули в голове, значит, это о чём-то говорит».

Помимо Кеворкова, среди наставников Луи называют и патриарха советской разведки, гуру для молодых разведчиков Ивана Агаянца, бывшего резидента в Париже и Тегеране. Поговаривают даже, что Луи посещал легендарную, окутанную тайнами, «101-ю школу» разведки, располагавшуюся в Подмосковье, одну из кафедр которой возглавлял Агаянц.

В становлении Виктора Луи как «тайного канала» будет несколько ступеней, подобных разгонным блокам, ускоряющим ракетоноситель. И первый относится как раз к 57-58-му гг., когда Луи даже не «шёл» по карьерной лестнице, а ехал на лифте. В конце 50-х он уже — официально аккредитованный при МИД СССР иностранный корреспондент. «Давайте получим статус иностранного корреспондента! — вспоминает нескромное предложение Виктора Луи Елена Кореневская, знавшая Луи по «профессиональной» линии дольше всех, с 1956 года. — Сказать это в 57-м — то же самое, что подписать себе смертный приговор. Я потратила два часа, чтобы объяснить ему: вам что, захотелось на каторгу обратно? Но он пришел ко мне через два дня и показал удостоверение отдела печати МИД, произнеся: «Точно не хотите?»».

В доказательство того, насколько сильно Луи вожделел статус иностранного корреспондента, Илларио Фьоре приводит такой эпизод: однажды утром, в «Метрополе», на двери офиса, где работал Виктор, появилась новая самодельная табличка с названием журнала Women's Wear Daily. Как сказали бы сегодня, «шутка с долей шутки» — настолько серьёзно Виктор хотел стать частью зарубежной прессы, что готов был даже заняться модой.

Ни один советский гражданин не мог этого добиться: секретарь, официантка, переводчик при иностранной компании — возможно. Но с советским гражданством собственные корреспонденты иностранного СМИ были немыслимы.

В 1958-м Луи уже может достать для западных коллег — не бесплатно, разумеется, — стенограмму известного пленума Союза писателей СССР, на котором из рядов Союза был исключён лауреат Нобелевской премии Борис Пастернак за западную публикацию «Доктора Живаго». Не нужно объяснять, что за такой «слив» можно было, в отличие от Пастернака, получить срок. Но Луи почему-то не боялся, а иностранцы, покупавшие у Луи такие сенсации, видимо, верили, что занимаются «настоящей журналистикой», добывая эксклюзив в авторитарной стране.

«За дружелюбием Луи (а он подлизывался, как щенок) затаилось нечто. значительно менее симпатичное. Тем не менее он стал полезным для некоторых корреспондентов», — признаёт американский публицист-«луифоб» Харрисон Солсбери.

В числе «некоторых» небрежно упомянутых Солсбери «корреспондентов» был и легенда мировой журналистики Эдмунд Стивенс, в общей сложности проработавший в СССР около сорока(!) лет, с 1934 по 1992 год с небольшими перерывами. Стивенс был дуайеном иностранного журналистского корпуса в Москве, его ветераном, долгожителем, сросшимся со «страной пребывания» и пустившим в ней корни. Тут надо особо проникнуться величием персоны: в стране, где «всё вокруг колхозное», у Стивенса был — внимание! — частный особняк в центре Москвы… это было невероятно.

Творение архитектора Фалеева, этот особняк с момента установления советской власти предоставлялся иностранным вип-дипломатам в качестве резиденции и назывался «10-м домом Наркоминдел». Вернувшись в Москву после войны, Эдмунд Стивенс в него вселился со своей очаровательной русской женой Ниной. Про историю их брака ходит отдельная легенда: якобы в 30-х годах молодой американец по уши влюбился в стройную, как берёзка, русскую красавицу, занимавшуюся балетом. И вроде чует сердце, что это взаимно, да вот одна беда: чурается его красавица, избегает, как прокажённого. Тогда Эдмунд пошёл влобовую: «Признайся, Ниночка, в чём дело? Может ты уже помолвлена?» Нина отвела его в сторону и сказала: «Нет, не помолвлена, но у нас за каждой девушкой, что путается с иностранцем, приезжает машина и увозит навсегда». И тогда горячий американский парень воскликнул: «Я спрошу у своего друга, Наркоминдел товарища Литвинова, Максим Максимыча!» И тот, согласно легенде, мановением перста мигом благословил бракосочетание.

Нина Стивенс (Стивенсиха) действительно была видной женщиной: даже в старости она сохранила балетную стройность и казалась — без преувеличения— красивой. А какие только слухи не ходили вокруг дома Стивенсов! И о тайных оргиях, и о работе супругов на КГБ, и о масонских кружках, и о гомосексуальных вечеринках — самым безобидным был слух о регулярном выступлении во дворике особняка голых скрипачек. Скорее всего, сон советского разума рождал чудовища: очень уж хотелось, проходя мимо стивенсовского особняка, представлять себе голых скрипачек за стеной.

Что точно — так это роскошные барбекю-вечеринки с нежнейшим мясом, калифорнийским или французским вином и хозяином дома, который ходил и угощал: «Ti budesh old-fashioned?» Так называли бурбон со льдом, содовой и оливкой.

С 1962 года не имеющий никакого отношения к великому космонавту Гагаринский переулок переименовали в улицу Рылеева, и этот адрес стал именем нарицательным — как сегодня Королёва, 12 или Петровка, 38. Правда, не для всех, а для избранных: дипкорпус, иностранная пресса, кое-кто из советской богемы и кое-кто из КГБ, замаскированный под богему. «Будешь ли завтра на Рылеева?» означало «приглашён ли на вечеринку к Стивенсу?».

Особое место занимали советские художники-нонконформисты, которых супруги Стивенсы, с молчаливого согласия органов, плотно опекали, создавая некую иллюзию свободы и свободного арт-рынка (это Виктор Луи, частый гость, а потом и сотрудник стивенсовского дома, возьмёт на заметку).

Словом, «дом на Рылеева» внешне был абсолютно экстерриториален.

Какое-то время Луи работает у Стивенса референтом: переводит, вырезает из советских газет нужные боссу статьи — вновь делает за деньги то, за что когда-то получил срок. Но, придя в этот дом, Виктор искал не столько работу, сколько такую, как у Стивенса, жизнь: там, в «доме на Рылеева», он многое понял — и самым главным было понимание того, что «невозможное возможно», что даже в километре от Кремля и двух от КГБ можно выстроить принципиально иную реальность, параллельный мир, живущий в другом измерении.

Понял Луи и ещё одно: для преодоления «притяжения совка» есть только одна область — международная журналистика, которая не заковывала человека намертво в рамки советских норм и правил так, как это делало любое другое совзагранведомство. Ни вожделенный МИД, ни искусительница внешняя торговля, ни рисковая внешняя разведка не давали — в то время — такой свободы действий.

И уж тем более прислуживание иностранным дядечкам в посольстве — тупиковая ветвь.

* * *

Улица Рылеева теперь снова Гагаринский переулок, и большинство «новых москвичей» искренне верят, что он назван в честь Юрия Гагарина, как и Хрущёвский переулок — в честь Никиты Хрущёва. Пусть пребывают в жестоком неведении.

Мне было интересно, что же там теперь: выяснилось, что дом на балансе ГлавУпДК МИД России (боже, опять они…) и что после Стивенсов в нём никто не жил. Вдова тоже умерла.

Набираю знакомого в МИДе. Тот закатывает глаза: «О, да это же государство в государстве!» Вдвоём с коллегой подходим к самому дому, щуримся в прорезь для почты и замочную скважину — ну наконец-то мы жёлтая пресса! Видна только прихожая. Попытки звонить в звонок долго ничего не дают и лучше бы не давали совсем: последняя увенчалась появлением заспанной бабуси — охрана. Она и правда «вышла» из конца 50-х: «Изыдите!».

Долгие позиционные телефонные бои с ГлавУпДК, заходы с флангов через знакомых и бомбардировка факсами завершились обоюдовыгодным миром: «государство в государстве» сжалилось и пустило нас в недра таинственного дома «на пару часов под присмотром».

Это было очень вовремя: внутренности особняка доживали последние сутки — уже назавтра ждали бригаду гастарбайтеров для евроремонта: легендарный «дом на Рылеева» превращался в посольство независимой Абхазии. Особняк был, впрочем, в приличном состоянии. Сохранились все лепнины, голландские печки с изразцами, почти не пострадал вечный дубовый паркет. «Время здесь замерло», — написал бы плохой писатель, но в общем-то был бы прав. Трогательные запоры на окнах, дверные ручки из благородного металла, узкая, как жёрдочка, скамейка в саду, на которой Нина Стивенс позировала на фото. Та самая, без дураков. Ощущения того, что Эдмунд умер семнадцать лет назад, не было.

Самое интересное ждало в полуподвальном помещении — тут было что-то вроде его библиотеки. Отчаянно борюсь с низменным желанием заглянуть в выдвижные ящики, проигрываю, оправдываю это «реальной журналистикой», заглядываю: пачки визиток, среди которых одна — хозяйская, уцелевшая только потому, что на обратной стороне он записал чей-то номер. Канцелярские принадлежности, клочки каких-то бумаг, ксерокопии документов на особняк. Видимо, вдове было не до сего этого. Очень много увесистых томов: советские энциклопедии, справочники, справочники, справочники: всё это в 1992-м казалось макулатурой.

И ещё — прибившаяся лицом к стенке ящика фотография на паспорт самого Эдмунда Стивенса. Снова убеждаю себя в особых допущениях для журналиста и беру на память: абхазским дипломатам она явно не понадобится.

* * *

У иностранца Стивенса была русская жена, Луи решил действовать зеркально — обзавестись женой-иностранкой. К тому времени он начинает хорошо одеваться, резко меняется внешне: от скромного очкарика с наукообразной речью не остаётся и следа — разве что когда это надо для мизансцены. Вскоре у Виктора появляется первая «иномарка» — иностранного производства велосипед. В общем, он приводит внешний вид в соответствие с внутренним наполнением.

По свидетельству израильского писателя Давида Маркиша (в те времена — невыездного советского еврея), Луи много и охотно принимает гостей. Маркиша поразил тот факт, что одна из стен его комнаты почти целиком была занята баром: заморской невидалью пестрели этикетки французских коньяков, шотландских виски, английских джинов. «Очевидно, он попал кочень толковому куратору», — заключает Маркиш.

Быть может, это и была «отвальная» вечеринка, устроенная Луи в честь отъезжающего на ПМЖ в дорогую сердцу Францию Андрея Шимкевича, к чему Виктор, говорят, приложил руку. Ему, по утверждению Романа Сефа, удалось через своих кураторов убедить органы в праве друга на выезд и в полезности такого жеста для дальнейшего потепления отношений с симпатизирующими Советам французами. Сразу после отсидки Шимкевич вновь отличился, когда его вызвали в паспортный стол и предложили обменять справку об освобождении на полноценный серпасто-молоткастый. И вдруг тот отодвигает от себя корочку и переходит на французский: «Je ne prendrai pas votre passport… Je suis francais»[5].

На этом история дружбы Луи с Шимкевичем не заканчивается, а будет иметь остросюжетное продолжение.

Тогда же, в конце 50-х, Виктору нужно было окончательно устроить свою жизнь, разложив всё по полочкам, изготовиться к следующему турбоускорению. Он твёрдо решил не пытаться уехать на Запад, а создать Запад вокруг себя. Сделать так, чтобы «всё было, и чтоб за это ничего не было». В этой конструкции иностранная жена из капстраны имела бы несущую функцию.

Виктор начинает охоту. Где взять «импортную» девушку, готовую не просто к браку с советским, но и к ПМЖ в СССР? В журналистско-дипломатических сферах, где он вращался, все дамы были, как сейчас бы сказали, «пафосными» и в основном замужними. Где же взять незамужних? Луи включает свой превосходный аналитический ум, который подсказывает: всё же есть тончайшая, почти невидимая прослойка подходящего контингента, проживающего в Москве, — это молодые няни и гувернантки, которых на Западе набирают специальные агентства для работы за рубежом. Вот! Задача поставлена, цель определена.

Но где ж такую взять? Напроситься к дипломату в гости? Но ведь это дурной тон — в гостях кокетничать с прислугой. Ещё шепоток пойдёт, так от всех иностранных домов откажут. Место досуга… но где в Москве досуг? Кино? Танцы? Клубы? Кафе? Кино отпадает: фильм на русском иностранка не понимает. На танцы пойдёт разве что экстремалка. Клубов не было. Осталось одно — театр.

Ну, конечно же, в Большой ходит больше иностранцев, чем своих! Вот единственный бесспорный московский досуг для приличной незамужней, скажем, англичанки.


Это случилось на «Щелкунчике» у колоннады Большого театра. Молва предлагает два сценария этой встречи: вариант «до» и вариант «после». По первому, поднимаясь по ступенькам, подданная британской короны Дженнифер Стэтхэм заметила высокого красивого молодого человека в очках, который явно кого-то ждал. Но вдруг он подошёл и предложил барышне присоединиться к их компании, у которой как раз неожиданно освободилось одно место. По второму, который пересказывает уже упоминавшийся Михмих, после балета Дженни вышла на улицу, а там как назло шёл дождь — и вдруг откуда ни возьмись над ней раскрывается зонтик, а держит его по-рыцарски тот самый высокий красивый молодой человек в очках.

Лично мне больше нравится второй сценарий.

Дженнифер Маргарет Стэтхэм (Jennifer Margaret Statham) происходила из богатой буржуазной семьи, училась в университете Эдинбурга и мечтала уехать из Англии, чтобы пожить в другой стране. Такие проявления протестного эскапизма часто случаются с представителями отживающей империи. В 1956 году, как раз когда Виктор выбирался из лагерей, она прочла объявление: «Требуется гувернантка для детей военно-морского атташе посольства Её Величества в Москве». Ей тогда было 24 года — среднего роста, с голубыми глазами, светлыми волосами и утончёнными манерами: то, что надо. «Юная леди, мы вас берём. Паспорт вы получите через две недели».

Когда они познакомились, Виктор работал у Стивенса, о чём тут же ей и сообщил во избежание подозрений в мошенничестве и альфонсовщине, и добавил на хорошем английском, что сможет достать ей билеты всякий раз, когда она этого возжелает.

Вскоре она уехала на короткую побывку домой, в Англию, откуда с Виктором постоянно переписывалась. В те годы, если переписки с девушкой не могло быть чисто технически, её следовало придумать. Дженни показывала подругам фото возлюбленного и спрашивала: «He's lovely, isn't he?» и получала ответ: «Oh, yes, he is indeed so lovely!».

Такого ответа она не услышала от собственного отца. Когда Дженни официально объявила родителям, что выходит замуж, разгневанный отец прислал ей подарок с характерным английским ледяным душком — билет Москва — Лондон в один конец. Just in case[6]. Но это было just in vain[7].

Виктор тоже ходил по друзьям, тоже проводил опрос для внутреннего пользования. Вольнодумцы Горохов и Шахмагонов без раздумий сказали: «Женись!» Осторожный Суходрев, понизив голос, пробормотал: «Витя, ну ты же советский человек! Как бы чего не вышло…» Но всё, что с Луи могло «выйти», уже «вышло».

Контрразведчик в отставке, лично знавший Луи, Станислав Лекарев не верит в романтическое начало этого брака: «Я не думаю, что это был брак по любви, — говорит он. — Я думаю, это была часть операции, причём просчитанная: мол, нужно прикрытие для его деятельности, и хорошо бы ему вступить в брак… Его подвели к даме, которая была не замужем и, быть может, тоже искала себе спутника жизни. И это совпало».

9 ноября 1958 года они обвенчались в храме Воскресенья Словущего в Брюсовом переулке — это одна из немногих действовавших московских церквей, не превращённых большевиками в склад или овощебазу. В наше время никто из друзей Виктора не смог разъяснить, как же смогли повенчаться двое людей, принадлежащих к разным конфессиям. Виктор был крещён в православии в детстве. Дженнифер также крещена, но в англиканской церкви и в вероотступничестве замечена не была: до последнего дня проживания в СССР (а потом и в России) ежевоскресно посещала службу в англиканской церкви при британском посольстве.

Предположить можно лишь одно: в молодости бунтарская искра и стычка с отцом сподвигли девушку на переход в православие — и тогда всё сходится. Потом же она могла сохранить «культурную» принадлежность к англиканству, тем более что протестантизм крайне лоялен к любым девиациям. Вплоть до: ходишь на мессы — значит, веруешь. Христианин — всюду христианин. Once a clergyman — always a clergyman[8].

Конечно, поразителен сам факт венчания советского гражданина, нацеленного на работу на идеологическом фронте в серьёзных организациях. К тому же в этом обряде было много символичного, в стиле выдумщика Луи. Во-первых, венчание состоялось в последний день трёхдневной обоймы самого безбожного праздника — годовщины Октябрьской революции. Далее, молодые выпустили в небо по белому голубку: не придерёшься, это символ мира в СССР, а в Англии — традиционный элемент обряда бракосочетания. И наконец, храм Воскресенья Словущего находится в двух минутах ходьбы от другой церкви, англиканской, Святого Андрея, что на улице Неждановой (сейчас — Вознесенский переулок). Она была, разумеется, закрыта, превращена то ли в цех, то ли в склад, а через пару лет после их свадьбы туда переедет знаменитая фирма грамзаписи «Мелодия». Кто всё это понял, тот оценил.

Ходят легенды и о том, как в ЗАГСе у Луи отказывались принять заявление под разными предлогами, не желая расписывать с иностранкой, и какой приносил Конституцию СССР и тыкал в неё чиновниц, вопрошая: «Где тут написано, что я не имею права жениться на англичанке?!» Патетично, но верится с трудом: благословение на такой брак Виктор получил явно не только божье — и с этих «верхов» наверняка поступил телефонный звонок.

Вечером в одном из «номенклатурных» ресторанов Москвы — грандиозный банкет: шикарный стол, изысканные блюда, заграничный алкоголь. По рассказам Романа Сефа, поражало обилие даже не блюд, а гостей, и даже не их количество, а качество: такое обилие «шишек» полагалось не свадьбе, а партийному юбилею, пусть не первого, но второго эшелона. А здравицы молодым произносили сотрудники самого МИДа.

В те годы английские юноши и девушки, хоть и жили лучше своих сверстников в среднем по Европе, приучались к спартанству. Миссис Дженнифер Луис ощутила его сполна, когда Виктор привёз её в свою однокомнатную «клетушку» в Черёмушках, второй этаж по лестнице и направо, но сразу поняла, что и дом этот, и человек этот — не из простых. Она знала — всё ещё будет.

«Я думаю, что, к счастью для него, он меня не послушал и женился на ней, — кается Виктор Суходрев. — Потому что дальше у него на жизненном пути всё облегчилось».

И правда, вскоре унылые Черёмушки сменились прямой, как стержень, перспективой Ленинского проспекта: УпДК выделяет Виктору шикарную квартиру в недавно построенном доме для иностранцев по адресу: Ленинский, 45. Это не только и не столько дипломаты, сколько представители иностранных медиа и торговых компаний, потянувшихся в СССР на «опепель».

Да нет же, неверно. Луи не получает квартиру… он получает две квартиры, соединённые в одну! Очутившаяся в этом пространстве жительница комнаты в коммуналке Фаина Киршон, родственница солагерника Луи Юрия Киршона и специалист по антиквариату, была не просто поражена — сражена. «Я ещё смеялась, — рассказывает Фаина Иосифовна, — и его спрашивала: «А что будет на второй кухне?» Он говорил: «Буфетная»».

Весной 1959 года имя Луи, уже непростого, но ещё невыездного на Запад, впервые прозвучало на весь мир. Его фамилию склоняют New York Times, Washington Post и многие другие американские газеты. Заголовки, правда, не вполне лицеприятные, но теперь мы знаем, что отрицательный пиар — тоже пиар. Чем же он так ославился? Страшно подумать: впервые на международной сцене Виктор Луи появляется как ключевое действующее лицо и чуть ли не организатор грандиозной пиратской акции.

В то время он был аккредитован от шведской газеты и как журналист охотно следил за музыкальными новинками, появлявшимися на волнах советских радиостанций. «Вы прослушали фрагмент американского мюзикла «Моя прекрасная леди» по пьесе Бернарда Шоу «Пигмалион»», — услышал Луи из радиоприёмника. Задумался. К вечеру созрел план. Это было в начале 1959-го. А в конце апреля в нью-йоркский офис авторов и продюсеров этой головокружительной бродвейской постановки, выдержавшей более шести сезонов и двух тысяч спектаклей, Фредерика Лоу и Алана Джея Лернера пришло письмо с московским обратным адресом и маркой с профилем Ильича, датированное 18 апреля.

Писал молодой человек, представившийся москвичом по имени Виктор Луис. Он с радостью информировал уважаемых господ авторов о том, что перевёл либретто на русский язык, что у него есть партитура для фортепиано, и поздравил с тем, что спектакль будет идти в театрах Киева и Свердловска весь сезон 1959–1960 гг. Далее юноша сетовал, что полную партитуру достать пока не удалось, так что не согласятся ли любезные сэры прислать ему экземплярчик? Можно почтой, лучше заказной. Ну и в конце письма на голубом глазу признавался, что хотя никакие отчисления авторам не предполагаются, всё же здорово, что есть возможность «представить русской публике близкий аналог постановки знаменитого современного мюзикла».

Лоу и Лернер долго сидели с отвисшими челюстями, надеясь, что это розыгрыш.

Опомнившись, они подняли неимоверный вой: «Воровство! Пиратство! Незаконно! Аморально! Вопиюще!» Посыпались письма в советское посольство, советскую миссию при ООН и Госдепартамент США. Письмо Луи было разослано в фотокопиях по всем редакциям, какие только были в Нью-Йорке. Грабят! Лернер разразился и гневным посланием самому Луи, в котором ответил, что «чёрта с два»[9] тот что-либо получит.

Оправдываться пришлось аж самому советскому послу, который на свою беду как раз приехал в Нью-Йорк на гастроли балетной труппы Большого театра. Репортёры настигли его прямо в партере, и ничего не подозревавший дипломат ушёл, как сейчас говорят, в «глубокую несознанку»: «Ничего не знаю про перевод, не знаю никакого Луи».

Грянул международный скандал. В довесок ко всему выяснилось, что Луи слегка подправил композицию постановки, сделав из двух актов три: советским драматургам (и переводчикам иностранных пьес) платили из расчёта за акт.

Стали разбираться, кто же этот «москвич» с западной фамилией, дали задание своим московским собкорам. Все они бросились названивать Луи. Тот объяснил, что делает это из соображений «свободного предпринимательства», без поддержки профильного госкомитета. Что не может взять в толк, «почему авторы мюзикла недовольны тем, что советские люди приобщатся к этому образцу американской культуры». Более того, он недоумевает, с чего вдруг такой шум — ведь он, Луи, уже перевёл на русский пьесу «Дневник Анны Франк»[10], которую тоже планирует поставить, и автор — не против[11].

Формально Луи имел все основания продолжать в том же духе: СССР к тому моменту не подписал Всемирную конвенцию об авторском праве, так что номинально никаких правовых последствий ни для него лично, ни для Кремля быть не могло. Но могло быть хуже: Лоу и Лернер «стукнули» так высоко, что последствия обещали статься межгосударственными.

События разворачиваются стремительно между двумя советскими праздниками — Первым и Девятым мая. Первого мая разъярённые американцы «распаковывают» скандал: публикации в американской печати следуют ежедневно. А уже шестого числа New York Times выносит на первую полосу примирительную заметку, извещающую, что Советский Союз официально пригласил американскую труппу выступить с «Моей прекрасной леди» (Му Fair Lady) в советских городах. Всё ещё очевидно веря в саму вероятность индивидуальной самодеятельности «молодого москвича» в Советской стране, автор заметки пишет: «[Это], очевидно, нарушит планы сделавшего перевод русского по имени Виктор Луи на такую постановку».

Конечно же, Луи не мог действовать в одиночку, без санкции сверху: где её давали — в ЦК, КГБ или Минкульте, — мы не знаем, равно как и не знаем, от кого исходила инициатива. Но то, что с этого момента Луи стал выполнять функцию метателя «пробных шаров», не вызывает сомнений. Технология почти безупречна: выгорело — в выигрыше и он, и власть. Не выгорело — Луи объявляется «частным лицом»: что делать, господа, демократия… К каждому милиционера не приставишь.

«Верхи» решили урегулировать вопрос полюбовно по формуле «и нашим, и вашим, и тому парню»: в Москве, Ленинграде и Киеве вскоре прошли официальные гастроли американского театра «Марк Хеллигер» с бродвейской постановкой «Моей прекрасной леди», билеты на которые простому смертному было не достать. Но в начале 0964 года мюзикл всё равно появился в репертуаре Ленинградского театра музыкальной комедии, а в 0965 году был поставлен в Одессе и Московском театре оперетты.

Рискнём предположить, что в театральной программке имя Виктора Луи на всякий случай не значилось.

В 0973 году СССР официально присоединился к Конвенции о защите авторских прав. И в день, когда на Западе стало известно о предстоящем подписании, Виктор Луи сказал своё последнее веское слово в этой эпопее. Это уже был не «тридцатилетний москвич», а человек мира при статусе и колоссальных возможностях, каждый вздох которого на Западе ловили как манну небесную. Корреспонденту всё той же New York Times Луи язвительно заявил, что «думает об отправке телеграммы в CBS, которая владеет международными правами на мюзикл, с пожеланием танцевать всю ночь». Открытым текстом, с присущим ему циничным сарказмом Луи признал: ««Мою прекрасную леди» украл я!».

Пока муж учился быть литературным корсаром, жена тоже не теряла времени: Дженнифер Луис стала слушательницей факультета журналистики МГУ и получила аккредитацию корреспондента еженедельного литературного приложения к Times. Теперь это была удачно укомплектованная и грамотно экипированная документами семья, пользовавшаяся благами обеих систем. Можно подумать и о потомстве.

Описанная автором-диссидентом Анатолием Гладилиным посиделка в доме Луи относится к самому началу 1960-х: «За столом у Виктора всё было иностранное: и посуда, и рюмки, и бутылки, и еда. Причем не из «Берёзки»[12], а прямиком из загнивающей Европы». Хозяйку квартиры он увидел «бесцветной дамочкой на шестом месяце беременности». Но больше воображение писателя поразило не увиденное, а услышанное. «Она обязательно поедет рожать в Лондон, — цитирует Луи Гладилин, — я не верю московским клиникам. Проблема в том, что я тоже хочу в Лондон, чтоб присутствовать при родах, а меня не пускают».

Как говорится, нам бы ваши проблемы…

Но Виктору хочется побывать на Западе не тушкой, так чучелом. Словно автомобильный навигатор GPS, голова Виктора просчитала сотни комбинаций и вскоре выдала коллеге Елене Кореневской безукоризненный вариант: «Раз мы иностранные журналисты, мы можем написать в Ассоциацию в Прагу, где нам дадут разрешение в Международный дом журналистов в братской Болгарии. Туда надо ехать на автомобиле, документы оформить несложно. Что потом? Потом, как в лагере, берём градусник, натираем его солью, получаем «тридцать восемь и два», вызываем советского консула из Варны, он подписывает бюллетень и продление выездной визы. Приезжаем в Софию в румынское посольство, получаем транзит, едем через Румынию, потом то же самое в Будапеште, Праге и так до Берлина. А в Берлине-то в 60-м году ещё стены нет! Поэтому прячем автомобиль и переходим в Западный Берлин». «Это казалось просто невероятным, просто бредом каким-то! А он этот замысел воплотил», — до сих пор поражается Кореневская.

Вскоре жена Виктора Дженнифер действительно вылетает на родину жать: в 1961-м у супругов Луи появляется первый сын Михаил (Майкл), подданный Великобритании. В Англии, помимо своих прямых детородных функций, Дженнифер выполняет и просьбу мужа, ставшую первым шагом впервой грандиозной авантюре Виктора, сделавшей его, по сути, первым легальным бизнесменом в СССР (нэпманы не в счёт). В родном Кройдоне, графство Сюррей, она заходит к знакомому хозяину типографии и справляется о возможности напечатать тираж с необычным текстом. Буквы-то английские, а вот имена собственные сплошь на — ov и на — skiy.

Эта «идея на миллион», словно заблудившись, влетела в голову не Остапу Бендеру, а Виктору Луи вскоре после возвращения из лагеря. Однажды шеф-иностранец дал ему поручение «достать» московский телефонный справочник, вышедший всего пятью тысячами экземпляров. Оказалось, это большая редкость и ценность: при Сталине некое подобие если и было, то только с номерами присутственных мест, вроде вокзалов, почты и так далее. Но никогда — министерств, ведомств или, не приведи господь, иностранных посольств: всё засекречено. Благодаря связям и сладким речам Виктор такую книжицу раздобыл. Принёс и привязал к столу на цепочку — чтоб не утащили. И вот бизнес-план созревает в мгновение ока: перевести на английский, отредактировать, дополнить, где-то напечатать и — продавать. За валюту.

Типография в Кройдоне дала добро. Эту приятную новость Дженнифер привезла Виктору в Москву вместе с маленьким сыном и увидела в московской квартире перемены — муж начал собирать иконы. В семье члена партии их прятали, а он собирал. Действительно, Луи в партию никогда не вступал, хотя говорят, какое-то время был кандидатом в члены.

Издателями выступили сами супруги Луи. Как иностранные корреспонденты они имели право на валютные операции и валютные счета. «Верхи», после долгих колебаний, сдались: это поможет формированию нового облика страны. Но аппетит приходит во время еды: жена рассказала Виктору, что «у них» вовсю размещают в таких справочниках рекламу. Нет, конечно, советским людям не нужна реклама «Австрийских авиалиний» или финского детского питания, но кто сказал, что это — для них? Перспектива искушает Виктора: с рекламой можно не просто «выйти в ноль», оставив себе в лучшем случае жалкие центы, а прилично заработать!

Невероятно, но ему и это разрешают. Так родился легендарный справочник Information Moscow. Как частный бизнес он был единственным законным в СССР, а как семейный — просуществовал около сорока лет: последнее издание увидело свет в начале 2000-х годов, в то время, когда по Хрущёву Должен был наступить коммунизм, а по Брежневу—у каждой советской семьи появиться отдельная квартира.

Справочник вскоре выйдет на проектную мощность: два издания в год, щедрые рекламные сборы, высокая степень обновляемости. Интересна и его структура: в первом разделе — всё иностранное: посольства, представительства, корпункты, телефоны рабочие и домашние. Второй раздел — Москва советская: министерства, ведомства, газеты, театры, музеи, рестораны, магазины, аэропорты. Самый интересный раздел — последний, который навевает на пассаж из Сергея Довлатова, зашедшего как-то в галантерею в Таллине: «Простите, а «молнии» есть? — Нет… — А где ближайший магазин, где есть? — В Хельсинки». Так вот, третий раздел был самокритично посвящён полезным телефонам в финской столице, куда многие иностранцы челноками мотались по несколько раз в год.

Вскоре Information Moscow сделал себя незаменимым. Не стоит спрашивать, продаётся ли он в магазинах, — исключительно по звонку самой Дженнифер или помощнику Луи. Его потеря считается трагедией, его приобретение — счастьем. За ним охотятся советские журналисты и чиновники. Его прячут под одеялами диссиденты. Устаревшие экземпляры, выбрасываемые посольствами на помойку, извлекаются из оной и расходятся на чёрном рынке у Московского планетария параллельно с западным винилом.

Да что там пятидесятые с шестидесятыми: многим позже, в середине 70-х на протяжении нескольких лет, начиная с 1972 года, не издавалось полноценных телефонных справочников Москвы! Можно себе представить, сколь монопольным был бизнес Луи.

Помимо справочника, Виктор с Дженнифер какое-то время издавали журнал о жизни московского дипкорпуса на английском языке: новости, слухи, анонсы, реклама и — опять-таки, доход в семейный бюджет: в Москве проживало около пяти тысяч иностранных дипломатов.

К началу 60-х, самых ностальгических советских лет, Виктор Луи уже предстаёт небедным, весьма влиятельным человеком, обросшим связями, к мнению которого прислушиваются, знакомством с которым дорожат, как дорожат именным портсигаром. Он уже ходит в посольство США на закрытые просмотры киноновинок — в 1962-м, например, ходил на «Лолиту» Стэнли Кубрика. В своей мегаквартире на Ленинском — устраивает банкеты, фуршеты, ланчи и файв-о-клоки, которые толпами посещают иностранцы. Для этих целей в одной из комнат разобрана пограничная между двумя квартирами перегородка и заменена раздвижными дверьми — перед приходом гостей они разъезжались, и образовывался огромный зал. В это время Луи уже нужна приходящая обслуга: можно, конечно, договориться с УпДК, и оно пришлёт, но Виктор предпочитает не связываться и оплачивать из своих.

Вообще, приёмы с участием иностранцев проходят только в посольствах, Кремле, Доме приёмов МИД СССР, изредка — в крупных советских организациях. И — дома у Виктора Луи.

Вскоре первый светский лев столицы получит ещё как минимум две квартиры: в легендарной построенной зэками высотке на Котельнической набережной и в «номенклатурном», суперэлитном, по советским меркам, доме по адресу: фрунзенская набережная, 46. Но жить ни в одной из них не планирует.

У Луи в голове созрел новый сногсшибательный план: в огромной советской стране, горделиво занимавшей одну шестую суши, не было не только справочников, но и пресс-центров, пресс-клубов, домов приёмов, где бы можно было неофициально, без всякого «уполномочен заявить», походить с бокалом в руке, покивать вправо-влево, поинтересоваться невзначай: «А как вы, сэр, думаете, что бы сказали в Белом доме на…» или «А что бы ответили в Кремле, если…»

Виктору Луи нужен оперативный простор.

Действительно, где в Конституции написано, что нельзя жениться на англичанках? А где — что нельзя такой дом приёмов устроить в собственном? Низы могут и хотят, верхи поддержат.

Для претворения этого плана в жизнь не хватало одного — собственно, дома.

ДЖЕНТЛЬМЕН У ДАЧИ

— Витя, как можно так богато жить в Союзе?

— Рома, моя обстановка — это часть моей работы…

(диалог Виктора Луи с Романом Сефом)

Вначале 60-х Луи начинает зондировать почву для покупки хорошего дома в хорошем районе Подмосковья, и вскоре зондирование переходит в активные телодвижения. Условия «тендера» очень требовательны: добротный дом, в который нестыдно позвать иностранцев, большой участок (не шесть соток), благоприятный ландшафт (Подмосковье довольно мрачно как таковое в отличие, скажем, от окраин Ленинграда), статусность, удобный трафик до Москвы.

Престижные ещё с дореволюционных времён Малаховка или Кратово отметались сразу — неудобно добираться. Рублёвки тогда не было. То есть как географическое понятие, безусловно, была: дорогу царской охоты и царского паломничества большевики оприходовали сразу же после переезда из Петрограда в Москву. Уже в 1918-м там поселили Сталина, впоследствии там же были дачи Политбюро и иностранных дипломатов. Даже Ежов жил на Рублёвке, что должно стыдить, а не льстить нынешним жителям «лучшей улицы страны».

Но как явления — её не было. Не звучало. Так же, как слово «Кремль» сегодня — простой синоним слова «власть», а вот при произнесении «Третьяковский проезд» или «ЦУМ» накручиваются совсем другие образы. Так и тогда: «Рублёвка» — «власть», и точка. До конца 50-х выезд на неё и вовсе перекрывал шлагбаум — немцев всё ждали, что ли?

Но одна точка на карте манила уже своим названием: Переделкино. Вот это — явление, причем не московское — всесоюзное. Не хватит книги, чтобы описать подробно, что значило Переделкино в те годы: вспомним хотя бы, что там жил и умер Борис Пастернак, а его могила на местном кладбище под тремя соснами стала местом паломничества и коллективного чтения стихов. «Переделкино» мысленно отсылает к писательскому сообществу, творческому комьюнити, однако Переделкино — это и генеральское гнездо. Отставных военных селили в южной части разрезанной Минским шоссе деревни Баковка.

Дача одного из умерших генералов приглянулась Виктору сильнее других — особенно тем, что располагалась как бы в конце аллеи, в аппендиксе, «в углу» и была прижата к реке, что гарантировало некую изолированность от глазеющих зевак, готовых пялиться на любое диковинное, как бараны на новые ворота. Принадлежала она, по одним данным, семье покойного маршала Рыбалко, однако сегодня унаследовавшим бывшую дачу этого военачальника считается у нас Иосиф Кобзон. По другим данным, она была в распоряжении некоего начальника тыла Советской армии. Генерала армии Хрулёва?..

Это неизвестно, да и неважно. После серии кабинетных манипуляций в начале 60-х право долгосрочной аренды этой дачи, сроком на 49 лет с возможностью передачи по наследству, получает будущий маршал политтехнологий, а пока полковник Виталий Евгеньевич Луи. Он примерно в возрасте Христа: для генеральской дачи в Переделкине в те-то годы возраст даже не детский — ясельный, но после девяти лет лагерей этот человек навёрстывает со скоростью год за девять.

Говорят, Луи отдал за дом с гектаром земли 17 тысяч пореформенных рублей, то есть тех же, что были у нас до конца 80-х. Опять же говорят, что даже на первом этапе реконструкции «вкачал» в него ещё больше. Деньги плюс административный ресурс, плюс формальная непринадлежность к номенклатуре давали Луи неплохие суммы и оберег от печальной участи своей баковской соседки Екатерины Фурцевой, министерши культуры, которая нахимичила со стройматериалами, была бита по партийной линии и вскоре загадочно умерла.

В итоге среди царства казённых госдач выросла и расцвела одна по-настоящему частная: оазис капитализма, экстерриториальный анклав, «княжество Монако» во главе с Луи-королём. Язык не поворачивался назвать это «дачей» — поместье. Имение. Правда, среди «баковских старожилов» ходил мрачный слух о том, что якобы на стройке разбился насмерть один из рабочих, и дело пришлось заминать двумя способами — щедрой компенсацией родственникам и прикрытием со стороны одного важного чина из КГБ.

Как бы то ни было, в стране, где частное лицо приобрести стройматериалы законно практически не могло, стройка была успешно завершена. Семейство Луи (а в 1962-м у супругов появляется второй сын, Николай, или Николас) переезжает на природу.

Дом был переделан до неузнаваемости, и это был даже не «евро», а гораздо более престижный ремонт: словом, советский человек не мог такое иметь по определению. Приезжавшие к нему друзья ловили себя натом, что попадали в совершенно иное измерение. Фаина Киршон, впервые очутившись на «луёвой даче», как её называли среди друзей, воскликнула:

— Как советский человек может так жить на одну зарплату?!

— Всё, что вы видите вокруг, — отвечал Луи, — в общем-то, не мой вкус: это скорее дразнилка для иностранцев.

Стоит, впрочем, подробно остановиться на самой даче, которая, конечно же, не стояла в брежневском застое, а претерпевала изменения и улучшалась вплоть до самой смерти хозяина.

Как уже упоминалось, Виктор был великим эпатажником, который подпитывался энергией человеческого удивления, и потому нечто из этого рода должно было встречать посетителей уже у входа. Он лучше выдумать не мог: у дверей стояло огромное чучело медведя в натуральную величину с подносом для визитных карточек. Не просто кич, а тонкая игра разума: дело в том, что подобные истуканы, собирающие визитки, стоят во многих частных домах в Америке и Западной Европе. Но у Луи стоял именно русский медведь, который как бы издевался над этой традицией: мы, дескать, тоже можем, как вы, но коль вы считаете нас всех медведями, то мы не обманем ваших ожиданий — получайте. И ложьте свои визитки, ложьте...

В прихожей, вторым после медведя, гостя встречало огромное антикварное зеркало в деревянной раме в стиле барокко, потрясавшее воображение уже не в шутку, а серьёзно. По рассказам Фаины Киршон, разбиравшейся в старине профессионально, оно было не менее двух метров в диаметре. Медведь — это было последнее, на чём посетитель мог выдохнуть воздух вместе со смехом: на зеркале же начинали вдыхать — до конца осмотра дыхание, как правило, задерживали.

Под узкой лестницей на второй этаж располагалась сауна — это для консультаций в более узком составе и поддержания «тёплой, дружественной атмосферы».

Дальше — гостиная, которой глазомер гостя приписывал не менее шестидесяти квадратных метров. В гостиной располагался камин: не печка, а именно камин, перед которым, как и подобает на родине Дженнифер, стояли два больших массивных викторианских кресла. Поодаль — концертный рояль. Стена над камином была полностью отдана тому, что торговцы антиквариатом называют «русской клюквой»: у Виктора «клюкву» представляли большие блюда кузнецовского или гарднеровского фарфора с надписями вроде «Хлеб да соль», «Дураки пьют, умные льют», «Тот дурак, кто не пьёт» и так далее. Каждое из них, по самым скромным оценкам, стоило столько же, сколько в месяц получал советский инженер, но Виктор не скупился на вещи, создававшие и вызывавшие правильное настроение, которое бесценно.

«Русский touch» придавали и фигурки из «бисквитного», не политого глазурью, фарфора, изображавшие деревенскую жизнь: уличные разносчики, молочницы, мужики с красными мордами. Эти персонажи тоже «работали» на иностранцев, сразу по приходе последних настраивая на добродушный, расслабленный лад.

Было в гостиной место дивану и необыкновенной по тем временам красоты журнальному столику со столешницей в форме неотёсанной пластины, срезанной с цельного пня: за него гостю предлагали сесть сразу после экскурсии по дому. Было видно, что мебель покупалась Виктором старая, однако хозяин её «доводил» до нужной кондиции, нанимая реставраторов. Вообще, воскрешение, вдыхание в вещи второй жизни Виктор считал со своей стороны неким мессианством.

Поодиночке взгляд в гостиной притягивали различного рода горочки, тумбочки, столики, шкафчики, поставцы, этажерочки — маленькие вещи, создававшие атмосферу. «Я бы взяла Голсуорси, «Сагу о Форсайтах», — говорит Фаина Киршон. — Это Викторианская эпоха. И вот когда я читаю его описание обстановки в гостиной, у меня сразу перед глазами встаёт Викторова гостиная». Дача была полна уюта и житейского комфорта, но лишена безвкусицы, вроде екатерининской кровати с лапками, на которую, чтобы влезть, нужно было подставлять стремянку.

«Меня посадили перед камином, — вспоминает свой первый приезд на дачу жена Виктора Горохова, историк Марина Голынская. — Входит Виталий Евгеньевич и говорит:

— Ну и как вам здесь?

— В вашем доме разбиваются сердца… — отвечаю.

— А у вас?

— А у меня — нет. Потому что всё, что тут есть, — это намного выше моих мечтаний».

Преобладание стиля ар-нуво разбавлялось разросшейся коллекцией старинных русских икон и полотнами русских художников, таких, как Судейкин или Петров-Водкин. И в полнейшую эклектику гостиную превращали работы советских нонконформистов, полуофициальный, серый рынок для которых Виктор Луи если не создал с нуля, то развивал и поддерживал. В конце 70-х самым выдающимся полотном станет работа Оскара Рабина «Ночной город». А в 1976-м в саду появятся скульптуры ещё одного бунтаря, уехавшего за рубеж, — Эрнста Неизвестного. Впоследствии будут много и злобно шептаться о том, что эти работы «мастера культуры» отдавали Луи в качестве «платы за выезд»: если это и была «плата», то бескорыстная — никаких «счетов» он им никогда не выставлял.

После первого ошеломления от гостиной, следующим «пространством шока» была столовая. Тут тоже была своя, как это называл сам Виктор, «дразнилка для иностранцев»: кичовый питейный сервиз из насыщенно-зелёного «бутылочного» стекла — штоф, блюдо и шесть стопок. Трактирный привкус придавали нарисованные на стопках черти, ведьмы и кикиморы, символизировавшие пресловутое «русское пьянство до чёртиков», и поучительные надписи вроде «Пей да не пьяней». В общем, «борьба с зелёным змием», не раз затевавшаяся советской властью и с треском проваливавшаяся.

Собственно, из-за столовой Виктора и познакомили с Фаиной Киршон: в старине он ничего не понимал, но хотел выглядеть понимающим и попросил её помочь подыскать в столовую «что-нибудь этакое». Где брать антикварную мебель? Можно было, конечно, везти из Англии, но это неинтересно: там всё понятно, всё имеет свою цену. В Москве же легальный антикварный рынок возник вскоре после смерти Сталина, когда государство решило замкнуть на себе итак существовавший оборот старины. К тому же нужно было присматривать за тем, что генералы-победители вывезли из Германии «частным порядком»[13]: всё равно это торговалось, так пусть уж лучше торгуется с комиссией в пользу государства.

Так возникли комиссионные магазины.

Виктор не был знатоком, но обожал «клюкву», «клюквенное» — кич, экзот, скрещенный со стариной. Например, мог попросить: «Фаина, мне нужен «Павел с ушами»» — это означало, что ему захотелось стул времён Павла I из карельской березы со спинкой, напоминающей уши.

Однажды, посещая по работе квартиры потенциальных продавцов своей мебели, Киршон приметила гарнитур, которому, на её взгляд, было самое место в Викторовой столовой. Она позвонила Луи, описала свою находку, дала телефон, а когда приехала к нему на дачу в следующий раз, гарнитур уже стоял: прежний владелец за него просил около пяти тысяч рублей, и Виктор уже успел совершить гешефт.

«Он жил по совершенно неизвестным для меня законам и порядкам. Я понимала, что существует у него какая-то жизнь, о которой я не знаю и о которой, наверное, мне и не нужно знать. И только сейчас я понимаю, что, наверное, он был нужен, раз ему разрешали так жить», — вспоминает Фаина Киршон.

На первом же этаже располагалась «контора» — так в этом доме называли кабинет хозяина, его штаб, его командный пункт, где возникали, кристаллизовались и осуществлялись самые сложные и дерзкие медийные операции, влиявшие, без преувеличения, на ход мировой истории. В «конторе» стоял огромный дубовый стол-«аэродром», характеризовавший не ряженого, а реального «управленца»: он был завален в несколько слоёв бумагами и заставлен различными самыми современными «дивайсами» (в разные эпохи разными) — от телефонов и пишущих машинок до компьютеров и портативных телевизоров.

Позади стола с вызовом красовался радиоприёмник, шкалы которого говорили о мощности, а полутораметровая антенна — о пристрастиях хозяина, который, в отличие от остальной части страны, без опаски и утайки слушал «голоса». Ведь по ним вплоть до середины горбачёвской перестройки будет часто слышаться: «Согласно информации, полученной от независимого московского журналиста Виктора Луи…» Здесь же работала Дженни, но ей предназначался, соответственно масштабу личности, маленький столик. А в углу кабинета, рядом с балконной дверью, на основании из тёмного дерева высился глобус, который Луи, словно куклу вуду, исколол маленькими булавками с красными флажками, отмечая покорённые части планеты.

Из кабинета, который был переделан из веранды и утеплён, а потому имел огромные, неправдоподобные окна, вели выход на летнюю террасу и «потайная» лестница: она вела в самое интересное, чему по градусу изумления в ту эпоху ни Рабин, ни ар-нуво, были не ровня.

Перед очутившимся в чреве «луёвой» дачи представало невероятное: библиотека, точнее — целый книжный зал, в котором без стыдливых суперобложек из газеты стояли лучшие образчики сам- и «там»-издата: Солженицын, Тарсис, Виктор Некрасов, Белинков и многие другие. Да зачем перечислять? — заглянем в оглавление постсоветского трёхтомника «Антология Самиздата» под редакцией Игрунова: почти всё это было в оригинале в библиотечном подвале у Виктора Луи!

И ещё один штрих: в этой комнатке не было окон, и хозяин ласково называл её «бункером»…

Библиотека стояла особым чином в ритуале первопосещения дачи Луи, который для каждой категории посетителей разнился. Теперь, как известно, принято разделять «интеллигенцию» и «интеллектуалов» — Виктор умел это делать уже тогда. Первых сперва подкармливали и подпаивали в столовой, после чего, дождавшись нужной кондиции, вели «в подполье», которое в этом случае играло роль аттракциона. Глаза широко раскрывались, челюсть отвисала, ручонки охватывал мелкий предательский тремор: «Витька-а!.. Да это ж… а тебя за это не того?… А-хрене-е-е-еть!!!». Собственно, аттракцион этот был не для гостя, а для хозяина.

Вторых — а это, как правило, были авторы того, что стояло на полках — по-деловому вели сразу в подвал и подводили к нужной полке. Убедившись, что момент достаточно сакрализован, Виктор триумфально снимал с полки «тамиздатовский» томик и вручал его трепещущему автору, который зачастую видел его впервые.

Тут ставились две задачи и обе синхронно выполнялись. Расположить к себе собеседника, показав ему, что я в душе-то «свой», «на вашей стороне», мне, мол, можно доверять, потому что после этого мы оба теперь «одной верёвкой связаны», скреплены невидимым союзом тайного братства. И — дать пришельцу понять, что я «большой брат», и что бы ты ни делал, я узнаю об этом первым. Ты у меня под колпаком, но я — добрый колпак.

Впрочем, у Виктора ничего не было просто так. У «бункера», как и у любой комнаты, было четыре стены, а книги занимали только три. За что же отвечала четвёртая? О ней московские иностранцы слагали легенды, сочиняли саги. По четвёртой стене сверху проходила винтовая лестница, а снизу, под её сенью, лежали две большие кожаные подушки для рассадки на пол на восточный манер. Тут же был устроен мини-бар. Этот уголок отводился для самых приватных бесед, не предназначенных для посторонних ушей.

Вот насчёт «ушей»-то и появлялись мифы: якобы именно здесь, в «бункере», и располагалось «место силы» КГБ, отсюда шли тайные невидимые нити на Лубянку (а может быть даже подземный ход), здесь были рассованы жучки или, на худой конец, расставлены магнитофоны. Главная задача любого иностранца в России — не поломать бережно выращенный для своего заграничного начальства хрустальный миф о невыносимо тяжёлых условиях, в которых ему приходится работать. Один из них, впрочем, вспоминает: когда Виктор хотел поговорить с гостем о чём-то важном, он громко включал радио. Значит — боялся прослушки? Или просто был хорошим актёром, который играл жертву козней гэбэ, определяя себя в один лагерь с посетителем?

В свою очередь, ходит легенда о том, что один из западных собкоров, неплохо заправившись, не выдержал и, оставшись в «бункере» один, принялся то ли вскрывать четвёртую стену, то ли раскидывать книги на третьей, чтобы обнаружить за фальшпанелью стеклянную перегородку и сидящих за ней майоров КГБ в наушниках.

По свидетельству Илларио Фьоре, «невинное приглашение Виктора [спуститься в «бункер»] становилось испытанием, которое приходилось проходить при максимуме сосредоточенности и концентрации». Спущенный туда однажды американский колумнист Джозеф Крафт так разнервничался, что то и дело протирал запотевающие очки.

Если бы понадобилось передать всю эпохальную грандиозность библиотеки Луи в одной фразе, то вот она: при математическом сложении всех сроков, реально полученных людьми за хранение стоявших у Луи книг, набегает не одна сотня лет!

Тех, кого и книгами было не пробрать, а также уже вышедших из столбняка после посещения библиотеки, Виктор вёл в подвальное помещение, ибо то, что ждало неподготовленный разум далее, в стране развитого социализма действительно можно было хранить только в режиме подполья.

Взору открывалась необъятная, как рисовало воображение, кладовая с мириадами неслыханных, невиданных и, главное, «нееденных» простым советским человеком продуктов и напитков. На стеллажах стояли крупы, конфитюры, джемы, спагетти, соки, оливки, маслины, корнишоны, томаты, анчоусы, сельдь норвежская, сельдь бельгийская, банки с сосисками берлинскими, сосисками финскими, фуа-гра, сыры французские, сыры голландские, колбаски салями, ветчина испанская, горошек зелёный, кукуруза сладкая, икра заморская баклажанная и — конечно же — икра чёрная русская. Так себе представляли недосягаемое «загнивание» западного капитализма. О таком благолепии как-то раз сдавленно прохрипел советский учёный, попавший в парижский супермаркет: «Какое хамство!..» От такого бессовестного изобилия падали в обморок воевавшие бабушки и дедушки, когда оказывались в стране побеждённых.

Всё это привозилось Виктором из-за границы, когда он стал выездным; покупалось в «Берёзке», когда она появилась; выписывалось по каталогам из Скандинавии. Первичный консервный и сигаретно-алкогольный сток Виктор сделал, скупив на корню аналогичные запасы корреспондента ныне не существующей газеты New York Herald Tribune Бенджамина Катлера. Уже тогда Луи понял, что такое «ликвидация коллекции».

Впрочем, без советских поставок, без помощи непобедимой Советской армии дача Луи всё равно капитулировала бы от голода — на одних консервах далеко не уедешь: одним из его баковских соседей был командир знаменитой Таманской («Брежневской») дивизии, и Виктор своим обаянием завоевал право закупаться на офицерском складе. Именно потому, когда пол-Москвы после работы стояло за мясом, на «луёвой даче» подавалось фондю по-бургундски из разомлевшего сыра и нежнейшего мяса, нарезанного сочными кубиками.

Летом после такого обеда гости приглашались в сад, где в беседке, сделанной в форме игрушечного паровоза, подавались коньяк и гаванские сигары.

«Я помню, — рассказывает Фаина Киршон, у которой даже спустя полвека расширяются зрачки, — я тогда совершенно офонарела, потому что не привыкла видеть, чтобы у людей были такие запасы! Ну а потом я поняла его стиль жизни: ведь у этих людей не было булочной через дорогу». Надо сказать, булочную через дорогу променяли бы на пятую часть Викторова подвала столько же советских людей, сколько на выборах в Верховный Совет проголосовали за товарища Брежнева.

Но если продукты ещё хоть как-то могли олицетворять суровую безальтернативную боеготовность перед вызовом эпохи дефицита при переходе от социализма к коммунизму, а банки с датским пивом — бюргерскую трусость перед лицом «Жигулёвского», то стоявшие по соседству бутылки уже ни на что плохое списать было нельзя. Вина французские, вина болгарские, вина испанские (когда Луи начал ездить в Испанию), вина израильские (когда Луи начал ездить в Израиль). Последние он хвалил особенно. Это сражало наповал даже иностранцев: обилие марочных и коллекционных жидкостей требовало специального светового и температурного режима. И он соблюдался.

«Виктор рассказывал, — вспоминает Сергей Хрущёв, сын Никиты Хрущёва, — что пригласил к себе как-то Романа Кармена и показал ему свой винный погреб. И тот, по его словам, чуть от зависти не умер. Мне тоже показал, но не могу сказать, что пришёл в восторг».

Виктор унывал, если вина не производили впечатления на привыкшего к портвейну советского гостя, но недолго: ведь можно было не меньше поразить запасами кока-колы! Кока-колы, а не пепси, которую со временем начали Разливать и в СССР.


«Та самая» четырёхуровневая дача В. Луи в Баковке — «несоветский» анклав, где социализм не строили. По тем временам казалась дворцом



Редкое фото: В. Луи в компании учителя и проводника в «красивую жизнь» Эдмунда Стивенса (слева)


Нина Стивенс во дворе таинственного «дома на Рылеева». Дверь в этот дом, а не «заводская проходная в люди вывела» Луи


Три друга, эстета, интеллектуала у камина с фарфоровыми тарелками, каждая из которых стоит больше, чем получал советский инженер. На обороте надпись: «Костя Страментов, Виктор Горохов, Виктор Луи. Баковка, 1970 (не позже 1972 г.)»




