Брат мой, Гензель (fb2)


Настройки текста:



Ершова Елена БРАТ МОЙ, ГЕНЗЕЛЬ

основано на реальных событиях


Что мы вынесем из детства? Память о теплых бабушкиных руках.

Запах скошенного луга и парного молока. Плюшевого мишку с аккуратной заплатой на боку. Что принесла из детства я? Лишь маленький зеленый камень. Собственно, это был даже не камень — осколок стекла, гладко обточенный водой. Пустяк для взрослого человека и небывалое сокровище для ребенка. Первым его нашел соседский Антон.

— Где взял? — требовательно спросил Генка. Я протянула руку, но жадный Антоха сейчас же убрал находку в карман.

— Где взял — там уже нет, — ухмыльнулся он, и я едва не разревелась от обиды. Глядя на мою скисшую мордаху, Генка тоже расстроился и презрительно поджал губы.

— Подумаешь! Эка невидаль — стекло. Захочу — у меня сто таких будет.

— Так почему до сих пор нет? — вредно спросил Антон.

— Потому что я не хочу, — отрезал Генка, взял меня за руку и потащил в дом. В деревню мы поехали сразу же, как Генка вернулся из больницы.

— Свежий воздух на пользу будет, — говорила мать. И я обрадовалась, потому что давно не видела бабушку. А вот Генка не очень, потому что соскучился по школьным друзьям: всю зиму и весну он провел в больнице. Я очень за него переживала и боялась, что когда он вернется, то будет похож на Кощея — обтянутый синюшной кожей скелет. Но ничего подобного не случилось. Генка остался прежним, разве что немного подрос. И на момент поездки в деревню ему исполнилось восемь лет. Мне было всего пять. Клад недолго оставался тайной: Антоха держать язык за зубами совершенно не мог. Вскоре вся округа знала, что прозрачные камушки можно добыть на карьере, прямо за речкой, отделяющей окраину деревни от обширного лесного массива.

— Только вам туда нельзя, — сказал Антон. — Это место не для малышни, там Бабай живет. Я перевела вопросительный взгляд на брата.

— Это ты Ритке можешь сказки рассказывать, — спокойно ответил Генка. — А я в такую ерунду не верю.

— А что Бабай кушает? — прошептала я и вцепилась в надежную руку брата.

— Вредных и жадных детей! — сказал Антоха и показал нам язык.

— Но мы-то не вредные и не жадные! — с возмущением возразила я, но на всякий случай обернулась через плечо, где далеко на горизонте ощетинился еловыми копьями лес.

— Мы — нет, — улыбнулся Генка. И его ободряющий голос придал мне уверенности. Поэтому я ничего не сказала против, когда у брата созрела идея отправиться на заветный карьер. Антон заверил всех, что это недалеко: по деревянному мостику за речку, потом в подлесок через овраг, а там рукой подать.

— Я себе всяких набрал, — похвалился он. — И синих, как небо. И желтых, как солнце. Но ни тех, ни других почему-то не показал, и Генка совершенно справедливо назвал его брехуном. А к походу подготовился и бабушке сказал, что пойдет загорать на реку.

— Только купаться не вздумай, — строго наказала бабуля и застращала по своему обыкновению, — там сейчас течение сильное. В прошлом году двое ребятишек утонуло.

— Честно слово, ни ногой! — легко пообещал Генка, а мне пояснил, что, в самом деле, не собирается купаться, а лишь перейти на ту сторону. Самодельные мостки были переброшены коромыслом. Грубо сколоченные перила уже в некоторых местах прогнулись или обломились вовсе, и, встав на краешек моста, можно было наблюдать, как мутный поток несет на себе веточки, листья и брошенные мною вниз головки одуванчиков.

— Не свались! — предупредил Генка, и, оттеснив меня в сторону, лихо плюнул в зеленоватую воду.

— Сам не свались! Чего толкаешься! — обиделась я, пихнула его кулачком в бок и перешла на другую сторону. Показалось: в потоке что-то блеснуло.

