Советская нация и война. Национальный вопрос в СССР, 1933–1945 (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Федор Синицын СОВЕТСКАЯ НАЦИЯ И ВОЙНА Национальный вопрос в СССР 1933–1945

Художественное оформление Я. А. Галеевой



© Синицын Ф. Л., 2018

© «Центрполиграф», 2018

© Художественное оформление серии, «Центрполиграф», 2018

* * *

Предисловие

Книга, которую вы держите в руках, посвящена очень важному этапу в истории нашей страны. В предвоенный период в Советском Союзе началось формирование идеологии «советского патриотизма» и создание единой политической нации. Необходимость интеграции всех этносов Советского Союза была обусловлена, во-первых, тем, что многие проблемы в многонациональной стране могут быть решены, если в ней сложится единая политическая нация. Во-вторых, сплочение народов СССР диктовалось самой реальностью — после провала «мировой революции» И. В. Сталин взял курс на построение Советского Союза как государства в традиционном смысле этого слова. Важным фактором была также опасность новой войны, которая назревала с 1920-х гг. и становилась все более явной после прихода А. Гитлера к власти в Германии в 1933 г.

Процесс осознания советским руководством необходимости возврата к национально-патриотической идеологии был долгим. Революция 1917 г. привела к распаду России. В 1920-х гг. подавляющая часть бывшей Российской империи была вновь собрана в новом формате — СССР, однако советская политика тех лет базировалась на отрицании патриотизма, отбрасывании достижений дореволюционной истории, объявлении России «тюрьмой народов», а русского народа — «угнетателем». Только в начале 1930-х гг. советское руководство начало постепенный пересмотр политики. Великая Отечественная война 1941–1945 гг. стала не только одним из самых трагических и одновременно героических периодов нашей истории, но также и испытанием на прочность новой советской политики, основанной на национально-патриотических ценностях.

Актуальность исследования национальных проблем в нашей стране трудно переоценить. Во-первых, одной из главных причин распада Советского Союза было деструктивное воздействие национального фактора, в том числе столкновений на межэтнической почве в Азербайджане, Грузии, Казахстане, Киргизии, Молдове, Узбекистане, на Северном Кавказе. Этнополитические проблемы продолжаются и на постсоветском пространстве.

Во-вторых, политические деятели России и сопредельных стран в своих доктринах активно обращаются к событиям 1933–1945 гг., некоторые ученые и публицисты разрабатывают концепцию «советской оккупации»[1], сравнивают политику Советского Союза и Германии как «двух тоталитарных диктатур»[2], реабилитируют и героизируют коллаборационистов, бандповстанцев и антисоветских деятелей.

В-третьих, в последние годы в мире развернулась информационная война[3], которая не только стала неотъемлемой частью военных операций, но и широко используется в качестве инструмента международной политики в мирное время[4]. В связи с обострением положения на международной арене Россия столкнулась с беспрецедентной информационной атакой[5], отдельные аспекты которой исходят непосредственно из установок нацистской пропаганды, реализованной в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Особую роль в информационной атаке, направленной против интересов России, играет воздействие на национальный фактор.

В-четвертых, особую актуальность в последнее время приобретает вопрос о формировании в России новой доктрины национальной политики[6]. В этом процессе необходимо учитывать опыт СССР по разработке идеологии «советского патриотизма» и сплочению советской нации, который ярко проявился в предвоенный период и в годы Великой Отечественной войны.

В то же время этот бесценный опыт до сих пор недостаточно изучен. До середины 1950-х гг. труды отечественных историков базировались на указаниях о безоговорочном торжестве советской национальной политики[7]. В период с середины 1950-х гг. до конца 1980-х гг. в работах исследователей была приоткрыта завеса над такими явлениями, как коллаборационизм граждан СССР и деятельность антисоветского бандповстанческого движения на территории Советского Союза, освобожденной от германской оккупации[8]. На рубеже 1980-х и 1990-х гг. отечественная наука была освобождена от идеологического диктата, после чего в работах историков были рассмотрены отдельные вопросы, касающиеся проблем национальной политики СССР[9]. Зарубежная историография 1940–1980-х годов была во многом «идеологизирована» в антисоветском ключе[10]. В последние десятилетия зарубежные исследователи опубликовали новые труды, касающиеся национальной политики СССР в предвоенный период и в годы Великой Отечественной войны[11]. Тем не менее большинство вопросов, связанных с этой темой, в исторической науке до сих пор рассмотрены фрагментарно. Дать обоснованную оценку событиям тех лет — одна из насущных проблем, стоящих перед российскими историками.

В условиях особой значимости национального фактора в жизни нашей страны невозможно охватить все подробности национальной политики в рамках одного исследования. Тем не менее в данной книге освещены все ее основные аспекты: формирование концепции «советского патриотизма» и советской политической нации в предвоенный период, реализация политики в лимитрофной зоне, национальный вопрос в период Великой Отечественной войны, борьба с антисоветским бандповстанчеством, национальный фактор в иностранной агрессии против СССР и советский ответ на него, отрицательные аспекты советской политики (депортации народов как конфликтная ситуация между властью и этносами) и, наконец, итоги реализации национальной политики в предвоенный и военный периоды нашей истории.

Глава 1 Советское великодержавие: подготовка к войне

Новая национальная политика

После Октябрьской революции национальная политика в Советской России была сведена к определенным образом понимаемому интернационализму. Все нации и расы в новой стране получили равные права[12], что, несомненно, было прогрессивным шагом. В то же время «леваки» в составе большевистского руководства рассматривали Советское государство как плацдарм для экспорта «мировой революции» в глобальном масштабе. Образование СССР в 1922 г. официально было провозглашено «решительным шагом по пути к объединению трудящихся всех стран в мировую Социалистическую Советскую Республику»[13].

Под влиянием академика М. Н. Покровского и его соратников, занявших русофобские позиции, были отвергнуты даже положительные достижения дореволюционной России, которая получила клеймо «тюрьмы народов», а русский народ — статус «колонизатора» и «поработителя». В системе народного образования расцвел «исторический нигилизм» — в том числе было фактически ликвидировано историческое образование в вузах, упразднено преподавание истории как учебного предмета в средней школе.

В СССР развернулась кампания по «коренизации», которая заключалась не только в выдвижении национальных (нерусских) кадров, но и в минимизации использования русского языка. В конце 1920-х — начале 1930-х гг. была осуществлена латинизация письменности большинства народов Советского Союза, после чего планировалась латинизация и русской письменности. В пику русскому языку как языку межнационального общения в СССР развивалось изучение эсперанто как будущего языка «Всемирной советской республики».

Однако постепенно политика «мировой революции» утратила приоритет в планах советского руководства. Неуспех коммунистических революций в других странах мира (просоветские режимы удалось установить только в Монголии и Туве, которые на мировой арене играли очень малую роль) привел к более трезвой оценке перспектив развития социалистической системы в СССР. В 1924–1925 гг. руководство страны сформулировало политику построения социализма «в одной, отдельно взятой стране». Таким образом, политические «аппетиты» новой власти, установившейся в России, сузились до ее национальных границ.

«Национализацию» советской политики отметил русский правовед и политический деятель Н. В. Устрялов, живший в те годы в эмиграции. Он симпатизировал революции и большевикам, утверждая, что «Октябрь был великим выступлением русского народа, актом его самосознания и самоопределения», подтверждением чего стал тот факт, что «дальше России революция не пошла». Н. В. Устрялов писал, что в процессе строительства советского общества не только нация начала «советизироваться», но и «„советы“ стали национализироваться», дав старт формированию «советской государственной нации». Он подчеркивал, что «исторически и политически „советизм“ есть русская форма, образ „российской“ нации»[14]. Н. В. Устрялов назвал новую политику советской власти «национал-большевизмом». Однако это были только предпосылки к формированию новой национальной политики, а реальные перемены обозначились в первой половине 1930-х гг.

Решения XVII съезда ВКП(б), состоявшегося в январе-феврале 1934 г., окончательно обозначили «мировую революцию» лишь как один из вспомогательных инструментов внешней политики СССР по обеспечению своих собственных интересов. Руководство Советского Союза взяло курс на осторожное возвращение к патриотическим ценностям. Понятие «Родина» (часто с приставкой «советская») теперь получило новое, большее значение в государственном лексиконе[15].

Конституция СССР 1936 г. не предусматривала первенство какой-либо нации. Статья 13 Конституции гласила, что «Союз

Советских Социалистических Республик есть союзное государство, образованное на основе добровольного объединения равноправных Советских Социалистических Республик». Статья 123 предусматривала «равноправие граждан СССР, независимо от их национальности и расы, во всех областях хозяйственной, государственной, культурной и общественно-политической жизни». Было запрещено «ограничение прав или, наоборот, установление прямых или косвенных преимуществ граждан в зависимости от их расовой и национальной принадлежности, равно как всякая проповедь расовой или национальной исключительности или ненависти и пренебрежения».

Тем не менее в условиях отказа от «мировой революции» и развития СССР как государства в традиционном понимании этого термина, а не как «стартовой площадки для мирового пожара» власть в качестве национального базиса для такого государства решила вернуть русскому народу государствообразующую роль. Еще в мае 1933 г. И. В. Сталин заявил: «Русские первыми подняли знамя Советов вопреки всему остальному миру. Русский народ — самый талантливый в мире народ»[16]. С 1936 г. русскому народу был возвращен статус «великой и передовой нации», присвоены самые лучшие эпитеты — «бессмертный… народ»[17], «самый храбрый солдат в мире»[18], подчеркивались «сила духа русского народа, его мужество и упорство»[19], восхвалялись описанные поэтом Н. А. Некрасовым «богатырский» характер русского крестьянина и «бессмертный образ русской женщины»[20]. В стихотворении В. Гусева «Я — русский человек», опубликованном в «Правде», говорилось: «Я — русский человек, сын своего народа, / Я с гордостью гляжу на родину свою»[21].

Особое место в пропаганде занял тот факт, что В. И. Ленин и И. В. Сталин были «порождены» русским рабочим классом, что именно русский народ «взрастил боевую партию большевиков» и «показал всем другим народам путь к освобождению от капиталистической эксплуатации»[22], а В. И. Ленин и И. В. Сталин «воспитывали в народах всего Советского Союза героические черты и лучшие революционные традиции русского народа»[23]. Ленинизм был назван «высшим достижением русской культуры»[24].

К 1938 г. русский народ официально получил руководящую роль в Советском государстве. В феврале 1938 г. «Правда» писала: «В… братской семье народов русский народ — старший среди равных»[25]. В подписанных в печать в апреле 1938 г. томах Большой и Малой советских энциклопедий говорилось, что «великий русский народ как первый среди равных… ведет народы СССР к полной победе коммунизма»[26]. В том же году была опубликована книга Б. Волина «Великий русский народ», в которой автор утверждал, что «народы СССР гордятся своим старшим собратом, первым среди равных в братской семье народов — русским народом»[27], «растут и крепнут дружба и любовь всех народов… к ведущему среди передовых — русскому народу»[28].

В СССР были исправлены некоторые перегибы прошлого, связанные с избыточной «коренизацией» и умалением русского национального фактора. Так, в феврале 1938 г. началось издание русскоязычных комсомольских газет в ряде союзных и автономных республик. Власти отмечали, в частности, что в Татарской АССР «комсомольцы-татары составляли всего 45 %», а комсомольская газета ранее выходила только на татарском языке[29].

Признание «первенства» и «величия» русского народа зазвучали из уст официальных представителей разных регионов СССР. В июне 1938 г. Н. С. Хрущев на XIV съезде КП(б)У заявил, что «сила украинского народа — в тесном единении со всеми народами Советского Союза, и в первую очередь с великим русским народом». В декабре 1938 г. «Правда» писала, что «белорусский народ достиг расцвета благодаря помощи великого русского народа и руководству героической партии Ленина — Сталина». Народная артистка Азербайджанской ССР Ш. Мамедова в статье «Чем мы обязаны русскому искусству» отмечала, что «успехи азербайджанского искусства и развитие всей нашей национальной культуры исторически связаны с благотворным влиянием культуры великого русского народа», «мы с величайшим уважением, с чувством гордости относимся ко всему, что связано с великой культурой русского народа, с его искусством, с его сценой, которая, как любящая мать, выращивала и воспитывала нас»[30].

На XVIII съезде ВКП(б) руководитель Узбекистана У. Ю. Юсупов в своем выступлении 11 марта 1939 г. отметил, что «узбекский народ, опираясь на помощь великого русского народа… может показать на своем примере всем угнетенным народам Востока, что если хочешь освободиться, — иди за Красной Москвой, иди за великим Сталиным, иди за русским народом, и тогда будет обеспечен успех»[31]. Еще ранее депутат Верховного Совета М. Абдурахманова на страницах «Правды» сообщила о том, что «кадры узбекского рабочего класса… созданы с помощью русских рабочих, передававших… свои знания, свой опыт, свою культуру»[32]. В 1939 г. было объявлено, что «бурят-монгольский народ не мыслит свой дальнейший культурный рост в отрыве от великой русской культуры, самой передовой социалистической культуры»[33]. Калмыцкий обком В КП (б) 1 ноября 1940 г. утвердил текст «письма калмыцкого народа своему старшему брату — Великому русскому народу»[34]. Впоследствии, во время Великой Отечественной войны, опубликование подобных писем станет распространенной практикой.

В систему государственных ценностей СССР были введены героические страницы истории России и русского народа. Известный полярник И. Д. Папанин писал в «Правде»: «На протяжении всей своей тысячелетней истории наш народ неоднократно являл всему миру образцы стойкости, мужества, железного упорства. Когда на полях сражений решалась участь родины, когда история ставила вопрос — быть или не быть России самостоятельной страной, русский народ поднимался во весь свой могучий рост и давал жестокий урок всяческим иноземным захватчикам, пытавшимся поставить на колени наше отечество»[35]. Положительно была оценена деятельность таких исторических деятелей, как Александр Невский, Козьма Минин, Дмитрий Пожарский, Петр I, а также роль некоторых исторических событий дореволюционного прошлого — в частности, Отечественной войны 1812 г. Так, красноармейцам стали читать лекции на тему «Разгром русским народом армии Наполеона в 1812 году и полководческое искусство Кутузова»[36]. В июле 1937 г. на экраны вышел кинофильм «Петр Первый». В мае 1938 г. широко отмечалось 750-летие «Слова о полку Игореве»[37], а в Академии наук СССР академик Б. Д. Греков сделал доклад об этом произведении древнерусской литературы[38].

2 апреля 1939 г. состоялась советская премьера оперы «Иван Сусанин» в Большом театре (в новом варианте народный герой спасал не царя, а Москву). Пропаганда готовилась к этому событию загодя. Еще в октябре 1938 г. критик Г. Хубов писал в «Правде», что композитор М. И. Глинка «сумел воплотить в своей опере могучий дух русского народного музыкального творчества, правдиво показать глубину и силу чувств и мыслей народа, его мужественный и простой в своем величии героизм». Критик с сарказмом подчеркивал, что автором дореволюционного либретто оперы был «бесталанный» немец — барон Е. Ф. Розен, который «с невозмутимой наглостью возражал русскому композитору: „Ви не понимает, это сама лутший поэзия“». Был сделан вывод, что «пришло время… радикально обновить обветшалый, бесталанный розеновский текст либретто, раскрыть подлинный авторский замысел»[39]. Финальный эпизод оперы (яркая толпа приветствует вступающих на Красную площадь победителей ликующим хором «Слава, слава!») был описан как «чудесное, незабываемое мгновение» — «момент, когда зрители и артисты сливаются воедино, и кажется — одно огромное сердце бьется в зале», «народ приветствует свое героическое прошлое, своих витязей, своих бесстрашных богатырей»[40]. Е. С. Булгакова (жена знаменитого писателя) в своем дневнике оставила запись о том, что перед эпилогом оперы правительство перешло из обычной ложи в среднюю большую (бывшую царскую) и уже оттуда досматривало представление. Публика, как только это увидела, начала аплодировать. К концу представления, к моменту появления на сцене Козьмы Минина и Дмитрия Пожарского, аплодисменты превратились в грандиозные овации[41]. Это говорит о том, что возрождение российского «великодержавия» было встречено советскими людьми с пониманием. На Западе возврат к традициям великодержавия был оценен современниками даже как то, что «Сталин занял место Романовых»[42].

Особое внимание властей, в преддверии грядущей мировой войны (в 1930-х гг. мало кто сомневался в том, что она вскоре начнется), было посвящено возрождению почитания военного прошлого русского народа. В августе 1938 г. в Эрмитаже была организована выставка «Военное прошлое русского народа — в памятниках искусства и предметах вооружения»[43]. В Красной армии в рамках политической подготовки солдат и командиров проводились лекции на тему «Борьба русского народа за свою независимость»[44]. Писатель П. Павленко писал в «Правде», что Куликовская битва — «более великая, чем поражение гуннов Аттилы на Каталаунских полях[45]» (действительно, в истории России она была столь же велика, как и битва с Аттилой для Западной Европы). Художественным образом он описывал свои мысли о Куликовской битве: «Ту ночь хочу и буду воображать. Она — во мне. Не сохранив ничего о своих дальних предках, знаю, однако, что они были на этом кровавом поле, не могли здесь не быть, и поле это мое, и курган на костях — мой, и памятник над ним — моим предкам, и та слава, что никогда не пройдет, — есть и мое личное прошлое, потому что я русский… Я горд, что они — прадеды — победили и что я ответственен за землю, на которой я не просто житель, но теперь и хозяин. И весь я полон этим прошлым, как тем, что составляет меня». Рядом со статьей П. Павленко было помещено фото советских бойцов, участвовавших в сражении у озера Хасан[46], как свидетельство преемственности русских дружин и Красной армии.

В сентябре 1937 г. был открыт Бородинский исторический музей (в честь 125-летия войны с Наполеоном). В рецензии на книгу Е. В. Тарле «Нашествие Наполеона на Россию. 1812 год» известный пропагандист Н. Кружков отмечал: «Пример Наполеона и других завоевателей, неоднократно пытавшихся поживиться нашим добром, наглядно показывает силу и мощь русского народа»[47]. В ноябре 1938 г. на экранах появился исторический художественный фильм «Александр Невский»[48]. 8–12 июля 1939 г. в Полтаве была проведена сессия Института истории АН УССР, посвященная 230-летию разгрома шведских интервентов под Полтавой[49]. Преемником «славных дел и боевых традиций русского флота» был назван Красный Военно-Морской флот[50].

Выдающиеся успехи русского народа были отмечены в науке — в лице таких ученых, как Н. И. Лобачевский, Д. И. Менделеев, П. Н. Лебедев, В. О. Ковалевский[51], И. М. Сеченов[52]. Были прославлены русская культура и искусство, с признанием, что русский народ вправе гордиться своими писателями и поэтами (Пушкин, Гоголь, Толстой, Белинский, Добролюбов, Чернышевский)[53], передовая русская литература «оказала огромное влияние на литературы других народов» и предвещала приход Октябрьской революции[54]. В 1937 г. было проведено празднование столетия памяти А. С. Пушкина, осенью 1939 г. — 125-летия со дня рождения М. Ю. Лермонтова. А. М. Горький также удостоился звания «великий сын русского народа»[55].

Академик Е. В. Тарле в июле 1938 г. писал, что в XIX в. русский народ занял «одно из первых мест… и в области живописи (Суриков, Репин, Верещагин, Серов), и в музыке (Глинка, Мусоргский, Римский-Корсаков, Даргомыжский, Рахманинов и Чайковский)»[56]. В статье «Музыка великого народа» критик В. Городинский отмечал: «Усиление и расширение пропаганды русской музыкальной классики в полной мере отвечает возрастающим художественным требованиям широких народных масс… Народ, построивший могущественное государство, народ, создавший один из самых богатых языков мира, народ, породивший Ломоносова и Пушкина, не мог не обладать замечательной музыкальной культурой… Музыка великого русского народа близка всем народам Советского Союза. В ее богатырском звучании, в ее неисчерпаемой художественной сокровищнице таятся безмерные силы». В «Правде» было опубликовано письмо инженера В. Кричевского, который возмущался, что «в Одессе забыта русская классическая опера». В феврале 1939 г. в Третьяковской галерее была проведена выставка лучших полотен русских художников XVIII–XX вв. Архитектор М. Ф. Казаков получил титул «великий, гениальный русский зодчий», который «в совершенстве владел передовой строительной техникой своего времени и превосходил широтой и зрелостью своего творчества самых прославленных европейских мастеров»[57]. В целом достижения русского народа были признаны общим достоянием всех народов СССР[58].

Хотя в Конституции СССР отсутствовало положение о государственном языке, такой статус теперь был де-факто закреплен за русским языком, которому предназначалась особая роль. Русский язык — «язык Ленина и Сталина» — получил статус «первого среди равных»[59] в СССР, а в мире — статус «международного языка социалистической культуры» («как латынь была международным языком верхов раннего средневекового общества, как французский язык был международным языком XVIII и XIX веков»). Русский язык должен был «стать достоянием каждого советского гражданина», тем более что отмечалась «сильная тяга к русскому языку в народных массах союзных и автономных республик», которые «хотят знать… русский язык как язык великого народа» и пользуются им «как общим советским достоянием»[60]. Власти приказали отвести русскому языку «подобающее место в системе народного образования»[61]. Повысилась официальная роль русского языка на местном уровне — так, в июле 1938 г. он был признан государственным языком Белорусской ССР (наряду с белорусским языком)[62].

Предпосылками к повышению статуса русского языка были как перемены в политике, так и введение в Конституции 1936 г. всеобщей воинской обязанности, что предполагало знание русского языка всеми призывниками, чтобы воины Красной армии могли понимать команды и общаться с командирами и между собой. В марте 1938 г. было принято постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) «Об обязательном изучении русского языка в школах национальных республик и областей»[63]. Однако преподавание русского языка в национальных школах часто находилось на недостаточном уровне, что было последствием слабой подготовки и плохой работы учителей русского языка, а также малого количества часов, отведенных на его преподавание. В сентябре 1939 г. был принят закон «О всеобщей воинской обязанности». При этом было выявлено, что многие призывники вообще не знают русский язык. 6 июля 1940 г. политбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление «Об обучении русскому языку призывников, подлежащих призыву в Красную армию и не знающих русского языка». Местные власти поставили задачу к 1941 г. «добиться полной ликвидации неграмотности и обучения русскому языку среди призывников»[64]. Однако к началу Великой Отечественной войны эта цель достигнута не была.

Укреплению статуса русского языка служил перевод письменностей многих народов СССР на кириллицу, который начался в 1936 г. и завершился к 1941 г. Смена алфавита обосновывалась таким образом — например, для крымских татар, которые до 1929 г. пользовались арабской графикой, а затем латиницей: «В настоящее время… крымские татары прочно укрепили братский союз с русским народом, и… знание русского языка все больше и больше распространяется среди них». Перевод письменности на кириллицу был обозначен не как «простой технический вопрос, а вопрос глубоко политический»[65].

На кириллический алфавит были переведены письменности почти всех народов РСФСР, а также титульных народов Азербайджанской, Узбекской, Таджикской, Туркменской, Киргизской, Казахской ССР и Молдавской АССР. Введенные ранее латинизированные алфавиты подверглись критике как «путаные, усложненные», «малопонятные широким массам трудящихся», «не соответствующие задачам социалистического строительства». Действительно, введение кириллицы для национальных языков было обосновано практическими соображениями — кириллица имеет больше букв по сравнению с латиницей, исключалась путаница с написанием и чтением букв на русском и родном языке, облегчалось изучение русского языка. Однако приводились для введения кириллицы и мифические обоснования — например, что «бурят-монгольский язык имеет много общих черт с русским»[66] (на самом деле они принадлежат к разным языковым семьям). Принятие алфавита на основе кириллицы было оценено властями как «величайшее событие»[67].

По завершении кириллизации алфавитов замдиректора Института языка и письменности народов СССР Академии наук СССР В. Петросян, который был ответствен за этот процесс, в своем письме А. А. Жданову от 25 февраля 1941 г. выдвинул предложение об окончательной унификации национальных алфавитов, включении в них всех без исключения русских букв (например, «ш», «щ», «ъ», «ь» и др.) для того, чтобы правильно передавать русские слова, имена и названия. Конечной целью унификации было как можно теснее «сблизить алфавиты народов СССР с русским алфавитом»[68].

Советское руководство предприняло шаги по борьбе с русофобией. Еще в декабре 1930 г. Секретариат ЦК ВКП(б) подверг критике поэта Д. Бедного за антирусские настроения, выраженные в его фельетонах «Слезай с печки», «Без пощады» и др. 14 ноября 1936 г. русофобские произведения поэта были заклеймены в постановлении политбюро ЦК ВКП(б) «О пьесе „Богатыри“ Демьяна Бедного». Эта пьеса подверглась уничтожающей критике за «пошло-издевательски изображенное крещение Руси будто бы „по пьяному делу“» и «густо размалеванную характеристику русских богатырей»[69], которая «огульно чернит богатырей русского былинного эпоса, в то время как главнейшие из богатырей являются в народном представлении носителями героических черт русского народа». Пьеса была снята с репертуара как «чуждая советскому искусству»[70].

8 декабря 1936 г. Д. Бедный написал жалобу И. В. Сталину, но в ответ получил жесткую отповедь: «Революционные рабочие всех стран единодушно рукоплещут советскому рабочему классу и, прежде всего, русскому рабочему классу, авангарду советских рабочих… Все это вселяет (не может не вселять!) в сердца русских рабочих чувство революционной национальной гордости, способное двигать горами, способное творить чудеса. А Вы… стали возглашать на весь мир, что Россия в прошлом представляла сосуд мерзости и запустения, что лень и стремление „сидеть на печке“ является чуть ли не национальной чертой русских вообще, а значит и — русских рабочих, которые, проделав Октябрьскую революцию, конечно, не перестали быть русскими»[71].

Тема русофобии проявила себя в рамках кампании массовых репрессий 1937–1938 гг. — в вину репрессированным «изменникам родины», «буржуазным националистам» и «троцкистам» было поставлено то, что они «пытались противопоставить русский народ другим народам СССР и насаждали отрицательное отношение к русской культуре». В частности, в русофобии обвинялся Н. И. Бухарин, который называл русских «нацией Обломовых»[72], а также глава Российской ассоциации пролетарских писателей Л. Л. Авербах и его «последыши» из Российской ассоциации пролетарских музыкантов, которые насаждали «теорию изолированности музыкального искусства отдельных народов СССР от русской музыки», провозглашали русскую музыку «чуждой и непонятной для других народов Советского Союза», «объявляли Бородина и Глинку… великодержавными шовинистами»[73].

Особое внимание властей было уделено обвинению «буржуазно-националистических агентов фашизма» в противодействии изучению русского языка в национальных республиках[74], «вытравлению русского языка» в национальных регионах — например, с целью «оторвать украинский народ от братского русского народа»[75]. В Башкирии «враги народа» обвинялись в том, что «проводили политику изоляции башкирской молодежи от русской культуры, воздвигали тысячи препятствий на пути преподавания русского языка и русской литературы в башкирских и татарских школах»[76]. В Карелии «буржуазные националисты, засевшие в школах… вели ожесточенную борьбу против изучения русского языка»[77], в Крыму — «всячески препятствовали школьникам-татарам изучать русский язык», вплоть до того, что «в татарской школе Наркомпрос приравнивал изучение русского языка… к иностранному. Так, в старших классах татарской школы Крымской АССР русскому языку отводилось часов не больше, чем немецкому», а «в десятых классах… немецкий язык даже главенствовал» (русский — 68 часов, немецкий — 102 часа). Автор статьи в «Правде» язвительно замечал, намекая, очевидно, на нацистскую Германию: «Нетрудно догадаться, в чьих интересах Наркомпрос Крымской АССР ведет линию на срыв изучения русского языка татарскими детьми и молодежью»[78]. Обязательность «штудирования немецкого языка» в ущерб русскому языку была признана преступной[79].

Взяв на вооружение национально ориентированную идеологию, Советское государство не могло обойти своим вниманием историческую науку и историю как образовательную дисциплину. В 1934 г. отечественная история была восстановлена в правах учебной и воспитательной дисциплины, были восстановлены ранее ликвидированные исторические факультеты в вузах. В 1936 г. был создан Институт истории АН СССР. В постановлении ЦК ВКП(б) от 14 ноября 1938 г. «О постановке партийной пропаганды в связи с выпуском „Краткого курса истории ВКП(б)“» была закреплена линия на дискредитацию «школы М. Н. Покровского», которую обвинили в «вульгаризаторстве» и «извращенном толковании исторических фактов»[80]. Были изданы сборники статей историков, направленные «против исторических взглядов Покровского». В частности, в Институте истории АН СССР такую публикацию объемом 35 печатных листов подготовили в 1938 г. и издали в 1939 г. В советской печати было отмечено «положительное значение» этого сборника для борьбы «с антимарксистскими теориями на историческом фронте»[81]. В распространении «исторического нигилизма» в 1920-х гг. были обвинены «враги народа». Член-корреспондент Академии наук СССР А. М. Панкратова (сама бывшая ученица М. Н. Покровского) в 1940 г. обрушилась на «троцкистов и их пособников» с обвинением в том, что они, «используя… взгляды школы Покровского на историю как науку… ликвидировали преподавание истории в вузах и школах, упразднили исторические факультеты, прекратили подготовку кадров историков»[82]. С другой стороны, историкам и пропагандистам пришлось объяснять прежний антипатриотизм большевистской партии. Теперь выступление большевиков в 1914–1917 гг. против «защиты буржуазного отечества в империалистической войне[83]» было определено как «величайший образец интернационализма и вместе с тем — подлинной любви к родине»[84].