«Антикварная» советчица В. Луи Фаина Киршон с мужем и деверем в день свадьбы. Через годы Луи спасёт её от расстрела


В. Луи в своей «конторе» — дачном штабе глобальных информационных войн, где разрабатывал все свои операции. Фото Э. Песова


В. Луи в своей шикарной гостиной на даче с женой Дженнифер, сыновьями Антоном, Николаем и Михаилом, а также приятелем, пожелавшим сохранить анонимность: Луи даже после смерти будоражит сознание многих в России и за рубежом



В. Луи с сыновьями, женой Дженнифер и легендарной «английской тёщей», которая была против этого брака, а впоследствии стала лучшим другом и конфидентом Виктора. (Предоставлено М. Голынской)


Вспоминается тележурналист Маша Шахова, которая в начале нулевых годов посвятила один из выпусков своих «Дачников» Виктору Луи, безуспешно пытаясь проникнуть на территорию его дачи. У Шаховой, как известно, знаменитый муж — журналист и ведущий Евгений Киселёв, который не нашёл ничего лучше, как показать в эфире на всю страну собственный винный погреб-хумидор накануне смены власти на НТВ. Более сильного пиара своим недругам придумать было трудно. Теперь мне кажется, что всё это как-то связано. Не верю в загробный мир, но без подсказки Виктора Луи с того света явно не обошлось: вот только г-н Киселёв не понял, что тот пошутил.

На втором этаже дачи располагались спальня и детская. Последняя постоянно была востребована, так как всего Дженнифер родила Виктору троих сыновей — младший, Антон (Anthony), появился на свет в 1968-м уже не в Лондоне, а в Москве. Частый гость на «луёвой даче» Фаина Киршон вспоминает один эпизод: «Я как-то приехала, Виктор сказал, что Дженни нет дома, она с мальчиками уехала на рождественскую службу — это было Рождество. И потом они появились: и я упала, потому что вошли два таких маленьких джентльмена в бабочках, в белых рубашечках! Они были на службе».

А после службы — обратная сторона «классического английского воспитания». «По какому-то поводу мы с Дженни зашли в детскую, — продолжает Киршон, — Антона ещё не было, и я не помню, то ли Миша, то ли Коля в этой кроватке — представляете, как дети умеют лежать? Ноги там, где голова, голова там, где ноги, руки торчат… там была деревянная решетка и впечатление, что ребёнок акробат. Я кинулась поправлять — и вдруг она меня останавливает словами: «Не надо, Фаина». Я говорю: «Дженни, ну это же неудобно!» «Нет, если ребёнок спит, значит ему так удобно, не надо его трогать»».

Дети ходили в местную переделкинскую школу. Однажды один из братцев Луи пришёл домой в слезах — ему поставили тройку. По английскому.

Дженнифер была настолько типичной англичанкой, что даже не верилось, что такая близость к эталону в принципе возможна. Она сносно, даже очень, говорила по-русски, сохраняя размягчённый английский акцент. Чем дольше она жила в Стране Советов, тем более типичной англичанкой становилась. Все Друзья без исключения говорят, что она была патологически жадной, однако ж Драматургу Юрию Шерлингу, однажды обкраденному до нитки квартирными ворами, именно Дженни, втайне от мужа, вынесла пусть недорогое, но украшение, чтобы хоть как-то утешить его жену.

Как и подобает истинной англичанке, она брезгливо относилась к окружавшей её чуждой среде. Не сказать, что она была безразлична к стране, в которой жила, — нет, и этому есть бесспорное доказательство, о котором Речь пойдёт позднее. Но самоощущение осколка великой цивилизации, волею судьбы отлетевшего и застрявшего в земле варваров, — признак, помимо её воли засевший в британском геноме. «Он ей будет Пушкина читать, а она ему, кроме молитвы, ничего», — говорили друзья про супругов.

«Он тяготился ею, — утверждает Мэлор Стуруа. — С ней он как-то был очень скован, очень формален. На приёмы, на рауты все приходят с жёнами, а он, как правило, приходил один. То ли она ему мешала работать — он сам был очень подвижный, а тут надо с ней ходить и представлять, — то ли он её просто не любил. Кто знает?».

Но мистер и миссис Луис были идеально технологичной парой. Миссис Луис никогда не вмешивалась напрямую в дела мистера Луиса — точнее, вела себя так, чтобы другие ясно видели: не вмешивается. Сама будучи журналистом и редактором, она с механичностью автоответчика фиксировала входящие звонки и записывала в ежедневник оставленные сообщения — messages. С кротостью переводчика-референта переводила на качественный английский Викторовы статьи, которые он писал «на экспорт». «Я приехал на их дачу в первый раз в 76-м, — рассказывает контрразведчик Станислав Лекарев. — Она была на приёме, но сторонилась от всех этих «контактов». Вокруг были в основном мужчины».

Когда газетчики заметили его появление в лондонском издательстве с толстенной рукописью (это была книга Луи о Китае) и позвонили ему домой, мадам ответила морозильным голосом: «Я ничего не могу сказать об этой книге. Он не спал ночами, работая над ней. А я предпочитаю ночью спать».

Она и правда уходила спать ровно в десять, вне зависимости от того, сидят ещё гости или нет, потому что назавтра она вставала ни свет ни заря, чтобы спозаранку заняться йогой. Однажды Виктор Горохов, оставшись на даче на ночлег, рано утром полез в «контору», чтобы попасть в «антисоветскую» библиотеку. И тут дом взорвался надрывными звуками сигнализации. На шум вышел Луи в халате и произнёс: «Витя, будь осторожен, а то ты лишишь «мадам» её астрального тела».

«И как это ни парадоксально для такого человека, как она, я могу сказать: она его любила, — откровенничает Елена Кореневская. — Хотя слово «любовь» к ней неприменимо. Вот хоть убейте меня, но я не могла представить её в койке. Что штаны снимет — не могла представить! И тем не менее — она этого человека любила».

Если принять на веру конспирологическую теорию о том, что всё в жизни Луи было срежиссировано и инспирировано Лубянкой, то жениться на Дженнифер была лучшей из спецопераций.

«Мадам», как называл её при друзьях Виктор, была помешана на саде в пику тому, как советские женщины были помешаны на огородах. Без сада англичанин — не англичанин, а не пойми кто: ирландец какой-то. Поэтому как только весной с почвы сходил снег и ничто больше не являлось механическим препятствием для копки и прополки, она надевала садовые рукавицы и начинала копать и пропалывать. Она очень страдала от того, что в СССР это делать было невозможно 6–7 месяцев в году. Фаина Киршон, когда приезжала в гости, Не могла пройти мимо Дженнифер, потому что так была проложена дорожка от калитки к дому, а та всё время с головой уходила в цветы, погружаясь в мысли о родине: «Я видела только её согнутую спину, потому что она постоянно возилась в цветах, которых было много на участке. И она всё время пыталась всучить мне лопатку или совок, чтобы меня тоже соблазнить этим занятием. Но я не любительница, и каждый раз придумывала, как отвертеться».

В традициях «старой доброй Англии» (я каждый раз силюсь понять, что же в ней было доброго — в Англии?) регулировался у Дженнифер и приём пищи. Вообще, надо отметить, что её муж, пожалуй, первым и единственным в СССР практиковал формат open house[14]. Это означало, что в определённые дни в этот дом мог приехать любой желающий, и не к какому-то определённому часу, а в свободном режиме: приехавшего хозяин, как правило, лично встречал, сообщал ему время обеда-ужина-чая, предлагал help yourself, указывал дорогу в библиотеку, после чего мог уйти работать. «Любой желающий» — из тех, кому положено, ибо кому было не положено — не знал ни кто такой Виктор, ни где его дом.

Некоторым от дома отказывали: прежде всего, за плохие слова в адрес Дженнифер. Виктор мог при всех очень язвительно и жестоко её поддеть, но это не означало, что этим он приглашал остальных повторить манёвр: сам могу бить, а ты не моги. И некоторые тест проваливали. Сама она однажды отказала от дома одному фотографу, который с голодухи смёл предназначенные для детей бананы.

Когда Дженнифер просили насыпать хорошего кофе, она честно говорила: «Скажи точно, сколько надо, я ведь такая, что не отсыплю ни грамма больше». Когда она однажды попросила кого-то из гостей порезать хлеб — а хлеба была всего четвертушка, — и гость порезал, она схватилась за голову: «Боже, вы порезали весь хлеб!..» При таких деньгах мужа она, даже не задумываясь, шла сдавать бутылки.

Так вот, о приёме пищи. В столовой имелось окошко соединяющее ее с кухней: пожалуй, это было единственным, что визуально отсылало хозяина дома к тюремному прошлому, потому что через это окошко из кухни подавалась еда. Иногда это делала почти родная Бабаня (Анна Егоровна), которая часть года жила в Баковке, — Виктор специально придумал эту схему, чтобы подпитывать её деньгами: просто так она их не брала, а тут как бы за работу.

Когда были гости, появлявшиеся из окошка яства ставились на сервировочную тележку: действительно, как в лучших домах Европы, и это впечатляло. Но дальше наступало чудовищное разочарование Европой, можно сказать — похищение Европы из доверчивого советского сознания: «Дженни была во главе стола, — вспоминает Ф. Киршон, — она подвозила эту тележку, разрезала телятину. И эти кусочки были прозрачные, как марля… и я иногда очень смеялась, что Витя полуголодный ходит. Потом он украдкой шёл на кухню: «Анна Егоровна… — Виталий Евгеньевич, вы же только поели! — Ну, сосисочку…»». Он ещё долго отъедался за полуголодные лагерные годы и, если Дженни не было дома, сразу же предлагал гостям поесть.

Дача Луи была своего рода офшорной территорией, где не действовали советские законы, а главное — порядки. Здесь могла сойти с рук любая вольность, ибо это было итак самым-самым шпионским местом: на Северном полюсе, как известно, нет направления на север. Здесь можно было читать любую антисоветчину, и все знали, что за прочтение её именно здесь никому никогда ничего не будет.

На улице, прямо на участке, заливался огромный каток.

— Как же удалось так идеально выровнять поверхность? — удивлялись гости.

— А что там выравнивать? — отвечал им хозяин. — На месте катка летом теннисный корт.

Корт был, к слову сказать, с прожекторами, чтобы сумерки не отвлекали от игры.

«Корт был песчаный, хорошо ухоженный и укатанный, с разметкой, готовый для любого уровня соревнований: видно было, что за грунтом следили мастера, — вспоминает свои «командировки» на баковскую дачу ветеран советской контрразведки Станислав Лекарев. — Мне приходилось играть даже с резидентом ЦРУ. Инкогнито, конечно: он не знал, кто я, а я-то знал, кто он. И все получили удовольствие. Стояли вокруг дипломаты и гости Виктора, аплодировали, а потом игра обсуждалась, уже после сауны, за столом, который был всегда богато накрыт».

В начале 70-х приехавший на open house Джозеф Крафт, корреспондент американского журнала New Yorker, удостоился чести первым написать о том, что в доме «загадочного советского со связями в секретной полиции» вскоре появится бассейн. Действительно, летом, когда жарко, такая вещь была бы очень кстати и выглядела бы вызывающе буржуазно. Но думать так — наивно: у Виктора Луи появился не летний, а зимний бассейн, крытый и отапливаемый.

Это был, скажем точно, 1971 год, когда нынешние олигархи либо ездили на трёхколёсном, либо с трудом наскребали на трамвай. Олигархические аллюзии девяностых — нулевых возникают невольно: ведь когда Луи устраивал особо разгульные приёмы, в бассейне начинали плавать специальные пластиковые круги с нишами для бокалов и ёмкостью для льда и шампанского — такое плавание предполагало самый вольный стиль. Шампанское для Виктора существовало только французское, потому что, как известно, всё, что не из Шампани — не шампанское. Он предпочитал «Вдову Клико», но мог делать исключения.

Вкладывая деньги в дачу, Луи вкладывал не в недвижимость, а исключительно в себя как торговца информацией, и ещё — в свою dolce vita[15]. Европейские языковые подсказывают ещё два крылатых выражения: art de vivre[16] и gout de luxe[17].

Ну и ещё несколько штрихов. Легендарный переводчик Брежнева и Хрущёва Виктор Суходрев, которого трудно было чем-либо удивить, именно на даче у Луи впервые в жизни увидел микроволновую печь, персональный компьютер, принтер, видеомагнитофон и телевизор-проекционник. На чудо-экране гостям дамского пола демонстрировались фильмы о Лувре, мужского — о дамском, типа «Эммануэль». Это сегодня мир ускоренной амортизации дарит нам возможность купить ноутбук чуть ли не с получки, а видеоплейер и СВЧ — вообще на карманные деньги, тогда же каждая из этих вещей стоила тысячи долларов и будоражила таможенников на советской границе.

«У него были посудомоечные машины, когда их не было ни у кого, — говорит Суходрев. — Были микроволновые печи, хотя в СССР их запрещали, потому что считалось, что они испускают вредное излучение, которое нарушает какую-то там секретность. У него всё это было. Холодильник, который заготавливал лёд: сегодня, пожалуйста, иди, покупай. А тогда — нажимаешь на кнопку, а он сыпется! Это была научная фантастика».

В то время, когда в сотни тысяч советских квартир не были протянуты телефонные линии, а в новостройках москвичи ждали их по шесть лет, дача Луи была телефонизирована мгновенно. Если верить завсегдатаям, линий в итоге стало две: одна для семейного пользования, вторая — «выделенная линия» хозяина. Такое мог позволить себе только непотопляемый Генрих Боровик в московской квартире и значительно позже. Когда кто-то из гигантов мировой телефонии изготовил первый бытовой беспроводной аппарат, он тут же появился у Виктора: преданный страсти удивлять, он на тазах изумлённой публики прямо во время разговора брал «игрушку» в руки и, провожаемый широко распахнутыми глазами, шёл договаривать в сад.

Казалось, ни одна клетка его феерического мозга не расслаблялась ни на секунду.

В каждой своей поездке, в каждой новой стране он выискивал то, что на баковской даче заставило бы отвиснуть челюсти посетителей. Из Америки он привёз машину для попкорна за 2 800 долларов: вот бы Хрущёв порадовался!

Причём рассказывают, что к моменту покупки он уже здорово поиздержался, ему не хватило денег, и он пытался убедить продавщицу взять часть суммы в рублях. Из Италии он решил приволочь агрегат для приготовления эспрессо: но обычная «эспрессоварка» вызвала бы обычное удивление, а ему нужен был шок — и тогда он покупает ту, что готовит двенадцать чашек кофе за раз! Ещё где-то он заказал за бешеные деньги маленький горнолыжный подъёмник, который доставлял гостей дачи на вершину склона на его участке. Из Финляндии он выписал целиком сауну — ту самую.

И непрерывно повторял: «У меня есть всё».

Когда он узнал о том, что Андропов подарил Брежневу «антитабачный» портсигар, который, закрываясь, блокировался на шестьдесят минут и позволял владельцу курить лишь раз в час, то тут же заказал за границей дюжину таких устройств для подарков высокопоставленным друзьям. Он показывал свой уровень — уровень генсека.

Дача всё время усовершенствовалась: к примеру, на цокольном этаже в 80-х часть площади была отдана под бильярдную — ещё один вид буржуазного досуга. В начале тех же 80-х Луи просит вывести его на семью боевого маршала Василия Чуйкова: молва донесла до Виктора, что в квартире покойного военачальника висит фантастической красоты средневековый гобелен, высотой в пять метров. По данным Риммы Шахмагоновой, Луи предложил за него 25 тысяч долларов. Однако отношения с родственниками маршала не сложились ещё при его жизни, якобы после того, как Виктор задал ему вопрос: «Жалели ли Вы людей, которых в войну бросали на верную гибель?» Жена Чуйкова назвала Луи проходимцем. Вот и теперь ему гобелен не уступали, а он не желал повышать ставки. Позже он узнал, что гобелен ушёл за сто тысяч.

Здесь же, в «поместье», была у «барина», инвалида с поврежденной ногой, целая коллекция из тростей с разными причудливыми набалдашниками, включая золотые. Он называл их «неделька» — на каждый день недели, — но потом их стало больше семи, двенадцать штук. У иностранцев эти трости вызывали нездоровый интерес: сначала в шутку, а потом и всерьёз они подозревали, что в набалдашник встроены микрофон и передающее устройство. Однажды Луи не выдержал, свинтил его и протянул корреспонденту со словами: «Нет там ничего!»

Впрочем, о самой даче.

Тогда не было дизайнеров, компьютерного ЗD-моделирования и прочих потребительских извращений: Виктор, редко один и как правило с другом, садились в его машину и ехали на «охоту». Добычей становилось что-нибудь из «сносимого»: часть паркета в доме Луи была выковыряна для него рабочими, которые готовили к сносу старое здание, — естественно не бесплатно. Дорожка от ворот к дому вообще была вымощена — внимание! — дореволюционной брусчаткой со старой трамвайной линии: Виктор, когда ехал мимо на автомобиле, отфиксировал зрительно разбор ветки, подрулил, договорился и получил желаемое. Юрий Шерлинг, не раз участвовавший в таких рейдах, до сих пор вспоминает о них, закатывая глаза к потолку.

На радость супруге, трамвайный камень ложился в пушистую щетину газона, семена для которого привозились из Финляндии. Дженнифер, пропадавшей неделями в цветах, всё же помогал специально нанятый садовник.

Любая форма возмездных услуг, связанных с физическим трудом и оказываемых частным порядком, в Советском Союзе формально объявлялась эксплуатацией человека человеком и отметалась как «пережиток» — вплоть до того, что советским работникам в странах Азии запрещалось пользоваться классической рикшей. Однако по всей стране расцветал чёрный рынок именно человеческого трудового ресурса. Собственно «прислуга» была у немногих, но все знали, что «у кого-то она есть». Грешили на «многотомных поэтов», академиков, маршалов и партийных бонз, — но вот он, Виктор Луи, не входящий ни в одну из этих групп, и прислуга у него есть.

Помимо садовника, нанимается приходящий персонал в дни фуршетов-банкетов. Поваров и поварят, по свидетельству друзей, меняли часто, так как они «злоупотребляли добротой Виктора» — видимо, всё же не добротой, а добром. Нанимаются водители, которые возят членов семьи и работают «челноками» для приезжающих и отъезжающих гостей: кого подбрасывают до метро, а кого и до дома. Приглашаются секретари и референты, которые помогают в работе непосредственно хозяину. Фигурировали в ваковском доме и женщины, выполнявшие функцию горничных. Мы не говорим о строителях, которые периодически делали ремонт; мастерах, вызывавшихся для починки автомобилей и целого выводка «литературных помощников», многим из которых Луи платил, даже когда они не работали, просто так, по дружбе.

Одним из таких «литработников» был Виктор Горохов, эрудит и интеллектуал, патологически не умевший зарабатывать деньги. Луи часто обращался к нему за услугами и вскоре начал платить ежемесячно, а не сдельно. Когда же в жизни Горохова появилась любимая женщина Марина, ставшая его женой, она поехала к Луи и ультимативно «сняла с довольствия» мужа, настояв на принципе «заработал-получил».

С прислугой Луи вёл себя не то, чтобы надменно, но — как барин. Как-то раз обратил внимание, что домашний работник Петя, выполнявший функции Дворецкого, стал лениться, и решил его «замотивировать». Подозвал и сказал: «Забыл тебе сообщить, Петь: я включил тебя в завещание». У бедного Пети глаза полезли из орбит — он начал работать, как проклятый, не подозревая, что хозяин ему, конечно же, наврал. «Я люблю издеваться над людьми, — любил говорить Луи, — и у меня это неплохо получается».

Если грубо, посетители «луёвой дачи» делились на три категории: «важняки», «просители» и «луята». О первых мы уже упоминали и ещё упомянем. В «просители» попадал небольшой, но заметный слой диссидентов и диссидентствующей творческой интеллигенции, которая была зачастую довольно труслива и лицемерна. Такие люди знакомства с Луи опасались, не афишировали, но всё равно к нему ехали: к середине 60-х Луи установил себя как «тайный канал» не только внешних коммуникаций, но и внутренних, между чекистами и подпольем. Первые через Луи, конечно неофициально, доводили до сведения проштрафившегося, в чём на самом деле состоят претензии к нему и что должно сделать (или не делать), чтобы заслужить прощение. Вторые отправляли назад «обратную связь»: на какие уступки готовы пойти и что обязуются более не делать. В этом амплуа Виктор функционировал по классической формуле «свой среди чужих, чужой среди своих»: каждая из сторон считала его близким по духу, но из другого лагеря, — и каждая потому до конца не признавала.

«Просители» панически боялись не Луи, не его опекунов, а прежде всего своих же, которые, прознав о контакте с «гэбэшным услужником», обдавали презрением и проклятиями, придавали анафеме. Потому, как любил выражаться сам Луи, «приезжали в темноте, просили шёпотом». Алгоритм поведения таких людей был Виктору хорошо знаком и изучен в деталях. При первом приезде они всем своим видом показывали, что отгорожены от него «великой китайской стеной»: вели себя гордо, даже вызывающе, подчёркнуто не прикасались к предложенным импортным напиткам, несмотря на то, что страшно хотелось глотнуть вместе с разлитым по даче Луи «воздухом свободы».

Держали оборону, как правило, недолго: Луи быстро удавалось сломать лёд, так как искусство переговорщика было ему божьим даром, развитым и натренированным в лагерях. Он искусно делал понимающую мину, солидаризировался с собеседником, первым позволял себе вольности, регулируя дозу и прекрасно зная, что нельзя переборщить — подумают, провокатор. Про «верхи» всегда говорил в третьем лице — «они», себя с гостем объединял в «мы», успешно расставляя маркеры: прошедшему через тюрьмы («отсиденту») тут же сообщал, что сам — «парень из ГУЛАГа»; сидящему «в отказе» еврею приоткрывал «страшную тайну», что сам полуеврей по матери; обиженному властью поэту или писателю с улыбкой говорил, что сам «только в одном марксист — как и Маркс, обожаю рыться в книгах».

Луи было невозможно не верить.

Наиболее любопытная группа посетителей — «луята», которые всегда у него были на подхвате, изображали закадычных друзей, прикармливались, причём в буквальном смысле слова — приезжали поесть, постепенно становясь «приживалами». Интеллигентский ум быстро подыскивал оправдание: мол, это своего рода «рента» за отсутствие творческих возможностей при тоталитаризме. Рента порой самовольно увеличивалась, явочным порядком, когда «друзья» воровали из дома Луи сигареты и видеокассеты. Может, конечно, это было бескорыстной клептоманией. «Лена, на обед сегодня ничего нет, — говорил Луи Кореневской. — Вырезку унесли в штанах».

Поскольку Виктор знал, для чего ему нужна дача, она быстро набрала обороты и заработала на пределе пропускной способности, если учесть, что это был всё-таки жилой дом. «Дом приёмов Виктора Луи», «международный пресс-центр», — так говорили о вроде бы обычной подмосковной даче внешне неприметного советского журналиста. Сначала произносили с шутливым пафосом, потом всё серьёзнее и серьёзнее, а в наше время люди, слышавшие о Луи краем уха, без тени сомнения обрисовывают настоящий пресс-центр со штабелями факсимильных аппаратов, мониторов, принтеров, микрофонов и чуть ли не с залом для пресс-конференций.

Шутки шутками, но факс и телекс в доме Луи тоже были: на этот счёт есть отдельная история. До 1961 года иностранные корреспонденты часами просиживали на Центральном телеграфе — в единственном месте, откуда было дозволено легально отправлять депеши в свои редакции. Тексты, безусловно, контролировало КГБ, что не скрывалось — собкоры, таким образом, официально работали под колпаком цензуры. В год XXII съезда иностранный журналистский корпус организовал написание коллективной челобитной Н. Хрущёву, подписанной в том числе и Эдмундом Стивенсом. Маловероятно, что затею инициировал Луи, как и маловероятно, что он о ней не знал. И что идею не прогнали предварительно по его «тайному каналу».

В ответ были приняты «меры по улучшению связи корреспондентов с редакциями» — читай: «меры по отмене цензуры». Эвфемизм выбрали неслучайно, так как цензуру предполагалось устранить технически, позволив для обеспечения прямой телеграфной связи поставить дома телетайпы с их незабываемыми перфорированными лентами (с выбитыми из ленты бумажными кружочками потом играли корреспондентские дети). Теперь всё, что передавали иностранные собкоры, можно было прочитывать, но уже не фильтровать.

Как у корреспондента иностранной газеты у Виктора Луи также появился телекс. Всё это означало главное: после исчезновения «лобового» контроля понадобились более тонкие инструменты, такие, как Луи.

Начиная примерно с середины 60-х «дача в Баковке» (адрес, ставший не менее нарицательным, чем «дом на Рылеева») превратилась в один из ключевых центров обмена информацией. Салон, где в расслабленной обстановке не только общались, но и прорабатывали сценарии разрешения различных политических конфликтов, или, наоборот, их разжигания.

Агенты разведки, контрразведки, ассистировавшие КГБ учёные и артисты, иностранные дипломаты, краткосрочные «командировочные» с Запада, включая журналистов, составляли основную группу визитёров на дачу Луи, «важняков». Тут и Скульптор Неизвестный («.. тот самый, что спорил с Хрущёвым…»), и сын самого Хрущёва, и переводчик Хрущёва, а потом и Брежнева Виктор Суходрев, и глава московского офиса «Австрийских авиалиний» («…это те, что возят евреев через Вену…»), и Наталья Решетовская («…та самая, которую Солженицын бросил…»), и публицист Джозеф Крафт («.. он всё чего-то записывает, даже есть не успевает…»). Поговаривают, что сюда доехал сам министр обороны Израиля эпохи Шестидневной войны, прилетевший в СССР конфиденциально в статусе депутата кнессета Моше Даян. Вы можете представить экс-министра обороны «запрещённой» страны у себя на даче?!

Для всех них и устраивались обеды и ужины, плавно переходившие в досуг выходного дня и обратно: теннис, коньки, сауна, прогулки по ухоженной и ласкающей глаз территории и — talking business, «разговоры о делах». Фабрика друзей функционировала круглогодично. Летом было рукой подать до речки с пляжем. «Здесь зона отдыха, — комментировал Виктор, — сюда по выходным привозят пролетариат».

Пролетариат он, как и булгаковский профессор Преображенский, не любил.

К организации интернациональных «сешнов» также подключалась дополнительная прислуга — «кейтеринг», в том числе повар-француз. Иностранцы шутили, что «в меню у Луи всегда виски, чёрная икра и немного кремлёвских тайн». Всё правда, кроме последнего: для режима столь герметичного тайн было немало.

«Сама идея создания этого «пресс-центра» на даче Луи была, я считаю, просто гениальной, — рассуждает «профессионал» Станислав Лекарев. — Там собирались люди, которые могли беседовать, могли уединяться, могли обмениваться телефонами. И это было раздолье для всевозможных наводок. Здесь можно было к иностранному корреспонденту или дипломату подвести девушку лёгкого поведения, здесь вербовщик мог перехватить своего «клиента», здесь можно было втянуть иностранца в какую-то сделку, сделать предложение о том, что, дескать, ты готов или нет изменить Родине по той или иной причине. И там всё это происходило в этом вертепе, в этом клубке, банке пауков и змей, где снюхивались и разыгрывались многоходовые комбинации».

Технология «работы» Луи с иностранным пресс-корпусом была проста, как всё гениальное. Предположим, на арене появлялся новый корреспондент некоей американской газеты. На первом этапе знакомства всё происходило само, автоматически: он первым узнавал о Луи, мечтал быть ему представленным, просил разрешения приехать на дачу с коллегой. Даже с новичком Луи был искренне обходительным, обворожительно улыбчивым, искромётно остроумным — в общем, оставлял впечатление парня совершенно open-minded. Журналист в душе искренне удивлялся — как про такого человека можно говорить гадости?

Ко второй фазе Виктор переходил постепенно, сначала по капле «сцеживая» кое-какие кремлёвские секреты (на Западе говорили — «дистиллируя»). Поза понемногу увеличивалась, маленькие секреты становились секретами побольше: когда ожидается следующий запуск очередного «Союза», что думает Политбюро о происках Пекина, что означает мнимая опала какого-нибудь члена цК. Информация была на девяносто пять, если не на девяносто девять, процентов правдивой. Те, кто говорят, что Луи был лжецом и дезинформатором, знают, что лгут сами (характерно, что одни и те же его сначала обвиняли в том, что он информатор, потом — что дезинформатор).

Но его правда была — как бы точнее выразиться — избирательной, подвергнутой тщательной селекции, «дистиллированной». Он выдавал её не целиком: а если и целиком, то поворачивал к наблюдателю только те грани, которые сверкали ярче для советской пропаганды. И это был, бесспорно, талант.

Одну из первых крупных утечек, или, как сегодня сказали бы, «сливов», через Луи организовали как раз в 1961 году перед 31 октября. В тот день под занавес работы XXII съезда КПСС было тайно принято решение о выносе мумии Сталина из мавзолея и захоронении его на аллее у Кремлёвской стены.

Луи передал эту информацию на Запад незадолго до и сразу после: его сообщения о «студентах, требующих возродить ценности ленинизма и убрать тело Сталина из мавзолея, который только для Ленина» являлись пробными шарами. Собственно, о Западе Политбюро не очень беспокоилось — там одобрили бы любой способ ниспровержения диктатора. Куда более деликатной задачей было подготовить мировые коммунистические партии к решающему, символическому акту десталинизации. Так начал работать «запускатель пробных шаров», тестер общественного мнения «на вражеской территории». «Шар» запускался по «каналу» и обкатывался в иностранных газетах: если в целом реакция была приемлемой для Советов, переходили к действиям.

Говорят, что горче всех над могилой Сталина плакали специалисты по бальзамированию, которым было жалко закапывать в землю столь успешный проект, способный пролежать без ухода еще лет 150–200. Чем он сейчас и занимается.

Помимо информации «из застенок» (из-за Кремлёвской стены), Луи по кусочку скармливал своим питомцам якобы услышанные или случайно подслушанные где-то разговоры военных о возможном вторжении в Чехословакию, следователей — об истинных причинах гибели Гагарина, космонавтов — о трагедии спускаемого аппарата «Союз-11».

О космосе следует сказать отдельно: до определённого времени информация о запусках космических кораблей в СССР не раскрывалась, пока не станет ясно, что «полёт проходит нормально, самочувствие экипажа хорошее». Если что не так — советскому человеку, а тем более несоветскому это знать не полагалось. Меньше знаешь — крепче спишь. Космос должен был только радовать, вдохновлять, побуждать.

Для этого изобрели хитроумную систему: незадолго до запуска (за сколько точно дней — не было известно) на столе у главных редакторов ключевых советских изданий появлялся запечатанный конверт без марок, вскрывать который категорически воспрещалось: главред знал, что там, но не знал — кто. Хранить пакет предписывалось в сейфе, но как только поступала команда, его доставали и вскрывали. Там лежали фотографии «запущенных космонавтов» и короткие биографические справки. В случае провала запуска, за конвертом должен был приехать специальный человек — и его, конверта, как не бывало.

Начиная с 1964 года Луи тоже стал получать конверты. Его сила заключалась в том, что ему позволялось их не только вскрывать до запуска, но и показывать внутренности прикормленным западным собкорам. Так Виктор получил в руки ещё одну волшебную палочку для влияния и манипуляций. По убеждению аналитиков того времени, главным «космическим» контрагентом Луи был корреспондент агентства UPI в Москве Генри Шапиро, у которого чудесным образом всегда было больше эксклюзивного «рокота космодрома» на зависть конкурентам в Associated Press. Генри Шапиро, кстати, — герой одной из интерпретаций взрослой сказки про «два мира — два Шапиро».

Более того, упорно муссировались слухи о возможном назначении Виктора Луи главным представителем UPI в Москве, но американское начальство этого агентства на такое не пошло: «ху из мистер Луи» выяснить так и не удалось.

В конце марта 1968 года, предположительно через то же UPI, Луи передаёт на Запад информацию о том, что привело к крушению самолета Гагарина и Серёгина во Владимирской области. А летом 1971-го — о гибели экипажа «Союз-11». Спуск проходил вроде бы нормально, вертолёты нашли аппарат, поисковики открыли люк, увидели сидящих Волкова, Пацаева и Добровольского. Но — мёртвых…

«Эксклюзив» Луи в Evening News был как всегда даже не полуправдой, а недоправдой. «Советские ученые, — пишет Луи, — возлагают ответственность за аварию на самих космонавтов, которые не смогли «должным образом задраить люк спускаемого аппарата»». «Почему же утечка не была замечена? — задаёт вопрос Луи и сам на него отвечает, прибегая к понятным ему самому и западному читателю автомобильным аналогиям: — Люк «Союза» чем-то похож на дверцу машины. Когда он открыт, загорается лампочка на приборной панели. Но она не зажигается, когда люк задраен не до конца, словно плохо захлопнутая дверца машины». То есть, господа, советская техника всё равно the best, но вот за руль не так сели…

«С барского стола» иностранным собкорам Луи бросал не только крупные кости, но и мелкие объедки милицейских сводок и прочей забавной криминальной бытовухи. Например, однажды он поведал кому-то из журналистского корпуса триллер о том, как некто профессор Васильев, глава патентного отдела АН СССР, был обезглавлен за своим рабочим столом молодым изобретателем из Ленинграда, которому тот отказался выдать патент на изобретённый им нож для охоты в сибирской тайге.

Нельзя сказать, что «клиенты» Виктора были такими уж идиотами — они, конечно, обо всём догадывались, но его позиции были неприступны: всё, что он им «дистиллировал», подтверждалось. «Он еще ни разу не ошибся», — это слова Бена Бредли, главного редактора очень консервативной, очень антисоветской и очень профессиональной газеты Washington Post.

Информационные «алмазы» доставались от Луи только самым послушным из конфидентов и сразу же повышали его ставки в собственной редакции. Западные журналисты в те годы ехали в СССР не в порядке рутины, а ради амбиций, например — крупного прорыва: в зарплате ли, в статусе ли или в виде громкой книги об очередной «паутине КГБ». Луи давал им шанс. И хотя таких, как он, в КГБ называли «гувернантками» — он был гувернанткой царской.

Финальная фаза обработки приводила к приручению такого журналиста на добровольной основе, безо всяких угроз, шантажа и выкручивания рук, как это живописали они сами по возвращении из Москвы, как бы оправдываясь за своё бессилие перед ним.

«Он всегда делал вид, что он обычный журналист, ну а мы подначивали: «Come on, Victor, да ладно тебе! Колись, скажи правду! Обычные так не живут!» Это была игра. Мы знали, что он знал, что мы знаем — и так далее. И никто никогда ничего не признавал», — признаётся спустя тридцать лет англичанин Майкл Биньон из The Times, отрицая, что, как правило, Луи их переигрывал, добиваясь своего и оперируя масштабом. Но Биньон — человек с лицом доброго дядечки. А были и злые, вроде Фьоре или Солсбери, — и за свою беспомощность они Виктора ненавидели. Корреспондент Франс Пресс Мишель Г арен аж выкипел от бешенства, и в итоге завел сиамского кота, которого назвал Кажэбэ[18].

Уже к концу 60-х по редакциям ключевых британских и американских газет прошли внутренние циркуляры: при ссылках на Луи, его цитировании, а также в конце заметок, написанных им самим, указывать: «Виктор Луи — противоречивый советский журналист со связями в секретной полиции». Распоряжение неукоснительно выполнялось. Ему лично было посвящено едва ли не большее совокупное количество знаков, чем Хрущёву и Брежневу. Из живых советских людей опережали его разве что Аллилуева, Сахаров и Солженицын, но если учесть, что Луи не был генсеком, сыном Сталина и не был женат на Елене Боннэр, он и их опережал. Излишне упоминать, что подавляющее большинство материалов были даже не критическими — злобными, зловещими и злорадными.

Однажды в московском бюро агентства Reuters произошло ЧП, о котором потом не один год перешёптывалась Москва дипломатическая.

Это была farewell party[19] корреспондента телеканала CBS Билла Коула — он уезжал из Советского Союза. Уезжал не потому, что кончилась командировка, а потому, что его высылали — за интервью с советским диссидентом Андреем Амальриком. Страну надо было покинуть в 72 часа. Неприятный осадок от высылки, срочные сборы, суматоха, к тому же — беременная жена, которой волноваться нельзя. Словом, нервы у человека были на пределе.

Он стоял с бокалом виски и с кем-то беседовал, а сбоку приближался шедший по залу Луи, который тоже хотел обменяться парой слов с «виновником торжества». В этот момент что-то у Коула щёлкнуло, что-то замкнуло. Весь негатив дня сфокусировался на этом русском — с его бесстыже дорогими шмотками, непозволительно острыми мозгами и вечно насмешливой физиономией. Вот он — враг. Вот — причина его, американского репортёра, «траблов».

Он посмотрел на Луи со звериной ненавистью.

— Что ты тут делаешь?! — бросил Коул резко и сделал шаг к Луи.

Стоявшие рядом пытались его урезонить, но вскоре тот заново начал атаку.

— Кто ты? Ты — кто?! А я знаю — кто! Твоя должность — крыса КГБ! — изрыгал из себя Коул.

Луи стоял и смотрел на него с недоумением.

— Ты — грязная крыса КГБ! — уже вопил американец, явно готовясь наброситься.

Понимая, что ему этого сделать не дадут, он вдруг резко выбросил руку с полным бокалом вперёд и выплеснул его в лицо Луи. В буяна вцепились коллеги и потащили его прочь. Интересно, сколько таких бокалов он перед этим выплеснул себе в рот?

Луи вытерся платком и произнёс:

— Говорят, что мы вульгарнее, а вы благороднее! Говорят, что Запад учит нас культуре. Мне не кажется, что это так. Take саге[20]

Интересен и постскриптум этой истории: журналиста, который увереннее других пытался остановить американца, Луи вскоре пригласил на дачу: мол, я оценил твой поступок. «Они к нему подходили, потому что хотели выудить какую-то информацию, но презирали, — объясняет Мэлор Стуруа. — Он это чувствовал и потому общаться предпочитал с советскими журналистами: они его как бы «прощали»».

Он их бесил потому, что виделся совершенно разнозначным, братом по разуму, того же образа и подобия: этих расхристанных русских в торчащих Шапках-ушанках, передвигающихся строем за водкой, можно было, конечно, только презирать. А этот был — как «человек свободного мира»: так же говорил, так же одевался, так же шутил, так же понимал в сырах и винах… и почему-то был из другого клуба. Это выводило из себя.

В сегодняшних терминах, Виктор Луи был «топовым политтехнологом, который хорошо сёк поляну». Отличие его от сегодняшних в том, что он умел смотреть дальше своего носа, и у него были «понятия».

И ещё — в том, что у нас он был такой один.

КОРОНАЦИЯ КОРОЛЯ СЕНСАЦИЙ

He's too important to get in trouble[21]

Герберт Голд о Викторе Луи

Дача В. Луи была явлением совершенно феноменальным, практически не имевшим ни прецедентов, ни аналогов. Из отдалённого подобия на ум приходит только знаменитый в 90-х годах «Дом приёмов ЛогоВАЗ», созданный ещё одним гениальным политтехнологом и манипулятором Борисом Березовским (гениальным — не значит хорошим).

Знал ли Березовский о Луи и его «международном пресс-центре в Баковке», нам неизвестно, но наверняка, это было бы занимательным для британских газетчиков, если бы они обладали квалификацией своих предшественников, работавших во времена Луи. Именно в «Доме приёмов ЛогоВАЗ», находившемся на Новокузнецкой улице, велись важнейшие консультации, зондирования, прощупывания. Именно там принимались судьбоносные для государства решения, в том числе кадровые. И только потом многие из них формально и церемониально «проштамповывались» в Кремле или российском Белом доме.

Если бы история СССР послевоенного периода писалась бы действительно «без фальсификаций», то дача Виктора Луи как феномен просто обязана была попасть в учебники. Те же, кто отрицает её роль, низводя до уровня «места тусовок», либо чего-то не знают (не были допущены до такого знания), либо не могут смириться с собственными провалами: ведь Луи раздражал и многих мидовцев, и многих минобороновцев, и многих минкультовцев лишь потому, что, как им казалось, «лез в их огород и выкапывал их картошку».

Это было правдой. Но именно потому Луи и был «тайным» каналом Кремля и КГБ — каналом, который действовал параллельно каналам явным, а иногда — перпендикулярно им. Что самое поразительное — Луи не фокусируется на одной сфере: он словно хочет объять всё. New York Times описывала его как человека со знанием пяти языков, в том числе беглым английским, с быстрой речью и «ходящим по комнате взад-вперёд, когда говорит о делах». Комментатор Герберт Голд удивляется, как Виктор успевает делать столько дел одновременно. «Он всё время чем-то занят, — пишет он. — Мне интересно, осознаёт ли он сам, что делает в данный момент… Иногда кажется, что на самом деле существует много Викторов Луи».

Американцы так его и звали — quick operator[22]. И ещё — mister fix-it[23].

Елена Кореневская неоднократно подчёркивала, что Луи «всю жизнь чувствовал на себе печать стукача». И именно потому, что тогдашняя конфигурация не допускала полутонов. С кем вы, мастера культуры? Кто не с нами, тот против нас. Подлость предателя и подвиг разведчика. Великий предводитель своего народа или жалкая марионетка в руках вашингтонских кукловодов.

Луи же различал оттенки: он действительно сотрудничал с лагерными кумами и потому жил несколько лучше других, и главное — жил. Он прирабатывал в иностранных посольствах и потому ел и пил лучше многих. Теперь он вступил с «людьми, работающими напротив «Детского мира»»[24] в государственно-частное партнёрство, благодаря чему лучше других у него было всё. Поговорку «Дают — бери, бьют — беги» он понимал как инструкцию: до этого били, теперь — дают. А органы? Ну а что органы… нынче они другие, очистившиеся, сделавшие оргвыводы. Журналист Стэнли Карноу называет Луи «Элизой Дулиттл» советского капитализма. «Он свидетельство тому, что советская бюрократия гибка. И что талантливый русский способен жонглировать ею с выгодой для себя». Чем хлопать дверью перед системой, лучше заставить её воротить должок за девятилетний рабский труд: и за себя, и за того парня.

Он ещё молод, даже очень молод для таких высот, хотя выглядит солиднее своих лет. «У него волосы светлого брюнета и голубые глаза. Он носит очки с золотой оправой, часы с золотым браслетом и прекрасно сшитые костюмы. Он курит очень много, предпочитая Camel и советские марки».

Луи хоть и высокого полёта, но всё же из «тропосферных». Ему нужен некий прорыв, ускорение, новая ступень для выхода на орбиту, где бы он вращался в числе избранных.

Он пытается нащупать эту жилу в бизнесе, что было решительно невозможно для несотрудника Внешторга или смежных ведомств, но именно потому и увлекательно (challenging) для него. Он знакомится с неким Гарольдом Вайнером из Crown Textile Manufacturing Company, занимавшейся производством и продажей текстиля. Этот Вайнер, как и многие на Западе, почувствовавшие излучение «оттепели», потянулся в Советский Союз для установления деловых контактов. Друзья посоветовали ему Виктора Луи, который мог стать «шерпой» для нью-йоркского воротилы в Москве. Позже г-н Вайнер рассказал американской прессе: «Дела пошли столь успешно, что его сделали платным консультантом «по советской торговле»» — из контекста неясно, наняла его советская сторона или американские компании. Нетрудно предположить, что Вайнер в дни получения гонораров не забывал про своего советского друга. Дружба стала такой крепкой, что позднее, будучи в Америке, Луи у Вайнера даже квартировался.

Он уже топчется в предбаннике величия. В переломный для советской политики год Луи успел засветиться ещё в одном мегапроекте советской эпохи, ставшем феноменом, частью жизни и выживания сотен тысяч советских людей с 1964 г. по середину горбачёвской перестройки.

Эта история берёт начало ещё при Сталине, а после его смерти разрастается вглубь и вширь. Уже при позднем Хрущёве не нужно было работать в КГБ или ОБХСС, чтобы понимать: в стране фактически существуют две экономики — явная и тайная, белая и чёрная, «верхняя» и «нижняя». Чёткой границы между ними не было, но если на глаз, то она проходила где-то на уровне прилавка магазина. Всё, что над ним, — то явная, что под ним, — то тайная. То, что вытаскивалось «из-под прилавка», уже относилось к «нижней» экономике. Грузинские абрикосы, например, в Грузии были частью «верхней» экономической системы, однако привезённые на север, перемещались в «нижнюю».

Несмотря на хрущёвское обилие кукурузы и крабов, скучавших пирамидками на витринах, о чём сегодня с придыханием вспоминают старые коммунисты, становилось очевидным: советская модель с насыщением рынка товарами потребления не справляется. «Экономика-2», таким образом, хоть и была гонима и преследуема, была и жизненно необходима для советской власти.

«Не можешь предотвратить — возглавь» — так звучит в упрощённом виде постулат Макиавелли, помогающий сохранению власти и контроля над ситуацией. Либерализовать торговлю, отказаться от госмонополии на неё власть не могла, но могла сделать допущения в отдельных, не самых заметных её сегментах. Когда в крупные советские города вернулись иностранцы, а советские люди ручейками потекли за рубеж в качестве совзагранработников, стало очевидно и обидно, сколько твёрдой валюты течёт мимо казны.

Иностранцы были в более привилегированном положении, чем советские, имея возможность выезжать в Хельсинки или выписывать по каталогам товары, начиная от детского питания и заканчивая одеждой. Бойче всех в СССР действовали финны, которые добились наибольшей благосклонности советских властей и были явочным порядком переведены советской пропагандой в разряд дружественных и почти некапиталистических. Были годы, когда до 80 % финского экспорта приходилось на СССР. То, что финские компании захватили почти весь дипломатический рынок Москвы, не было ни для кого секретом. Самой проворной была знакомая ныне москвичам и питерцам компания «Стокманн».

Советской торговле было нечем крыть, нечего противопоставить в конкурентной борьбе, равно как и не было самой борьбы: деньги иностранцев просто утекали прямиком в Хельсинки и Копенгаген, где размещались заказы, которые потом приходили на московскую таможню.

Но больше всего потерь собственному государству, ещё не докопавшемуся до западносибирских нефтегазовых залежей и столь нуждающемуся в валюте, наносили именно свои: всё заработанное за границей они старались потратить в странах пребывания, потому как наличную валюту хранить в СсСр не разрешалось, а «Торгсины» умерли ещё в конце 30-х. В крупных московских универмагах — ГУМ, ЦУМ, «Москва» — были «спецотделы», где можно было отовариваться через крайне неудобную, вязкую и неповоротливую систему «Внешпосылторга». Сначала надо было выписать товары вслепую по каталогам, затем оплатить в валюте по безналичному расчету во Внешторгбанке, затем — терпеливо ждать посылку. Самое интересное начиналось, когда, например, обувь не подходила по размеру: сдать её было уже нельзя. «Внешпосылторг» был очень скучной историей, и СССР проигрывал много на своей же территории.

Елена Кореневская вспоминает, что Виктор Луи часто размышлял, как сделать так, чтобы перехватить денежные потоки и перенаправить их куда следует: «Как-то он звонит и говорит мне: «Лен, поможете в одном деле?» Я ему: «А что такое?» Виктор отвечает: «Мы поедем с вами к замминистра внешней торговли». Я еще думаю — как это скучно, зачем ему это… Тогда он мне объяснил: «Разве это дело, что всё получают Копенгаген да «Стокманн»?! Надо что-то менять». Мы поехали к этому мужику. Кажется, его фамилия была Лукацкий. Оказался очень толковым, всё расспрашивал подробно. А потом попросил: «Набросайте на машинке, как делаются заказы, что в основном берут, какие цены, объёмы». Через какое-то время он нас снова вызвал, и мы ему предоставили детальную информацию. Он был очень благодарен, и вскоре появилась первая «Берёзка»».

Сопричастность Виктора Луи к созданию легендарной сети «Берёзка» (в английском языке есть прекрасное слово mastermind, дословно — «мозговой хозяин») едва ли где-либо задокументирована, однако, учитывая его склонность к генерации таких схем, в это охотно верится. Иные утверждали, что «Луи и с этого что-то имел». Разве что премию в рублях за «рацпредложение»: скорее же всего это была одна из «идей на миллион», подаренных системе от чистого сердца в обмен на неприкосновенность.

Луи же многие приписывают и намётки по структуре новой торговой системы. Ведь сети было как бы две: одна торговала только иностранцам за живую инвалюту, другая — советским гражданам за её суррогат — «чеки» (позднее «сертификаты»). Чеки, как и люди, имели свою градацию: самой высшей считалась категория «Д» — эти особенно хорошо шли на чёрном рынке.

В «Берёзке» (в разных столицах республик СССР они назывались по-разному) можно было купить чешскую люстру, вожделенный магнитофон Grundig или даже «Волгу», которая стоила около десяти тысяч чеков. В Москве самыми известными были «Берёзки» на Пятницкой, Профсоюзной и Садово-Кудринской. Чеки ходили на чёрном рынке, их меняли «менялы» и отымали «ломщики».

В общем, «Берёзка» — это целая субкультура, оставившая в умах миллионов советских людей глубокий фольклорный след, разбавившая уныние тотального дефицита и создавшая новую социальную стратификацию по принципу «ходит в «Берёзку»» или «не ходит в «Берёзку»». Девушка, у которой в родительском доме стояли купленные в «Берёзке» товары, автоматически становилась перспективной невестой. Ну и так далее. Уж не говоря о самих чеках-сертификатах, ставших желанной альтернативой «деревянному» рублю, дальними потомками русского золотого червонца, параллельной валютой страны вплоть до их отмены в 1988-м. Бизнес-проект, авторство которого приписывают Виктору Луи, продержался 24 года.

О «Березке» рассказывают один забавный эпизод, который относят к середине 70-х. Как-то раз в такой «магазин не для всех» зашёл мятежный академик Сахаров. Эта территория была, как и всегда, свободной от дефицита — японские телевизоры, немецкие пылесосы, французские духи, «Грундики», «Нэшнлы», «Шарпы» — весь этот рай сопровождали ценники: «600», «350», «280»… такие же, как везде.

Сахаров подошёл к прилавку: продавец сразу отметил, что на покупателе — звёздочки Героя Соцтруда. Времена были уже «блатные», и никто не удивился: если герой — значит сертификаты есть, значит положено. Академик выбрал разные товары больше чем на тысячу рублей и направился в кассу. Когда ему назвали сумму, он как ни в чём не бывало достал портмоне, отсчитал тысячу с чем-то «деревянных» с Лениным и протянул кассирше. Та на него, конечно же, вытаращила глаза: «Мужчина, а вы что не знаете? Это «Берёзка», а не сельпо!» Академик изобразил неподдельное удивление: «Что вы имеете в виду?» Ему объяснили как особо понятливому. «Как?! — воскликнул автор водородной бомбы. — То есть наши советские рубли вы не принимаете?!» Надвинув на нос очки, он поднёс банкноту к глазам: «Это как же?.. Вот, написано: «Государственные казначейские билеты обязательны к приёму на всей территории СССР во все платежи для всех учреждений, предприятий и лиц по нарицательной стоимости». То есть тут — не советская территория?! А ну-ка звоните министру торговли!!!».

Испуганный персонал бросился к телефонам — звонить начальству. Через несколько минут, по рассказам, у академика молча приняли советские рубли и отдали «сертификатные» товары, тоже абсолютно молча.

В эту историю можно и не верить, но через годы судьба снова сведёт их — Виктора Луи и Андрея Дмитриевича Сахарова — в заочной дуэли, самой громкой международной информационной войне. А у Луи случайностей не бывает.

В октябре 1964 года настало время «Ч».

В одно прекрасное утро в квартире друга Луи литератора Виктора Горохова раздался телефонный звонок. Говорят, что с годами можно научиться различать звонки по силе, нервозности, степени тревоги и атрибутировать совершенно одинаковый звонок разным людям. Наверное, это что-то из области сверхвысоких частот. Этот телефонный вызов был именно таким — резким, требовательным, нетерпеливым. Дело было утром, и Горохов, расслышав тональность, выбегает из туалета.

— Я слушаю.

— Что бы ты сделал на моем месте, если бы узнал, что нет главного? — начал без «здрасьте» Луи.

— Кого? Бога? — привычно схохмил Горохов.

— Не ерничай. Я тороплюсь, — начал сердиться Луи.

— Ну, хорошо, хорошо. Говори тогда прямо — кого нет?

— Сняли Хрущёва, — выдохнул собеседник.

Не кладя трубку, Виктор Горохов начинает метаться по кухне в поисках курева. Генсеков снимают не каждый день. Точнее, в первый раз. Вообще, у нас редко «снимают» верховных правителей, обладающих колоссальной властью…

— А ты… — подыскивает слова Горохов, но потом понимает, что выбирать выражения уже бессмысленно. — Ты это точно знаешь?

— Точно… Как думаешь, сообщать в Лондон?

Этому диалогу предшествовала бессонная ночь, ночь — как указывает реконструкция событий — на 15 октября 1964 года. Что именно происходило той ночью, доподлинно неизвестно по сей день, как неизвестно многое из жизни этого загадочного человека. Но есть версии.

По одной из них, знакомый Луи Виктор Ерохин в ту пору работал на «Иновещании» — в него были объединены редакции, которые вели радиопередачи на зарубежные страны на русском и иностранных языках (сегодня это «Голос России»), Накануне вечером приятели созвонились, и между ними, по утверждению апологета этой версии, состоялся примерно такой диалог:

— Как дела? Контора пишет? — начал Луи.

— Да не говори… Ты знаешь, ерунда у нас какая-то. Тут из всех текстов наших эфирных… Ммм… как бы это сказать-то… — мялся Ерохин.

— Ну прямо говори, от судьбы не уйдёшь.

— Ну, словом, почему-то фамилию Хрущёва отовсюду вычеркивают. Чертовщина какая-то. Может с ним случилось чего? Немолодой ведь, — наконец выдавил из себя Ерохин.

— Да уж, не говори. Семьдесят недавно отпраздновал, кукурузник наш. Ладно, посмотрим! Ну бывай!

— Бывай.

Луи сразу почуял запах жареного: это чутьё, которое могло быть только принятым божьим даром: простому советскому газетчику оно незнакомо. «Ведь ещё с июля, — рассуждал Луи, — а если поднатужиться, то и с апреля его «друзья» начали проговариваться, что «Никитой все недовольны, утомил». Что урожай, собранный колхозами в этом году, из рук вон плохой, и собрано даже меньше того, что посеяно. Что реформа бюрократии саботируется самой бюрократией. Что Киевский Купчик, как называл Хрущёва Берия, затеял очередную переделку в управлении сельским хозяйством. Что гэбэ кишит Пеньковскими. Что всё летит кувырком на международной арене».

Не будем пересказывать учебник истории, напомним пунктиром: 11 октября пугливый Брежнев прилетает из ГДР, откуда никак не решался вернуться, опасаясь, что заговор против Никиты будет раскрыт. К чести Леонида Ильича упомянем, что ждал он и другого: чётких гарантий бескровности переворота. И чтобы дать заговорщикам ещё сутки (и это уже легенда), они придумали для отдыхающего в Пицунде Хрущёва занятие — контрольный отсмотр новой киноленты «Председатель». 12-го собирается Президиум ЦК (аналог Политбюро) и постановляет созвать Пленум и вызвать Никиту в Москву. 13 октября он прилетает и сразу едет на Президиум: там его обвиняют в провалах по всем направлениям и требуют подписать заявление об уходе со всех постов. Хрущёв отбивается, но принимает капитуляцию со словами: «Я с вами бороться не собираюсь, да и не могу». 14-го начинает работу Пленум — это уже формальность, а молчащий Хрущёв — статист. Он только бросает в сердцах: «Кукурузой и впредь вам придется заниматься». «Долетался, кукурузник!» — мысленно отвечают ему партийцы.