— Генка, смотри! Я поднырнула под провисшие перила. Там, где пена оборачивала каракулем покрытый тиной островок, лежал и поблескивал на солнце зеленоватый камешек.

— Поди, Антоха обронил, — сказал Генка, и глаза его заблестели тоже.

— Достань? Я протянула руку и ощутила, как в ладошку впиваются укусы водяных брызг.

— Так мы на карьер идем! Там сто таких будет! Генка потянул меня за рукав. Но карьер был далеко, за рекой и оврагами, в страшном месте, где живет Бабай. А блестящий камешек тут, рядом, обсыпанный брызгами, как сахаром. Только нагнись и вытяни из косм свалявшейся тины. А не успеешь — собьет его потоком, закрутит, утянет на темное илистое дно.

— Достань, достань! — захныкала я, и сама потянулась к сокровищу. Подошвы сандалий поехали по мокрым доскам, я больно ударилась копчиком о край моста. Но удержаться было невозможно — слабые детские пальцы лишь скользнули по илистой поверхности перил. Я почувствовала, как Генка в последней попытке спасти меня ухватился за ворот старенькой футболки, и ткань треснула — словно чудище голодно щелкнуло над ухом костяными челюстями. Потом разинутый зев реки раскрылся и, сытно чавкнув, проглотил меня целиком. И не было больше ни неба, ни моста, ни перил, а только густая малахитовая муть. А потом я снова почувствовала рывок…

…Мертвящая мгла закрутилась вокруг, обхватила длинными мокрыми пальцами за щиколотки, с неохотой отпуская свою добычу. Но кто-то был куда сильнее мглы, и выталкивал меня наверх, к пылающему оку июньского солнца — маяку тепла и жизни. Цепляясь за траву, перепачканная грязью и вымокшая насквозь, я повалилась на берег, размазывала по щекам ил и слезы. Рядом хрипел и надсадно кашлял Генка.

— Говорил же… не лезь… Он смахнул со лба налипшие волосы. Я заплакала еще горше, боясь, что сейчас мне здорово влетит от брата. Но он почему-то медлил, даже подзатыльник не отвесил. А вместо этого спросил:

— Ты в порядке? Все еще всхлипывая, я кивнула и уныло покосилась на Генку.

— Да… заругает нас бабушка?

— Не заругает! — брат поднялся на ноги, поскользнулся на мокрой траве, но не упал, только закашлялся снова. И мне почему-то стало страшно: на солнце наползло облако, и Генкино лицо потемнело тоже, ажурная тень листвы легла на его щеки, будто плесень на зачерствелый хлеб.

— Пока до карьера дойдем, да назад вернемся — обсохнем, — продолжил он и помог мне подняться. Прикосновение его рук было холодным, мокрым, как прикосновение тины, и я поежилась. Мне уже не хотелось идти на карьер: наглотавшись воды и грязи, хотелось вернуться в тепло, в домашний уют. Да и солнце не спешило выглядывать из-за туч, а от реки потянуло сыростью. Но Генка всегда доводил начатое до конца. Оттерев мое лицо и ладони сорванным лопухом, он решительно взял меня за руку.

— Идем. И мы пошли. Лес встретил угрюмым молчанием. Прав был Антоха: место не для малышни. Чем дальше мы углублялись в чащу, тем становилось темнее вокруг. Ветви переплетались наверху, образуя ажурный свод и почти не пропуская солнечный свет, а под ногами путался густой подлесок.

Папоротник и опавшие ветки больно хлестали меня по голым икрам, но Генка упрямо продирался вперед и молчал. И мне было стыдно перед ним за свой недавний каприз, поэтому я тоже молчала и, сглатывая набегающие слезы, ежилась от сырости и лишь сильнее сжимала Генкину ладонь. Чувствовала — с братом надежнее. Ощущение беды вернулось, когда Генка остановился и сказал:

— Вот черт… Я поглядела на него искоса, зная, что бабушка всегда ругала за сквернословие, но промолчала, увидев растерянность на лице брата.