Историки занялись переоценкой истории России и русского народа. В июле 1938 г. в журнале «Большевик» вышла статья академика Е. В. Тарле, в которой утверждалось, что «Россия оказывала от начала и до конца XIX в. колоссальное влияние на судьбы человечества», при этом выступая «не только в качестве жандарма Европы». Русский народ, в свою очередь, «властно занял одно из центральных, первенствующих мест в мировой культуре». Именно тогда «впервые особенно ярко проявилось мировое значение русского народа, когда впервые русский народ дал понять, какие великие возможности и интеллектуальные и моральные силы таятся в нем и на какие новые пути он может перейти сам и в будущем повести за собой человечество»[85]. Аналогичные оценки прошлого России звучали в публикациях общественных деятелей, пользовавшихся большой популярностью в народе. Полярник И. Д. Папанин писал в «Правде», что хотя «по справедливости называли царскую Россию тюрьмой народов», но «в этой тюрьме томился и русский народ, ибо и он был скован по рукам и ногам цепями гнета и бесправия», «величайшего угнетения». При этом «царизм и капиталистический строй подавляли творческие силы нашего народа», «господствующие классы царской России делали все, чтобы задушить русский народ», «боялись и ненавидели его»[86].

Факты принижения истории русского народа, имевшие место в 1930-х гг., подверглись жесткой критике. В июле 1938 г. в «Правде» была дана низкая оценка «Малой советской энциклопедии» за то, что в ней «история борьбы русского народа за независимость нашей родины дана схематично и убого, то и дело встречаешь стремление принизить великий русский народ». Власти обрушились на авторов энциклопедии за то, что в ней не сказано «ни слова ни о борьбе со шведскими феодалами в XIII в., ни о битве в 1240 г., ни о Ледовом побоище в 1242 г. Об Александре Невском в 1-м издании говорится лишь, что он „оказал ценные услуги новгородскому торговому капиталу“, во 2-м издании… имя А. Невского вовсе выброшено. 1-е издание внушает читателям, что никакого татарского ига, порабощения не было, что это — „названия, данные русскими историками-националистами“, во 2-м издании… в статье о монгольском нашествии всего 4 строки… Важнейшему историческому событию — Куликовской битве — уделено всего 10 строчек. „Слово о полку Игореве“ трактуется только как история неудачного похода русских. В статьях о Наполеоне „забыто“ главное — что его судьба решалась, прежде всего, на полях России, русским народом, а не англо-прусскими союзными войсками под Лейпцигом и Ватерлоо. Кутузов обрисован как серый, посредственный генерал, известный тем, что „потерпел поражение при Аустерлице“… Нет правильных характеристик сражений под Полтавой, Лесной»[87].

Одной из акций в рамках нового курса политики стала реабилитация казачества, которое ранее рассматривалось как атрибут «царского прошлого», а в 1920-х гг. казачьи регионы прошли через жестокую процедуру «расказачивания». 18 февраля 1936 г. в «Правде» была опубликована статья «Советские казаки», в которой говорилось, что теперь «казачество стало советским не только по государственной принадлежности, но и по духу, по устремлениям, по преданности советской власти»[88]. 20 апреля 1936 г. ЦИК СССР принял постановление «О снятии с казачества ограничений по службе в РККА».

Власти поставили задачу разработать и издать учебники, содержащие новую концепцию истории. В октябре — ноябре 1937 г. в школы поступил «Краткий курс истории СССР» (под редакцией А. В. Шестакова), в котором красной нитью проходила тема патриотизма. И. В. Сталин принимал личное участие в редактировании этого учебника[89]. Было предписано осуществить перевод учебника А. В. Шестакова на языки народов СССР (например, на чеченский и ингушский[90]).

В том же году был издан дореволюционный «Курс русской истории» В. О. Ключевского[91]. А. В. Шестаков в своей статье «За большевистское изучение истории СССР» писал о том, что решения правительства по вопросу преподавания истории в школе «послужили толчком, вызвавшим среди самых широких масс необычайный интерес к историческим знаниям, к изучению великого прошлого нашей родины». Историки должны были выполнить «свою основную задачу — воспитывать на историческом материале любовь к родине, советский патриотизм, готовность к отпору фашистским разбойникам». Говоря о «Курсе русской истории» В. О. Ключевского, А. В. Шестаков призывал «не отказываться от буржуазного наследства в области исторической науки», однако снабжать такие издания комментариями[92].

Большое участие в развитии национально ориентированной пропаганды принял Институт истории АН СССР. В 1938 г. ученые института работали над темами «История русского народа» и «История отдельных народов СССР», подготовили к печати сборник материалов «Война 1812 г.», М. Н. Тихомиров написал статью «Борьба русского народа против немецкой агрессии в XII–XIV вв.», А. А. Савич — монографию «Польско-литовская интервенция в Московском государстве в начале XVII в.», а также работал над темой «Борьба Украины в XVII в. с польским владычеством и присоединение ее к России». В 1940 г. в институте были проведены дискуссии по темам «Образование русского национального государства», «Об образовании украинской и белорусской народностей», сделаны доклады на тему «Состояние вопроса о древнейших судьбах славян в прикарпатских областях» и «Происхождение славян». Ленинградское отделение Института истории в 1940 г. работало над темами «Военное прошлое русского народа» и «История русской культуры». В 1941 г. Институт истории разрабатывал темы «История культуры русского народа», «История развития русской общественной мысли», «История Москвы»[93].

В то же время обратной стороной усиления русского национального фактора стало недостаточное внимание к истории других народов. Как выяснилось во время обсуждения учебника по истории СССР для вузов, проведенного в январе 1940 г., истории народов Кавказа в XVIII в. было «посвящено каких-нибудь полстранички», а также было мало сказано про воздействие нашествия Батыя на страны Азии и Западной Европы[94]. В августе 1940 г. секретарь ЦК КП(б) Грузии К. Н. Чарквиани написал И. В. Сталину, что «в учебнике допущены совершенно нетерпимые искажения и игнорирование истории грузинского народа», которой «авторы учебника отвели… немногим больше места, чем истории, например, хазаров, гуннов и др[угих] кочевников, не внесших ничего в сокровищницу человеческой культуры». Даже вопросы взаимоотношений Московского государства с грузинскими царствами и присоединения Грузии к России были «недостаточно и неправильно освещены». По мнению К. Н. Чарквиани, «в учебнике… в такой же степени искажена история и других кавказских народов»[95]. Критика не была оставлена без ответа — в октябре 1940 г. ЦК ВКП(б) предложил Институту истории АН СССР переработать указанный учебник[96].

Подъем национально ориентированной пропаганды не мог не вызвать реакцию отторжения со стороны коммунистов, которые жестко придерживались идеологии «пролетарского интернационализма». 7 марта 1938 г. Н. К. Крупская написала письмо И. В. Сталину, в котором выразила озабоченность тем, что «начинает показывать немного рожки великодержавный шовинизм»[97]. Некоторые критики из числа «пролетарских интернационалистов» старались представить чуть ли не любое произведение на патриотическую тему как олицетворение «квасного патриотизма» («кузьма-крючковщины»). Так, литературовед В. Блюм считал, что кинокартины «Александр Невский» и «Петр Первый», опера «Иван Сусанин», пьеса «Богдан Хмельницкий» искаженно освещают исторические события, подменяют пропаганду советского патриотизма пропагандой расизма и национализма в ущерб интернационализму. Однако такая позиция не получила поддержки у власти. В сентябре 1939 г. ЦК ВКП(б) принял постановление, осуждавшее «вредные тенденции огульного охаивания патриотических произведений»[98].

В то же время советское руководство стремилось избежать чрезмерного усиления «русского фактора» — в первую очередь принимая во внимание многонациональный характер страны. С этой целью в СССР была разработана и активно внедрялась концепция «советского патриотизма», который определялся как «любовь и преданность своему отечеству, своей родине, чувство ответственности за судьбы своей страны, желание и готовность защищать ее от угнетателей и интервентов»[99]. Этой идеологии придали исторические корни. М. И. Калинин в докладе на собрании партийного актива Москвы в октябре 1940 г. заявил: «Проповедь советского патриотизма не может быть оторванной, не связанной с корнями прошлой истории нашего народа. Она должна быть наполнена патриотической гордостью за деяния своего народа. Ведь советский патриотизм является прямым наследником творческих дел предков, двигавших вперед развитие нашего народа»[100]. Было объявлено, что «советский патриотизм» «совершенно чужд и в корне враждебен всякому шовинизму, всякому чувству национальной исключительности»[101].

Введение обязательного изучения русского языка в СССР не являлось «русификацией». Его целью было лишь создание условий для билингвизма (двуязычия) или, самое большее, формирования «двойной культуры»[102] у «нерусских» народов СССР. В сентябре 1940 г. политбюро ЦК ВКП(б) обязало партийных и советских чиновников, работавших в национальных республиках, изучать язык титульной нации. Отсутствие намерения властей проводить русификацию в том числе проявилось в отказе от реализации программы по обязательному введению русифицированных фамилий и отчеств для коренных народов Азербайджана, Казахстана и Средней Азии[103].

Связь «советского патриотизма» с русским национальным фактором была обыграна властями особым образом: «Советский патриотизм русского народа — это любовь к социалистической родине — отечеству трудящихся всего мира»[104]. Известный журналист М. Кольцов в статье «Русские люди, советские люди» (о полярниках-папанинцах) дал весьма образную, в духе того времени, характеристику связи «русского» и «советского»: «Враги… стараются по-своему истолковать триумф фантастически смелой советской полярной экспедиции… Они объясняют: Папанин, Кренкель, Ширшов и Федоров — это просто храбрые русские люди, успех их — это успех русского национального молодечества, и ничего специально советского, большевистского в нем нет… Да, четверка на льдине — это русские люди, но когда, как не именно под знаменем большевизма, под ленинским и сталинским знаменем, русский народ и все народы бывшей колониальной царской империи развернули свои национальные таланты и доблести, когда, как не теперь, нашли широкие свободные пути, громадные поприща для своих способностей, сметки, героизма, изобретательности, размаха?.. Эти всемирно прославленные путешественники, исследователи, летчики несут в органическом соединении русское и большевистское, личное и сталинское»[105]. Таким образом, М. Кольцов назвал полярника Э. Т. Кренкеля «русским», хотя по национальности он был немец. В таких пропагандистских посылах проявилась характерная черта концепции «советского патриотизма» — смешение русской и советской идентичностей.

Пропаганда активно прославляла «безнациональные» проявления «советского патриотизма», публикуя материалы о «беспримерных в истории подвигах» советских патриотов, «героизме советских патриотов», «семьях патриотов», «демонстрациях патриотов». И. Д. Папанин писал о подвигах полярников, популяризации которых пропаганда уделяла много внимания: «Родина дала нам все, о чем только может мечтать человек»[106]. Особое внимание посвящалось патриотизму в военной сфере: «Красная армия сформировала волевых, всесторонне развитых, преданных родине советских патриотов»[107], «советский патриотизм взял свое у берегов Хасана и на монголо-маньчжурской границе… Наши бойцы бросались в бой на врага с возгласами: „За родину“, „за Сталина!“»[108]

«Воспитание трудящихся в духе советского социалистического патриотизма»[109], особенно молодого поколения[110], стало в СССР важнейшей государственной задачей. Перед политработниками Красной армии была поставлена задача «воспитывать в каждом красноармейце и командире пламенного патриота Социалистической Родины»[111]. Одно за другим появились патриотически ориентированные произведения литературы: романы «Петр Первый» А. Н. Толстого, «Дмитрий Донской»

С. П. Бородина, «Цусима» А. С. Новикова-Прибоя, «Севастопольская страда» С. Н. Сергеева-Ценского, «Порт-Артур» А. Н. Степанова, историческая трилогия В. Яна «Нашествие монголов», поэмы К. Симонова «Суворов» и «Ледовое побоище». Патриотический характер имели многие известные музыкальные произведения: кантата С. С. Прокофьева «Александр Невский» и симфония-кантата Ю. А. Шапорина «На поле Куликовом». Поставленная перед советским кинематографом задача создавать «фильмы, воспитывающие советского патриота»[112] была реализована в художественных кинолентах «Минин и Пожарский» и «Суворов» В. И. Пудовкина, «Александр Невский» С. М. Эйзенштейна, «Богдан Хмельницкий» И. А. Савченко. Высокую оценку получил известный пропагандистский фильм «Если завтра война» (1938 г.) — именно за то, что «он вызывает чувства советского патриотизма»[113].

Тем не менее «чрезмерное» увлечение реабилитацией дореволюционной истории России было признано властями недопустимым, так как это могло поколебать основы идеологии «советского патриотизма». Известный советский деятель Е. М. Ярославский[114] в опубликованной им в 1939 г. в журнале «Историк-марксист» статье сетовал: «Ведя борьбу против антимарксистских извращений исторической „школы“ Покровского, некоторые историки делают новые, не менее серьезные ошибки… Договариваются до того, что считают наименьшим злом вообще всю колониальную политику, все колониальные завоевания русского царизма… Что порабощение народов Средней Азии царским правительством было наименьшим злом, так как, дескать, если бы этого порабощения не было, то народы Средней Азии и в настоящее время находились бы либо под властью английского империализма, либо под властью Китая».

Е. М. Ярославский резко раскритиковал профессора Н. М. Дружинина и других историков за то, что они «производят ревизию взглядов на характер Крымской войны, относительно которой есть совершенно определенные указания Маркса и Ленина, что это была захватническая война», пересматривают оценку Священного союза и монархов в начале XIX в., «причем опять-таки игнорируются Маркс и Энгельс». Е. М. Ярославский утверждал, что, «становясь на такую позицию, можно прийти к оправданию всех и всяческих насилий царизма», и это «таит опасность развития квасного патриотизма, ничего общего не имеющего с советским патриотизмом, который питается героической борьбой народов СССР и их лучших представителей как с иностранными захватчиками, так и с царским самодержавием». Поэтому он призвал «решительно бороться против того, чтобы в качестве героев прославлять людей, которые свой ум, таланты и энергию отдавали на угнетение народов, населяющих Россию». В качестве примера таких исторических личностей Е. М. Ярославский указал генерала М. Д. Скобелева[115] — героя Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. и покорителя Средней Азии.

Чтобы сбалансировать реабилитацию героических страниц русского дореволюционного прошлого, историки не оставляли своим вниманием тему «российского колониализма». Институт истории АН СССР в 1939 г. разрабатывал такие темы, как «Колониальная политика царизма в Казахстане 1785–1828 гг.» и «Борьба горцев Дагестана и Чечни под руководством Шамиля», в 1941 г. — «Борьба горцев Северо-Западного Кавказа за независимость (1849–1856 гг.)»[116]. История народов СССР и их «освободительная борьба» были отражены в литературе (романы «Десница великого мастера» К. С. Гамсахурдиа, «Великий Моурави» А. А. Антоновской, «Разин Степан» и «Гулящие люди» А. П. Чапыгина, «Наливайко» И. Л. Ле, «Иван Богун» Я. Д. Качуры, трилогия о Радищеве О. Д. Форш), кинематографе (фильмы «Пугачев», «Степан Разин», «Салават Юлаев»), музыке (оперы «Кер-оглы» У. А.-Г. оглы Гаджибекова, «Степан Разин» А. А. Касьянова).

Государственные органы в сфере науки и образования были озабочены дальнейшим развитием исторической науки, которая заняла важное место в научном обосновании новой национально-патриотической политики. В марте 1941 г. Всесоюзный комитет по делам высшей школы и Наркомпрос РСФСР направили А. А. Жданову письмо с просьбой «разрешить созвать в июне 1941 г. совещание историков, работающих в высших учебных заведениях и научно-исследовательских институтах» (предыдущее совещание было проведено еще в 1928 г.). Необходимость созыва совещания была обусловлена «целью подведения итогов, обмена опытом работы, а также обсуждения ряда принципиальных вопросов развития исторической науки». Мероприятие предполагалось провести в течение 8–10 дней с участием 150 человек и обсуждением таких вопросов, как «состояние и перспективы развития исторической науки в СССР», «историческое образование в вузах», «преподавание истории в школах», «периодизация истории»[117]. Проведению совещания историков помешало начало Великой Отечественной войны, и оно было организовано только в 1944 г.

Как составная часть идеологии советского патриотизма, в СССР культивировалась концепция братства и непоколебимой дружбы народов[118]. Советский Союз был провозглашен «братской семьей»[119], «великим содружеством народов и наций», которые «достигли подлинного расцвета»[120]. Дружба народов СССР была признана «нерушимой»[121], так как «народы… Союза верны [своему] братству»[122]. «Великая дружба народов СССР» подавалась как закономерный результат правильной национальной политики государства. Было провозглашено, что в Советском Союзе «опыт создания многонационального государства на основе социализма удался полностью», «великий многонациональный советский народ един в своей преданности делу Ленина — Сталина, в своей сплоченности вокруг партии большевиков». Видный партийный деятель Г. М. Маленков в своей речи на митинге избирателей Красногорского избирательного округа положение в СССР обозначил как «торжество ленинско-сталинской национальной политики»[123]. Украинский писатель А. Корнейчук подчеркивал, что «ни одно капиталистическое государство не могло и не в силах разрешить национальный вопрос», и только в СССР «правильное разрешение национального вопроса было глубоко и всесторонне разработано». По его мнению, «события на озере Хасан показали всему миру, что значит сталинская дружба народов… Сокрушительной лавиной двигались против японских самураев плечом к плечу — русский и украинец, грузин и татарин, казах, белорус и чеченец — равноправные сыны нашей прекрасной матери-родины»[124]. В перспективе предполагалось укрепление «братства народов» СССР вплоть до «постепенного слияния наций… на основе общей социалистической экономики, способствующей стиранию национальных особенностей»[125], тем более что констатировался «процесс развития и сближения языков, который происходит на базе тесного сотрудничества народов СССР, их постоянного сближения»[126]. Таким образом, в СССР появились идеи, направленные на формирование в будущем единой «советской нации» (подобно таким политическим нациям, как американцы США, канадцы, австралийцы).

Для подкрепления идеологии «советского патриотизма» в СССР была доработана концепция национального вопроса.

В опубликованной в 1939 г. статье И. В. Сталина «Марксизм и национально-колониальный вопрос» были даны определения нации, народности, национальной группы[127]. Утверждалось, что место межнациональных противоречий, неразрешимых при капитализме, при социализме «занимает национальная свобода и национальное равноправие, братская помощь одних народов другим народам в деле преодоления фактического неравенства наций». Как итог советской национальной политики, «развился мощный процесс консолидации наций, расцвет всех народов СССР»[128]. В то же время констатировалось сохранение неравенства наций, вследствие чего «остаются в силе и особые задачи ленинско-сталинской национальной политики, связанные с вопросом ликвидации этого неравенства, на основе нового, несравненно более высокого, уровня, достигнутого передовыми частями нашего Союза»[129]. Эта концепция объясняла усиление русского национального фактора, наряду с «советским патриотизмом», необходимостью использовать потенции русского народа как «наиболее передового» для оказания помощи другим народам СССР.

В целом предвоенный период характеризовался общим повышением значимости этнического фактора в Советском Союзе, а также формированием деления наций на «своих» и «чужих». Советское государство недвусмысленно заявило, что национальность — это одно из самых существенных отличительных свойств каждого человека, в результате чего «определение человека по его национальности вошло в натуру советских людей»[130]. Еще в 1935 г. в аппарате ЦК ВКП(б) была введена новая форма учета кадров, в которой была впервые предусмотрена графа «национальность». Затем был введен учет национальности работников всех государственных учреждений. С 1937 г. НКВД СССР стал фиксировать сведения о национальности заключенных. 2 апреля 1938 г. вышла директива НКВД, установившая новый порядок указания национальности при выдаче или обмене паспортов — если раньше в паспорте записывалась та национальность, к которой причислял себя сам гражданин, то теперь следовало исходить исключительно из национальности родителей, предъявляя при этом их паспорта и другие документы. Этот подход сохранился на многие десятилетия[131].

«Выдвижению и воспитанию национальных кадров» в СССР продолжало придаваться «огромное политическое и практическое значение»[132]. Так, на 4-м пленуме Камчатского обкома ВКП(б) в январе 1940 г. было объявлено: «За последние годы… в национальных округах выросла местная национальная интеллигенция, местные кадры. Сплошь и рядом председатель колхоза, сельсовета, комсомолец — чукча, коммунист — чукча»[133]. Была реабилитирована «национальная экзотика», началось создание и прославление национальной культуры всех народов СССР[134]. В Москве были проведены «национальные декады» (в октябре 1939 г. — армянского, в июне 1940 г. — белорусского, в октябре 1940 г. — бурят-монгольского искусства, в мае 1940 г. — азербайджанской литературы). В 1939 г. праздновалось 1000-летие армянского народного эпоса «Давид Сасунский», в 1940 г. — 500-летие калмыцкого эпоса «Джангар».

Однако на самом деле национальные кадры, национальная культура и искусство являлись лишь проводниками укрепления «советского патриотизма». В реальности произошло свертывание работы с национальными меньшинствами, особенно с теми, которые не принадлежали к «коренным» народам СССР. По решению Оргбюро ЦК ВКП(б) от 1 декабря 1937 г. был ликвидирован ряд немецких, финских, корейских, болгарских и других национально-территориальных единиц, было признано вредным существование особых национальных школ (финских, эстонских, латышских, немецких, английских, греческих и др.) и предложено реорганизовать их «в советские школы обычного типа». На Украине были закрыты пионерские газеты на немецком и еврейском (идиш) языках, вместо них началось издание всеукраинской пионерской газеты на русском языке[135]. В марте 1938 г. были ликвидированы некоторые национальные (финские, латышские, немецкие[136], греческие и др.) педагогические училища[137].

7 марта 1938 г. ЦК ВКП(б) и СНК СССР приняли постановление «О национальных частях и формированиях РККА», которое предусматривало переформирование национальных частей, военных училищ, школ РККА в общесоюзные с экстерриториальным комплектованием, изменение дислокации соответствующих частей и соединений и призыв граждан всех регионов «на общих со всеми национальностями СССР основаниях»[138].

Были осуществлены депортации и «чистки» по национальному признаку. Еще в 1936 г. с Украины в Казахстан было переселено 45 тыс. поляков и немцев. В 1937 г. 2 тыс. курдов из приграничных районов Закавказья, Туркмении, Узбекистана и Таджикистана было переселено в Киргизию и Казахстан, 172 тыс. корейцев было депортировано с Дальнего Востока в Казахстан и Среднюю Азию. В 1939 г. депортации подверглись поляки («осадники» и «лесники») из Западной Украины и Западной Белоруссии. В 1940 г. из Мурманской области были депортированы «граждане инонациональностей»[139].

20 июля 1937 г. политбюро ЦК ВКП(б) постановило «дать немедля приказ по органам НКВД об аресте всех немцев, работающих на оборонных заводах». Затем из оборонной промышленности были «вычищены» поляки, корейцы, латыши, эстонцы, финны, греки, китайцы, иранцы, румыны. В постановлении политбюро ЦК ВКП(б) от 23 марта 1938 г. признавалось «ненормальным, что на предприятиях, в главных управлениях и центральном аппарате Наркомата оборонной промышленности работает большое количество немцев, поляков, латышей, эстонцев», и было поручено «очистить оборонную промышленность от лиц указанных национальностей»[140]. В июне — июле 1938 г. была произведена чистка армии — были уволены и почти сразу в большей части арестованы практически все военнослужащие и вольнонаемные «иностранных национальностей»[141]. Из числа 3176 политработников, уволенных из армии в 1938 г., 863 человек были по национальности поляки, немцы, латыши, литовцы, эстонцы, китайцы и др.[142] После прихода в мае 1939 г. В. М. Молотова на пост наркома иностранных дел было уволено до 90 процентов ответственных работников наркомата[143]. По мнению 3. Шейниса, после этого дипломатические кадры стали подбираться «по расовому принципу»[144].

В СССР осуществлялась борьба с проявлениями «буржуазного национализма» и «великодержавного шовинизма» — оба этих «уклона» были признаны в качестве наибольших угроз для единства народов страны. Достоверность ряда обвинений в «национализме» и «шовинизме» сомнительна, так как они были сделаны в рамках кампании массовых репрессий. Например, в ноябре 1937 г. Калмыцкий обком объявил, что «враги народа» якобы агитировали за то, чтобы «от Калм[ыцкой] республики… выбирать только калмыков». Однако некоторые сигналы, поступавшие в Москву с мест, были достоверными. В Кабардино-Балкарии были выявлены факты убийств, драк, избиений, гонений на национальной почве, которым потворствовали некоторые местные органы исполнительной и судебной власти[145]. В поселке Кызыл-Кия (Киргизская ССР) были выявлены следующие факты: «Все новые дома, построенные за последние годы, заселены русскими… Все киргизы и узбеки живут в кибитках… С рабочими киргизами на шахтах обращение со стороны администрации чрезвычайно грубое, крики „баран“, „ишак“ — обычное явление»[146]. В Бурятской кавалерийской бригаде не были налажены «здоровые взаимоотношения между отдельными командирами — русскими и бурятами», отмечалось неодинаковое «бытовое положение командиров русских и бурят», «задержки в выдвижении бурятских кадров командиров», «высокомерное отношение» к бурятам «со стороны высшего комсостава бригады — русских товарищей»[147].

Антисоветский эмигрантский журнал «Прометей», которому стали известны факты националистических проявлений в СССР, сделал вывод, что «сопротивление организаций и местных учреждений в нерусских районах против центральной власти очевидно». Однако такой вывод был передергиванием фактов — в действительности в предвоенный период националистические проявления в СССР не перешли обычных границ, и массовых фактов национальной розни выявлено не было. Власти Советского Союза жестко боролись с проявлениями дискриминации по национальному признаку, а местные органы власти получали указания исправлять такие ошибки. Так, командованию Бурятской кавалерийской бригады было тут же дано указание ситуацию «быстро исправить, создать здоровую обстановку в бригаде… усилить партийно-политическую работу, интернациональное воспитание кадров и дело боевой подготовки в бригаде»[148].

Важным аспектом советской политики в предвоенный период стало противостояние нацизму. Приход партии А. Гитлера — НСДАП — к власти в Германии в 1933 г. был резко негативно встречен в СССР. Антифашистская пропаганда в Советском Союзе была решительной и бескомпромиссной[149]. Она строилась на лозунгах «Фашизм — это война! Социализм — это мир!», и все народы мира были приглашены вступить в «союз против фашизма». Эпитеты, данные нацистам и их предшественникам — германским империалистам, были самыми жесткими[150].

Материалы пропаганды подчеркивали экспансионистские намерения Германии, имевшие свои корни в прошлом. В мае 1938 г. академик Е. Тарле в статье «Фашистская геополитика и экспансия на Восток» писал: «Кратковременное занятие советской территории весной и летом 1918 г. имело поистине роковое значение для психологии вождей буржуазных партий Германии вообще, а реакционно-монархических и фашистских группировок в особенности: большая часть их крепко и надолго уверовала в полную будто бы легкость аннексий на Востоке и в дальнейшем будущем»[151]. Новые агрессивные намерения Германии были отражены в поэме К. Симонова «Ледовое побоище»: «За школьной партой / „Майн кампф“ зубрят ученики, / И наци пальцами по карте / Россию делят на куски»[152].

Советская пропаганда выражала солидарность с еврейским населением Германии, регулярно помещая материалы о гонениях, погромах, зверских расправах и издевательствах в отношении евреев. Нацисты именовались «погромщиками и каннибалами», упоминалось, что «весь мир возмущен зверствами фашистских погромщиков», в связи с чем поднялась «волна протестов». Акции протеста проводились и в СССР. В ноябре 1938 г. в Москве, Ленинграде, Киеве, Минске, Сталино и Тбилиси были организованы митинги советской интеллигенции, выразившей «свое возмущение и негодование еврейскими погромами в Германии». В то же время немецкий народ не обвинялся в гонениях на евреев: «Бесправие евреев есть наиболее крайнее выражение общего бесправия германского народа. Со стиснутыми зубами, со связанными руками рабочие, крестьяне, все честные люди Германии присутствуют при отвратительном зрелище кровавой охоты на евреев, которую устроила кучка фашистских громил»[153].

Таким образом, до середины 1939 г. советская пропаганда вела последовательную воспитательную работу в духе ненависти к фашизму и его идеологии[154]. Однако затем, в связи с неудачей создания общеевропейской системы «коллективной безопасности», установления союза с Великобританией и Францией, конфликтами с Японией, советское руководство берет курс на осторожную нормализацию отношений с Германией. 23 августа 1939 г. был подписан советско-германский Пакт о ненападении. 31 августа 1939 г. на внеочередной 4-й сессии Верховного Совета СССР В. М. Молотов торжественно объявил: «Конец вражде между Германией и СССР… Мы стояли и стоим за дружбу народов СССР и Германии, за развитие и расцвет дружбы между народами Советского Союза и германским народом»[155]. Англо-французские планы «столкнуть СССР и Германию» были признаны провалившимися[156].

После подписания пакта в СССР произошло резкое свертывание антифашистской и антигерманской пропаганды. Произведения искусства, в которых имелись соответствующие мотивы, были «отсеяны», и исполнять их более не разрешалось[157] — в том числе из проката был изъят кинофильм «Александр Невский»[158]. Цензура жестко пресекала антифашистские и антигерманские публикации[159]. Через Коминтерн было оказано давление на компартии западных стран, которым была дана обязательная для выполнения директива: свернуть борьбу против немецкого фашизма. Агрессором объявлялся «англофранцузский империализм», против которого требовалось направить пропаганду и агитацию всех компартий[160].