Это, напомним, 14 октября: теперь надо как-то сказать стране, что у неё уже нет руководителя, но как? Царей на Руси ещё ни разу не снимали методом голосования…

Аналитический ум-компьютер Виктора Луи ещё не осознавал, но уже «интуичил». Он выходит в зябкую, покалывающую октябрьскую ночь, заводит свой автомобиль и колесит по Москве, надеясь, что герменевтика советской столицы что-то ему подскажет. Когда сознание чего-то страждет, оно начинает галлюцинировать, и Виктор подолгу уговаривает себя не видеть нечто там, где нет ничего.

Но в какой-то момент его словно пронзило: что-то не то, когда едешь по улице Горького в сторону Кремля — теперь сказали бы «сесть на измену»… Вернувшись переулками назад, он понял, что это: на Центральном телеграфе, где ещё недавно он толкался вместе с зарубежными коллегами по цеху, вчера висел портрет «нашего дорогого Никиты Сергеича». Того самого, что освободил от этого мерзопакостного занятия — толкаться на телеграфе. Вчера висел… А сейчас — не висит. Как корова языком слизнула. Сопоставив массив разрозненных фактов, Луи заключает: «Главного — нет».

Эта версия с ночными бдениями в безлюдной Москве и шерлок-холмсовским «методом дедукции», как говорят англичане, «is too good to be true»[25]. Никакой, мол, Виктор Ерохин с Луи не говорил и был тут вообще ни при чём, — уверены скептики. Куда более правдоподобным кажется то, что некий очень хорошо информированный «опекун» Луи послал ему сигнал, намёк, указывающий на свершившееся в Кремле.

Как бы там ни было, дождавшись утра, Луи начинает обзванивать закадычных друзей, которые ему не только совет дадут, но и не сдадут («а вдруг Никитка поднимет войска Московского военного округа да арестует всё ЦК…»). В плохих романах это звучало бы примерно так: «Это была самая длинная ночь в его жизни, если не считать ночь с…» И правда, держать в руках мегасенсацию планетарного масштаба, будучи в стране единственным, способным её обнародовать, — это бремя, которое иному помутнило бы рассудок, «снесло башню». А что, если бы Хрущёв действительно устоял? Убедил бы Пленум снимать его «постепенно»? Организовал бы арест заговорщиков силами десятка преданных «хрущёвцев», как арестовывал Берию или как смещал «антипартийную группировку»? Или, как Сталин, поставил бы к стенке весь «съезд победителей»? Тогда бы — что было за такую «грязную антисоветскую провокацию» её автору? Ошибись он, на Западе заработал бы пожизненное клеймо болтуна, а на родине сел бы туда же, откуда Хрущёв его освободил.

Но в то утро он методично крутил диск и звонил друзьям. Виктор Горохов в записной книжке был, понятное дело, на букву «Г»:

— …Так сообщать в Лондон?

— У тебя, как я понимаю, есть с кем посоветоваться… — продолжает ёрничать Горохов.

— В таких делах советчиков нет, — сухо ответил Луи.

— Что ты выигрываешь в случае, если всё тип-топ?

— Много… очень много.

— А что ты можешь проиграть? — допытывается Горохов.

— Всё…

«А если Никита удержится?» — хотел сказать Горохов, но смолчал. В таких делах «если» не бывает. Просто the winner takes it all, «победитель получает всё», и когда Горохов задавал наводящие вопросы, Луи уже принял Решение.

— Посылай, — сказал Горохов. — Посылай в свой Лондон!

— Пошлю, — ответил Луи. — До скорого. Надеюсь…


Так начался главный день в жизни Луи — уж, по крайней мере, главный для его будущей жизни. В своей короткой, в телеграфном стиле, заметке, посланной в London Evening News, Луи не мог написать «как сообщил мне источник в КГБ, пожелавший остаться неназванным». Он прибегнул к классическому западному репортёрскому приёму подкреплять «инсайд» бесспорными косвенными фактами. Луи указал, что в Кремлёвском Дворце съездов на этот день была запланирована церемония чествования советских космонавтов, в которой должен был принимать участие и советский премьер. Однако в зале среди портретов «руководителей партии и правительства» не было портрета Хрущёва.

Газета London Evening News — в меру «жёлтая» и довольно уважаемая среди таблоидов — выходила во второй половине дня: советские журналисты в шутку называли её «Лондонской вечёркой», номер которой подписывается в печать не накануне вечером (что «сегодняшнюю» газету делает в реальности «вчерашней»), а утром того же дня. Виктору помогла трёхчасовая разница во времени с британской столицей: когда в Москве девять, там ещё шесть утра, и номер в печать ещё не подписан.

Эта новость опрокинула даже бесспорный «хедлайн» самой Британии: там тоже произошла смена власти — лейбористы вернулись после тринадцатилетнего перерыва.

Так Луи произвёл мировую сенсацию, которую, с точки зрения перехвата политического инсайда, можно без натяжки назвать «сенсацией века». Никто не «взламывал» секрет Кремля такого масштаба, чтобы придать его гласности. Ещё никто в мире не сообщал первым о смещении правителя сверхзакрытой ядерной сверхдержавы раньше официальных информационных сводок. Поступили они по каналам ТАСС, кстати сказать, только через несколько часов после публикации Викторовой депеши: опережение, по разным оценкам, колеблется от 8 до 12 часов. И только на следующий день, 16 октября 1964 года, через трое суток после фактического снятия Хрущёва, советскому народу удосужились сообщить о смене власти несколькими строками в «Правде».

Легендарный Мэлор Стуруа, ветеран российской международной журналистики, которого на работу в «Известия» в 1950 году устроил лично Сталин, в шутку рассказывает историю о том, что он, Стуруа, выдал новость раньше Луи: якобы ещё 14 октября вечером, сидя в шумной компании в ресторане «Баку» и приняв существенно на грудь, он якобы взмахнул рукой и закричал: «Долой Хрущёва!». Зал стих в оцепенении, кто-то обернулся, кто-то встал и засеменил к выходу. Хрущёв был уже снят, и Стуруа ничем не рисковал, но окружающие об этом не знали.

У всей этой истории было детективное продолжение. По данным Илларио Фьоре, в период между сообщением Луи («луёвкой») и сообщением ТАСС («тассовкой») из западных столиц в Москву посыпались десятки, если не сотни «коллбэков"[26]своим корреспондентам, представителям, послам, консулам и прочим. Все охотились за автором планетарного «скупа[27]», но не могли найти. Британское правительство решило провести расследование: правда ли, что портрет Хрущёва, по состоянию на время получения депеши Луи, уже не висел во Дворце съездов?

Англичане задействовали явные и тайные (Ми-5) каналы проверки информации и выяснили невероятное: на момент принятия Лондоном «луёвки» портрет ещё висел! А исчез он — вскоре после этого. Это может говорить о том, что поставщик информации для Луи не был точно уверен в падении Хрущёва и таким образом, с помощью контролируемой утечки, проверял свои сведения, приводя искусственно в действие скрытые механизмы Советского государства. Или же сам Луи придумал историю с портретом, дабы редакция в Лондоне не спрашивала: «Откуда ты это знаешь?». Или британская разведка ошиблась. Да что угодно это могло значить. Каким бы высоким небожителем ни был «источник», Виктор Луи чудовищно рисковал. «В таком деле советчиков нет», — фразой, брошенной Горохову, Луи не отшутился, а обозначил русскую рулетку своего положения.

«Покровитель Луи в Кремле обладал таким могуществом, что обязательство хранить секрет продлевалось до момента смерти своего хозяина», — пишет Илларио Фьоре.

Это было первое попадание Луи в десятку, имевшее глобально исторический характер. Таких людей впоследствии и в России станут называть «инсайдерами», а такую информацию «инсайдерской». А главным ремеслом Виктора Луи станут именно они — очень рисковые, очень зыбкие, очень ответственные «контролируемые утечки».

Теперь на Луи сыплются заказы. Он — герой дня, недели, месяца, года. Его награждают прозвищем King of Scoops (Король Сенсаций). «Лондонская вечёрка» аккредитовывает его своим собкором.

А прорывающиеся сквозь инфернальный рёв глушилок «вражеские голоса» теперь начинают произносить то самое, сокровенное: «Согласно информации, полученной от независимого московского журналиста Виктора Луи…»

МЕСТЬ СТАЛИНУ

Месть — это блюдо, которое следует подавать холодным.

И. Сталин

Международный женский день 1967 года стал для Кремля самым невыносимым из всех советских праздников с момента воцарения Леонида Брежнева. Надёжные источники донесли, что поздно вечером 6 марта в столице дружественной Индии («хинди-руси бхай-бхай») имел место пренеприятнейший эпизод. К посольству Соединённых Штатов Америки в Дели подъехало такси, из него вышла женщина с небольшим чемоданом-саквояжем, явно не местная, белая. Вышедший к ней американский морской пехотинец объяснил, что уже поздно и никого нет, но увидев красную корочку советского паспорта, как будто что-то понял и пригласил визитёршу в маленькую комнатку при вестибюле.

Это была ещё только прихожая политэмиграции, но уже территория США.

Подъехавшему американскому консулу Аллилуева сказала всего две фразы, поднявшие мировое информационное цунами на ближайшие годы. «Я, — произнесла женщина, стараясь держаться сухой и твёрдой, — дочь Сталина. Я хочу попросить убежище в Америке».

Вот как дочь диктатора описывает это сама в книге «Только один год»:

«Я отдала им свой паспорт, быстро объяснив кто я и как очутилась в Индии, и заявила, что не хочу больше возвращаться в СССР и прошу мне в этом помочь. Они заглянули по очереди в мой паспорт, где я значилась как гражданка Светлана Иосифовна Аллилуева, и консул Хьюи спросил: «Так Вы говорите, что Ваш отец Сталин, тот самый Сталин?» — «Да, — ответила я, — да», — не улавливая в его тоне ничего особенного».

Бегство Светланы для советского режима несло в себе деструктивный заряд тройной силы. Во-первых, бежит не кто-нибудь, а дочь самого Сталина, фактическая реабилитация которого постепенно началась после смещения Хрущёва и уже вошла в медленную, едва заметную, ползучую фазу — позже это назовут «полукультом личности». Во-вторых, она везёт с собой на Запад бомбу — рукопись другой, самой первой своей книги «Двадцать писем к другу», с весьма неприятным для режима содержанием. И, наконец, в-третьих, это неизбежная причина для болтанки в самом советском руководстве: разрешение на выезд подписал Алексей Косыгин, советский премьер. В таких ситуациях всемогущие, но предельно пугливые кремлёвские партократы думали: «Господи, ну зачем оно меня нашло, это сообщение?»

О том, как Аллилуева оказалась в Индии, подробно и, надо признать, довольно искренне описывает она сама в вышеупомянутой книге, потому напомним всего в нескольких фразах.

Ещё при Хрущёве она познакомилась в больнице с Браджеш Сингхом, индийцем, приехавшим в СССР лечиться на правах зарубежного коммуниста. Быстро закрутился роман, однако советская виза Сингха истекала, и он вернулся домой. Задействовав свои связи в ЦК, Светлана со своей стороны, а Сингх— со своей через индийскую компартию добиваются приглашения последнего СССР для работы в издательстве. Полтора года влюблённые (Браджеш был старше Светланы почти на двадцать лет) ждали разрешения, ещё полтора года они прожили вместе в Светланиной квартире в «Доме на набережной». Брак оформить им так и не позволили в страхе перед перспективой выезда дочери Сталина за границу на родину мужа. Вызвавший её в Кремль Суслов, ископаемый партийный консерватор, ходивший на работу вплоть до смерти в галошах, так и сказал ей: «Мы этого не разрешим». Здоровье Сингха тем временем резко ухудшалось: не помогали ни больницы Четвертого управления, ни интуристовские поликлиники. Осенью 1966-го Сингх умер дома, буквально на руках у Светланы.

Не помогла свадьба, так помогли похороны добиться разрешения на выезд Аллилуевой в Индию: покойный гражданский муж завещал кремировать себя и развеять прах над священным Гангом. Дав Косыгину честное слово, что не будет в Индии общаться «с кем не положено», Аллилуева получает загранпаспорт, берёт с собой фарфоровую урну с прахом, которую всё это время хранила дома, и в декабре летит в Дели. Ох, знал бы Косыгин, что вперёд Светланы в Дели буревестником шторма полетела та самая рукопись «Двадцати писем», которую вынес из «Дома на набережной» в январе 1966 года и вывез как дипломат, свободный от таможенного контроля, друг семьи, индийский посол Кауль. Ох, знал бы автор брежневских реформ, как его водит за нос хитрая дочь коварного Сталина…

Сама беглянка объясняет свой поступок следствием сложных, мучительных размышлений и переживаний: ведь выходило, что предаёт она не только отца, но и детей — Иосифа и Катю, рождённых от разных мужей и оставшихся в Москве. Она уверяет, что по возвращении в Дели из родной деревни мужа прибыла в советское посольство и испытала невыносимое отвращение к духу совка, разъевшихся советских дипработников, только и мечтающих закупиться шмотками и напиться на Восьмое марта.

Но говорят и о другом: мол, её сильно задело то, что советский посол, знавший её отца, не сказал ей ни слова в годовщину кончины Сталина, и это было последней каплей: бежать!

Американцы сработали быстро, без проволочек: вместо того, чтобы поднимать шум и объявлять её политической беженкой, держа на территории своей миссии, они той же ночью посадили её в автомобиль, привезли в аэропорт и купили ей билет на ближайший самолёт, вылетавший на Запад. Им оказался рейс австралийской авиакомпании «Кантас», следовавший в Рим. А в Москву она должна была лететь на следующий день. То есть, когда советское посольство её хватилось, Светлана с советским паспортом в кармане уже была над Альпами.

Шок в Москве был чудовищным — достаточно упомянуть, что со своего поста пулей слетел председатель КГБ Семичастный, «хрущёвский вундеркинд», возглавивший самую могущественную спецслужбу мира, когда ему ещё не было сорока. Выезд Светлане разрешил Косыгин, да и ответственность за это на заседании Политбюро взял на себя Косыгин, но получил по первое число — Семичастный.

Само бегство было бедой, но ещё не всей: в конце концов его можно попробовать вывернуть как неуравновешенность «нигде не работавшей дочери противоречивого руководителя СССР». Культ личности, мол, осудил XX съезд Партии, вот она и разволновалась. Но следующий ночной кошмар Кремля был просто невыносим: надёжные источники донесли, что в чемодане у Светланы, летавшей по Европе и долетевшей в итоге до США, лежит та самая рукопись «Двадцати писем к другу» и что с американскими издателями всё уже на мази. И наконец самое страшное: книга выйдет — вот ведь чёртова бестия! — к 50-летию Великой Октябрьской социалистической революции.

Это был первый из трёх грандиозных юбилеев вечнопраздновавшей и потому праздной брежневской эпохи, вторым должен был стать мощнейший залп юбилейной троицы — столетие Ленина, а третьим — чествование полувека образования СССР в 1972-м. Вот и подарочек к праздничку…

Мало того, что Светлана в своей писанине полуоправдывает отца и возлагает вину за перегибы на весь режим, на Советское государство, то есть, выходит, на Партию. Главным было даже не это. По замыслу Политбюро, «весь мир, всё прогрессивное человечество» должны были, не отвлекаясь, отмечать 50-летие Октября, а не читать какую-то клеветническую макулатуру этой кремлёвской девчонки.

Попытки повлиять на Светлану, договориться с ней «по-хорошему» через связных и посредников ни к чему не привели. Сигналы по дипломатической линии тоже захлебнулись: западные правительства делали квадратные лица— это частное дело частных бизнесменов-издателей, которые не нарушают закон, а цензура-де у нас невозможна. Нападки сверху и плевки вслед (Алексей Косыгин в конце июня публично назвал её «морально неустойчивой») ничего не давали, кроме популярности для Аллилуевой.

Надо было определённо что-то делать. С18 мая 1967 года КГБ возглавил Юрий Андропов, человек брежневского призыва. Суровый, но не долдон в чудовищных роговых очках вроде сусловских, а весьма изобретательный и технократичный. Ветеран советской контрразведки и публицист Станислав Лекарев подобрал для него точное определение: «Железная рука, но в лайковой перчатке». Андропов не был ни либералом, ни мясником: он имел целый ассортимент подходов и методов, чередовал кнут с пряником и другими хитрыми аксессуарами.

Ветераны-чекисты говорят, что пусть не убийство, но хотя бы захват Светланы Сталиной как решение проблемы («нет человека — нет проблемы») Андроповым отметался на корню. Однако легенда о готовящемся покушении на дерзкую беглянку существует до сих пор.

В 1972 году в Нью-Йорке вышла книга Бернарда Хаттона «Женщины-шпионки. Рассказы о подлинных операциях». В главе «Анджела, Красная Царевна» автор рассказывает, что некая Анджела Ринальди в те годы была советским резидентом-нелегалом в Италии. В марте 1967-го, когда Светлану перебросили в Рим, Ринальди якобы получила радиограмму из Центра: «Установить опасного предателя и похитить, возможно, с применением медицинских средств, и вернуть в Москву». Задание, если верить этой истории, было решено выполнить в Берне, куда Светлану перевезли и укрыли в монастыре. Однако супругам Ринальди (Анджела работала на ГРУ вместе с мужем) не удалось добраться даже до границы: в Турине их арестовала итальянская контрразведка.

Многим позже в интервью «Парламентской газете» ветеран разведорганов Олег Нечипоренко заявил, что ГРУ едва ли могло планировать эту операцию и что ему-де удалось задать этот вопрос пенсионеру Семичастному, который отверг такой сценарий и со стороны КГБ. Но Семичастного, как уже было упомянуто, уволили, и он мог многого не знать. Как бы то ни было, Андропов из всех возможных вариантов выбрал не похищение Светланы, а похищение рукописи.

Это было новым словом в борьбе советских «органов» с неугодными: вместо физического истребления или удушения выбирался сценарий относительно честной схватки, на равных. Через 25–30 лет в новой России это назовут «чёрным пиаром», тогда, через четырнадцать лет после смерти диктатора, казавшимся каким-то очень-очень белым по сравнению с «красным террором». И вместо Красной Царевны эту работу получает Король Сенсаций, первый международный политтехнолог Советского Союза Виктор Луи.

Незадолго до «операции Светлана» (назовём её так условно — мы не знаем, как она действительно кодифицировалась в КГБ) в жизни Луи произошло несколько важных событий. Прежде всего, он реализовал свою мечту и в октябре 1966 года, когда Светлана только ждала выезда в Индию, побывал в Америке.

В своём неизменном статусе туриста с красным советским загранпаспортом он отправился туда «обычным» визитёром по приглашению американских коллег. Главными целями поездки были, конечно, любопытство и страсть к путешествиям: человек, который поневоле объездил самые глухие уголки собственной страны, теперь жадно насыщался элитарными вояжами. Но среди собственно профессиональных задач основной было выполнение манёвра, который Виктор готовил несколько месяцев.

Ещё находясь в Москве, Луи принял телефонный звонок — один из многих «входящих» от иностранцев: звонили из журнала Parade. В ходе разговора выяснилось, что редакция охотится за фотографиями Никиты Хрущёва в новом, непривычном для остального мира, облике «пенсионера на грядке» и что им посоветовали обратиться к Луи. Мол, мистер Луис, мы знаем, что Ваши возможности так велики, что не могли бы Вы попробовать, вдруг, чем чёрт не шутит…

Чёрт был в хорошем настроении, и вскоре бесценные фотоснимки (как фотографы говорят, «карточки») были в руках у американцев. Не буду придумывать ответ Виктора на вопрос: «Каков разумный предел нашей, мистер Луис, безграничной благодарности?», но смею предположить, что в качестве оплаты Виктор запросил не деньги или не только деньги. Он хотел невозможного, но открывают ту дверь, в которую стучатся. И 17 октября 1966 года, благодаря крепким «коннекшнам» издателей Parade в Белом доме, Луи стоял в соседнем здании в приёмной вице-президента США Хьюберта Хамфри.

Тот тоже запомнил «молодого вдумчивого человека с совиным лицом» ещё со времён своего посещения Москвы и встречи с Никитой Хрущёвым. Второй человек в США уделил «московскому журналисту и путешественнику, приехавшему ознакомиться с жизнью в Америке», целых полчаса за завтраком, что было «пропуском-вездеходом» отныне и везде в США: статья с фотографией появилась на следующее утро в Washington Post. Это, конечно, не передовица «Правды», но всё же.

Помимо Вашингтона, Виктор открыл для себя и остальную Америку, посетив полдюжины городов. Герберт Голд, отмечая, что Луи был первым советским человеком в США, приехавшим в качестве туриста, так описывает в New York Times его визит в Сан-Франциско: «Он появился с туристским паспортом и без эскорта из сопровождающих с этими поленообразными лицами, которые обычно пасут советские делегации».

Голд вспоминает, что Виктор тогда работал над путеводителем по Америке и, видимо для этих целей, затребовал три вида приключений: «[Первое] — насладиться транскультурным секс-конгрессом с проституткой-еврейкой на постельном белье из шёлка. [Второе] — встретиться с главарём сан-францисских гангстеров, рэкетиров, мафии или «Козы-Ностры». [Третье] — получить информацию об американской банковской системе». Едва ли всё это, впрочем, «для путеводителя».

Получил ли Луи то, что запросил, Герберт Голд не уточняет. Что ещё «американским друзьям» запомнилось, — видимо, до конца жизни, — так это чемоданчик с 65 000 долларов, которые наш путешественник положил в гостиничный сейф, но потом затребовал назад ещё перед тем, как покинул Сан-Франциско. Что это было? Полученный ранее гонорар за какую-то услугу? Если да, то почему Луи понадобились деньги до того, как он выписался из отеля, чтобы ехать в аэропорт? Поиздержался? Делал какую-то крупную покупку? Всё может быть. Этот советский, с позволения сказать, турист, который так ведёт себя в стране «главного противника», был феерической загадкой. Меньше вопросов было бы к марсианину. «Загадка, завернутая в секрет и упакованная в тайну» — эти слова Черчилля про СССР повторяли все американцы, которые встречали эту её частичку в Америке в 1966 году.

Поездка Луи по США прошла на высокой ноте, однако по возвращении в Москву напоминала анекдот уже нашего времени: «Как ты загорел! Где был?» — «Я не загорел, а почернел от возвращения на Родину». Одна женщина, долго работавшая в доме у Луи, при условии неупоминания своего имени, рассказала автору, что «после Америки Виталий Евгеньевич забился в своей конуре и, наверное, с месяц не выходил оттуда. Он был под глубочайшим впечатлением от этой страны, что вызвало у него шоковое состояние».

В мае следующего года, когда Светлана Аллилуева уже была на пути в свою «страну мечты», Луи в неё прилетает вторично, уже с женой Дженнифер. Его снова выпускают из СССР и снова впускают в США. Несмотря на «глубокий шок», вызванный, видимо, пропастью между уровнем жизни в двух политических системах, Луи тем не менее не «выбирает свободу», не помышляет о бегстве в США. Он верен своему принципу: быть человеком мира, который не ограничен в перемещениях по свету и которому не нужно больше бояться и прятаться. Если количество выездов равно количеству въездов, то оно бесконечно.

В1966 году, незадолго до первого посещения Америки, в жизни Луи происходит ещё одна крупная история, которую можно считать его первой громкой зарубежной спецоперацией и которая сделала его абсолютно боеготовым к «операции Светлана».

К середине 60-х советский писатель греческого происхождения, в прошлом корреспондент-фронтовик, Валерий Яковлевич Тарсис стал настоящей занозой для советского строя. Он не просто критиковал режим и создавал «антисоветскую литературу», но и громко заявлял о себе на Западе. В 1962-м по личному указанию Хрущёва Тарсис был помещён в психбольницу, где провёл? месяцев. Но его не «вылечили»: вскоре после выписки Тарсис садится за машинку и пишет новую антисоветскую повесть, уже по следам «репрессивной психиатрии». Повесть он назвал «Палата № 7».

Надо сказать, что помещение Тарсиса в «психушку» было, безусловно, репрессией, но не было уж совсем лишено смысла: он был человеком неуравновешенным, вспыльчивым — словом, не вполне психически здоровым. В его случае психбольница была — назовём это так — не худшей альтернативой лагерю. К 1966 году Тарсис окончательно истрепал властям нервы: с ним буквально не знали, что делать. «Лечить» невозможно — не «вылечивается», посадить — значит сделать иконой-великомучеником в глазах Запада.

Луи узнал об этой истории, подумал и решил: «Это мой выход!» Предложенная им комбинация была настолько дерзкой, что поначалу его «опекуны» просто опешили от наглости. Однако Луи смог разложить всё по полочкам и просчитать все ходы. В итоге выходило, что его план — беспроигрышный.

Органы решили довериться Луи и ни секунды об этом не пожалели. В феврале 1966 года «концепция» изменилась: Тарсиса неожиданно вызывают в ОВИР и сообщают то, чего он ждал меньше всего, — ему будет выдан заграничный паспорт и виза для временного выезда из СССР. Тарсис в шоке. В шоке были и представители западной общественности и медиа. ТАСС из Лондона сообщил, что «газетчики были ошеломлены фактом выдачи Тарсису заграничной визы и твердят о «загадочном шаге советских властей»».

За некоторое время до этого в семью Тарсиса успешно «внедрился» Виктор Луи: своими обаянием и интеллектом он быстро расположил к себе диссидента. Тарсис видел, что этот человек — не «гэбня», он свой, также пострадавший от режима. Луи, как и всегда в таких сердечных беседах, делил на «мы» и «они», язвительно отзывался о правителях, плавно подводя пожилого борца к тому, что надо «поехать в Лондон и всё там рассказать». Мило улыбаясь и лицедействуя, Луи внушил своему «клиенту» образ себя-заступника. В общем, Тарсис заглотил наживку.

Как и всех советских граждан, выезжающих за рубеж, Валерия Тарсиса вызвали в ОВИР УООП Мосгорисполкома на «инструктаж». Всё должно было подтверждать правдоподобие происходящего. Его ознакомили с правилами поведения советских граждан в капстране и предупредили о недопустимости недостойного поведения. Тарсис уже смаковал предстоящее попрание этих «правил», но подозревал, что его в последний момент всё-таки не выпустят. Он словно прощупывал границы терпения КГБ, когда ещё в Москве дал интервью New York Times: «…Я ненавижу коммунизм, ненавижу советскую власть… Я буду бороться до последнего вздоха», — говорит он, и (о чудо!) его и после этого никто не арестовывает.

В начале февраля Виктор Луи вместе с Валерием Тарсисом едут в аэропорт Шереметьево: таможня оказалась на удивление снисходительной к обоим «гражданам вылетающим» — молодому человеку с французской фамилией и пожилому с греческой. В Англии Луи следует за другом неотступно: показывает Лондон, ведёт в ресторан, переводит ценники в магазинах. Друзья Луи упоминают, что тот даже свёз Тарсиса в тёщин дом, что в часе езды к югу от Лондона, где предоставил своему новому другу ночлег.

10 февраля Луи привозит опьяневшего от Запада диссидента в издательство «Коллинс», где была, опять-таки не без участия Луи, запланирована пресс-конференция. Здесь, по замыслу Виктора, если всё пойдёт как надо, должно было произойти самое главное — сбрасывание масок. Для Луи это нечто вроде «выездной игры на своём поле»: он садится рядом с Тарсисом в качестве переводчика.

И вот — началось: теперь момент истины.

План Луи выстрелил на все сто. Тарсис извергается, кипит и называет КПСС «бандитско-фашистской партией». На вопрос, был ли он её членом, отвечает, что да, был в течение 20 лет и вступил для того, чтобы «лично изучить врага». Луи, советский человек, всё это добросовестно переводит, в том числе своими губами проговаривает на английском:«…эта бандитско-фашистская партия…» Быть может, где-то слегка добавляя красок, сгущая и «окошмаривая» с помощью мастерства профессионального лингвиста и знатока непереводимых тонкостей родного языка своей супруги.

К слову сказать, половина Викторова успеха на внешних фронтах — благодаря его блистательному английскому, на котором он изъяснялся почти как «нэйтив», носитель языка. Луи мог говорить с двумя акцентами, американским и британским. Англосаксы отмечали, что дома, с женой и детьми, он называл фруктовое желе wobbly, а с гостями из США — jello, на янковский манер. Конечно же, американцы бы поняли и wobbly, но Виктор хотел быть со всеми «своим». И даже если не мог им быть — умел казаться.

На той пресс-конференции Тарсис даже перевыполняет план Луи: он заявляет, что является руководителем и редактором всей подпольной литературы, выходящей в СССР и на Западе на русском языке, вне зависимости, упомянуто его имя или нет. И пеняет Западу на то, что его книги плохо продаются. «Вот поеду в США, — говорит он, — и активизирую пропаганду своих книг с помощью услуг американских рекламщиков». И при этом вторит, что «не имеет желания оставаться на Западе».

Как отмечает Илларио Фьоре, «Виктор [в беседах с британскими журналистами] сделал необходимые уточнения: «Советское правительство не препятствовало отъезду моего друга. Мы не хотим держать людей в заключении. Он хотел уехать, и мы его сопровождали, и если он передумает, то сможет вернуться»».

Пресс-конференцию изголодавшиеся по советским сенсациям газетчики покидают в недоумении: этому парню нужна не свобода, а узкий специалист. Защитники прав человека откровенно разочарованы в этом неуравновешенном типе. Daily Mail пишет: «На Западе он вызовет интерес на пять минут, а потом затеряется среди остальных эмигрантов в Париже или где-то ещё». Буквально этими же словами Луи ещё в Москве, «где надо», объяснял суть своего замысла. Теперь «они» поняли: «Луи, ты — гений!»

Встреча Тарсиса с прекрасным (западным миром) оказалась брутальной. Он всё ещё хочет вернуться в СССР, подозревая неладное, но 20 февраля Указом Президиума Верховного Совета «за проступки, порочащие гражданина СССР» Тарсис Валерий Яковлевич был лишён советского гражданства. Его, как ненужный ломоть, отрезали.

Теперь-то Луи мог дострелить «сбитого лётчика» и собственноручно. В одном из «доверительных» интервью, которые Виктор давал западным газетам, он назвал Тарсиса «психопатом и третьесортным писателем».

Лишь однажды дрогнули нервы у Кремля, лишь однажды пробежала крыса сомнения в верности плана Луи, когда 27 марта Тарсис дал очередное разгромное интервью газете Sunday Telegraph и ещё ряду газет, где в привычных выражениях поливал советский строй. Тут же по указке из Кремля был состряпан фельетон в «Известиях», советского посла в Лондоне направили в «Форин офис»[28] сделать заявление об «определенных кругах», которые с помощью этого лица без гражданства организовывают «антисоветскую кампанию». Но это были скорее ритуальные пляски.

Празднуя общую победу и радуясь, что горячие каштаны из огня таскать улыбнулось не ему, один из советников советского посольства на Западе так подвёл черту под «дело Тарсиса»: «На сей раз мы вас переиграли. Когда он шумел дома, вы его слушали, как оракула. Когда он у вас, вы сами его больше не слушаете».

Тарсис действительно канул в небытие: о нём редко вспоминали в конце 60-х, не вспоминали в 70-х и вовсе вычеркнули из памяти в начале 80-х. Валерий Тарсис получил паспорт своей исторической родины, Греции, без особого успеха пытался ещё что-то писать и умер в забвении в 1983-м в Берне. В психиатрической больнице.

Так впервые в послевоенной советской истории к противнику режима были применены принципиально иные методы воздействия, не связанные с физическими. Тарсис был «переигран». Более точный смысл передаёт английское слово outmaneuvered — дословно «переманеврирован».

Не будем спорить с правозащитниками и родственниками ныне покойного Тарсиса, которые скажут, что писатель был оболган, утоплен во лжи, обманут и трусливо вышвырнут из собственного отечества: скажут и будут отчасти правы. Одно то, что Советское государство могло самовольно лишить человека гражданства, даже в нынешней России, полной бюрократического сюрреализма, воспринимается как абсурд. Однако ж нельзя мерить одним аршином советские порядки и гуманистические идеалы Запада. Альтернатива у советских диссидентов была очевидная: тюрьма, психушка или своевременный несчастный случай.

Виктор Луи добавил четвёртую опцию: наказание в виде пожизненного лишения актуальности. Как выражались иностранные комментаторы:


Валерий Тарсис. Один из первых диссидентов, кого В. Луи победил «своим способом» — вывез за границу и тем самым спас от тюрьмы и психушки.

Родственники Тарсиса по сей день считают Луи предателем


Проект Указа Президиума Верховного Совета СССР о лишении В. Тарсиса советского гражданства


«То были методы незаконные, но некриминальные». Диссиденты, находившиеся «здесь» в коллизии с окружающей действительностью, «там» попадали в среду себе подобных и сливались с пейзажем. Нельзя долго выезжать на ненависти к советской власти: это быстро надоедает. Редко кому удавалось в своём изгнании на Западе сохранить актуальность — и это были лишь те, кто шёл вперед, генерировал новое, будоражил «оттуда» общественность на Родине. Солженицына, Бродского и Суворова и после эмиграции читали под одеялом.

Десяткам и даже сотням непокорных после «случая Тарсиса» было дозволено выехать за рубеж, как это называлось, «к своим заграничным хозяевам». Дальняя аналогия — в рассказе нашего современника Виктора Пелевина «История русского пейнтбола», где русская братва в лихие 90-е устала гибнуть на разборках и договорилась стрелять друг в друга не пулями, а шариками для пейнтбола: тот, в кого попали, должен был «по чесноку» продать бизнес и уехать за границу.

В «романтические» 60-е, а также в последующие сытные 70-е и застойные 80-е этот метод устранения оппозиции был фирменным ноу-хау Луи, примирившим гуманизм и тоталитаризм. Его формула — римейк ленинской: «Гуманизм это советская власть плюс экстрадиция недовольных из страны».

Вот и в 1967 году, после бегства сталинской дочки, Луи предстояло нейтрализовать её очень технично, безболезненно и желательно даже элегантно. Андропов, сеявший о себе слухи на Западе как о современном продвинутом любителе виски и джаза, был из тех, кто отчасти воспринимал чекизм как искусство. Просто косить неугодных, как это делали Берия, Ежов и Ягода, ему было бы неинтересно. Андропов — играл и переигрывал. И в этом смысле они с Луи прекрасно понимали друг друга.

Луи, подобно Шерлоку Холмсу, который, разгадывая преступление, закрывался в кабинете и курил трубку, тоже запирался в «конторе», всё обмозговывал и тоже курил. Если книга Светланы была политической информационной бомбой, то как можно заставить её механизм не сработать? Да в общем, никак: если она падает с неба, её с траектории не свернёшь, а когда упадёт, взрыв не предотвратишь. Но остаётся шанс: заставить детонатор сработать раньше, чем снаряд коснётся земли, сработать на опережение, спровоцировать фальстарт, вернее «фальшфиниш», и тогда разрушения будут минимальными — до земли долетят тлеющие обломки.

Так крупно он ещё никогда не играл, но помнил главную заповедь: делай, словно так всё и должно быть. Наглость — второе счастье. С Богом…

Прежде всего, ему нужен был экземпляр Светланиной рукописи: для КГБ это не составляло проблемы — забраться в девятый подъезд «Дома на набережной» и изъять пачку бумаги. Для Луи влезать, как вору, в чужой дом — это не его стихия (в конце концов он сидел не как уголовный, а как политический), это пусть делают специально обученные товарищи с Лубянки. Всего, по словам самой Аллилуевой, было три копии, одна их которых уехала в Индию, другая хранилась у друзей в Ленинграде, третья, благодаря Луи, оказалась в Англии.

Рукопись — это было уже кое-что. С этим можно начинать работать. Но для журналиста, поставщика сенсаций Аллилуева теперь была конкурентом, а конкурентов можно побеждать двумя способами: более выгодной ценой и более привлекательным товаром. Как книга Светланы может быть лучше книги Светланы? И может ли она быть вообще?

Оказывается, может и очень просто: «его» книга Светланы должна быть с картинками.

И вот Луи паркуется у знаменитого на всю Москву «Дома». Дом правительства, он же «Дом на Берсеневке», по названию Берсеневской набережной, он же сейчас просто «Дом на набережной» после знаменитого одноимённого трифоновского произведения. Теперь его официально считают не по набережной, а по улице Серафимовича, бывшей Всехсвятской[29].

Построенный на месте винно-солевых складов, чудовище Иофана взгромоздилось поперёк Болотного острова, вдохнув в своих обитателей огромный, небывалый заряд символизма. Во-первых, дом, построенный для членов правительства (а тогда «правительством» называлась вся власть, «истеблишмент»), водрузили не где-нибудь, а на единственном в Москве острове в центре города, подчеркнув физическую изолированность власти от страны. Во-вторых, снабдив «Дом» всем, за чем люди обычно выходят из дома (свои сберкасса, прачечная, столовая, магазин, почта, кинотеатр, театр, ТЭЦ и даже, фактически, церковь), создатели проекта загнали этих могущественных людей живьём в гроб. Это было подтверждено буквально, когда в конце 30-х эта элита первой же и была репрессирована: гнать воронок от и до Лубянки было близко, адрес один, чекистам нужен был лишь номер подъезда.

И ныне пачками налепленные на фасады «Дома» мемориальные доски до ужаса напоминают колумбарий: словно живые люди превратились в мёртвых, а «Дом», где жили, стал Домом мертвецов. «Каменный мешок» — так называла его Светлана, радуясь, однако, что вырвалась из более ненавистного Кремля. «Берсеневская» колония вторила: «Каменный ящик — Правительства Дом. В каменном ящике — все мы живём».

У Аллилуевой к тому времени было двое детей: сын Иосиф (от первого брака с Морозовым) двадцати с небольшим лет, студент-медик, и семнадцатилетняя дочь Екатерина (от второго брака со Ждановым). Задача Луи была не из простых: «раскрутить» детей Светланы на обиду, разбередить рану, убедить осудить поступок матери. И самое главное — уговорить отдать побольше семейных фото, лежавших у Светланы в ящике, но представлявших из себя ошеломительный мировой эксклюзив. Виктор Суходрев, пересказывая слова самого Луи, вспоминает, что «Иосиф спросил, нельзя ли ему получить за это сертификаты». Внук Сталина, носящий его имя, просит у Луи придуманные Луи же сертификаты на заграничные товары! Нет, не зря «вождь народов» держал этого коварного человека так долго так далеко!..

Теперь, когда у Виктора было всё для издания «альтернативной» книги Светланы, окончательно, как под проявителем, обозначились контуры плана: «постричь» рукопись, удалив самые неудобные фрагменты, вывезти её за границу и сыграть на опережение, опубликовав первым. Будет крик, ор, скандал, выяснится подлог, но массовому читателю, потребляющему сенсации, как чипсы, на такие тонкости глубоко наплевать.

На переговорах со своими «опекунами» Луи поставил два условия: первое — купюры (здесь — сокращение, изъятие какой-либо части книги. — Прим, редактора) не могут быть критическими, искажающими смысл произведения, и они должны остаться почти незаметными для широкого читателя; второе — публикация будет для Луи актом «свободного предпринимательства», читай: проблемы — на мне, но и доходы — мне.

Результат нужен был, как всегда в России, «вчера». И условия были приняты.

Теперь — надо переправить рукописи на Запад. Технически переместить стопку бумаг через таможенную границу СССР и перевезти в западную страну для КГБ не составляло труда: к их услугам мидовская диппочта и многое другое. К тому же, он, Комитет, её, границу, и охранял.

Но — дальше? Кто же купит рукопись у КГБ?

Луи был гением места и времени. Этого звена недостаёт в любой операции, связанной с дезинформацией: трансформатора, адаптера, передаточного устройства, конвертера — назови как угодно. Луи умел оказываться этим незаменимым звеном.

Летом 67-го корреспондент английской газеты Evening News Виктор Юджин Луис садится в автомобиль и отправляется в аэропорт Шереметьево. С собой У иностранного собкора с советским паспортом и годовой выездной визой во все страны мира — дорогой кейс, заполненный чем-то увесистым. Обычный, в общем-то, кейс, и вылетающий его не держит, как дипкурьер, на цепи. Но и не отпускает от себя, не ставит на сиденье в зале ожидания, не убирает руку, утыкаясь в газету. В кейсе — кипа бумаг, какие-то фотографии, блокноты… в общем, ничего необычного для репортёра, вечно таскающего с собой килограммы целлюлозного барахла. Да и конечно же пара килограммов чёрной икры, Для подарка.

На таможне его никто, почему-то, не проверяет: видимо, не вызывает подозрений…

Так, скорее всего, было. Но не будем забывать, Луи это человек-загадка, умышленно продуцирующий новые загадки, чтобы скрыть о себе настоящую правду. Быть может он как раз воспользовался услугами дипкурьеров или иностранных дипломатов, дабы исключить малейшую возможность попадания своей «литконтрабанды» в какие-либо перечни, описи, акты и декларации. Мы этого не знаем, но что-то подсказывает, что когда дело касалось больших денег, Луи руководствовался заповедью героя Леонида Броневого: «Доверять в наше время нельзя никому, порой даже самому себе. Мне — можно».

Кому доверишь пачку рукописных листов, читай: пачку денег? Сам Луи всегда отрицал, что возил рукописи в портфеле: и это понятно — кому хочется слыть контрабандистом?

В Лондоне Виктор, словно по магазинам на Оксфорд-стрит, ходит по издательствам, предлагая рукопись и охотно идя на щедрые скидки, но везде, глядя поверх очков, качают головой: «Сэр, а у Вас есть авторские права на рукопись? Или нотариальная доверенность? Или Вы, быть может, родственник госпожи Сталиной?» Все издатели, конечно же, читали анонсы Светланиных мемуаров и отказывались лезть в пекло: судиться придётся до конца жизни или до конца бизнеса.

Но Виктор — человек ещё и терпеливый, и за терпение ему всегда воздавалось сторицей. Расположенное в лондонском квартале Сохо на Греческой улице (Greek Street) и возглавляемое беглым румыном издательство «Флегон-пресс» соглашается покататься на русской горке.

Пару слов заслуживает и этот беглый румын. Алек Флегон — это, по сути, «румынский Виктор Луи», судьба которого не вполне похожа на нашего героя, но внутренняя жизненная программа выписана точь-в-точь.

Родился он как Олег (по другим данным — Алексей) Флегонт, с буквой «т» на конце, в середине 20-х годов в Бессарабии, и когда румынская армия молчаливо оставила эту землю, он не стал дожидаться армии Красной и уехал в Бухарест, хотя мог бы пойти дорогой Луи на Север. В1956-м с ним, чиновником румынского минсельхоза, приключилась история, которую нарочно не придумаешь: в тот момент, когда он находился в турпоездке по социалистической Чехословакии, в Венгрии вспыхнуло восстание. Режим пересечения границ в Восточной Европе в то время был более либеральным, чем в СССР, и Флегонт понял, что это его день. Он внушил своим гидам: ехать домой через Венгрию опасно, и самый удобный путь — через Вену. В Вене тридцатидвухлетний румын мгновенно сбежал. Он собирался поехать в Канаду и заняться привычным делом — фермерством, но по дороге туда остановился в Лондоне, потом задержался там, потом остался. Когда войска ввели уже в Чехословакию, Флегонт жил в Британии: как и Луи, он вестернизировал своё имя, превратившись в Алека Флёгона, отбросив цирковую «т».

Поработав немного на Би-би-си, решил заняться издательством журнала, но потом нащупал свою золотую рыбку в мутной воде и начал превращать советский «самиздат» в лондонский «тамиздат». Благо, никакими законами это не регулировалось, от авторских прав эти рукописи были изначально очищены, гонораров далёкие советские авторы, сидя за «железным занавесом», не требовали.

Он немного знал русский, и этого хватало.

Вскоре Флегон развернулся как следует: он издавал всё стоящее, что шло ему в руки. Дело в том, что, договорившись с ЦРУ, можно было продавать американской разведке часть тиража, покрывавшую себестоимость издания, и тогда печатание эмигрантской литературы становилось беспроигрышной лотереей. Флегон стал и первым издателем Солженицына, которому это поначалу нравилось, но когда тот выехал на Запад, то рассорился с ним вдрызг из-за денег. Кончилось всё многолетними судами и десятками страниц гадостей, которые борцы с коммунизмом напечатали друг про друга.

В общем, встретились два одиночества: неприкаянный Луи с пачкой рукописей и одинокий, как скала средь бури, Флегон на Грик-стрит. Оба научились «пользовать Софью Власьевну», оба — неисправимые авантюристы, у обоих специфическая репутация, обоих подозревают в связях с КГБ.

О личной встрече Луи с Флегоном не упоминалось в открытых источниках— напротив, они шарахались друг от друга, как от прокажённых. На вопрос: «Где вы взяли рукопись Светланы Сталиной?» Флегон отвечал: «Купил у одного английского бизнесмена, недавно побывавшего в СССР, за пять тысяч фунтов[30]. Он не сказал мне, где её взял, а я не спрашивал». Луи же, когда его спросили о связях с Флегоном, разразился целой тирадой в New York Times: «Могу положить руку на Библию или Карла Маркса и поклясться, что не знаю его… У г-на Флегона нет копии рукописи».

Время не ждёт, на носу праздник Великого Октября, а Флегону, благо, не надо объяснять, что это такое. И вот — машинописная рукопись о 307 страницах русского текста и прилагающийся английский перевод спешно готовятся к печати. Из подготовки Флегон не делает тайны и объявляет, что издаст и русскую, и английскую версии. Если бы это была сугубо пиратская акция, поступать так не следовало бы ни в коем случае: зачем дразнить гусей и приглашать к ненужной драке? Но акция была не пиратская, и деньги Луи нужны были во вторую очередь: прежде всего требовался громкий пиар-эффект.

Очень быстро он был произведён: начались гонки на печатных станках.


Официальный издатель Аллилуевой, Хатчинсон, подаёт на «Флегон-пресс» в лондонский суд, который постановляет в качестве запретительной меры приостановить пиратский тираж до окончания разбирательства. Но шумиха нарастала, как снежный ком. Флегон блефовал, что включит станок, несмотря на запрет, и только 18 августа согласился заморозить свои планы. Луи бегал по редакциям и, словно спамер, предлагал отрывки из книги и фотографии: на последние многие клевали, как это сделала Daily Express. Любые, даже самые маленькие деньги — только берите, и всё это, чтобы разжечь ажиотаж.

Это была и игра нервов.

Первым сорвался Хатчинсон. До конца не осознавая, что можно ожидать от этих ребят, он решается на крайний шаг — экстренно печатает ограниченный тираж русскоязычных экземпляров «Двадцати писем к другу» и выбрасывает их в полулегальные лондонские книжные магазины.

Это был жест отчаяния.

Официальный издатель не вполне понимал, что происходит, и не видел, что Флегон-Луи играет с ним на одном поле в две разные игры: он-то, Хатчинсон, стремится опередить «пиратов» и «контрабандистов», а те только об этом и мечтают! Своего соперника, пытавшегося спасти хоть часть своих денег, Луи использовал втёмную.

Атмосфера была и так наэлектризована до предела. Когда же на книжных «развалах» появились то ли сигнальные, то ли не пойми какие русские версии «Двадцати писем», это подлило в огонь даже не масла — бензина. Книжицы раскупили изошедшие слюной литературные критики, газетные колумнисты, обозреватели, кремлинологи и прочая печатная братия. Русские эмигранты, жившие в Лондоне, быстро, «за ночь», отреферировали книгу — так выжимка мемуаров попала в прессу. Отрывки печатают разные СМИ, в том числе еженедельник Newsweek.

Всё, бинго — игра сделана.

Стратег Луи и здесь всё просчитал, словно компьютер Deep Blue шахматную партию. После такого чудовищного накала ожидания аудитории поднялись выше башни Биг-Бена. Чтобы их оправдать, Светлана должна была как минимум написать, что Сталин гомосексуалист, занимавшийся инцестом педофил, скрытый масон, тайный огнепоклонник и людоед, расстрелявший такое количество своих недругов, потому что ими питался. Всего этого взбалмошная, но интеллигентная, образованная дочь Сталина не написала. И с точки зрения законов раскрутки, и, как сейчас говорят, «голого паблисити» книга в Англии потерпела фиаско.

Всё это происходит в августе 1967 года, за два месяца до Великого Октября.

Если это была диверсия изнутри, то синхронно Луи организовал и фронтальную атаку на «несвоевременную» книгу Светланы в европейской прессе.

Общий вектор этой атаки кардинально отличался от советской партийночекистской «компрометации». Лишь через тридцать лет в России поймут, что отрицательный пиар — тоже пиар, а «любое упоминание ведёт к переизданию»[31]. Поэтому о коммерческом продукте, коим была книга Аллилуевой, Луи не говорил «плохо», а говорил «неинтересно». Даже журнал Time Magazine в августе 1967-го признаёт: «Всё, что авторша приоткрыла, публиковалось и раньше с куда более интригующими подробностями». Свою противницу Виктор громил «по бизнесу», а не по идеологии.

К слову сказать, его «родная» Evening News, с редакторами которой он поужинал в дорогом ресторане Лондона чуть ли не в первый же вечер, не взяла все «гостинцы», привезённые из Москвы. Протолкнуть удалось только интервью с Иосифом Аллилуевым, сыном, который назвал поступок матери «изменой», а саму её «неустойчивым существом» (так в обратном переводе с английского). Помимо этого в западной прессе Луи опубликовал и другой эксклюзив: высказывания первого мужа Аллилуевой Григория Морозова, работавшего в то время в Институте мировой экономики, а также его мамы, которая предупреждала сына: «Не входи в эту семью, это принесёт только несчастье»[32].

«Антилуист» Илларио Фьоре пишет об этом так: «Фабрика общественного мнения в Москве начала производить завуалированные обвинения против дочери грузинского тирана: её непозволительные любовные наклонности, неблагодарность к Советскому Союзу, предательство детей и даже судьба писателя Синявского, арестованного вследствие её доноса».

В своей войне, целью которой было «убить» книгу Светланы, Луи открыл и второй фронт, в Германии. В начале августа 1967 года он перелетает из Лондона в западногерманскую издательскую столицу — Гамбург, где рассказывает журналистам, что получил копию рукописи «через связи в семье Сталина» и что также «раздобыл более пятидесяти фотографий из сталинского семейного альбома через те же источники».

Всё это Луи говорил без страха, так как судебные перспективы против него были делом скользким и неоднозначным: СССР, наполним, ещё только через пять с лишним лет примет Женевскую конвенцию об авторских правах, а Светлана писала свою книгу ещё находясь в Москве.

В Гамбурге Луи приоткрывает и другие интересные вещи: в частности то, что впервые увидел рукопись книги в Индии, где Светлана пробыла несколько месяцев, и что «начал собирать материал ещё до её отъезда». Здесь он явно играет в «заправского журналистского волка до мозга костей».

Вообще, в ФРГ Луи приехал уже тёртым калачом и слегка битым, потому здесь в его действиях куда больше системы: он сразу делает ставку не на пиратское издание целой книги, а на фотографии и точечные вбросы отдельных фрагментов. Не спускающая с Луи глаз New York Times пишет, что «источники характеризуют Луи как жесткого и очень опытного переговорщика».

Его выбор пал на еженедельный радикальный журнал «Штерн» (Stern), которым руководили такие же, как Луи, рисковые ребята. Это сработало: в начале августа журнал опубликовал несколько эксклюзивных фотографий Сталина и дочери, снабдив их «анализом» готовящихся мемуаров и комментарием издателя «Штерна» Генри Наннена, который назвал Светланину работу «жиденькой семейной мыльной оперой» и «послушной, словно кролик». Наннен обильно льёт воду на мельницу Луи — он пишет: «Текст написан так слабо, что я решил не печатать его в виде журнальной версии».

Это пишет издатель журнала «Штерн»! Позже недоброжелатели Луи будут говорить о том, что «он через КГБ организовал кампанию очернения Аллилуевой в западной печати», справедливо припоминая один «фейк»[33] — интервью с Анной Реденс, тётей Светланы, которая, как потом выяснилось, умерла три года назад. Этим нападкам как-то трудно возражать: ну, если он смог «сорганизовать» издателя «Штерна»…

Тут Виктору уже удалось и подзаработать: Наннен назвал сумму сделки — 50 000 марок, что по тогдашнему курсу составляло примерно 12 500 долларов. И сегодня это не копейки, а тогда — серьёзные деньги.

Луи откровенно демпинговал: конкурент «Штерна», журнал «Шпигель» (Der Spiegel), заплатил Аллилуевой за права на территории фРг и Австрии 122 000 долларов! Хозяева «Шпигеля» поволокли «Штерн» в суд за «недобросовестную конкуренцию», зеркально повторяя британскую заваруху с Алеком Флегоном. «Штерн» заявил, что оспорит запрет на публикацию, и продолжал печатать материалы. Комизм момента был в том, что обе редакции занимали площади в одном и том же здании в Гамбурге.

Всё это заставило Луи сиять от счастья. Словно партизан, заброшенный за линию фронта, он максимально громко шумел в тылу врага, чтобы оттянуть силы противника от основной его операции.

Аналогичные вбросы Луи пообещал сделать во Франции и Италии. В Швейцарии они вообще не встретили противодействия, так как там не считали нужным испрашивать одобрения Светланы на газетные статьи о ней. И даже в Японии Луи удалось издалека поразить цель. 16 сентября еженедельник Sincho напечатал на правах рекламы вводную статью «Побег из страны моего отца», предварявшую серийную публикацию мемуаров беглянки в последующих номерах. Это было в субботу. А уже в воскресенье конкурент Sunday Mainichi сверкнул материалом Луи об отношениях её с отцом. Излишне упоминать, что Луи сработал более остро, эксклюзивно и красочно.

Кто-то из западных коллег подколол его в том смысле, что он — секретный агент. «Почему мне не верят? — возопил Луи, мгновенно надевая маску искренней неподкупности. — Почему из меня делают козла отпущения? Все твердят, будто я советский спецагент. А почему бы им не поверить, что я просто профессиональный журналист?»

В Гамбург, куда медиаподрывник прилетает челноком несколько раз, он возвращается около 6 августа, проводит там два дня и вылетает в Западный Берлин. «Отдохнуть», — глумливо говорит он репортёрам, которые не ходят за ним разве что в туалет. Там, по данным New York Times, он 6 августа переходит германо-германскую контрольную линию, чтобы «получить новый фотографический материал», явно при этом наслаждаясь своей ролью участника шпионского детектива с пересечением границ и другими острыми ощущениями. Очевидно, Луи потребовалась «дозаправка» эксклюзивом, так как одной из карточек, полученных им в столице ГДР, было фото матери Светланы, Надежды Аллилуевой, на смертном одре. Надежда, напомним, в 1932 году застрелилась.

С этим сокровищем Виктор идёт обратно в западную часть Берлина, где на КПП его встречает американский солдат с фирменным приветствием: «Welcome to the West![34]».

В Гамбурге корреспондент New York Times застал Луи в номере хорошего отеля, расхаживающим босиком по полу. Фрагмент этого интервью стоит привести целиком:

— Зачем вы продаёте материалы о Сталине на Западе? В чём ваши мотивы?