— Антон говорил, только овраг перейдешь, и карьер тут же виден будет. А мы уже четвертый обходим, а все в чащобе… Он обвел встревоженным взглядом замерший лес. Перехватил мой испуганный взгляд и улыбнулся виновато.

— Ничего, Ритуль! Сейчас выберемся! Генка ободряюще потрепал меня по макушке, и я безоговорочно поверила ему. Поэтому мы возобновили свой путь, и я не решалась жаловаться ни на усталость, ни на голод, который уже потихоньку начал сводить живот. Темень сгущалась. Поднимая кверху лицо, я видела, как над нами текли тучи — грозовые, разбухшие от воды, черной ватой забивающие прорехи в ажурных кронах, и подумала, что к вечеру пойдет дождь. Я даже открыла рот, чтобы сказать об этом Генке, но в тот же миг солнечные лучи просочились сквозь тучи как золотистый дождевой поток, и в стороне блеснуло заревом… Я дернула брата за рукав.

— Генка! А что это там такое светится? Он остановился, сощурил глаза, вглядываясь в заросли папоротника.

В глубине чащи снова блеснуло, будто включился маленький фонарик с разноцветными стеклышками.

— Идем, посмотрим! — в голосе Генки послышалось возбуждение. Он потянул меня за руку и сам пошел напролом, как ледокол, рассекая подлесок худыми коленями. Я зажмурилась, выставила руку, оберегая свое лицо от хлестких веток, и едва поспевала за братом, а он вдруг остановился так внезапно, что от рывка я отлетела назад и шлепнулась на землю, больно ударившись тем самым местом, которое (если верить бабушке) иногда заслуживало хорошего ремня, и сразу обиженно захныкала.

— Ш-ш! — повелительно сказал мне брат. — Смотри. Я послушно замолчала и приоткрыла глаза. Мы находились на склоне оврага. Не знаю, как умудрились не полететь в него кубарем: земля под нашими ногами просыпалась вниз. Я никогда раньше не видела ни одного карьера, но тут же поняла, что это был именно он — глубокая ямища идеально круглой формы с отвесными стенами и гладким дном. И там, на дне, россыпью сверкали разноцветные камни: синие, как небо, желтые, как солнце, зеленые, как трава… Мы разом забыли о том, что промокли и проголодались.

— Жди наверху! — крикнул Генка, и начал спускаться вниз. Я упрямо помотала головой и последовала за ним, аккуратно переставляя ноги по спрессованным комьям земли и выступающим корням. Но подошвы поехали по мокрой глине, и я, издав тревожный писк, съехала в яму, как с ледяной горки.

— Сказал ведь ждать! — укоризненно произнес брат, но голос его не был сердитым. Я виновато посмотрела на него и вздрогнула — в отблесках камней его лицо оказалось зеленоватым, будто испачканным тиной. Тем не менее, я вцепилась в его протянутую руку и села на корточки. Камни под сандалиями хрустнули, как раздавленные ложкой овсяные хлопья.

— Ну, теперь Антоха обзавидуется! — обрадовано проговорил Генка и тоже присел на корточки рядом со мной. Я согласно кивнула и принялась набирать полные горсти, распихивая добычу по карманам.

Генка последовал моему примеру, выбирая самые большие и самые красивые камни, гладкие и без единой трещинки. Я брала поменьше — такие, чтобы могли уместиться в кулачке. Поэтому копалась долго и тщательно, разгребая запасы, неизвестно кем оставленные в яме.

— Ген, а это ведь клад, да? — вслух спросила я. Он не стал спорить, рассеянно пробормотал в ответ:

— Может и клад…

— А кто его тут оставил тогда? Он отвлекся от разглядывания особенно большого и красивого зеленого камня и серьезно поглядел на меня.

— Бабай, кто же еще? Вот сейчас узнает, что мы его клад воруем, выследит по запаху, накинется и останутся от нас одни рожки да ножки. Я разжала кулак, и все набранные в него драгоценности с глухим стуком упали обратно. Очень хотелось зареветь, но вовремя заметила в Генкином взгляде знакомую насмешку и стукнула его по руке.