В исторической литературе получили распространение утверждения о том, что руководство СССР в 1939 г. было «одурачено» и искренне верило в союз с Германией. В частности, Ю. З. Кантор пишет, что после подписания пакта СССР отказался от сопротивления национал-социализму на идеологическом уровне, а «доверие» И. В. Сталина «к друзьям было столь сильным, что заслоняло даже очевидность» (информацию разведки)[161]. Такие утверждения являются более чем спорными. 19 августа 1939 г. И. В. Сталин на заседании политбюро призвал «принять немецкое предложение» о заключении пакта, «предвидя последствия, которые будут вытекать как из поражения, так и из победы Германии». Он подчеркнул, что «в случае ее поражения неизбежно произойдет советизация Германии и будет создано коммунистическое правительство… Наша задача заключается в том, чтобы Германия смогла вести войну как можно дольше, с целью, чтобы… изнуренные Англия и Франция были не в состоянии разгромить советизированную Германию. Придерживаясь позиции нейтралитета и ожидая своего часа, СССР будет оказывать помощь нынешней Германии, снабжая ее сырьем и продовольственными товарами… Если Германия одержит победу, она выйдет из войны слишком истощенной, чтобы начать вооруженный конфликт с СССР по крайней мере в течение 10 лет… В интересах СССР — родины трудящихся, — чтобы война разразилась между рейхом и капиталистическим англо-французским блоком. Нужно сделать все, чтобы эта война длилась как можно дольше в целях изнурения двух сторон»[162].

После того как пакт был заключен, 7 сентября 1939 г., в беседе с генеральным секретарем ИККИ Г. Димитровым в присутствии В. М. Молотова и А. А. Жданова И. В. Сталин говорил: «Неплохо, если руками Германии будет расшатано положение богатейших капиталистических стран (в особенности Англии). А. Гитлер, сам того не понимая и не желая, расстраивает, подрывает капиталистическую систему»[163]. Истинные намерения советского руководства понимали и на германской стороне. 16 июня 1941 г. Й. Геббельс сделал запись в своем дневнике: «Москва намерена избегать войны до тех пор, пока Европа не будет обессилена и обескровлена. Сталин начнет действовать, большевизирует Европу и установит свое господство»[164]. Таким образом, следует говорить не о «доверии» И. В. Сталина нацистскому руководству Германии, а лишь о его ошибках и неудачах в подготовке к неминуемой войне, а также в оценке времени начала и последующего хода войны с Германией.

Заключение пакта с Германией вызвало в общественном сознании советского народа неоднозначную реакцию, внесло определенную дезориентацию — и в массовое сознание, и в деятельность пропагандистских структур. Официально провозглашенный советским руководством курс на сближение и даже «дружбу» с нацистской Германией не находил широкого отклика среди общественности, так как такой вектор политики разрушал формировавшийся годами враждебный стереотип германского фашизма[165]. Резко проявилась негативная реакция на пакт, как среди творческой интеллигенции, так и «простых людей», включая красноармейцев, которые воспринимали немцев как потенциальных военных противников[166].

Неприятие противоестественной «дружбы» Третьего рейха и СССР проявилось в том, что Германию в народе стали называть «наш заклятый друг». В среде советского народа проявлялись не только «антифашистская инерция», но и прямое сопротивление переменам в пропаганде[167]. Многие люди понимали, что пакт с Германией — не навсегда, что это какая-то «хитрость», дипломатическая уловка. Красноармейцы в начале 1941 г. говорили: «Германия хитрит, и эта хитрость получается очень выгодна для нее, она заключила мирный договор с Советским Союзом с целью, чтобы обезопасить себя с востока, а сама продолжает свою захватническую политику»; «В политике Германии сейчас можно видеть, что она желает усилить себя и с помощью других стран разбить Англию, а потом она и против нас пойдет. Так почему же мы сейчас торгуем с ней, ведь это укрепляет ее положение»; «Если Германия нападет на нас на Западе, то Япония нападет на Востоке»[168]. Таким образом, в общественном сознании Германия и после пакта осталась скорее самым главным и вероятным противником, чем союзником[169].

Неприятие пакта советскими людьми отмечал германский посол В. фон Шуленбург в телеграмме в МИД Германии от 6 сентября 1939 г.: «Неожиданное изменение политики советского правительства после нескольких лет пропаганды, направленной именно против германских агрессоров, все-таки не очень хорошо понимается населением. Особенные сомнения вызывают заявления официальных агитаторов о том, что Германия больше не является агрессором… Население высказывает опасения относительно того, что Германия после разгрома Польши повернет против Советского Союза»[170].

Однако сворачивание антифашистской пропаганды в СССР все-таки дало плоды. Осенью 1940 г. выявилось, что «некоторые красноармейцы войну между Германией и Англией считали справедливой со стороны Германии». Назначение в Германию советского посла В. Г. Деканозова (он сохранил за собой пост заместителя наркома иностранных дел СССР) рассматривалось как «новый этап дружбы СССР с Германией»[171]. Безусловно, такие настроения были результатом воздействия пропаганды, развернутой после заключения пакта.

Тем не менее в 1940 г. в отношениях СССР и Германии наступило охлаждение. Советские руководители были обеспокоены тем, как ведет себя Германия на международном поле. Уже с августа 1940 г. деятельность Коминтерна приобрела замаскированную антигерманскую направленность[172]. После визита В. М. Молотова в Берлин в ноябре 1940 г. произошло усиление антигерманских настроений советского руководства[173], тем более что в декабре 1940 г. в руках советской военной разведки оказались основные положения плана «Барбаросса»[174].

В советскую пропаганду стали возвращаться антигерманские мотивы, которые в «закрытых» документах появились уже осенью 1940 г. В марте 1941 г. Сталинская премия была присуждена фильму «Александр Невский», который имел явную антигерманскую направленность, а в апреле 1941 г. фильм был снова выпущен в кинопрокат. В марте — апреле 1941 г. в ТАСС была создана новая редакция пропаганды во главе с Я. С. Хавинсоном, которая начала подготовку к идеологической борьбе с геббельсовским министерством пропаганды[175].

В марте 1941 г. на совещании у начальника Главного управления политической пропаганды (ГУПП) Красной армии

А. И. Запорожца присутствовали кинорежиссеры С. Эйзенштейн, Г. Александров, сценаристы Вс. Вишневский, А. Афиногенов и др. По их предложению была создана Оборонная комиссия Комитета по делам кинематографии при СНК СССР. Первое ее заседание состоялось 13 мая 1941 г. Членам Оборонной комиссии была поставлена задача готовить фильмы о действиях различных родов войск Красной армии против вероятного противника — Германии. Передовица «Правды» от 1 мая 1941 г. гласила, что в СССР «выброшена на свалку истории мертвая идеология, делящая людей на „высшие“ и „низшие“ расы», — в этой фразе содержался ясный намек на нацистскую идеологию. Кульминацией возврата к антигерманской политике в преддверии войны стала «закрытая» речь И. В. Сталина перед выпускниками военных академий РККА 5 мая 1941 г. — помимо констатации захватнических устремлений Германии в Европе, И. В. Сталин прямо указал на нее как на страну, начавшую новую мировую войну. Люди, слышавшие эту речь, сделали однозначный вывод о неизбежности войны с Германией[176], что и сбылось через полтора месяца — 22 июня 1941 г.

Восприятие угрозы со стороны германского нацизма было связано с ожиданиями войны, распространившимися в Советском Союзе. Во-первых, с определенного момента «война, которой боялись, вдруг стала представляться приемлемым выходом из создавшегося положения, способом снять накопившееся напряжение»[177]. Во-вторых, считалось, что война ускорит бег истории и движение народных масс капиталистических стран к социализму[178]. Широко распространялась пропаганда будущей войны — войны «справедливой», как «всякая война против фашистских мракобесов и извергов»[179], тем более что идеология «справедливых, незахватнических войн» якобы брала истоки в истории русского народа[180].

В журнале «Знамя», а затем отдельной книгой вышла «повесть о будущей войне» писателя Н. Шпанова под названием «Первый удар». Известный писатель Вс. Вишневский оценил эту книгу как «ценную, интересную, глубоко актуальную», рисующую «войну не как утопию или фантастику, а как реальное продолжение международной социально-политической борьбы, в которой неминуема победа объединенных демократических сил», которая «увлекательно говорит о том, какой будет справедливая война советского народа против агрессоров — война смертельная для врагов социализма»[181].

В снятом в 1937–1938 гг. фильме «Великий гражданин» есть эпизод совещания ударников, на котором главный герой — партийный руководитель Петр Шахов — произносит речь: «Эх, лет через двадцать, после хорошей войны, выйти да взглянуть на Советский Союз — республик этак из тридцати — сорока… Как хорошо»[182].

«Военным настроениям» способствовали муссировавшиеся пропагандой утверждения об «опасности интервенции и реставрации»[183], «нападения на СССР»[184], тем более что они подкреплялись самой реальностью — столкновениями с Японией у озера Хасан и на реке Халхин-Гол в 1938–1939 гг., советско-финляндской войной 1939–1940 гг.

Нередко «военные» настроения имели «шапкозакидательный» характер — считалось, что СССР «нанесет своим врагам такое поражение, которое затмит все, что знает до сих пор история», «вдребезги разобьет всех, кто осмелится посягнуть на его свободу, разгромит своих врагов на их же территории»[185]. Одним из распространителей таких настроений был упомянутый фильм «Если завтра война», полный пафоса и укреплявший миф о войне «малой кровью, на чужой территории». Пропаганда распространяла сведения, как во время боев в районе озера Хасан «400 японских солдат бежали от горсточки советских пограничников»[186], описывала «исторические подвиги Красной армии при освобождении народов Западной Украины и Западной Белоруссии от польских панов и финского народа от белофинской банды»[187]. «Советский патриотизм» и дружба народов подавались как залог победы в будущей войне[188].

В стране воспитывался изоляционизм, культивировалась уверенность, что СССР живет в условиях «враждебного окружения», которое «пытается вредить и пакостить… всяческими способами»[189]. Победа коммунизма предполагалась возможной только при уничтожении этого окружения[190]. Усилению изоляционизма способствовало исключение Советского Союза из Лиги Наций 14 декабря 1939 г. (под предлогом развязанной СССР войны с Финляндией). На совещании по вопросам политической агитации в январе 1941 г. было объявлено: «Мы не можем сказать, кто выиграет… Германия или Англия, а мы должны укреплять оборонную мощь нашей страны»[191].

В СССР была развернута борьба с «низкопоклонством». Так, на страницах «Правды» был подвергнут шельмованию математик Н. Н. Лузин за публикацию работ в иностранных изданиях. На XVIII съезде ВКП(б) понятие «низкопоклонник» применялось почти ко всем «врагам народа». На XIX съезде ВКП(б) в отчетном докладе «низкопоклонство» было осуждено как нетерпимое для советского человека чувство. И. В. Сталин отметил, что «троцкистско-бухаринская кучка шпионов, убийц и вредителей» пресмыкалась «перед заграницей, проникнутая рабьим чувством низкопоклонства перед каждым иностранным чинушей»[192]. Необходимость борьбы с «низкопоклонством» в СССР усилилась после присоединения Западной Украины, Западной Белоруссии, Прибалтики, Бессарабии и Северной Буковины. Многие советские военнослужащие и даже агитаторы и пропагандисты были поражены зажиточностью населения и изобилием товаров в этих регионах, в результате чего смогли воочию убедиться в противоречивости навязывавшихся пропагандой стереотипов об «угнетательской политике» правительств Литвы, Латвии и Эстонии[193]. С такими настроениями властям приходилось бороться. В частности, политбюро ЦК ВКП(б) категорически осудило восторженный очерк писателя А. О. Авдеенко о жизни Черновицкого региона, ранее входившего в состав Румынии. И. В. Сталин и все выступавшие на этом заседании политбюро широко использовали ключевое слово «низкопоклонство». В назидание другим, писателя не печатали вплоть до 1941 г.[194]

Несмотря на усиление национального фактора, коммунистическая идеология в Советском Союзе формально не утратила своей силы. По-прежнему считалось, что «граждане СССР… готовы отдать свою жизнь… за торжество коммунизма во всем мире»[195]. «Пролетарский интернационализм» оставался в арсенале пропаганды как «неотъемлемое качество, боевое знамя советского патриотизма», в качестве одного из лозунгов провозгласившего, что народы СССР — «друзья всех народов»[196] Земли. Считалось, что «советский патриотизм воодушевляет сердца не только трудящихся нашей родины, но и трудящихся всего мира»[197]. СССР по-прежнему рассматривался как «отечество международного пролетариата», имевшее союзников во всех странах мира, которые «до конца верны своему делу — оберегать Советский Союз от попыток интервенции его внешних врагов»[198]. Пропагандисты на местах стремились пронизать свою работу «духом боевого пролетарского интернационализма», «органически связать с перспективами мирового коммунистического движения»[199]. Такая же работа проводилась в Красной армии[200], сила которой, как утверждала пропаганда, состояла в том, что «она с первого же дня своего рождения воспитывается в духе интернационализма, в духе единства интересов рабочих всех стран»[201]. Однако такие заявления были направлены в основном на формирование просоветских настроений в других странах мира на случай войны, а также на будущее более гладкое вхождение в состав СССР новых территорий и народов. Во внутренней политике «классовая солидарность» с пролетариатом других стран уже отошла на второй план. В массы внедрялась установка, что, «где и при каких бы условиях Красная армия ни вела войну, она будет исходить из интересов своей Родины»[202].

К маю 1941 г. советское руководство, дав пропаганде указание расширить публикацию материалов «на тему о советском патриотизме»[203], склонилось к еще большему усилению в этой доктрине национального фактора. И. В. Сталин сказал Г. Димитрову: «Нужно развивать идеи сочетания здорового, правильно понятого национализма с пролетарским интернационализмом. Пролетарский интернационализм должен опираться на этот национализм»[204]. В том же месяце была опубликована написанная в 1934 г. работа И. В. Сталина «О статье Энгельса „Внешняя политика русского царизма“», в которой глава Советского государства обрушился на «классика марксизма» с жесткой критикой его русофобских высказываний[205].

Однако комплекс мер в рамках нового курса до начала войны реализовать полностью не удалось. В докладной записке ГУПП РККА на имя секретаря ЦК ВКП(б) А. А. Жданова, датированной январем 1941 г., указывалось на наличие в массах вредного предрассудка, «что будто бы в случае войны население воюющих с нами стран обязательно и чуть ли не поголовно восстанет против своей буржуазии, а на долю Красной армии останется пройтись по стране противника триумфальным маршем и установить Советскую власть»[206]. Советский солдат был воспитан в классовой пролетарской идеологии и через эту призму пытался воспринимать врага, вычленяя рабочего и крестьянина из общей массы врагов, отделяя их от «господ — эксплуататоров»[207]. Из уст советских воинов звучали, в частности, такие заявления: «Я не могу воевать. Как я буду колоть хотя бы немца, когда он такой же рабочий, как и я» (красноармеец 34-й танковой бригады Московского военного округа Орехов)[208]. Настроения, основанные на «пролетарском интернационализме», были следствием культивировавшейся ранее идеологии классовой солидарности и «шапкозакидательства». Они были губительны, ведь к этому времени руководство страны осознавало как призрачность расчетов на «мировую революцию»[209], так и изменившееся в негативную сторону восприятие СССР в мире после его акций в «лимитрофной зоне» в 1939–1940 гг. Как сказал плененный во время Великой Отечественной войны финский офицер, «если бы 10 лет тому назад солдаты моей роты должны были бы воевать против Красной армии, они бы все перешли на вашу сторону», однако после советско-финляндской войны их настроения изменились диаметрально[210].

Власти пытались исправить ситуацию — в январе 1941 г. в подразделения Красной армии поступила директива «поднять качество всей партийно-политической и воспитательной работы»[211]. В Красной армии был ослаблен коммунистический диктат, который мог помешать во внедрении новой политики, направленной на корректировку понимания «пролетарского интернационализма». Нарком обороны С. К. Тимошенко, будучи сторонником единоначалия в армии, смог убедить И. В. Сталина отменить институт военных комиссаров[212] (комиссар являлся «представителем партии и правительства в части»[213]). 12 августа 1940 г. Верховный Совет СССР принял соответствующий указ. Приказ наркома обороны «Об укреплении единоначалия в Красной армии и Военно-морском флоте» гласил, что «институт комиссаров уже выполнил свои основные задачи… командные кадры Красной армии и военно-морского флота за последние годы серьезно окрепли», поэтому было признано необходимым «осуществление в частях и соединениях полного единоначалия и дальнейшее повышение авторитета командира — единовластного руководителя войск, несущего полную ответственность также и за политическую работу»[214]. Эта мера встретила понимание в армии. В августе 1940 г. три бывших военных комиссара написали письмо в ЦК ВКП(б), в котором выразили одобрение решения об упразднении института комиссаров: «Наши командиры — это лучшие сыны нашей страны, преданные делу партии… и не требуют над собой контроля в лице комиссаров»[215]. Однако времени до начала войны оставалось очень мало, и новый курс политики до начала войны полностью реализовать не удалось.

«Верующих у нас еще много миллионов»: колебания советской религиозной политики

Религиозная ситуация в стране тесно связана с национальной политикой. Представляется бесспорным утверждение, что для «русского национального самосознания характерно наличие сильнейшей, утвержденной веками христианской составляющей»[216]. То же самое можно сказать об украинцах, белорусах и других традиционно христианских народах. Аналогичным образом, национальное сознание народов, традиционно исповедующих ислам, тесно связано с этой религией, бурятов, калмыков и тувинцев — с буддизмом, еврейского народа — с иудаизмом.

Советское правительство провозгласило введение института свободы совести[217] в качестве одного из своих приоритетов[218]. Декрет «О свободе совести, церковных и религиозных обществах» от 2 февраля 1918 г. гласил: «Каждый гражданин может исповедовать любую религию или не исповедовать никакой. Всякие праволишения, связанные с исповеданием какой бы то ни было веры или неисповеданием никакой веры, отменяются»[219]. Норма о свободе совести была представлена в статье 13 Конституции РСФСР 1918 г., статье 4 Конституции РСФСР 1925 г. и статье 124 Конституции СССР 1936 г.: «В целях обеспечения за гражданами свободы совести церковь в СССР отделена от государства и школа от церкви. Свобода отправления религиозных культов и свобода антирелигиозной пропаганды признаются за всеми гражданами»[220].

Однако свобода совести в Советском государстве трактовалась в целом однобоко и некорректно — только как свобода не верить в Бога, свобода вести антирелигиозную пропаганду. Утверждалось, что «в Советской стране исповедовать любую религию — это дело совести каждого, и вести антирелигиозную пропаганду — это долг (выделено мной. — Ф. С.) каждого сознательного гражданина»[221]. Советская пропаганда яро обличала «панскую Польшу», где «подавлялась свобода совести» путем введения уголовного наказания за атеизм[222], но умалчивала о преследовании православной церкви в этой стране.

На практике свобода совести не только не гарантировалась Советским государством, но открыто им нарушалась. Одним из основных нарушений было поражение духовенства в гражданских правах. Статья 65 Конституции РСФСР 1918 г. гласила, что «не избирают и не могут быть избранными… монахи и духовные служители церквей и религиозных культов». В статье 69 Конституции РСФСР 1925 г. это положение было дано с уточнением — «монахи и духовные служители религиозных культов всех исповеданий и толков, для которых это занятие является профессией»[223]. Однако такое уточнение большой роли не играло.

Религиозное обучение детей и миссионерская деятельность в СССР были запрещены. Хотя положения статьи 4 Конституции РСФСР 1925 г. в первоначальном варианте обеспечивали возможность ведения как антирелигиозной, так и религиозной агитации, в 1929 г. в Конституцию была внесена поправка, отменившая свободу религиозной агитации[224]. Пропаганда давала такому положению вещей лицемерное объяснение: якобы «религиозная агитация… глубоко враждебна нашему народу, нашему государству, науке, всей нашей культуре»[225].

В то же время государство открыто поддерживало и финансировало антирелигиозную пропаганду. Массовым тиражом выпускалась антирелигиозная литература и периодическая печать, работали 47 антирелигиозных музеев[226]. 13 октября 1922 г. при ЦК ВКП(б) была создана Комиссия по антирелигиозной пропаганде, руководителем которой был назначен видный партийный и советский деятель Е. М. Ярославский[227]. Решающую роль в развитии «безбожного движения» в стране сыграла издававшаяся с 1922 г. газета «Безбожник». Вокруг нее быстро сложилась сеть корреспондентов и читателей. Благодаря им в августе 1924 г. в Москве было образовано Общество друзей газеты «Безбожник» (ОДГБ). В апреле 1925 г. I съезд ОДГБ постановил создать единое всесоюзное антирелигиозное общество, с июня 1925 г. получившее название Союз безбожников (СБ). В июне 1929 г. в Москве на II съезде СБ было принято решение о переименовании организации в Союз воинствующих безбожников (СВБ)[228]. СВБ вел агрессивную антирелигиозную пропаганду, в том числе при помощи издававшихся массовым тиражом газеты и журнала «Безбожник», журнала «Антирелигиозник», ряда местных антирелигиозных газет и журналов.

Однако к середине 1930-х гг., в связи с национально-патриотической перестройкой советской политики, в отношении Советского государства к религии произошли изменения. В постановлении политбюро ЦК ВКП(б) от 14 ноября 1936 г. Крещение Руси было признано «положительным этапом в истории русского народа»[229]. Христианство в целом стало рассматриваться как «прогрессивное явление» в истории Киевской Руси[230]. Даже антирелигиозная печать утверждала, что Крещение Руси было «крупнейшим историческим событием», имевшим «большое значение»[231]. Как уже говорилось, в том же 1936 г. был подвергнут критике поэт Демьян Бедный за очернение богатырей русского былинного эпоса. Политбюро ЦК ВКП(б) постановило, что богатыри «являются в народном представлении носителями героических черт русского народа»[232] — несмотря на то что Илья Муромец был монахом Феодосиева монастыря (ныне Киево-Печерская лавра), канонизированным Русской православной церковью. Впоследствии в пантеон чтимых советской властью героев был включен князь Александр Невский, также канонизированный РПЦ. Советская пропаганда не могла не отметить факт канонизации князя, однако пыталась преуменьшить значимость этого факта, утверждая, что «церковь долго спекулировала именем… героя в своих корыстных целях»[233].

В принятой 5 декабря 1936 г. новой, «сталинской» Конституции СССР была отменена норма о дискриминации духовенства в отношении избирательных прав. Статья 135 Конституции гласила, что «все граждане СССР, достигшие 18 лет, независимо от… вероисповедания, социального происхождения… и прошлой деятельности, имеют право участвовать в выборах депутатов, за исключением лиц, признанных в установленном законом порядке умалишенными. Депутатом Верховного Совета СССР может быть избран каждый гражданин СССР, достигший 23 лет, независимо от… вероисповедания… социального происхождения… и прошлой деятельности»[234]. Пропаганда тиражировала этот факт, утверждая, что «в СССР безбожники и верующие пользуются одинаковыми правами и несут одинаковые обязанности»[235].

После того как 1 февраля 1935 г. Пленум ЦК ВКП(б) принял решение о демократизации избирательного механизма в стране[236], обсуждение вопроса о наделении «лишенцев», в том числе священнослужителей, избирательными правами проходило в условиях полемики. Однако И. В. Сталин изначально был против сохранения института «лишенцев»[237]. Верный вождю лидер советских безбожников Е. М. Ярославский поддерживал его, утверждая, что «было бы неправильно судом лишать всех священнослужителей избирательных прав, т. е. ставить… в положение преступника», так как «не только в нашей стране верующие истолковали бы это как стеснение, ограничение свободы вероисповедания, но и во всем мире враги наши использовали бы этот факт против нас»[238]. Наконец, в ноябре 1936 г. на Чрезвычайном VIII съезде Советов И. В. Сталин окончательно высказался против выдвинутых поправок о запрещении отправления религиозных обрядов и лишении избирательных прав служителей культа и других «элементов»[239]. Были также отвергнуты поправки о введении уголовной ответственности «классово-враждебных элементов» за «нелегальные собрания» и «подстрекательство к проведению своих кандидатур на выборах»[240].

Причина предоставления избирательных прав священнослужителям (что явилось формальным приведением института свободы совести в СССР в корректное состояние) заключалась в стремлении советского руководства сделать Конституцию 1936 г. самой прогрессивной и демократичной в мире на тот момент, что и было достигнуто[241]. Новая конституция, щедро «начиненная» всевозможными правами и демократическими принципами, произвела в тот момент сильное впечатление на советских граждан, многие из которых, будучи убежденными в действительности предоставленных им прав, почувствовали себя «гораздо свободнее, чем раньше»[242].

Сразу после опубликования проекта новой Конституции СССР 12 июня 1936 г. заложенные в ней изменения были с надеждой встречены в среде священнослужителей. Некоторые священнослужители считали, что в проекте Конституции «много библейского», а статья 124 Конституции «свидетельствует о примирении советских граждан с Богом»[243]. В селе Котельники Московской области священник и церковный староста разъясняли верующим, что «Бог вразумил большевиков»[244]. В августе 1936 г. в Звенигороде священник высказался, что «вера будет крепчать», так как раньше народ «боялся ходить в церковь, а теперь — свобода совести»[245]. В Лужайском сельсовете Шахунского района Горьковской области священник «устроил молебен и приветствовал Конституцию»[246]. Курский архиепископ Артемон и Дмитриевский епископ Иоасаф полагал, что с принятием Конституции будет отменена регистрация духовенства в советских административных органах, будут открыты свечные заводы, разрешены колокольные звоны[247]. Среди духовенства Грузии была повсеместно распространена уверенность, что «скоро откроют все церкви». Аналогичные настроения в отношении открытия мечетей бытовали в Нахичеванской АССР[248]. В Тамбовском районе Воронежской области священник говорил, что изменение Конституции «произошло в результате того, что на Советский Союз воздействовали иностранные государства» и что «скоро вообще власть переменится»[249].

Священнослужители полагали, что теперь они «считаются трудящимися», поэтому они «будут впредь исполнять свои религиозные обязанности и одновременно служить в советских учреждениях», в результате чего их положение укрепится. Они надеялись, что статья 124 Конституции «означает поворот партии и советской власти в сторону признания за религией и религиозными организациями… положительной роли». Священник одного из сел Ковернинского района Горьковского края сказал: «Братья! Наступили счастливые для всего мира дни. Кем я был раньше? Лишенцем. А теперь и мне дали свободу и меня зовут в Совет». Священнослужители рассчитывали, что будет разрешена религиозная пропаганда вне храмов, восстановлен Закон Божий в школах[250].

Некоторые священнослужители открыто приветствовали нововведения, представленные в Конституции. Священник одного из сел Дедовичского района Ленинградской области прислал в сельсовет письмо, в котором благодарил советскую власть за предоставление ему голоса и предлагал свою помощь в разъяснении избирательного закона среди мирян[251]. В Чернском районе Московской области священник на отчетном собрании «благодарил трудящихся и советскую власть за предоставленное ему право участия в общественной жизни». Священник Поспелов прислал в газету «Тамбовская правда» свои тезисы, в которых назвал советскую власть «богоданной и богоустановленной»[252]. Обновлеченское духовенство Вяземской епархии в феврале 1937 г. направило письмо И. В. Сталину, в котором выражало «глубочайшую благодарность за дарованные… права»[253].

Однако наиболее реалистично настроенные священнослужители выражали недоверие к нововведениям. Бывший архимандрит Киево-Печерского монастыря П. Иванов говорил: «Эти права принадлежали гражданам СССР и по прежней Конституции… а на деле было… открытое издевательство, глумление и преследование… Вот почему никто из верующих… абсолютно не доверяет не только 124-й [статье], но и всей в целом Конституции»[254].

После опубликования проекта Конституции священнослужители начали предпринимать конкретные шаги по реализации вновь предоставленных им прав. В частности, они выдвигали предложения к проекту Конституции, в том числе об уменьшении налогов на духовенство и храмы, запрещении «издевательств над церковью, духовенством и верующими», разрешении «праздновать Воскресенье», недопущении «давления за религиозные убеждения» и закрытия храмов без согласия религиозной общины[255] и даже о запрещении проведения собраний в колхозах и совхозах во время богослужений[256].

Священнослужители выступали с разъяснениями Конституции и «Положения о выборах в Верховный Совет СССР»[257] населению. Созданные священниками группы по «проработке» Конституции действовали в Карельской, Татарской АССР, Ленинградской и Омской областях. В Белоруссии церковная власть командировала в ряд районов республики до сорока священников с целью «разъяснения» Конституции[258]. В Тулуйском сельсовете Каясулинского района Дагестанской АССР мулла А. Салахов по поручению председателя сельсовета провел ряд бесед по разъяснению «Положения о выборах» населению. В Баку мусульманское духовенство само принимало участие в организованных лидерами мусульманской общины курсах по изучению Конституции[259].