— Мотивы сугубо профессиональные. Я не нарушаю советских законов, так что ничем не рискую. Я оспариваю версию Светланы своими собственными исследованиями. Я в гробу видал эти авторские права. Я вообще всегда хорошо защищён. И стараюсь быть непредвзятым. Я с таким же успехом продам свой материал и в New York Times, если вы заплатите мне гонорар…

Я вообще считаю Светланины мемуары величайшим надувательством. Мэдисон-авеню[35] обманывает людей не только на Западе, но и в СССР. Они сравнивают их с Тургеневым и даже не могут произнести это слово — «Тургенев». Дочь диктатора не может быть великим писателем…

Писать, что её папа никогда не убивал людей, а стрелял только по зайцам и птицам, это всё равно что писать, что Гитлер был вегетарианцем…

Но если уж носишь имя Сталина, веди себя соответствующе. Если бы она убежала в Китай или Албанию по политическим мотивам, я бы это понял. Ну в Швейцарию. Но когда дочка Сталина едет в Соединённые Штаты и когда её используют на Мэдисон-авеню против имени её же отца? Ну знаете, нет!..

Пятидесятилетний юбилей Революции — это и мой праздник тоже. Я не член Партии, но советский гражданин и человек. Вы бы, наверное, не хотели, чтобы русские делали что-то подобное на 4 июля. Так в чём смысл?

Что поражает в этом человеке? Наглость? Да. Цинизм? Быть может. Но более всего потрясает другое — бесстрашие. В Англии он маневрирует, в Германии лавирует, в Америке же (на страницах американской печати) у него шансов нет, и он идёт с открытым забралом, голой грудью на шашку противника. Он давит на безотказные для американца патриотические ценности. Он проигрывает, но он не побеждён. Американская публика не согласна, но впечатлена.

В США сыграть на фальстарте было гораздо труднее: именно в Америке пиарщики Светланы предполагали сыграть решающий акт всемирного шоу с презентацией Западу кремлёвской беглянки и её воспоминаний. Издательство Harper & Row готовило к печати основной тираж, New York Times досталось право серийной публикации в двенадцати номерах, ещё один журнал, Life Magazine, купил права на отрывки[36].

Всё это должно было грандиозным фейерверком выстрелить незадолго до годовщины «Великого Октября». И этой колоссальной армии Виктор Луи бросает вызов практически в одиночку, доказывая, что один в поле воин, если у воина фамилия Луи.

Через две с половиной недели после Викторовых манёвров с переходом границы в Берлине и череды судебных скандалов в Европе Светлана Аллилуева при невероятном скоплении прессы впервые появляется на публике в Нью-Йорке в качестве политэмигрантки. Она здесь уже без малого пять недель. Поработать лицом — это теперь единственное, чем она может ответить, чтобы поддержать интригу вокруг своей персоны и своей книги. И «отстоять» хотя бы Америку.

Явление Красной Принцессы было обставлено максимально непомпезно: никаких залов, свит и столов-президиумов — она теперь свободная женщина, порвавшая цепи тоталитаризма (созданного её отцом. — Прим, автора). Сидя на улице под вековым дубом на Лонг-Айленде, Аллилуева говорила на хорошем, выученном, пятёрочном английском. Она заявила, что у неё и мысли нет возвращаться в СССР и что там невзлюбили её книгу только потому, что «они не любят, когда у человека есть своё мнение и своя точка зрения». Она говорила, как Фидель Кастро, несколько часов: ей это нравилось, она этим упивалась. Когда организаторы намекнули, что героиня устала и прессе пора уходить, Светлана ответила, что будет продолжать.

К концу августа — началу сентября «операция Светлана» достигла основной цели и начала сворачиваться: потерпев ряд локальных поражений, Луи удалось совершить главное — сорвать спусковой крючок раньше времени и тем самым существенно, в разы, заземлить эффект от выхода подлинной версии книги. Весь градус скандала, весь самый мощный грохот пришлись на август, а потом — «тема выдохлась». По законам медиа, сенсация «держит аудиторию» от нескольких дней до нескольких недель, но редко — месяцы. Лишь события «в развитии», когда каждый последующий виток шире и мощнее предыдущего, способны сковывать внимание масс надолго.

Здесь же интрига, напротив, сходила на «нет»: никто никого не держал в заложниках, ничьи танки ничего не штурмовали. Жёсткие и циничные информационные законы, словно микроорганизмы мёртвечину, разлагают сенсацию, как только драматургия иссякает. «Дохляк», — говорят журналисты о событии, имеющем вместо продолжения слабый шлейф. По меткому выражению Илларио Фьоре, Луи осуществил «инфляционный манёвр».

Но будет и полуправдой сказать, что книга Светланы Аллилуевой «не сыграла», что она была полностью «убита» действиями Луи. Безусловно, она всё равно стала грандиозным событием, привлекла внимание миллионов, собрала неплохую кассу. Но это было скорее элитарным хэппенингом, не взбудоражившим массы, тем более — в октябре. К тому же для Политбюро была важнее симпатизировавшая СССР Западная Европа, чем априори более антисоветская Америка.

О том, насколько пиар-атака Луи сделала своё дело конкретно в США, оценки до сих пор разнятся. Известно, что «настоящая» книга вышла не в октябре, а в сентябре. Что издатели выплатили Светлане обещанный гонорар, однако сами терпели убытки. Во многих американских городах книгу не раскупали даже за один доллар при изначально установленной цене в 10 долларов, и только при полдоллара за экземпляр продажи вышли на уровень прогноза.

Однако многие аналитики не принимают эти цифры как аргумент, не без оснований напоминая, что Harper & Row в конечном счёте удвоил тираж книги и что принявший Аллилуеву в свои ряды Book-of-the-month Club[37] выплатил ей 325 000 долларов. Собственно, тезису о переходе события в элитарные сферы из массовых это не противоречит.

Ещё одна догадка пришла историкам уже после краха СССР. Дескать, у Луи была и другая цель — путём досрочного обнародования фрагментов книги принудить ЦРУ к честной игре, лишив возможности «дописать» книгу Светланы после её бегства и сделать её более антисоветской. Иными словами, это была война двух «редакций» рукописи, в которой победила советская.

По рассказам Сергея Хрущёва, сына Н. С. Хрущёва, Луи вызывали ответчиком в канадский суд: в Канаде также была совершена попытка напечатать «пиратский» тираж книги и выбросить его на североамериканский рынок. Чем она закончилась, доподлинно неизвестно, но из судебного процесса, как гусь из воды, Луи вышел сухим — факт кражи рукописи или нарушения авторских прав доказать не удалось.

Андропов, только вставший у руля грандиозной спецслужбы, праздновал победу.

Эта история имела и «внесудебное» продолжение: после этого случая Луи впервые в своей жизни стал отрицательным персонажем, «плохим парнем» для диссидентской публики в СССР и консервативной на Западе. Если вторая не могла ему простить пиратства и контрабанды (smuggling и bootlegging в англосаксонском мире считаются тяжкими злодеяниями, подобными неуплате налогов), то первые давили на жалость к детям Аллилуевой, которых, «малолетних», Луи практически «совратил». Вспомним, однако, что Екатерине исполнилось в мае того года 17 лет, а старший, Иосиф, которому было уже 22, и вовсе был женат. На малолетних эти дети никак не тянут.

По аналогии с определением «телекиллер» в 90-е годы, Луи выступил «литературным киллером» («литерокиллером») в 60-х. Но всё познаётся в сравнении. Что могли бы сделать с Аллилуевой, не исполни Луи так мастерски свою операцию? На какие меры решился бы КГБ и каких «красных царевн» привлек бы для решения проблемы по-сталински? Со сколькими странами отношения были бы испорчены, если бы был выбран сценарий дипломатической ссоры?

После вывоза Тарсиса, приведшего к его политической и общественной смерти, Луи в случае со Светланой создал второй подряд прецедент ещё не правового, но уже достаточно цивилизованного способа выяснений отношений советского государства со своими противниками. Чёрный пиар лучше, чем укол зонтиком средь бела дня[38].

Есть теория о том, что гомо сапиенс появился не когда неандерталец взял в руки «орудие труда», а когда обозвал обидчика дурным словом, вместо того, чтобы хватить его по голове этим самым «орудием». Виктор Луи, проводя высококлассные пиар-кампании, когда ни о пиаре, ни о политтехнологиях «гомо советикус» не имел представления, тянул страну не назад, а вперёд на ухабистой дороге гражданского развития.

Луи, в отличие от диссидентов, склонных к эмиграции (и впоследствии эмигрировавших), не думал, что «чем хуже, тем лучше». Он, напротив, стремился вылепить благообразный облик государства «из того, что было», вместо попыток «разжигать дружбу народов» и «усугублять социальную ненависть», как говорили плебеи, неизменно делая ударение на «и».

И, пожалуй, последний довод за «луёвскую» правоту. Даже если принять на веру, что использовать детей врага аморально, что недостойно торговать крадеными рукописями, что Светлана поступила мужественно, сказав «нет» тоталитарному монстру имени собственного же папы, есть такое понятие, как «историческая правота»: когда течение времени и событий оправдывает хищника и компрометирует жертву.

Взглянем на последующие 42 года жизни Светланы Иосифовны Аллилуевой, впрочем, переставшей быть таковой. Через три года после переезда в Америку она, уже побывав замужем трижды (включая гражданский брак с Сингхом), заключила новый брак с архитектором Питерсом, после чего сменила не только фамилию, но, по сути, и имя, став Ланой Питерс. Потом её периодически упоминали и как «миссис Уэсли Портер». Прежняя жизнь её не устраивала, и она отшвырнула её вместе с паспортными данными. Уже(!) в 1972-м, через два года брака, она с Питерсом развелась. Все 15 лет, проведённые в Америке, её носило из стороны в сторону, словно неотбалансированную покрышку на колесе. Было впечатление, что, вылетев из золотой клетки, эта птица окончательно потеряла управление: ведь в СССР даже при Хрущёве её никто не притеснял и не унижал — и уж тем более при Брежневе.

В 82-м она переезжает в Англию, где будет учиться её третий ребёнок, Ольга Питерс, рождённая в браке с американцем. Друзья анонимно признаются прессе, что Лана «беспокойна и несчастлива». В 84-м, едва дождавшись смерти своего главного обидчика, Андропова, и не дотерпев до окончания «гонки на лафетах», Сталина-Аллилуева-Питерс пишет письмо с просьбой пустить её назад в Советский Союз. Back to the USSR! Оба лагеря в шоке, а Светлана опять в центре внимания. В Москве 16 ноября на пресс-конференции в Комитете советских женщин (Светлане виртуозно указано на её место в истории — место советской женщины) она заявила, что на Западе «ни одного дня не была свободной».

Вот тебе номер… А как же — «и мысли нет возвращаться в СССР»?

Я дорого дал бы, чтобы увидеть лицо Виктора Луи в момент получения этой новости. Кстати, на той же пресс-конференции Аллилуева заявила, что ни разу не видела Луи, сдержанно покритиковав его за «неверные надписи к Фотографиям».

Но и в Москве «процесс не пошёл»: подходящей для дочери Корифея всех наук политической системы ещё, очевидно, не изобрели. Аллилуева с дочерью переезжают в Тбилиси, где им создают максимальный комфорт: персональная машина с водителем, хорошая квартира, обучение на дому для не знающей русского Ольги. «Ярость благородную» вызывает не сталинская дочка, которая получила это всё, а Советское государство, которое малодушно это дало.

Уже при Горбачёве, в 1986 году, Аллилуева снова пишет письмо — выпустите; и всё тот же Виктор Луи сообщает на Запад, что «у неё могут быть трудности в процедуре отказа от советского гражданства и вторичного выезда из страны». Выкидываемые ею коленца напоминают старый анекдот про еврея, который, выехав в Израиль, просится назад, но затем снова выезжает и снова просится в Союз: «Рабинович, тебе везде плохо?» — «Да нет, сносно и тут и там. Но эти пересадки в Вене!..»

Ещё когда она ходила на свидания к Каплеру, она хорошо знала, чем это ему чревато, так как сама не раз передавала отцу письма от своих одноклассников, чьих родителей ночью увезли воронки. Но не разорвала отношений во спасение друга. В 1954-м после его отсидки она пыталась совершить «камбэк», но он её отверг. Эту женщину всю жизнь разрывали противоречия, и самым сложным переговорщиком для неё всегда была она сама. Г решил ли против истины Виктор Луи, когда работал против неё в 67-м?

Вот и замкнулся круг: Луи — лагерь — Каплер — Аллилуева — Луи.

Через некоторое время после этой эпопеи Виктор Луи принимал на своей баковской даче писателя-отказника Давида Маркиша. Благодаря Луи тот смог выехать в Израиль и рассказать, как хозяин дачи, предложив подвезти гостя до метро, посадил его в торпедообразную, явно раритетную, но вылизанную спортивную машину. Когда Маркиш сел, а по сути, словно бобслеист в боб, лёг в эту гоночную капсулу, Луи завёл мотор и самодовольно спросил:

— Нравится?

— Нравится… — неуверенно выдавил из себя Маркиш. — Дорого, наверное?

— Это на гонорар… За «Двадцать писем к другу», — было ему ответом.

СРЕДСТВА НА РОСКОШЬ ПЕРЕДВИЖЕНИЯ

У меня их больше, чем у Брежнева… (Виктор Луи о своих автомобилях)

У такого человека, как Луи, должна была быть тайная пламенная страсть, которая зрелого мужчину превращает в дитя. Дорогая игрушка, позволяющая по команде впадать в детство без ущерба для дела. Отдушина, помогающая переключать мозг после затяжных информационных войн. В конце концов — то нечто, «ради чего хочется жить».

Неудивительно, что именно это, а не любой другой каприз, стало Викторовым идефикс: человек, который девять лет ходил строем под конвоем или в лучшем случае ездил в автозаках, должен был взыскать у судьбы по этой статье с процентами.

Виктор Луи очень любил деньги. Больше денег он любил авантюры. И ещё больше авантюр любил автомобили.

А потому экскурсия по даче «короля сенсаций» продолжается.

После всей той невидали, от которой глаза лезли на лоб в равной степени у бедных бунтарей, зажиточной номенклатуры и скупых рыцарей-иностранцев, после библиотеки с приватным баром, кладовой, гостиной и бассейна, картин, икон и «Павлов с ушами» гвоздём программы гостевого визита был гараж. Это жемчужина «баковского дома приёмов» и, в общем-то, жизни его хозяина.

Сооружение не мог не заприметить всякий, кто входил на территорию: сразу у забора стояла двухэтажная, добротно выполненная бревенчатая постройка в стиле «а-ля рюс», обшитая морёным деревом, с великолепными резными наличниками, декоративными чугунными блюдами и металлическими дверными ручками с кольцом «под средневековье». Если бы Советский Союз не был нищей страной с миллиардами, спущенными на ракеты и прочее гниющее железо, а был хотя бы социалистической Югославией, то вся русская средняя полоса, надо думать, была бы застроена такими зажиточными «избами». Это была бы самоидентификация без ущерба для прогресса.

У Луи эта прелесть стояла не для людей — там «жили» автомобили.

На самом деле, те чудеса, которые совершал этот человек в стране, где всё отнято и поделено, меркнут по сравнению с содержимым этого гаража. В разное время там стояли более десятка автомобилей, относящихся к разным эпохам, разным странам и разным ценовым категориям. Но самым сюрреалистическим зрелищем были настоящие «олдтаймеры»: раритетные, как правило довоенные, часто спортивные и всегда очень-очень дорогие образцы.

Машины, конечно же, менялись, парк обновлялся и пополнялся, подборка улучшалась и оптимизировалась. В разные годы тут стояли BMW-328, Mercedes-Benz-320, Mercedes-Benz-500 с 220-м кузовом, Mercedes-Benz W107, Mercedes-Benz W126, Mercedes-Benz 1939 года, Porsche-911, Bentley, Ford Mustang, Volvo-262, Volvo-780, Land Rover, Oldsmobile, ну а полдюжины «жигулей», «москвичей» и «Волг» вообще не в счёт. Как жители многоэтажек не признают кладовку или стенной шкаф за жилую площадь, так Луи не особенно гарантировал советским самоходным приспособлениям права называться «автомобилями».

А теперь ещё раз вдумайтесь: это гараж не вора, не фарцовщика, не взяточника, не подпольного цеховика. Не члена ЦК, не академика, не певца социалистического отечества. Не гендиректора даже московского представительства зажиточной западной фирмы. Не Михаила Шолохова и не Сергея Михалкова, которым молва приписывала «открытые счета» в банке (это когда особо приголубленный властью инженер человеческих душ мог подойти к окошку сберкассы, назвать сколь угодно большое число и через считанные минуты увидеть эквивалент этого числа в советских рублях, туго связанных в хрустящие пачки). Так вот, даже у них не было и десятой доли того, что было у Луи!

Винтажные авто были, пожалуй, самой дорогой забавой в Советском Союзе: памятуя миллионера Корейко, едва ли вспомнишь, на что ещё можно было просаживать такие деньги. Эти автомобили и сейчас — по цене недвижимости, но теперь эти цифры хотя бы есть с чем сопоставить, ну а средний русский олигарх может купить такой с получки. Тогда же довоенная коллекционная машина в очень паршивой сохранности, часто даже не на ходу, могла стоить дороже «жигулей» — десять и более тысяч рублей: это семь лет работы простого советского инженера, если за эти годы даже не питаться.

Самое главное, «вкачать» в такой реликт требовалось в лучшем случае ещё столько же, а, как правило, и в разы больше: доставаемые по блату запчасти по спекулятивной цене, неподъёмные отделочные материалы и дорогой элитарный труд механиков из спецгаражей превращали игрушку буквально в золотую.

Несмотря на это, в СССР было даже некое подобие рынка «олдтаймеров», так как очень много трофеев переехало из Германии после войны. Наиболее орденоносным генералам и маршалам Сталин, зачастую — лично, позволял оставлять их себе для поездок на дачу и рыбалку. Многое списывалось из ведомств и организаций и оседало у частников. При Брежневе можно было относительно свободно ввезти иномарку из-за границы «для личного пользования», но действовало так называемое «правило одного года»: машину, растаможенную менее года назад, нельзя было продать — так отсекали все поползновения этим товаром спекулировать.

Ездить на заграничном авто внешне считалось, конечно, непатриотичным, но всё же «на грани дозволенного». Ведь всегда можно было сделать глубокомысленное лицо и произнести: «Между прочим!!! Сам Владимир Ильич Ленин — ездил на «роллс-ройсе»!».

После ленинской одной из самых известных в Москве иномарок был «мерседес» Владимира Высоцкого. Как говорили в народе, это был подарок его французской жены Марины Влади. На нём бард и поэт гонял ветер по городу так, что гаишники прятались по углам. Но у Высоцкого была обычная, современная машина.

А у Луи, помимо вышеперечисленных реликтов, было то, чего не было ни у кого.

Совершенно уникальными были BMW-328 и Porsche-911 (куплен Луи в 1968 году: английские источники даже называют точную сумму—3 556 фунтов [является ли это результатом перевода по курсу рублей в фунты стерлингов, не уточняется]). Об этой машине не привыкшая лезть за словом в карман Римма Шахмагонова сказала: «Проехала на ней всего один раз, а потом месяц попа болела».

Один из наёмных мастеров Луи Александр Хлупнов, ныне профессор МВТУ имени Баумана, восстанавливал как раз BMW: до него это пытались делать другие механики, которые попросту украли купленные Виктором аутентичные карбюраторы. «328-ю Виктор брал в Риге, — говорит Хлупнов, — а рижане принципиально дёшево не продавали, объясняя, что в машине, мол, всё полностью родное, всё хорошее. А мне пришлось практически всё переделывать! Почему? Потому что у этой машины деревянный каркас, и когда вскрываешь металл, видишь, что деревяшки сгнили. Надо всё вынимать, делать по-новому. А это лишний год работы».

А об Adler-Bentley стоит сказать отдельно — ведь для Луи была милее всех она.

Ещё её называли «Четыре с четвертью» из-за дробного объёма двигателя. Собранная в 1938 году вручную, эта машина возникла благодаря тогдашнему предвоенному геополитическому раскладу. Английские машины, в особенности Bentley, ценились по всей Европе, в том числе в нацистской Германии, несмотря на собственный мощный автопром. Но Англия постепенно становилась врагом, и, чтобы избежать косых взглядов, директор кузовного ателье Erdmann und Rossi решил схитрить, закупив несколько десятков шасси из Британии, остальное же добавил от себя. В итоге получилась «германская Bentley», которую произвели всего в нескольких десятках экземпляров, из которых, в свою очередь, спорт-кабриолетов всего три штуки. Поговаривали, что один из них заказал лично фельдмаршал фон Манштейн.

Куда делись две остальных — неизвестно, скорее всего, пали жертвами войны, но та «Четыре с четвертью», что собиралась специально для Международной автомобильной выставки в 1938 году, оказалась в гараже у Виктора Луи. Как она попала к нему — тоже отдельная история, напоминающая триллер и существующая исключительно в жанре народного сказания.

Если верить переделкинским сказителям, то до Луи она принадлежала некоему художнику, соседу по даче. Была хоть и на ходу на честном слове, но в ужасном состоянии: германские военные трофеи в СССР использовались не как экспонаты, а как немецкие же военнопленные — для тяжёлых работ. Как правило, лимузины оббивались фанерными щитами, закрашивались вонючей краской и — вперёд, на овощебазу. Живописец возил на ней свои мольберты на натуру и готовые холсты на выставки, продавать машину не желал, несмотря на многочисленные уговоры, обхаживания и подношения со стороны Луи.

Дальше начинается конспирологическая часть: дело в том, что художник вдруг сгорел на своей даче вместе с картинами, а англо-германская «Четыре с четвертью», стоявшая чуть поодаль от дома, по счастью не пострадала. И, как привыкшая к роскоши вдова погорельца, переехала к богатому соседу. Это, повторяю, мифология: как было на самом деле — неизвестно. Другие говорят, что Луи её у кого-то банально перекупил за сто тысяч рублей — но такой вариант, учитывая финал этой машины, не для романа-бестселлера.

Виктор взялся за приведение новой игрушки в порядок: чтобы придать ей первородный вид, нужно было возрождать её, как птицу феникс, из пепла. О такой машине не скажешь «ремонт» — это, как у икон, «реставрация». Сначала её воссоздавали мастера из спеццеха завода ЗИЛ — те, что обслуживали правительственные «членовозы». Они работали в гараже у Луи несколько месяцев, приезжая на посылаемых Виктором «Волгах» и «жигулях» в свободное (и, как говорили при социализме, «в служебное от работы») время.

Советские мастера неплохо делали «железо», а вот интерьерная эстетика почему-то русскому человеку не даётся. Луи решил не экспериментировать и выбрал дорогой, но беспроигрышный вариант, отправив кабриолет в Англию, где в фирменных мастерских гарантируют запчасти для Bentley любого возраста. На исторической родине пошили новый тент, восстановили изначальный облик и фурнитуру салона, покрасили кузов в неповторимый «бентлиевский» зеленый цвет — Bentley green.

Виктор Суходрев, впрочем, уверяет, что «отправка в Англию» была красивой, но легендой: отправлять он мог лишь отдельные узлы и агрегаты: «Они ему присылали каталоги, так как им самим было интересно, что сохранилась их машина 30-х годов, и где — в СССР! И он по каталогу заказывал все детали, они ему присылали. Всё, включая эти самые канистры с краской Bentley green, я сам это видел».

Получилась изысканная игрушка, единственная в Европе и, видимо, в остальном мире. А советский гражданин Виталий Евгеньевич Луи стал единственным в СССР членом привилегированного английского (почти что «аглицкого») Клуба старинных Bentley (Vintage Bentley Club), что являлось несбыточной мечтой для многих миллионеров в самой Британии, а также для Леонида Ильича Брежнева, у которого Bentley-то был, а вот Клуб он позволить себе не мог.

«Эту машину люди постоянно облепляли, как мухи варенье, — до сих пор восхищается автомобильный обозреватель Александр Новиков. — Её нельзя было нигде оставить. Это была реальная проблема: спокойно выехать можно было разве что в воскресенье».

«Мотор у нее просто мурлычет, — комментировал ещё один друг Луи, — да и сама она на ходу нежная, как девушка, которую несешь на руках». В крошках-англичанках Луи себе не отказывал.

По московским дорогам, где в 70-х годах дела обстояли ещё хуже, чем сейчас, а предупреждением о яме была сама яма, Луи позволял себе на ней ездить нечасто. Как-то раз для одной из своих Bentley (вторая была современным лимузином представительского класса) ему понадобился фирменный бентлиевский домкрат (лучше англичанин поцелует жабу, чем сунет под английский лимузин левый домкрат). Выяснилось, что вторая в городе Bentley — только у британского посла. Виктор запросил посольство: «Выручите с домкратом». Посольство долго думало, не исключено — звонило в Лондон, но потом витиевато и с экивоками отказало. Объяснение off the record было примерно таким: «Послу не жалко для Вас домкрата и он с удовольствием бы его одолжил, но не может, потому как не имеет права скрывать факт одалживания домкрата Виктору Луи, а это будет воспринято некорректно». По-русски: «Братишка, ничего личного, просто пацаны не поймут».

О том, как он начал увлекаться автомобилями, говорит факт из его биографии, который тоже — на грани мифа: один крупный телевизионный босс рассказывал мне, будто в молодости Луи подружился с племянником знаменитого «красного» миллионера Арманда Хаммера, сына выходца из Одессы, дурачившего советское правительство от Ленина до Брежнева. Арманд подолгу жил в Москве, где ему помогал брат, который, в свою очередь, привозил на побывку сына. Тот был с Луи примерно одного возраста, и молодые люди развлекались тем, что катались по Москве на племянничьем «форде».

Первую свою иномарку Виктор прикупил в 1962 году. Это был французский «пежо» ярко-красного цвета неважно какой модели, потому что главное в нём не модель, а государственный номер — не обычный московский, а специальный, для иностранных корреспондентов. Формально он не давал того же иммунитета, что дипломатический, но и нужды гонять по Кутузовскому по встречке тогда тоже не было[39]. Он давал главное: право чиниться и проходить техосмотр в мастерской для иностранцев на проспекте Мира, где иногда всё же водились запчасти.

Но государственный сервис был вспомогательным. Главное же колдовство совершалось в том самом «маленьком Суздале» на баковской даче.

Во-первых, гараж был на несколько машино-мест. Во-вторых, он был оборудован для любых работ, связанных с ремонтом: там была смотровая яма, сварочный аппарат, широчайший набор импортных инструментов, работать которыми было в то время настоящим удовольствием, комнаты отдыха водителей на втором этаже. Для хозяина и его дорогих гостей это сооружение было не прикладным, а культовым. В нём поклонялись настоящим богиням западного автопрома, а уход за ними был сродни совершению религиозного обряда.

Фаина Киршон вспоминает, что это было не то, что рисовало сознание советского человека при произнесении слова «гараж»: там не было сверлящего нос запаха солидола и наваленного кучами автомобильного барахла. Это был без сомнения лучший частный гараж в Союзе. В одном из его технических помещений располагалась автономная дизель-электростанция, привезенная из Англии, а также автономная от центрального отопления котельная. От советской власти, которой — казалось бы — так преданно служил, он не ждал ни света, ни тепла.

И ещё — в гараже стояли ёмкости с горючим…

Попадая внутрь, Виктор менял маску. Вообще, у этого человека не было, как принято говорить, «истинного лица», и многочисленные его противники, пытаясь это лицо разглядеть, теряли время. У него было несколько лиц и все они являлись истинными, что не следует путать с пресловутым «лицемерием». Одно лицо — рафинированного англосаксонского делопроизводителя (по выражению Мэлора Стуруа, «английского стряпчего»), другое — циничного, хамоватого, бульварного «журналюги», третье — способного договориться и с шоферами рубахи-парня, четвертое — ранимого интеллектуала-бунтаря с инкрустированной речью, пятое — советского зэка.

Лицо номер пять было заготовлено в том числе для гаража и всего, связанного с автотранспортом. В гараже, по воспоминанию друзей, Луи становился жутким матерщинником, который, по российской традиции, «матом не ругается, а им разговаривает». С наёмными «ремонтёрами» он не церемонился, заставлял их вкалывать, боролся с «советскими забастовками» — затяжными перекурами. Он считал, что в компании мастеров и шоферья должен мимикрировать под среду, пробуждая одно из своих «я». Луи почему-то именно в гараже часто повторял: «Не хочу быть фраером».

«Когда ты приходишь, — говорит «мастер» Хлупнов, — и тебе чётко говорят, что ты должен делать, и предупреждают, что надо работать, а не, простите, ковырять в носу, у некоторых появляется неудовольствие: «Ишь, эта буржуйская система ещё принуждает нас работать!..»».

Для Луи автомобили были «роскошью передвижения»: жить, в том числе в дороге, ему хотелось красиво. Он ездил сам, но ещё больше любил искушать других. Периодически в Москве, Ленинграде и Прибалтике проходили автомобильные парады, куда приезжали на людей с хорошими машинами посмотреть и себя со своими показать. Участие в них тоже шло у Виктора особым чином: сначала игрушку, вылизанную и вычищенную до слепоты, пригонял водитель — мероприятие проходило, как правило, на ВДНХ, Ленинских горах или у стадиона ЦСКА. Где-то через час, ненавязчиво, неизменно с кинокамерой, но неприметно подходил Владелец и снимал на плёнку производимый эффект. Самое лакомое в вуайеризме, как известно, — подглядывать за подглядывающим. Именно так, по данным автомобильного журналиста Ивана Баранцева, в 1981 году московской ретромобильной тусовке была впервые презентована «Четыре с четвертью».

Именно с автомобилями, в автомобилях, у автомобилей было сделано большинство фотографий, просочившихся во внешний мир: в основном благодаря собратьям-«олдтаймерщикам» сквозь толстую стену, возведённую детьми Луи, к нам пробился облик этого уникального человека, ожила несправедливо отсечённая его семьёй память о нём.

Человек творческий, Виктор постоянно находился в поиске — поиске новой коллекционной игрушки. Подобно тому, как ребёнок собирает игрушечные модели, дядя Витя собирал настоящие.

Adler-Bentley появилась у него на рубеже 70-80-х годов, примерно к тому же времени относят историю с попыткой купить ещё один ценный экземпляр.

Однажды его свели с продавцом старинного «Хорьха», о котором Луи много слышал и мечтал. На этом узком, закрытом рынке, не в пример колхозному, важна была даже не цена, а расположение — абы кому хозяин винтажа своё выстраданное детище не продаст, как не выдаст заботливый отец замуж любимую дочь. Виктор знал, как задобрить продавца: пригласил его на дачу, усадил за стол кормить импортными продуктами из «погреба». Машину он ещё не видел, и в какой-то момент настало время гостю встать из-за стола, выйти на улицу и завести её, чтобы показать товар в движении. Но «немец» подвёл — не завёлся. Когда Луи об этом узнал, он наполнился таким презрением, что даже не уважил владельца «Хорьха» выходом на улицу — так был возмущён. Сделка не состоялась.

Ещё один горе-продавец пригнал свой «товар» к Луи под вечер. Внезапно ясная погода сменилась ливнем, и ехать на реликте было уже нельзя. Виктор предложил владельцу оставить машину в гараже и остаться на ночь самому. «И он, вы не поверите, всю ночь около неё дежурил: боялся, что назад её уже никогда не получит! Но с утра засветило солнце, дороги подсохли, и он погнал её обратно. К сожалению, всё для него обошлось», — иронично рассказывает Александр Новиков.

Bentley «Четыре с четвертью». Машина, которая стоила целое состояние и вызывала у мужчин — без преувеличения — сексуальное возбуждение. Когда нынешние олигархи с трудом наскребали на трамвай, В. Луи уже такой обладал

Bentley «Четыре с четвертью». Эта машина возносила своего хозяина на тот уровень, который не снился даже Брежневу. Каково же было падать с этих высот, когда она погибла…



Очередная Bentley В. Луи. Английская машина с английским номером на фоне русской архитектуры в Советской стране



Ещё один элитарный экземпляр — гоночная BMW-328, которую восстанавливал Александр Хлупнов (на фото внизу), выросший в глазах В. Луи из «подмастерья» в доверенное лицо. (Предоставлено А. Хлупновым)




Вид на ваковское «поместье» из недр «луёвого» гаража. Всё здесь было сделано «по науке», «как у них» — даже сточный жёлоб с металлической решёткой. (Предоставлено А. Хлупновым)


Oldsmobile В. Луи. Но самое главное — за ним: гараж-терем, вызывавший злобу и зависть в стране вечного дефицита. Вскоре все мечты хозяина обратятся пеплом



Луи-король в царстве «олдтаймеров» — на параде раритетных авто с автомобильным журналистом А. Новиковым: редкое место, где не удивлял, а удивлялся. (Предоставлено А. Хлупновым)


Автомобильная троица: Хлупнов, Хрисанфов, Луи на параде раритетов



Он мог полететь в любой момент практически в любую чужую страну, но обожал путешествовать по своей. Белоруссия, Хатынь, середина 80-х



Советский и западный автопромы «уживались» на даче В. Луи. Что их объединяло? Привилегированные госномера: «корреспондентский» на ВАЗ-2103 и западногерманский на Mercedes-Benz W126



Знаменитый кэмпер Volkswagen Transporter — машина Луи, на которую в СССР сбегались посмотреть. В этой «даче на колёсах» он объездил всю страну, охотился за опальным академиком Сахаровым


Римма Шахмагонова вспоминает попытку Виктора в 70-х годах купить ещё что-то рафинированное времён Третьего рейха — продавал машину известный спортсмен, который выставил такую цену за товар: сто тысяч рублей плюс новый «мерседес». Продавец активно распространял слух, что машина-де принадлежала самому Геббельсу. Сделка не состоялась, но всерьёз обсуждалась, и сто тысяч (уже 70 лет работы советского инженера!) не были помехой. Шахмагоновой хорошо понятна эта страсть, так как её муж сам спускал на «тачки» все деньги, а однажды приволок к дому бронированный «кадиллак», который «пожирал» 24 литра на 100 километров!

Брайан Фримантл, британский публицист и писатель, вспоминает, что Луи пытался приобрести в Англии одну из антикварных машин Lagonda — от производителя, сделавшего имя ещё на дореволюционных ралли Москва — Петербург. Виктор убеждал продавцов, что ему непременно надо дать скидку в 32 000 фунтов, ибо тот факт, что он будет единственным владельцем Lagonda в СССР, сделает ей ошеломительную рекламу. Скидку не дали, легенду-«Лагонду» он не купил.

С автомобилями связана целая коллекция зажигательных историй, главным героем которых был, конечно же, Луи: часть из них правда, часть — полуправда с солидной долей художественного вымысла рассказчиков, похожих на рыбаков-любителей, которым вечно не хватает разлёта рук для демонстрации величины пойманной рыбы.

Однажды Виктор Луи и его «автомобильный кореш» Александр Новиков оседлали гоночную BMW-328: когда на ней выжмешь больше ста и на секунду запрокинешь голову вверх, кажется, что летишь. «Пилоты» на пути в Ригу подъехали к Смоленску, и, как назло, почти в самом центре города Луи понадобилось срочно избавиться от лишней жидкости — частые походы в кусты были особенностью его организма. Они экстренно припарковались у столовой… а дальше надо было видеть реакцию работниц этого предприятия общепита, наблюдавших за картиной через стеклянную стену: солидный мужчина в очках с золотой оправой покидает свой абсолютно кинематографический спорткар, расстёгивает ширинку и начинает изливаться прямо здесь же. Это, надо думать, было главным событием в их жизни.

Отдельный сборник эпизодов связан с другой космической для того времени машиной Луи, от которой в Москве выпучивали глаза, а в провинции испытывали что-то вроде столбняка: это был кэмпер Volkswagen Transporter. Сегодня не надо объяснять, что такое кэмпер — дом на колёсах, в котором можно спать всей семьёй, готовить еду, мыться в душе, посещать биотуалет, пользоваться электроприборами вроде фена и так далее. На Западе они в своё время перевернули мир, дав каждому бюргеру шанс почувствовать себя крутым бэкпэкером. В СССР о таком чуде узнавали от тех, кто «там» побывал.

Виктор Луи являл это чудо народу собственноручно.

На нём, как правило, ездили далеко — если расстояние тяготело к тысяче километров или его превышало. Однажды компания в составе Луи, писателя Зиновия Юрьева (мужа Елены Кореневской) и друга по прозвищу Михмих отправились опять-таки в Ригу, но ехали с черепашьей скоростью 70 км/ч, так как больше на советских дорогах нагруженный кэмпер с маломощным двигателем выжать не мог. Виктор проводил всё время на верхней полке, находившейся над кабиной, и то и дело стучал по перегородке: «Давай остановимся! Отольём!». Это стало потом присказкой, классикой жанра.

Классикой станет и другой эпизод, имевший место на излете эпохи Луи: Виктор всегда немного ревновал к «автомобильным» успехам друзей, присуждая первенство себе и только себе. В 1986 году драматург Юрий Шерлинг был женат на корреспондентке норвежского телевидения в Москве, родственнице короля Норвегии. Благодаря своим семейным узам он часто выезжал за границу (имея норвежский паспорт), и в том году приехал во Франкфурт-на-Майне, чтобы получить специально заказанную и изготовленную для него машину-мечту на заводе Mercedes-Benz.

Луи в то время находился в Гамбурге по делам, речь о которых пойдёт позже, и пригласил друга примчаться к нему на новом «мерсе» из Франкфурта по прекрасному, гладкому, как русский каток, немецкому автобану, чтобы обмыть покупку. Шерлинг залил полный бак бензина, втопил педаль газа и на радостях примчался в центр германских финансов. Нашёл нужный отель и в тёмных очках, вырвавшимся на волю российским щёголем ждал Луи, облокотив руку о капот приобретения. Он хотел быть героем вечера, он жаждал редкой похвалы старшего товарища. Но вместо этого он с порога получил не хвалу, а хулу:

— Ну и мудак же ты, что это купил… — процедил Луи, поморщившись.

— Почему?.. — опешил Шерлинг.

— Почему-почему!.. Потому что здесь надо на «запорожце» ездить! А с этим — ты такой же, как все.

Для Луи было очевидно, что главное не «мерседес», а счастье быть непохожим, хоть бы и за счёт «запорожца» в Германии. Шерлингу это было ещё рано понимать.

Вечером друзья поехали обмывать покупку — в понимании Шерлинга, «по-западному», в стрип-бар. Луи хорошо знал злачные места — именно потому, что обязан был «хорошо знать жизнь на Западе». Присев за столик, они заказали дешёвое немецкое газированное вино Liebefraumilch[40], которое в супермаркете стоило несколько марок. То есть так думал (что несколько марок) формальный хозяин вечеринки Шерлинг.

Вскоре к мужчинам подкатила девица облегчённого поведения, которая начала исполнять возбуждённому (не женщиной — машиной) Шерлингу нечто вроде private dance[41]. Тот, ценитель женской красоты, нашёл ее довольно страшной и даже не второй свежести. Вскоре ему надоела эта пантомима и он предложил уйти.

— Плати! — сказал ему Луи. — Коль обмываешь…

Что-то в глазах друга сверкнуло подозрительно недоброе.

Клиенты явно не оправдали надежд: счёт им бросили чуть ли не в лицо, а итог вышел с двумя нулями — около пятисот марок, что по тем временам было очень жестокой суммой для жителя соцлагеря. Лицо Юрия Шерлинга исказилось гримасой ужаса: пятьсот марок у него, конечно, были, но были последними.

Чертыхаясь и матерясь про себя (и на себя), он выскреб из портмоне последние деньги. Он не знал, что это ещё не вся расплата. Потому что, выйдя из бара, увидел самое страшное: новенького «мерседеса», которого он вожделел годы и годы, который казался ему справедливой компенсацией за лишения, нет… На месте, где он стоял, теперь была прозрачная пустота.

Вся прыть и лёгкий хмель слетели окончательно в мгновенье. Шерлинг посмотрел на друга глазами, полными поиска: Луи молча показывал пальцем на круглый дорожный знак «Стоянка запрещена». Машину эвакуировали…

Насладившись драматургией момента, Луи произнёс:

— Видишь, Юра, я тебе говорил, что Запад — это тебе не только тачки, бабы и шампанское. Тут всё жестко и жестоко. А у вас у всех представления ребяческие.

Вообще, самый короткий путь к Луи пролегал через капот какого-нибудь эксклюзивного авто, и с Шерлингом они спелись на ноте шума мотора. Ему, Шерлингу, перепадала редкая честь разделить с Виктором, «автоманом», удовольствие от вождения своих машин.

Однажды Луи дал ему свой красный Mercedes-500 покататься и покрасоваться по Москве. Возвращаясь по Кутузовскому в Переделкино, Шерлинг забыл, что это прежде всего правительственная трасса, а уже потом — автодорога для таких, как он. Вдруг заметил несущуюся по осевой полосе «крякающую» «Волгу» с мигалкой. Шерлинг был на «пятисотом», одной из самых беззаботных машин на Земле, и решил сделать это. Вжав в пол педаль газа, он вышел на крайнюю левую, намереваясь померяться с «членовозом» лошадиными силами. Вскоре тот остался позади — победа. Вильнув задом «мерса», счастливый Шерлинг помчался в сторону области возвращать автомобиль.

И вот он, победитель, у ворот дачи Луи.

Виктор тоже уже стоял у ворот, бледный, как мел, в его руках был мелкий тремор.

— Юра, что случилось?!

— Ничего… а что? Ты что, Вить? — всё ещё не понимал Шерлинг.

— Что произошло?! Ты сбил кого-то?! Где тебя вообще носило?!

Оказалось, пока Шерлинг ехал в сторону Баковки, Виктору уже поступил звонок:

«Что за человек за рулём твоей машины? Кому ты её дал? С какой целью?».

Луи-всемогущий сам всё время был под колпаком.

Другое дело, что и «колпак» этот человек умел заставить работать на себя. Вообще, вопрос: «На кого работал Луи?» не вполне корректен, так как неочевидно, кто на кого работал: Луи на «них», или в конечном счёте «они» на него.

Всё, что он делал, он всегда оборачивал в прибыль: она могла быть не денежной, а репутационной, но она была. Когда в начале 60-х Луи купил свою первую иномарку, он думал не только о том, что сейчас называют «понтами», но и том, как заставить покупку отработать затраченные на себя деньги и выйти в плюс. Дженнифер была ещё беременна вторым сыном, когда Виктор задумал очередную авантюру.

В бизнесе его тянуло к журналистике и информации, то есть к печатному слову; по жизни — к путешествиям. Где эти две пассии пересекаются? Конечно же, в туристических путеводителях!

Он мог написать простой путеводитель по Москве — в спайке с женой это было бы несложно. Можно было составить справочник для иностранцев по «Золотому кольцу». Или взять несколько самых красивых городов СССР — скажем, Москву, Киев, Ленинград, Тбилиси — и рассказать о них на доходчивом английском. Но Луи был нужен безупречный маркетинговый проект, удобный в употреблении.

Он снова поставил себя на место иностранца, охочего до нетривиальных ощущений: ведь все они устали от своей приторной жизни и сахарных городов. Многие хотят экзотики, многие — загадки. Миллионы не прочь заехать в СССР.

Но — как? Самолётом, поездом — да, но это банально. На автомобиле? Ой ли: редкая птица доедет до середины соцлагеря.

Но есть одна-единственная граница с западным миром, финская, и от неё Луи решил плясать. То, что западнее Одера считалось маркетингом, восточнее именовалось пропагандой: в «верхах» оценили пропагандистский прицел Луи, и публикация была разрешена. Этот путь, от приграничного Выборга до столицы, с заездом в туристическую жемчужину Ленинград, он проехал лично в компании друзей, и в первой половине 60-х советское издательство Агентства печати «Новости» выпускает первый настоящий путеводитель европейского образца «От Выборга до Москвы на автомобиле»[42]. Авторы — Виктор Е. Луис и Генри Бронштейн. Эти справочники переиздавались ещё дважды, ближе к концу 60-х годов, оба раза в Москве[43].

Однако применительно к огромной стране «от Выборга до Москвы» отдавало каким-то малодушным лукавством: а что, по «одной шестой» можно ездить только короткими рейдами от финской границы? Луи снова контактирует со своими опекунами и снова получает добро: «Этот парень плохого не посоветует».

Вскоре директора «Интуриста» вызвали в ЦК и порекомендовали оказывать всестороннюю помощь и поддержку товарищу Луи: «Нет-нет, что вы, не иностранец, наш он, да-да, Виталием Евгеньевичем зовут». Товарищ Луи не преминул воспользоваться внезапно пробудившейся услужливой добротой интуристовца и начал с удовольствием ездить по стране уже не как зэк, а как заморский гость, наслаждаясь русской природой, красотой оставшихся русских церквей и прекрасной русской кухней не для русских людей — в интуристовских ресторанах и гостиницах. Так государство с ним «расплатилось» за свои баланды и вагон-заки.

Вскоре вышел серьёзно доработанный справочник с подобающим названием: «Полный путеводитель по Советскому Союзу[44]». Он издаётся сначала в Лондоне, а потом и в Америке, чтобы выйти уже на мировую орбиту.

Если и предъявлять к Луи претензии за пропаганду и дезинформаторство, то это, пожалуй, лучший момент: приглашая доверчивых иностранцев посетить свою страну, да ещё и за рулём, он внушает им, будто на дорогах всё почти так же, как у них… ну разве что совсем чуточку «кое-где у нас порой» похуже и уж точно — поинтереснее.

Вообще, это удивительный образчик «луишного» мировосприятия: веди себя, словно всё так и должно быть. Ну, или, если прямо, образчик талантливой наглости. Во введении автор кратко пересказывает свою биографию («известный московский адвокат») и регалии жены («писательница, шесть лет работавшая над своим первым трудом»). Действительно, нормальная творческая советская семья: он — адвокат, она — писательница, вот сели, решили написать путеводитель. Внизу, у входа в его — адвоката — московский дом, надо думать, висит медная табличка: «Виктор Е. Луис, юрист». Как и повсюду в Лондоне или Париже.

Если путеводитель назвался «полным», он должен и в кузов лезть, и во все щёлочки Советской страны. Но «адвокат» этот нюанс элегантно обходит: «Нужно иметь в виду, — говорится в предисловии, — что путеводитель по Советскому Союзу вскоре будет содержать уже устаревшую информацию из-за быстрого процесса развития страны: постоянно вырастают новые городские и сельские поселения, старые города быстро меняются. Поэтому мы воздерживаемся от описания того, что скоро изменится. Тем не менее турист, испытывающий особый интерес посетить сельскохозяйственные предприятия, промышленные зоны или культурные учреждения, может обратиться напрямую в «Интурист»».

Действительно, зачем описывать, переходя на нормальный русский, колхозы, промзоны и ДК, если там всё так стремительно меняется? Незачем, спору нет.

У нас нет возможности процитировать весь путеводитель или, если быть точным, «луиводитель», хотя соблазн велик. Потому предложим читателю самые выдающиеся перлы супругов Луи с короткими комментариями:

«…В церквях нет скамеек, чтобы сидеть: несмотря на длинную службу, верующие слушают её стоя…» (интересно, а есть в СССР неверующие?).

«… В Советском Союзе главные дороги имеют две или три полосы движения в каждую сторону, в городе иногда и все пять, равно как и на Московской кольцевой дороге…» (хочу в Советский Союз!).

«…Водители настойчиво моргают фарами встречным машинам, чтобы те выключили освещение: все обязаны вести машину в темноте, так как ближний свет практически не используется…» (а как же по три — пять полос в каждую сторону?).

«…[С собой следует взять: ] пятновыводитель, воздухоочиститель, клейкую ленту, сменные батарейки для радио, фотоплёнки, стержни для шариковой ручки, стандартный набор лекарств, кофе, компактный косметический набор, любимые сигареты или табак, комплект гаечных ключей, буксировочный трос, принадлежности для ремонта, хороший домкрат, один или два пневматических рычага, вместительную канистру для бензина, ремень для вентилятора, щётки-«дворники», свечи, коробку контактов прерывателя, колпачок батарейного зажигания, конденсатор на смену, пневматические клапаны, моток изоленты, прейскурант запчастей и адрес уважаемой фирмы в Вашей стране, которой можно телеграфировать, чтобы та выслала запчасти в случае непредвиденных обстоятельств. А также кусок мешковины для мойки кузова…» (вот без последнего ехать в СССР точно нельзя).

«…[Что касается] «дворников» и боковых зеркал, их лучше снимать вечером, чтобы их не взял кто-нибудь в качестве сувенира…» (исключительно как сувенир: в СССР сувенирная демократия).

«…Русское масло — высококачественное, однако тот, кто желает использовать марку «премиум», должен взять с собой достаточное количество…» (но это тоже, видимо, стремительно меняется: скоро будет и «премиум»),

«.. [В Советском Союзе] нужно покупать чёрную икру в двухкилограммовых банках, а затем переложить её в пустые баночки, которые продаются в том же магазине. Так из одной банки получится больше подарков…» (это, судя по всему, единственное неудобство).

«…Из-за того, что увеличилось количество туристов, мест в гостиницах недостаточно. «Интурист» тем не менее всегда найдёт, где разместиться, но не нужно полагать, что вы сможете сами выбрать гостиницу или поменять номер…» (сами виноваты — много вас).

Теперь становится ясно, почему Луи вначале представился адвокатом.

«Полный, говорите? — пишет Айврик Макдоналд в газете Evening News. — Я дважды или трижды бывал в Горьком, родном городе Максима Горького. Вообще не упомянут. Я заезжал в Ульяновск, который присутствует, а также в Самару и Саратов, которых опять-таки нет». Зря критик сетует: Луи практичный автор. Зачем писать иностранцам о закрытых городах?

Венцом этого творения мог бы стать постскриптум к путеводителю, но он существует лишь в устной форме: английская тёща Виктора, когда путешествовала по СССР, принимала таблетки для закрепления кишечника, чтобы не посещать советские общественные туалеты. Но даже при неслыханном либерализме Виктора, вписать такое в книгу означало бы обгадить-таки советскую действительность.

В путеводителе было больше 350 страниц, которые содержали информацию разного сорта, включая произношение русских букв. Он регулярно обновлялся и переиздавался, едва поспевая за «быстрым процессом развития страны». Но к чести Луи надо сказать вот что. С его деньгами и возможностями он мог нанять литературных рабов, коих нашлось бы предостаточно, и расслабляться на баковской даче или же в другой стране, где выбрать отель можно самому. Так бы сделал современный московский «предприниматель» (кавычки — не опечатка). Но Луи с фанатичным упорством все города и веси объезжал и облетал сам, будто стремясь искупить вину за многочисленные натяжки. Переиздавая справочник, он «переобъезжал» его содержимое.

И всё же эти вояжи меньше походили на служебную командировку, чем на «царский выезд».

Римма Шахмагонова так описывает типичную поездку в конце 70-х: «Мы с моим мужем Фёдором Фёдоровичем седлали его «мерседес», набивали едой — всевозможными пирожками, печевом и прочим — и ехали в Ленинград. Супруги Луи туда, как правило, подлетали на самолёте или подъезжали на поезде. Все вместе мы упаковывались в машину и ехали дальше на Запад, в Ивангород, потом в эстонскую Кохтла-Ярве, далее по Эстонии, потом сворачивали на юг и ехали до Литвы, а там до Бреста. По дороге Дженнифер прилежно делала записи, а он сидел, развалившись, как барин».

Шахмагонова вспоминает, к примеру, такую сцену: «Из положения «развалившись» Луи мог вдруг крикнуть на Дженнифер: «Мадам, ёптыть, записывай деревню!!!». Та по-английски делала абсолютно ледяное лицо, брала паузу, потом произносила: «Вот дурак…»»

Но и сама выкидывала коленца: однажды по пути в Прибалтику, под Смоленском, прокис взятый в поездку торт. Шахмагонова недрогнувшей рукой кинула его собакам, но через какое-то время Дженнифер хватилась продукта:

— Римма, ты зачем это сделала?

— Дженни, он прокис! Там аж зелень выступила!

— Зелень, Римма, можно было срезать, — пригвоздила её Дженнифер.

«Мадам», будучи иностранной подданной, не имела права без разрешения компетентных советских органов выезжать за пределы сорокакилометровой зоны. Однако она надевала русский платок и сливалась с народом, а когда гаишники делали поползновение остановить иномарку, на всякий случай держала в руках чей-нибудь советский паспорт.

Так, в 80-е годы, вспоминает Шахмагонова, они, начинив машину пирожками и пирожными, всей компанией отправились в Касимов. В город прибыли затемно, и казалось, в центре освещался только памятник Ленину. Луи вышел из машины, огляделся вокруг, и вдруг впился глазами в постамент вождя. Дженни, открыв окно, нетерпеливо звала мужа назад: «Ви! Что ты стоишь? Давай, в hotel пора!». Но он стоял, глядя на глыбу, как кролик на удава. Вернулся в машину с выпученными глазами: оказалось, постамент был сделан из надгробий еврейских могил, а имена тщательно стёрты, но глазастый Луи разглядел едва проступавшие ивритские буквы.

Можете себе хоть на секунду представить в райцентре средней полосы еврейские надгробия под Лениным? А этого человека — словно магнитом, притягивало к чудесам.

География «Полного путеводителя» ширилась, и в 1985 году компания набила пирожками уже кэмпер и поехала в непостижимо далёкую для московского автомобилиста Среднюю Азию. В Казахстане эту «шайтан-арба» в первую же ночь обокрали подчистую, разобрав всю поклажу — очевидно, «на сувениры». Луи добрался до ближайшей цивилизации, телеграфировал в спасительную Москву, и оттуда выслали всё необходимое самолётом: как уточнила Римма Шахмагонова: «Всё, вплоть до трусов».

Этих историй, этих записок путешественника было море — все не перескажешь.

Итальянец Илларио Фьоре хоть и винит Виктора Луи во всех смертных грехах, но при этом его вольно и невольно возвеличивает, приписывая божественные возможности. Так, он намекает, что поездка Луи в Америку натолкнула его на мысль об автомобилизации СССР подобно американской: «Из этой мысли, — пишет Фьоре, — его преемники должны были создать проект города Тольятти». Думается, Виктору Луи это несказанно польстило: ведь решение о начале стройки в Куйбышевской области было принято ЦК 20 июля 1966 года, когда Виктор только думал о том, чтобы подавать на американскую визу. Очевидно, итальянец так растрогался от гордости за свой автопром[45], что присвоил герою собственной книги дар путешествовать во времени.

ОПЕРАЦИЯ «ПРОЕКТ ДЖОНС»

Я, как мельница: ты мне даёшь зерно, а я тебе муку.

В. Луи

Если кто-то вдруг подумает, что первый визит Виктора Луи в Америку был столь же бесполезным, сколь и первый визит в эту страну Никиты Хрущёва, то жестоко ошибётся. Хрущёв из своей первой заокеанской поездки привёз навязчивую идею всюду сажать кукурузу. Луи же привёз контракт на съёмку уже к тому времени отставленного Хрущёва или, по крайней мере, устные договорённости о такой съёмке и царском вознаграждении за неё.

Несколько слов о том, как работает «мировая фабрика эксклюзива».