— Все ты врешь! — обиженно сказала я. — Сам же говорил, что Бабаев не бывает! Генка расхохотался и произнес миролюбиво:

— Вру, конечно! Эх, ты! Говорила, большая, а в Бабая поверила! Я надулась и принялась снова ковыряться в россыпях. Выкопав небольшую ямку, я заметила сероватый шершавый камень, не такой блестящий и гладкий, как остальные. Скорее, похожий на гальку. Я поддела его пальцами и вытащила на свет — он оказался продолговатым, тонким и хрупким, словно обломанная ветка.

— Ген, посмотри… И подняла свою находку повыше. Брат с неудовольствием поглядел в мою сторону, буркнул:

— Ну что там еще? Но тотчас выпрямился, и его глаза стали круглыми и серьезными.

— Рит, — глухо произнес он, словно слова проходили через прижатую к его рту мокрую тряпку. — А ведь это кость…

— Фу! — я с омерзением отшвырнула находку в сторону и вытерла ладони о шорты. Генка приблизился ко мне, поддел носком кроссовка разноцветные россыпи. Те послушно покатились в стороны, неприятно шурша, будто дохлые майские жуки. И я отодвинулась тоже, потому что из-под стекляшек показались кости — сначала одна, потом вторая, третья…

Обглоданные, высохшие от времени, они были разных размеров и форм, и самая большая оказалась толщиной с Генкину руку.

— Это волки оставили? — спросила я первое, что пришло на ум. Он качнул головой:

— Не знаю… Отошел в сторону, копнул снова. Из-под сияющих стекляшек тут же вывернулась новая кость — гладкая и круглая, как шар. И я почувствовала, что по спине прокатилась щекочущая волна и во все глаза смотрела, как Генка дрожащими руками очищает шар от налипшей на него глины — вот показались провалы глазниц, оскаленный безгубый рот… Не знаю, испугалась ли я тогда — страх пришел много позже, — но сразу вспомнила картинки в своей новой энциклопедии из серии «Хочу все знать», а потому сказала брату (сказала радостно, гордая своими новыми познаниями):

— А это череп! Тогда Генка вздрогнул и рывком поднялся с корточек. Я почувствовала, как в мою ладонь легла мокрая рука брата.

— Пойдем отсюда, Рит, — сказал он, и я снова не узнала его голоса, словно его язык с трудом вытолкнул эти слова.

— А камни… — начала я и тогда его подрагивающая ладонь легла на мои губы.

— Идем, — еще глуше повторил он. — И без разговоров. Он потащил меня в сторону. Я подумала, что хорошо бы снова захныкать, но все же не стала этого делать, а следом за Генкой начала карабкаться наверх. Подниматься было гораздо сложнее — ослизлые комья то и дело норовили вывернуться из-под ног и мы совершенно перепачкались в траве и глине. Но Генка не обращал на это никакого внимания, а потому не обращала и я. Когда мы поднялись, солнце окончательно погрузилось в грязные перины облаков и в лесу стало совсем темно и тихо. Даже чересчур тихо — единственными звуками были наши торопливые шаги да шлепанье веток о голые ноги. Генка молчал, шагал ровно и быстро, как заведенный солдатик. Я едва поспевала за ним, но молчать долго не могла: перед глазами все еще маячила картинка из детской энциклопедии.

— Ген, — протянула я. — А чей это череп? Он не сбавил шага, только его пальцы дрогнули в моей мокрой ладони.

— Не знаю, — быстро ответил он и, подумав, добавил, — наверное, человеческий…

— А почему он лежит там, а не на кладбище?

— Не знаю и не хочу знать, — отрезал брат. Мне стало обидно, но чувство опасения защекотало где-то между лопаток, да еще я снова почувствовала тот запах, который впервые появился после нашего спасения из речки — запах протухшей воды, мокрой травы и глины.