Священнослужители предпринимали попытки участия в советских мероприятиях, что иногда встречало понимание со стороны местных властей. В Дальнеконстантиновском районе Горьковской области сельсовет поручил священнику произвести подписку на заем обороны. В Минеральных Водах председатель избирательной комиссии назначил псаломщика Федоркина организатором предвыборного совещания, поручил ему оповещение граждан. В ряде районов священники по собственной инициативе производили подписку на сбор средств в пользу испанских детей. В Домошском сельсовете Чебсарского района Вологодской области священник принял участие в двух отчетных собраниях сельсовета. В Ленинградской области (Старая Русса, Порховский и Новгородский районы) священнослужители предпринимали попытки участия в организованных местными властями кружках по изучению «Положения о выборах». В селе Гуньковское Московской области в президиум собрания сельского актива была выдвинута кандидатура местного священника (не прошла). В Орловском сельсовете Городищенского района Сталинградской области священнослужители, по некоторым сведениям, чуть ли не объявили церковь «государственным учреждением», на основании чего требовали «помощи от сельсоветов, отпуска и доставки лесоматериалов для ремонта церкви»[260].

Комиссия по вопросам культов при Президиуме ЦИК СССР сообщала, что после опубликования проекта Конституции «увеличилось количество жалоб и изменился их характер». Почти в каждой жалобе имелись ссылки на статьи 124 и 125 Конституции. Тон заявлений стал «требовательнее, настойчивее». Повседневными стали ходатайства, на основании статьи 135 Конституции, об открытии церквей, разрешении проводить религиозные шествия, церемонии под открытым небом и молебны по домам. Если в 1935 г. Комиссия по вопросам культов получила 9221 жалобу и приняла 2090 ходоков, то в 1936 г. — 9646 жалоб и 2945 ходоков[261].

Имелись попытки самовольного открытия ранее закрытых церквей и молитвенных домов, за что, например, священник села Хуторово Воронежской области был привлечен к ответственности. Молоканская община города Рассказово вела сбор подписей за открытие молитвенных домов, так как «по новой Конституции все церкви и молитвенные дома должны быть открыты». Члены одного из церковных советов в Россошанском районе Воронежской области, ссылаясь на Конституцию, вели среди населения агитацию: «Церковь от государства отделена, поэтому нужно требовать от сельсовета немедленного освобождения нашей церкви от находящегося в ней хлеба». За такие высказывания они были арестованы[262].

В Белгороде прошло совещание с участием более пятидесяти священнослужителей. После совещания, «по-своему истолковав статьи 124, 135 и 136 проекта Конституции», они начали вести сбор подписей за открытие церквей[263]. В июне 1936 г. ламы Баргузинского дацана (Бурятия) жаловались в Комиссию по вопросам культов на «незаконные притеснения», в том числе изъятие имущества, аресты, высылку[264]. В Орехово-Зуево возвратились пять священников, которые «ставили вопрос» об открытии церкви[265]. В мае 1937 г. церковные активисты Сталинградской области открыто требовали открытия храмов[266].

Священнослужители пытались усилить религиозную агитацию, расширить церковный актив. В деревне Лисьи Ямы Ленинградской области прошло двухдневное совещание 13 священников и 40 активистов, которые обсуждали «вопрос о новых методах влияния на колхозников»[267]. В Алексеевском сельсовете Кингисеппского района Ленинградской области священник призывал мирян выбирать в церковную двадцатку «стахановцев, людей помоложе и поэнергичнее». В Бубаринском сельсовете Боровичского района Ленинградской области шла агитация за увеличение количества членов двадцатки, за частое посещение церковных служб. В городе Луга двадцатка была расширена до 48 человек[268]. В ряде мест священнослужители требовали прекратить антирелигиозную пропаганду в школах[269].

В дополнение к требованиям разрешить крестные ходы духовенство решалось на их совершение без санкции государственных органов, обосновывая это тем, что «Конституция говорит о свободе уличных шествий». В мае 1937 г. открытые выступления религиозных активистов, в том числе крестные ходы, имели место в Сталинградской области[270]. На Украине, в Азово-Черноморском крае, Воронежской, Саратовской областях и ряде других регионов священнослужители пытались организовать демонстрации за открытие церквей и отправку церковных делегаций в Москву и Киев. При этом руководители религиозных организаций указывали, что «свобода уличных демонстраций обеспечивается Конституцией»[271].

В ряде мест священнослужители изъявляли желание войти в состав сельсоветов, вступить в колхоз, добивались активного участия в рабочих и колхозных собраниях, работы по совместительству в государственных и хозяйственных учреждениях. В Зилаирском районе Башкирской АССР священник Высоцкий открыто заявил местным сельсоветчикам: «Придет время выборов — сядем на ваше место»[272].

После принятия новой Конституции были назначены выборы в Верховный Совет СССР (на 12 декабря 1937 г.), Верховные Советы республик (на июнь 1938 г.), местные советы (на декабрь 1939 г.). В связи с тем, что избирательные права были предоставлены в том числе «классово чуждым» элементам, эти выборы следует рассматривать как «испытание на прочность» для советского режима[273].

Сначала власть не опасалась того, что выборы могут перерасти в нечто неуправляемое. И. В. Сталин возражал тем, кто говорил, что «это опасно, так как могут проникнуть в верховные органы страны враждебные Советской власти элементы, кое-кто из бывших белогвардейцев, кулаков, попов и т. д.». Он считал так: «Чего тут, собственно, бояться? Волков бояться, в лес не ходить»[274]. Е. М. Ярославский вторил вождю: «Какая опасность от того, что служители культов всех вероисповеданий, а их наберется в СССР всего около сотни тысяч (с небольшим), — будут голосовать? Трудно представить себе, чтобы нашелся такой священник в Советском Союзе, за которого массы голосовали бы и выбрали бы его в Совет… Никакой опасности от предоставления им избирательных прав и права быть избираемыми нет»[275].

«Благодушным» настроениям советского руководства в отношении наделения избирательными правами священнослужителей потворствовало убеждение, что религия в СССР якобы пришла к окончательному упадку. Антирелигиозная пропаганда распространяла сведения, что в стране «религия не играет уже никакой роли», «многие молятся Богу лишь ради страховки, на всякий случай»[276], «социально-экономические корни религии… уничтожены»[277]. Среди советского и партийного актива бытовало мнение, что с «религией уже все покончено», за нее «держатся только старики и старухи»[278].

Именно поэтому в период 1933–1937 гг. антирелигиозная пропаганда в СССР была ослаблена. Периодичность выхода журнала «Безбожник» была сокращена с 24 до 12 номеров в год, журнала «Антирелигиозник» — с 24 до 6 номеров в год, газета «Безбожник» в 1935–1937 гг. не издавалась вовсе. В этот период было прекращено издание местных антирелигиозных журналов и антирелигиозных газет, выходивших в Казани, Киеве, Самаре, Уфе, Харькове, Херсоне[279].

В феврале 1936 г. Е. М. Ярославский на юбилейном вечере по случаю десятилетия СВБ доложил, что безбожники к тому времени составляли, как минимум, половину населения СССР. При этом он считал, «что мы уже переваливаем за вторую половину»[280]. В августе 1937 г. Е. М. Ярославский уверял, что безбожие «распространяется гигантскими шагами», верующих и священников «становится все меньше и меньше». Из некоторых высказываний Е. М. Ярославского, сделанных в 1937 г., можно сделать вывод, что, по его мнению, максимальное число верующих в СССР не должно было превышать трети населения[281].

Антирелигиозная пропаганда уверяла, что после опубликования Конституции священники будут массово слагать сан[282] и даже что «часть служителей культа уже сейчас просит дать какую-нибудь работу, лишь бы уйти из церкви»[283]. В подтверждение приводились отдельные факты сложения сана. В журнале «Безбожник» было опубликовано письмо бывшего архиепископа из Калуги А. В. Рябцовского о том, что он принял решение покинуть церковь после того, как «был обнародован документ беспримерной исторической важности — проект Сталинской Конституции», который, по мнению Рябцовского, являл собой «всё, что нужно для благоустроения человеческого общества»[284].

Очевидно, по причине уверенности в том, что религия больше не представляет опасности, И. В. Сталин ратовал за менее воинственное ведение антирелигиозной пропаганды. Когда в апреле 1936 г. в программу X съезда ВЛКСМ хотели включить пункт «Комсомол решительно и беспощадно борется с религиозными предрассудками», он сказал: «Зачем писать „решительно“, „беспощадно“? Терпеливо надо разъяснять молодежи вред религиозных предрассудков»[285].

Проведенная в январе 1937 г. Всесоюзная перепись населения была призвана оправдать ожидания советского правительства по поводу «изживания» религии. Прогнозировалось широкое распространение атеизма, а процент верующих предполагался небольшой[286].

Однако результаты переписи стали неприятной неожиданностью для советского руководства: доля верующих среди советских граждан оставалась высокой — 57 процентов взрослого населения (в сельской местности — примерно две трети всего населения, в городах — не менее одной трети). Не позднее 14 марта 1937 г. начальник ЦУНХУ Госплана СССР И. А. Краваль писал И. В. Сталину и В. М. Молотову, что «число верующих оказалось больше… чем ожидали», а также указывал на то, что «день переписи был установлен неудачно… выходной день, да еще и рождественские праздники»[287], что говорило о сохранявшейся социальной значимости праздника Рождества.

Сначала результаты переписи, говорившие о высокой религиозности населения, фактически отрицались — пропаганда утверждала, что «одним из замечательных результатов [переписи]… являются показатели роста безбожия среди народов СССР»[288]. Затем этот вопрос пытались обойти: «Как велико число безбожников в нашей стране, мы сказать не можем. Это покажет перепись». «Верующих людей у нас еще много миллионов»[289]. Впоследствии неохотно признали, что «во многих районах нашей страны число верующих достигает внушительной цифры; иногда эта цифра превышает число неверующих», «религиозные обычаи очень часто еще выполняются немалой частью населения»[290]. В декабре 1937 г. Е. М. Ярославский отметил, что безбожникам «на ближайшее десятилетие хватит работы»[291].

Результаты переписи в отношении религиозности населения, как минимум, до июня 1937 г. скрывались даже от Комиссии по вопросам культов. 1 июня 1937 г. председатель Комиссии П. А. Красиков писал и. о. председателя ЦУНХУ И. Д. Верменичеву: «Прошу Вас сообщить мне хотя бы строго секретно те разработки и данные, которыми Вы уже располагаете»[292].

В дополнение к результатам переписи, которые разрушили ложное представление об искоренении религии в СССР, не оправдались надежды на массовое сложение сана священнослужителями. Комиссия по вопросам культов отмечала, что в их среде преобладали противоположные настроения: «Признавая духовенство, советская власть подтверждает, что не может обойтись без него», «религиозность населения, ранее искусственно подавленная, возрастет», «авторитет служителей] культа среди населения поднимется»[293]. Действительно, к середине 1930-х гг. в целом произошло изменение отношения простых людей к духовенству. Лишенное государственного покровительства и преследуемое властями духовенство вызывало всё большее сочувствие в низах общества. По мнению М. Ю. Крапивина, священник 1930-х гг. был уже не старорежимный «жирный поп», а свой брат-труженик, советчик и утешитель[294].

Таким образом, в начале 1937 г. ситуация в религиозном вопросе кардинальным образом изменилась. Власть осознала свою ошибку в представлении о религиозности населения как решенной проблеме. Эта ошибка могла стоить дорого, принимая во внимание приближение выборов в Верховный Совет СССР. Можно согласиться с мнением, что в данном аспекте Конституция, «задуманная как особый пропагандистский трюк, как гениальный обман иностранного мира и своего народа, могла стать опасной для власти и для вождя»[295].

Проведение выборов по новым нормам законодательства, которое предоставило духовенству пассивное и активное избирательное право, всколыхнуло религиозные круги. Священнослужители развили бурную деятельность по мобилизации религиозного актива, подбору и выдвижению своих кандидатов в депутаты — такая деятельность была отмечена в Татарской, Удмуртской, Чувашской АССР, Горьковской, Западной, Куйбышевской, Ленинградской, Омской, Сталинградской, Ярославской областях РСФСР и Харьковской области УССР[296].

В селе Николаевка Воронежской области группа во главе с местным священником призывала население «воспользоваться новой Конституцией, быть организованными, чтобы легче продвигать к руководству своих людей»[297]. В селе Богородском Ивановской области начетчик Спирлов уверял верующих, что «Христос — коммунист, и все, кто соблюдает его учение, — настоящие коммунисты, а потому выбирать в советы надо только верующих»[298]. В Сайрамском районе Южно-Казахстанской области националистические деятели совместно с мусульманским духовенством составили список своих кандидатов в председатели райисполкома, сельсоветов и других государственных органов[299].

Священнослужители устраивали «пробные выборы», в частности, в Узбекской ССР, Карельской АССР, Калининской и Горьковской областях[300]. В ГЦекинском сельсовете Северной области религиозные активисты убедили колхозников переизбрать председателя колхоза имени Литвинова и выбрать на его место местного псаломщика[301].

В предвыборной деятельности священнослужители использовали предвыборные поездки — в частности, по колхозам Харьковской области[302], а также вели агитацию с помощью «странствующих» религиозных активистов[303]. Агитация велась не только в среде религиозной общины, но и в миру — например, в Ивановской области священник вел агитацию в промышленной артели за выдвижение его кандидатуры в Верховный Совет СССР[304].

Священнослужители пытались реализовать свое право на участие в избирательных комиссиях, в частности в Ленинградской области. Антирелигиозная пропаганда с возмущением сообщала, что в Мирзояновском районе Южно-Казахстанской области из 125 человек, выдвинутых в участковые избирательные комиссии, 55 оказались «классово чуждыми» — особенно были представлены «сектанты, муллы, попы»[305].

Священнослужители, выдвигая своих кандидатов в депутаты, в основном преследовали цель не развить мифическую «контрреволюционную» деятельность, которую им предписывала советская пропаганда, а упрочить положение религиозных институтов: например, в Малмыжском районе Кировского края собрание церковных активистов постановило: «Чтобы церковь хорошо работала… нужно выдвинуть в Верховный Совет кандидатуру протоиерея»[306].

В то же время советские органы выявили попытки ряда священнослужителей и религиозных активистов тем или иным образом противодействовать проведению выборов — они «призывали верующих проваливать кандидатуры коммунистов»[307], агитировали против «блока коммунистов и беспартийных»[308]. В Мытищинском районе Московской области церковная группа «старалась дискредитировать кандидатуры, выставляемые в Верховный Совет»[309]. В Карелии ко дню выборов религиозные активисты приурочивали ремонт молитвенных зданий, в Грузии — организовывали религиозные процессии и массовые богослужения на кладбищах. Распространялись «письма с неба», которые пророчили близкий конец света, а с ним — и конец безбожной власти[310]. Муллы и ишан Ашхабадского района Туркменской ССР «запугивали» женщин, отвлекали их от посещения кружков по изучению избирательного закона. В Уфе были распущены слухи, что «большевики к выборам не подготовились, и выборы не состоятся»[311].

Резкая активизация религиозного актива вызвала серьезную озабоченность у советских властей. На февральско-мартовском 1937 г. пленуме ЦК ВКП(б) А. А. Жданов объявил, что церковь — это единственная сила, «не подконтрольная правящей партии»[312]. В марте 1937 г. Е. М. Ярославский констатировал: «Поповщина переходит в наступление»[313]. В ответ была развернута широкая программа противодействия под следующими лозунгами: «Дать отпор поповщине во время предстоящих выборов», «Не место служителям культов в Советах депутатов трудящихся!», «Не пропустим враждебных людей в органы советской власти! Разоблачим врагов под маской служителей культа»[314].

Во-первых, пресекалась деятельность по выдвижению религиозными активистами кандидатов в депутаты. Государственные органы отслеживали, чтобы на предвыборных собраниях выдвигали только «нужных» кандидатов. Появление «незапланированных» кандидатов пресекалось[315]. Пропаганда призывала «быть бдительными», чтобы не дать духовенству «помешать успешному проведению избирательной кампании». Особенно это касалось выборов в местные советы, когда ожидалось, что «придется встретиться с более активной работой церковников», которые «питают надежды попасть в Советы… в селах (меньше… в городах)» и будут «действовать более тонкими, более замаскированными приемами»[316].

Юридическим основанием для пресечения выдвижения кандидатов религиозными активистами служили дискриминационные положения статьи 141 Конституции: «Право выставления кандидатов обеспечивается за общественными организациями и обществами трудящихся: коммунистическими партийными организациями, профессиональными союзами, кооперативами, организациями молодежи, культурными обществами»[317]. Этот перечень был исчерпывающим. Религиозные организации, на основании того, что они были «отделены от государства» и «лишены права вмешиваться в государственные дела», выставлять кандидатов в депутаты права не имели[318].

Во-вторых, была развернута бурная пропагандистская кампания, направленная на убеждение населения, что все священнослужители — «враги народа», «шпионы», «агенты фашизма». Советская печать утверждала, что служители религии «зачастую являются прямыми агентами и участниками всякого рода контрреволюционных шаек, иностранных разведок, диверсантских бандитских организаций и т. п.», «шпионы и диверсанты бродят по нашим селам под видом попов, монахинь, святых и юродивых, собирают сведения шпионского характера, готовят диверсии и террористические акты». Утверждалось, что «значительное количество попов разоблачено, как враги народа» и что «всякий, даже самый „советский“ поп — мракобес, реакционер, враг социализма»[319].

Для иллюстрации крайней агрессивности этой кампании следует привести заголовки статей в центральной и региональной прессе: «Церковники и сектанты на службе фашизма», «Разоблачать фашистскую агентуру в рясах», «О некоторых фактах контрреволюционной и шпионской деятельности духовенства», «С крестом и маузером», «Враги в рясах», «Попы-шпионы», «Шпионы и диверсанты в рясах», «Церковники и сектанты на службе фашистских разведок»[320]. Пропаганда не скупилась на самые отвратительные эпитеты в адрес священнослужителей (например, «шпионско-диверсантская церковно-сектантская мразь»)[321].

В-третьих, с 1937 г. разворачиваются массовые репрессии в отношении священнослужителей. Аресту подверглась большая часть православного духовенства (включая обновленцев), закрытие церквей приобрело обвальный характер — только в 1937 г. было закрыто 8 тыс. церквей[322]. По данным А. Н. Яковлева, в 1937 г. по «церковным делам» было арестовано 136 900 человек, из них расстреляно — 85 300; в 1938 г. — соответственно 28 300 и 21 500[323]. В 1937 г. было арестовано 50 православных епископов (для сравнения — в 1935 г. — 14, в 1936 г. — 20 епископов)[324]. В дополнение в апреле 1938 г. была ликвидирована Комиссия по вопросам культов, которая пусть предвзято, но занималась разбором жалоб верующих на незаконные притеснения, принимая в том числе решения о пресечении незаконного закрытия церквей и мечетей[325]. С апреля 1938 г. вопросами религии занимались только специальные структуры НКВД.

Репрессии, с особой силой развернутые в отношении священнослужителей и религиозных активистов в 1937–1938 гг., в целом следовали в общем русле «ежовщины». Однако, на наш взгляд, они были усугублены ярко проявившимся в 1936–1937 гг. стремлением религиозного актива реализовать свои конституционные права. Советская пропаганда с удовлетворением сообщала, что на выборах в советы «церковники были биты», «все происки церковников и сектантских вожаков потерпели… полный крах»[326]. При этом, конечно, не уточнялось, какими средствами эта цель была достигнута.

После окончания «Большого террора» с 1939 г. накал репрессий в отношении священнослужителей и верующих снизился[327]. Антирелигиозную деятельность было предписано проводить более мягкими способами. Планировавшаяся третья «безбожная пятилетка» не была санкционирована руководством страны, и потому ее провозглашение не состоялось[328]. Вместо агрессивных акций предписывалось «терпеливо разъяснять вред религиозных предрассудков», применять «индивидуальный подход к верующим», не противопоставлять безбожников верующим, а оказывать им помощь «в деле их полного освобождения от реакционного влияния религии». Лозунг «Закрыть все церкви» был признан вредным[329]. Вновь усилилась антирелигиозная пропаганда. Периодичность журнала «Антирелигиозник» возросла до 12 номеров в год[330]. В 1938 г. было возобновлено издание газеты «Безбожник», количество номеров которой выросло с 30 номеров в 1938 г. до 44 номеров в 1940 г. В 1941 г. эта газета стала еженедельной[331]. Стали выходить газета «Безвiрник» на украинском языке[332], журнал «Мебрдзоли атеисти»[333] и одноименная газета на грузинском языке[334]. В 1937 г. был выпущен номер журнала «Безбожник» на бурятском языке, в 1938 г. — три номера узбекской газеты «Узбекистан худосизлари». В 1938–1941 гг. Центральные курсы политпросветработников издали 8 выпусков брошюры «Методическое письмо заочнику-антирелигиознику»[335]. В то же время с 1935 г. не издавался единственный печатный орган Русской православной церкви — «Журнал Московской патриархии»[336].

Другой причиной, заставившей советское руководство проводить более осмотрительную политику в отношении религии, стало присоединение к СССР в 1939–1940 гг. Западной Украины, Западной Белоруссии, Прибалтики, Бессарабии и Северной Буковины, 23 млн человек населения которых не испытало воздействия атеистической пропаганды. Утверждения советской пропаганды, что на Западной Украине и в Западной Белоруссии «вражда к попам и ксендзам была в народе очень сильна», а после вхождения этих территорий в состав СССР «многие трудящиеся открыто порывают с церковью и религией»[337], не соответствовали действительности. Руководство Советского Союза, располагая действительными данными о религиозности населения новых территорий, обратило внимание на Русскую православную церковь как на потенциального союзника в советизации этих земель[338]. Важность использования потенциала РПЦ была высокой, ввиду распространенных на вновь вошедших в состав СССР территориях слухах о грядущих гонениях на религию[339]. Власти рассчитывали, что РПЦ сможет передать священнослужителям присоединенных регионов опыт религиозной деятельности в условиях советского общественного строя. Хотя иерархи церкви, окормлявшие паству на новых территориях, — митрополит Николай (Ярушевич) и архиепископ Сергий (Воскресенский) — иногда рассматривались местным населением как «агенты ЧК»[340], что мешало укреплению их авторитета, власть пыталась опираться на РПЦ, в связи с чем не осуществляла на вновь присоединенных территориях антирелигиозные гонения[341].

Цель опоры на РПЦ на вновь присоединенных к СССР территориях заключалась также в «нейтрализации» потенциальной антисоветской активности других конфессий. Особую проблему для властей представляла связанная с Ватиканом Украинская греко-католическая церковь (УГКЦ), приверженцами которой были около 50 процентов населения Западной Украины[342]. Поэтому советская пропаганда содержала антиуниатские посылы[343], в том числе стремясь подорвать авторитет главы УГКЦ митрополита А. Шептицкого, который в советской пропаганде был назван «представителем польской аристократии», «уполномоченным по окатоличиванию украинских народных масс». Было объявлено, что украинцам «совершенно чужда» и Римско-католическая церковь[344]. Руководство СССР выражало недовольство тем, что в Литве католическое духовенство «ведет явно антисоветскую работу среди населения»[345]. В этой республике издавался антирелигиозный журнал «Свободная мысль» на литовском языке, а в Эстонии — журнал «Атеист» на эстонском языке. Однако в предвоенный период пошатнуть положение униатства и католицизма, равно как и протестантизма, на новых территориях СССР не удалось — прежде всего из-за высокой религиозности населения.

К началу Великой Отечественной войны отношение советской власти к религии оставалось резко отрицательным. С одной стороны, в государственной идеологии сохранялась ранее введенная положительная трактовка «прогрессивности» Крещения Руси (по той причине, что оно «поставило русскую киевскую державу на одну доску с самыми передовыми странами Запада»[346]), в июне 1940 г. в СССР была отменена шестидневка и восстановлен традиционный для христианского календаря воскресный отдых. Тем не менее советская пропаганда продолжала утверждать об «антипатриотичности» религиозных институтов, муссировала «примеры измены и предательства со стороны служителей церкви», предупреждала, что религия «разжигает национальную рознь, пытается натравить трудящихся разных национальностей друг на друга»[347] (например, в Кабардино-Балкарии священнослужители были прямо обвинены в провоцировании преступлений по националистическим мотивам[348]).

В 1940 г. Президиум Академии наук СССР заслушал доклад Е. М. Ярославского о мерах по усилению научно-исследовательской работы по истории религии и атеизма, в рамках чего Институту истории АН СССР было поручено подготовить к публикации работы, раскрывающие «реакционную роль церкви в истории народов СССР»[349]. В июне 1941 г. в журнале «Безбожник» была опубликована статья, в которой утверждалось, что Русская православная церковь была «антипатриотичной» и «антинациональной» во все периоды истории России. Был сделан вывод, что «религия является злейшим врагом советского патриотизма»[350]. Роль религии в мире оценивалась в советской пропаганде предвоенного периода так же отрицательно. Пропаганда распространяла сведения, что «церковь не только организационно и политически связана с фашизмом», «находится… на службе фашизма», но и «пытается внушить верующим мысль о примирении с фашистами»[351]. Резко негативная оценка давалась католической церкви — в частности, в связи с принудительной «христианизацией прибалтийских народов»[352]. Подчеркивалось, что католические священнослужители на Западной Украине и в Западной Белоруссии «мечтают о возвращении ненавистного народу панского строя»[353], говорилось о связи великого муфтия Иерусалима Х. М. А. эль-Хусейни и мусульман Эфиопии с итальянскими фашистами[354].

Перед Великой Отечественной войной произошел новый подъем репрессий по «церковным делам». Если в 1939 г. по делам такого рода было арестовано 1500 человек и расстреляно 900 человек (в 95 раз меньше, чем в 1937 г.), то в 1940 г. — уже 5100 человек и 1100 человек, в 1941 г. — 4000 человек и 1900 человек соответственно[355].

«Польские фашисты угнетают украинцев, белорусов»: присоединение Западной Украины, Западной Белоруссии, Прибалтики и Бессарабии

23 августа 1939 г. СССР и Германия подписали Договор о ненападении, к которому прилагался Секретный дополнительный протокол, касавшийся разграничения сфер влияния в Восточной Европе. В результате достигнутых соглашений Советский Союз получил возможность реализовать свои устремления по присоединению (или возврату в состав страны) ряда территорий «лимттрофной зоны», на которые, по мнению руководства страны, СССР имел юридические или моральные права. В их числе были Западная Украина и Западная Белоруссия, населенные единокровными народами (большая часть этих территорий ранее входила в состав Российской империи), Финляндия, провозгласившая независимость от России в декабре 1917 г., Прибалтийские государства (Эстония, Латвия, Литва), получившие независимость в 1918 г., а также Бессарабия, входившая в состав России до декабря 1917 г. и впоследствии оккупированная Румынией[356].

СССР еще с начала 1920-х гг. заявлял свои права на Западную Украину и Западную Белоруссию, которые были захвачены Второй Речью Посполитой в 1920 г.[357] После того как 1 сентября 1939 г. Германия напала на Польшу, советское руководство начало, наряду с военной, политическую подготовку к занятию территории Западной Украины и Западной Белоруссии. Претензии к Польше были подытожены И. В. Сталиным 7 сентября 1939 г. в беседе с генеральным секретарем ИККИ Г. Димитровым в присутствии В. М. Молотова и А. А. Жданова: «Польское государство раньше (в истории) было национальное государство, поэтому революционеры защищали его против раздела и порабощения. Теперь — фашистское государство угнетает украинцев, белорусов и т. д.». Тогда же И. В. Сталин сформулировал цель советской военно-политической акции в Польше: «Уничтожение этого государства в нынешних условиях означало бы одним буржуазным фашистским государством меньше! Что плохого было бы, если в результате разгрома Польши мы распространили социалистическую систему на новые территории и населения»[358].

Легитимируя свои действия по присоединению Западной Украины и Западной Белоруссии, советское руководство основывалось на национальном факторе. 1 сентября 1939 г. Германия вторглась в Польшу. 10 сентября 1939 г. В. М. Молотов на встрече с германским послом В. фон Шуленбургом объявил ему о планах СССР вмешаться в ситуацию: «Советское правительство намеревается воспользоваться дальнейшим продвижением германских войск и заявить, что Польша разваливается на куски и что вследствие этого Советский Союз должен прийти на помощь украинцам и белорусам, которым „угрожает“ Германия. Этот предлог представит интервенцию Советского Союза благовидной в глазах масс и даст Советскому Союзу возможность не выглядеть агрессором»[359].

Таким образом, руководство СССР не претендовало на исконно польские земли, стремясь возвратить в состав страны только те территории, которые считало по праву принадлежащими России (СССР). Об этом говорит и то, что в конце сентября 1939 г. была произведена корректировка границ сфер влияния Германии и СССР — ранее включенные в советскую сферу влияния Люблинское воеводство и восточная часть Варшавского воеводства, населенные поляками, были обменяны на Литву, ранее вошедшую в германскую сферу влияния. Таким образом, при разделе Польши СССР, как государство, титульными нациями которого были украинцы и белорусы, имевшие свои государственные образования в составе Советского Союза (Украинская и Белорусская ССР), получил только украинские и белорусские этнические территории, еще с 1919 г. определенные как таковые на международном уровне (линия Керзона). Отклонение границы от линии Керзона к западу было допущено лишь в районе Белостока и Перемышля, но и на этих территориях имелось значительное украинское и белорусское население.