Самым ходовым товаром в СМИ являются, конечно же, сопутствующие сенсации горячих актуальных событий, объединённых под общей этикеткой «шокирующие подробности». Скажем, «чумовой эксклюзив» — интервью редкого выжившего пассажира после авиакатастрофы: «Он впервые прервал молчание». Это, если угодно, лидеры продаж. Всегда в цене так называемые «звёздные» эксклюзивы: опять-таки «шокирующие откровения» какой-нибудь звезды о постельных переживаниях с другой звездой. «Звёздный секс» для бульварных СМИ — беспроигрышная лотерея, даже если его не было, однако, не все медиа могут до этого опуститься.

Чуть менее дорогими, но всегда лакомыми были для журналистов «интервью с экс-великими», если, конечно, это действительно «эксклюзив»: то есть ты первый и до тебя никому. В девяностые — нулевые годы эти медиа-камбэки отставных властителей мира подешевели по сравнению с предыдущими тридцатью годами — великие вымерли. В конце же шестидесятых, когда телевидение уже было «важнейшим из искусств», первые киносъёмки бывшего лидера ядерной державы ценились на вес золота. То, что они были из-за «железного занавеса», делало их платиновыми. А то, что мир мог впервые увидеть живого, здорового властителя СССР в отставке, но не через решётку, придавало таким кадрам стоимость бриллиантов. Это на языке прессы — «мегаэксклюзив».

Теперь замолвим словечко о том, как такие «мега» добываются.

Можно, конечно, запросить контакт с неким «бывшим» через официальные структуры, но таковые существуют, как правило, чтобы контакт не состоялся. Да и какой же это эксклюзив, если ещё триста таких же умных пойдёт той же дорогой? И можно ли представить, что в Кремль в 1966 году приходит письмо из американской телекомпании NBC с просьбой предоставить press-opportunity[46] с мистером Никитой С. Хрущёвым? Нет, это вариант для слабаков.

Но есть и два других, оба — чудовищно трудоёмких. Первый — «окучивать» клиента или его ближний круг самому, втираться в доверие, становиться чуть ли не родным, и тогда есть шанс, что тебе перепадёт. Второй — найти посредника, которого придётся щедро «не обидеть»: он, в свою очередь, опять-таки на журналистском жаргоне, «имеет доступ к телу» и послужит соединительным звеном.

И, наконец, ещё один нюанс. Оба метода попадания к такому «клиенту» обладают едва различимым, но характерным запашком: будущий герой публикации (фильма, передачи и прочего) не умом, а сердцем не до конца понимает, что используют-то его «втёмную» или как минимум «в серую». Да, он знает, что, пуская к себе репортёра Сидорова или репортёра Смита, совершает акт паблисити, однако ж подсознательно всё ещё уговаривает себя, будто это интервью «для Сидорова» («для Смита»), будто он у этого Сидорова «на гарантии» и беседа ограничена некими доверительно-союзническими допущениями.

Но для Сидорова-Смита «наша маленькая тайна» заканчивается, как только он покидает дом «клиента». Теперь материал надо как можно выгоднее «продать», в смысле — препарировать и презентовать. Тут-то и появляются анонсы и рубрики вроде «шокирующие откровения» и «сенсационные признания». Сюда же подмешиваются и высказывания врагов героя, о которых он не подозревал, а сам репортёр Сидоров-Смит как действующее лицо беседы вообще может ретироваться. Доверчивый «бывший» в эфире или публикации предстаёт во всей подноготной красе. Упредить от такой аберрации может либо натренированный медийный ум самого героя, либо высококлассный пиар-советник. И больше ничего.

Ни того, ни другого у пенсионера союзного значения Никиты Сергеевича Хрущёва в 1966 году не было.

Но у него было желание «ещё повоевать», и оно затмевало все остальные «если». Так сложился медийно-коммерческий четырёхугольник: есть собственно «товар» (Хрущёв), который не против; есть «покупатель» — западные телезрители; есть продавец — американское телевидение, а именно телеканал NBC. Не хватает только одной золотой вершины этого четырёхугольника — того самого посредника, «связного», «трансформатора», который замкнёт цепь. Виктор Луи, повторим в сотый раз, был гением места и времени.

Рассказывают, что идея оформилась, когда он побывал на популярных в то время «закрытых просмотрах» в одном из московских домов творчества — показывали что-то о фронтовых генералах, рассказывавших свою, а не государственную, правду о войне. Луи, несмотря на кажущуюся «тефлоновость», умел был растроганным. Римма Шахмагонова его поддевала: «Удав прослезился». Неизвестно, как у удава, но у этого хищника такое было искренне. Эмоциональный touch мгновенно слился с инстинктом игрока: надо брать! Через несколько часов Луи уже набирал номер Льва Петрова, зятя Никиты Сергеевича.

С этим спокойным, интеллигентным человеком, литератором и переводчиком, женатым на удочерённой внучке Хрущёва Юлии, Луи был знаком некоторое время. Теперь он убеждал Лёву, как его оригинально называли друзья, что его тесть — величайшая личность, незаслуженно забытая, а он, Луи, обязан ему тем, что может сейчас ходить на закрытые показы, звонить Лёве и ездить за границу, как к себе в Баковку. «Удав» не кривил душой: если бы не Хрущёв, срок Луи закончился бы только в 1972 году, да и после этого он не смог бы вернуться в Москву.

Лёву уговаривать было не надо — надо было, чтоб он, Лёва, уговорил «старика».

Самый высокопоставленный пенсионер страны за всю её историю (до 1991 года, когда такой статус появится у Горбачёва) жил в Петрово-Дальнем, обычно принято добавлять — «затворником». Это неверно: затворник затворяет себя сам, Никита же Сергеевич не был создан для скита, его, напротив, тянуло на простор. КГБ его тоже формально не держал под домашним арестом. Но всё было в режиме полутонов: пока он вёл себя тихо, «девятка» (ныне ФСО) его как бы «охраняла», но как только нарушал тишину, она превращалась в подобие наружки.

В его распоряжении была «Волга» (шушукались, что ему отомстили за попытку пересадить на «Волги» членов ЦК), на которой он был номинально волен ездить куда хочет, и КГБ не мог силой преградить ему путь. Более того, у сексотов не было чёткого плана, что делать, если Никита начнёт «шалить», так как это был уровень ЦК. Однажды отставник из-за чего-то разнервничался, сел в машину и приказал везти себя в центр — начался переполох: испугались, что старику пришло в голову появиться на каком-то массовом мероприятии. Несколько минут продолжалось замешательство, пока машина с Хрущёвым не изменила направление. Все перекрестились.

Примерно та же игра игралась и в смысле доступа к Хрущёву посторонних: свои заезжали без проблем, а вот навязчивым иностранным газетчикам давалась отставка при въезде: не положено!

Луи приехал как гость в компании Льва Петрова и Юлии, и его никто не останавливал, хотя в руках у пассажира была кинокамера: ну и что, в 60-х все повально увлекались любительским кино. Как отнесётся к его задумке сам хозяин, Виктор тоже не знал, а потому приехал по-семейному, с женой. Вроде как на чай.

Доподлинно неизвестно, но некоторые иностранные журналисты, работавшие с Луи, уверяют, будто встреча эта была не первой, и Луи присутствовал на хрущёвской даче, когда тот ещё премьером принимал в неформальной обстановке того самого фермера из Айовы Росуэлла Гарета, который «заразил» его кукурузой. И тогда, мол, Хрущёв отказался от услуг официальных переводчиков, попросив переводить Луи.

Как бы там ни было, в тот день к отставному политику приехал не чужой человек. Для Виктора, способного обаять даже головореза (вскоре этот навык понадобится), расположить к себе обделённого вниманием «бывшего первого» не составило труда. Как принято говорить, «установился хороший контакт». Остальное было делом техники в прямом и переносном смысле: съёмочные аппараты у блестящего торговца информацией были всегда новейшие и никогда не отказывали.

То, что снял в тот день Луи, вскоре увидели сотни миллионов людей во всём мире, но только не в Советском Союзе. Это были превратившиеся в пожизненные выходные будни старого человека, потерявшего власть над гигантской толпой и страдавшего без аудитории больше, чем без самой власти. Его царство, как у последнего китайского императора, запертого в Запретном городе, сжалось в тысячи раз, до размеров дачного гектара. Человек, который мог уничтожить полмира (и едва этого не сделал), сегодня показывал приветливым супругам с камерой свои пенсионерские аттракционы: грядки, какие-то банки, опыты с гидропоникой. Что-то там посеял, но ещё не взошло. Ещё были кадры за обеденным столом с женой и внучкой — тут Хрущёв сидит уже в галстуке.

Как и в октябре 1964 года, Луи держал в руках планетарный эксклюзив, и снова благодаря своему ничего не подозревавшему спасителю-кормильцу, Хрущёву.

Громыхнуло в середине лета 1967-го. Несмотря на мёртвый сезон, фильм «Никита Хрущёв в изгнании: его мнения и откровения», показанный телекомпанией NBC, наделал гигантский шум. Продюсер Люси Джарвис, снявшая до этого несколько мировых эксклюзивов[47], наложила на кинокадры из Петрово-Дальнего закадровый голос Никиты Сергеевича. Советское посольство в Вашингтоне раскалялось добела от обилия звонков отовсюду, в том числе из Москвы.

Назавтра грянул скандал.

В ответ на показ невесть откуда взявшихся кадров с опальным Хрущёвым, которого недолюбливал и боялся Брежнев и неосталинисты в его команде, власти СССР решили прервать работу NBC над фильмом о советских тюрьмах: этим АПН утром огорошило телепродюсеров, уже прилетевших в Москву. Все американские газеты разразились комментариями и пересказами документальной ленты. И хотя Хрущёв был назван в фильме unperson[48] и «позабытым садовником на клумбе своих воспоминаний», в целом эти части мозаики давали благоприятную картину: в Советском Союзе, как и в Соединенных Штатах, есть отставные лидеры страны. Они наслаждаются заслуженным отдыхом и внуками, вспоминают, размышляют…

Расчёт Луи, который всегда отрицал свою причастность к фильму Люси Джарвис, опять оправдался.

Дисциплинарные меры не коснулись лично героя картины (ведь Луи не мог не получить добро на свой манёвр «наверху»), тем не менее начальник хрущёвской охраны был снят и заменён. Его, видимо, решили наказать не за «политику», а за то, что «зевнул» лазутчика с камерой, а заодно избавиться от слишком лояльного к «царской семье» стража. По рассказам Сергея Хрущёва, от нового шефа охраны кроме «нельзя» и «не положено» они ничего не слышали.

Сына в день съёмок на даче не было, и о выходке Луи он узнал позже, зато Виктор сделал для себя ещё одно бесценное открытие: Хрущёв взялся за мемуары. Луи ещё не знал, что с ними можно сделать и сколько из них выжать, но уже знал: можно. И сделал так, чтобы Лев Петров знал, что он это знает.

Именно поэтому осенью 1967-го, когда Луи ещё продолжал свою македонскую пиар-стрельбу по мемуарам Аллилуевой, на его даче появился необычный визитёр.

Этот — не подпадает ни под одну из категорий: не «проситель», не «луёнок», да и «важняк» он какой-то не такой. Не еврей-отказник, не диссидент. Ему не нужны чеки для похода в «Берёзку». Однако в этом невысоком человеке в очках, рыхловатом, коренастом, но с добрыми чертами лица легко угадывалась физиогномика отца. Перед Виктором Луи стоял Сергей Никитич Хрущёв.

Привёз его всё тот же Лев Петров, но теперь уже — зеркально наоборот — Хрущёва на дачу Луи. Первые ритуальные слова — как и всегда, о погоде, быстро ли доехали, какой шикарный у Вас дом, а у отца такого не было даже в бытность его… и так далее. Младший Хрущёв держится достойно, не оглядывается по сторонам, глазки не бегают трусливо-воровато из стороны в сторону. Но неуверенность, как говорится, сквозит: за пару дней до этого Петров предложил Сергею подъехать к «другу, у которого собираются любопытные люди, а сам он — корреспондент английской газеты».

Сам Хрущёв-младший описывает это так в своей книге:»… Последние слова меня обеспокоили. Я работал в ракетной фирме, и общаться с иностранцами нам категорически запрещали. Я поделился своими сомнениями с Лёвой.

— Пустяки. Разве я предложил бы тебе что-то такое, — успокоил он меня, — с иностранцами мы встречаться не будем, а хозяин наш человек, проверенный».

Посетитель просит выйти на улицу, и Луи снисходительно ведёт его сквозь задворки, останавливается на пригорке: проверено — жучков нет, соглядатаев вокруг тоже. «Начинать разговор я не спешил, — пишет Хрущёв-младший, — да и не знал, как произнести первые слова. Этот разговор отделял мою «легальную» деятельность от «нелегальной». Мне было здорово не по себе. Неизвестно, чем это могло кончиться: арестом, ссылкой?».

И вот он перешагивает черту, беседа начинается. Сергей вкратце обрисовал Виктору ситуацию: «Отец вот уже несколько недель как забросил свою любимую гидропонику, утром вставал, наскоро завтракал, хватал магнитофон, бежал в дальний угол участка и диктовал, диктовал, диктовал…»

В том, что после себя надо оставить некий массив знаний, обличённых в текстуальную форму, отставника Хрущёва убедил всё тот же Лев Петров. Старик был не против, но сам себя не очень представлял сидящим с ручкой за бумагами, а экзерсисы с самим Петровым в качестве писаря не пошли. «Бывший» сбивался, мысли скакали, как блохи, стройности повествования не получалось. Но тут словно вмешался перст Бога: сын где-то достал (слово «купил» тогда редко употреблялось) и подарил отцу компактный, тогда ещё бобинный, изящный магнитофончик, а к нему такой же маленький аккуратненький микрофон. Всё это было сделано в ФРГ, слабость экономической формации которой в сравнении с ГДР Хрущёв так яростно доказывал, будучи при власти.

Магнитофон спас дело. Хрущёву нравился агрегат, нравилась иллюзия быть единственным демиургом своего наследия. Как ребёнок игрушку, он клал его у подушки. Позабыв про свои плодово-выгодные эксперименты, «старый малый» с удовольствием и подолгу надиктовывал, а Лев с Сергеем только и успевали подносить «патроны» — бобины. Речь экс-вождя стройнее не стала: это был словесный понос с обилием междометий, метаний с темы на тему, неуместных фольклорных идиом. Но они — уже были. Они — воспоминания бывшего руководителя огромной ядерной державы.

Как писалось в русской летописи XIII века, «со звероподобным усердием принимались за дела Божьи». Вот так и разудалый царь Никита Чудотворец, засадивший страну до полярных широт кукурузой, запустив спутники и сельское хозяйство и едва не отбомбившийся по Нью-Йорку, сейчас метал воспоминания погонными метрами. Он ожил. Он перестал быть дряхлым и вновь обрёл стать крепкого партийца из народа. Казалось, три года были дурным сном: вот сейчас подъедет снова ЗИЛ, Никита усядется на заднее сиденье и рявкнет: «В Кремль!».

Идея создать и издать мемуары, поквитаться за позорное смещение вдохнула в старика новую жизнь.

Да, дача не была зоной, и ГБ не устраивала дважды в день шмон. От серых людей со штампованными лицами можно было скрыть какие-нибудь записи. Пару бобин. Камеру Виктора Луи. Но появлявшиеся ящиками магнитофонные ленты быстро притянули к себе внимание Большого Брата, и потому взрослый сын хотел поскорее спасти отца от неприятностей, а его магнитное наследие — от уничтожения.

Но как? Купить здоровый сейф и спрятать от КГБ? Детство. Зарыть в землю? Даже не смешно. Передать их, скажем, лично в руки московского корреспондента «Шпигеля»? Но тогда это будет уже почти измена Родине, да и отец на такое не пойдёт: ведь даже отставленный, он партиец, патриот, а воспоминания — исповедь посвятившего жизнь советской власти.

Диссидентом Хрущёв быть не желал: ведь сам же в Манеже костерил Эрнста Неизвестного почём зря, сам же называл нонконформистов «пидорасами»[49], а теперь вроде как сам переходит в этот профсоюз? Нет. Но сама идея вывоза лент за границу его не смущала: в лихую годину, мол, Ленин тоже публиковался за бугром…

Всё это не нужно было объяснять Виктору Луи. Возможно, когда-нибудь выяснится, что в ту секунду, когда машина с Сергеем Хрущёвым парковалась у ворот ваковской дачи, Луи не только всё знал, но и успел согласовать свою будущую затею с теми, от кого Сергей собирался прятать отцовские записи.

Стоя на пригорке, конспираторы не произносят, но понимают, что нужно прятать. Однако ж Луи — не казначейство и не депозитарий, а бобины не золотые. Прятанье денег не даёт: ему интересен не просто вывоз, а вывоз для публикации. Младший же Хрущёв не понимает, куда клонит Луи: он вроде как приехал к «своему» человеку, который «сможет помочь», а у того что-то своё на уме. И Сергей наивно гнёт свою линию:

— Работы ещё на несколько лет, нам нужна не сенсация, а законченный труд. О публикации сейчас нечего и думать. Но есть другая проблема, на сегодня более важная — сохранность материала.

А ему, Луи, нужна сенсация. Далее последовал диалог, который вернее привести в изложении самого Хрущёва:

— Но ты ведь не дурак. У тебя должна быть не одна захоронка, — отреагировал он (Луи. — Прим, автора).

— Хотелось бы найти место понадёжнее, как в швейцарском банке, — пошутил я. — Никогда не знаешь, насколько «Они» тщательно будут искать, и всегда есть опасность, что найдут.

— Да, скорее всего, найдут. Это «Они» умеют, — подтвердил Виталий Евгеньевич.

Дальше тянуть не имело смысла.

— Я хотел тебя попросить сохранить копию. Для этого надо ее вывезти за рубеж, может, в Англию. Ведь там у твоей жены Дженни — мама.

— Сундук тещи не самое надежное место, — отпарировал Луи.

— Можно найти и понадежнее, — продолжал я. — Главная проблема — как вывезти.

— Дело, конечно, непростое, но решаемое. Конечно, потребует соответствующих затрат, — перешел ближе к делу Виталий Евгеньевич.

— В случае публикации гонорар будет очень большим, а мы заинтересованы в сохранении материала, а не в получении денег, — быстро отреагировал я. — Все практические вопросы обсудим позже. Я уже сказал, что сегодня речь идет не о публикации, а о безопасности.

— В денежных вопросах лучше иметь ясность заранее, — как-то задумчиво, но твердо проговорил мой собеседник.

— Не это главное. Мы согласимся на любые варианты. Понятно, что такое дело требует больших затрат. В конце концов, в денежных делах последнее слово останется за тобой, — внёс я окончательную ясность.

— Хорошо, я сделаю всё, что возможно. Думаю, дело уладится.

Игра сделана.

В своей книге Сергей Хрущёв приводит ещё какие-то вопросы, которые задаёт Луи, и какие-то ответы на них. Но это — простите, уважаемый автор, за такую дерзость — лишнее. Для Луи диалог закончился именно на этом месте: в денежных вопросах последнее слово за ним. Читай: деньги — тебе. Как сказали бы люди бизнеса: «Оферта сделана, оферта акцептирована».

В устных беседах Сергей Хрущёв пересказывал этот «гешефт» с Луи в более прямых выражениях, без экивоков: «Когда начался разговор, Луи стал сразу говорить о деньгах. И я ему сказал, что в случае издания вот ты тогда деньги и получишь».

Деньги в обмен на неприятности.

При любых нелегальных и сомнительных сделках, сговорах, высокопоставленных подкупах, «заносах» и прочем, как правило, используется схема с двумя посредниками: один — от одной стороны, другой — от другой. Посредники «контачат» друг с другом и со своими заказчиками, создавая надёжный двойной санитарный кордон в месте сцепки. В случае провала дела или критической утечки балласт в виде посредников сбрасывается: их всегда можно объявить частными лицами.

Здесь схема повторялась: Луи был медиатором от издателей, от Хрущёва таковым был его сын Сергей. В случае чего, сепаратные контакты Сергея с Луи можно было объяснить, например, распитием коньяка и разговорами о бабах.

Через несколько дней Хрущёв-младший снова появляется на даче у Луи, в руках у него — большая коробка из-под печенья, обмотанная коричневой упаковочной бумагой и затянутая шпагатом. По уровню конспирологического абсурда это было примерно то же, что в 90-х «коробка из-под ксерокса».

Луи обиделся: «Так дело не пойдёт. Я должен видеть, что повезу».

«На секунду я заколебался, — вспоминает С. Хрущёв в своей книге. — …Материалы уходили в чужие руки, и запечатаны они или нет, не имело больше никакого значения… Я раскрыл коробку, Луи осмотрел её содержимое, пересчитал кассеты и закрыл её обратно.

— Теперь всё в порядке, — сказал он и спрятал коробку в большой резной шкаф чёрного дерева».

А ведь это уже не аллилуевская рукопись, которую Луи вывозил «вдогонку», ничем не рискуя. И вообще, по сравнению с новой эпопеей те игры со Светланой теперь казались детской шалостью, «игрой в войнушку» понарошку, стрельбой пистонами. Ну а тут — попахивало настоящей тайной операцией, «перемещением ценностей».

Луи, как Шерлок Холмс, подолгу закрывался в «конторе», курил «Кэмел», что-то чертил карандашом, просчитывал комбинации. Его стол, как и всегда, был устлан несколькими «культурными слоями» бумаг. «В принципе, — думал он, — всё должно срастись: ну и что, что воспоминания Хрущёва выйдут «там»? В конце концов, он — не Аллилуева, а уважаемый на Западе государственный деятель, «освободитель», десталинизатор. При этом живёт у нас, не посажен, не осуждён. К тому же первый, кто в СССР ушёл с высшего поста не ногами вперёд. Определённо, это сыграет нам, Советам, только на руку: демократизм по отношению к предшественнику — лучший штрих цивилизованности политического режима. В целом, всё как у них: вышел в отставку, сел за мемуары.

Надо, надо «их» убедить, что «мемуары Хрущёва» сделают куда больше, чем сожравшие все бумажные запасы страны миллионы и миллионы томов Ленина на девяноста языках, печатавшиеся к его столетию.

Может, сделать проще? Уговорить людей в ЦК поручить издание нашему Агентству печати «Новости»? Может, напечатают, как мой (Викторов) путеводитель, на нескольких языках, да продадут тираж на Запад через Внешторг?

Нет, на это они не пойдут: странно — на английском печатать, а на русском нет. Поползут слухи, «левые» переводы. И главное, на это не пойдёт он, Виктор: гонорар тоже что ль Внешторгу дарить? Дудки!»

Как именно Луи «проталкивал» проект «наверху» — неизвестно: эту тайну унесли в могилу все участники переговоров. Рассказывают даже о его якобы имевшей место встречи с Андроповым, уже возглавившим КГБ. Такие встречи всегда проходили на нейтральной территории, как бы случайно, «ох, кого я вижу!» и «ах, какие люди!»: к своим опекунам Луи никогда не ездил на Лубянку — наездился. Так вот, из рассказов следует, что Луи лично сообщил Андропову о готовящемся вывозе, спросив шефа в лоб:

— Юрий Владимирович, хотите прочитать?

— Нет, — улыбнулся Андропов.

В переводе с Лубянского на русский это был знак согласия и доверия. Андропов, хоть и был чекистом, умел играть более тонко, чем дубинноголовые в ЦК.

Снова Шереметьево, снова чемодан, вежливо-равнодушный таможенник, «первый класс» иностранной авиакомпании, шампанское за взлёт. Повторюсь, Луи никогда не признавался официально в том, что провозил лично, в руках, что-либо из своей контрабанды. Кто знает — может быть и так. Может, и поручал кому-нибудь груз, ценность которого выше золота.

На время история законсервировалась. Никита всё больше входил во вкус: у него развилось нечто вроде «диктомании» — западногерманский магнитофон был благодарным слушателем и работал безотказно. Бобины плодились: они уже не поддавались расшифровке ввиду своего неимоверного количества, порциями переезжая в «западный банковский сейф» — так Виктор Луи называл свой «схрон» в беседах с заказчиком, Сергеем Хрущёвым.

В 1968 году раздаётся первый тревожный звонок: позабытого всеми Хрущёва, равноудалённого в Петрово-Дальнее, вызывают в ЦК. Надев костюм, награды и сев в машину, он догадался, что вызвали не для того, чтобы извиниться и попросить, как де Голля, вернуться. Так оно и было: секретарь ЦК Кириленко, беседуя с Хрущёвым на повышенных тонах, потребовал прекратить «воспоминать» и сдать надиктованное:

— Зачем вы это делаете?

— Все пишут, почему же я не могу, — пожал плечами Хрущёв, намекая на маршала Жукова, в котором тогда тоже проснулся писатель, и зная о своих врагах Молотове и Маленкове, которым писать запретили.

Разговор не получился и вылился в перебранку. Приехав домой, Никита Сергеевич пересказал домашним ещё одну фразу, выпаленную в ЦК и ставшую крылатой: «Мерзавцы! Я сказал всё, что о них думаю: в нарушение Конституции утыкали всю дачу подслушивающими устройствами. Сортир — и тот не забыли. Тратите народные деньги на то, чтобы пердёж подслушивать!».

С этим аспектом жизнедеятельности Хрущёву и правда систематически не везло: в ходе его первого визита в Америку, в одном из отелей, где он жил, из санузла его номера был сделан отвод канализационной трубы, шедшей от унитаза. Вместо стояка труба была перенаправлена в соседнюю комнату, где продукт физиологии советского вождя забирался для анализа и последующего заключения о состоянии его здоровья: для нужд спецслужб США.

1968 год ознаменовался студенческими бунтами в Париже и выступлениями в Праге, вошедшими в историю как Пражская весна. Здесь Луи тоже пригодился, но в другой своей ипостаси — опять-таки пробного шара. В западные СМИ он сделал несколько точечных инъекций, чтобы «обкатать» вероятное вторжение СССР, прощупать резонанс, разведать боем, ринется Запад защищать Дубчека или нет. Выяснилось — защищать будет, но воевать за него не пойдёт, если, конечно, ввод войск не будет такой же кровавой бойней, как в Будапеште или Новочеркасске. В итоге под грохот Пражской весны в ЧССР вторглись войска Варшавского договора: СССР, ГДР, Польши, Венгрии и Болгарии. Заводилой, конечно, был СССР, но польские товарищи, которые уже во второй раз за 20 лет вводили танки в Чехословакию, не нашли храбрости, как Чаушеску, отказаться.

После замороженной Пражской весны пропаганда «человеческого лица» СССР была ох как кстати — и Луи вновь и вновь педалирует публикацию, убеждая Сергея Хрущёва, что через десять лет никому эти мемуары будут не нужны. Но Хрущёвы тянут резину: одно дело отдать плёнки советскому человеку, связанному с КГБ, другое — напечататься на Западе. Кому, как ни «дорогому Никите Сергеичу» знать, что за это бывает — ведь сам же отправлял Тарсиса подлечиться в психушку, нервы поправить…

В итоге он сдаётся: семидесятичетырёхлетний пенсионер понимает, что не вечен, а совершить свою последнюю планетарную сенсацию — очень хочется. Вот как описывает решающий разговор с отцом Сергей Хрущёв: «Я думаю, [— заключил Никита Сергеевич, — ] предложение посредника не такое уж глупое. Обстоятельства могут сложиться так, что не только я и ты, но и он не сможет добраться до сейфа. Нам противостоят люди, способные на всё, ты не можешь себе даже представить, насколько велики их возможности. Свяжись с посредником. Пусть он поговорит условно с каким-нибудь очень солидным издательством о том, что они получат право опубликовать книгу, но не к какому-то твёрдому сроку, а только после того, как мы дадим знак».

Наивный Хрущёв не подозревал, что «посредник» уже давно поговорил с кем надо. Не стоит исключать, что Луи давно вышел на «готовность номер один»: печатать книгу без согласия семьи, либо же экстренно — в случае смерти Хрущёва. Закон жанра гласит, что если «экс-великий» забыт и устарел, то последний шанс дорого продать его «эксклюзив» — его смерть.

Составив подробный синопсис каждой плёнки (а для этого Луи потребовался не один помощник и, следовательно, солидные инвестиции в проект без гарантий прибыли), Луи снова вылетает в США, где встречается с давним приятелем, журнальным издателем Parade Magazine Джессом Горкином. Того самого Parade, что закупался у Луи фотографиями Хрущёва в изгнании и что устраивал ему встречу с вице-президентом США. Старые связи оживали при первом же запахе денег.

В отличие от проекта «Аллилуева», в нынешнем Виктор не планировал продешевить. Эта сделка должна была стать одной из самых сверхприбыльных в его жизни, сделав по-настоящему богатым человеком. Маржа превосходила норму прибыли после Великих географических открытий, но принцип был тот же: негры, ничего не стоившие в Африке, были хорошим товаром в Америке. Копеечный опий в Индии взлетал до небес в Китае. Или наоборот, бесценный Тарсис в Москве становился нулём при переброске в Европу. Голос забытого генсека, стоивший не дороже груды пластмассовых бобин в СССР, шёл по цене опия на Западе.

И ни один закон Виктором Луи не нарушен!

Parade тем не менее (или — поэтому) отказывается от проекта ввиду дороговизны: Луи не хочет делать скидок. Горкин не в обиде и советует отнести мемуары в издательский концерн Time Life, которому принадлежит небезызвестный Time Magazine. У концерна, к счастью, оказался в наличии московский представитель — Джерольд Шехтер, которому Луи отрекомендовали лучшим образом. Идея понравилась. Шехтер, в свою очередь, советует переговорить с молодым образованным сотрудником концерна Time Life, будущим монстром публицистики.

Впервые этот вдумчивый, цепкий молодой человек приехал в Москву зимой 1968 года по студенческой путёвке. Оказалось, много в этом звуке для сердца не только русского слилось: парень после месячной побывки был очарован столицей страны, простиравшейся «с южных гор до северных морей». И он снова запрашивает визу летом 1969-го, но уже как стажёр Time Magazine. Любопытно, что вслед за ним, всего-то через несколько месяцев, в Москву подтянется его roommate[50] по Оксфордскому университету, будущий сексапильный президент США Билл Клинтон, который проведёт в Союзе зимние каникулы на стыке 1969–1970 годов.

А самого юношу звали трудноватым именем Строубридж, хотя все его звали просто Строуб. Строуб Тэлботт. При Клинтоне он станет заместителем Госсекретаря США. Но зачем Луи нужен этот юнец, только слезший со студенческой скамьи? Оказалось, нужен. Говорят, он хорошо знает русский, интересуется идиомами, фольклорными оборотами, жаргоном. Крайне усидчив — может методично чуть ли не в прямом смысле прогрызть гранит науки. Ну а уж с расшифровкой надиктованных плёнок и редактированием текста справится, как орехи нащёлкает.

Где-то на излёте 1969-го Хрущёвы решились окончательно. В своей книге, да и в частной беседе Сергей Никитич обходит стороной последнюю каплю, которая склонила их в пользу публикации, туманно ссылаясь на то, что «надо было внести ясность в наши отношения с Луи, который постоянно возвращался к проблеме опубликования». Нет оснований не верить автору: они с отцом понимали, что с Луи процесс стал необратимым и этот фарш обратно в мясорубку они всё равно не затолкают — надо готовить и подавать на стол.

Но есть, впрочем, и ещё одна догадка: реставрируемый при Брежневе «полукульт» Сталина привёл к тому, что в декабре 1969-го «Правда» разродилась статьёй о покойном Сталине-полководце к его 90-летнему юбилею. А вот о живом Хрущёве, отметившем до того 75 лет, — ни строчки! «Злоупотребления культа личности» оценили более высоко, чем «ошибки субъективизма»[51]. А тут ещё похороны Ворошилова, на которые Никита решил пойти, несмотря на цыканье из ЦК: ни рукопожатия, ни приветствия, ни строчки в газете, что, мол, «присутствовал«…как не родной. Справедливая обида сподвигла старика на тот самый «знак посреднику».

Машина закрутилась в режиме форсажа.

Местом переговоров американцы назначили почему-то Копенгаген, а не Нью-Йорк, Цюрих или Лондон. Дома Луи сказал (видимо, особенно громко и раза три), что летит через Данию по делам в Токио. Сам же селится в шикарном копенгагенском Hotel d'Angleterre, где, по свидетельству очевидцев, секретничавших с New York Times, совместно с контрагентами «было употреблено много виски».

Это происходило, по данным New York Times, с 20 по 27 августа 1970 года: назойливым репортёрам, докапывавшимся до цели его визита, он ответил с глумливой невозмутимостью: «Я должен был лететь в Токио, но встретил друзей из Нью-Йорка и поменял планы».

С «друзьями» они сглаживали последние шероховатости. Конечно, нужно было окончательно сойтись в цене, но был и ещё один нюанс. Луи требовал анонимности, и американцы готовы были ему её гарантировать, согласившись до последнего момента называть записи кодовым именем «проект Джонс». О нём знали не более десятка человек. Но взамен требовали другого: Луи должен был отдать им все плёнки, причём оригиналы — никакие «расшифровки», «транскрипты» и стенограммы их не устраивали. Только что отгремел скандал с фальшивыми мемуарами Гитлера, да и от самого Луи можно было ожидать очередного «интервью с покойной тётей». То ли в шутку, то ли взаправду пересказывают такой диалог между Виктором и его визави:

— Луи, нам нужны оригиналы. Нам не нужны фейки!

— Боже, помилуйте, — взмолился Луи, — ведь на этих плёнках не речь, а каша… Видите ли, дело в том, что мистер Хрущёв вышел из низов и он…

— Не волнуйтесь, это наша профессия. Доверьтесь нам. И везите плёнки.

Но недоверие к Луи сохранялось: издатели были прекрасно осведомлены об «операции Светлана», западная пресса уже вовсю писала о Луи как об экспортёре чужих рукописей и литературном пирате. Ведь может же быть, что всё подстроил КГБ, чтобы «спалить» Хрущёва, скомпрометировать и раздавить окончательно?

Надо было придумать, как Хрущёв может «авторизовать» сквозь «железный занавес» своё согласие на публикацию. Тогда родилась идея трюка, исходившего, по словам Сергея Никитича, от издателей, однако по почерку она была уж очень «луишной». Трюк состоял вот в чём: Никита должен был сделать нечто невероятно-специальное, что в обычной жизни не сделал бы никогда. И это будет знаком согласия.

И вот «друзья из Вены» присылают ему две шляпы: ярко-алую и чёрную с большими полями — такие бывший «первый» добровольно сроду бы не надел. Это был пароль. По обратному адресу следовало выслать фото Хрущёва с этими шляпами. И это был бы отзыв. Фотосессию отец и сын провели полуподпольно, введя в заблуждение домашних на даче, так как жена Хрущёва, Нина Петровна, была в крайнем удивлении от этой диковинной посылки. Одну шляпу он надел на голову, вторую взял в руку и так позировал сыну. Это и стало впоследствии мифологизированным «фото с двумя шляпами», о котором говорили, что, мол, «дурак ретушёр, подрисовав вторую, забыл стереть первую».

Пусть говорят. А издатели — успокоились.

Но это всё шпионские игры, а кому-то надо было делать адскую, каторжную работу «литературного негра» — отслушивать сотни часов хрущёвской говорильни, переваривать её, переводить на английский и превращать в читабельное повествование. Это происходило уже в Америке, куда в итоге доставили бобины. Зарывшись в бумагах по шею, ночами не вылезая из наушников, двадцатитрёхлетний Строуб Тэлботт за несколько месяцев совершил чудо.

Чудотворство свершалось под чутким надзором Луи и не обходилось без курьёзов. В пассаже про Мао Цзэдуна Хрущёв назвал его «пещерным марксистом», так как был уверен, что теоретическая часть у этого китайского экспериментатора хромает. Однако Тэлботту послышалось «песчаный». Облазив все возможные словари и не найдя толкования, он позвонил Луи. Тот, осознавая, что уточнять у автора — целая долгая история, на ходу сочинил объяснение: мол, песчаный — «стоящий на песке», нестойкий, колеблющийся. Так и пошло в тираж.

За второй конфуз можно спросить уже не с Тэлботта, а с Шехтера, представлявшего Time Life, и уж точно — с Луи. Канон американской мемуаристики предполагал рассказ автора о детстве и молодости, и два товарища, подражая хрущёвскому стилю, сели дописывать за него. Интернета с его бульварными сайтами тогда не было, и имени первой жены Хрущёва — Ефросиньи — взять им было неоткуда. Кто-то где-то слышал: вроде Галина. Так и написали. «А так как это подавалось за текст, надиктованный отцом, — вспоминал позднее Хрущёв-сын, — получалось, что он забыл имя собственной жены».

Но неприятности с КГБ всё же были: про мемуары прознал Брежнев и заволновался, что от озлобленного Никиты достанется и всему нынешнему Политбюро, и его другу «да-ра-хому Фиделю», и «лично Леониду Ильичу». Брежнев, очевидно, попенял на это Андропову, который попал в сложное положение: открыто ослушаться шефа он не может, но и запретить публикацию — значит поступить «политически безграмотно», разжечь скандал на Западе.

Андропов выбирает типично аппаратное решение: напускает на Луи с Хрущёвыми Второе («заграничное») главное управление (ВГУ) КГБ, которому, судя по разрозненным фактам, не счёл нужным сообщить все обстоятельства, а лишь скомандовал: «Разобраться и доложить!». Разобрались. Машинистка, которую Хрущёв-младший нанял для стенографирования отцовских плёнок (до их передачи Луи), очевидно, оказалась «радисткой Кэт» и печатала под копирку. Всё банально. Так хрущёвские мемуары «вторично» попали в КГБ, и Андропов со знанием дела отрапортовал, что хрущёвская писанина проверена, опасности не представляет.

Не представляла ли она действительно опасности для советского строя? На момент, когда подписывалась в печать, и когда ВГУ заправски перехватывало рукопись, нет. «На входе» же, на самих магнитных носителях, было всё же много лишнего. В наше время Сергей Хрущёв признавался, что с его молчаливого согласия Луи убрал отдельные пассажи про ракеты, тяготевшие к гостайне, кое-какие рассуждения о деле супругов Розенберг, достававших ядерные секреты, а также про тогдашних партийных боссов.

«Люди, которые нам помогают в КГБ, — вспоминает Сергей Хрущёв слова Луи, — не смогут нас прикрыть, если будут затронуты какие-то громкие имена. Ну и если Брежнев прикажет арестовать, то всё». И там кое-что было из текста изъято. Например, отец диктует: «Маршал Гречко на своих ходулях туда же бежит…» А маршал Гречко теперь министр обороны! То есть, я знал, что он убирал и как убирал».

Также «не расслышал» Луи всё, что Никита наговорил о периоде после своей отставки.

«Постричь» будущую книгу нельзя было без ведома «чернорабочего» — Строуба Тэлботта, и потому многим позже, через четверть века, когда он войдёт в истеблишмент США, многие конгрессмены-республиканцы припомнят ему «фаустовскую сделку» с советским режимом. А читатели книги Хрущёва станут догадываться, почему Виктор Луи так настаивал включить этого, казалось бы, зелёного молодого человека в проект.

Можно ли считать это цензурой? И да, и нет. Да, потому что куски были убраны умышленно, целенаправленно. Нет, потому что Хрущёв надиктовал 180(!) с лишним часов, и «выпало» до трёх четвертей всего объёма: просто не влезало. А теперь спросим иначе: знали ли американские издатели о купюрах? Несомненно. Отвергли ли они публикацию на таких условиях из идейных соображений, американских ценностей? Нет. Потому что все ценности и для них, и для Луи затмевали другие купюры — долларовые. Как сейчас говорят: «Бабло творит добро».

В итоге конфигурация выхода книги на рынок была выбрана такая: Time Life печатает журнальную версию мемуаров в нескольких номерах, а книгу выпускает дочернее бостонское издательство Little, Brown & Со. Это обычная практика — так касса снимается дважды. Договор Луи подписал от своего имени, успев всего на два года опередить присоединение Москвы к Конвенции о защите авторских прав. Многим позже, уже будучи гражданином США, Сергей Хрущёв попытается предъявить свои права на рукопись, чтобы получить хоть ломтик того жирного пирога, но ему вежливо указали на дверь.

В годовщину большевистской революции, 7 ноября 1970 года, «проект Джонс» перестал быть тайной: в западной прессе о готовящейся акции было объявлено публично — обратной дороги нет. А британская ВВС даже сделала восемнадцатиминутный фильм с картой, похожей на карту военных действий: стрелки показывали, как, куда и откуда куски рукописи перетекали из Советского Союза на Запад.

Когда книга стоимостью 10 долларов поступила в продажу, Советское государство, по иронии судьбы, условно «вложилось» в проект, приказав советскому посольству в Вашингтоне купить несколько экземпляров, отправить диппочтой в Москву и тем самым тоже принести Луи, пусть условно, несколько долларов дохода.

Итак, журнальная публикация стартовала 23 ноября 1970 года. Тогда же Хрущёву снова позвонили из ЦК, на этот раз его вызывал к себе Арвид Пельше, глава Комитета Партийного контроля ЦК КПСС; «Есть дело, надо поговорить». Разговор снова не задался, снова перерос в перепалку. Уже страдающий сердечной недостаточностью Хрущёв кричал: «Расстреляйте!» и всячески отрицал факт передачи мемуаров на Запад. Поскольку выволочка была формальной, Хрущёв и отбивался формальными аргументами: мол, ничего на Запад не передавал.

И не врал: формально — не передавал. Фактически — всё сделал советский человек Виктор Луи[52]. Внеся поправки по мелочам, Хрущёв подписал заранее заготовленную текстовку о непричастности к вывозу плёнок. Её опубликовали: не мытьём, так катаньем он «выступил на страницах советской печати».

Это потом Сергей Хрущёв узнал: пока одно крыло здания на Лубянке их прикрывало, в другом готовился арест Хрущёвых. «У меня был один знакомый кагэбэшник, — говорит он, — и вот как-то мы с ним изрядно выпили, и он сказал: «Понимаешь, бывают такие случаи у нас, когда человека разрабатываешь-разрабатываешь, и вот уже готов арест, а сверху говорят: «Нет»». И так на меня посмотрел, что я понял, кого он имеет в виду».

Ещё долго мировая пресса выходила из оцепенения, не понимая, что же произошло. «Что это значит? — вопрошает в New York Times недоумённый комментатор, крупный «антилуист» Харрисон Солсбери. — Было ли это советской фальшивкой? Или антисоветской? Означает ли это новые заговоры и штормы в Кремле? Пытается ли Москва создать дымовую завесу? Или это новый виток борьбы между преемниками Хрущёва, неосталинистами и поднимающимся поколением «неохрущевистов»?».

Напрасно г-н Солсбери мучается в догадках, тратя нервные клетки: безусловно, после Сталина никогда не существовало пресловутой «позиции Кремля», так как «у каждой башни Кремля» и поныне своя позиция. Шальными осколками от борьбы между башнями часто бывают необъяснимые назначения, несвойственные вольности, причудливые рукописи. Чтобы насолить друг другу по принципу: «Пусть умрёт моя корова, чтобы у соседа умерла курица», самые несгибаемые «патриоты-государственники» порой готовы на самые невероятные разовые послабления и либеральности.

Если уметь этим пользоваться, вовремя разглядывать бреши и успевать просовывать в них «свои двадцать копеек», можно быть королём. Он им и был — Луи-король.

И наконец, хочется задать культовый советский вопрос: «Сколько они тебе заплатили?» Сколько Виктор Луи смог заработать на пенсионере союзного значения с пенсией в 400 рублей? Обозреватель Стюарт Элсоп в начале 1971 года в журнале Newsweek указал точную сумму контракта между Луи и Time Life — 600 тысяч долларов. Сергей же Хрущёв в 2009 году в беседе с нами предположил, что «в общей сложности Луи получил два-три миллиона».

Сама же семья Хрущёвых, уверяет Сергей Никитич, не получила ничего, так как не хотела идти под статью: одно дело допустить утечку рукописей, другое— получить за них гонорар. «Если бы он поделился с нами гонораром, — улыбается он, — это был бы такой подарок властям с разговорами о нашей продажности, что не дай Бог!». Тем не менее тот же Стюарт Элсоп в той же статье упоминает о том, что «соглашение подразумевало открытие депозита на большую денежную сумму в швейцарском банке на имя семьи Хрущёвых».

Какой гонорар за труды полагался Строубу Тэлботту, тоже пожизненная тайна последнего: от интервью на эту скользкую тему экс-зам Госсекретаря бегает, как мышь от кота. И его тоже можно понять. В1994 году перед назначением в Белый дом ему устроят придирчивый опрос на слушаниях в Конгрессе. С первой страницы стенограмма по стилю и духу что-то неотвратимо напоминает, и ещё через пару страниц понимаешь — что: выволочки Хрущёва в ЦК КПСС. Это говорит о невероятном «сближении противоположностей» двух систем: советской и американской, объединённых понятием «совковый».

Особенно чувствуется запашок маккартизма, когда Тэлботта пытают о Луи: больше всех усердствует сенатор-республиканец Джесси Хелмс, который садистски выжаривает соискателя на сковородке. Тэлботт неуверенно отпирается: «Я никогда не чувствовал, что Луи меня использовал или мною манипулировал», при этом путая годы и события. Мэлор Стуруа в защиту Тэлботта писал, что «оба они, Строуб и Виктор, играли друг с другом в кошки-мышки, и каждый верил, что ловко использует напарника».

По крайней мере, имя Тэлботта в американском издании упомянуто прямо на обложке: «Переведено и отредактировано Строубом Тэлботтом». Не своё же имя было вписывать Виктору Луи?

И ещё пару строк в качестве постскриптума. В марте 1974-го в американских газетах появляется сообщение: «Концерн Time Inc. передаёт 180 часов магнитофонных записей бывшего советского лидера Никиты Хрущёва в «устную коллекцию» Колумбийского университета. Для исследователей доступ будет открыт в 1975 году».

Ну а Виктор Луи смог ещё не раз заработать на своём «освободителе», но уже сущие копейки.

В сентябре 1971 года, когда Никита Хрущёв скончался от сердечной недостаточности, Луи в «рабочем порядке» первым передаёт эту новость на Запад («Правда» опубликовала её только в день похорон — чтобы не было паломничества на Новодевичьем). Отдадим ему должное: Виктор сам идёт на полузакрытые похороны, чтобы попрощаться со своим «кормильцем». Речей не говорит, своего присутствия не обозначает.

Он — снова наблюдатель.

Журналист.

ТАЙВАНЬ ДО ВОСТРЕБОВАНИЯ

Сам факт существования такого человека, как Луи, меня не удивляет. Меня удивляет, что у нас один такой Луи.

(Александр Бовин, со слов В. Горохова)

Если демон спасёт мою страну, я пожму руку демону.

Чжоу Шукай, глава МИД Тайваня

В конце 60-х в фактическом статусе Виктора Луи происходят коренные изменения: из пиар-спецназовца, решающего сложные, но локальные задачи, он становится фактором международной политики.

При этом номинальный его статус не меняется никак: он по-прежнему беспартийный, не номенклатурный. У него нет начальственной должности или общественной позиции вроде депутата райсовета. О его кагэбэшном звании ходят шутки, но никто его никогда не видел в форме или «при исполнении». Рассказывают про некую волшебную красную корочку-«вездеход», которой он, словно мечом джедая, мог сразить перекрывающую ему путь бюрократическую крысу. Но свидетельств реальных чудес нет.

Разве что однажды он здорово помог журналисту-иностранцу, который поскользнулся у могилы Пастернака и серьёзно травмировал палец об острие кладбищенской ограды (даже кладбища у этих русских смертоносные). Раненый, тот добрался до Викторовой дачи. Лучший друг советских иностранцев усадил его в машину и повёз по травмпунктам, но везде были гигантские очереди, и Луи был так же бессилен, как и простой смертный. «Сработала» корочка только в Кунцевской больнице Четвёртого управления, где газетчику сделали не самую удачную операцию на пальце. После чего Луи изрёк ещё одну «антинародную мудрость»: «Лучше заплатить «там», чем здесь лечиться бесплатно».

Не удержаться здесь от рассказа ещё одной истории.

Однажды в сентябре — а было это в 70-х годах — американский телевизионный собкор снимал сюжет о небывалом для этого времени снегопаде в Москве, однако вскоре понял, что достать хоть какой-нибудь «бэкграунд» по этой безобидной теме (среднегодовое количество осадков, исторические минимумы и максимумы и так далее) решительно невозможно: государственная, видимо, тайна. Куда бежать бедному янки, «утонувшему» в советских осадках? Конечно же, к Луи. Виктор придвинул к себе очередной модный телефонный аппарат и начал обзвон, однако отказы посыпались, как горох. Один работник «вышел», второй оказался «на больничном», третий отослал к четвёртому.

Потеряв больше часа и дозвонившись, наконец, до главы метеослужбы столицы, Луи услышал:

— Не имею права разглашать.

— Послушайте, — усмехнулся он, — я не корреспондент «Синьхуа"[53]и тоже не хочу, чтобы эти секреты использовались против нашей страны. Но мне позарез нужно знать, сколько снега выпадает в Москве и Переделкине!

И хотя информация в СССР была не правом, а привилегией, чиновник сдался, решив, что «этому» опаснее отказать, чем уступить.

«Кто был этот Луи, — задаётся риторическим вопросом Илларио Фьоре, — которого понаслышке знали журналисты во всём мире, и, приезжая в Москву, искали, как сокровище Кремля?»

Итак, к концу 60-х количество стало переходить в качество. Наработанные Виктором контакты, установленные связи, авторитет среди иностранного экспертного сообщества как надёжного источника, его высокая функциональность как «тайного канала» — всё это при сложении давало больше, чем простая сумма. Пусть его репутация была неоднозначной, но он формально не нарушал законы, за что западный менталитет прощал ему многие выкрутасы. Словом, Луи почувствовал себя вправе претендовать на политику прямого действия. Король Сенсаций был бы не королём, а пажом, если бы обслуживал только чужие сенсации — он хотел своих. Его тянуло сразиться на «большой шахматной доске».

В 1968 году такая возможность представилась.

К осени отношения между СССР и Китаем испоганились окончательно, быстро двигаясь от «худого мира» к «доброй ссоре» с яркими перспективами большой войны. Совместная граница, самая протяжённая на земле сухопутная граница между двумя государствами, тогда составляла более семи тысяч километров, и драка стенка на стенку между двумя бараками соцлагеря сулила куда большую беду, чем ядерное противостояние СССР и НАТО.

Уже шли мелкие приграничные стычки. Пекин заявлял территориальные претензии, пытался развернуть ракетные базы в Албании, в единственной маоистской стране Европы, и хотел расколоть Варшавский договор после Пражской весны. Отчасти китайцам это удалось: заигрывания с Румынией, где правил ещё один политический карабас-барабас Чаушеску, привели к отказу последнего вводить танки в Чехословакию.

Историки по сию пору спорят, почему же «Сталин и Мао» означало «русский с китайцем братья навек», «Хрущёв и Мао» уже не очень монтировалось, а «Брежнев» с «Мао» вообще не связывались союзом «и». Учёные плодят тонны диссертаций и статей о «несовпадении взглядов на строительство социализма» и «разности цивилизационных парадигм».

На самом деле всё гораздо проще и банальнее, но тогда не было бы докторских степеней.

Свой первый зарубежный визит Мао Цзэдун нанёс в первую страну, которая признала КНР, — в СССР, где Сталин, вождь трудового народа, мариновал его несколько дней в резиденции, не принимая и заставляя часами смотреть советские фильмы. Поскольку соцлагерь — тоже лагерь, не побрезгуем лагерным сленгом: Мао признал Сталина «паханом», но решил при случае отыграться.

После смерти Сталина (в китайской транскрипции — «Сыдалинь») пекинский «великий кормчий» справедливо, по его мнению, присвоил себе титул «мирового вождя пролетарского движения», или — «короновал себя вором в законе». А это подразумевало переезд «лучшего города Земли», «оплота мира и социализма» и «столицы всего прогрессивного человечества» из Москвы в Пекин. То есть, грубо говоря, проштрафившегося Александра Дубчека следовало сажать в самолёт и везти не в Москву думать над своим поведением, а в Пекин. Ну, и далее везде.

Стерпеть это в Кремле не могли. Взаимное отвращение росло уже при Хрущёве (по-китайски «Хэлусяофу»), но сохранялось в режиме «межпартийной дискуссии». К тому же Хрущёв не побрезговал слетать в Пекин к Мао «на поклон», и тот примерно также показал советскому собрату место, как когда-то показали ему. А вот Брежнев («Болежинефу») отказался выполнить «кэтоу»[54]— традиционный китайский ритуал, означающий со времён средневековья признание вассалитета. Естественно, фигурально выражаясь.

В общем, в 1968-м Пекин провоцирует большую драку по всем азимутам. Советские спецслужбы строят планы по смещению Мао Цзэдуна: просчитываются варианты физического устранения или же отстранения на Пленуме ЦК КПК через своих людей. Благо был домашний опыт.

Какие ещё есть рычаги, чтобы образумить китайцев? Провели ревизию внешнеполитических ресурсов. Советские танки в Пекине? Блокада? Бойкот? Изоляция? Всё это только укрепило бы власть «песчаного марксиста». Ещё один ресурс — казался на первый взгляд абсолютно из области фантастики, но соблазнял и пугал одновременно. Издавна считалось, что враг моего врага — мой друг. А кто злейший и подлейший враг Пекина? Любой школьник того времени ответил бы — это гоминьдановский Тайвань.

Тайвань у нас часто путают с Таиландом, наделяют достоинствами Гонконга и называют «мятежным островом». Всё это результат испорченного телефона, а точнее — испорченного телевизора: никакого мятежа этот остров никогда не поднимал.

Когда власть в Китае захватили коммунисты, как в России в 1917 году, несколько миллионов китайцев вместо «белоэмиграции» в Европу осуществили во главе с генералом Чан Кайши миграцию в пределах собственной страны, выбрав остров Тайвань. Контурами напоминающий корабль, это был, если угодно, их «философский пароход». Остров сразу же взяли под защиту американцы, и после этого его, как выражались пекинские коммунисты, «освобождение» одним наскоком было невозможно. У России такого острова не было — все подходящие по размеру годились только для белых медведей.

К моменту советско-китайской эскалации феномену Тайваня было уже почти двадцать лет. Тайваньцы не были «сепаратистами», так как юридически жили в республике, провозглашённой ещё в 1911 году после падения последнего императора. Так что по факту не Тайвань отделился от Китая, а новообразованная КНР — от остатков старой страны.

Этот исторический экскурс лишь для того, чтобы понять, какого масштаба политический детектив с Виктором Луи в главной роли разворачивался той осенью. Вообще, «дружить против кого-то» — частый рецепт невоенного решения конфликта, и идея сдружиться с Тайванем, чтобы помахать шашкой в подбрюшье у сорвавшегося с цепи соседа, представлялась в некоторых стратегических головах в Москве гениальным ходом. Но было препятствие.

Отношения СССР с Тайванем были хуже, чем плохие — их не было.

Не было не то что на уровне посольств, но даже неформальных миссий или секций в посольствах третьих стран. Тайвань всё ещё признаётся как «единственно легитимный Китай» большинством стран мира, его посланник представляет весь огромный Китай в ООН. Но для Советского Союза — нет такой страны, «Смердящий труп чанкайшистской марионетки», — сказал про Тайвань генпрокурор Вышинский. «Гоминьдановец» было более свежим оскорблением, чем даже «фашист». В Тайбэе, столице Тайваня, тоже не отставали: «Добьём советскую коммунистическую гадину» был таким же расхожим лозунгом, как у нас «Народ и Партия едины». Въезд советским гражданам на Тайвань был закрыт, выездную визу с надписью «Тайвань» в графе «Страна выезда» в советских ОВИРах не ставили.