— Я устала и есть хочу, — заканючила я. — Скоро придем? Генка сбавил шаг и ответил глухо:

— Не знаю…

— Мы ведь не заблудились?

— Помолчи, а! В его голосе послышалась неожиданная злость. Я испуганно умолкла и исподлобья поглядела на брата. Он стоял, слегка наклонив голову, и, казалось, прислушивался.

— Что там? — шепотом спросила я, еще крепче сжав Генкину ладонь.

— Ш-ш! Следом за братом и я огляделась, но ничего не увидела: все также неподвижно стояли обступившие нас ели, все также текла и густела наверху грозовая тьма, а запахи сырой земли и тины стали острее.

— Показалось, — неуверенно проговорил Генка и возобновил шаг.

— А если мы все-таки заблудились? — снова спросила я.

— А если заблудились, значит, мы ходим кругами и снова выйдем к карьеру, — раздраженно ответил Генка.

— Я не хочу к карьеру, — уверенно произнесла я. — Там эти противные кости и плохо пахнет! Теперь я почему-то была уверена, что запах, преследовавший нас всю дорогу, исходил из наполненной костями и разноцветными стекляшками ямы.

— Я тоже не хочу, — признался Генка. — Давай сделаем так… Мы можем оставлять позади себя камни, и если набредем на них снова — это будет означать, что мы действительно ходим кругами и карьер рядом.

— Жалко, — протянула я и со вздохом покрутила в пальцах первый же выуженный из карманов голубой камешек.

— Ничего! Нам главное выйти, а камни… ну что камни? И без них жили, — совсем как взрослый проговорил Генка и первым бросил камень в опавшую хвою. Мы побрели снова, на этот раз не так быстро, как раньше. Густой подлесок опутывал ноги, дергал за одежду, будто пытаясь удержать, не пускать вперед, к родному дому, где ждала нас бабушка и, наверное, уже беспокоилась вовсю. Я снова принялась хныкать, но Генка больше не делал мне замечаний. Наверное, он тоже вымотался и шел теперь медленно, ссутулившись и шаркая ногами, как столетний старик. Время от времени он останавливался, чтобы кинуть в подлесок очередную стекляшку, и продолжал брести, таща меня за собой, как тяжелую куклу. Да еще возобновился кашель — надсадный и мокрый, совсем как по утрам у отца: «кашель курильщика», — так называла его мама.

— Слышишь? Он остановился и повернул лицо, всматриваясь в густую чащу. Я обернулась тоже, и почудилось, будто неподалеку качнулась и выпрямилась еловая лапа.

— Наверное, сорока, — неуверенно проговорил Генка, хотя ни птиц, ни животных мы за все это время не встречали.

— А если не сорока? — шепотом спросила я. Генка удивленно поднял брови.

— А кто?

— Бабай… Брат хмыкнул и отмахнулся рукой от лезущей в лицо ветки. Я снова оглянулась через плечо и тут заметила, как в траве блеснуло что-то голубым сполохом — это был лежавший под молоденькой елью стеклянный камешек. Генка поглядел тоже, и его лицо разом посерело, осунулось.

— Значит, кругами ходим, — бесцветным голосом просипел он. В это время клубящаяся мгла заволокла лес окончательно, перемешала все краски, оставив только серое и черное, только пустоту и мрак. Я почувствовала слабость в коленях и села прямо на землю.

Где-то снова качнулись ветви, и болотный запах стал еще явственнее, так что я даже зажала пальцами нос.

— Гена, ты тоже чуешь? Он не ответил, лишь схватил меня за руку, и я вздрогнула: настолько ледяным оказалось его прикосновение.