14 сентября 1939 г. «Правда» поместила статью «О внутренних причинах военного поражения Польши»: «Национальная политика правящих кругов Польши характеризуется подавлением и угнетением национальных меньшинств, и особенно украинцев и белорусов… В этом отношении политика Польши ничем не отличается от угнетательской политики русского царизма… Национальные меньшинства Польши не стали и не могли стать надежным оплотом государственного режима. Многонациональное государство, не скрепленное узами дружбы и равенства населяющих его народов, а, наоборот, основанное на угнетении и неравноправии национальных меньшинств, не может представлять крепкой военной силы». Утром 17 сентября 1939 г. советское правительство вручило польскому послу в Москве ноту, в которой говорилось, что «советское правительство не может… безразлично относиться к тому, чтобы единокровные украинцы и белорусы, проживающие на территории Польши, брошенные на произвол судьбы, остались беззащитными». В то же время подчеркивалась благородная цель и в отношении польского народа: «Советское правительство намерено принять все меры к тому, чтобы вызволить польский народ из злополучной войны, куда он был ввергнут его неразумными руководителями, и дать ему возможность зажить мирной жизнью»[360]. Действительно, к 17 сентября, несмотря на героическое сопротивление, которое польская армия оказала вермахту, правительство Польши готовилось к бегству из страны, которое и произошло в ночь с 17 на 18 сентября.

17 сентября 1939 г. Красная армия перешла границу Польши, выступив «на защиту жизни и имущества населения Западной Украины и Западной Белоруссии»[361]. К этому времени подразделения польской армии, формировавшиеся на восточных окраинах Второй Речи Посполитой, самораспустились. В тылу польских войск происходили восстания, отмечалось массовое неподчинение властям. В Гродно, где поляки под предводительством судьи Микульского устроили погром, произошли столкновения между белорусским и еврейским населением с одной стороны и поляками с другой стороны. Значительная часть белорусов, украинцев и евреев с радостью и надеждой встречала Красную армию. Часть населения в приходе Красной армии видела прежде всего возвращение России, которую помнили еще по дореволюционным годам[362]. Польская операция советских войск не была бескровной — Красная армия потеряла 737 человек убитыми и 1862 человека ранеными[363].

28 сентября 1939 г. СССР и Германия подписали «Договор о дружбе и границе», который легитимировал раздел Польши (он был именован «распадом Польши») на основе национального фактора: «Обеспечить народам, живущим там, мирное существование, соответствующее их национальным особенностям»[364].

В Западной Украине и Западной Белоруссии были созваны Народные собрания, которые подали ходатайства о вхождении этих регионов в состав СССР. 1–2 ноября 1939 г. Западная Украина (88 тыс. кв. км и 8 млн человек населения) и Западная Белоруссия (108 тыс. кв. км и 4,8 млн человек населения) были приняты в состав Советского Союза и воссоединены с УССР и БССР соответственно[365].

Объяснить советскому народу присоединение новых территорий договоренностями СССР и Германии по разделу «сфер влияния» в Европе, конечно, было невозможно. Поэтому в пропаганде был широко использован национальный фактор, на основе формулировок, ранее данных И. В. Сталиным и В. М. Молотовым: «Сбылись мечты украинских и белорусских трудящихся, стонавших под польским жандармским сапогом, — мечты о воссоединении со своими украинскими и белорусскими братьями, живущими под солнцем Сталинской Конституции»[366]. Обоснованию советских притязаний на восточные регионы Второй Речи Посполитой служили заявления о том, что Западная Украина — это «исконная русская земля»[367]. Были организованы научные мероприятия, посвященные освобождению Западной Украины и Западной Белоруссии от польского ига[368]. Побочным обоснованием присоединения новых территорий к СССР было спасение украинцев и белорусов, брошенных после начала германо-польской войны на произвол судьбы «обанкротившимся польским правительством»[369]. Приводились предпосылки для такого поворота событий, исходящие из того, что руководители Второй Речи Посполитой были «не в силах разрешить национальный вопрос, создать атмосферу дружбы и доверия между народами». Само Польское государство рассматривалось как изначально несостоятельное: «подлинными хозяевами Польши» были названы иностранные державы — Великобритания и Франция[370].

Общие выводы пропаганды о результатах раздела Польши гласили, что произошло «освобождение угнетенных народов от ига империализма и добровольное объединение их на базе социализма, в качестве равноправных членов СССР»[371]. Такое обоснование вполне вписывалось в концепцию «советского патриотизма», духом которого «проникнут был поход… Красной армии в Западную Украину и Западную Белоруссию»[372]. Советская пресса рассказывала о том, как улучшилась жизнь на вновь присоединенных территориях — в том числе, например, «уничтожена процентная норма, ограничивающая прием в высшее учебное заведение украинцев, русских, евреев»[373]. Идеологическое обоснование продвижения Советского Союза на запад как освобождение украинцев и белорусов оказалось удачным для восприятия общественным сознанием в СССР[374].

В то же время в народной среде закономерным образом проявилось и непонимание этой внешнеполитической акции. Красноармейцы задавали вопросы: «На нас не напали фашисты, и мы чужой земли ни пяди не хотим брать, так почему же мы выступаем?», «Нам никто войну не объявил, мы проводим политику мира и стараемся, чтобы нас никто в войну не втянул, а вдруг сами объявляем и втягиваемся в войну». Красноармеец войсковой части 4474 Ленинградского военного округа М. заявил: «Советский Союз стал фактически помогать А. Гитлеру в захвате Польши. Пишут о мире, а на самом деле стали агрессорами». Слушатель третьего курса Академии химзащиты А. высказался еще жестче: «Вот тебе и Красный империализм. Говорили, что чужой земли не хотим, а как увидели, что можно кусочек захватить, сразу об этом забыли». Он сравнил советскую политику с нацистской: «Немцы, когда Судеты захватывали, тоже писали, что они немцев защищают»[375].

С юридической точки зрения обоснованность советских притязаний на территорию Западной Украины и Западной Белоруссии является спорным вопросом. Однако с точки зрения национальной политики и социальной справедливости вопрос о воссоединении разделенных народов, каковыми в 1939 г. являлись украинцы и белорусы, действительно стоял очень остро. Польское правительство осуществляло колонизацию и полонизацию Западной Украины и Западной Белоруссии. Советская пропаганда справедливо называла Вторую Речь Посполитую «тюрьмой народов», указывая, что в Польше украинцы были «низшей расой», процветал антисемитизм. В 1919 г. на Западной Украине было 3600 украинских школ, к 1934–1935 гг. — осталось 457 школ, к 1939 г. — 200[376]. Упоминался случай, когда в 1936 г. жители села Нагуевичи начали сбор денег на памятник украинскому писателю И. Я. Франко (уроженцу этого села), а польские власти «арестовали инициаторов этого дела»[377].

Польские власти искореняли белорусское национальное самосознание в Западной Белоруссии, хотя ситуация здесь была немного проще, так как в этом регионе у части населения («тутэйших») была ослаблена национальная самоидентификация[378]. Проводилась ликвидация национальных школ, учреждений культуры и общественных организаций. К 1934/35 учебному году в Западной Белоруссии осталось всего 16 белорусских школ, а к 1937–1938 гг. — ни одной[379].

Власти Польши преследовали православную церковь — 1300 православных храмов насильственным образом были преобразованы в католические, часть церквей была разрушена. На белорусские и украинские земли заселялись так называемые «осадники», которые осуществляли колонизацию этих территорий, а также были наделены определенным объемом полицейских полномочий, что противопоставляло их остальному населению. Польский корпус охраны пограничных территорий в 1920-х гг. осуществлял жесткую борьбу с антипольским партизанским движением[380]. Поляки жестоко подавляли недовольство украинского и белорусского населения. Широко известна карательная акция по «пацификации» («замирению») Западной Украины, осуществленная польскими войсками в 1930 г.

Таким образом, воссоединение украинского и белорусского народов в одном государстве — СССР, где эти народы имели свои национальные республики, — с точки зрения решения национального вопроса можно расценивать положительно. Эта акция встретила понимание в массах западноукраинского и западнобелорусского населения. Однако реформы, которые стали проводиться новыми властями, а также ухудшение снабжения и другие отрицательные последствия советизации вызвали охлаждение к советской власти со стороны местного населения. Новая власть быстро лишилась выданного ей «кредита доверия»[381]. Население протестовало против действий новых властей, высказываясь, что «Красная армия освободила народ Западной Белоруссии и Западной Украины не от нищеты и бесправия, а от хорошей жизни»[382].

На Западной Украине проявилась деятельность Организации украинских националистов (ОУН)[383]. Эта политическая организация, созданная в 1929 г., ставила своей целью создание самостоятельного украинского государства. До начала войны ОУН базировалась на территории Польши и Германии и была разделена на два враждебных друг к другу крыла — бандеровцы (ОУН-Б) и мельниковцы (ОУН-М). Программа ОУН являла собой синтез интегрального национализма, фашизма, национал-социализма[384] и содержала откровенно нацистские идеи: «Национальные меньшинства разделяются на а) дружественные нам и б) враждебные нам — москали, поляки, евреи»[385]. Оуновская пропаганда призывала к уничтожению поляков, русских и евреев[386]. ОУН питала идеи объединения народов, «порабощенных» Советским Союзом, вокруг «борьбы украинского народа»[387].

После вхождения Западной Украины в состав СССР ячейки ОУН «приобретали оружие и готовили вооруженное восстание»[388]. Количество реальных вооруженных выступлений ОУН в конце 1939 г. — начале 1941 г. было относительно невелико. В Волынской области в 1940 г. было отмечено 55 бандпроявлений, во Львовской области на 29 мая 1940 г. действовали четыре «политические» и четыре «уголовно-политические» банды (57 человек), в Ровенской области банд не было, в Тарнопольской области было три «уголовно-политические» банды (10 человек), в Станиславской области в период с апреля по декабрь 1940 г. было ликвидировано пять ячеек ОУН. Перед началом войны оуновцы при поддержке германских спецслужб резко активизировались. В апреле 1941 г. они совершили 47 терактов, в мае 1941 г. — 58 терактов. На 1 мая 1941 г. в УССР было зарегистрировано 22 бандгруппы (105 человек), на 1 июня 1941 г. — 61 бандгруппа (307 человек), на 15 июня 1941 г. — 74 бандгруппы (346 человек)[389]. Всего с октября 1939 г. по апрель 1941 г. в западных областях УССР было вскрыто 393 нелегальные организации украинских националистов, арестовано 7625 человек[390]. Под влияние ОУН попадали некоторые представители западноукраинской молодежи, призванные в Красную армию. Так, 21 сентября 1940 г. при попытке уйти за кордон советскими пограничниками были убиты четыре призывника — уроженца Любачевского района Львовской области[391].

Антисоветской деятельности ОУН способствовало реализованное в 1920-х и 1930-х гг. заигрывание властей Польши с украинскими националистами с целью направить их активность против СССР. В сентябре 1937 г. гестапо сообщало, что «заинтересованность Польши в дирижировании украинским вопросом в своем духе очевидна… Варшава ежемесячно платит не менее 6 тыс. марок парижской группе украинцев, чтобы влиять на них в дружественном полякам духе». Было известно также, что «политические тенденции украинского пропольского движения ловко замаскированы тем, что на нем надета религиозная мантия» (речь шла об ОУН и организации «Украинский союз»)[392]. На Западной Украине во времена польского владычества распространялись националистические брошюры антисоветского содержания, в которых, например, утверждалось, что Днепрогэс построен из глины и соломы[393]. Советская пропаганда противодействовала агитации ОУН, утверждая, что украинские националисты «верой и правдой служили польским панам»[394].

Особенностью этнической ситуации в Западной Украине и Западной Белоруссии было присутствие довольно многочисленного польского населения, в основном расселенного дисперсно. Согласно переписи 1931 г., на территории восточных воеводств Польши проживали 5,6 млн поляков (43 %), 4,3 млн украинцев, 1,7 млн белорусов, 1,1 млн евреев, 126 тыс. русских, 87 тыс. немцев и 136 тыс. представителей других национальностей. Численность польского населения по воеводствам была следующей: Виленское — 60 %, Новогрудское — 53 %, Белостокское — 67 %, Полесское — 14 %, Волынское — 17 %, Тарнопольское — 49 %, Станиславское — 23 %, Львовское — 58 %[395]. С другой стороны, из сравнения материалов дореволюционных и польских переписей населения видно, что, как минимум, в Западной Белоруссии, польские власти искусственно завышали долю поляков[396]. Наличие польского населения создавало трудности для советских властей. На территории Западной Украины и Западной Белоруссии уже с 1939 г. развернуло свою деятельность польское подполье, в котором приняли участие осадники, бывшие военнослужащие польской армии, государственные служащие Второй Речи Посполитой и др.[397]

На вновь присоединенных территориях советскими властями была осуществлена «деполонизация» руководящих кадров[398], которая должна была решить две проблемы — отстранение от власти враждебно настроенных к СССР людей и ликвидация национального гнета. Тем не менее вражда между украинцами и белорусами с одной стороны и поляками — с другой не ослабла. Некоторые украинцы и белорусы стремились отомстить полякам за предыдущие унижения. Руководство СССР пресекало такие акции. 3 июля 1940 г. И. В. Сталин отправил шифровку секретарю Львовского обкома КП(б)У Л. С. Грищуку: «До ЦК ВКП(б) дошли сведения, что органы власти во Львове допускают перегибы в отношении польского населения, не оказывают помощи польским беженцам, стесняют польский язык, не принимают поляков на работу, ввиду чего поляки вынуждены выдавать себя за украинцев». И. В. Сталин потребовал от Львовского обкома «незамедлительно ликвидировать эти и подобные им перегибы и принять меры к установлению братских отношений между украинскими и польскими трудящимися»[399].

С целью борьбы с националистами и другими «враждебными элементами» советские власти прибегли к репрессиям. В феврале и апреле 1940 г. была осуществлена депортация осадников и лесников (работники Польской лесоохраны) в отдаленные регионы СССР — всего было выселено около 201 тыс. человек. В мае 1940 г. были депортированы беженцы, прибывшие из Польши, в количестве 75 тыс. человек. В мае 1941 г. была проведена депортация членов семей участников украинских и польских националистических организаций из Западной Украины в количестве 11 тыс. человек, в июне 1941 г. — «контрреволюционеров и националистов» из Западной Белоруссии в количестве 21 тыс. человек[400]. Еще раньше в результате «добровольно-принудительной» репатриации в Германию из Западной Украины выехали 86 тыс. немцев[401].

«Германский фактор» на территории Западной Украины и Западной Белоруссии проявил себя еще до присоединения этих территорий к СССР. 10 марта 1939 г. И. В. Сталин в докладе на XVIII съезде ВКП(б) заявил: «Характерен шум, который подняла англо-французская и североамериканская пресса по поводу Советской Украины. Деятели этой прессы до хрипоты кричали, что немцы идут на Советскую Украину, что они имеют теперь в руках так называемую Карпатскую Украину, насчитывающую около 700 тысяч населения, что немцы не далее как весной этого года присоединят Советскую Украину, имеющую более 30 миллионов населения, к так называемой Карпатской Украине[402]. Похоже на то, что этот подозрительный шум имел своей целью поднять ярость Советского Союза против Германии, отравить атмосферу и спровоцировать конфликт с Германией без видимых на то оснований»[403]. С помощью таких заявлений И. В. Сталин, возможно, давал сигнал руководству Германии о возможности диалога о нормализации отношений.

Однако руководство Третьего рейха действительно лелеяло планы создания из восточных провинций Польши зависимых от Германии государств, которые бы стали плацдармом для нападения на СССР. После начала германо-польской войны нацистская агентура на Западной Украине развила кипучую деятельность по подготовке провозглашения «независимого государства» при подходе германских войск, для чего были предпосылки, так как вермахт пересек линию разграничения советско-германских интересов, установленную секретным протоколом к пакту, и вступил на территорию Западной Украины и Западной Белоруссии. Руководитель абвера адмирал В. Канарис получил приказ при помощи ОУН(М) поднять восстание в украинских районах, «провоцируя восставших на уничтожение евреев и поляков». Этот приказ был отменен лишь после вступления на польскую территорию Красной армии[404].

Советская пропаганда представляла раздел Второй Речи Посполитой как доказательство нормализации отношений между СССР и Германией: «Советские и германские войска встретились на территории Польши не как враждебные, а как дружественные друг другу силы»[405]. Договор о дружбе и границе и Секретный протокол к нему гласили: «Правительство СССР и Германское Правительство рассматривают вышеприведенное переустройство как надежный фундамент для дальнейшего развития дружественных отношений между своими народами… Обе Стороны не будут допускать на своих территориях никакой польской агитации, затрагивающей территорию другой стороны»[406]. Нацистское руководство давало аналогичные посылы. 19 сентября 1939 г. в Данциге А. Гитлер произнес речь: «Польша больше никогда не возродится. В конечном счете это гарантирует не только Германия, но это гарантирует и Россия»[407].

На самом деле освободительный характер действий советских войск на Западной Украине и в Западной Белоруссии, да еще перед лицом германской опасности, не устраивал нацистское руководство[408] — такая идеологическая установка дискредитировала Германию в глазах украинского и белорусского населения. Поэтому в 1939–1941 гг. нацисты развили тесное сотрудничество с украинскими и белорусскими эмигрантами, оказавшимися на территории рейха и генерал-губернаторства[409]. В пользу Германии играли и настроения части населения Западной Украины и Западной Белоруссии. Разочарованные советской политикой, жители этих регионов с ностальгией вспоминали, что находившиеся непродолжительное время в 1939 г. на этих территориях немцы давали им «хлеб», а потом «пришли Советы, отняли последнее»[410]. Депортированные в отдаленные местности СССР поляки — осадники и лесники — возлагали надежды на свое освобождение и восстановление польского государства Германией[411]. Очевидно, негативизм по отношению к нацистской Германии, которая напала на Польшу, оккупировала исконно польскую этническую территорию и ликвидировала польскую государственность, отошел на второй план по сравнению с насилием, осуществленным в отношении депортированных поляков со стороны Советского государства. Конечно, они не знали подробностей о нацистском оккупационном режиме в Польше, иначе бы их отношение к Германии стало другим.

А режим этот был весьма жестоким. Польша стала плацдармом для апробирования программы порабощения «недо-человеческой» восточной расы. Оккупированная Германией в 1938 г. другая славянская страна — Чехия — не подходила для этих целей, так как она перешла под контроль рейха мирно, имела высокий уровень жизни, развитую промышленность и «сильную примесь немецкой крови»[412]. После оккупации Польши А. Гитлер заявил: «Для поляков должен быть только один господин, и это должен быть немец… В этом состоит смысл жизненного закона». В перспективе на территории Польши планировалось создать моноэтническое немецкое пространство. Образованный класс поляков подлежал уничтожению уже на первом этапе, остальная часть польского населения должна была использоваться как рабы. Созданному на территории Центральной и Южной Польши генерал-губернаторству предписывалась временная роль резервации для «неполноценных рас» — поляков и евреев. К лету 1941 г. в этот регион из рейха было переселено около 1 млн «ущербных» в расовом отношении поляков и евреев. Специальные отряды СС охотились за светлоголовыми польскими подростками — их насильственно отрывали от родителей и отправляли в интернаты для «онемечивания». Оккупированная Польша была промежуточным пунктом или своего рода трамплином для последующего нападения на Советский Союз и служила «моделью» для его будущей оккупации[413].

Следующим полем «лимитрофной зоны», где проявились внешнеполитические устремления Советского Союза в предвоенный период, стала Финляндия. В результате провозглашения независимости Финляндии в декабре 1917 г. граница СССР стала проходить всего в 20 км от северной окраины Ленинграда.

В 1938 г. по инициативе СССР велись переговоры с Финляндией о заключении военного союза на случай нападения Германии через финскую территорию. Советская пропаганда утверждала, что такой союз находится в интересах финского народа: «Трудящиеся массы Финляндии требуют от правительства принятия решительных мер против активности финских и германских фашистов. Трудящиеся массы Финляндии и подлинно демократически настроенные элементы стоят за политику мира, за сотрудничество с СССР, отстаивающим мир во всем мире»[414]. Однако переговоры закончились безрезультатно. Заключению союза помешали в том числе амбиции финских националистов, которые претендовали на Советскую Карелию и Кольский полуостров с целью создания «Великой Финляндии». В Финляндии вообще было широко распространено «чувство ненависти и презрения к русским», которое, даже по мнению зарубежных экспертов, в реальности ничем не было обосновано[415].

После подписания в августе 1939 г. советско-германского Секретного протокола, согласно которому Финляндия была включена в советскую «сферу влияния», СССР получил возможность форсировать решение «финского вопроса». 5 октября 1939 г. Советский Союз предложил Финляндии заключить пакт о взаимопомощи. Правительство Финляндии отказалось. Тогда советское руководство выдвинуло предложение об обмене территориями, с тем чтобы граница была отодвинута от Ленинграда. Финляндии были предложены территории в Карелии, вдвое превышающие область, которую хотел получить СССР. Однако финская сторона не согласилась и на это. В конце концов переговоры зашли в тупик. Советское руководство решило пойти на обострение ситуации. 28 ноября 1940 г. было объявлено о денонсации Договора о ненападении с Финляндией (заключен в 1932 г.), а 30 ноября 1939 г. советским войскам был дан приказ к переходу в наступление. Началась советско-финляндская война, известная также как Зимняя.

В целом следует согласиться с мнением, что ввиду упорного нежелания финской стороны идти на компромисс у СССР объективно не было иных возможностей, кроме как силовым способом решить проблему обеспечения безопасности своих границ, проходивших в непосредственной близости от Ленинграда[416]. Проблема безопасности этого важнейшего города и северо-западной границы СССР в целом не была выдумкой советского руководства. Как до, так и после Зимней войны ее признавала, например, германская сторона — в частности, генерал-лейтенант К. Дитмар, командир 169-й ид вермахта, с 1941 г. дислоцированной в Финляндии[417].

Разработанная советской пропагандой идеологическая установка гласила, что война с Финляндией ведется как «за безопасность северо-западных границ нашей социалистической Родины», так и «за освобождение финского народа из-под ига маннергеймовской шайки»[418]. Обоснованию «освободительного» характера войны служило создание альтернативного, просоветского финского «правительства», возглавившего Финляндскую демократическую республику (ФДР), провозглашенную 1 декабря 1939 г. в городе Терийоки[419] на занятой советскими войсками финской территории. Главой правительства и министром иностранных дел ФДР был назначен финский коммунист О. В. Куусинен, который с 1921 г. находился в СССР. 2 декабря 1939 г. между Советским Союзом и ФДР был заключен Договор о взаимопомощи и дружбе. Основные положения этого договора соответствовали требованиям, которые ранее СССР предъявлял Финляндии (передача территорий на Карельском перешейке, продажа ряда островов в Финском заливе, сдача в аренду полуострова Ханко). В обмен предусматривалась передача Финляндии десяти районов Советской Карелии (с преимущественно карельским населением), в 17 раз превышающих территорию, полученную СССР[420]. Потеря этих районов не имела для СССР большого значения, так как ФДР, суверенитет которой советское руководство планировало распространить на территорию всей Финляндии, была бы полностью зависимым от СССР государством.

В советской пропаганде ФДР была представлена как единственно легитимный представитель воли финского народа: «Англо-французские империалисты зажгли пожар войны в Европе. Они спустили с цепи маннергеймовские банды, сделав их своим оплотом в борьбе против СССР. Красная армия выступит на помощь Финляндской Демократической Республике, [чтобы] громить банды белофиннов, и разгромит их»[421]. Утверждалось, что «вся наша страна следит сейчас за тем, как… героическая Красная армия помогает финляндскому народу, Финляндской Демократической Республике уничтожить предателей, пытающихся превратить Финляндию в место организации борьбы против Советского Союза»[422].

Кроме того, на территории СССР была создана «Финская народная армия» из военнослужащих — советских граждан финского и карельского происхождения, численностью до 25 тыс. человек. Эта армия популяризовалась среди советского населения. Так, в МОПР поступали запросы с мест «о необходимости проведения сбора подарков для бойцов, командиров и политработников Ленинградского военного округа и бойцов Первого корпуса Финской народной армии». Считалось, что «в этих просьбах проявляется чувство советского патриотизма и пролетарского интернационализма наших трудящихся»[423].

Создавая «правительство ФДР», Финскую народную армию, а также финские «комитеты Трудового народного фронта», советское руководство преследовало далеко идущие планы по советизации Финляндии[424]. Однако О. В. Куусинен и его марионеточное правительство были негативно восприняты не только большинством населения Финляндии, но даже руководством финляндских коммунистов[425]. Искусственное происхождение и подконтрольность СССР всех вышеупомянутых структур были слишком очевидны.

Да и в самом Советском Союзе пропагандистам, призванным доказывать действенность лозунга «освобождения» в условиях Зимней войны, пришлось столкнуться с большими трудностями. Личному составу Красной армии объясняли, что угнетенные трудящиеся Финляндии встретят их с распростертыми объятиями[426]. Однако красноармейцы понимали «зыбкость юридических и моральных оснований считать войну с Финляндией справедливой», и «чем дольше продолжалась война, тем слабее становилось воздействие идеологических штампов и критичнее воспринималась реальность». Классовые идеи «освобождения» Финляндии от эксплуатации и «белофинской власти» явно проигрывали мобилизационным установкам финской стороны — продолжению «освободительной войны» 1918 г. и другим национальным мотивам[427].

В ответ на создание «правительства ФДР» Финляндия начала формирование Русского эмигрантского правительства, на пост председателя которого рассматривались столь разноплановые кандидатуры, как А. Ф. Керенский и Л. Д. Троцкий. В январе 1940 г. Финляндия приступила к созданию Русской народной армии. По некоторым данным, эту деятельность возглавлял быший секретарь Сталина Б. Г. Бажанов, бежавший из СССР в 1928 г. К формированию этой «армии» был привлечен РОВС, и в нее вербовали советских военнопленных[428].

К марту 1940 г., после прорыва Красной армией линии Маннергейма, поражение Финляндии в войне стало очевидным. Правительство этой страны обратилось к СССР с предложением заключить мир, что и было достигнуто 12 марта 1940 г. Советский Союз получил Карельский перешеек, часть Западной Карелии, часть Лапландии (Старая Салла), острова в восточной части Финского залива (Гогланд и др.), а также полуостров Ханко в аренду на 30 лет.

В результате заключения мира «правительство ФДР» самораспустилось. Однако советское руководство не было в полной мере удовлетворено итогами войны с Финляндией. Поэтому была предпринята политическая акция по преобразованию Карельской АССР, в состав которой и были включены почти все отошедшие от Финляндии территории, в Карело-Финскую ССР (31 марта 1940 г.). Пропаганда утверждала, что создание этой новой, 12-й союзной республики «явилось новым торжеством ленинско-сталинской национальной политики»[429]. На самом деле образование КФССР было инспирировано стремлением советского руководства доказать собственному народу, что, несмотря на многочисленные жертвы, война с Финляндией принесла положительные результаты[430]. Создание КФССР, очевидно, имело также цель сформировать политический плацдарм для будущего решения «финского вопроса». Так, М. И. Калинин при посещении в мае 1941 г. Карельского перешейка высказался, что неплохо было бы присоединить к СССР всю Финляндию[431].

Таким образом, воздействие советско-финляндской войны в сфере национального фактора было противоречивым. С одной стороны, был повышен уровень карельской национальной государственности — с автономной республики до союзной. С другой стороны, во вновь образованной КФССР карелы разделили «титульность» с финнами и даже утратили первенство. Новой союзной республике была принудительно навязана «финскость», в том числе государственным языком вместо карельского стал финский. Постановление политбюро от 27 марта 1940 г. гласило: «Именно финский язык, как сложившийся литературный язык, понятный для карельского населения, может и должен стать главным средством подъема национальной культуры, роста науки, литературы, искусства и создания кадров советской интеллигенции» в Карело-Финской ССР[432].

Преобразование Карельской республики в Карело-Финскую было абсурдной идеей. По данным переписи 1939 г., финно-угорские народы Карелии составляли всего 27 % населения, причем финны — только 2 %. Подавляющая часть финно-угорского населения говорила на карельском языке. Поэтому в декабре 1937 г. была закрыта финская республиканская газета Punainen Kaijala («Красная Карелия»), и вместо нее стала издаваться газета на карельском языке. Не помогло увеличить процент финского населения и присоединение новых территорий, так как практически все финны эвакуировались оттуда в Финляндию. В итоге «финской» республика так и не стала — ни морально, ни демографически. Среди ее финского населения издавна отмечались антисоветские настроения, и поэтому во время советско-финляндской войны финское население в количестве 2080 человек было переселено из приграничных районов вглубь Карелии. В апреле 1940 г. власти КФССР отмечали, что «настроение большинства переселенных явно враждебное к нашей стране, к нашей партии». Кроме того, в КФССР даже произошло уменьшение доли финно-угорского населения — в новые районы республики, согласно постановлению СНК СССР от 6 января 1941 г., были переселены 20 тыс. семей колхозников из других регионов СССР[433]. К 1956 г., когда КФССР была ликвидирована, доля финно-угорского населения в ней снизилась до 18–20 %.

Сыграл свою роль в советско-финляндской войне и «германский фактор». Хотя официальная германская пропаганда возлагала ответственность за разжигание войны на Великобританию, и Германия объявила нейтралитет, на деле нацистское руководство заняло антисоветскую позицию и снабжало Финляндию оружием и боеприпасами[434]. Изменение Советским Союзом тактики в этой войне (отказ от завоевания всей

Финляндии и ее советизации) было сделано с учетом позиций как Великобритании и Франции, так и Германии, для которой было нежелательным улучшение позиций СССР в Балтийском регионе[435].