Друзья Виктора вспоминают якобы имевший место ранней осенью 1968-го эпизод на даче Луи, когда, попыхивая гаванской сигарой, он вдруг огорошил присутствовавших фразой о том, что «хочет сгонять на Тайвань поговорить с Чан Кайши». Даже полёт на Марс в те годы вызвал бы меньше удивления, чем поездка на этот остров. Вот и друзья ответили в том же духе, что «с генералом Франко тоже было бы здорово». Зря смеялись…

Уже через несколько недель через посредников в МИД Японии была достигнута договорённость о въезде на Тайвань «английского журналиста с советским паспортом». МИД Тайваня несколько раз повторял запросы в своё посольство в Токио, не веря тексту присланной оттуда телеграммы: советский гражданин просится на Тайвань? На несколько дней система тайваньской внешнеполитической бюрократии зависла: что в таких случаях делают, чиновники не знали. Дошли до самого верха — сын престарелого генерала Чан Кайши, глава тайваньских силовиков Цзян Цзинго, сходил к отцу, тот дал отмашку: «Пусть едет. А визу поставим ему в Токио».

Луи снова отправляется в фантастическое путешествие.

Тут следует сделать ещё одну ремарку. Во всех странствиях Луи была одна тонкость, казавшаяся по тем временам совершенно невообразимой. Когда этот человек куда-то ехал, летел или плыл, он не приходил, скажем, в бухгалтерию КГБ или международного отдела ЦК, чтобы получить командировочные, а потом отчитаться за транспортные расходы. Билеты, отели, такси, питание — за всё Луи платил сам. Финансовая независимость от советской бюрократии позволяла ему быть мобильным, гибким, быстро менять направления, сдавать одни билеты и приобретать другие. Выражаясь языком советской экономики, Луи «работал по системе хозрасчёта»: расходы — из своих, доход — себе. На языке экономики сегодняшней «был аутсорсером для Лубянки с высокой маржой».

Давид Маркиш с умилением рассказывает, как однажды Луи приехал в Тель-Авив: «Мы забронировали ему номер в хорошем отеле. Но ему не понравилось сразу, и он сказал: «Я здесь жить не буду, это не годится, я поеду в другой отель, там лучше на порядок». Ну я и повёз его туда. Он снял номер, платил за него сам. Номер там стоил в сутки, как сейчас помню, долларов пятьсот — и это в семидесятых годах!».

«Я побывал в пятидесяти странах, — говорил Виктор ещё в конце 60-х. — И меня разочаровывают люди, которые спрашивают о том, кто оплачивает мои путешествия!»

Луи прилетает в тайбэйский аэропорт имени Сунь Ятсена 22 октября 1968 года: его встречают «профильные» товарищи из Правительственного информационного бюро Тайваня (СЮ) — «Министерства Правды», некоего гибрида из наших ТАССа, АПН и службы «А» КГБ СССР. Работники Бюро имели крепчайшие связи с тайваньской секретной полицией.

И вот, после двадцати лет взаимной отверженности и неприятия нужно было показать привередливым островитянам советский товар лицом, и лицо рафинированного полиглота Виктора Луи было лучшим из имевшихся.

Его трудно удивить (уж после Америки-то!), но Тайвань Виктора потрясает. И не тем, что в магазинах почти всё, как в той самой Америке, а своей исключительной непохожестью. Свобода тут и не ночевала: ещё далеко до отмены военного положения, а аресты, закрытые суды и тюрьмы для неугодных — обычная для Тайваня практика. Но дух осаждённой крепости с её пурпурно-синими флагами партии Гоминьдан и лозунгами вроде: «Разгромим бэйпинский[55] режим!» и «Фань Гун Кан Э![56]» входят в унисон с авантюристским духом советского гостя.

Ни на секунду не веря, что «Луи» — настоящая фамилия этого русского, тайваньцы присвоили ему своё кодовое имя — «Ван Пин». Во всех документах, где он упоминался, так и записывали — «господин Ван Пин», не пользуясь при этом китайской транскрипцией его истинной фамилии («Лу-и-сы»), Документы эти автоматически засекречивались. Сам «секретный агент», хотя и не отрицал, что его миссия тайная, в реальности же делал всё, чтобы засветиться. В этом состояла главная цель его поездки — прогреметь.

И вскоре шепоток о советском конфиденте пошел по всему «официозному» Тайваню.

В принципе, пересечься с тайваньскими парламентёрами Луи мог в любой точке мира — в Европе, Америке или той же Японии, но важен был символизм жеста. «Ван Пин» обедает в ресторане Friends of China Club, расплачивается кредитной картой Diners Club и, чтобы окончательно убить вероятность остаться незамеченным, шлёт открытки друзьям за границу, которые, в свою очередь, быстро достигали «промежуточных» адресатов. К тому же Виктор изъявил желание поездить по острову: во втором главном городе Тайваня — Гаосюне — его несколько раз «поймали» в объектив фотоаппарата: это Виктору и было надо!

«Окучивал» его глава Правительственного информбюро в ранге министра Вэй Цзинмэн, который вёл подробный дневник пребывания «господина Ван Пина» на Тайване, словно чуя историчность происходящего. В 1995 году эти записи были опубликованы в Тайбэе на китайском языке под названием «Советский секретный агент на Тайване». Вот что, скажем, происходило 25 октября 1968 года:

«Мы с Луи заговорили о том, что нам, китайцам, стыдно за банду Мао. Он признал, что когда русским людям указывают на проявления дикости, отсталости, он испытывает схожие чувства. Потом г-н Е Сянджи спросил его, что он думает о континентальном Китае? Он ответил: «Эра диктатур прошла, Сталин умер, Мао Цзэдуну тоже недолго осталось, к тому же он уже порядком сошёл с ума». На вопрос: «Что Вы думаете о Тайване?» Луи сказал, что «хотя Тайвань только развивается, однако во многом превзошёл Японию, и что он здесь чувствует себя более непринужденно». И добавил: «Вы, тайваньские китайцы, очень умны, вежливы, смекалисты».

Мне также доложили, что сегодня Луи:

— отправил письма в Москву;

— направился в английское консульство; служащий консульства уговорил его уйти как можно скорее. В филиппинском консульстве также испытали изумление».

Как же он хотел наследить!

И вот в коммунистический Пекин летят шифрограммы: «Москва послала на Тайвань своего эмиссара!»

Ещё до прилёта Луи попросился на приём к Чан Кайши. Сам генерал, ставший к тому времени генералиссимусом, уже редко принимал кого-либо и что-либо, кроме пилюль, и, что называется, «едва фокусировал», доживая свой век на пожизненной президентской должности. Тайваньской армией, министерством обороны и спецслужбами ведал сын Чана — Цзян Цзинго, который фактически курировал многие аспекты оперативного управления страной. Он-то и примет господина «Ван Пина».

«Подсунуть» старшего сына московскому гостю было, с одной стороны, по восточной традиции, знаком уважения. Но это был и другой сигнал — о том, что лёгким разговор не будет. Ведь тайваньские власти знали, что Луи знал биографию Цзян Цзинго.

В 1925 году, на волне всемирной популярности марксизма и дружбы партии Гоминьдан с коммунистами, Цзян едет учиться в Москву в Академию Фрунзе, где берёт себе имя Николай Владимирович Елизаров и вступает в компартию. В начале 30-х как пламенный большевик принимает участие в коллективизации в Московской области (сёла Большое Жоково и Большое Коровино). Потом уезжает в Свердловск, где работает на Уралмаше, а затем становится во главе редакции заводской газеты «За тяжёлое машиностроение». Чтобы обрусеть окончательно, надо ещё жениться на русской, и в 1935 году он берёт в жёны заводчанку Фаину Вахреву[57]. Семейное счастье в Советской стране было недолгим: в 37-м вместе с остальными интеллигентами, рабочими, колхозниками и партийцами Цзяна-Елизарова арестовывают и выпускают на родину только после вмешательства отца.

Из всего советского к моменту встречи с Луи у Цзяна не осталось ничего, кроме жены. Человек, которому Большое Жоково и другие сталинские прелести встали поперёк хребта, теперь должен был оказать высочайшую любезность гостю и заговорить с ним по-русски. И вот, они встретились: «Ван Пин» и «Николай Елизаров».

Это было 29 октября 1969 г.: в дальнем уголке земного шара, на излёте Азии, «там, где кончается география», происходила одна из самых таинственных встреч в послевоенной истории, не воспетая в шпионских романах, не обсосанная впоследствии толпами «исследователей». В соответствии с восточной иерархической моделью, если к чужестранному «просителю» отношение недоверчивое, большой китайский начальник должен принять его в последний момент (мол, «так уж и быть»), демонстрируя тем самым сюзеренитет. Цзян согласился на встречу с Луи лишь как с «зарубежным журналистом»: его, мол, интересует, что происходит в Советском Союзе, что изменилось за тридцать лет, что слышно с китайской границы. И в ходе встречи эти моменты занимают большую часть беседы.

Однако ж, помимо общего русского, Луи пытается найти с визави и общий политический язык, передавши — естественно, неофициально — посыл Москвы: ««Песчаный марксист» Мао Цзэдун зарвался, от него тошно и вам и нам, так давайте забудем на время распри и найдём способ, как свернуть ему шею. Ваш лучший друг — Америка? Что ж, прекрасно, они тоже будут рады, так как он давно достал и их тоже. Вы не хотите конфронтации? Да вот, мы тоже её не хотели, но не мы напали на китайскую территорию, а они — на нашу. Может Вы, това…, простите, господин Елизаров, забыли, как китайцы обстреливали ваш остров Цзиньмэнь в 1959-м советскими артиллерийскими снарядами? Вспомнили? В общем, так: если вы надумаете выполнить свой исторический завет «вернуться на материк» и «ликвидировать бэйпинский режим», мы не будем вам мешать. А может, даже и поможем…»

Цзян отвечает пространно: «Когда мы вернёмся на материк (читай: отвоюем власть в Китае), мы будем [серьёзно] заниматься нашими отношениями с США», давая понять, что «можем и пересмотреть». Кроме этого, хозяин встречи как-то горько и задумчиво произнёс: «Если бы вы отказались от советско-китайского Договора 1950 года[58], это помогло бы нам переориентировать наше сознание. (Как сказал бы британский премьер Дизраэли: «Вот видите, Ваше Величество, Вы уже торгуетесь».)»

Но он, Цзян-Елизаров, хочет и ясности: что будет потом? Какой Москва видит судьбу Китая после Мао Цзэдуна? Что Кремль хочет от нас в обмен на дружбу? И, самое главное, «ху из мистер Ван Пин?»

Ни на один из этих вопросов Луи не мог дать ответа: он был блестящий пиарщик, политтехнолог, так уж и быть — «дезинформатор». Переговорщик он был тоже великолепный. Но в тех областях, где он хозяин, где волен принимать решения. Здесь же вопрос был не просто дипломатический и не только политический, а геополитический. Такие вопросы — уровень глав государств.

И Луи поплыл.

Не давать ответ сразу и показать, что предложения визитёра требуют каолюй («изучения») — тоже в духе восточной традиции ведения переговоров. Цзян Цзинго тем не менее велит главе GIO продолжить общение с Луи в Европе.

А затем, как только самолёт с советским гостем оторвался от полосы и взял курс на Гонконг, снял трубку и набрал временного поверенного в делах США Дэвида Дина, которому «между прочим» упомянул о встрече с «пареньком из London Evening News, который здорово говорит по-русски». Для американца это был электрошок. Зная, что китайцы ничего не делают просто так, Дин навёл справки через представителя ЦРУ на Тайване. Через считанные часы ответ был у него на столе: сомнений в личности «паренька» не оставалось. В Вашингтоне хлопнули себя по лбу: «Это Луи!» Цээрушникам не оставалось ничего, кроме как выразить Цзяну сожаление: «Что ж Вы не сообщили нам о его визите раньше?»

Военный союз и открытие тайваньцами второго фронта против Мао наподобие Второго фронта англо-американцев против Гитлера — это был бы идеальный, идеалистический итог тайваньского турне Виктора. Реалистический же — договорённость об обмене информацией о ситуации в КНР (у Тайваня были там тысячи информаторов) и хороший пиар-эффект, который был достигнут. Прилетев в Гонконг, Луи тут же рассказал американским газетчикам о том, где был и что делал.

Уже через несколько дней в радиопередачах «Международного радио Китая[59]» появляются новые нотки: Москву полощут не только за ревизию социализма, но и за стремление «свергнуть любимого председателя Мао и ленинско-сталинское руководство нашей Партии и страны», а также «разделить Китай на сферы влияния в сговоре с гоминьдановской сворой». «Советские ревизионисты пали так низко, что готовы использовать смердящую политическую мумию чанкайшистских бандитов!», — извергалось радио. Тайваньские сМи ответили тем, что стали освещать советско-китайский пограничный конфликт как «вторжение коммунистического Китая в Советский Союз».

Привезённая Виктором с Тайваня бутылка сакэ (или тайваньской водки-«гаоляновки», которую он принял за сакэ), была заслуженной: его агитснаряд достиг цели в Пекине, а «аварийный» вариант с Тайванем был прощупан и признан работоспособным. Стороны договорились пусть не дружить, но чаще встречаться.

Стороны взяли паузу, но всё закрутилось с новой силой 2 марта 1969 года, когда вооружённый отряд китайцев в камуфляжной форме перешёл немаркированную и толком не охраняемую в том месте границу СССР на острове Даманский (Чжэньбаодао — «Драгоценный остров»), что в русле реки Уссури. Завязался бой с применением БТР и стрелкового оружия, были убитые и раненые, и в итоге остров заняли советские пограничники.

Но это, как выяснилось, была разминка: 14 марта, как только советские погранчасти вывели с Даманского, туда сразу же вошли китайские солдаты. Наши на БТР и танках двинулись навстречу, завязался тяжёлый бой: счёт убитым шёл уже на десятки. Китайцы брали числом — их на Даманский бросили порядка пяти тысяч. К вечеру 15 марта советские пограничники, истратив силы и боезапас, начали сдавать позиции. И когда стемнело, в нарушение приказа Политбюро ЦК КПСС не использовать части регулярной армии, остров раздора был обстрелян из секретных реактивных систем залпового огня «град», которые — Луи напишет об этом через полгода — «сожгут всю поверхность острова вместе с китайскими войсками и техникой». Вслед двинулись советские мотострелки: китайцы отступили, но это уже была без пяти минут война.

По Москве ходила пара откровенных шуток: одна про то, что у СССР две проблемы: Даманский и Недоманский[60]. Вторая про то, как на злополучный остров спускается дух Карла Маркса и кричит: «Пролетарии всех стран, разойдитесь!»

На этом фоне в нескольких тысячах километров к Западу совершались па советско-тайваньского брачного танца: как будто Виктор своим визитом действительно что-то прорвал, и вот хлынуло. В марте в Москву приезжает «тайваньский Луи» в должности замминистра образования: если Виктор был «Катей Лычёвой» этой оттепели, то теперь в Москву в ответ ехал «Саманта Смит». В мае, по информации Майкла Шэра, автора книги «Там, где столкнулись империи», аж два тайваньских министра прилетают на конференцию по туризму в «шестнадцатую республику СССР», Болгарию, чем вызывают чудовищный приступ бешенства в пекинских газетах. Далее, на Тайване, на очередном съезде правящей партии Гоминьдан впервые не был осуждён Советский Союз. Тайваньским антисоветским организациям было велено убрать из своих названий слово «антисоветский». А один советский дипломат за границей, подойдя к послу Тайваня на приёме, сказал ему: «Что ж, по крайней мере, у нас общий враг».

В апреле 1969 года министр обороны КНР, умеренный Линь Бяо, посетил «Даманский сектор» и, вернувшись в Пекин, посоветовал Мао Цзэдуну «не испытывать терпение русских». Линь Бяо через два с половиной года погибнет в авиакатастрофе: самолёт, который якобы летел в СССР, «случайно» упал на территории Монголии.

В мае же появляются слухи, что Луи вторично собирается на Тайвань, но визит, по предположению того же Майкла Шэра, был сорван шумихой в прессе: а этой поездке, в отличие от первой, нужна была тишина. При этом власти Великобритании и её колонии Гонконга решили, что в случае обращения Луи за гонконгской визой, ему будет в ней отказано. Луи судорожно ищет пути «облёта», пытаясь получить тайваньскую визу в Риме и вылететь напрямик. Он звонит оттуда своему «связнику» Вэй Цзинмэну, но тот боится, что итальянская пресса всё разнюхает. Предлагает Бангкок, но Виктор отвечает: «Транзитная виза Таиланда выдаётся на сутки, мы ничего не успеем».

Испугался медийной волны и Цзян Цзинго: прижатый журналистами к стенке, он сказал, что «встретился с г-ном Луи из любопытства». А вице-президент Тайваня Янь добавил: «Луи разрешили въезд, потому что мы считаем, что все могут к нам приезжать».

Не забывает «экспортёр сенсаций» и на всём этом зарабатывать: весной 1969-го он вылетел в Токио, чтобы лично доставить в редакцию газеты Mainichi фоторепортаж о столкновениях на Даманском — японцы за такое всегда хорошо платили и никогда не спрашивали: «А где ты это взял?».

Следующий эпизод китайского политического детектива начнётся в сентябре 1969 года: на похороны умершего вьетнамского лидера Хо Ши Мина одновременно слетятся в Ханой советский премьер Алексей Косыгин и премьер Госсовета КНР Чжоу Эньлай. Чжоу был более прагматичным, чем его шеф Мао, и менее эксцентричным. Косыгин улучает минуту, чтобы тет-а-тет перекинуться с китайцем парой фраз и призвать начать переговоры. Чжоу не против, но надо спросить у «главного».

В Пекин полетел запрос, но там молчат, как рыбы. Косыгин до последнего оттягивает момент вылета из Ханоя, продлевает визит под разными предлогами, но по-прежнему — тишина. Советская делегация выезжает в аэропорт. Далее происходит очень характерная для неуверенной в себе восточной деспотии сцена: как только шасси спецрейса «Аэрофлота» отрываются от полосы, в Пекине советский посол Елизаветин получает депешу: «Мы согласны». В скобках подразумевается: «…Но заставим вас поплясать».

Новость нагнала Косыгина в Ташкенте, где самолёт делает промежуточную посадку. После консультаций с Москвой борт снова взлетает и выворачивает обратно на Восток — в Пекин, куда советский премьер летит по взаимному согласию с китайцами и где 11 сентября приземляется в аэропорту Шоуду. Китайцы ему выказывают максимум неуважения: не разрешают проехать в город (а только проводят в зал для высоких гостей аэропорта), а стоящие за стеклом «случайные граждане КНР» плюют в его сторону.

К этому времени Виктор Луи уже успел перекачать на Запад пару «сенсаций»: о том, что советская стратегическая авиация летает вдоль китайского северо-запада и что появились слухи об упреждающем советском ядерном ударе. Китайцы быстро меняют тон: Чжоу Эньлай заверяет Косыгина, что у КНР нет враждебных намерений в отношении СССР.

Но Москва хочет закрепить успех, и Луи с наслаждением наносит свои, информационные, удары.

16 сентября он под своим именем публикует статью в газете Saturday Evening Post: мол, возможен ядерный удар по китайским атомным объектам в случае новых пограничных конфликтов, и есть информация, что советские генералы спорят о возможности такого шага[61]. В других статьях Луи «раскрыл секрет» советских ракет, нацеленных на китайский атомный полигон в Лоб-Норе.

18 сентября в Evening News Луи пишет: «Определённые круги в Восточной Европе задаются вопросом: «Почему доктрина, применённая к Чехословакии в прошлом году, не распространяется на Китай?» Прошлогодние события доказали, что СССР придерживается доктрины, в соответствии с которой социалистические страны имеют право вмешиваться в дела друг друга… Тот факт, что Китай в разы больше Чехословакии и может оказать активное сопротивление, по мнению этих теоретиков марксизма, не причина, чтобы не применять данную доктрину[62]». В конце Луи почти угрожает: мол, многочисленные анти маоистские силы могут выдвинуть лидера, который попросит СССР о «братской помощи».

Это было попадание в десятку: перепуганный Мао Цзэдун отдаёт приказ о том, чтобы все ключевые партийные работники покинули Пекин и рассредоточились по стране в случае советской ядерной атаки на столицу. Мол, советские ревизионисты-ренегаты хотят сбить нас с толку и уничтожить всё ЦК КПК разом.

А 18 сентября Чжоу Эньлай пишет Косыгину секретное письмо: «Давайте примем обязательство о взаимном ненападении». Косыгин согласен и предлагает вписать пункт о ненарушении воздушного пространства. Это было время, когда антисоветские демонстрации собирали миллионы в одном городе, а в Москве языковеды разъясняли, что название «Китай-город» произошло от старотюркского слова kitay — «стена», «крепость».

И хотя Даманский пришлось фактически вернуть КНР, объединёнными усилиями удалось сдержать натиск соседа. И здесь информационные манёвры Луи оказались тем самым «рейдом Платова и Уварова», который дезорганизовал атаку противника. Подобно тому, как казаки перед Бородинской битвой внесли смятение в умы наполеоновских военачальников, Луи сбил раж с пекинских ястребов.

Одну из последних встреч с тайваньцами Виктор Луи провёл в Вене в 1970 году, когда в Кремле снова решили, что Мао недоговороспособен и его надо смещать. Своему «связному» Вэй Цзинмэну, главе тайваньского Правительственного информбюро, Луи уже не намекает, а произносит по слогам: «В случае вашего конфликта с «красным Китаем» мы не поддержим Пекин!»

Тайванец снова выражает удовлетворение, но снова задаёт прежние «трудные» вопросы: «Каким видит Москва будущее Китая после Мао? Будете ли вы требовать возврат позиций в Порт-Артуре, Дальнем[63], на КВДЖ?» И Луи опять нечего сказать, как нечего было на это сказать и официальной Москве. «Ван Пин» ограничивается туманными конструкциями вроде «время покажет, нам важна стабильность на Дальнем Востоке».

Видя, что переговоры пробуксовывают, Луи достаёт из рукава единственного джокера, полученного в Москве от советских спецслужб: дорогие тайваньцы, если вы наивно думаете, что у Вашингтона вы любимое дитя, то это пагубная самонадеянность. Знаете ли вы, что США «давно работают с активистами-сепаратистами «за Тайваньскую республику»[64], то есть против вашей власти, против генералиссимуса Чан Кайши?

Но наступательная, «американская» манера переговоров не по душе восточным дипломатам с их любовью к абстрактным символам, полунамёкам и полутонам. Тайваньцы видят в этом попытку шантажа и снова предпочитают попридержать лошадей, не сжигая, впрочем, мосты.

В общей сложности, по данным американского исследователя Джэя Тэйлора, Луи за три года провёл со своими тайваньскими партнёрами шесть встреч. Тем не менее советские стратеги плохо изучили Тайвань, да и специалистов, знающих тонкости тайваньского менталитета, в СССР тогда не было. Козыри Луи иссякли, остался один, и Виктор решает идти с ним влобовую. «В случае конфликта между Тайванем и КНР, — заявляет он, — СССР готов нанести ракетные удары по базам ВМС и ВМФ Китая, а также осуществить поставки вооружения Тайваню для борьбы с режимом Мао».

Тайваньцы опешили: одно дело прикрыться от коммунистов панцирем Седьмого флота США, союзниками, другое — убивать соотечественников (пусть даже коммунистов) руками Советов. У Луи снова спрашивают: «Каковы планы Москвы?» В ответ — снова невнятица. Очевидно, правильного ответа не знал не только Луи, но и те, кто его посылал, да и решение вести переговоры с Тайванем не принималось на политическом уровне, а опять-таки относилось к разряду «пробных шаров».

Луи понял: такой бильярд им не нужен. Тайваньцы, в силу менталитета и идеологии, не были готовы слиться в союзном экстазе с СССР и боялись «нашалить» на глазах у главного опекуна — США. К тому же Чан Кайши и его сын едва ли всерьёз решились бы взять власть во всём Китае. Их вполне устраивала ролевая игра в «осаждённый остров», «оплот западных ценностей у безбрежного моря тоталитаризма». Тайваньцы так и говорили: «We are the ROC!»[65]

В общем, как скажут о тайваньской эпопее Луи его западные друзья, «he overdid it»[66].

До января 1971-го тайваньские и китайские спецслужбы, скорее всего, обменялись — тайно ли, явно ли — информацией о контактах с Луи, а в январе Чан Кайши окончательно закроет тему телеграммой, которую направил в Пекин: «Советы хотят стравить китайцев с китайцами и поставить своих людей у власти в Пекине. Москва втягивает нас в это дело. Но ведь и нам и вам нужен единый Китай, а не его осколки…». В благодарность за это Мао Цзэдун позднее скажет о своём тайваньском конкуренте: «Чан Кайши — не американская марионетка, а настоящий патриот».

Это был эндшпиль.

Китайская авантюра — первый случай, когда Виктор Луи взялся выполнить не точечную акцию, а сложную геополитическую комбинацию. Он достиг тактического успеха, запугал огромный по мощи маоистский режим, усадил власти Китая за стол переговоров. То есть — на языке России конца двухтысячных— осуществил «операцию по принуждению китайской стороны к миру». А дальше отсутствие внятной политики Кремля на китайском направлении — тогда, как и сейчас — не дало «тайваньской мечте» Луи развернуться полностью.

А требовалось ли это от него? Луи в свои, казалось бы, циничные акции всегда вкладывал душу. Может, очарованный Тайванем, он переборщил с дозировкой «личного» в работе? Подобно тому, как разведчику поручили очаровать женщину, а он её по-настоящему полюбил?

В 1971-м имел место ещё один короткий, но любопытный эпизод: однажды зам завотделом ЦК, политический обозреватель «Известий» и популярный ведущий «Международной панорамы» Александр Бовин позвонил вечно безденежному и слегка диссидентствующему литератору Виктору Горохову. В те годы Бовин как «цэковец» курировал и Китай:

— Что нужно ответственному сотруднику ЦК от невыездного литератора? — с легкой поддёвкой спросил Горохов.

— Невыездной литератор знаком с выездным Луи. Он-то уж наверняка знает, в каком состоянии председатель Мао, — поддержал Бовин полуформальный тон.

— А тогда чего проще? Сели в машину, поехали к Луи! — предложил Горохов.

— Без спроса поехать не могу. Такие визиты я должен согласовывать в особом отделе нашей конторы. Позвони Луи, узнай. Очень нужно.

Горохов позвонил.

— Жив, — с некоторым сожалением доложился Луи.

— Жив! — отчитался перед Бовиным Горохов.

В китайской эпопее Виктор словно оставил частичку себя, а потому, как однажды выразился известный российский востоковед, «Китай для него всегда будет написан красными буквами». Понимая, что не победил, он ещё долго верил, что игра не окончена, и периодически словно дразнил соперника, вызывая на доигрывание. Станет ли человек, равнодушный к той или иной стране или тупо выполняющий задания своих боссов, писать об этой стране книгу?

А вот Луи такую книгу написал.

Через семь с лишним лет после ошеломительного тайваньского блицкрига, в феврале 1975 года, в знакомом нам лондонском издательстве «Хатчинсон» (привет Аллилуевой) на Фитцрой-сквер появится хорошо одетый человек в очках и выложит на стойку ресепшна увесистую пачку бумаги с отпечатанным текстом. «К тому моменту, когда с ним попытались связаться, — пишет Evening News, — он уже улетел в Бразилию». Тогда репортёры начали звонить загадочному, но всё же опознанному посетителю в Баковку, и именно на это его жена ответила, что «по ночам предпочитает спать». «То же самое делает британская контрразведка, — язвит автор газетной заметки, — которая следит за каждым движением Луи».

Ну как объяснить газетчику, что контрразведка успешно следит за теми, кто прячется! А Луи — не прятался.

Мне не удалось найти в каталогах какой-либо из крупных мировых библиотек эту книгу Виктора, вышедшую в Лондоне: быть может, контрразведку всё же «разбудили», или издательство в отместку за Светлану «запороло» проект. Но через два года труд всё же вышел в Нью-Йорке: он назывался «Скорый упадок Китайской империи[67]». Издатель поставил условие: «Тираж напечатаю, но только с «предисловием несогласного», которое вызвался написать давний «приятель» Луи, а точнее «антилуист» Харрисон Солсбери. И он постарался за «всех поруганных ребят» — и за Светлану, и за Тарсиса, и за Солженицына, конфликт с которым в те годы у Луи находился на высшей отметке.


Таким Запад впервые увидел конфликт на Даманском: китайские солдаты хозяйничают на острове. Советский военный фотограф вскоре будет убит. Фото ТАСС, напечатано в New York Times, март 1969 г.



После политической миссии всегда следовала туристическая: Луи в тайваньском городе Гаосюн осматривает достопримечательности — ему очень надо, чтобы его «тайно» сфотографировали. Октябрь 1968 г. (изд-во «Ляньхэбао»)



«Шпион» ни на минуту не перестаёт быть журналистом: В. Луи меняет плёнку в фотоаппарате прямо в буддистском храме. Тайвань, г. Гаосюн, октябрь 1968 г. (изд-во «Ляньхэбао»)


Самая загадочная миссия Короля Сенсаций: Виктор Луи прилетает на запретный Тайвань. Октябрь 1968 г. (изд-во «Ляньхэбао»)


Ещё одна тайная тема переговоров с властями Тайваня: захваченный тайваньскими военными советский танкер «Туапсе»


Такие визитные карточки В. Луи раздавал на Тайване: почему-то лондонский адрес он зачеркнул и вписал от руки PERGAPRESS MOSCOW — название издательства медиамагната Роберта Максвелла, московским представителем которого также работал


Итак, слово Солсбери. Приведём фрагменты:

«Пометка знаками XXX или Q не связана с порнографией, то есть с сексуальной порнографией, секса в книге Луи нет. То, с чем мы сталкиваемся, — это редкостное политическое извращение…»

«Эта книга фальшивая, сомнительной логики, вопиющей неправды».

«Мы должны твёрдо помнить… что Луи — это давний и опытный агент КГБ со специальными задачами в международных делах, особенно в Китае».

«Он не затрудняет себя мелкими фальсификациями. Вместо этого он пытается соорудить БОЛЬШУЮ ЛОЖЬ».

«Всё это ахинея, извращенное сочетание полулжи, полуправды и явного вранья…»

«У этого сценария вполне отчётливый параноидальный запашок».

«Он рисует портрет агрессивного Китая и пользуется им, чтобы затемнить факты русской агрессии».

Если опустить вопли, останется лишь последнее замечание, которое хоть как-то можно отнести к разряду «по существу». Какой же портрет Китая рисует Луи и как же затемняет факты?

Луи рисует коммунистический Китай как «тюрьму народов», где жители Маньчжурии и Тибета полностью вымараны. Он утверждает, что Китай угнетает большие этнические группы, населяющие приграничные с СССР зоны, в то время как те же группы по другую сторону границы живут вольно и счастливо. Особенно Маньчжурия. «Страна, которой нет», — пишет о ней Луи, добавляя, что «она должна была стать независимой от Китая после Второй мировой». «Несмотря на почти полное исчезновение маньчжуров, — развивает тему Луи, — они составляют основу ненависти к Китаю». Он пробрасывает мысль о том, что Москве, возможно, придётся предпринять «освободительную миссию» ради маньчжуров, тибетцев, уйгуров, монголов. «И вообще, — намекает он, — в пяти советских республиках Средней Азии уже давно зреет идея объединиться в мощную федерацию, которая могла бы вобрать в себя народы, угнетаемые Китаем. Ну а как минимум — следует создать вокруг Китая подобие «санитарного кордона» из буферных государств».

Не будем спорить с ныне покойным Солсбери, «несогласным» с книгой, к которой он пишет предисловие, что само по себе абсурд. Но трудно отделаться от чувства, что антикитайская демагогия Луи что-то напоминает. Что же? Не американские ли аналитики, кремлинологи и политологи, смакуя, писали о том, что СССР — тюрьма народов… что целые этносы там — подавлены и раздавлены… что эти народы — основа для ненависти к СССР и скорая причина его распада… и что надо поощрять отделение этих наций для создания вокруг СССР санитарного кордона!

Луи — пропагандист, пиарщик и (сам не скрывал) компилятор, заявлявший, что ему «достаточно сделать две-три вырезки из наших газет, чтобы написать статью для вашей [западной]». На этот раз он, видимо, резал не советские, а американские газеты, а также труды доктора Бжезинского, яростного русофоба, кропотливо меняя названия наций, стран, народностей.

Словом, вышло как в старом американском анекдоте: купил себе новый бумеранг и сошёл с ума… Почему? Потому что никак не мог выбросить старый.

Книга увидела свет в 1977-м, а за несколько месяцев до этого отошёл к предкам Мао Цзэдун, так что эта антикитайская отповедь была «реликтовым излучением» конфликта индивида и государства.

Повторимся: Виктор не мог себя убедить, что Китай и Тайвань — это «ничего личного, только бизнес». 10 сентября 1976 г. он с наслаждением садиста издевается в своей Evening News над дипломатами китайского посольства в Москве, которые, «вероятно, не знали о смерти Мао. Они были в командировке в Грузии, кавказской республике, и провели вечер в тбилисском ресторане за ужином и вином».

Тело «великого кормчего» ещё не остыло, а Луи уже летит в Благовещенск, что «у высоких берегов Амура», посмотреть, как на его глазах теплеют отношения между СССР и КНР, как люди на теплоходах снова приветливо машут друг другу руками, а китайские чиновники из соседних Хэйхэ и Суйфэнхэ наносят визиты на советские пограничные станции. Ещё когда случались стычки на границе, он не раз вылетал на Дальний Восток поближе к передовой. Англичане в Evening News платили Виктору около пяти фунтов за заметку. Допустим, за выездной репортаж — больше: в два раза, в три, в четыре, в пять. Но всё равно эти цифры не сопоставимы с усилиями по перелёту на Дальний Восток и беготнёй по погранзаставам: Луи делал это от души и явно торжествовал: «Наша взяла!» «Это [потепление] едва ли понравится Соединённым Штатам. Д-р Генри Киссинджер никогда не делал большой тайны из того, что сближение СССР и Китая не в интересах США», — триумфально завершает Луи.

Зеркально советско-тайваньской попытке дружить против КНР, китайцы в 1972 году в отместку Москве пошли на сближение с «первородным» врагом, Америкой, и приняли у себя в Пекине президента Никсона. Через некоторое время Луи разразился в своей лондонской газете «скандальным эксклюзивом» о том, что часть американских военнопленных тайно содержится не во Вьетнаме, а в южной китайской провинции Юньнань, причём самих их уверяют, что это вьетнамская территория. «Их охраняют северовьетнамские солдаты, и даже пищу [пленным] готовят вьетнамскую». Ясно, что такие данные можно было получить только от советской разведки, из «Центра». И словно Штирлиц, мешавший сепаратному сговору нацистов с союзниками, Луи подпиливает ножки стола переговоров между «главным» и «основным»[68] противниками СССР.

Все эти телодвижения сопровождал немыслимый, ненасытный приступ шпиономании в Китае, на Тайване и в близлежащих азиатских странах. Дошло то того, что в 1973 году, когда на острове побывал ещё один советский человек, «настоящий» журналист Михаил Домогацких[69], индонезийская газета «Хаф» разместила на одной из полос его фотографию с подписью: «Русский Джеймс Бонд». И заметку, в которой утверждалось, что Домогацких и Луи на самом деле — одно лицо.

Азиаты, когда в студенчестве изучают какой-либо иностранный язык, часто в дополнение к своему настоящему имени берут имя, принятое в той стране, язык которой учат: забавно бывает видеть раскосых и луноликих «Эмили», «Джейн», «Пандор» и «Сьюзан», а также «Лео», «Бенджаминов», «Франсуа», «Джанфранко» и «Хансов». Такое есть и у нас, в России, и в Европе, и в Америке, но в Азии это «западное» имя часто переживает университетские годы и идёт с человеком по жизни.

На Тайване тогда мало кто изучал русский (Партия велела «противостоять СССР»), но всё же случалось: особенно на него налегали будущие «языковеды в погонах». Быть может, это простое совпадение, но самым популярным русским именем среди тайваньских «русистов» было имя Виктор.

РУСО ТУРИСТО, ОБЛИКО СПЕЦИАЛЕ

Объездить весь мир — моя мечта ещё со времён сталинских лагерей.

В. Луи

Неуёмная страсть Виктора к путешествиям не сочеталась с его обликом вальяжного барина в собственной усадьбе, гибрида Троекурова и Обломова. Лишь вырвавшись на волю, он становился Штирлицем, Джеймсом Бондом, Яковом Блюмкиным, адмиралом де Рибасом. На даче он вставал отнюдь не с петухами, потом работал, около двух обедал, потом забывался в послеобеденном сне, вставал ближе к файф-о-клоку, снова работал, принимал гостей. Но это был не совсем «режим по умолчанию», это было одно из положений тумблера.

Другим положением были путешествия.

«Я собираю необычные вещи, — писал он в одной из европейских газет о себе самом, — я собираю страны». Это не было бравадой или ролевой игрой в «свободного советского человека», хотя, с точки зрения возможности перемещения по земному шару, он таковым и был. «Больше него налетал разве что Громыко (министр иностранных дел СССР. — Прим, автора)», — говорили про Виктора друзья, понимая, что Громыко-то перевозили в железном ящике под названием «правительственный борт» по строго заданному маршруту, боясь на полкилометра отклониться от трассы. Луи же болтался по небу, как воздушный шарик, который надули, развязали и отпустили.

Бывшего зэка, его вечно тянуло туда, куда нельзя. Мало кому понятно это адреналиновое ощущение, поднимающееся откуда-то изнутри, когда попадаешь на запретную для других тебе подобных территорию. Это драйв сталкера, восторг пионера-первооткрывателя и какое-то ребяческое желание побольше запомнить, чтобы потом рассказывать, рассказывать, рассказывать. И видеть эти встречные взгляды, полные белой и чёрной зависти, свидетельствующие о твоём превосходстве, признающие «свою убогость перед величием других».

Такое пьяное, наркотическое чувство испытывали изнеженные своей провинциальной скукотой европейцы, попадавшие впервые в СССР. Такое онемелое очарование испытал великий Клод Лелуш, когда в 1959 году со спрятанной под пальто кинокамерой проходил в мавзолей Ленина. Именно так всем трепещущим нутром Виктор чувствовал этот подогрев крови, когда в салоне первого класса подлетал к очередной forbidden land, запретной для советского человека земле. Благо, таких было много.

Когда Франция фактически запечатала для него свои границы, отказывая в визе, он дал себе слово не мытьём, так катаньем попасть в Париж, чтобы пообщаться со своим лагерным другом Шимкевичем. Дело в том, что после одного из таких приездов Луи французская контрразведка DST заподозрила обоих в попытке создания шпионской сети: Шимкевич был взят на карандаш, а Луи этим же карандашом вписан в лист отказников.

Без этого он, быть может, и не рвался бы на землю предков, но теперь это стало делом принципа: на одном из посольских приёмов он полушутя пообещал французским дипломатам обойти запрет. «Ну, удачи!», — пошутили в ответ они, не зная, что Луи уже всё придумал и выискал лазейку толщиной в мизинец.

В те годы из французской столицы за границу самолёты летали из двух аэропортов — Орли и Руасси, и тем, у кого был билет в Америку или другую западную страну с пересадкой в Париже, нередко приходилось перебираться из одного воздушного порта в другой. Таким пассажирам разрешали краткосрочное пребывание в стране вообще без визы или же ставили транзитную, не глядя. DST опомнилась, когда Луи сидел в одном из лучших парижских ресторанов, но сделать с ним ничего не могла: он был чист.

Транзитная виза стала его ключом-отмычкой практически в любую страну мира, так как к «транзитникам» не придирались. Это в наше время «долгим» считается более чем трёхчасовой «конекшн» между двумя полётами, а в те годы пересадочного рейса ждали порой по два-три дня, и «пролётные» визы выдавались пачками. Так Луи летал, куда хотел.

В 1963-м они с женой, родившей к тому времени уже двоих сыновей, летят в незакрытый пока Израиль, с которым у СССР ещё есть дипотношения. Иерусалим был разделённым городом, и Луи не терпелось увидеть вторую его половину — его неудержимо тянет в пограничные зоны, «пограничные состояния». Для этого на следующий год он едет в Иорданию и посещает уже Восточный Иерусалим. Это был город, где приезжего не отпускало странное беспокоящее чувство ирреальности: как если бы в Москве Кремль был в одном государстве, а Третьяковская галерея — в другом. Таким был Иерусалим. Таким был разрезанный Берлин. Такой с 1974 года стала Никосия.

Но в 1967 году с Израилем всё стало по-иному: после Шестидневной войны с арабскими соседями СССР разрывает с ним дипломатические отношения, и страна становится для советских граждан закрытой — а вот это уже интереснее!

13 июня 1971 года человек с синим («служебным») советским паспортом прилетает первым классом рейса Никосия — Тель-Авив авиакомпании Cyprus Airways и селится в роскошном отеле «Самуэль» на берегу Средиземного моря.

Формальный повод — радикулит, от которого Луи давно мучается и который он хочет подлечить: что и говорить, обычное дело, когда простой советский человек летит в закрытую страну показать врачу спину. Вскоре выяснилось, что московский пациент не соврал и правда поехал на обследование в госпиталь «Ичилов». Есть, впрочем, небольшая деталь: директор госпиталя, доктор Арье Арель, — бывший посол Израиля в Москве, большой друг семейства Луи. Чтобы принять такого больного, доктору пришлось позвонить в Моссад, но там не возражали.

Очевидно доктор Арель и «прописал» ему встречи с ключевыми лицами второго эшелона власти Израиля — политическим советником премьера Голды Меир Симчей Динитцом и её старшим помощником Аврахамом Авидаром. Хотел попасть и к самой мадам премьер-министру, но его к ней не допустили (или только сообщили, что не допустили?).

Цель этих контактов — нащупать брод в бурной реке, которая вот уже четыре года разделяла две не просто дружественные, а «родственные» страны. «Ведь там на четверть бывший наш народ», — пел Высоцкий. В Кремле начинали понимать: с Израилем порвали сгоряча. Большой друг Советского Союза Египет (тогда ещё — Объединённая Арабская Республика), ради которого это было сделано, избрал своим новым лидером Анвара Садата, а тот уже начал брыкаться, сближаясь с Америкой. Через год он чуть ли не за сутки выставит из страны всех советских военных советников. Закончится всё это совсем комедией: неблагодарный Египет станет ближе к Израилю, чем СССР.

Проведя четыре дня в Тель-Авиве, Виктор переезжает в Иерусалим, где проводит ещё двое суток: не таясь, посещает Стену Плача, у которой взаправду чуть не плачет, после чего вылетает рейсом El AI (первым, разумеется, классом) в Румынию, которая дипотношения, а вслед за ними и авиасообщение, с Израилем не рвала.

Репортёры узнали о десанте Луи через 10 дней после того, как он отчалил: видимо, шум и рассылка открыток на этот раз не входили в его тактику. Газетчики проштудировали все июньские выпуски Evening News и не обнаружили ни одной заметки Луи из Израиля. Зачем же он приезжал? Уж не мириться ли?

Когда «король сенсаций» хотел что-то до кого-то довести через прессу, он применял старый добрый метод, не им придуманный, но успешно им освоенный: начинал это «что-то» неистово опровергать. «Мой визит был частным. Он никак не связан с восстановлением дипломатических отношений между Советским Союзом и Израилем», — заявил Луи американским репортёрам, устроившим коллективный прозвон на Ваковскую дачу.

Как выразился бы компьютерщик, с Израилем «коннектились через тот же протокол», что и с Тайванем, словно по второму разу повторяли заданный однажды алгоритм. Сначала — Луи к ним, через несколько месяцев — они к нам. Уже в августе в СССР прилетает группа израильских общественных деятелей: особо подчёркивается — не коммунистов.

А в сентябре, словно исправляясь за невыполненное домашнее задание, Луи публикует большую колонку под названием «Советский взгляд на Израиль», причём не где-нибудь, а в New York Times — в газете, которая его не сильно жалует. Материал печатают в двух частях, что переводит его в разряд политической акции, тем более что он крайне комплиментарен по отношению к еврейскому государству. «Шестидневная война принесла Израилю не только новые территории, но и добрую волю бессчетного числа русских евреев, а также вызвала у многих из них желание эмигрировать. СССР оказался в комичной ситуации, снабжая оружием Египет и в то же время позволяя потоку будущих призывников течь в Израиль», — такое мог позволить себе не каждый в СССР, а точнее сказать — никто. Редким исключением иногда дозволялось быть Александру Бовину, которого порой называли «Луём для внутреннего пользования».

Что имел в виду Виктор — что хватит вооружать Египет? Или что хватит эмигрировать в Израиль? Видимо, и то и другое.

В последующие годы Луи неоднократно летал в Израиль, выполняя функцию «челночного дипломата». В один из разов он договорился с газетой Yediot Achronot, что будет писать для неё и подкидывать сенсации в качестве внештатника. Опять-таки, представить себе, что советский человек — корреспондент израильской газеты, работающий на «распоясавшуюся израильскую военщину», было сложнее, чем убедить себя, что Ленин — гриб.

Давид Маркиш вспоминает: «Он привёз в Израиль папку, огромную папку — и я её видел — вырезок из мировой прессы. И доказывал, что никогда не причинял зла Государству Израиль. И наши, израильские, спецслужбы проверяли, что он никогда против нас не работал».

В другой раз он взял в аренду автомобиль и, поехав кататься по стране, подбирал по дороге хичхайкеров. «Мне пришлось смеяться над самим собой из-за внезапного напоминания о том, где я нахожусь: когда я хотел положить ладонь на коленку улыбчивой девушки, сидевшей рядом со мной, я обнаружил, что глажу автомат, лежавший на подоле её юбки», — исповедуется Луи в своей заметке.

Как и в случае с Тайванем, чувства Виктора к Израилю выходили за рамки профессионального лицедейства и входили в область личных симпатий. Оно и понятно: мама Луи была еврейкой, а еврей по матери — «еврей по Галахе». С такими данными можно претендовать и на израильский паспорт: только докажи еврейство мамы.

Один весёлый эпизод имел место на даче Луи, когда к нему за интервью приехал корреспондент Jewish Chronicle («Еврейская хроника») Джозеф Финклстоун. Беседовали о еврейской эмиграции из СССР, как вдруг Виктор воскликнул: «Мешанэ маком, мешанэ мазал![70]» Прошло несколько секунд, прежде чем газетчика прострелило: эти слова Луи произнёс на иврите! Он тут же вцепился в Луи: «Признайся, ты — еврей?» Луи в ответ только рассмеялся, что не означало «нет».

Илларио Фьоре припоминает в своей книге другую историю, имевшую место в израильском посольстве в Москве за несколько лет до его закрытия. Это был очередной приём. Когда все сели за стол, началось чтение ветхозаветных псалмов. «Он начал читать, — пишет Фьоре, — уверенный, что застанет врасплох сотрапезников и подтвердит свои заявления о культурной свободе евреев в СССР. Но тут произошёл инцидент: молодой секретарь посольства США Херберт Окун перебил его и продолжил чтение сам, объяснив, что произношение Луи «было трудно воспринимать». Виктор же стал настаивать, что его произношение более правильное… В последовавшем споре Луи горячился и говорил резкие, язвительные слова, которые заставили задуматься о некогда искоренённом антисемитизме советского коммунистического режима».

Не всем в «доме рядом с «Детским миром»» это по душе: в СССР всё сложнее было попасть в хороший вуз с «пятой графой», выезд евреев ужесточался, тысячи из них «сидели в отказе» и говорили «Тель-ОВИР». И на этом фоне представьте человека, который мотается в Израиль как к себе домой (а может, и правда, уже домой?), живёт в лучших гостиницах (за чей, хочется узнать, счёт?), читает псалмы и разглагольствует о том, что, мол, «дружим с арабами, которых в Союзе нет, а с евреями не дружим, хотя их полно».

Не забывается ли этот чтец?

Не станем придаваться эстетике заговоров, но тревожный инцидент, произошедший во время очередной побывки Виктора в Израиле, заставляет задуматься. Как и всегда, в тот раз Луи, заселившись в отель, начал обзванивать друзей — почти все они были репатриантами, выехавшими из Союза по его протекции. И вот очередь дошла до писателя Давида Маркиша, пару лет назад тоже прошедшего через чистилище «луёвой дачи» и «луёвой библиотеки»: тогда Луи дал Маркишу подержать в руках списки «отказников» и рассказал, кого когда выпустят. Теперь Маркиш отдавал «должок», катая своего спасителя по новой Родине.

Сначала отправились в Иерихон — одно из древнейших^ мире городских поселений, стены которого, по библейскому преданию, рухнули от игры на трубах гвардейцев Иисуса Навина. Но Виктору не хватало экзотики, и он предложил вернуться в Иерусалим через Рамаплу, где — ему рассказывали — «вкусно кормят». Поехали по узким горным дорогам.

«Это были грунтовые дороги, не асфальтированные, односторонние, надо прижиматься, чтобы пропустить кого-нибудь, — вспоминает Давид Маркиш. — Только поднялись в горы над Иерихоном, нам навстречу идёт полугрузовичок. А там арабы в этом районе, как жили всегда, так и сейчас живут. И прямо в лоб идёт. То есть, если он меня стукнет, мы упадём по правой стороне дороги, где был обрыв. Прямо в пропасть свалимся, костей не соберут.

И тут я слышу, Виктор говорит: «Останови машину!» Я спрашиваю: «Зачем?» А он: «Я выйду, покажу ему паспорт». Я ему: «Витя, какой паспорт? Да он и на арабском-то читать не умеет, чего ему твой паспорт?»

И я смотрю, Луи начинает нервничать, да и я нервничаю: вот как сковырнут нас с дороги… Едем очень медленно, дорога плохая. Когда осталось до грузовичка метров тридцать — сорок, я вытащил пистолет левой рукой, правой придерживая руль. Я был вооружён: у нас это не запрещено, да и недавно отслужил в армии, все права на ношение оружия были. Словом, я достал пистолет и в открытое окно направил его прямо в лоб этому парню в полугрузовичке, арабу.

И когда он это увидел, я смотрю — вильнул влево. Пропустит или нет? Он вильнул, прижался к стенке обрыва и притормозил. Я дал по газам, проскочил мимо него, и мы поехали дальше. Приехали в Рамаплу, пообедали. Настроение у Виктора было, мягко говоря, не очень хорошее».

Небось не раз за эти сорок метров Виктор вспомнил ту девушку с автоматом вместо голых коленок и подумал: «Какже это несправедливо: быть советским, лучшим другом палестинцев, а в пропасть загреметь как еврей после пинка арабских «друзей»».

Но, если серьёзно: что это было? Очередной эпизод арабо-израильской драки или покушение? Или второе, замаскированное под первое? Или вообще это игры разума — водитель-араб только вчера получил права?

«И мы вернулись к нему в гостиницу King David в Иерусалиме, шикарную гостиницу, и у него болела спина, — вспоминает Маркиш окончание этой истории. — Он лёг на пол и сказал: «В нынешние времена настоящий разведчик даже не двойник, а тройник». Я это запомнил, но никак не отреагировал».

«По поводу Израиля у него была масса идей, — продолжает израильский друг Луи, — например, продать нам десять тысяч советских «жигулей». Или, ещё лучше: чтобы Израиль продал Советскому Союзу апельсины марки «Яффа», но без клейма «Яффы». «А в обмен, — говорит, — сделаем так: поскольку корабль привезёт апельсины, не пустому же ему идти обратно! Везите ваших эмигрантов морем!» И представьте себе, я не считал это шуткой. Это было выверенное предложение».

Во все времена, а особенно после образования Государства Израиль, американская внешняя политика была тесно сплетена с израильской: иногда их невозможно было различить, так как они шли подобно двум жилам одного кабеля. Американская политика в отношении Израиля перетекала в израильскую политику в отношении Америки и обратно. Однажды в конце 90-х годов я стал свидетелем диалога между американским евреем и репортёром из Европы: «Почему вы все считаете, что Израиль — это марионетка США? Вы всерьёз верите, что мы можем снять трубку, позвонить в Иерусалим и сказать, как им надо жить дальше?» — пыхтел американец. «Ну что вы, — урезонивал его европеец. — Это совсем не так. Мне даже кажется, наоборот: из Иерусалима звонят сюда и…».

Об этом же и старый анекдот: на международной конференции знакомятся двое — один из СССР, второй из США. «Я Шапиро», — представляется наш. «Oh! Нье может бит! Я тоже Shapiro! Ви, конечно, еврей?» — радуется иностранец. Наш Шапиро делает холодно-отстранённое лицо: «Я советский». «Oh! Очьен приятно! А я — американский!!!».

В паспорте Луи было записано «русский» (ну не «француз» же писать!), однако он всегда находчиво использовал свои еврейские корни для контактов на Западе. Пока ты просто «советский» из анекдота, ты чужак, ты априори подозрителен, особенно если дорого одеваешься и живёшь в первоклассном отеле. Журналисты из СССР, работая за границей, годами вживались в среду Франции, США, Англии или Италии. Луи же всё нужно было быстро-быстробыстро, как в фастфуде, за 5–7 дней в стране пребывания или дистанционно из баковской дачи. А вот когда ты «[советский] еврей», можно с таким ресурсом в режиме байпаса сократить путь к нужным людям.

«Язык до Киссинджера доведёт», — шутили советские журналисты, аккредитованные в Вашингтоне. Виктору Луи, который там не жил даже на правах собкора, именно он и был нужен, и вовсе не ради интервью для своей бульварной лондонской газеты.

Замышлялось нечто куда более грандиозное: это бесило обитателей сталинской высотки на Смоленской площади и ещё больше трясло от раздражения советское посольство в США. Начальников обоих этих заведений не соблаговоляли поставить в известность о своих прорывных планах люди, сидевшие по другим адресам, — на площади Дзержинского (Лубянской) и на Старой площади. В противном случае «тайный канал» не был бы тайным.

Именно поэтому МИД СССР, как и любое другое ведомство, не могло направить в посольство США в Москве визовый запрос для Луи Виталия Евгеньевича: он должен был выкручиваться сам. А американцы, как назло, упёрлись, словно ишаки — незачем Вам к нам, и точка. Луй не был в Америке уже несколько лет, и визу ему не выдавали. Не то чтобы ставили «отказ» или вносили в black list[71], но умело топили его запросы в бюрократическом болоте: слишком подозрительным был этот человек, слишком много «хорошего» о нём к тому времени написала западная пресса, слишком громко кричали обиженные на Луи советские диссиденты. Вывезенные рукописи не только не горят: иногда они возвращаются.

Но с формальной стороны Луи был как ящерица: за хвост не схватишь, а если схватишь, то хвост останется в руке, а ящерицы уж след простыл.

Он подключил все свои ресурсы, врубил на полную мощность сигналы по всем каналам. В мае 1971-го ему позвонил писавший для журнала New Yorker обозреватель Джозеф Крафт с очередной порцией вопросов на тему: «А что Вы думаете о том, что у нас про Вас написали?». Как раз в начале года в мировой прессе проскользнула череда статей о Луи-пирате, Луи-дезинформаторе, Луи-агенте, самыми зубодробительными из которых были материалы в Time Magazine, Washington Post, а также опус Герберта Голда «Купили бы вы рукопись у этого человека?» в New York Times.