— Быстрее, — шепнул он мне и юркнул в густые заросли папоротника. Теперь я явственно слышала шаги: мокрые, хлюпающие. Будто на ногах идущего были надеты ласты, а сам он только-только выбрался из стоялого и затхлого пруда. Вонь стала невыносимой, и я уткнулась брату в плечо, но это не принесло мне облегчения: его футболка все еще была сырой и тоже пахла тиной. Шлеп… шлеп… Шаги теперь были совсем рядом. А еще я слышала голодные чавкающие звуки — так цепной пес мог чавкать и пускать слюни на брошенную в миску кость. «Это Бабай, — подумала я. — Мы нашли его клад и теперь он идет по следу, оставленному камешками…» От страха живот скрутило судорогой. Я скорчилась в три погибели, прижала кулачки к груди, чувствуя гулкое биение собственного сердца и слыша, как дыхание брата с хрипом выходит из его рта. Шаги и голодное чавканье прекратились. «Ушел?» — хотела спросить я. Но лишь приоткрыла рот, как на меня дохнуло вонью болота и я услышала голос — теперь, спустя много времени, он до сих пор приходит ко мне во снах, — сиплый, булькающий голос, будто доносящийся через многие слои затхлой воды и грязи.

— Вкусные детки, — произнес он. — Нежные детки… Что-то упало рядом со мной, и я едва не взвилась из своего укрытия, но Генка держал меня крепко. Только широко распахнутыми глазами глядел под ноги, где теперь лежал круглый зеленый камешек.

— Ах, как блестят! Ах, как шуршат! — снова раздался в вышине сиплый шепот. — Синие, как небо, желтые, как солнце, зеленые, как трава… Берите, берите любые! Берите, мои сладкие детки. И оставайтесь со мной… Оно начало смеяться — по крайней мере, тогда я подумала, что это был смех, — сырое клокотание воды в мертвом горле. Мерзкие, хлюпающие звуки… А потом я увидела щупальце. Что-то темно-зеленое, как сгусток тины и грязи, покрытое слизью и бородавками — оно поднырнуло под заросли и обвилось вокруг Генкиной щиколотки. Второе щупальце коснулось моего колена, но схватить не успело — я отпрыгнула в сторону, и тогда оно обхватило Генку за пояс. Вот тогда я закричала. Я кричала, захлебываясь и срывая горло. Воздуха не хватало, вонь забивала ноздри, и весь мир оказался размытым, словно погребенным под толщей воды. И я только видела, как Генка медленно и неотвратимо погружается в заросли папоротника, извилистые и длинные, теперь больше похожие на водоросли. Я видела, как он протягивает руку, и его ледяные, мокрые пальцы касаются моей руки — и моя ладонь тяжелеет. Как он открывает рот, словно силится что-то сказать, но из гортани выплескивается мутная жидкость, а распахнутые глаза стекленеют…

…а потом не стало ни Генки, ни мглы, ни пахнущих тиной щупалец.

Кто-то гладил меня по мокрым волосам, пока я отплевывалась от воды и кашляла долго, надрывно, судорожно хватая ртом воздух, будто на время разучилась дышать.

— Генка… где? — это были первые слова, произнесенные сразу же, как меня вытащили из реки. Но никто на них не ответил. Я не знаю, было ли галлюцинацией путешествие через темный лес.

Привиделась ли мне та яма, полная сверкающих камешков и человечьих костей. Утащило ли Генку неведомое чудовище или он сам захлебнулся, пытаясь спасти меня, но сам закрутившийся в водовороте. Уже потом я узнала от матери, что шансов у него не было никаких — в больнице Генке удалили часть легкого. Но все же, ценой своей жизни, он спас меня из цепких объятий того монстра, что взрослые называют Смертью. Я была рядом с ней так близко. И иногда во сне мне все еще слышится сиплый шепот:

— Ах, как блестят! Ах, как шуршат! Синие, как небо, желтые, как солнце, зеленые, как трава… Бери же! И тогда мне кажется, что в мою детскую ладонь снова падает округлый зеленый камушек, и я просыпаюсь и чувствую тяжесть в своей руке. И иду, шлепая босыми ногами, до заветной шкатулки, где наряду со старыми фотоснимками лежит он — оберег от всех монстров мира. Самое главное, что я вынесла из детства — лишь маленький зеленый камешек. И жизнь, которую однажды подарил мне брат мой, Гензель.