Следующим этапом реализации советских планов в «лимитрофной зоне» стало присоединение к СССР Литвы, Латвии и Эстонии, осуществленное по однотипному сценарию. В сентябре — октябре 1939 г. между Советским Союзом и этими странами были заключены пакты о взаимопомощи, согласно которым на территории Литвы, Латвии и Эстонии были размещены советские военные базы. В июне 1940 г. СССР выдвинул правительствам Прибалтийских стран ультиматумы, потребовав немедленного ввода дополнительного контингента советских войск и отставки правительства. Ультиматумы были приняты. В июле 1940 г. были проведены внеочередные выборы в парламенты Литвы, Латвии и Эстонии, на которых победили просоветские силы. Парламенты этих стран приняли решения об установлении советской власти и вступлении в состав СССР. 3–6 августа 1940 г. состоялось официальное принятие в состав Советского государства Литовской ССР, Латвийской ССР и Эстонской ССР. Советская пропаганда утверждала, что «установление советского строя в Прибалтике… является непосредственным результатом революционизирующего влияния СССР на народы других стран, результатом могучей тяги народных масс зарубежных стран к социалистическому строю, под знаменем Сталинской Конституции»[436].

Восприятие присоединения Литвы, Латвии и Эстонии к СССР, как за рубежом, так и в самой Прибалтике, было противоречивым. Русский философ-эмигрант И. А. Ильин писал 24 июня 1940 г.: «Советское государство рассматривает пограничные Балтийские государства как стратегический форпост против Запада, который оно хочет укрепить». Он полагал, что Прибалтийские государства «хорошо знают, что не смогут бороться с противником, обладающим превосходящими силами, будут раздавлены, и поэтому они открыли свои ворота для наступления с Востока». И. А. Ильин полагал, что оккупация прошла «относительно легко» потому, что народы Прибалтики «надеются на то, что их сломя голову не „коллективизируют“». Он считал, что Советское государство так и будет действовать, предпочтя в случае возможной войны иметь народы «балтийского форпоста» на своей стороне, и поэтому не будет «разочаровывать и… озлоблять их коммунистической экспроприацией и террором»[437].

С одной стороны, для гладкой реализации советских планов в Прибалтике имелись предпосылки. Народы этого региона питали исторически сложившиеся антигерманские настроения (в частности, в конце 1930-х гг. их проявляли латыши[438] и эстонцы[439]), поэтому они могли положительно воспринять вступление советских войск как защиту от потенциальной германской агрессии. Известно, что и население Литвы в июне 1940 г. приветствовало проходившие части Красной армии[440].

С другой стороны, ни на какую «массовую базу» в странах Прибалтики советским властям рассчитывать не приходилось[441]. Еще до присоединения к СССР здесь бытовали антисоветские настроения. В феврале 1940 г. некий Г. Зегеброк — балтийский немец, репатриировавшийся в Германию в октябре 1939 г. из Тарту, — писал в немецкий журнал о том, что эстонцы говорили ему: «Уезжайте все. Оставаться — это самоубийство, ждать большевиков с острыми ножами, чтобы перерезать вам горло». Другие эстонцы сокрушались, что немцам в Германии «дали убежище», а эстонцам некуда «идти, если будет плохо», так как о них «не беспокоится никакой Гитлер». Автор письма считал, что хотя раньше «были трения и конфликты между эстонской интеллигенцией и немцами», то теперь эстонцы «являются на 150 % нацистами»[442].

Советизации мешала неразвитость в Прибалтике коммунистического движения. 13 августа 1940 г. Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) сообщило А. А. Жданову, что «ввиду слабой марксистской подготовки значительного количества членов компартий Прибалтийских стран, компартии испытывают серьезное затруднение с пропагандой марксизма-ленинизма, освещением опыта социалистического строительства Советского Союза в печати»[443].

Осуществляя советизацию, новая власть не смогла в должной мере использовать то положительное, что могло бы связать народы Прибалтики с СССР, — в первую очередь вековечное противостояние с Германией. Череда реформ антагонизировала население Литвы, Латвии и Эстонии по отношению к советской власти. И. А. Ильин уже в конце июля 1940 г. пересмотрел свое отношение к советизации Прибалтики, сказав, что «бушующая красная волна обрушилась на несчастные маленькие народы»[444]. В одном из писем, присланных в октябре 1940 г. из Таллина в Германию, говорилось: «С Эстонией все довольно кисло. Над страной царит бандитский террор. Мы жесткие, и [русским] придется запереть половину Эстонии, чтобы полностью быть в безопасности. Они к этому стремятся». Автор письма подчеркивал: «Русские привезли из степей много грязи и варварства, так что я стыжусь своего полурусского происхождения»[445]. В феврале 1941 г. гестапо получило сведения о том, что «часто с эстонской стороны слышны пожелания, чтобы Германия, а именно солдаты Адольфа Гитлера, пришли освобождать». Информант сообщал, что в Эстонии, «даже на рынке среди сельских женщин», он «часто слышал вопросы: „Когда придет Гитлер?“, „Когда придут Rollkomman-do[446]?“» По его мнению, «предыдущие антинемецкие настроения» среди эстонцев снизились[447]. Произошло это и в Латвии. Историк Е. Ю. Зубкова приводит слова латышского агронома О. Эглайса о том, что советская политика вынудила прибалтов обратить свои взоры в сторону Германии: «Нас принудили надеяться на наших злейших врагов, мы ждали, чтобы они нас выручили»[448].

Антисоветские силы Прибалтики оказывали пассивное и активное сопротивление новым властям. В январе 1941 г. А. А. Андреев докладывал И. В. Сталину и В. М. Молотову, что политические партии в Латвии «только внешне распустили себя, а по существу сохраняют связи и свои кадры», пытаясь проникнуть в советские органы власти[449]. В апреле 1941 г. в республике проявилась антисоветская деятельность организаций Tevijas sargs (затем — Latvijas sargi)[450]. В Литве таутининки (члены Литовского союза националистов[451]) и другие националисты ушли в глубокое подполье. Первое время число их выступлений было невелико, но перед началом войны — усилилось. В Эстонии члены полувоенной организации «Кайтселийт»[452] скрылись в лесах, на отдаленных и глухих хуторах[453].

С июля 1940 г. по май 1941 г. органами НКВД в Литве было ликвидировано 75 националистических формирований[454]. В середине июня 1941 г., перед самым началом войны, в Прибалтике были осуществлены депортации «антисоветски настроенных лиц», в число которых были включены бывшие государственные служащие независимых Литвы, Латвии и Эстонии, члены политических партий, националисты, фабриканты и купцы, русские эмигранты, уголовные элементы. В Литве было арестовано 5664 и депортировано 10 187 человек, в Латвии — 5625 и 9546 человек, в Эстонии — 3173 и 5978 человек соответственно[455]. В то же время следует подчеркнуть, что советские репрессии в Прибалтике носили классовый, а не национальный характер[456]. Кроме того, в Эстонии среди просоветски настроенной части населения бытовало мнение, что сохранению в республике «антисоветских кадров» способствовали как мирное присоединение Прибалтики к Советскому Союзу (не было гражданской войны), так и спешность проведения депортации в июне 1941 г., в результате чего многим «антисоветским элементам» удалось ее избежать[457].

«Германский фактор», который в Литве, Латвии и Эстонии всегда имел большую значимость, усилился в предвоенный период. Нацистская Германия рассматривала Прибалтику в качестве плацдарма для экспансии. Этническая территория литовцев, латышей и эстонцев должна была войти в состав немецкого «жизненного пространства», а сами прибалтийские народы подвергнуться «германизации»[458]. Руководство Третьего рейха готовило для этого политическую почву. В июле 1937 г. советская разведка сообщала, что «немцы принимают все меры к тому, чтобы глубже внедриться в Эстонию», «начальник эстонского Генштаба генерал Реек и министр торговли Сольтер после своих недавних поездок в Германию вернулись… с явно германофильскими настроениями», и сам президент Эстонии К. Пяте «весьма дружелюбно настроен к Германии, хотя открыто свои настроения высказывать не решается»[459].

Советская пресса в 1938 г. вполне обоснованно поднимала вопрос о «происках германского фашизма в Прибалтике», которая занимает видное место «в планах подготовки „большой войны“ германским фашизмом и захвата территорий на Востоке». Утверждалось, что «среди трудящихся масс Прибалтийских стран, в памяти которых еще не изгладились воспоминания об оккупационном режиме германской военщины и баронов, растет тревога в связи с угрозой германского фашизма», при этом они «понимают, что германский фашизм ставит себе задачей не только захват территории Прибалтийских стран и восстановление господства баронов, но и прямое физическое уничтожение народов, населяющих эти страны»[460]. Реализоваться германским планам до начала Великой Отечественной войны было не суждено — в 1939 г. Советский Союз и Германия пришли к соглашению о том, чтобы «совместно… гарантировать безопасность Прибалтийских государств»[461], а затем Германия полностью «уступила» Прибалтику СССР. После вхождения Литвы, Латвии и Эстонии в «сферу интересов» Советского Союза немецкое население Прибалтики было репатриировано в Германию[462].

Острым и актуальным по сей день является вопрос о международно-правовой оценке присоединения Прибалтики к СССР. По нашему мнению, хотя не было советской агрессии, но не было и искренней добровольности со стороны Прибалтийских стран. Правительства и народы Литвы, Латвии и Эстонии не сопротивлялись вступлению советских войск, в том числе потому, что после заключения Советско-германского пакта о ненападении и начала германо-польской войны они были изолированы от помощи извне.

Четвертым полем реализации советских внешнеполитических устремлений в «лимитрофной зоне» стала Бессарабия. Советский Союз никогда не признавал законность румынской оккупации Бессарабии. В составе Украинской ССР была создана Молдавская АССР, которая служила плацдармом для развития советской молдавской нации и соответствующей советской агитации в Бессарабии. При этом молдаване составляли только около 30 % населения этой автономии.

Советская пропаганда утверждала, что молдаване — это нация не только отдельная от румын (такая точка зрения имеет под собой основание), но и более близкая к русским и украинцам, а молдавский язык не принадлежит к языкам романской группы (эти утверждения абсурдны). В марте 1938 г. Отдел науки ЦК КП(б)У подал докладную записку в ЦК ВКП(б) о том, что в Молдавской АССР «румынские шпионы… проводили румынизацию молдавского языка, извратили его настолько, что коренные молдаване не понимают очень много слов румынизированного „молдавского“ языка. Враги народа, утверждая, что молдавский язык принадлежит к семейству так называемых романских языков, фактически проводили линию на отрыв молдавского языка от русского и украинского»[463].

После подписания Советско-германского пакта о ненападении СССР получил возможность реализовать свои планы по возвращению Бессарабии. Способствовало этому и военное поражение Франции, которая была союзницей Румынии. 26 июня 1940 г. В. М. Молотов вручил румынскому послу в Москве заявление советского правительства, в котором говорилось: «В 1918 году Румыния, пользуясь военной слабостью

России, насильственно отторгла от Советского Союза (Россия) часть его территории — Бессарабию — и тем нарушила вековое единство Бессарабии, населенной главным образом украинцами, с Украинской Советской Республикой». Таким образом, в притязаниях на Бессарабию был преувеличенно задействован «украинский фактор», хотя украинское население Бессарабии составляло около 20 % (русское — 8 %), молдаване же составляли около 50 % ее населения[464].

Кроме Бессарабии, в советской ноте шла речь о Северной Буковине: «Правительство СССР считает, что вопрос о возвращении Бессарабии органически связан с вопросом о передаче Советскому Союзу той части Буковины, население которой в своем громадном большинстве связано с Советской Украиной как общностью исторической судьбы, так и общностью языка и национального состава». Северная Буковина, населенная в основном русинами, до 1918 г. входила в состав Австро-Венгрии и затем, вопреки решению Буковинского народного собрания, была аннексирована Румынией. Румынские власти проводили в отношении украинского населения Северной Буковины и Бессарабии политику национального угнетения. Было закрыто большинство украинских библиотек, ограничен выпуск газет и книг, сокращено народное образование на украинском языке, ряд населенных пунктов был переименован по-румынски, украинцев заставляли брать румынские фамилии. При помощи фальсификации результатов переписей искусственно завышалась доля румын в населении Северной Буковины[465].

Правительство Румынии было вынуждено согласиться с требованиями СССР и передать ему Бессарабию и северную часть Буковины. К 3 июля 1940 г. советские войска заняли эти территории. 2 августа 1940 г. Молдавская АССР[466] была преобразована в союзную республику с передачей ей большей части территории Бессарабии. Северная Буковина и южная часть Бессарабии были переданы Украинской ССР (на их территориях были созданы Черновицкая и Измаильская области). Советская пропаганда провозгласила «освобождение Бессарабии от румыно-боярского ига» и «воссоединение молдавского народа» в качестве «новой победы сталинской внешней и национальной политики»[467].

Оценивая присоединение Бессарабии к СССР, следует согласиться с мнением М. И. Мельтюхова о том, что применение термина «советская агрессия» к оккупированной Румынией территории Бессарабии невозможно. Это был возврат территории, двадцатидвухлетнюю оккупацию которой СССР никогда не признавал, тем более что в 1918 г. Румыния сама обязалась вывести войска из Бессарабии, но так этого и не сделала. В результате возвращения Бессарабии была восстановлена историческая граница СССР (России) и Румынии по рекам Прут и Дунай. Что касается Северной Буковины, то это было присоединение новой территории и установление новой границы[468].

Тем не менее перегибы в советизации Бессарабии и Северной Буковины, осуществленной в предвоенное время, оказали отрицательное воздействие на местное население[469]. В июне 1941 г. из Молдавской ССР, Черновицкой и Измаильской областей УССР было депортировано 30 тыс. человек из числа неугодного для советской власти «элемента»[470]. «Германский фактор» в решении бессарабского и буковинского вопроса проявил себя в основном в «добровольно-принудительной» репатриации 124 тыс. немцев из вновь присоединенных к СССР территорий в Германию[471].

Общая оценка расширения территории СССР была дана на 7-й сессии Верховного Совета СССР в августе 1940 г.: «Вхождение Прибалтийских стран в СССР означает, что Советский Союз увеличивается на 2 млн 880 тыс. населения Литвы, на 1 млн 950 тыс. населения Латвии и на 1 млн 120 тыс. населения Эстонии. Таким образом, вместе с населением Бессарабии и Северной Буковины, население Советского Союза увеличится, примерно, на 10 млн чел. Если к этому добавить свыше 13 млн населения Западной Украины и Западной Белоруссии, то выходит, что Советский Союз увеличился за последний год больше чем на 23 млн населения»[472]. Пропаганда, в том числе в армии, широко разъясняла «огромные победы внешней политики партии и правительства за последний год, обеспечившей свободную и радостную жизнь народам западных областей Украины и Белоруссии, Северной Буковины, Литвы, Латвии и Эстонии, и значительно укрепившей границы нашей Родины»[473].

Несмотря на такие заявления, власти Советского Союза не полностью доверяли новым гражданам страны. Так, в авариях, происшедших на шахтах комбината «Сталинуголь» в июле 1941 г., обвиняли в том числе «выходцев из западных областей Белоруссии и Украины»[474]. В «Указаниях по отбору танковых экипажей», изданных ГлавПУР Красной армии 12 августа 1941 г., было предписано «в состав боевых экипажей не включать… призванных из западных областей Украины и Белоруссии, Прибалтики, Бессарабии и Северной Буковины»[475]. В начале Великой Отечественной войны в Красную армию отказывались принимать добровольцев из Латвии[476]. Советизация и интеграция вновь присоединенных к СССР территорий завершилась только после окончания Великой Отечественной войны.

Глава 2 Великая Отечественная война

«Здоровый, правильно понятый национализм»: укрепление великодержавия

22 июня 1941 г. перед советским руководством встала задача сплочения народов страны, мобилизации их духовных ресурсов на защиту Отечества. От убедительности идеологического обоснования борьбы с нацистской агрессией напрямую зависело морально-политическое состояние Красной армии и населения в тылу[477]. В первый же день войны зампредседателя советского правительства В. М. Молотов выступил по радио и объявил, что Советский Союз вступил в «отечественную войну», что означало, по сути, войну во имя Родины и нации. В то же время в словах В. М. Молотова еще были слышны нотки «интернационалистического подхода»: «Эта война навязана нам не германским народом, не германскими рабочими, крестьянами и интеллигенцией, страдания которых мы хорошо понимаем, а кликой кровожадных фашистских предателей Германии»[478].

Такой подход имел место в советской пропаганде первых недель войны. Еще питались иллюзии, что «рабочий класс Германии ненавидит фашистскую авантюру» и даже пытается выразить свою «солидарность с трудящимися СССР» вплоть до актов саботажа в военной промышленности Германии[479]. Делались попытки отделить немцев от нацистов, которые «превратили немецкий народ в рабов»[480]. Яркое отражение такой подход нашел в листовках, которые выпускало Главное политуправление Красной армии для солдат вермахта и армий стран-сателлитов в первые недели войны: «Вас гонят на несправедливую войну. Вас, рабочих и крестьян, одетых в солдатские шинели, заставляют воевать с рабочими и крестьянами Советского Союза, которые защищают свое правое дело»; «Немецкие рабочие и крестьяне в шинелях! Не боритесь против русских рабочих и крестьян, ваших братьев!»; «Братья румыны!.. Зачем вам умирать за Гитлера и Антонеску! Зачем вам воевать со страной, где земля, фабрики и заводы принадлежат народу?». В августе 1941 г. была выпущена листовка в виде «Открытого письма немецким рабочим от рабочих СССР», в которой советские пропагандисты стыдили солдата вермахта «перед рабочими всего мира» за то, что он пошел по воле А. Гитлера «на самую преступную из всех преступных войн, на войну против социалистической страны» и стал «контрреволюционным разбойником и врагом социализма»[481].

Однако такие аспекты пропаганды были не более чем отголоском устаревшей политики. Новая политика стала строиться на уже упомятой доктрине И. В. Сталина, выработанной им к началу войны: «Здоровый, правильно понятый национализм»[482]. Утром 22 июня 1941 г. И. В. Сталин сказал генеральному секретарю Исполкома Коминтерна Г. Димитрову о необходимости дать новые указания зарубежным коммунистам: «Партии на местах развертывают движение в защиту СССР. Не ставить вопрос о социалистической революции. Советский народ ведет Отечественную войну против фашистской Германии. Вопрос идет о разгроме фашизма, поработившего ряд народов и стремящегося поработить и другие народы»[483]. На основании этих указаний Коминтерн в тот же день дал компартиям установку «развернуть широкую кампанию за безграничную поддержку Советского Союза» исходя «из того факта, что Советский Союз ведет отечественную, справедливую войну», а также не призывать «ни к свержению капитализма в отдельных странах, ни к мировой революции»[484].

Национально-патриотическая линия политики была четко обозначена в первом за время войны обращении И. В. Сталина к советскому народу 3 июля 1941 г. Тон речи И. В. Сталина был необычным с самого начала: «Товарищи! Граждане! Братья и сестры!» В этом обращении в один ряд встали партийное, общегражданское и церковное приветствия. Далее И. В. Сталин дал оценку целям нацистов, объяснив, что они несут прямую угрозу «разрушения национальной культуры и национальной государственности» народов Советского Союза. И. В. Сталин сделал особый упор на то, что СССР ведет «отечественную освободительную войну против фашистских поработителей»[485]. По свидетельству очевидцев, речь И. В. Сталина люди слушали «с огромным вниманием», она вдохновила на «ликвидацию благодушно-мирных настроений»[486], которые ранее были распространены в СССР в связи с ожиданием быстрой победы над врагом, «малой кровью, на чужой территории».

Начавшуюся войну с Третьим рейхом с первых же дней стали сравнивать с Отечественной войной 1812 г.[487], борьбой с немецкими захватчиками дружины А. Невского в XIII в. и Красной армии в 1918 г.[488] Населению СССР разъясняли, что «гитлеризм стремится истребить и поработить наш народ, уничтожить наше государство, нашу культуру»[489]. Таким образом, власти подчеркивали не классовую, а национальную основу войны.

24 июля 1941 г. в руки советского руководства попала информация, добытая разведкой, «о плане Гитлера в отношении СССР», которая гласила: «Не углубляться бесконечно в пространство СССР, а ограничиться отрывом от него Польши[490], Бессарабии, Украины, Прибалтики, Кавказа и Московской области… Гитлер уверен, что при наличии в этом „русском государстве“ трех примерно равновеликих национальных групп (русские, украинцы, поляки) да плюс еще прибалты и народы Кавказа, ему не трудно будет заставить правительство последнего плясать под свою дудку. „Русское государство“ стало бы для Германии источником снабжения нефтью, хлебом, сырьем и прочим, а также районом колонизации для немецких поселенцев… Ленинград с его областью отдать Финляндии… Остальная часть СССР, расположенная преимущественно в Азии и с выходом лишь к Ледовитому океану (видимо, наш Дальний Восток по этому плану должен отойти к Японии), уже не будет представлять опасности для Германии». Советские пропагандисты подчеркивали, что «очень полезно использовать эту информацию в нашей печати и по радио», на что В. М. Молотов ответил: «Надо это сделать»[491]. Однако эта информация была намного «слабее» реальных планов нацистской Германии, направленных на геноцид населения СССР. Впоследствии советская пропаганда стала давать информацию, более соответствовавшую планам нацистов. Так, листовка, изданная советскими партизанами в феврале 1944 г., разъясняла украинскому населению цели Третьего рейха: «Порабощение, грабеж наших богатств, уничтожение 60–70 процентов населения, а остальных сделать рабами»[492].

Белоруссия была полностью оккупирована германскими войсками к концу июля 1941 г., Украина (за исключением небольшой части Донбасса) — к концу октября 1941 г. При этом за линией фронта к декабрю 1941 г. осталось 5631 тыс. военнообязанных[493]. С конца 1941 г. и до второй половины 1943 г. фронт проходил по территории, населенной в основном русскими. Поэтому русский народ, составлявший большую часть населения неоккупированной территории СССР, являлся основным людским ресурсом для мобилизации в Красную армию и работы в тылу. Поэтому «русский фактор» в советской политике, который получил первенство еще в 1930-х гг., теперь был многократно усилен[494]. Характеристики русского народа — «первый среди равных»[495] и «великий»[496] — закрепляются в официальных публикациях и выступлениях, хотя этими эпитетами манипулировали согласно конкретным задачам пропаганды. Например, в газетной публикации, посвященной митингу белорусского народа, белорусы также именовались «великим народом»[497]. Тем не менее в основном «нерусские» народы СССР именовались «младшими братьями»[498] и «равными среди равных»[499].

Только за русским народом была признана особая, «священная» роль нации, принявшей на себя главный удар врага и закрывшего своей грудью другие народы СССР[500]. Русскому народу были присвоены исключительные высокие отличия: «великий строитель», «многосторонне развитый художник», «смелый преобразователь», «трудолюбивейший народ», «смелый новатор», «упорный исследователь», «пролагатель новых путей», «терпеливый, выносливый, упорный народ»[501], пропагандировалась его «великая освободительная роль», «великие социальные преобразования», «научные открытия», «культурные достижения»[502].

«Неразрывная связь русской истории и советского настоящего»[503] постоянно подчеркивалась в советских СМИ. Возрождение традиций старой русской армии выразилось в создании 23 июня 1941 г. Ставки Главного командования, введении 8 августа 1941 г. поста Верховного главнокомандующего[504], в мае 1942 г. — гвардейских званий[505]. Для поднятия патриотического духа было допущено снисхождение к некоторым другим атрибутам «царского» прошлого. Например, 9 декабря 1941 г. по радио прозвучала симфония П. И. Чайковского «1812 год», которая ранее была запрещена из-за имевшегося в ней гимна «Славься ты, славься, наш русский царь!»[506].

Патриотические, великодержавные страницы дореволюционной истории получили свое место в преподавании истории в школе, работе ученых-обществоведов и деятелей искусств[507]. Большое значение придавалось популяризации исторических знаний. Уже в июле 1941 г. Институт истории АН СССР подготовил к печати брошюры о героическом прошлом России, борьбе с иноземными захватчиками, а также о культуре русского народа[508]. В 1941–1942 гг. вышли книги «Героическое прошлое русского народа в художественной литературе», «Страницы из военного прошлого русского народа», «Исторические традиции русского военного героизма», «Мужественный образ наших великих предков»[509] и другие. Сталинские премии по литературе были присуждены А. Н. Толстому за роман «Петр Первый», В. Г. Янчевецкому (В. Яну) за роман «Чингиз-хан» и С. Н. Сергееву-Ценскому за роман «Севастопольская страда»[510]. Исторические и культурные деятели дореволюционной России стали идеалами для подражания — среди них были «подлинный русский патриот» Петр I, который «страстно любил Русь», «полководец-патриот» А. В. Суворов, А. С. Пушкин, который «горячо и беззаветно любил Россию»[511]. Князя Александра Невского сравнивали с И. В. Сталиным как руководителей государства, давших отпор немецким захватчикам[512].

В речах 6 ноября 1941 г. на торжественном заседании Моссовета и 7 ноября 1941 г. на параде Красной армии И. В. Сталин еще раз подчеркнул национально-патриотический характер войны: «Эти люди [гитлеровцы], лишенные совести и чести, люди с моралью животных имеют наглость призывать к уничтожению великой русской нации, нации Плеханова и Ленина, Белинского и Чернышевского, Пушкина и Толстого, Глинки и Чайковского, Горького и Чехова, Сеченова и Павлова, Репина и Сурикова, Суворова и Кутузова!»[513] И. В. Сталин благословил советских солдат такими словами: «Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков — Александра Невского, Димитрия Донского, Кузьмы Минина, Димитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова!» Неизменный в прошлом призыв «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» в речи И. В. Сталина не прозвучал[514]. Характерно, что в дальнейшем И. В. Сталин часто провозглашал здравицу сначала Родине («Да здравствует наша славная Родина, ее свобода, ее независимость!»), а только затем — партии[515]. Воздействие речи И. В. Сталина на параде 7 ноября 1941 г. было беспрецедентным. Как вспоминал комендант Москвы К. Р. Синилов, «после парада настроение совершенно изменилось», «появилась уверенность», «произошел перелом в разговорах, настроениях»[516]. В разгар отступления Красной армии на юге, 28 июля 1942 г., был издан знаменитый приказ № 227 «Ни шагу назад!», а на следующий день были учреждены ордена Суворова, Кутузова и Александра Невского[517]. Обоснование данного шага состояло в признании того, что «имена этих великих русских воинов и патриотов дороги советскому народу»[518]. В частности, М. И. Кутузов был назван «великим сыном русского народа»[519], А. В. Суворов — «отцом русской армии»[520], одним из первых «рожденных Россией героев духа»[521]. Эти имена и их подвиги во имя России должны были вдохновить советских солдат и офицеров на борьбу с германскими оккупантами.

В СССР высказывались предложения по расширению списка реабилитированных деятелей дореволюционной России — в частности, включить в него князей Святослава и Владимира Мономаха, царя Ивана III и генерала М. Д. Скобелева[522]. В 1943 г. был восстановлен памятник Дмитрию Пожарскому в Суздале на месте его часовни-мавзолея, разрушенной в 1933 г.[523] По инициативе А. С. Щербакова были начаты научная разработка и издание документального наследия А. В. Суворова[524]. 8 ноября 1943 г. был учрежден орден Славы, который официально рассматривался в качестве «преемника» Георгиевского креста[525]. 3 марта 1944 г. были учреждены ордена и медали Ушакова и Нахимова[526]. Об ордене Ушакова говорилось, что его «будут носить те, кто покажет себя достойными потомками адмирала, не знавшего поражений и прославившего своими победами родину и русский флот»[527].

К осени 1942 г. положение на советско-германском фронте существенно ухудшилось. К ноябрю 1942 г. вермахт, развивая наступление на южном направлении, продвинулся до Воронежа и Сталинграда и захватил большую часть Северного Кавказа. Положение СССР стало не менее угрожающим, чем в период приближения германских войск к Москве осенью 1941 г. Русский народ продолжал нести основные тяготы войны: численность русских в Красной армии оставалась высокой вплоть до конца 1943 г. (на 1 января 1943 г. — 64,60 %, 1 апреля 1943 г. — 65,62 %, 1 июля 1943 г. — 63,84 %, на 1 января 1944 г. — 58,32 % при доле русских в 51,8 % в населении страны)[528].

Такая ситуация делала необходимым для советского руководства еще большее усиление русского фактора в политике. С лета 1942 г. стал широко использоваться присвоенный русскому народу титул «старший брат» всех советских народов[529], который не только составляет «громадное большинство» в Красной армии и защищает все «республики всего Советского Союза»[530], но и занимает «главное и решающее место в гигантской борьбе… всех свободолюбивых народов мира против гитлеровской Германии»[531], является «передовым народом всего мира» и даже находится «во главе мировой цивилизации»[532]. Политруки в Красной армии обязаны были проследить, «чтобы каждый боец нерусской национальности уяснил себе огромную роль русского народа, как старшего брата в семье народов СССР»[533].

Главная заслуга в создании Советского Союза стала признаваться за русским народом[534], который помог другим народам обрести свободу и равноправие[535], добиться «хозяйственного и культурного расцвета»[536], «развития их государственности»[537]. Октябрьская революция была теперь подана как результат деятельности не только большевиков, но и прогрессивных лидеров дореволюционной России[538], а победа в Гражданской войне и поступательное развитие Советского Союза в 1920–1930-х гг. — как заслуга прежде всего русского народа[539]. Усиление русского фактора иногда проводилось за счет некоторого ущемления пропаганды национальных достижений других народов. В частности, в ноябре 1943 г. предложение Татарского обкома ВКП(б) о проведении в Москве литературных вечеров татарских писателей и артистов было признано УПиА «нецелесообразным»[540].