Отвечая Крафту, Луи хотел, как обычно, всё язвительно опровергнуть, но вдруг чёртик у его левого уха получил щелчок в лоб от ангелочка у правого и замолчал. Ангельское наущение у правого уха было таким: «Остынь и пригласи его в гости на воскресный open house».

И Крафт с хорошо скрываемым удовольствием приехал.

— Что я думаю об этих статьях? — размышлял Луи по ходу экскурсии по даче. — Думаю, что это несправедливо… И всё же, — улыбнулся он загадочно, — это хорошее паблисити!

После ритуального осмотра владений Луи начал свою игру, которой Крафт сегодня должен помочь.

— Меня тут пригласили почитать лекции в вашем Гарварде, — начал Луи.

Он не врал: его действительно приглашали в Гарвард.

— Здорово, — отозвался Крафт. — На какую же тему?

— «Трудности получения американской визы», — как можно более ядовито засадил Луи.

Вот как описывает следующие минуты беседы сам Джозеф Крафт:»… И он рассказал мне длинную, бессвязную и не вполне вразумительную историю о сложностях, которые он испытывает, собираясь в США, о задержке с ответом на свой последний запрос, об оскорбительной анкете Госдепартамента, которую он не намерен заполнять».

В общем, автор долго и с удовольствием полощет хозяина дачи в своей бесконечно длинной статье, напечатанной в конце мая. Видимо, пытаясь показать «полную абсурдность советского менталитета», он даёт Луи возможность морализаторствовать: «Вы представить себе не можете, что значит для нас Марк Твен, — цитирует Крафт слова Виктора. — Мы выросли на Томе Сойере и Гекльберри Финне. Так вот, когда я приехал в Ханнибал в штате Миссури, в город, где Марк Твен провел молодость, я хотел купить что-то марктвеновское, с местным колоритом… но все сувениры были сделаны в Японии. Ваша, американцев, беда в том, что вы слишком богаты, вы всё сметаете. Вы больше ничего не делаете сами и для себя. А такие вещи должны быть у всех». (Знал бы Луи, что скоро будет хуже: всё будет делаться в Китае.)

Сам того не зная, Джозеф Крафт стал проводником сигнала, который Луи отправил тем, кто мог переключить политический светофор на «зелёный» и впустить его в США.

Намёк был понят, и визу Виктору поставили. В конце июля New York Times сообщает: «Представитель [Госдепартамента] сказал, что г-н Луи предоставил удовлетворительные объяснения о том, что имеет законный частный бизнес в этой стране, и добавил, что у г-на Луи не предусмотрено встреч с представителями правительства».

Насчёт второй части — это они зря. В девять утра 13 ноября 1971 года Виктор стоял у северо-западного входа в Белый дом со стороны Пенсильвания-авеню, куда обычно входит пресса. У него не было с собой советского паспорта: он протягивал охраннику международные водительские права и карточку корреспондента Evening News с надписью Press.

Так было задумано.

Этой безмятежной сцене предшествовали поистине голливудские события, правдоподобность которых — на совести главного героя. До нас они дошли в виде предания, пересказанного очарованными друзьями.

Якобы в консервативном Вашингтоне спецслужбы США видеть его не жаждали, а потому «по делам бизнеса» он прибыл в более либеральный (а скорее— «пофигистский») Нью-Йорк. Остановился в недорогом отеле, зарегистрировавшись под именем Луис Виктори (такое до всеобщей антитеррористической паранойи в Америке было возможно), и привёл в номер жрицу любви — всё для того, чтобы усыпить американских «топтунов», агентов наружки. Ночной бабочке он сказал, что смертельно устал и чтоб не беспокоила. Сам же, дождавшись, когда она уснула, поднялся, незаметно покинул гостиницу через другой выход и за ночь добрался до Вашингтона, округ Колумбия.

Чертовски хочется в это верить. Тем более, что один из общественнополитических в США журналов встретил его словами: «Настоящий Джеймс Бонд приезжает в чужую страну, не таясь, от журналистов не прячется, оружия не носит, о «Беретте» только слышал…».

Но дальше — точно правда. В девять утра русский Джеймс Бонд стоял у проходной в Белый дом. «А у вас, что, есть appointment[72] с доктором Киссинджером, сэр?» — «Да, именно так». Полицейский поднял на визитёра удивлённые глаза. Это была суббота, но господин в очках с вполне американским именем и почти не имеющий акцента действительно был заявлен на пропуск. Могущественный советник президента по национальной безопасности, без пяти минут Госсекретарь США Генри Киссинджер его почему-то ждал. А «посол Советского Союза» Анатолий Добрынин, напротив, почему-то отдыхал и ни сном ни духом об этом не подозревал.

Это было время, когда, как говорили в народе, «войны нет, но от такого мира камня на камне не останется». Из-за пражских событий, неприглядной кампании США во Вьетнаме, раздрая на Ближнем Востоке отношения двух ядерных держав были даже не ниже ординара — ниже плинтуса.

Но самое главное, что подстёгивало Виктора, словно вожжи, в его спешке к Киссинджеру — это «китайский фактор»: уже была достигнута договорённость о прорывном визите президента США Никсона в Пекин, и Москва могла остаться «третьей лишней» в существовавшем «треугольнике враждебности» Вашингтон — Пекин — Москва. Все трое одинаково люто ненавидели друг друга, и в этом была иллюзия стратегического баланса. Теперь же сближение двух противоположностей казалось неминуемым: крайности тяготели друг к другу, Америка и Китай сливались в антисоветском экстазе. Дипломаты шутили: «Теперь Никсон должен приехать в Москву любой ценой, даже путём похищения его КГБ».

У Китая с США не было дипломатических отношений. У СССР с США они были. Между СССР и Америкой даже существовало прямое воздушное сообщение (правда, лайнеры летали на две трети пустыми). Так почему же не выдвинуть инициативу официально, не передать ноту через посольство? Не посадить в этот прямой рейс советского дипломата с портфелем и полномочиями?

А вот именно потому и нельзя.

Во-первых, заскорузлые МИДовцы, которые «уполномочены заявлять», не один год плодили бы тонны бумаг и тонули бы в пустословии. Во-вторых, советская сторона потеряла бы лицо, первой проявляя нездоровое рвение к контактам с «главным противником».

Луи же был опцией быстрого доступа. Принимая «журналиста», Киссинджер имел право не отчитываться об этой встрече перед всеми вокруг, а Москва, его отправляя, имела право до последнего называть его именно «журналистом». Интервью поехал брать человек…

Пройдёт несколько месяцев, прежде чем газетчики выведают: советник по нацбезопасности беседовал с «английским репортёром» два часа и темой «интервью» была возможность первого в истории двух стран официального визита главы государства. По замыслам Кремля, прилететь в Москву Никсон должен был после Пекина, но не намного позже, чтобы китайцы не успели воспользоваться численным преимуществом.

В феврале 1972-го Ричард Никсон совершает исторический визит в Китай, который, как писали комментаторы, «взломал лёд». А уже в апреле в Москву летит Генри Киссинджер — готовить приезд своего президента. В мае Никсон прибывает в Советский Союз. Для того времени и тех обстоятельств это была молниеносная скорость. Более того, коварные китайцы были переплюнуты: Москва и Вашингтон в последний момент неожиданно для всех подписывают документы планетарного масштаба — договор по ПРО и временное соглашение об ограничении стратегических вооружений (ныне известное как ОСВ-1), что не значилось в повестке дня визита Никсона.

Первым сенсацию оглашает, естественно, Луи. Ему не верят, и вот на это-то главред Washington Post и сказал: «Он ещё ни разу не ошибся».

Виктор Луи был той искрой, которая «прикурила» движок советско-американской «разрядки» — процесса, вошедшего в историю наряду с понятием «холодная война». Он же и обслуживал её, разрядку, информационно. В июне 1972-го он сообщает о деталях готовящегося ответного визита в США Брежнева, в сентябре 1972-го — об экономических соглашениях, которые поднимут торговый оборот двух стран с температуры трупа (чуть более 100 млн долл.) до невероятной суммы в 2 млрд долл. Ему же, правда, придётся сообщить в Evening News о том, что брежневский визит отложился из-за проволочек во Вьетнамском урегулировании.

Через несколько лет снова обсуждалась возможность визита главы Белого дома в СССР. И на приёме в американском посольстве можно было наблюдать такую сцену: дипломат-американец кому-то говорит с раздражением: «Чертовщина какая-то! Мы давно готовим визит нашего президента в Москву, а Луи говорит, что визита не будет». Визит, действительно, не состоялся.

Для Киссинджера эти «беспорядочные связи» закончились подозрениями со стороны ЦРУ в сотрудничестве с КГБ. А Виктор был неуязвим: как ни пытались западные спецслужбы и газетчики взять его с поличным, ничего не выходило— не было «поличного». Ну не запрещают законы свободного мира вытворять то, что вытворял он, — и всё тут. «Да, я люблю французское шампанское и немецкие машины, — отвечал Луи на вопросы, которые задают, поводя одной бровью. — Но я ничего не делаю незаконного и ни одно из обвинений в отношении меня не было доказано. Я делаю то же, что ваши миллионеры, которые добиваются освобождений от налогов, или ваши судовладельцы, которые гоняют свои суда под флагами Панамы и Либерии».

Другу Константину Страментову он как-то пересказал свой диалог с начальником франкфуртской полиции, который спросил в лоб:

— Вы агент Кремля?

— Послушайте, — снисходительно заговорил Луи, — если я скажу «да», вы подумаете, что я издеваюсь. Если скажу «нет», вы не поверите. Посему, сами понимаете, это бесполезные вопросы.

Если вокруг Виктора собиралась компания из двух и более заграничных корреспондентов, и никто из них ни разу не пошутил над причастностью Луи к особым сферам, жизнь, можно считать, практически не сложилась. Часто это выглядело так:

— Ну что ещё новенького скажете, товарищ полковник? — обращался кто-то один к Луи.

— Ребята, скажите, вам не надоело называть меня полковником КГБ? — шутя злился он.

— Боже, Виктор! Тебя что, повысили до генерала?!

Когда же западным репортёрам Луи был нужен позарез, они мысленно копались в своей системе ценностей и вытаскивали подходящий для момента ответ:

— Ты веришь, что я работаю на КГБ? — как-то спросил Луи коллегу из Европы.

— Каждый хороший журналист в любой стране может иметь связи с секретной полицией, — уклончиво-комплиментарно ответил тот.

И «журналист со связями» продолжал путешествовать. Неизвестно, что он сам думал о своих международных авантюрах, но внешне все они выглядели почти как искусство, как старые авантюрные романы с поправкой на современность.

Он был пленён Тайванем и позже хвалил книгу Василия Аксёнова «Остров Крым», спроецированную с этого китайского островного феномена. Он был влюблён в Израиль, вопреки тому, что в СССР считалось неправильным быть евреем. Он был очарован Америкой, хотя бы потому что его мозги были устроены по-американски. Англия не обсуждается. Ещё одна запретная страна не давала ему покоя с детства, со времён ninos espanolos: что же на этой земле, полной солнца и моря, могло произойти, что оттуда в наши холода побежали беженцы? Как так вышло, что с Германией мы воевали и уже помирились, а с Испанией не воевали и до сих пор в ссоре?

Отношения с Мадридом отравлялись не только взаимной антипатией советских вождей и генерала Франко, но и одним малозаметным, казалось бы, событием: незадолго до краха Республики в СССР было вывезено несколько десятков тонн золотого запаса страны (около полумиллиарда в долларовом эквиваленте) «на хранение». Франкисты уходить не собирались и «хранение» затянулось. Каудильо отказывался даже от торговых связей с Москвой, «пока они не вернут золото». В Москве отвечали, что, мол, «деньги уплочены»: почти все авуары списаны в счёт закупок оружия у СССР республиканскими властями.

В общем, без Луи здесь было никак не разобраться.

Впервые Виктор полетел в Испанию в районе 1967 года, во второй раз — в районе 1969-го: результатом его миссии рекогносцировки (предварительное изучение местности. — Прим, редактора) стало открытие в Мадриде бюро ТАСС, а также представительства Черноморского морского пароходства с консульскими полномочиями. Это полуофициальные структуры. Появился и совсем неофициальный «посол» — бизнесмен Рамон Мендоса, занимавшийся торговыми связями с СССР, в том числе поставками советской нефти, благодаря чему быстро стал миллионером, и окончательно прославился на весь мир, став собственником футбольного клуба «Реал Мадрид» в 1985 году.

А в детстве Мендоса был… одним из niños españolos! Завистники утверждали, что с этой нефти Виктору Луи впоследствии тоже «капало».

Но обе страны хотели большего, а значит, удовольствие Луи от посещений Испании было хорошо замотивировано сверху.

В апреле 1971 года Луи летит туда снова — по заведённой традиции, как и в случае с Израилем, «в отпуск», который стал самым результативным для советско-испанских отношений. В Мадриде Виктор поселился в шикарном отеле Castellana-Hilton.

Прежде всего надо было освежить контакты в испанской прессе, которые позволяли ему публиковаться в газетах ABC, Pueblo и других, а значит зарабатывать, помимо долларов, фунтов, шекелей и йен, также и песеты. Говорят, для гонораров в Испании у него был даже открыт счёт в банке. Затем следовало вновь встретиться с лагерным другом Педро Сепедой, с которым вместе освобождался и которому, как и Шимкевичу, помог вернуться на Родину. Лагерная дружба, как оказалось, была самой интернациональной и давала планетарные связи.

Далее шли дела уже не личные, а государственные. Во время ужина в испанском Министерстве туризма произошёл инцидент, который приводит Илларио Фьоре:

«В определённый момент он показал хозяевам вечера серию фотографий своей дачи в Переделкино и своих автомобилей. Адвокат Исидро Суарес… не знал, что гость понимает по-испански и позволил себе насмешливо прокомментировать: «Он нагнетает воздух, полный вранья. Может, он агент ЦРУ, переодетый в русского?»».

Вечер, начавшийся за здравие, грозил закончиться за упокой: вопросы Виктору носили всё более жесткий характер, и ему всё труднее было отшучиваться и сохранять «тёплую, дружественную атмосферу». В какой-то момент он не удержался и дал сдачи автору каверзного вопроса: «Синьор, я прошу Вас говорить, думая на кастильском, то есть используя фразы испанского языка: так удобнее будет отбросить лексику «холодной войны», которую не пристало слышать от испанского журналиста».

Ужин пришлось аккуратно свернуть.

В один из дней его представили главе пресс-службы МИД Испании, у которого Виктор попросил аккредитацию. Чиновник, не моргнув глазом, ответил, что, дескать, синьор прибыл как турист, а значит, аккредитация ему не нужна.

Тогда Луи пошёл дальше и запросил интервью с министром информации, но не получил его. Тому, кто сообщал об отказе, он патетично заявил: «Передайте министру, что когда он приедет в Москву, я, несмотря на это, всё равно помогу ему устроить встречу с премьером Косыгиным!».

Его не интересовала советская полуофициальная миссия в Мадриде или подпольная испанская коммунистическая партия: для первой есть чиновники МИДа, для второй — нелегалы КГБ. Луи ищет концы в издательских кругах Испании, чтобы пробросить идею ещё одного выгодного для себя «гешефта государственной важности» — издания «Дон Кихота» в СССР миллионными тиражами.

Когда его спрашивали: «Кто же Вы, синьор Луис?», он отвечал: «Обычный журналист».

У «обычного журналиста» был неизменный алгоритм путешествий: после завершения политической миссии он обязательно переходил к туристической, требуя принимающую сторону или друзей возить себя по стране. Здесь, в Испании, он просит друга Педро, за двадцать лет так и не понявшего «кто же этот Виктор», составить ему компанию в столицу загадочно-опасной Страны Басков, город Сан-Себастьян. К удивлённому ужасу небогатого Педро, Виктор в ресторане заказывает несколько порций красной и чёрной икры.

— Ты знаешь, — говорил Сеп^^ц^,—что тебя здесь называют кремлёвским шпионом?

— Пусть называют, как хотят. Если хотят следить за мной — пусть следят. Этим они уделяют мне несказанное внимание, чем дают большую власть, — отвечал Луи.

В другом городе, Бургосе, он купил вышедшие на испанском воспоминания Хрущёва, чтобы подарить экземпляр своему медленно угасающему спасителю.

Зачем он поехал в два неспокойных испанских города — столицу сепаратизма и место проведения знаменитого «бургосского процесса» над сепаратистами? Просто из любопытства? Или что-то хотел показать тем, кто за ним следил? Может быть, что Москва будет, если захочет, плотно дружить с врагами испанского диктатора? Лёгкий туристический шантаж? Ведь сам же на встречах говорил, что «обе наши страны стали жертвами непонимания в мире из-за бургосского суда над басками и ленинградского суда над евреями-писателями]».

Знают ли сегодняшние российские «пляжные» туристы, млеющие на испанском побережье, и российские же обитатели вилл в Марбелье, каким авантюрно-увлекательным мог быть туризм каких-то 25 лет назад?

Луи снова прилетает в Испанию в 1973 году, когда больной каудильо уже отходил отдел: все понимали, что он — последнее препятствие для примирения двух стран. И оно, во многом благодаря пиар-подготовке Луи, свершилось вскоре после смерти Франко.

Да, и ещё: из Испании он привозил казавшуюся в Москве божественной сангрию[73]: на даче с разными составами посетителей она потреблялась литрами.

В январе следующего 1974 года Луи отправляется в соседнюю Португалию, с которой у Москвы тоже не было официальных отношений: режим Салазара (уже к тому времени умершего) был одним из самых долгоиграющих фашистских режимов в Европе. Но главным было другое: Португалия являлась одной из крупнейших колониальных держав: режим ещё бился в предсмертных конвульсиях, а хищники уже начинали делить «африканское наследство» португальского дядюшки.

Впервые Луи слетал в Лиссабон в 1971-м, «принюхаться» и «прощупать», а заодно поездить по стране, её сказочным курортам, поесть крабов и попить знаменитого Vinho Verde[74]— как-никак, турист. Теперь он уже ищет встречи с опальным португальским генералом Спинолой, в котором Москва видит будущего «удобного» для себя лидера страны, и параллельно идёт в МВД за разрешением на туристическую поездку в заморские колонии. Оно было выдано, и вечером Виктор уже стоял в офисе португальской авиакомпании, чтобы заказать билет в Луанду, главный город Анголы. Оттуда, после долгого перелёта, он едет на север «осмотреть» алмазные прииски — то, что будет очень интересовать СССР после «революции гвоздик» в Португалии и отделения её африканских колоний. «Мы тоже добываем алмазы, но не конкурируем с вами», — пророчески сказал Луи, потому как вскоре просоветское правительство Нето независимой Анголы заберёт прииски себе. И правда, какая конкуренция?

Встретившись с будущим ангольским лидером Агостиньо Нето, Луи полетел в другую португальскую колонию, Мозамбик, где также надо было разведать местность и расставить флажки для более лёгкого «советского захода». Закончил Виктор своё африканское политическое сафари в Южной Африке, в стране апартеида, где тоже не было и не могло быть советского посольства.

Только теперь понимаешь тех, кто поражался: как он всё это успевает? Может, у него есть двойники? Но двойников не было — притвориться Виктором Луи невозможно.

Его отличие и в том, что он на сто процентов был «дневным дозором» — человеком, который никогда не шпионил под покровом ночи, а значит — «не шпионил». Труднее всего найти то, что лежит на самом видном месте. Не вызывает подозрений тот, кто уверенно подходит и берёт.

Только за год — с конца 70-го по конец 71-го — он побывал на островах Фиджи, в Португалии, Англии, Западной Африке, Камеруне, Дагомее[75], Испании, Израиле, Мексике и США. Только перечисление городов, которые посетил «государственный турист международного класса», заняло бы несколько страниц, а подробное описание всех его командировок — несколько томов.


Казалось, что и всё остальное этот человек делает, как Джеймс Бонд


В. Луи на пике своего могущества. «Каноническое» фото. Прибл. начало 70-х гг.


С другом Ерохиным: и в деловом костюме, и в панаме Луи был одинаково неотразим, словно не в ГУЛАГе взрослел. Прибл. середина 70-х гг.




С верным другом Михмихом, которому никогда не надоедало играть в шпионов


С Михмихом в Риге по автомобильно-путеводительским делам. В. Луи приковывал женские взгляды хотя бы тем, как был одет


Привычная для Луи среда обитания — дипломатические приёмы. Такую Москву не знали сами москвичи: Виктор в бежевом костюме с неразлучной палочкой-тростью, в которой, как подозревали, были встроены микрофон и передатчик


Редкое фото: миллионер, меценат, благотворитель…. на базаре он даже за пятак торговался неистово. Рига, 70-е гг.


С фото-, кино- и видеокамерами В. Луи не расставался никогда. Но всё, что он запечатлел для истории, находится под «домашним арестом» у его сыновей, которым с именем отца живётся непросто. (Предоставлено А. Хлупновым)


Из схватки со сталинским режимом он вышел победителем: бараки ГУЛАГа — в руинах, Луи — «в шоколаде». Возвращение на место отсидки в качестве туриста. Предо. 1980 г. (Предоставлено М. Голынской)


«Купите ли вы использованную рукопись у этого человека?» Западная пресса продолжает разоблачать «человека со связями в советской секретной полиции», а ему всё нипочём: «Это хорошее паблисити!». 1971 г.


В 1976 году он летит в Тегеран присмотреться к надвигающимся на власть исламистам и оценить шансы движения «Марксисты ислама» (было и такое).

Исследователь Илларио Фьоре во всех «турпоездках» Луи видит удивительные совпадения. Так, после двухнедельного «отпуска» в Ирландии, куда Луи ездил с женой, началась необъявленная война с Ирландской республиканской армией. После его визита в Мадрид террористы ЭТА уничтожили испанского премьера Бланко. После недельного «отдыха» на Сардинии наблюдалась заваруха с тамошними прокоммунистическими военизированными бригадами. Португалию он «осматривал» за два месяца до «революции гвоздик». «Горячая путёвка» в Иран тоже предшествовала возобновлению терактов исламистов.

Едва ли стоит верить, что всё это устраивал Луи. Но его в эти переделки тянуло магнитом, он нутром чуял жареное, как будто — как гласит российская поговорка — «без него не начнут».

В семидесятых же годах, по воспоминанию Виктора Суходрева, Луи совершил ещё несколько тайных и совершенно фантастических поездок, одна из которых стоила ему резкого ухудшения состояния больного позвоночника: отправленный на «экскурсию» на закрытый Афон, видимо для установления контактов с корифеями русского зарубежного православного духовенства, Луи долго ехал по каменистой горной дороге на ишаке. А это тебе — не раритетный Bentley…

В1973 году появляется ещё одно государство, словно специально созданное для туристических ублажений Луи.

В Чили военная хунта, ассистируемая ЦРУ, сметает правительство Сальвадора Альенде и на штыках приводит к власти Аугусто Пиночета. События в далёком Чили, как было принято тогда говорить, «трагическим эхом отозвались в сердцах советских людей» (события в родном Новочеркасске почему-то не отозвались). В советских школах на уроках пения запевали:

Встаньте, все люди, встаньте, чилийцы!
Мы ещё вам отомстим, кровопийцы!
Мы никогда не падём на колени —
В наших сердцах русский вождь, русский Ленин.

После рассказов о пытках, Викторе Хара, расстрелах и концлагере на стадионе для советского человека поездка в Чили означала поездку в ад. Советский агитпроп выставлял пиночетовцев людоедами: это хуже гестапо.

Зато как интересно!

Особенно советских товарищей волнует судьба генсека чилийской компартии Луиса Корвалана: что с ним? убит? в застенках? его пытают?

Луи запрашивает чилийскую визу в третьей стране, но ему отказывают. Не допущенный через дверь, он лезет в окно и, наставив в паспорт пачку транзитных виз, он со многими пересадками прилетает в Боливию. Там, размахивая всевозможными кредитными карточками, покупает ещё какой-то билет. Но никуда не летит.

Вместо этого он арендует автомобиль и едет к чилийской границе. Боливийский выездной блокпост преодолён без сложностей: виза у него проездная, вопросов у пограничников нет. Выезжаешь — выезжай.

И вот — чилийский пост. Господин на хорошем автомобиле и в хороших очках молча протягивает международные водительские права. Елена Кореневская, основываясь на рассказе самого Виктора, описывает это так: «В правах было написано: «Луи Виталий Евгеньевич», разумеется, латиницей. А всё досье, которое имелось у разведок, было на «Виктора Луи». Луи, Луис — это распространённое испанское имя. Так на границе и записали: «Господин Луис Евгеньевич въезжает из Боливии в Чили»».

Быть может, мирный осмотр красот Чили и даже бросок за сотни километров в Сантьяго сошли бы туристу Евгеньевичу с рук, но ему нужно найти следы Корвалана, а для этого не обойтись без контакта с властями.

В маниакально-подозрительном ко всем и вся Чили Виктор быстро «проваливается». Его хватают как советского шпиона и запирают в бывшем помещении компартии, превращённом в нечто вроде КПЗ. Зэк со стажем, Луи умеет спать в любых условиях, кладя голову на всё, что выступает от поверхности. Самой удобной подушкой ему стал «Капитал» Маркса. «Я подумал, — рассказывал он позднее Елене Кореневской, — что пройти лагеря, пройти всё, что было в жизни, и помереть с головой на «Капитале» Маркса — это уж слишком». Никто, кроме одного-двух людей в органах и английской тёщи, не знал, в какой экстрим-тур Луи отправился.

Наутро «обработать» советского шпиона пришли люди, которые говорили на языке Виктора, как на родном, разве что едва различимый «приобретённый» акцент отличал их русский от его. Тут же выяснилось: это бывшие власовцы, перешедшие в войну на сторону Гитлера и бежавшие от своего позора в Латинскую Америку — Аргентина, Бразилия, Парагвай, теперь вот и Чили стали для них питательной средой.

И вот, Луи снова зэк: дыхание самой смерти не так страшно, как запах её прихожей — зоны. Перед Виктором рельефно пронеслись картины заключения: ночные допросы в Сухановке, этапы в ледяных вагонах для скота, морды вертухаев… Действительно, глупо: выдержать почти десять лет в «родном» лагере у коммунистов, чтобы, будучи уже богатым человеком, героем сотен публикаций, добровольно, на свои деньги пролететь половину земного шара и быть, как баран на бойне, убитым «родными» же антикоммунистами?

«Разбудили трое власовцев прикладами, — вспоминает Кореневская рассказ Луи, — и повезли на расстрел».

Но вряд ли «шпиона» мгновенно бы расстреляли: власовцы прекрасно знали приёмчики НКВД и, очевидно, блефовали, чтобы он раскололся. А что бы он мог им «выдать»? Что он действительно безумец, купивший дорогущие билеты на свои кровные?

Собственно, реминисценции зоны и стали ключом к спасению. Дело в том, что власовцы — тоже бывшие зэки: сначала сидели в плену у немцев, потом, как правило, ещё и у союзников, прежде чем быть втайне от Сталина выдворенными из Франции или Австрии, Швейцарии или Бельгии, Люксембурга или Лихтенштейна, вон из Европы, только не в лапы НКВД. А раз бывшие зэки — значит уже есть о чём поговорить.

Зэк зэка всегда поймёт. Что-то он им втолковывал, как-то уламывал, чего-то сулил. Недаром же Луи приписывали ещё и способности Вольфа Мессинга…

«И вдруг будят, опять прикладом и опять матом, — продолжает Кореневская, — и везут уже не на расстрел, а прямо к помощнику Пиночета, которому Луи уже на равных объяснил, какой ветер его сюда принёс. Объяснил, что он хотел «как положено», но ему не дали визу. Что он не скрывался. Что он работает на английскую газету и что он почти англичанин. А если вы пришьёте англичанина, будет, батенька, такой международный переполох! Словом, ребята, давайте не корчить из себя суперменов».

И вот, они увиделись: Луи и Луис.

Вспоминает Виктор Суходрев: ".. И ему предоставили возможность увидеть Луиса Корвалана. Хотя и запретили задавать ему какие-либо вопросы, вести с ним разговоры, но предъявили человека, живого, прилично одетого в костюм, рубашку, галстук, побритого, постриженного, с усами — он всегда был с усами. Виктор фотографировал его, и, наверняка, это произвело большое впечатление в Москве, в том числе в Международном отделе ЦК КПСС».

По слухам, фото «Корвалан в застенках» Луи принёс лично Юрию Андропову. И когда тот показал «работу своих людей» Михаилу Суслову, между ними состоялся такой диалог:

— Этого не может быть! — подскочил на месте главный партийный идеолог страны.

— Может, может, — монотонно процедил Андропов. — Работать надо уметь.

Что было дальше — мы знаем. Лозунги: «Свободу Корвалану!» Митинги у американского посольства в Москве. Предложение Сахарова об обмене Корвалана на «хулигана» Владимира Буковского, который подвесил работу всей советской карательной системы своими ежедневными(!) жалобами (кстати, о приговоре Буковскому в январе 1972-го первым тоже сообщил Луи). Обмен.

До какого же цинизма дошли советские «патриоты», отдавая своего взамен на чужого… Знаменитый поцелуй в губы с Брежневым. И народные частушки:

Обменяли хулигана На Луиса Корвалана:
Где ж нам взять такую бл…дь,
Чтобы Брежнева сменять?

Виктор Суходрев уверяет, что раскрывает многолетнюю тайну, за достоверность которой всю ответственность берёт на себя: вскоре после чилийской «турпоездки» Луи пожаловал к нему в гости. Мужчины улучили момент, чтобы переговорить без посторонних: Виктор приехал за советом. «Предлагают на выбор несколько наград — какую брать? Ты ведь лучше знаешь…» Суходрев посоветовал брать «мужскую», героическую награду за выполнение «боевого задания» — орден Красной Звезды.

Приказ о присвоении Луи Виталию Евгеньевичу этого ордена, по словам Суходрева, был секретным.

«Моё желание заключается в том, чтобы хорошо жить и путешествовать по всему миру», — говорил Луи. И он хорошо жил, путешествовал и хорошо жил в путешествиях, даже несмотря на единичные отсидки и побудки прикладами.

Он использовал каждую возможность, чтобы где-нибудь побывать: когда Швейцария разрешила советским транзитным пассажирам выходить между рейсами в город без визы, он брал такси и ехал на эти несколько часов в Цюрих. В Азии он излазил почти все страны, включая Непал, «вражескую» Южную Корею, Пакистан и Афганистан (незадолго до советского вторжения). В 73-м он переживал как трагедию отказ в визе на Сейшельские острова (по иронии истории через три года они станут независимыми от Англии, а ещё через год к власти там придут марксисты).

Пройденные круги визового ада он однажды описал в New York Times в статье, которую назвал Let Му People In[76]. «В Австрии [на вылете] я был предупреждён пограничниками: «Осознаёте ли вы, что покидаете свободный мир?». Но если бы я подъехал на своей машине к границе [с другой стороны], меня бы в свободный мир не впустили». К тому времени он уже побывал в ста странах и сокрушался, что исполнить мечту детства — побывать во всех странах мира — ему вряд ли удастся.

Страны же советского блока его не интересовали: туда чиновники из Москвы ездили как к себе в деревню, а КГБ работал официально и в открытую. Как-то раз его спросили про Польшу, он ответил: «Польша — бедное государство. Бывал я там, но делать мне там нечего. Я могу дружить только с Англией».

Казалось бы, оставалась одна страна, куда ему точно путь заказан после всех его выкрутасов — коммунистический Китай. В это невозможно поверить, но в КНР Луи тоже умудрился побывать. Около 1980 года, когда Пекин начал свои знаменитые реформы Дэн Сяопина, и страна стала открываться миру, китайцы пригласили его к себе, и он отправился вместе с женой Дженнифер в эту миллиардную цивилизацию, с которой воевал в одиночку.

Наверное, это ещё не скоро уложится в мозгах компиляторов учебников и кураторов отечественного «патриотического просвещения и воспитания» — то, что Виктор Луи был одним из величайших русских путешественников.

«ЛЕВИН» ПРОТИВ «ИСААКОВИЧА»

— Ни в коем случае! — горячо запротестовал Симыч.

— Ваша хваленая демократия нам, русским, не личит.

(Владимир Войнович, «Москва 2042»)

Специфическое ремесло Виктора Луи рождало сотни, тысячи мелких и крупных конфликтов. Наверное, его фигура заинтересовала бы исследователей в области конфликтологии. Словно таблетка шипучего аспирина, Луи генерировал вокруг себя сонмы брызг, стаи лопающихся пузырьков и уйму шипения.

Он шёл, оставляя позади шлейф из врагов.

Его ненавидели советские диссиденты за то, что он боролся с ними лучше любого гэбэ и репрессивной психиатрии. Его презирали западные собкоры, потому что он вертел ими, как хвост, который виляет собакой. Ему по-чёрному завидовало ближнее окружение за его успех и богатство. Партийно-кагэбэшные боссы не любили его за несправедливость: они вроде как главнее, а ему почему-то можно больше.

У Луи было очень много врагов.

Но едва ли он всех их считал своими врагами — просто потому что они были не более чем тактические противники, а видеть врагов в обычных завистниках, лизоблюдах и обиженных лишенцах не солидно.

Настоящий враг должен быть тебе под стать, должен быть тебе ровнёй. С ним надо оспаривать жизненное пространство, статус, влияние, деньги, власть. Такая вражда не может быть одноразовой — она если и не на всю жизнь, то кажется, что на всю. Главный твой враг должен занимать твои мысли, «резидентом висеть» в мозгу, влиять на решения. Хочешь ты того или нет, с ним надо перманентно соизмерять поступки и действия. Говоря высокопарно, враг — он, в каком-то смысле, внутри тебя.

Это — ВРАГ. И такой враг бывает, как правило, один.

У Виктора Луи такой враг был, пусть даже этот враг, возможно, и гнал от себя эту мысль, не желая с ней мириться, ставя себя на порядки выше. Он был сравним с Луи по мощи интеллекта, силе духа, воле, хитрости, коварству, упрямству, амбициям. И хотя по объёму доступного человечеству оставленного наследия и планетарной известности Луи с ним даже не сопоставим, это были люди, которые стоили друг друга.

Главного врага Виктора Луи звали Александр Исаевич Солженицын.

В 1968-м рукопись «Ракового корпуса», перепечатанная через две, а то и три копирки, уже гуляла по рукам. Самиздат принято было читать за ночь, что снижало риск и для дающего, и для берущего. Именно поэтому считалось, что запретной литературой насыщаются «под одеялом».

Впрочем, такой уж «запретной» рукопись Солженицына не была: сам он, хоть и сцеплялся с властями, всё ещё состоял членом Союза писателей СССР, раньше даже выдвигался на Ленинскую премию и уж тем более не считался подпольщиком после прорывных «Одного дня Ивана Денисовича», впервые открыто рассказавшего народу о ГУЛАГе, и «Матрёнина двора».

В конце 67-го «Раковый корпус» даже отдаётся в набор: читатели ещё ждут, что, несмотря на запрет другой его нетленной вещи, «В круге первом», новая повесть появится «у Твардовского», то есть в самом либеральном на тот момент «толстом» журнале «Новый мир». Не все верят, что «оттепели» конец: людям мерещатся большие перемены, которые принесла бы публикация. Вообще, тогда — не в пример тому, что сейчас — верили, что одно событие, одна книга, одно слово могут перевернуть мир, изменить жизнь. Быть может, это и есть то, что называется патетическим словом «надежда». На интеллигентских кухнях надеялись, что страна станет другой.

Словом, то, от чего в низах «бродили умы», в верхах «закипал мозг».

Солженицын в то время жил на несколько домов: в Рязанской области, где осел после возвращения из сталинской ссылки, в доме в деревне Рождество-на-Истье под Москвой, в гостях в Переделкине. В начале 68-го консерваторы проталкивают через ЦК политическое решение по «Раковому корпусу»: не публиковать. Печатание тиража сорвано. Твардовский пытается спасти «проект», но становится только хуже: Солженицын ещё больше огрызается, пишет письма в Союз писателей. Он сопротивляется, но мостов не сжигает, надеясь на то, что «верхи» в последний момент сменят гнев на милость.

Есть современный миф о том, что «советская власть была сильной властью». Сильной после Сталина она никогда не была. Она была слабовольной и достаточно трусливой, однако неимоверно упрямой. «По Солженицыну» неоднократно заседает ЦК, в итоге побеждает реакционное течение, названное позднее «неождановизмом»[77]: не пущать!

Так бы и бодался телёнок с дубом, но весной 68-го происходят события, перевернувшие всё вверх дном: из западногерманского Франкфурта-на-Майне приходят вести о том, что машинописная копия «Ракового корпуса» уже лежит в эмигрантском издательстве «Грани», где её активно готовят к публикации.

Как она туда попала? Кто вывез? Кто посмел? Солженицын и раньше кое-что переправлял за границу, но в основном «по мелочи». А тут — совсем другое дело: ведь ещё шла борьба за выход повести на Родине, ещё не всё, как казалось, было потеряно, ещё можно надеяться на жизнь в затворничестве, но не в подполье… А это — явная провокация. Кто-то хотел подставить Солженицына, дать КГБ законный повод репрессировать его за антисоветскую пропаганду за рубежом.

Но — кто? Подозрения падают на Виктора Луи как на эксклюзивного экспортёра и «уполномоченного» поставщика Самиздата на Запад. Однако даже сейчас ещё не всё потеряно: «готовить» к публикации — не значит публиковать. «Новый мир» тоже «готовил», но потом пустил тираж под нож. И действительно, в «Гранях» сидели не идиоты: там разгадали комбинацию и, не желая «палить» писателя, дёрнули стоп-кран. Возможно, такую подсказку им дал сам Солженицын или кто-то из его окружения, обслуживавший канал перекачки на Запад его архива.

Другими словами, все изготовились к броску, но никто первым не начинает.

Ситуация становится похожей на сложную шахматную партию, где оба соперника заняли позицию выжидания — у кого первого сдадут нервы: публикация подготовлена, но приостановлена и в СССР («Новый мир»), и на Западе («Грани»),

Выжидание — это, впрочем, не месяцы, а дни. В начале второй декады апреля одним прекрасным утром к дому Солженицына в деревне Рождество-на-Истье подошёл почтальон. Он принёс волнующую телеграмму от Твардовского: «Срочно приезжайте или выходите на связь. Это очень важно. Важнее чем всё, что было прежде!»

Солженицын садится в свою машину, мчится в Москву, вбегает в редакцию «Нового мира», где перед ним молча кладут другую телеграмму, уже из ФРГ. «Ставим вас в известность, — с ужасом читает Солженицын, — что комитет госбезопасности через Виктора Луи переслал на Запад ещё один экземпляр «Ракового корпуса», чтобы этим заблокировать его публикацию в «Новом мире». Поэтому мы решили это произведение публиковать сразу. «Грани», 9 апреля 1968 г., Франкфурт-на-Майне».

Это был наполовину ультиматум, наполовину жалоба. Антисоветчики-«граневцы», солидаризируясь с советскими коллегами из «Нового мира», сообщали, что, дескать, и вас, и нас припёрли к стенке. В переводе на нормальный язык это означало следующее: кто-то, недовольный тем, что «Грани» выкобениваются, отвёз экземпляр рукописи конкурентам то ли в ФРГ, то ли в соседней стране: мол, либо публикуете вы, либо опубликуют без вас. Как и в случае с официальным издателем Светланы Аллилуевой, «Грани» хотят спасти деньги и принимают решение экстренно запустить печатный станок. Кто бы мог подумать, что в издательском бизнесе столько драйва!

У этого «кого-то» расчёт был математически, а точнее, экономически верный: мол, скупцы-издатели, как увидят пачку купюр, тут же позабудут про все рыцарские принципы. «Грани», тесно связанные с глубоко антисоветским Народно-трудовым союзом (НТС), этой телеграммой, посланной врагам за «железный занавес», как бы извиняются: «Простите, что мы топим вашего парня, но если не мы, то потопят другие».

В мае 1973 года временно проживавший в Лондоне ученый-генетик Жорес Медведев в интервью журналу Time Magazine подтвердит истинность телеграммы: «Экземпляр «Ракового корпуса» был передан в издательство «Посев». И сделал это — Виктор Луи».

Твардовский ещё надеется на чудо. Он предлагает Солженицыну отправить в «Грани» запрет на публикацию, но тот вспылил и вместо письма «Граням» пишет знаменитое письмо в секретариат Союза писателей СССР с требованием провести расследование: «Кто такой Виктор Луи, что за личность, чей он подданный? Действительно ли он вывез из Советского Союза экземпляр «Ракового корпуса», кому передал, где грозит публикация ещё? И какое отношение имеет к этому Комитет госбезопасности?».

И далее: «Этот эпизод заставляет задуматься о странных и тёмных путях, какими могут попадать на Запад рукописи советских писателей. Он есть крайнее напоминание нам, что нельзя доводить литературу до такого положения, когда литературные произведения становятся выгодным товаром для любого дельца, имеющего проездную визу…».

Письмо было размножено в неимоверном количестве — около 250 экземпляров — с расчётом на то, что хоть один попадёт на Запад. И это случилось.

Луи был в бешенстве и растерянности. То ли он действительно был пойман за руку, то ли его очень профессионально подставили. Мы не знаем ответа, но в любом случае кто-то на Западе выбрал момент, чтобы наказать его за манипуляции с рукописями, и применил против него его же пиар-методы. На современном приблатнённом языке, «Луи грамотно слили».

Неприятность была и в том, что к Солженицыну, обладавшему огромным авторитетом, прислушивались — и в Союзе, и за границей. В итоге, «там» всерьёз занегодовали и начали задавать Луи неприятные вопросы: «А Вы что, правда торгуете краденым?!»

Репутация тогда стоила куда больше, чем сегодня, особенно для того, кто ею зарабатывал. Ветеран советской контрразведки Станислав Лекарев так оценил этот эпизод: «Здесь [органы] пошли, в общем-то, на подрыв авторитета Виктора Луи, что свидетельствует о том, что Солженицын был для них важнее. Фактически, пошли на «сжигание» своего агента. Но «сжигания» не произошло, потому что все и так знали: то, что Луи говорит, — это то, что разрешено Кремлём и Лубянкой».

Может, оно и так, но собственный имидж Луи всё же был если не «сожжён», то изрядно «подпалён»: кто впредь станет работать с вором и контрабандистом?

«Обман был запланирован по методу операции со Светланой, — пишет беспощадный к Луи Илларио Фьоре, — но ставка была куда более высокой, так как речь шла о живом символе интеллектуального бунта в СССР… лишь только случайное звено цепочки разрывалось, сразу раскрывалось мошенничество, до того, как продукт достигал потребителя».

Виктор занервничал. Он редко паниковал, и уж точно этого не показывал, но тут он начал обзванивать друзей и искать поддержки. Драматурга Юрия Шерлинга Луи попросил срочно встретиться. Тот думает, что беседа пройдёт, как обычно, вальяжным чином в одном из «намоленных» мест творческой тусовки вроде «Националя», но друг начинает разговор прямо в машине, которую припарковал на обочине. Волнуясь, он уверяет Шерлинга, что обвинения против него надуманны и что слух о вывозе им «Ракового корпуса» — ложь и подстава. Он, очевидно, надеется, что Шерлинг поможет создать «правильное» мнение о нём в еврейской среде.

Во второй половине апреля копии «Корпуса» достигают также Италии и Британии, где повесть фрагментами печатает «Литературное приложение» к The Times: любопытно, что именно от него Дженнифер Луи была аккредитована в Москве.

Через несколько лет, когда на баковскую дачу приедет писатель Виктор Некрасов, Луи первым заговорит о Солженицыне. «Поверьте мне, ничего этого не было, — чувственно произнесёт он. — Рукопись я не вывозил, в издательстве «Грани» уже лежал экземпляр. Это обычная издательская интрига. Эмигранты торопились набрать очки путем скандала, открывающего им дорогу к скорейшей публикации».

Если и так, то скандал получился: история вышла крайне неприглядной — что называется, «осадок остался». А пиар-возможности у Солженицына были не меньше, а может быть, даже и больше Викторовых.

Слухи расползаются, как тараканы во время ремонта. Александр Исаевич сам их невольно (или вольно?) опишет в 1971 году в «Бодался телёнок с дубом» — документальном произведении, где он, почти как репортёр, описал, как власть его выпихивала в диссиденты: «…И сразу находится бывшая зэчка, сидевшая с ним (Луи. — Прим. автора) в карагандинском лагере, приносит дивный букет: никакой не Луи, Виталий Левин, сел необучившимся студентом, говорят — что-то с иностранными туристами, в лагере был известным стукачом, после лагеря не только не лишён Москвы, но стал корреспондентом довольно «правых» английских газет, женат на дочери английского богача, свободно ездит за границу, имеет избыток валюты и сказочную дачу в генеральском поселке в Баковке по соседству с Фурцевой. И рукопись Аллилуевой на Запад отвёз — именно он».

С классиками не спорят. Но вопросы сами лезут на язык: «Что за «зэчка»? Она сидела в мужском лагере? Откуда она знает, что он «Левин»? В тундре был Луи, а как в Казахстан переехал, так Левиным заделался? «Не лишён Москвы» — а почему должен быть лишён, если, как Солженицын, попал под амнистию в 56-м и реабилитацию в 57-м?»

Но — залп дан, снаряд вылетел. Словно выстрел из ПЗРК, слухи, пущенные окружением Солженицына, сами находят Луи в Союзе и за границей. Его подталкивают — надо объясниться лично. Близкие знакомые (в их числе называют и поэта Евгения Евтушенко) уговаривают подать голос, ведь молчание было бы знаком согласия с обвинениями.

В конце лета 68-го войска Варшавского договора входят в Чехословакию — всем не до этого. А в начале осени Луи решается. Ведь он, охотник, теперь сам подранок, и никакая Госбезопасность его не спасёт. В схеме «деньги в обмен на неприятности», неприятности нельзя сдать. Политтехнологии уже бессильны. Только вылазка в логово соперника, бросок, атака, расчёт на внезапность могут что-то решить.

Самое время освежить лагерный обиход: Солженицын тоже зэк, он поймёт. Нужно толковище. Один на один. По понятиям.

7 сентября 1968 г. Луи садится в один из своих многочисленных автомобилей, выезжает с баковской дачи и едет в сторону Киевского шоссе. Курс — Нарофоминский район, деревня Рождество-на-Истье, что примерно в восьмидесяти километрах к юго-западу от Москвы. Для «своих» у дачи было кодовое название «Борзовка», и нетрудно догадаться, как и где этот адрес раздобыл Луи.

Вдвоем с приятелем они подъехали к дому: на участке никого не было, а в гараже слышалось какое-то копошение. Это сам Солженицын в старых брюках и спецовке, не отличаясь от обычного советского автолюбителя в выходной день, лежал под своим «москвичом» — так что у Луи появился шанс потолковать с ним не только как зэк с зэком, но и как автомобилист с автомобилистом. Рядом стояла, ассистируя, его первая, она же вторая, жена Наталья Решетовская[78].

Позже она вспомнит в интервью «Московским новостям»[79], что Солженицын вышел к ним, в чём был, с грязными руками. Луи сразу перешёл к делу:

— Вы смешали меня с дерьмом! Теперь друзья не здороваются, говорят, что я оболгал Солженицына, а западная пресса пишет обо мне как о торговце чужими рукописями! — выпалил Луи, достал из портфеля пачку иностранных газет и начал раскладывать их на багажнике машины.

— Ничем не могу помочь. Обратитесь в «Новый мир» или «Литгазету», — сухо отрезал Солженицын.

— Дайте интервью! Разрешите сделать репортаж о встрече с Вами…

— Нет!

— Разрешите Вас сфотографировать!

— Ни за что!

— Но мы оба зэки. Посмотрите мне в глаза! У вас ведь нет доказательств, что это я передал в «Грани» вашу рукопись…

Солженицын согласился сделать письменное заявление, которое продиктовал Виктору. Доказательств того, что Луи вывез рукопись «Ракового корпуса» и продал её немцам, у него, конечно же, не было. Продиктовал будущий нобелевский лауреат примерно следующее: «Я не утверждал, что В. Луи продал на Запад мои произведения. Я только спрашивал «Литературную газету» и Союз писателей: «Как такое могло случиться?»»

Это не было спасением, это не было победой. Но это был, пусть слабый, антидот для его сильно отравленной репутации на Западе.

Сам Луи, в пересказе Виктора Горохова, описывал свою встречу с классиком немного по-другому:.

— Кто вы такие и что вам здесь надо? — вышел к незваным гостям и спросил писатель. — Я вас не звал, не о чем мне с вами говорить, давать интервью я не намерен!

— Ну отчего же? — с полуиздёвкой произнес Луи. — Вы же любите заменять иностранные слова русскими… «Интервью» в переводе с английского значит «беседа». А мы с вами — уже беседуем. К тому же я бывший зэк, мой лагерный стаж покруче вашего. По лагерным понятиям, «я сейчас имею мазы на вас». Извольте объясниться. А лучше — отзовите свое письмо и публично извинитесь.

Извиняться Солженицын не стал и в дом визитёров не пригласил, а Решетовская — как уверяет Луи — их с приятелем и вовсе прогнала.

— Не понравился он мне, — заявил Луи по дороге обратно, — не таким я его себе представлял…

«Вскоре после вылазки, — вспоминает Виктор Горохов, — Луи собрал у себя группу бывших зэков. Те, кто пришли, единодушно постановили, что «вольняшка Солженицын и до сих пор действует по лагерной привычке: если что «не по-ихнему», надо срочно нести заяву лагерному куму, дабы чего не вышло». Ведь Луи надеялся, что он едет в Рождество-на-Истье, чтобы не драться, а мириться. И тогда, рассчитывал он, раз не сработал план «Светлана», запустится план «Тарсис»».

Но действительно — не вышло…

Есть и третья версия встречи с Солженицыным, изложенная давней коллегой Луи Еленой Кореневской. «Я к вам обращаюсь не как агент Лубянки, не как человек с такой репутацией, а как зэк к зэку, — пересказывает Кореневская якобы слова Луи. — Вы знаете, что если бы я был стукачом, это было бы известно? Я-то знаю ваше прозвище, Ветров[80], и вы это даже не отрицаете…».

Вот что пишет об этой «встрече с прекрасным» сам Солженицын в «Телёнке»: «На истьинскую мою дачку повадился ходить изнеженный Луи со своей бригадой — выяснять отношения, а я вылезал к нему, чумазый и рваный работяга из-под автомобиля. Он тайно фотографировал меня телеобъективом и продавал фотографии на Запад с комментариями вполне антисоветскими, а по советско-чекистской линии доносил на меня само собой, да кажется и звукоаппаратуру рассыпал на моём участке».

Насчёт «звукоаппаратуры» — это всё же, видимо, не к Луи, а к ребятам с Лубянки. Что касается «повадился», то Виктор и правда вновь приезжал в Рождество-на-Истье, как рассказывали, с неким фотографом из Тбилиси. Но пришельцы уже не стали нарываться, а сфотографировали окрестности и опросили местных жителей. У репортёров «жёлтых» изданий так принято: сначала добывается главный эксклюзив, потом «отрабатывается вокруг».

Око за око, зуб за зуб, слух за слух. На войне компроматов — как на войне. Если одна сторона взялась за запрещённое оружие, странно ждать, что вторая за него не схватится. Солженицын решил бить наотмашь («стукач Левин»), и теперь Луи тоже не стал притворяться невинной институткой. В начале 1969-го в нескольких западных изданиях, в том числе в Washington Post, Survey и Stem, появляется убийственный материал Луи, который, как булка изюмом, начинён отрывками из «интервью» с Солженицыным. Того самого, что «взял» Луи, приехав к писателю в «Борзовку».

Это то самое знаменитое «интервью», которое диссиденты назовут «сфабрикованным» и «сфальсифицированным». То есть, как такового интервью в статье нет — есть авторский текст плюс умелая компиляция из грамотно расставленных высказываний писателя.

Солженицын у Луи — этакий плаксивый нытик, не держащий удар. От его слов веет эстетикой упадка, а местами он откровенно хнычет. Приведём отрывок из Викторовой публикации.

«Почему с 21 апреля до 26 июня [1968 года] они [в «Литературной газете»] не печатали мой протест и запрещение публиковать «Раковый корпус» на Западе? — хмурится он. — Газета три месяца готовила пасквиль в ответ на моё письмо о запрете. Поэтому я объявляю, что больше не буду делать публичных заявлений. Не буду ничего писать. Я кончил писать. Публично. Это всё. Я усвоил урок».

Основной посыл Луи к западному читателю таков: мол, Солженицын на самом деле очень хотел напечатать на Западе свой «Раковый корпус», но создавал притворный шум, будто не хотел. Вот ещё отрывок из статьи.

«Я человек, у которого нет никаких прав, — жалуется он, — который не может ответить двум или трём сотням клеветников». Он продолжает: «Я заклеймён. Я связан по рукам и ногам вот уже три года». Русские любят мучеников, и Солженицын входит в роль: «Я настолько несчастен, что в своём письме Съезду писателей написал абсолютно открыто, что готов принять смерть, и я действительно готов, даже сейчас. Пусть первый штык придет и поразит меня. Я готов встретить смерть в любой момент. Меня уже зарыли в землю по шею».

Но это мелкие тычки. Крупный удар — в конце. Позднее диссиденты будут уверять, что Луи сфальсифицировал слова Солженицына, якобы оправдывающего Гитлера. На самом деле это не совсем так: такой контекст и правда проброшен, но вложен в уста некоего «другого писателя». «…У него (этого неназванного писателя. — Прим, автора) впечатление того, что Солженицын пытается сказать, будто русские крестьяне были счастливы только дважды после Революции: сначала во времена НЭПа, а затем во время немецкой оккупации», — пишет Луи. И педантично добавляет: «Это пример крайнего отношения к писателю [Солженицыну]».

Вся статья Луи от начала до конца — это не клевета, а «стёб» над соперником, которого он малюет с изуверским наслаждением, высмеивая «псевдотолстовскость» и «псевдодостоевскость». «[Солженицын] начал отращивать бороду, но она не выдерживает сравнения с толстовской. Его имение тоже плохо сопоставимо», — ёрничает Луи, очевидно, сопоставляя со своим имением.

И продолжает разжёвывать для западного потребителя: «В этой стране его рукописи так же соблазнительны, как везде соблазнителен запретный плод… Солженицын знает это очень хорошо».

«Кажется, что никто не собирается арестовывать его в настоящее время, но шансы на опубликование «Ракового корпуса» и «В круге первом» почти равны нулю», — заключает Луи, пригвоздив оппонента.

Вот и поговорили два русских аристократа через инородные газеты. Первый про второго — «стукач», второй про первого — «гитлеровец»… Ведь говорят же в народе, что «особенно приятно смотреть, когда с. утся интеллигентные люди».

Была ли статья «подлогом»? Доказать это сегодня практически невозможно, так как всех троих участников сцены в «Борзовке» уж нет в живых. Зная Луи, можно предположить, что это был адский замес из правды, полуправды и вольно скомпилированной правды, давший взрывной эффект. Этакий «медийный коктейль Молотова» — «коктейль Луи». В полном смысле слова «фальшивкой» статья, таким образом, не была, а было вот что: в ходе недлинной перебранки Солженицын что-то говорил, а Луи, уже тогда владевший инструментарием «жёлтой прессы», взял, да и напечатал. Быть может, даже записав на спрятанный под полой диктофон.