Двадцатипятилетие советской власти, которое отмечалось в ноябре 1942 г., было обозначено как новая веха в национальной политике. Отмечалось, что, во-первых, к этому времени в СССР были «ликвидированы отсталость и все национальные, экономические и политические противоречия между нациями»[541], во-вторых, Советский Союз превратился в «государство, в котором господствует полная гармония национальных интересов»[542], в-третьих, в стране сложились нации нового типа, «впервые осуществляющие внутри себя подлинное национальное единство, нации, устанавливающие между собой подлинно братские отношения»[543]. При этом в воплощении программы дружбы народов на практике русскому народу было отдано первенство по сравнению с Коммунистической партией[544].

Согласно директиве Главного политуправления Красной армии от 25 мая 1943 г., партийные и комсомольские организации на фронте усилили работу по патриотическому воспитанию воинов на основе героического прошлого русского народа. Для этого были изданы и направлены в войска брошюры и книги о Белинском, Чернышевском, Сеченове, Павлове, Пушкине, Толстом, Глинке, Чайковском, Репине, Сурикове. В армии имела широкое распространение брошюра А. Фадеева «Великие русские писатели — пламенные патриоты Родины»[545]. В августе 1943 г. была издана книга «Героическое прошлое русского народа», в которой были собраны стенограммы лекций, прочитанных на сборе фронтовых агитаторов в период с 5 апреля по 5 мая 1943 г., раскрывавшие страницы истории о деятельности А. Невского, Д. Донского, К. Минина и Д. Пожарского, А. В. Суворова, о Семилетней войне, Отечественной войне 1812 г., героической обороне Севастополя, Брусиловском прорыве 1916 г., борьбе советского народа с немецкими оккупантами в 1918 г.

Возрождение великодержавия ярко проявилось в реформах, которые были проведены в Красной армии. 9 октября 1942 г. в армии и 13 октября 1942 г. на флоте был упразднен институт военных комиссаров, которые были переведены на должности заместителей командиров рот и батарей по политической части[546]. Институт военных комиссаров, отмененный 12 августа 1940 г.[547], был вновь введен в начале войны (16 июля 1941 г.), когда партийное руководство и надзор на фронте были усилены: военный комиссар, который нес «полную ответственность за выполнение воинской частью боевой задачи, за ее стойкость в бою», был обязан «своевременно сигнализировать… о командирах и политработниках, недостойных звания командира и политработника»[548]. Целью вторичной отмены института военных комиссаров официально было объявлено укрепление в командирах «чувства гордости защитника Родины», которых требовалось оградить от излишнего партийного контроля. Фактически Красная армия возвращалась к традиционной для русской армии форме единоначалия. 24 мая 1943 г. институт заместителей командиров по политической части был упразднен полностью. 31 мая 1943 г. по сходным основаниям были ликвидированы политотделы в МТС и совхозах, на железнодорожном, морском и речном транспорте[549].

23 октября 1942 г. политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение о введении новых знаков различия в Красной армии — погон[550] (официально введены в январе — феврале 1943 г.). Была также принята новая форма одежды и головных уборов. С июля

1943 г. устанавливалось четкое деление военнослужащих на рядовой, сержантский, офицерский состав и генералитет[551]. Введение нового образца униформы и иерархической структуры в армии и на флоте, во многом копировавших униформу и структуру дореволюционной русской армии, в центральной прессе объяснялось расплывчато («в связи с введением единоначалия», «для повышения авторитета командира»[552]). Однако в армейских изданиях цель этой реформы была четко определена: «Надевая погоны… Красная армия и Военно-морской флот тем самым подчеркивают, что они являются преемниками и продолжателями славных дел русской армии и флота»[553]. Таким образом, истинный смысл этих преобразований заключался в планомерном возвращении к традициям великодержавия[554]. В сентябре — октябре 1943 г. новая униформа была введена также для железнодорожников (для них также были установлены новые звания), юристов, работников дипломатической службы[555].

Реформы коснулись и школьного образования. С 1 сентября 1943 г. была введена школьная форма и установлена система раздельного обучения мальчиков и девочек в школах, как это было до Октябрьской революции. В августе 1943 г. было принято решение о создании Суворовских военных училищ, в октябре 1943 г. — Нахимовских военно-морских училищ[556], которые имели своим прообразом дореволюционные кадетские училища[557]. 10 января 1944 г. приказом наркома просвещения РСФСР в школах была введена пятибалльная система оценки успеваемости и поведения, «применявшаяся в течение многих десятилетий в русской школе» до Октябрьской революции[558]. 21 июня 1944 г. были введены золотые и серебряные медали для выпускников школ[559], как это было в дореволюционное время.

В 1943–1944 гг. было возвращено историческое название городу Ставрополь (до того носил название Ворошиловск), Орджоникидзевский край был переименован в Ставропольский, были возвращены исторические названия городам Серго, Орджоникидзе и Имени Кагановича в Ворошиловградской и Сталинской областях, переименованы по «географическому принципу» железные дороги имени Берии, Ворошилова, Молотова, Кагановича, Дзержинского и Ленинская. 13 января 1944 г. были восстановлены исторические наименования двадцати улиц, проспектов, набережных и площадей Ленинграда, в том числе Невского проспекта, Дворцовой площади и Дворцовой набережной. Характерно, что переименование географических названий не прошло незамеченным среди населения[560], которое порой воспринимало эту акцию как настоящую «топонимическую контрреволюцию».

Великодержавные тенденции в полной мере проявились в советской литературе и искусстве. А. Н. Толстой в докладе на сессии АН СССР в ноябре 1942 г. отметил, что в 1920–1930-х гг. «момент отрицания всего прошлого литературного наследия, заклеймения его дворянским и буржуазным индивидуализмом и классово враждебной литературой, принимал… уродливые формы», но с началом войны «впервые, как колокол града Китежа, зазвучали в советской литературе слова: святая Родина». Таким образом, по мнению писателя, «советская литература… от пафоса космополитизма, а порою и псевдоинтернационализма — пришла к Родине»[561]. И. Г. Эренбург писал: «Не отказываясь от идеалов будущего, мы научились черпать силы в прошлом. Мы осознали все значение наследства, оставленного нам предками»[562]. В литературе и искусстве заново зазвучали понятия «Россия», «русский» («Русские люди» К. Симонова, «Русский характер» А. Толстого, «Россия» А. Прокофьева)[563].

На созванном в июле 1943 г. совещании кинодраматургов, писателей, кинорежиссеров и актеров глава Госкино И. Г. Большаков выдвинул на первый план тематику, связанную с русским народом. Эта позиция была поддержана другими деятелями искусства. Так, известный кинорежиссер И. А. Пырьев заявил: «Как ни странно, но в нашей кинематографии очень мало русского, национального». Драматург А. П. Штейн отметил, что «русский народ, объединивший вокруг себя весь [советский] народ, имеет право на примат»[564].

Особым аспектом великодержавных тенденций в литературе и искусства стало освещение образа Ивана Грозного, который был одним из наиболее привлекательных для И. В. Сталина деятелей русской истории. Жизнь и деятельность Ивана Грозного была признана направленной на «усиление России»[565]. В июне 1942 г. в Ташкенте состоялась научная сессия Института истории АН СССР, на которой были заслушаны доклады о деятельности И. Грозного[566]. А. Толстой еще в 1941 г. приступил к написанию пьесы «Иван Грозный» в двух частях. Однако эта пьеса была подвергнута критике за то, что она «извращает исторический облик одного из крупнейших русских государственных деятелей»[567], «не решает задачи исторической реабилитации Ивана Грозного»[568]. И. В. Сталин пригласил А. Толстого на беседу и предложил ему «дать более широкое освещение государственной деятельности и смысла введенной им [Грозным] опричнины»[569]. Однако писатель вольно или невольно не смог создать достаточно обеляющей характеристики И. Грозного. Несмотря на то что А. Толстой пытался доработать обе части дилогии («Орел и орлица» и «Трудные годы») и в 1943 г. неоднократно просил И. В. Сталина разрешить их постановку, этого сделано не было. В результате в сентябре 1943 г. И. В. Сталин одобрил сценарий С. М. Эйзенштейна, где «Иван Грозный как прогрессивная сила своего времени, и опричнина, как его целесообразный инструмент, вышли неплохо»[570].

Одновременно была усилена борьба с явной или мнимной русофобией в литературе и искусстве. В конце 1943 г. был подвергнут жесткой критике поэт И. Сельвинский за создание «антихудожественных и политически вредных произведений»[571] — в частности, за двусмысленные строки в стихотворении «Кого баюкала Россия»: «Сама, как русская природа / Душа народа моего / Она пригреет и урода, / Как птицу, выходит его. / Она не выкурит со света, / Держась за придури свои, / В ней много воздуха и света, / И много правды и любви»[572] (курсив мой. — Ф. С.).

Решение о роспуске Коминтерна, принятое 15 мая 1943 г., также имело отношение к новой, великодержавной политике СССР. Официально этот шаг объясняли тем, что «общенациональный подъем и мобилизация масс для скорейшей победы над врагом лучше всего и наиболее плодотворно могут быть осуществлены авангардом рабочего движения каждой отдельной страны в рамках своего государства»[573]. На самом деле основной причиной роспуска Коминтерна было заигрывание с западными союзниками и отказ от устремлений к «мировой революции» в условиях войны[574]. Когда в 1943 г. руководитель Компартии США Ю. Деннис направлялся в СССР, президент США Ф. Рузвельт при встрече с ним заявил, что существование Коминтерна мешает развитию союзнических отношений[575]. Это понимали и в советском руководстве. Идея о роспуске Коминтерна впервые была выдвинута еще в апреле 1941 г., когда она мыслилась как разменная карта в торге с А. Гитлером[576]. В 1943 г. важно было как можно скорее добиться укрепления союзнических отношений с западными капиталистическими странами ради расширения их военной помощи СССР. О предстоящем роспуске Коминтерна было объявлено в прессе 15 мая 1943 г., в самом начале Вашингтонской конференции Ф. Рузвельта и У. Черчилля, от которой зависело, будет ли открыт в 1943 г. второй фронт. Этот акт был положительно воспринят в странах Запада, особенно в США, и привел к укреплению отношений этих стран с Советским Союзом[577]. С другой стороны, И. В. Сталину уже к середине 1920-х гг. стало ясно, что всемирная коммунистическая диктатура недостижима, если средством ее реализации будет абстрактный «пролетарский интернационализм»[578]. К началу войны созидание могущества СССР было возложено на внутригосударственные силы, среди которых не последнее место отводилось Красной армии. Коминтерн же новым курсом на возрождение великой державы отодвигался на второй план, а потом и вовсе стал не нужен[579].

Прямое отношение к усилению великодержавия имело введение с 15 марта 1944 г. нового государственного гимна Советского Союза вместо «Интернационала»[580]. В ночь на 1 января 1944 г. новый гимн впервые прозвучал по радио[581]. Старый гимн — «Интернационал» — перестал подходить в качестве гимна страны, поставившей свои собственные интересы выше «интернациональных». К тому же текст «Интернационала» был весьма тенденциозен и, точно так же как Коминтерн, плохо воспринимался западными союзниками[582]. «Интернационал» был оставлен только в качестве партийного гимна ВКП(б).

Работа над созданием нового Гимна СССР началась еще в 1942 г. под руководством А. С. Щербакова. Варианты гимна были представлены многими известными и малоизвестными поэтами, в том числе из союзных республик, а также «простыми людьми»[583]. К концу 1943 г. был выбран наиболее подходящий вариант гимна, музыку к которому написал А. В. Александров, слова — С. В. Михалков и Г. Эль-Регистан. Гимн, начинавшийся словами «Союз нерушимый республик свободных / Сплотила навеки Великая Русь», имел ярко выраженную патриотическую окраску и ни словом не упоминал «мировую революцию». Пропаганда отмечала, что если «в старом гимне не отражены историческая победа советского строя, сущность нашего могучего и самого прочного в мире государства», то при звуках нового гимна «возникает образ нашей славной советской Родины»[584], «вместе с его мелодией мы объемлем мыслью прошлое Родины, ее овеянное славой настоящее, ее блистательное будущее»[585], «строки… гимна ярко свидетельствуют о великой организующей и ведущей роли русского народа в жизни всех народов, входящих в состав Советского Союза»[586]. В феврале 1944 г. было принято решение о разработке новых гимнов союзных республик[587], которые были созданы в духе новой, великодержавной политики.

Новый гимн СССР вызвал положительную реакцию в странах-союзницах по антигитлеровской коалиции. 3 января 1944 г. американский журнал «Тайм» писал: «Москва дала еще одно доказательство тому, что советский цикл от мировой революции к национализму завершен… Новый гимн Советского Союза предназначен только для русских; он не содержит призыва к угнетенным и не вызовет холодной дрожи на Уолл-стрит»[588].

Особым фронтом для советской национальной политики в годы войны стала работа на оккупированной территории страны, где оказалось население численностью до 84,8 млн человек (44,5 % населения страны)[589]. Под оккупацией побывали основные этнические территории украинского, белорусского, молдавского, литовского, латышского, эстонского, крымско-татарского, адыгейского, черкесского, карачаевского, кабардинского, гагаузского (полностью), русского, карельского, балкарского, осетинского, калмыцкого и ингушского народов (частично). Кроме того, под оккупацией оказалась значительная часть дисперсно расселенных еврейского и цыганского народов, а также представители других наций — армяне, болгары, греки, немцы, поляки и др.

В советской политике, направленной на русское население оккупированных территорий, сначала превалировала комбинация национального фактора и советского патриотизма. При этом русскоязычная пропаганда не была направлена исключительно на русский народ — часто она адресовалась «советскому населению временно оккупированных немцами областей», «советским женщинам оккупированных немцами областей» и т. и. Таким образом, обращение к русским одновременно предназначалось — или как минимум не исключалось — и для представителей других народов СССР. Использование национальных мотивов в пропаганде было не приоритетным, а использовалось в качестве подкрепления верности Родине. Акцентирование «русского фактора» в чистом виде проявилось в первый период войны только в противодействии коллаборационизму[590]. Несмотря на то что сама возможность массового предательства отвергалась официальной пропагандой[591], руководство страны было осведомлено о наличии этой проблемы. Очевидно, считалось, что давить на «советский патриотизм» коллаборациониста бесполезно, и поэтому подействовать могла только апелляция к национальным чувствам. Особым фронтом пропагандистской работы был Локотской округ[592], где ситуация с коллаборационизмом среди русского населения была наиболее тяжелой.

Однако затем в советской политике и пропаганде, направленной на русское население оккупированной территории СССР, был совершен переход к широкомасштабному использованию русского национального фактора, как это с самого начала войны было осуществлено в тылу страны[593]. Слова «русский народ», «русская земля» стали обильно использоваться в пропаганде. Обращение «колхозник» было заменено на «русский крестьянин» — и его призывали помнить не о достижениях колхозного строительства, а о том, что «испокон веков русская земля кормила» его, а «деды и прадеды… напоили ее потом и кровью». Апелляция к «советскому фактору» стала использоваться в основном только в пропаганде, направленной на молодое поколение, которое воспитывалось после Октябрьской революции[594].

Краеугольным камнем советской политики и пропаганды, направленной на «нерусские» народы оккупированной территории СССР, была историческая, братская связь с русским народом[595], что обеспечивало реализацию единства советской нации и в захваченной части страны. Вторым аспектом было сочетание «советского» и «национального» факторов[596].

На Украине одним из главных направлений стала дискредитация ОУН, приверженцы которой именовались «губителями украинского народа» и «верными псами каннибала Гитлера»[597]. Пропаганда стремилась противодействовать восприятию оуновцев как «национальных освободителей»[598] и объяснить, что ОУН «старается разжечь национальную вражду против наших родных братьев — великого русского и польского народов»[599]. По воспоминаниям подпольщицы В. Д. Варягиной, работавшей в период оккупации в Львове, «бороться против немцев было тяжело, но против националистов было бороться еще тяжелее, так как борьба с немцами была открытой борьбой, а борьба с националистами была борьбой замаскированной»[600] — очевидно, в связи с значительной популярностью идей украинского национализма в Галиции. Украинских коллаборационистов советские подпольщики убеждали, что «каждый честный украинец отвернется от них с презрением», потому что они по приказу немцев пошли «против своих же братьев русских, украинцев, белорусов»[601].

В советской пропаганде, реализованной на оккупированной территории Белоруссии, интересным фактом является использование «общерусского фактора» — так, листовка, изданная на белорусском языке и адресованная коллаборационистам-полицейским, гласила: «Ты русский человек, и твое место в рядах борцов за честь и свободу нашего народа, за его независимость». В 1944 г. велась пропаганда против созданной оккупантами «смехотворной Белорусской центральной рады». Глава БЦР Р. Островский именовался немецким «шпиком, подлым врагом белорусского народа». Одновременно белорусам сообщали о сущности объявленной нацистскими властями мобилизации: «Гитлеровские мошенники хотят заставить вас воевать против ваших же братьев — бойцов Красной армии и народных мстителей, ведущих священную борьбу за освобождение Белоруссии от немецкого ига»[602].

Советская политика среди казачьего населения была направлена на предотвращение «разлагающей деятельности» германской пропаганды. Казаков предупреждали, что оккупанты будут пытаться сбрасывать листовки, засылать эмигрантов и агитаторов, в связи с чем призывали «усилить бдительность»[603]. Казакам-коллаборационистам внушалось — с использованием русского национального фактора, — что нацисты дали им в руки немецкое оружие, чтобы они «им убивали русских, своих же братьев и отцов, чтобы… помогли Гитлеру отнять у русских богатые кубанские степи, вольный широкий Дон, чтобы… осквернили и запачкали вековую славу русского казачества». Казаков предупреждали, что если они не хотят «умереть подлой смертью изменника от русской же казачьей пули», то они должны «уйти от немцев, перейти на сторону… русских братьев»[604].

Прибалтика была «трудным» фронтом для советской политики. В этом регионе и население было менее «советизированным», и нацистская политика проводилась более мягко, чем в других частях оккупированной территории СССР. Поэтому здесь советская пропаганда имела особые методики. Во-первых, осуществлялось убеждение тех людей, «которые ждали немцев», в том, что их надежды не оправдались. Во-вторых, проводилась дискредитация «местного самоуправления», созданного на территории Прибалтики германскими властями. «Самоуправление» получило следующую характеристику: «Это уничтожение свободы и независимости эстонцев… массовое убийство и ограбление граждан Эстонской ССР немцами… умерщвление эстонцев голодом и нищетой»[605]. В-третьих, осуществлялось воспитание ненависти к немецким колонистам, ввезенным оккупантами в Прибалтику, и акцентировался геноцид прибалтийского населения, как цель германских оккупантов[606]. В-четвертых, ввиду распространенных в Прибалтике ожиданий помощи со стороны «западных демократий», советская пропаганда в этом регионе делала акцент на том, что Великобритания и США являются надежными союзниками СССР[607].

В-пятых, в пропаганде для оккупированных территорий этого региона постоянно делался нажим на наличие в Красной армии прибалтийских национальных частей. Здесь пропаганда даже прибегала к некоторым преувеличениям. Так, в листовке на эстонском языке, датированной апрелем 1942 г., говорилось: «Недалек тот день, когда Красная армия совместно с эстонскими национальными частями освободит эстонский народ из-под ига немецких оккупантов»[608]. После прочтения листовки могло показаться, что на стороне СССР сражается некая самостоятельная «эстонская армия», чего на самом деле не было.

Советское руководство стремилось противодействовать нацистской пропаганде, широко развернутой в Прибалтике, разоблачая отождествление эвакуации части населения Прибалтийских республик в июне — июле 1941 г. с «насильственной депортацией»[609]. В ответ на организованное германскими властями празднование годовщины «освобождения» Прибалтики от советской власти советская пропаганда объясняла, что «„день освобождения“ немецких оккупантов является для эстонского народа днем траура. В эти дни немецкие палачи издеваются над страданиями эстонского народа»[610]. В качестве реакции на инспирированную оккупантами в ноябре 1943 г. «кампанию протестов» в странах Прибалтики против доклада И. В. Сталина от 6 ноября 1943 г. и решений Московской конференции союзников в ЦК ВКП(б) было проведено совещание с руководством компартий Прибалтийских республик, по результатам которого был выработан план широких контрпропагандистских мероприятий[611], которые включали в себя распространение листовок, радиопередачи и пр.

Большое внимание советские власти уделяли противодействию коллаборационизму. Политику оккупантов по созданию военных формирований из представителей народов СССР объясняли населению оккупированных областей тем, что «людские резервы Гитлера на исходе», и поэтому «по селам и городам, захваченным немцами, рыщут гитлеровские агенты и вербовщики», которые «ложью и провокацией… стремятся заманить русских людей на службу в банду Власова». А. А. Власов именовался «предателем», «шкурой» и «немецким шпионом», который «помогает гитлеровцам разбить русских, гнать наших братьев и сестер на каторгу, истреблять наших людей… обманом и подкупом… зазывает в свою банду русских людей, толкает их на братоубийство»[612], помогает оккупантам «отнимать последний кусок хлеба у русских людей». В листовке — обращении к солдатам РОА, изданной в июне 1943 г., утверждалось, что нацисты «хотят превратить русских в рабов, считая русских свиньями», а «Власов и его клика — душители русского народа», которые «заставляют… идти против родины, против русских»[613].

В Литве молодежь призывали не вступать в полицию, уходить в партизанские отряды[614]. В Латвии советские партизаны ставили себе задачу «оторвать хоть часть… буржуазных националистов от немцев». Комиссар Латышской партизанской бригады О. П. Ошкалнс вспоминал, что с этой целью партизаны тоже «притворялись националистами» и говорили, что они «поднялись для того, чтобы не дать немцам разгромить зажиточных крестьян и интеллигенцию, и звали их… помогать». Во время празднования Мартынова дня, которое проводило местное население, включая коллаборационистов-полицейских, советские партизаны вместе со всеми пели «буржуазный гимн Латвии»[615]. Латышей, завербованных в германские военные формирования, в свою очередь, звали «вернуться к своему народу»[616]. По словам Л. П. Мятинга, командира одного из эстонских партизанских отрядов, они убеждали эстонцев, находящихся в рядах вермахта, «сбегать, не идти на пушечное мясо, не… воевать против Красной армии»[617].

Советские власти пытались воздействовать на польское население оккупированных территорий — прежде всего на Западной Украине, в Западной Белоруссии и Виленском крае[618]. Особую озабоченность вызывала активизация деятельности в этих регионах Делегации польского эмигрантского правительства и Армии крайовой (АК). В указаниях ЦК КП(б)Б «О военно-политических задачах работы в западных областях Белорусской ССР» от 15 июля 1943 г. говорилось о необходимости разъяснить польскому населению, что «в единении славянских народов сила и залог сокрушения гитлеризма, свободного существования славянских государств», сделать известным «существование „Союза польских патриотов“ на территории СССР и дивизии имени Тадеуша Костюшко», а также разлагать отряды АК изнутри[619]. На польском языке было издано обращение руководства Литовской ССР к полицейским, старостам и другим коллаборационистам, гласившее, что военные планы Германии провалились, и призывавшее «где только можно, вредить немцам»[620].

Советская пропаганда, направленная на крымско-татарское население, в первый период войны была слабой[621]. В 1942 г. было выпущено несколько воззваний, в которых от имени крымско-татарской интеллигенции и бойцов Крымского фронта содержались призывы «порвать с немцами». В дальнейшем, вплоть до освобождения полуострова, Крымский обком ВКП(б) издал около пятидесяти наименований антиколлаборационистских материалов на русском и крымско-татарском языках. Советская пропаганда пыталась убедить крымских татар в том, что оккупанты их обманывают, не собираясь предоставлять автономию, а, напротив, сжигают крымско-татарские деревни и уничтожают население[622]. В период оккупации Северного Кавказа было развернуто советское радиовещание на кабардинском, адыгейском и осетинском языках[623].

В марте 1943 г. Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) приняло постановление, в котором ряд направлений пропаганды, реализованной на оккупированной территории СССР в 1941–1942 гг., подвергло критике, как не соответствовавшие реалиям. В первую очередь это касалось оценки национальной политики германских оккупантов. Ранее распространявшиеся утверждения о том, что «немцы разрушают нашу культуру, закрывают школы, онемечивают и лишают русских, украинцев, белорусов и др. их национальной культуры», были признаны не соответствующими действительности. Такие утверждения, по мнению советских властей, могли оказать «только обратное воздействие», так как нацисты не раскрывали своих планов геноцида и уничтожения культуры народов СССР. Поэтому предписывалось сделать советскую пропаганду «глубоко национальной по своей форме», а также «сдирать „национальную“ маску с лица немецкой пропаганды», используя такие факты, как «положение, в которое поставили немцы т. н. „самоуправление“, целый ряд наглых мер, специальные кино, магазины и т. п. „только для немцев“, положение „восточных рабочих“ в Германии… высказывания фашистских главарей о славянских народах»[624].

В заключительный период оккупации одним из главных направлений советской политики стало предотвращение ухода населения захваченной территории СССР с германскими войсками. Пропаганда убеждала советских граждан, что «всякого, кто уйдет с немцами, ждет неминуемая гибель», потому что «одни умрут с голоду, другие — от фашистских пыток, третьи — от пули». Во-вторых, было объявлено, что СССР не имеет намерений «наказывать тех, кто остался в селах и городах, занятых немцами», так как власти СССР знают, что эти люди не по своей воле «не смогли уйти с Красной армией» и что они вынесли «страдания и муки… под немецким сапогом»[625]. Латвийские партизаны призывали население республики «отстоять… свою страну от нависшей угрозы полного опустошения»[626], которая грозила Латвии в случае ухода населения с германскими оккупантами.

В тылу СССР пропаганда старалась обойти стороной проблему коллаборационизма на оккупированной территории, говоря об отсутствии в стране «пятой колонны», разгром которой ставился в заслугу политике репрессий 1930-х гг., когда страна была очищена «от шпионов, убийц и вредителей, на содействие которых так рассчитывали германские фашисты»[627]. Было объявлено, что «ни у одного из народов СССР немецко-фашистские разбойники не нашли и не могли найти никакой поддержки»[628], а также не смогли «разжечь национальную ненависть между народами СССР, поссорить их между собой, оторвать и противопоставить народы, населяющие нашу страну, великому русскому народу»[629]. Интересно, что власти упрощали действительность не только в материалах пропаганды, но и во внутренних документах, отмечая, что оккупантам не удалось «привлечь на свою сторону… широкие народные массы», «вызвать сколько-нибудь значительную вражду между советскими народами», а также «создать себе социальную опору ни в городе, ни в деревне». Так, секретарь ЦК КП(б) Латвии по пропаганде А. Пельше докладывал в ЦК ВКП(б) явно не соответствовавшую реалиям информацию, что «Квислингами Латвии является лишь кучка репатриированных еще до войны в Германию полулатышей-полунемцев, не имеющих никакой опоры в народе, поддерживаемых исключительно немецкими штыками»[630].

Однако после освобождения части оккупированной территории скрывать факты сотрудничества граждан СССР с оккупантами стало труднее. Л. З. Мехлис на армейском совещании 6 ноября 1942 г. открыто заявил, что за время войны «оказалось много предателей»[631]. Хотя пропаганда продолжала представлять факты коллаборационизма как «ничтожные исключения»[632], в советской прессе появлялась и противоположная, соответствовавшая реалиям информация — например, о создании оккупантами эстонского «самоуправления»[633]. В ряде материалов пропаганды упоминалась также проблема украинского национализма — однако опосредованно, в виде осуждения «украинско-немецких сепаратистов в Канаде», создавших там «Украинский канадский комитет»[634], к членам которого было обращено предупреждение: «Прочь грязные руки от Украины!»[635]

Одним из характерных показателей воздействия «национально ориентированных» перемен, осуществленных в советской политике в период Великой Отечественной войны, является их оценка противником. Власти Третьего рейха с 1942 г. отмечали усиление «советско-русской пропаганды», в которой звучала «сильная патриотическая и национальная нота», построенная на использовании русского национального фактора[636], — в ней использовались «священные национальные чувства, традиции русской истории и ее национальное величие»[637]. Нацисты выявили, что советская пропаганда «избегает неуклюжего возвеличивания большевизма»[638], внушая народу, что война направлена не на «спасение большевизма», а является «Отечественной оборонительной войной против оккупантов»[639]. Так, национальный фактор широко использовался в передачах советского радио для Эстонии, проявлявшийся в «признании достижений и положительных качеств эстонца». В октябре 1943 г. Г. Гиммлер в своей речи перед сотрудниками СС высоко оценил изменения в советской политике. Он отметил, что «Сталин знает этот свой народ лучше всего» и поэтому говорит советским гражданам: «Сейчас вы должны терпеть, а потом будет лучшее государство. Немцы гораздо хуже, чем Сталин»[640].