В приличных изданиях интервью с такими «грандами» принято делать обстоятельно, назначая их заранее. Загодя присылать вопросы. Расшифровывать ответы в редакции. Присылать на визирование. Луи все эти мелочи жизни опустил, поступив так, как сегодня поступает каждая уважающая себя бульварная газета и даже телеканал. Стоит ли обвинять Луи в том, что он прямолинейно выполнял свою работу, если она у него такая?

Можно. Но тогда придётся не читать большую часть газет, не смотреть большую часть телепрограмм, а также некоторые фильмы, вроде шедевров Саши Барона Коэна. Такая журналистика, быть может, малопривлекательна и неприглядна. Но ведь похожим манером пишет о Викторе Луи сама «жертва клеветы»: «Первоосведомлённый Луи шнырял на посольских приёмах, предлагал западным деятелям: «Не пригласите ли Солженицына лекции, что ли, у вас почитать?» — «Да разве пустят?» — удивлялись. — «Пу-устят!»». Это тоже фрагмент из «Бодался телёнок с дубом».

Солженицын, не выбирая выражений, называет автора статьи «мерзким обманщиком». Но то, что тогда в интеллигентских кругах называлось «обманом», «подлостью» и «клеветой», теперь именуется «медийными технологиями».

К моменту выхода «луёвской» статьи Солженицын уже сблизился со своей будущей женой, Натальей Светловой, ещё не порвав окончательно с Решетовской. Время шло, шла и игра в волка и зайца, где персонажи часто и быстро менялись ролями. На стороне Луи играло КГБ, на стороне Солженицына — Запад: по меткому выражению первого президента России Бориса Ельцина: «Что то, понимаешь, что это». В ноябре 1969-го Солженицына выгоняют из Союза писателей.

В августе 1971-го кто-то, судя по всему — опять-таки Луи, попытался вывезти для шальной публикации у знакомого нам Флегона солженицынский «Август 1914»: с Флегоном снова судятся. Это почти не больно, просто, видимо, чтоб не расслаблялся. А вот в конце года Виктор готовит против Солженицына уже настоящий силовой приём в классических традициях американской журналистики.

Было это так.

В книге «Август 1914» много автобиографических параллелей, и внимание Луи приковывает персонаж по имени Ирина Токмак, «тётя Ирина». Чутьё подсказывало медиахищнику, что рыть надо здесь. Он срывается и выезжает в Ставропольский край, в Георгиевск, что недалеко от Кисловодска, родного города Александра Исаевича. Пара дней поисков, и он хватает птицу счастья за хвост: Ирина Ивановна Щербак (фамилия в книге слегка изменена) найдена, ей 83 года, и она жива!

Такие истории «сопутствующего эксклюзива» у репортёров дороже денег: это как раз из разряда «сенсационных подробностей» и «шокирующих откровений». В наше время к «Ирине Ивановне», прознай о ней газета или телеканал, направили бы первым самолётом продюсера, который, как пёс, сидел бы возле неё и охранял от конкурентов до подхода основных сил — корреспондента с оператором или фотографом. После «окучивания» (съёмок, интервью), ей бы предложили щедрую по меркам Ставрополья сумму, чтобы впредь молчала — опять же назло конкурентам. А там глядишь — шах или ишак. Так примерно выкалывали глаза архитекторам, чтобы больше нигде такую красоту не повторили, только теперь с поправкой на век гуманизма.

Вкусный для западной прессы кусочек Виктор пробует пристроить — бесплатно, на общественных началах — в московской иностранно-собкорской тусовке, но не выгорело: западники перепугались, так как плохо о Солженицыне им в редакциях писать «не рекомендовали». Клюнули старые друзья из германской редакции Stern, некогда полакомившиеся из рук Луи материалами об Аллилуевой, и срочно выслали в Москву своего журналиста. Синхронно с выходом «Августа 1914» на Западе, Stern печатает длинную серию статей о «тёте Ирине», которая, как уверяла, воспитывала какое-то время маленького Сашу.

«Отец Солженицына, Исай, был сыном богатого землевладельца, — пишет журнал. — Когда он женился в 1917 году, то увеличил свой капитал при помощи своей жены Таисии, дочери другого влиятельного землевладельца Захара Щербака».

Ах, вот оно что! Солженицын-то, «выходец из народа», оказывается — феодал!..

Читаем далее.

«Это был 1970 год: Солженицын пригласил тётю [Ирину] в Рязань и послал ей деньги на поезд. «Когда я вышла из вагона, — вспоминает пожилая женщина, — я увидела Александра и Наташу, которые скрывались за навесом, чтобы спрятаться… Они стеснялись меня, и если бы при мне были деньги, я бы сразу же вернулась обратно, но меня остановило то, что с собой было лишь 20 копеек… Они содержали свой дом, живя, как буржуазная семья, — говорит она (продажа авторских прав Солженицыным на Западе давала ему состояние в миллионы). — Они регулярно ездили в Москву, чтобы сходить в театр или кино»».

Если «влиятельный землевладелец» был компроматом для внутреннего назначения, то слезливая отповедь тёти Ирины была специально выточена под западные глаза и уши. В марте 1972-го Солженицын отмёл всё, что написал Stern: тётя Ирина его не воспитывала, «вместо поместья был глинобитный дом», а сам Stern подозрительно близок к советским властям. «Это суждение пресмыкающихся подхалимов», — извергается Солженицын, входя в амплуа «Жириновского 70-х».

В феврале 1973-го Луи смакует в заметке для Evening News присоединение СССР к Конвенции о защите авторских прав: теперь, мол, такие, как Солженицын, если напечатаются за границей, будут отвечать уже по уголовной статье, за мошенничество, за нарушение госмонополии на экспорт.

Солженицын не вылезал у Луи из головы. Эта затяжная склока между Луи, наречённым антисемитской молвой «Левиным», и Солженицыным, наречённым такой же молвой «Солженицкером», не стала привычным для Луи победным блицкригом, а значит — стала редким поражением на информационно-диверсионном фронте. Одного такого поражения не миновать герою авантюрного романа, будь он графом Монте-Кристо, Джеймсом Бондом или Шерлоком Холмсом. Иначе — герой будет неправдоподобен.

Несколько лет подряд Луи «честно» пытался договориться с западными фондами и университетами о приглашении Солженицына за границу — с тем, чтобы, как Тарсиса, выманить его из страны и не впустить обратно. «Подлости» Луи не было предела: в то время как тысячи и тысячи сидели в тюрьмах и психушках, для нобелевского лауреата Виктор хлопочет о почётном выезде.

Но тот оказался «трудным клиентом», которого Луи не смог вскрыть, как консервную банку. Мавр не сделал своё дело, он может уходить. За дело берутся брутальные люди с Лубянки.

Развязка битвы титанов наступает после 2 февраля 1974 г., когда, как пишут разные источники, «КГБ начинает тайные переговоры с властями ФРГ о высылке туда Солженицына». Есть основания подозревать, что без Луи и тут не обошлось, но это уже была не его игра. 12 февраля писателя привозят в Лефортово, а 13-го — в Шереметьево, где сажают в самолёт Москва — Франкфурт. Тот самый Франкфурт, с которого началось махание шашками двух «гениев».

«Вскоре о нём перестали писать столько, сколько писали, — размышляет Виктор Суходрев. — Он ведь стал и западное буржуазное общество критиковать вовсю, на чём свет стоит, вместо того, чтобы прославлять ту свободу, которую вроде как там обрёл. Он многое там написал, ничего не скажешь. Но трибуны — лишился».

Но даже высылка Солженицына из страны по «методу Луи» не прекратила эту «такую личную неприязнь, что кушать не могу».

До весны 1976-го, до переезда в американский Вермонт, семья Солженицыных живёт в районе Цюриха. Однажды к калитке дома подошла женщина с письмом «для Александра Исаевича». Предложили опустить его в ящик — отказалась. «Взяли — рукописное письмо. От кого же? От скандально знамени того Виктора Луи, — пишет А. И. Солженицын в мемуарах «Угодило зёрнышко промеж двух жерновов». — Он, простой советский человек, лежит в цюрихском госпитале, размышляет о смысле жизни; считает, что неприятности между нами теперь уже позади — и что же? Раскаивается, как разыгрывал мою слепую тётю? Как закладывал мою голову под советский топор? — О нет, пишет о своих собственных лагерных страданиях в прошлом, и чтоб я очистил его от обвинений, что он продал «Раковый корпус» на Запад; а теперь он не против бы встретиться со мной после выписки из госпиталя!».

Однако Солженицын не принял из его рук оливковую ветвь, которая в момент обратилась брошенной перчаткой. В 1981 году выходит работа под названием «Солженицын — пророк?», автор которой — небезызвестный Алек Флегон. Этот опус на постсоветском пространстве издали лишь однажды — в независимом Бишкеке в 1994 году.

«Вся жизнь Солженицына была связана с враньём. Это враньё начинается с первых слов знакомства, — бодро начинает автор, не оставляя сомнений в отношении к своему герою. —.. Так как имя отца ему не нравилось, то он просто присвоил себе ложное отчество… И поэтому он предпочёл скрыть от мира настоящее имя своего отца. Имя его отца, по утверждению Солженицына, было Исаакий… Из этого следует, что в действительности Солженицына нужно величать Александром Исааковичем, или Александром Исаакиевичем, или Александром Ициковичем, но ни в коем случае не Александром Исаевичем…».

И далее: «Солженицын отрицает, что его настоящая фамилия — Солженицкер. Но поскольку… его отрицания иногда оказываются явной ложью (когда она ему полезна), это отрицание нельзя принимать за чистую монету».

Да простит нас покойный Алек Флегон за низкую мысль о том, что настоящий автор текста — не он. Учитывая, что солженицынские корни в своё время плотоядно раскапывало КГБ и что плоды этих раскопок стали пиар-зарядом под основание классика русской литературы в изгнании, есть подозрения насчёт имени настоящего автора. Да, Флегон и Солженицын ссорились, крупно ссорились, судились. Но охота ли было экс-румыну-колхознику, сомнительному дельцу, вдруг закапываться в исследование живущего в Америке русского писателя? А вот этнически пропитанная месть за «Левина» — это уж скорее…

Самая жестокая конкуренция, как известно, внутривидовая. Эти два человека — Луи и Солженицын — были чудовищно разными, но, как две крайности, тяготели друг к другу. Они были арестованы с разницей в два года. Их дела вёл один следователь. Последние годы лагерей оба досиживали в Казахстане. Они освободились почти одновременно, в 56-м, Солженицын — из ссылки, Луи — из зоны. Обоих безуспешно уличали в доносительстве на зоне. Оба реабилитированы в 57-м. У обоих было по три сына. Оба считали частью своей работы автомобильные поездки по стране. Оба побывали на Тайване и так им впечатлились, что один о нём грезил, второй — послал туда учиться одного из сыновей. Обоих считают тайными евреями. У обоих во многом схожие взгляды на советскую власть и на конфигурацию патриотизма. Оба были миллионерами. Оба в какой-то момент очутились в Переделкине…

Но, как ангел и демон, они оказались по разные стороны: «почвенный» Солженицын — в стане западных антисоветчиков, «западнический» Луи — в лагере советских патриотов. Солженицын, который всем видом показывал, что Луи — пыль в его ногах, в «Зёрнышке» просклонял его фамилию аж пять раз (жаль, она не склоняется)!

История с Солженицыным сделала Луи другим. Одна женщина, вхожая в баковский дом, рассказывала, что «эту историю Виталий Евгеньевич не мог выбросить из головы, так сильно она его удручала».

Потому что «медийный Джеймс Бонд» впервые не выиграл? Потому что «метод Луи» по нейтрализации эмигрантов впервые дал системный сбой? Потому что Солженицын оказался для СССР полусвятым? Или потому что два гиганта мысли, как в старом анекдоте про ковбоев, съели бесплатно по куче навоза на радость челяди?

Как бы то ни было, название повести, вокруг которой Луи так жёстко схлестнулся с Солженицыным, как и всё в жизни Луи, окажется полным символизма. Сам он любил бравировать: ««Ракового корпуса» у меня нет. Я его даже не читал, из суеверия».

Но не знал, произнося это, что «Раковый корпус» для него — станет роковым.

ДИССИДЕНТ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА

Люди так простодушны и так поглощены ближайшими нуждами, что обманывающий всегда найдет того, кто даст себя одурачить.

Никколо Макиавелли

Если 60-е можно условно назвать годами «Луи-пиарщика», то 70-е, опять-таки очень условно, годами «Луи-переговорщика». Впрочем, как мы уже убедились, Луи никогда не ограничивался функцией «наружного применения», но и активно работал как устройство для внутреннего пользования. Прежде всего — это работа с инакомыслием.

Юрий Андропов, возглавив КГБ, разделил противников режима на две категории: назовём их light и hard.

Hard — это отпетые враги режима, с которыми боролись разными методами, в основном жёсткими: психушки, где залечивали до полусмерти, приговоры по антисоветским статьям, приговоры по «уголовке» (тунеядство и прочее), прессинг в виде обысков, давление на членов семей. Случались и «трагические» происшествия, «внезапные» самоубийства, «скоротечные» болезни. Лучший выход из положения таким элементам — через Шереметьево.

Light — вольнодумцы тоже, конечно же, прессинговались, и ещё как. Режим унижал, напоминая, кто здесь альфа-самец, даже таких «неприкасаемых» кумиров, как поэт Евтушенко или певица Пугачёва, уж не говоря о богемного склада художниках, писателях, поэтах, драматургах. Но это было, по сравнению с первой группой, благожелательное родительское «а-та-та». Режим понял, во многом благодаря успешным действиям Луи, что в ряде случаев наказание ведёт к озлоблению, а вот involvement («вовлечение») — к умиротворению.

Так научились не карать, а приручать творческую «тусовку», создавая для неё иллюзию больших возможностей, конечно же, притворных. Тут закрывались глаза на многое: во-первых, конечно же, на весьма либеральные представления о личной жизни (художник мог менять любовниц, как коллега на Западе). Во-вторых, на лёгкий антисоветский флёр в шутках и анекдотах, на буржуазные шалости. То есть доносы писались всё равно, но ходу им не давали. И наконец, в-третьих, на экономику особого режима, которая для творческой среды была наиболее приближена к рыночной: скажем, гонорары исполнителей песен номинально были фиксированными, но фактически концертные директора с ними делали, что хотели, конкурируя друг с другом и перекупая певцов.

У многих гэбэшных начальников или окологэбэшных «шишек» была своя паства: это артисты, певцы, художники, поэты, драматурги, журналисты, барды, которым помогали разного рода подачками, вроде поездок в капстраны, квартир, внеочередных «жигулей» и «Волг», доступов в «Берёзку». Взамен — лояльность, предсказуемость, знание меры. От кого-то — более тесное «сотрудничество», но это уже в обмен на услуги подороже, вроде «отмазывания» от мелких преступлений.

Одним из таких «пастырей» был таинственный глава Пятого управления КГБ («антисоветчина») Филипп Бобков. Коллекционер старых книг, театрал и генерал, этот человек мог говорить на одном языке со своими подшефными. Та же Алла Пугачёва никогда не скрывала, что ходила к Бобкову прямо на Лубянку и пила с ним коньяк. Возник даже термин — «элита Бобкова».

Именно Бобков в начале 80-х спас друга Виктора Луи, драматурга Юрия Шерлинга, от «посадки» по тяжкой уголовной статье: «спас» — при том, что эту провокацию (наезд на сотрудника милиции на автотрассе) КГБ и подстроил.

И Виктор Луи был одним из таких пастырей. Он, конечно же, не имел статуса «старшего пастыря», как Бобков, но и младшим не был. Уже в 60х он взял под опеку художников-нонконформистов, для которых создавал «синтетическую свободу», предлагая себя в виде вольнодумного собеседника-покровителя-покупателя и полулегальную возможность продавать свои холсты московским иностранцам. Он убедил своих кураторов, что толерантность к «лёгкому художественному инакомыслию», как нынче говорят в народе, не только вредна, но и полезна: лучше терпеть и контролировать, чем иметь неуправляемый «бродящий» андеграунд. В идеале — он пытался воссоздать на Родине (виртуально, конечно же) знаменитый парижский «улей», где гнездились десятки беглых русских художников.

Илларио Фьоре замечает, что «Луи повесил на стены абстрактные картины молодых русских художников, и дача представляла из себя личную картинную галерею, где друзья и знакомые могли «смотреть и покупать». Луи был владельцем настоящего рынка искусства, который поддерживал авторов, лишённых контактов с иностранцами».

То есть Луи был и одним из первых частных галеристов в советской России. Прямая продажа иностранцам могла караться, а вот с заездом на дачу Луи (и комиссионными хозяину) — пожалуйста. Говорят, что это он, Виктор, устроил знаменитому Оскару Рабину первую сделку по продаже его картины советнику американского посла. И он же — сделал нечто похожее для Рухина. Он всем им отторговывал иммунитет. Полотна нонконформистов бесстыдно вешали у себя сотрудники ЦК и Совмина.

Луи же, не забывая о себе, корректировал их цены, не давая «продешевить». Тот же Рабин с конца 60-х по середину 70-х «вырос» десятикратно. Учил Луи, по рассказам, и технике продаж: если художнику всё же негласно дозволялось принимать иностранных покупателей самим, надо было непременно привести их в сырую полуподвальную мастерскую, встречать одетым по-деревенски, говорить шёпотом, то и дело тыча пальцем вверх, мол, «тише,

КГБ…». Иностранец, исполненный храбростью самца-добытчика, выцарапавшего из лап кГб сокровище, неизменно платил больше.

Вокруг Виктора спутниками вращались Рабин, Рухин, Афонин, Барус, Плавинский, Неизвестный (никогда, впрочем, не терявший самостийности).

Художник Валентин Воробьёв взыскательно пишет в своих воспоминаниях, что «появление Виктора Луи в подвалах и бараках означало, что ты отмечен свыше и обеспечен выставкой за границей или публикацией антисоветского романа… За пиратскую деятельность Луи получал валюту, а нелегальные авторы — дубовый кукиш!». Правда, через строку признаёт обратное: «Изобретательный Луи для пробы направил в «Гросвенор Галлери» в Лондон… группу на выбор. Британец обратил внимание на «Бараки» Оскара Рабина. Оскар Рабин — звучит! Свояки решились на нелегальную персоналку… Картины Рабина раскупили друзья галерейщика. Выручку поделили. Луи приобрёл новый «мерседес», Рабин купил долгожданную кооперативную квартирку на улице Черкизовской, дом 6, кв. 21».

Ничего себе дубовый кукиш!

«Люди становились материально зависимы от него, — рассказывает Мэлор Стуруа. — Это ведь был период, когда бутылка виски и блок «Мальборо», как ледокол «Челюскин», проходили одинаково сквозь советские и диссидентские круги, как и сквозь ряды наших художников. Он был во всех мастерских всегда. Как ни странно, но там было больше источников информации, чем где-либо, так как художник много знал. Например, хочет большой человек, чтобы нарисовали портрет его жены или дочери. Естественно, идут какие-то разговоры, текут сведения, которые не знали даже среднего ранга чиновники».

К работе с нонконформистами Луи приобщил и супругу, которая нередко писала о них статьи. Плюс его собственные статьи — так он капитализировал рынок искусства в стране, где рынки были только колхозными.

После «бульдозерной» выставки сентября 74-го власти и вовсе приняли доктрину Луи, разрешив выставку авангардистов в Измайлово. Магия схемы Виктора состояла в том, что все должны были заработать, и никто не должен был пострадать. «Живи и дай жить другим» — слоган Луи, который он любил повторять.

Любой, кто жил при СССР, не поверит в то, что Луи мог обогащаться безнаказанно на глазах у системы, и будет прав. Не мог. Он, человек, опередивший своё время, умел делиться. В Советской стране, стране дефицита, передовой идеологии и зелёных помидоров, не так нужны были живые деньги, как колготки, мясорубки, телевизоры, видеокассеты, стерео- и квадросистемы, шотландский виски и французский коньяк, американские сигареты и кубинские сигары. Виктор всё это закупал в бесчисленных командировках и привозил страждущим в Здании, что около «Детского мира». Одного из его кураторов прозвали Мистер Дубль: всё, что Виктор покупал себе за границей, он «дублировал» для него.

Те, кто думают, что люди в КГБ 70-х и 80-х были кристально честны и неподкупны, — идеалисты. Да, эти люди не брали пухлые конверты, протянутые под столом: но тем, что можно было купить на содержимое этих конвертов, они не брезговали.

У Луи была дача не только в Баковке, но и в Сухуме, у моря. На территории этой дачи стояла отдельная постройка — «павильон», как его называли, где один из его «небесных покровителей» придавался земным утехам на материальное вспомоществование Виктора. Наверное, поэтому писатель Зиновий Юрьев однажды без страха и упрёка произнёс: «В день его смерти на Лубянке будет траур, так как не они ему платили, а он им».

Всегда ли и во всём Луи был так великодушен с инакомыслящими, всегда ли их выгораживал, спасал, закрывал грудью, как Александр Матросов? Видимо, не всегда. В 70-х в диссидентских кругах ходила одна история, которая призвана была подтвердить его репутацию «плохого парня».

В начале 70-х в Москве появился необычный Самиздат: рассказы «Холодильник», «Музей человека», «ТП», «Стоп, машина» и другие, высмеивающие методы работы на советских закрытых предприятиях. Автор подписывался псевдонимом Виталий Бабенко, и никто в органах не мог вычислить, кто же это. А хотелось: в рассказах было слишком много околосекретной информации, получить которую мог только высокопоставленный работник «почтового ящика», специалист-ракетчик с «допуском».

Подвела «Бабенко» доверчивость и пагубное чувство безнаказанности. Решив передать свой памфлет «До следующего раза» уже не в Самиздат, а в «тамиздат», на Запад, он вышел на отрекомендованного ему «французского» журналиста Виктора Луи. Однако вместо «француза» на явочной квартире его ждал КГБ. Задержанный предъявил документы на имя Бориса Артёмовича Бенько, генерала-лейтенанта, Героя Советского Союза, доктора наук, одного из конструкторов королевской «семёрки». Каково же было удивление товарищей с Лубянки.

Сдал ли его Луи или же самого Луи использовали втёмную, а потом вовремя отодвинули?

О другом «больном зубе» режима, Иосифе Бродском, Виктора Луи однажды спросил американский публицист Герберт Голд. «Кто он? — вопросом на вопрос воскликнул Луи и тут же сам себе ответил: — Дурак». Анна Ахматова, когда узнала о начавшейся травле поэта, сказала более тонко: «Какую биографию они (власти. — Прим, автора) делают нашему рыжему!».

В середине 70-х «лучший друг советских диссидентов» узнал, что надо спасать правозащитника Петра Якира, отсидевшего в сталинских лагерях семнадцать лет. Срок — за гранью понимания: на зоне прошла большая часть его жизни. Когда Брежнев начал ползущую ресталинизацию, другого пути, кроме правозащиты, у него, сына легендарного красного командарма Ионы Якира, не оставалось. В Самиздате печатались его диссидентские книги, обиженные властью Якира боготворили. И с ним «где надо» решили разделаться отнюдь не по «методу Луи», арестовав по «расстрельной» статье «измена Родине». В ходе четырнадцатимесячного следствия Якира сломали, заставили раскаяться публично на пресс-конференции и вскоре выпустили.

Вот тут-то его и пришлось спасать, но уже не от КГБ, а от вчерашних собратьев-диссидентов, которые, в терминах 37-го, «заклеймили предателя». От него отвернулись все, включая Елену Боннэр, — началась травля. Луи «пошёл по друзьям» в поисках контактов Якира. Ему нашли адрес. Луи сразу же отправился к отверженному на квартиру и долго говорил с ним по традиции на кухне. «Петя, тот, кто был на Лубянке, — сказал Луи, — никогда тебя не осудит».

Вот как вспоминает встречу с Луи на приёме в американском посольстве по случаю двухсотлетия США в 1976 году писатель Андрей Амальрик в «Записках диссидента».

««Добрый день, — сказал, протягивая мне руку и улыбаясь, тот, кого Гоголь назвал бы господином средних лет, не то чтобы худым, но и не то чтобы толстым, с чертами лица очень благообразными. — Не узнаете меня? Я — Виктор Луи''. <…>

Когда-то меня, совсем еще молодого, он спрашивал, почему я, человек способный, не стремлюсь к такому же благополучию, как он, — есть эта «желудочная наивность» даже у людей умных. Теперь он сказал, что относится с большим уважением к тому, что я не отказался от своих взглядов, но вообще это более или менее чепуха — СССР будет существовать еще тысячу лет[81], слово в слово то, что говорила мне Надежда Мандельштам. Я ответил, что, напротив, жду серьёзного кризиса, и для меня последним симптомом его приближения будет разрыв с системой и бегство на Запад самого Луи. «Если только этот разрыв ещё возможен», — добавил я».

Пнул Луи — есть чем возгордиться на Западе.

Английская прижимистость Виктора удивительно сочеталась с русской барской щедростью: последняя вступала в роль, когда дело касалось собратьев-зэков. В наших терминах, он им помогал не только «административным ресурсом, но и кэшем». Женская половина окружения Луи сплетничала между собой о лежащих в недрах Викторова рабочего стола квитанциях банковских переводов на крупные суммы на имена лагерных товарищей. Для гордых, которые не могли «жить за чужой счёт», он придумывал мифическую «работу», за которую платил «гонорар». Это «кормление» он понимал как «лагерную ренту», которую с его помощью бывшие зэки «вытягивали» из советской казны.

Виктор Горохов в своих надиктованных на плёнку воспоминаниях о Луи приводит один символичный эпизод. «Однажды, когда мы ехали с ним на «порше» в город Боровск, я ему сказал:

— Ты со всеми своими номерами укладываешься в одну фразу, в одно понятие.

— В какое?

— Ты боишься быть фраером, — сказал я. — Кроме того, если тебе не дают в два часа дня где-нибудь обедать, ты ужасно боишься, что тебе баланды не дадут. Это зэк в тебе сидит, со страшной силой!

Поэтому он сдерживает в себе доброту природную, очень большую широту души и очень большую любовь к людям, которых он считает своими, — и он при этом жутко боится быть фраером. Он боится, что к нему хорошо относятся, потому что что-то от него надо. Боится стать фраером. Его и по сей день прокатывают не близкие люди».

Одному лагерному другу, испанцу (быть может, это и был Педро Сепеда?), перед его отъездом на родину Луи дал три тысячи долларов (тогда — безумные деньги) на открытие музыкальной школы. «Всё равно прогорит», — обречённо вздохнул Луи, когда друг уехал. Это была не инвестиция, не кредит: это был его налог на чистую совесть.

«Он был очень широким человеком, — говорит Марина Голынская. — Не любил, когда к нему в карман за пятью рублями лезут, а по доброй воле мог отдать очень много».

Тот же Горохов вспоминает, как однажды попал в больницу:

««Ты имеешь право требовать с меня, чтобы я о тебе заботился», — сказал мне Луи.

«Почему?»

«Потому что я знаю, как тебе трудно. Но знаешь, я не умею заботиться о тех, кто лежит в больнице. Но, например, знаю, что тебе нужен маленький телевизор».

И принёс телевизор, почти карманный, почти со спичечный коробок. И у меня был свой телек, предел мечтаний всех лежачих больных.

Однажды он пришёл и сказал:

«Я тебе привёз, что мог, теперь я тебе дам сертификаты серии «Д», пусть твоя родня идёт в «Берёзку» на Грузинской».

А на следующий день приехал его сын и привёз ещё массу всего, потому что Виктор как-то не понимал, что мне надо и сколько. И в этом была и «дружба», и какое-то «освобожусь от этого чувства, что я должен помочь». Он кидал в меня блоки американских сигарет, выспросил, могу ли я пить, и прислал ещё и спиртного. Отделавшись от меня, больше не приезжал: я обеспечен и со мной всё в порядке.

«Имеешь право требовать»… Это было трогательно».

У этой истории есть постскриптум: дарёные сертификаты Горохов так и не потратил, испугавшись, что его вычислят, и тогда… продал их назад Луи.

«Однажды мы с моим мужем Фёдором Фёдоровичем крепко сели в калошу, — вспоминает Римма Шахмагонова. — Я пришла и говорю: «Витька, спасай». Он без разговоров вытащил пачку денег и сказал: «Отдадите, когда сможете». Писателю Зиновию Юрьеву (настоящее имя — Зяма Гринман), мужу Елены Кореневской, Луи говорил: «Зиновий, я тебя очень люблю с одним большим «но»: ты ничего не просишь, а это подозрительно».

Когда в 70-х годах Госбезопасность «прищучила» Кореневскую и Юрьева, Виктор физически прятал их на своей даче, подражая «прятанью» Ростроповичем Солженицына. «Однажды он запер меня на чердаке и велел не появляться, — рассказывает Кореневская. — Я там сидела и писала, он публиковал это под чужой фамилией. И ещё вязала: я всегда обожала вязать. Позднее он мне передал шутку Андропова: «Виталий Евгеньевич, у вас что, любовницы вяжут?». Ведь на эту дачу, я уверена, приезжал лично Андропов».

Едва ли «лояльное крыло» КГБ не знало, что за партизанка у него там сидит.

«Дачные встречи» Луи с диссидентами стали своего рода конвейером, а сама дача — последним чистилищем перед выездом визитёра за рубеж. Все визиты укладывались в один шаблон: тайный поиск «проводника» к Луи — тайный, чуть ли не в маске, приезд — воздыхания в библиотеке — разговор о «моих делах» — выпивка — отъезд и молчок-молчок-молчок — эмиграция — мемуары о «последней попытке договориться с варварским режимом через посредника-прислужника КГБ».

«Прислужник» в отместку выпячивал своё барство, добавляя, без сомнения, свой актёрский гений. Всегда «как денди лондонский одетый», Луи мог встретить ходоков и в рваной куртке, и в старых брюках с отвисшими коленями. Римма Шахмагонова вспоминает, что, завидев его в таком одеянии, называла «беглым каторжником из банды Бена Джойса». Виктор молчал, но — она точно уверена — надувался.

«Я к нему приезжал, — вспоминает Сергей Хрущёв, — он ещё был в постели. При мне одевался, мы в это время говорили. А потом я понял: у него же в голове замкнуло, что он вроде меня приглашает, а сам, как Людовик, при мне одевается! Чтобы потом прихвастнуть, что вот, Хрущёв передо мной стоит, а я трусы надеваю! Никто не видел этого, но ему это было очень приятно».

А Юрий Шерлинг видел, как «барин» раздевался: «Приходил домой, молча снимал всю одежду, включая нижнее бельё, бросал в угол — прислуга уже подбирала, стирала, гладила. Надевал пижаму из тончайшей ткани за несколько сотен долларов или халат и так выходил к домашним». Добавим: та куча одежды в углу была как минимум из «Хэрродса»[82] и стоила не одну тысячу «тех» фунтов.

В середине 70-х визит в Баковку нанёс писатель-диссидент Анатолий Гладилин — посмотреть в библиотеке Луи на свою книгу «Прогноз на завтра», вышедшую в ФРГ, которую не видел. «После приветствий и каких-то общих слов Луи пригласил нас спуститься в библиотеку, — вспоминает Гладилин, — Подвальная комната, очень ухоженная… Я шарил глазами по полкам и тихо ахал: «Весь Самиздат! Весь «тамиздат»!.. Виктор спокойно снял с полки «Прогноз на завтра», протянул мне и сказал:

— Дадим автору время насладиться своей книгой!

Когда мы вышли в столовую, я увидел в окно, как во двор дачи въехала огромная красная машина, из которой выпрыгивали люди в касках. «Всё-таки явились арестовывать, — пронеслось в голове. — Но почему они в касках?» Потом сообразил — это пожарные. Виктор Луи лениво глянул в окно и разъяснил:

— Я вызвал пожарных, чтоб они залили во дворе каток моим детям».

Тот самый каток. Через несколько месяцев Гладилин покинул СССР.

Свой нонконформистский ужас перед «тайным бастионом госбезопасности» вспоминает писатель Давид Маркиш: «Приехал в Баковку под вечер: смотрю — «Волга» стоит с гэбэшным номером. Думаю: «Ну всё, не выйду никогда!» Поговорили с хозяином, а потом он предлагает: «Хочешь сакэ?» Мне очень хотелось — я про него в книжке читал. Думаю: «Сейчас выпью сакэ и тут же концы отдам». На всякий случай: «Нет, не хочу я». — «А может, кофе?» — «Ничего не надо». — «Виски?» — «Нет, не хочу, спасибо большое». «На всякий случай, — думаю, — на всякий случай…» А сам всё про эту «Волгу» чёрную думаю».

Но, очевидно, об этих «Волгах» помнил и хозяин, так как в тот же день излил душу. «Он сказал мне фразу, от которой я слегка пошатнулся, — рассказывает Маркиш. — Он говорит: «Видишь, здесь коридор длинный у меня? А будут стоять детские горшочки». Я спрашиваю: «Какие горшочки?» А он мне: «Ну, имею в виду детские. Детский сад. Человек на сорок…». И тут до меня начинает доходить: он шутит, что его посадят, дом отберут, устроят там детский сад, и будут стоять горшочки!».

Летом 74-го — ещё один «ходок», Виктор Некрасов, оформившийся в бунтарских кругах старостой диссидентского корпуса, этаким «и. о. Солженицына» после отъезда последнего. Его изматывают обысками и слежками в Москве и Киеве, где он жил. «Я хочу видеть этого человека», — процитировал Есенина Некрасов, зная, что играет с огнем: «свои», коль узнали бы, заплевали.


Луи согласился на встречу, но поставил условие: «Пусть прочтёт мою статью о Солженицыне в Washington Post. Если моя позиция для него неприемлема, встреча не имеет смысла». Так Луи заранее стреноживал идейных противников.

И вот статья Некрасовым изучена, он — гость в Баковке.

— Вас не смущает, что по нашим масштабам я живу в роскоши? — провоцирует Луи.

— За подлость столько не платят, — вынужденно льстит ему писатель.

«Пацан пришёл за помощью, значит должен высказать уважуху» — тоже лагерная замашка. Разговор состоялся, естественно, в библиотеке, в родной для диссидента среде.

— Сколько мне на Западе могут заплатить за мои воспоминания? — спросил Некрасов.

— Двести — триста долларов, — с ходу ответил Луи.

— Так мало?

— О большом гонораре и не мечтайте. Должен вам сказать, что больших денег на Западе для вас уже нет, всё собрал Солженицын после «ГУЛАГа». Тем, кто пойдёт по его следу, мало что достанется, — съязвил Луи. Ему доставляло удовольствие обрезать крылышки ходокам на Запад.

Тогда Некрасов даёт задний ход: просит Луи передать «верхним людям», как он их называет, что готов «знать меру» и что «не хочет уезжать». Луи обещает спросить и дарит Некрасову на прощанье сосуд для крепких напитков с резным деревянным корпусом в виде испанского «Рыцарского романа» и пробкой-шлемом Дон-Кихота — сувенир из Испании с намёком. Сосуд хозяин наполнил экспортной «Столичной»: Некрасов попивал.

Через две недели Луи передал ответ: «Люди, с которыми я встречался, перестали вам верить. Обещания ваши не имеют цены. Общее мнение — вам лучше уехать».

Осенью 1974 года Виктор Некрасов навсегда покинул СССР.

Отдельным сборником можно издавать «дачные повести» о Луи от драматурга и музыканта Юрия Шерлинга — такого же, как Луи, авантюриста, только в сфере культуры. Луи был для него «старшим товарищем» и любил подрезать тщеславному другу крылья.

«Каждый мой приезд начинался с каких-нибудь Витиных выкрутасов, — вспоминает Шерлинг. — Однажды приехал, захожу в дом. И слышу истошный крик Луи: «Дженни, разбавь суп! Гость приехал!». Через какое-то время мне понадобилось посетить туалет. Выйдя оттуда, я услышал: «Дженни!!! Не забудь продезинфицировать унитаз!!!»»

Но это, скорее, хохма. «Настоящий» Луи — в следующих эпизодах.

«Как-то я к нему приехал поплакаться — обчистили мою квартиру. Луи выслушал и сказал: «Счастливый ты. Тебе теперь не нужно трястись за своё барахло, а я тут сижу, как скотина, со своими телевизорами и охраняю всё это денно и нощно».

Он часто привозил мне сувениры из-за границы. Однажды притащил термос и фляжку, а потом постоянно поддевал:

— Ты деньги-то когда отдашь?

— Хм… по какому тебе курсу?

— По курсу 3.50! (столько тогда стоил доллар на чёрном рынке).

В другой раз мне понадобились сто рублей в долг.

— Когда отдашь? — спросил Луи, сощурив глаза.

— Пятнадцатого в десять, — я попытался принять игру.

Но шутки шутками, а ровно в десять ноль-ноль пятнадцатого числа в моей квартире раздался звонок:

— Десять ноль-одна! — торжественно объявил из трубки голос Виктора. — Это будет уже дороже!

Луи — джокер. Он всё время куражился, всё время что-то выдумывал, пытался своими мозгами проломить эту стену советского бытового уклада».

В конце 70-х Шерлинг был на гребне успеха: он возглавил Камерный еврейский музыкальный театр в Биробиджане и привез его в Москву, став кумиром еврейской публики. Ему аплодировали часами, вызывая дюжину раз на поклон. После очередного триумфа Луи привёз его в Баковку, посадил на диван и куда-то отошёл. Через минуту появился, буквально выкатывая огромную пятилитровую бутыль шампанского «Вдова Клико», и дождался, когда глаза друга вылезли из орбит. Он откупорил бутыль, разлил по бокалам и начал длинную патетичную тираду:

— Давай же выпьем за великого, талантливого, знаменитого, прекрасного, одарённого, восхитительного, великолепного, выдающегося… — Луи насадил на тост ещё с десяток эпитетов и в конце выдохнул: —…Провинциального режиссёра!

Шерлинг остолбенел от обиды, потом шмякнул бокал об пол, вскочил и вылетел из дома вон. С другом и наставником он не разговаривал несколько месяцев, но позже, попав на Бродвей, понял, что Луи был прав: достижения молодого драматурга Шерлинга в мировом контексте были мизерны.

В середине 70-х у советских вождей новый повод пить сердечные капли: в Вене исчез гражданин США советского происхождения Николас Шадрин.

Вкратце история такова: в 1959 году капитан третьего ранга советского эсминца Балтфлота Николай Артамонов бежит с польской любовницей в Швецию на военном катере. Он — засланный агент КГБ, который должен был «спать» несколько лет. Артамонову дают в США гражданство, паспорт на имя Николаса Шадрина и работу в Пентагоне и ЦРУ. В середине 60-х Шадрина пытается «завербовать» КГБ (а по сути — «разбудить» своего агента), присваивает ему кодовое имя «агент Ларк». Но в Америке Шадрину нравится больше, он не хочет возвращения в первую жизнь. Начинается двойная игра: он якобы «работает» на КГБ, на самом же деле — саботирует работу. В Москве его раскусили и решили наказать. В декабре 75-го его выманивают в Вену якобы для встречи с советским резидентом, запихивают в машину, усыпляют хлороформом и везут на чешскую границу. От передозировки снотворного он умирает: то ли не выдержало сердце, то ли «помог» будущий перебежчик, участвовавший в захвате, Олег Калугин. Шадрин объявлен американцами пропавшим без вести, МИД СССР молчит.

Тогда адвокат семьи Шадрина решается обратиться к Советам по неофициальным каналам: ему рекомендуют Виктора Луи, который назначает встречу в Хельсинки и обещает спросить «у своих источников». Спросив и получив ответ, он нашел способ дать понять, что Артамонова-Шадрина-Ларка искать бессмысленно.

Если покушение на Брежнева в 1969 году герметично засекретили от всей планеты (и всё равно слухи ползли, так что Луи пришлось передать полуправду о том, что стреляли в космонавтов), то безумное происшествие января 1977-го решили как-то миру раскрыть. Но как? Написать в «Правде» о первом настоящем террористическом акте в столице страны, где секса и терроризма нет?

Решили осторожно процедить через Виктора Луи.

На самом деле, это был не один теракт, а целая серия, что казалось совершенно невероятным ещё накануне: подрыв вагона метро на перегоне между «Измайловской» и «Первомайской» и ещё две бомбы — одна внутри продуктового магазина, вторая у входа. Погибли от семи до двадцати девяти человек (до сих пор тайна). От страны теракты скрыли — ведь сам факт их признания опрокинул бы советский миф о том, что терроризм — порок буржуазного строя. Даже в УК РСФСР не было соответствующей статьи.

Первый «впрыск» Луи делает в агентство Reuters и свою газету Evening News: «Взорвалась бомба, как минимум четверо погибли». 10 января появляется уже подробная статья, где Луи как будто предлагает западной прессе размен: я говорю о взрыве правду, но при этом обставляю её, как хочу. «Официальные источники[83], — эфемерно пишет Луи, — намекнули, что акция могла быть устроена диссидентской группировкой, и сравнивают её с акциями террористических группировок «Бадер Майнхофф» в Западной Германии и «Симбионистская армия освобождения» [в Америке], которая похитила Пэтти Хёрст, наследницу [миллиардера]».

Даже в годах, он всегда сохранял бизнес-стиль в общении с людьми: чётко, ясно, конкретно, без лишних сантиментов. Прибл. середина 80-х гг.


Знаменитая «луёвка» в Evening News о терактах в Москве, за которую автора возненавидят советские диссиденты. Январь 1977 г.


Переполох в западной прессе и первое появление имени В. Луи: «простой москвич в порядке акта свободного предпринимательства» похитил «Прекрасную леди». New York Times, май 1959 г.


Таким элегантным и загадочным «советским Джеймсом Бондом из Баковки» В. Луи представал перед западными СМИ. Подпись под фото: «Поставщик плёнок Луи из КГБ». Bild. ФРГ, 1984 г.


«Продавец из Советов». Одна из «разоблачительных» западных статей о В. Луи. New York Times. Август 1967 г.


Одна из «гуманитарных» статей В. Луи в газете Evening News с заголовком: «В удушливых объятиях зелёного змия» о том, что нынче любят пить русские. Репортаж автора из «простого» московского бара с западными напитками, которые в СССР было не достать. Март 1972 г.


Умер Мао Цзэдун. В. Луи считает себя победителем в схватке с Китаем и делает «эксклюзивный» выездной репортаж с китайской границы о потеплении отношений между СССР и КНР


В. Луи освещает редкое «гламурное» событие в СССР: дочь миллионера Онассиса выходит замуж на советского чиновника. Завидовал ли он Сергею Каузову?


Здание редакции London Evening News на Carmelite Street, Лондон


Умер Черненко. В. Луи первым сообщает о том, что следующий генсек — Горбачёв. Человек, который вскоре его, Луи, и «съест». Март 1985 г.


«Кремль редко объявляет о терактах или авиакатастрофах, — либерально признаёт Луи, но тут же снова атакует: — Чем больше у вас публикуют новости о терактах, тем больше их повторяют наши преступные элементы. Русские диссидентские группировки, — как бы невзначай напоминает Луи, — и раньше копировали западные теракты. Однажды отец и сын угнали в Турцию самолёт, убив стюардессу[84]».

В общем, два посыла: «у нас, как у вас» (сами виноваты) и «всё устроили диссиденты». Как в старом анекдоте: серебряные ложки нашлись, но осадок остался. Диссиденты уже 14 января собрали на квартире пресс-конференцию, в которой заявили о неприятии террора, но подсознание зафиксировало: «Диссидент равно террорист».

Очередной «пробный шар», запущенный с помощью Луи, не только не достиг лузы, но и с грохотом отскочил: на Западе крайне негативно восприняли попытку обвинить противников режима, рассмотрев за «источником» Луи силуэт «руки Кремля». Как сказали бы сегодняшние пиарщики, «тема не проканала». К тому же академик Сахаров вскоре сделал заявление: «Корреспонденция Виктора Луи явно была пробным шаром, прощупыванием реакции. За ней, при отсутствии отпора, мог последовать удар по диссидентам… Кроме того, нельзя было исключать, что сам взрыв был провокацией, быть может, имеющей, а, быть может, и не имеющей прямого отношения к инакомыслящим».

Властям пришлось «изменить концепцию» и найти террористов в среде армянских националистов во главе со Степаном Затикяном, которые были захвачены в Армении, осуждены и расстреляны. В выводах следствия сомневаются до сих пор.

Что же думали о вбросах Луи в самой Evening News? Почему не боялись шипения «общественности» и правозащитного лобби? Джон Голд, издатель газеты, в интервью Times объяснил свой выбор так: «Хотя Луи носит сразу несколько шапок, он никогда не пытался скормить нам советскую пропаганду. Я много читал о его связях в КГБ, но не могу подтвердить ни одну из них. Он работает на нас уже несколько лет, и за это время предоставил уйму эксклюзивных историй».

Луи больше не освещал московские теракты, так как ощутимо обжёгся. В июне 78-го, когда взорвался свёрток в руках таксиста возле гостиницы «Советская» (той самой, что напротив бывшей шашлычной «Антисоветская»), американские газеты позвонили Луи за подробностями. Однако он ответил, что решил не сообщать о ЧП. «Почему?» — «Я не хочу ещё одного искажённого толкования моей статьи, — объяснил Луи, — даже несмотря на потерю пяти фунтов стерлингов [которые газета мне платит за сообщение]».

Начиная с утечки о смещении Хрущёва и заканчивая московскими терактами и предзакатными исчезновениями Черненко, — двадцать с лишним лет — Кремль задействовал этот слаботочный, но единственный канал информирования остального мира о происходящем в стране. Почему не молчать вовсе? Да потому, что место правды мгновенно займут спекуляции, догадки, преднамеренная ложь. «Пусть лучше эту горькую правду скажем мы, чем какая-то шантрапа вывернет всё наизнанку». Технология отправки таких депеш — «луёвок» — даже имеет особый английский термин, введённый ещё достопамятным главой ЦРУ Даллесом и практически не переводимый на русский: plausible deniability («правдоподобное отрицание причастности»). Ещё точнее — «формально отрицаем, но есть специальный человек, который скажет правду, а мы при необходимости от него отмежуемся».

Это и есть Луи.

А тогда, после взрыва в метро, желая угодить и вашим, и нашим, комфортно «жить самому и дать жить другим», он, очевидно, не хотел зла диссидентам и в душе стыдился этой заметки. Ведь даже об успехе органов — аресте подозреваемых год спустя — Луи сообщать на Запад отказался.

ГОРЬКИЙ САХАРОВ

Я камень первым не брошу.

В. Луи

Начав в 1977 году, к началу 80-х Андропов сумел своей «лайковой перчаткой» заглушить диссидентское движение в СССР как структурированную оппозицию режиму. Диссиденты были, но их дезорганизовали, рассредоточили, разметали. Кумиры среды были высланы на Запад, где не представляли опасности. Выкинутый из страны Солженицын одинаково смачно поносил и Советы, и «свободный мир», что первых вполне устраивало. Государственный «де-факто антисемитизм» (не декларируемый, но осуществляемый) расколол еврейское движение. Творческая элита была большей частью приручена.

К началу 1980 года у советских инакомыслящих осталась одна бесспорная икона — академик Сахаров.

Учёный, кавалер многих орденов и медалей, нобелевец, отец водородной бомбы — он один нёс больше разрушения советской системе, чем вся западная пропаганда вместе взятая. Сейчас, глядя ретроспективно на хронику сахаровских заявлений 70-х годов, поражаешься: как ему всё это так долго разрешали?

1972-й — требует отменить смертную казнь, 1973-й — требует признать Израиль, 1974-й — голодает за освобождение узников совести, 1975-й — оглашает устами Е. Боннэр свою нобелевскую лекцию в Осло, 1977-й — фактически обвиняет КГБ во взрывах и дезавуирует Луи, 1979-й — требует от Брежнева не расстреливать обвинённых во взрывах армян…

В январе 80-го академик ехал на работу, но его перехватили, вместо работы отвезли в прокуратуру, а оттуда сразу в аэропорт и — в Горький. Безусловно, это была высылка и ссылка, невообразимая в правовом демократическом государстве. Это была репрессия — причём даже без номинального, пусть штампованного, судебного решения. Но СССР не был демократией и как проект успешно работал только при Сталине, после смерти которого любое послабление вело к разложению. «Всякая перемена прокладывает путь другим переменам», — писал Макиавелли.

А теперь вспомним, в какие условия поместили академика, и прикинем, что они значили в тоталитарной стране?

Его выслали не в Магадан, а в Горький — закрытый, но крупный город, торговый центр старой России в средней полосе. Его жене разрешили ехать с ним. Супругов поместили не в тюрьму, не в барак, не в психушку, а в многокомнатную квартиру. Горьковские друзья имели право приходить в гости. Коллеги Сахарова из Москвы могли приезжать по работе. Сахаров мог заниматься научной деятельностью. Они не были под домашним арестом. Что ещё? Да, Елена Боннэр имела право ездить в Москву, где общалась с иностранной прессой! Неплохо для диктатуры: сказочное наказание.

С момента высылки и до лета 1984 года в СССР дважды сменился генсек, а Сахаров успел дважды провести голодовку, одну из которых выиграл вчистую. Помимо ореола борца, у него на Западе появляется ещё и ореол мученика режима. Всё, что восточнее Москвы, — Сибирь. Значит, академика морят голодом в Сибири. Разделили семью (Боннэр наоборот приговорили к ссылке вместе с ним, но это частности). Стереотипы работают безотказно.

«Елена Боннэр увела его в диссидентство, — говорит Марина Голынская. — Чтобы он ходил и играл вот эту роль борца-мученика: что голодает, что при смерти. Мировая общественность начинает кидать деньги в фонды, созданные в его поддержку. Что, по-вашему, должен делать КГБ?».

Друзья Луи рассказывают, что к академику он относился с уважением, к его жене — сложно, но поначалу тоже толерантно. «Слетел с катушек» он после одного из заявлений, сделанных академиком в горьковской ссылке для западной прессы через ту же Елену Боннэр. По одной версии, затворник высказал сочувствие захватчикам самолёта Ту-134, пытавшимся угнать его в Турцию и убившим бортмеханика и стюардессу[85]. Это подозрительностранно, да и в открытых источниках нет таких заявлений Сахарова. По другой версии, Луи вывела из равновесия статья академика, в которой он одобрил размещение американцами ракет «Першинг-2» в Европе. А статья вот — действительно — была.

Летом 1984-го здоровье нобелевского лауреата после очередной голодовки, начатой в мае, резко ухудшилось. Заметим, что голодал он теперь не в поддержку политзаключённых и даже не в знак протеста против своей ссылки, а за то, чтобы жене разрешили выехать за границу на лечение — в четвёртый с 1975 года раз! Остальные 250 миллионов советских граждан за это почему-то не голодали: они и без того лишены мяса, рыбы, масла, сахара, круп, овощей, фруктов.

На Западе это был ежедневный триллер: что с академиком Сахаровым? Умер он или нет после того, как «друзья его в последний раз видели 4 мая»? Если да, то что теперь справедливец-ковбой Рейган сделает с этой «империей зла»? Истерика была чудовищной, но абсолютно сериализованной по канонам шоу-бизнеса.

Как и всегда, «по Сахарову» в недрах ЦК и КГБ (многие так и говорили — «ЦКГБ») произошло деление на «голубей» и «ястребов»: первые предлагали горьковских ссыльных попросту игнорировать, вторые — посадить (мол, хорош с ними нянькаться). В меню были, по слухам, и крайние меры воздействия: академик немолод, вымотал себя голодовками, сердце, должно быть, слабенькое…

Посадка Сахарова или его устранение по своим катастрофическим имиджевым последствиям были бы сопоставимы с захватом Советской армией Западного Берлина: это совершенно исключалось. Молчать вроде тоже нельзя. Дальнейшее давление на академика и его шантаж рождали троекратное противодействие. Что делать? Луи предлагает «третий путь»: не терпеть, но и не бить, а — переиграть.

Какой же компромат можно собрать на седовласого академика, похожего на божий одуванчик? Что у него фамилия дворянского рода? Не криминально. Что у него жена еврейка и «агент сионизма»? Для западной аудитории это не ругательство. Что он ради неё бросил первую семью? Ближе, но не на улицу же выставил в мороз… Неубедительно. Что сможет в сознании западного человека «убить» Сахарова как явление?

Ответ лежал на поверхности.

К тому времени к услугам политтехнологов уже были куда более совершенные средства ведения боя. Переехали в музей допотопные телексы и телетайпы, бобинные магнитофоны, трескучие кинокамеры и прочий громоздкий хлам: электроника — фото, видео и аудио — вот оружие массового поражения, которое предоставляло Луи и его последователям неограниченные возможности.

Возможности ведения «электронной войны».

Абсолютная монархия Короля Сенсаций давала ему доступ ко всем техническим изыскам, которые были в продаже на Западе и которые были на технических складах КГБ. План действий вырастал сам из себя: вы говорите, он в Сибири? Мы вам покажем эту «Сибирь»! Вы говорите, пропал без вести? Мы вам покажем эту «безвесть»! Говорите, голодает? Покажем вам и его «голодающее Поволжье»!

Эту операцию, по рассказам его окружения, Луи разработал сам — очевидно, всё же не без консультаций «верхних людей». Этически она была небесспорна, гуманитарно — безукоризненна, технологически — непревзойдённа. В ответ на западный «сериал» Луи решил предложить Западу свой. «Он говорил тогда, что Сахаров живёт, как у Христа за пазухой, — вспоминает Римма Шахмагонова. — И будет ли он перед Богом отвечать за свои изобретения, этого, мол, никто не знает. Ну мы тут, конечно, зашипели на него, сказали, что Сахаров — великий человек. Но он был убеждён в своём мнении».

В мае 84-го распогодилось, а значит — настал звёздный час для самой футуристической машины Луи, кэмпера Volkswagen Transporter. Виктор седлает его вместе со своим автомобильным товарищем Александром Новиковым, который вспоминает, что они «поехали в Горький, Луи куда-то отходил по делам Сахарова, а я ждал его в машине». Это была рекогносцировка местности: Луи даже не удосужился посвятить приятеля в детали происходящего. Есть основания думать, что в Горький перед началом операции Луи выезжал неоднократно.

С главным делом медлить не стали: скрытая фотосъёмка академика и его жены была проведена в манере западного папарацци: снять немолодого, плохо видящего, медлительного человека на фото, да ещё и на своей территории для КГБ было одним удовольствием.

Процедуру передачи фотографий на Запад Виктор решил осуществить почему-то в нейтральной Швейцарии: очевидно, были на то свои причины, но не было предварительных договорённостей. Это были пиар-технологии прямого действия в форме внезапной импровизации: Виктора кормили связи. Ровно в девять утра в гамбургском офисе заместителя главного редактора ежедневного иллюстрированного таблоида Bild[86] Петера Бартельса, проработавшего в Москве семь лет, раздался телефонный звонок:

— Это Виктор Луи. Я в Цюрихе, остановился в отеле «Европа». У меня для тебя гостинец: два любопытнейших фото.

— Что на них? — удивился немец.

— Андрей Сахаров и его супруга Елена Боннэр. Доказательство того, что они оба живы, — буднично проговорил Луи.

У Петера на несколько секунд заклинило дыхание… Фото Сахарова?!

— А когда они сделаны? — собрался с силами Петер.

— Боннэр снята 12 июня, Сахаров —15 июня, — ответил Виктор.

— А есть этому доказательства?

— Нет. Только мои личные гарантии. Я тебя ещё никогда не обманывал, а мои с