В 1943 г. оберайнзацфюрер СС В. Рейхард[641] в статье «Цели и содержание большевистской военной агитации»[642] писал: «Большевистские руководители были в достаточной мере реальными политиками, чтобы понять, что пропагандированием предлагаемого социалистического или коммунистического рая на земле можно, пожалуй, поднять производительность, но что для того, чтобы держать в руках народные массы в случае войны, нужны… другие лозунги». Автор статьи считал, что в этом лидеры СССР «взяли пример с Германии». Он отмечал, что «Сталин… вдохновляет… всю эту отвратительную национальную шумиху». Немецкий военнопленный, ефрейтор вермахта Э. Брист, говорил на допросе 22 ноября 1943 г.: «Момент, общеизвестный в Германии — определенная перемена, происшедшая в России, а именно — переход от интернационализма к национализму. Русский человек ведь не только коммунист — он, прежде всего, русский. Сталин продолжил то, на чем остановился Петр Великий. Говорят, что Сталин ведет чисто русскую политику… [В]место интернационализма наступил сильный русский национализм»[643]. В изданном в те же дни (26 ноября 1943 г.) документе абвера («Меморандум Райнхардта») говорилось, что «с помощью направленной пропаганды „Отечественной войны“ Сталину удалось [добиться] невиданного за прошедшие 20 лет единства активных сил советской империи… Сейчас не один Сталин с маленькой кликой борется за осуществление бывшей всегда чуждой народу идеи мировой революции. Сейчас весь русский народ борется за сохранение своего свободного Отечества»[644]. Брошюра «Политическая задача немецкого солдата в России в разрезе тотальной войны» гласила: «Большевики с очевидным успехом апеллировали к национальному чувству русского народа»[645]. Германская служба пропаганды «Винета» в апреле 1944 г. отмечала, что «советская агитация и пропаганда прилагает усилия, чтобы возродить в армии и населении дух русского национализма и патриотизма, с целью воспитать готовность к самопожертвованию и лишениям ради родины»[646]. В таких заявлениях звучало признание высокой эффективности советской национальной политики.

Германские власти считали, что политика СССР стала напоминать политику дореволюционной России. Однако воздействие советской политики на народ оказалось более сильным, потому что СССР «не только имеет армию, которая технически оснащена лучше царской армии, но также и… коммунистические лозунги, которые часто маскируются под „национальные“», с помощью которых «возможность деморализации других наций гораздо сильнее, чем у царской политики»[647]. Командование армейской группы «Курляндия» в марте 1945 г. отмечало, что «Сталин мобилизовал духовные резервы своих народов», а именно — «те духовные резервы, которые он до этого осуждал как реакционные и направленные против большевистской революции: любовь к родине, традиции (форма, ордена, звания, „матушка-Россия“, дух народности, церковь), поощряя тем самым… тщеславие, гордость и дух сопротивления. Этим изменением политической и идеологической линии… Сталин добился успеха»[648].

«Национализация» советской политики была отмечена и в среде русской эмиграции, часть представителей которой отнеслась к новым веяниям положительно, поверив в «эволюцию „батюшки Сталина“»[649]. Однако другие эмигранты остались на прежних позициях, Так, священнослужитель РПЦЗ о. Павел (Лютов) в марте 1943 г. сделал вывод, что большевистская партия «защищается от своих врагов русским народом, как немцы в Бельгии и Франции, когда они заслонялись женщинами и детьми, взятыми из занятых ими мест». Он считал, что «нужно иметь превратные понятия о коммунистической] партии, чтобы верить в то, что она будет ценить заслуги перед родиной и народом, который ею самой рассматривается лишь как средство для достижения главной цели — вселенского пожара и штурма небес»[650].

В самом Советском Союзе перемены в советской политике закономерным образом (как это было и в довоенное время) были негативно встречены теми кругами коммунистов, для которых был неприемлемым отход от «идеалов». В начале войны они «ждали, что звериному национализму немецко-фашистских разбойников будет противопоставлено развернутое знамя революционного пролетарского интернационализма», что И. В. Сталин «обратится к великим именам Маркса, Энгельса и Ленина, к именам деятелей революции»[651]. Поэтому они не понимали, «почему надо было выкапывать из истории Дмитрия Донского, Александра Невского и Суворова, почему социалистическое государство, воюя против фашизма, разворачивало именно эти знамена»[652]. Призыв И. В. Сталина «вдохновляться „мужественным обликом“ царских сатрапов», по мнению таких коммунистов, «был бы уместнее в 1914 г. в манифесте Николая II»[653]. С целью погасить проявления недовольства со стороны «ортодоксальных большевиков» в течение всего военного периода прослеживалось стремление властей сгладить «острые углы», возникшие в результате «прославления» целого ряда достижений «царского прошлого». В частности, в своих речах И. В. Сталин иногда сравнивал фашизм с режимом дореволюционной России[654], А. С. Щербаков напоминал, что «старая царская Россия была тюрьмой народов»[655]. Однако эти отсылки были не более чем «успокоительным жестом» для тех, кто считал, что возврат к «великодержавию» зашел слишком далеко.

Новый курс советской политики был основан на высоких моральных установках — любви к Родине, уважении к ее великому прошлому. Советская политика была эффективной и в то же время — достаточно утилитарной. Власть открыто говорила о том, что воспитание чувства национальной гордости «нужно для того, чтобы русский народ и все народы СССР до конца осознали свое превосходство… над фашистскими поработителями… и разгромили их оккупационную армию и их гитлеровское разбойничье государство»[656]. Расчет советского руководства был прост и доходчив: «Если народ и его армия знают и убеждены, что ведут справедливую войну, если их вдохновляет благородная и возвышенная цель, они способны преодолевать неимоверные трудности и лишения»[657].

Советская нация — испытание на прочность войной

Политика укрепления великодержавия в период Великой Отечественной войны сопровождалась воплощением в жизнь разработанной в предвоенный период идеи формирования в СССР единой советской нации — на «фундаменте» русского народа. В стране усилилось сращивание понятий «русский» и «советский»[658]. Власть призывала всех граждан СССР, вне зависимости от их национальности, испытывать не только «чувство пламенного советского патриотизма», но и «русской национальной гордости»[659]. Такие идеи в целом положительно воспринимались в народе. Поэтесса М. С. Шагинян признавалась: «Хотя я армянка, но я русская по культуре, по духу» [660]. Таким образом, понятие «русский» стало наднациональным, объединяющим фактором, приобретало то же значение, что и «советский», что было первым шагом к формированию единого «советского менталитета».

Одновременно советское руководство не упускало из виду работу по укреплению дружбы народов[661], и особенно «боевой дружбы советских народов»[662]. Пропаганда подчеркивала, что война «показала всю действенную мощь советского патриотизма»[663], и в военных условиях он «все ярче и ярче раскрывает» свои черты в виде «глубокой, неистребимой ненависти к врагам родины»[664]. Советский патриотизм был представлен как гораздо более мощная сила, чем дореволюционный. А. С. Щербаков в своем докладе 21 января 1943 г. отметил, что, хотя «история России знает немало примеров патриотизма», она никогда «еще не знала такого массового героизма, такого единодушия всех народов Советского Союза». Л. З. Мехлис в докладе 22 мая 1943 г. сделал вывод, что «общая беда привела… великую семью народов Советского Союза» не к раздорам, а сплочению. Особенно активно шла пропаганда дружбы народов в Красной армии как воплощения «братской семьи народов Советского Союза»[665]. Доказательством тому служили публиковавшиеся данные о национальном составе награжденных воинов, которые включали представителей 200 национальностей[666].

В первый же день войны, 22 июня 1941 г., на всей территории СССР была объявлена мобилизация[667]. В целом она была осуществлена успешно во всех регионах страны, включая национальные. Так, в республиках Закавказья к середине июля 1941 г. было призвано 212 721 человек, что составляло 99 % плана. В Северной Осетии было призвано 40 тыс. человек, Кабардино-Балкарии — 25,3 тыс., в Карачае — 15,6 тыс., в Чечено-Ингушетии — 17 тыс. человек (хотя впоследствии процесс мобилизации на Северном Кавказе затормозился, и только к весне 1942 г. в СКВО удалось призвать 984 тыс. из 1002 тыс. человек, подлежавших призыву)[668]. Мобилизация в Карело-Финской ССР прошла успешно и была закончена уже к вечеру 23 июня 1941 г.: было призвано 100 тыс. человек[669]. В Крымской АССР было мобилизовано 93 тыс. человек[670], в Эстонии — 33 тыс. человек[671], в Калмыцкой АССР за первые 8 месяцев войны было призвано 20 тыс. человек[672].

Прибытие в Красную армию представителей разных национальностей способствовало интеграции представителей разных народов в единую советскую нацию. Старший лейтенант Б. Кривицкий писал своим родным с фронта: «Россия, ее традиции — гордость не только русских, но и всех народов и народностей нашей страны. Чувство Родины стало всеобщим для нас. У бойцов разных национальностей в разговоре часто слышишь гордое: „Мы, русские“. И это совсем не от желания отречься от своей национальной принадлежности»[673].

Конечно, в тяжелых условиях начала войны проявились и такие негативные явления, как уклонение от службы в армии, дезертирство, переход на сторону врага[674] — проявлялись они в основном среди граждан СССР, недовольных коллективи-визацией, раскулачиванием, политическими репрессиями, насаждением атеизма, ускоренной политикой советизации на вновь присоединенных к Советскому Союзу территориях[675]. Так, в первые дни войны дезертировала половина из 7 тыс. бойцов Эстонского корпуса Красной армии[676]. Это происшествие породило недоверие властей ко всем прибалтам, служившим в Красной армии, хотя среди них было много таких, кто хотел сражаться с германским агрессором, — отметим, что половина бойцов Эстонского корпуса все-таки не дезертировала, а осталась в советских войсках. Тем не менее в сентябре 1941 г. прибалтийские территориальные корпусы Красной армии были расформированы и разоружены[677]. Воины-прибалты были переведены в запасные и тыловые части (кроме командиров, занимавших высокие должности)[678]. Так, до 25 тыс. военнообязанных эстонцев были направлены в строительные батальоны и рабочие колонны в Архангельском и Уральском военных округах[679].

Однако уже вскоре советское руководство приняло решение восстановить в Красной армии прибалтийские воинские части, которые стали первыми национальными частями, вновь созданными в советских войсках в период войны. Причина такого шага была в том числе идеологической — показать вклад литовского, латышского и эстонского народов в борьбу с нацистской Германией. 3 августа 1941 г. была сформирована 201-я латышская дивизия, 51 % воинов которой составляли латыши по национальности. Дивизия вела успешные боевые действия, в октябре 1942 г. получила звание гвардейской. К осени 1944 г., в связи с потерями на фронте и исчерпанием призывного контингента из числа латышей, их процент в дивизии снизился до 36,3 %. С декабря 1941 г. началось формирование 16-й литовской стрелковой дивизии, 36,3 % воинов которой составляли литовцы. К сентябрю 1942 г. был сформирован 8-й эстонский стрелковый корпус, который можно назвать самым национальным из всех прибалтийских частей: на ноябрь 1942 г. эстонцы составляли 88,5 % личного состава корпуса, то есть больше, чем в довоенной Эстонии (88,1 % на 1934 г.). Это соотношение сохранялось с небольшими изменениями всю войну. Языком службы был эстонский, при этом служившие в корпусе неэстонцы также им владели[680].

13 ноября 1941 г. Государственный Комитет Обороны принял решение о формировании национальных воинских соединений в республиках Средней Азии, Казахстане, Башкирии, Кабардино-Балкарии, Калмыкии и Чечено-Ингушетии. Главная причина создания таких частей заключалась в том, что к осени 1941 г. среди призывников многих союзных и автономных республик обнаружилось немало людей, слабо владевших русским языком или совсем не знавших его. Это серьезно затрудняло их обучение военному делу, удлиняло сроки подготовки боевых резервов. Поэтому важно было наладить работу с личным составом на родном языке[681], что было возможно сделать только в рамках национальных воинских частей.

Всего за годы войны в Красной армии было создано значительное количество национальных подразделений — 2 стрелковых корпуса, 21 стрелковая дивизия, 20 кавалерийских дивизий, 15 отдельных стрелковых бригад, 2 стрелковых полка, авиаполк, 2 отдельных стрелковых батальона, кавдивизион, авиаэскадрилья, общим числом военнослужащих 770 тыс. человек[682]. Большинство таких формирований просуществовало недолго. Уже в 1942 г. были расформированы 15 национальных дивизий и 10 национальных бригад[683]. Основная причина ликвидации национальных частей состояла в том, что по мере обучения их бойцов военному делу и русскому языку надобность в существовании таких воинских подразделений отпадала. Другая причина заключалась в отмене призыва в армию представителей некоторых народов СССР. 19 сентября 1941 г. Закавказский фронт получил такое предписание в отношении аджарцев, хевсуров, курдов, сванов и мохевцев. 26 июля 1942 г. был отменен призыв коренных народов Чечено-Ингушетии, Кабардино-Балкарии и Дагестана. Представители этих народов, которые уже были на фронте, остались в Красной армии до конца войны (кроме представителей репрессированных народов). Причина ограничения призыва состояла в обвинении представителей этих народов в «нелояльности»[684] и «неэффективности» и на фронте[685].

Однако основная причина такой «неэффективности» состояла не в том, что работа с призывниками и военнослужащими «нерусских» национальностей порой была организована очень слабо. 7 августа 1943 г. А. С. Щербаков на сборе агитаторов, работающих среди бойцов «нерусской» национальности, отметил, что в 1941–1942 гг. работа по укреплению дружбы народов в армии «была поставлена плохо», произошло немало «чрезвычайных происшествий». Этот вывод подтверждают докладные записки НКВД от 12 апреля 1942 г. и Политуправления Южного фронта от 8 мая 1942 г., которые указывали на случаи национальной розни в армии, «пренебрежительного отношения» некоторых командиров и политработников «к бойцам — грузинам, азербайджанцам, дагестанцам и узбекам»[686].

Летом и осенью 1942 г. в армии «было распространено мнение о природной небоеспособности узбеков, армян, азербайджанцев и др.». Среди части военных бытовало мнение, что «карелы сплошь все предатели», так как они «помогали» финским оккупантам. О калмыках ходили слухи как о «сплошных бандитах», в связи с чем даже были предприняты попытки выселения калмыков из двух сел в прифронтовой зоне Калмыкии, которые вышестоящему командованию пришлось пресекать. На Закавказском фронте была «распространена „теория“, что якобы кадры нерусской национальности не умеют и не хотят воевать». По причине таких настроений, в частности, в ЧИАССР в сентябре 1942 г. командование партизанского движения избегало представителей титульных национальностей при подборе кадров для партизанского движения. Только к середине ноября 1942 г., после принятия мер, в партизанских отрядах удалось довести долю чеченцев до 26,8 %, ингушей — до 9,8 %. Отрицательное отношение к национальным частям провоцировали и отдельные факты измены среди их бойцов. К июню 1942 г. доля красноармейцев «нерусских» национальностей, призванных в Закавказье и Средней Азии, составляла до 79,8 % среди всех перебежчиков. На Южном фронте факты умышленного членовредительства были отмечены в основном среди красноармейцев «нерусской» национальности[687].

В июне 1942 г. Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) издало докладную записку «О недостатках партийнополитической работы в Красной армии», в которой старое руководство Главполитуправления РККА (Л. З. Мехлис)[688] было обвинено в том, что «недостаточно уделяло внимания воспитательной и агитационно-пропагандистской работе в тех частях, где имеется значительное число бойцов из национальных республик»[689]. Чтобы решить эту проблему, 17 сентября 1942 г.

Главное политуправление Красной армии издало директиву «О воспитательной работе с красноармейцами и младшими командирами нерусской национальности»[690]. К воинским подразделениям были прикомандированы агитаторы, владеющие национальными языками, была осуществлена массовым тиражом публикация политической и художественной литературы на национальных языках[691]. В 1942–1943 гг. в действующей армии издавались 50 газет на национальных языках[692].

Однако одних воспитательных мер было недостаточно, так как проблемы с национальными частями были вызваны не только и не столько недостатками с агитацией среди воинов-«националов». Участники заседания Военного совета Закавказского фронта, которое состоялось около станицы Ищерской 28 декабря 1942 г., призвали к решительному пресечению провокационных и клеветнических измышлений о национальных частях, «охаиванию» воинов «нерусской» национальности (в частности, прозвучала такая фраза: «Командир роты сбежал, а клевещет на азербайджанцев»). Бойцы национальных частей в своей массе были названы «советскими патриотами, проявившими стойкость в обороне». Было отмечено, что, хотя боеспособность национальных частей по сравнению с другими подразделениями «неудовлетворительна», главная причина этого заключалась «не в бойцах и тем более не в каких-то национальных особенностях». Участники совещания указали на истинные причины этой ситуации: «Своевременно не навалились на подготовку к наступлению национальных частей. Не готовили, не верили в них», поэтому «бойцы плохо подготовлены, заданий не знают… Они не овладели военной техникой, а недавно большинство даже трактор редко видели (в горах)… Командный состав национальных соединений, особенно младшего и среднего звена, слабо подготовлен. То же — политсостав». Эти обстоятельства привели к тому, что бойцы «тяжело переживают тяготы». Особое внимание было обращено на питание воинов, в организации которого необходимо «учитывать национальные привычки и традиции»[693]. Действительно, свинина, которая входила в рацион воинов Красной армии, была категорически неприемлема для бойцов из «мусульманских» регионов страны, и они отказывались есть свиную тушенку и другие содержащие свинину или свиное сало продукты.

Проблему, связанную с приведением боеспособности национальных частей в надлежащее состояние, командованию Красной армии пришлось решать в кратчайшие сроки. На упомянутом совещании Закавказского фронта 28 декабря 1942 г. было объявлено, что «воевать и немцев изгонять с Северного Кавказа придется с этими, а не с какими-либо другими воинскими частями. Поэтому их никак нельзя выводить за скобки». Командующий Закавказским фронтом генерал армии И. В. Тюленев определил, что «отношение к национальным кадрам — [это] вопрос политический». Видный советский деятель Л. М. Каганович (член Военного совета Закавказского фронта) итогом совещания поставил такие задачи: «Укрепление политического состава частей и усиление политработы… Особое внимание к обеспечению национальных воинских частей теплыми вещами, обмундированием… Организация питания национальных частей, учитывая традиции, привычки их бойцов, и соответственно дифференцируя отпуск продукции. Свинина — долой»[694].

Основные недостатки в работе с национальными частями удалось в основном ликвидировать к началу 1943 г. Среди форм работы, которые показали наибольшую эффективность, были «вечера дружбы народов», организация национальной художественной самодеятельности, встречи вновь призванных бойцов с «бывалыми» бойцами своей национальности[695].

Воинов русской национальности постоянно призывали «крепить дружбу с красноармейцами нерусской национальности». Пропаганде дружбы народов в армии также служила литература. По указанию ЦК ВКП(б), в армии была повсеместно распространена изданная тиражом 200 тыс. экземпляров[696] пьеса А. Корнейчука «Фронт», в которой одно из главных мест занимала сцена в окопе, где плечом к плечу воевали четверо солдат, все разной национальности[697], демонстрируя реальное воплощение дружбы народов СССР. Было усилено патриотическое воспитание будущих воинов и призывников нерусской национальности. На это нацеливала изданная 10 августа 1943 г. директива ЦК ВКП(б), направленная в партии союзных республик[698].

Моральной мобилизации «нерусских» воинов служило проведение митингов представителей разных народов СССР (организация таких митингов была уникальной особенностью советской политики во время Великой Отечественной войны). Цель этих митингов состояла в напоминании «бойцам всех национальностей СССР, где бы они ни сражались», о том, «что они защищают свою великую общую родину»[699]. В январе и декабре 1942 г. были проведены митинги белорусского народа, в марте 1942 г. — общественных деятелей Эстонии, 31 мая 1942 г. — литовской молодежи, в котором приняли участие военнослужащие Красной армии, партизаны, студенты, в июле 1942 г. — молдавской интеллигенции, в августе и сентябре 1942 г. — народов Закавказья и Северного Кавказа, в сентябре 1942 г. — украинского и якутского народов. Тон митингов был выдержан в выражении решимости «вместе с великим братским русским народом» и другими народами страны «разгромить подлого врага». Митинги представителей славянских народов (10–11 августа 1941 г. и 4–5 апреля 1942 г.) и еврейского народа (24 августа 1941 г. и 24 мая 1942 г.) служили идеологическому воздействию на представителей этих народов не столько внутри страны, сколько за рубежом. Материалы митингов и обращения, принятые на них, публиковались в центральной прессе и даже распространялись на оккупированной территории СССР. О значимости этих мероприятий можно судить по резолюции Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), в которой с сожалением говорилось о невозможности публикации материалов митинга якутского народа в центральной прессе, так как они были присланы в Москву слишком поздно[700].

Еще одним уникальным средством советской пропаганды, направленной на моральную мобилизацию воинов-«националов», стали «письма народов воинам» и «письма воинов своему народу». Первым из которых стало «Письмо узбекского народа к бойцам-узбекам», опубликованное в октябре 1942 г. Затем, в период с февраля по август 1943 г., было выпущено значительное число таких «писем», которые выражали «любовь к великому русскому народу», благодарность за его помощь, признавали его «старшим братом» и «желанным собратом», апеллировали к исторической «боевой дружбе» с русскими, утверждали, что угроза «Великой Русской земле» «всегда была угрозой и нам». В «Письме бойцам-таджикам» М. В. Фрунзе был назван «русским полководцем» (не «советским»). Известна и такая форма пропаганды, как «письмо воинов-калмыков великому вождю и полководцу советского народа тов. Сталину»[701].

Характерной особенностью «писем народов» являлось то, что в их подавляющем большинстве среди фамилий лиц, их подписавших, были фамилии представителей не только «титульных» народов, но также русского и других народов (например, в Азербайджане — армянского). Таким образом выражалось проявление советской общности и предотвращались гипотетические обвинения в «национальной узколобости» составителей этих писем.

Власти придавали «письмам народов» большое значение. Текст каждого письма проходил утверждение в ЦК ВКП(б). Проекты писем, которые не соответствовали задачам идеологии, отвергались, как это было в декабре 1943 г. с проектом письма «Украинский народ — великому русскому народу». Текст этого письма был признан негодным из-за игнорирования «существования многонациональной семьи народов Советского Союза» и отрицания роли русского народа как единственного «старшего брата» (авторы письма вставили в него фразу о том, что «ведущими народами в Советском Союзе являются два народа — русский и украинский»)[702].

В результате принятых мер в зимней кампании 1943 г. воины «нерусской» национальности показали лучшие боевые качества, существенно уменьшилось число перебежчиков[703]. Генерал-лейтенант В. И. Чуйков, командующий 62-й армией, защищавшей Сталинград, отмечал, что этот город «оборонялся… теми самыми сибиряками, украинцами, узбеками и другими национальностями, приехавшими в Сталинград защищать Советскую власть»[704]. Тем не менее вклад многих народов СССР в Победу был существенно ограничен изданным 9 октября 1943 г. постановлением ГКО об освобождении от призыва граждан «коренных» национальностей Грузинской, Азербайджанской, Армянской, Узбекской, Казахской, Киргизской, Туркменской, Таджикской ССР, а также Дагестанской, Кабардино-Балкарской, Северо-Осетинской, Чечено-Ингушской АССР, Адыгейской, Карачаевской и Черкесской АО[705]. На наш взгляд, эта мера была вызвана в основном тем, что в связи с освобождением территории центральных областей РСФСР и Левобережной Украины появилась возможность осуществить массовый призыв в Красную армию с этой территории.

Форсированию интеграции разных народов СССР в единую политическую нацию способствовала эвакуация населения прифронтовых областей в тыл страны. 24 июня 1941 г. при СНК СССР был создан Совет по эвакуации[706]. 27 июня 1941 г. было издано Постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР «О порядке вывоза и замещения людских контингентов». Первоочередными объектами эвакуации людей были определены детские учреждения, квалифицированные кадры рабочих и служащих, люди пожилого возраста, женщины с детьми. В результате проведенных мероприятий по эвакуации из Литвы было эвакуировано 20 тыс., Латвии — 40 тыс., с Украины — свыше 4 млн, из Белоруссии — 1,5 млн, Молдавии — до 300 тыс., Ленинграда — 773 тыс., Мурманской области — 211 тыс., КФССР — 500 тыс. (почти 90 % населения)[707], Москвы — 2 млн, Эстонии — 23 тыс. человек. К 12 марта 1942 г. количество эвакуированных составляло 3 788 102 человека[708]. Эвакуация привела к перемешиванию в тылу СССР людей разных национальностей, которые раньше не сталкивались[709]. Она способствовала лучшему узнаванию народами СССР друг друга, укреплению их взаимопонимания и взаимоуважения. Следует отметить такие положительные факты, как, например, движение за усыновление эвакуированных детей-сирот разных национальностей в Узбекистане[710]. Конечно, были и негативные аспекты. Размещение прибывших зачастую происходило за счет ухудшения жилищных условий местного населения. Некоторые эвакуированные отказывались от работы, вели праздную жизнь, требовали дополнительных льгот, проявляли брезгливость и высокомерие к местному населению[711]. В свою очередь, часть местного населения высказывала недовольство приездом эвакуированных, говоря в их адрес: «Без вас у нас было хорошо», «вы набили цены на продукты». В докладной записке ЦК КП(б)Э от 1 июня 1942 г. отмечались «не всегда нормальные» отношения между эвакуированными эстонцами и местными жителями[712]. Однако такие факты были исключением, а не правилом.

Ситуация, сложившаяся на оккупированной территории СССР, стала для советской нации наиболее сильным испытанием на прочность. Для патриотично настроенных людей естественными в дни тех тяжелейших испытаний были проявления паники, апатии, пессимизма, психологического шока[713], вызванные неудачным для СССР началом войны, которая пошла совсем не так, как представляли себе люди (например, по фильму «Если завтра война» 1938 г.). Такая ситуация породила высокий спрос населения захваченной территории Советского Союза на информацию. Даже к августу 1942 г. оккупационные власти отмечали, что «германская пропаганда не смогла утолить голод на новости», так как «русское население постоянно обнаруживает большую восприимчивость и емкость для пропагандистского воздействия». Это играло на руку нацистской пропаганде, которая смогла внести сумятицу в умы. В первое время она смогла удачно сыграть на негативном восприятии политических репрессий[714] и недовольстве гражданами СССР колхозной системой[715], а также ускоренной, «топорно» проведенной советизацией присоединенных в 1939–1940 гг. регионов.

В западных регионах, вошедших в состав страны в 1939–1940 гг., большинство местного населения пассивно отнеслось к приходу оккупантов[716], а в некоторых районах приветствовало их как «освободителей»[717]. Такое же положение наблюдалось и среди антисоветски настроенной части населения основной территории СССР — русских[718], украинцев[719], белорусов[720], крымских татар[721], калмыков[722], народов Северного Кавказа[723].

Советская пропаганда в первый период войны отставала по своему воздействию от нацистской. Во-первых, содержание некоторых ее материалов не отражало реалий оккупации. Когда она говорила об оккупантах как тупых садистах, желающих восстановить в России монархию, это не только не достигало своей цели, но и способствовало развитию недоверия к советской пропаганде[724]. Многие советские листовки носили общеполитический характер, были недостаточно конкретны и запаздывали с реагированием на факты, происходившие на оккупированной территории страны[725]. Особенно это относилось к «новым территориям» СССР. Так, в Прибалтике летом 1942 г. была массово распространена советская листовка «Воззвание к народам Прибалтики», посвященная двухлетию вхождения в СССР (например, только в районе латвийского города Талей было обнаружено 60 кг этих листовок). Германские власти выяснили, что содержание этой листовки обсуждалось населением и в целом «было отклонено» — латыши «смеялись над [советскими] обещаниями» и отпускали саркастические замечания в адрес «профессора Синагогенштейна» (имелся в виду председатель Президиума ВС Латвийской ССР А. М. Кирхенштейн). Нацисты считали, что эстонское население также было маловосприимчиво к советской пропаганде — как минимум, до осени 1942 г. эстонцы «не обращали… внимания» на советские листовки — очевидно, их содержание не вызывало интереса и доверия. Безусловно, в снижении эффективности советской пропаганды сыграли свою роль успехи вермахта, отмечавшиеся в первый период войны. Так, оккупанты отмечали, что к сентябрю 1942 г. в Латгалии, где было много просоветски настроенных жителей, советская пропаганда «утратила позиции после побед германских войск». В Латвии, несмотря на то что к концу 1942 г. распространение советских листовок здесь значительно усилилось, они привлекали мало внимания со стороны местного населения[726].

Во-вторых, донесению содержания советской политики до населения оккупированных территорий машали технические затруднения — в том числе недостаточное распространение печатной пропаганды, которая часто не доходила до большинства населения, недостаточно широкое проведение митингов и бесед на полях, лугах и других местах работы сельского населения[727]. Так, 1 млн экземпляров из числа изданных к сентябрю 1941 г. 15 выпусков газеты «За Радянську Украшу» вообще не был распространен. Многие советские листовки содержали материалы, построенные на юморе и карикатурах, что «не всегда отвечало обстановке и настроениям населения»[728]. Эффективность советской радиопропаганды ослабило то, что германские власти изъяли у населения оккупированной территории радиоприемники[729].

Тем не менее рост отрицательного отношения к оккупантам стал отмечаться уже с первого периода войны, и в дальнейшем он постоянно усиливался. Германские власти отмечали, что если «во время наступления (имелся в виду 1941 г. — Ф. С.) население оккупированных областей относилось к немцам весьма дружелюбно», то затем такое отношение «потеряло почву». В донесениях советской разведки, в свою очередь, отмечалось, что к концу 1942 г. «даже антисоветские элементы, которые ждали прихода немцев, уже объелись немецкой власти, немцы им противники», и они «выражают недовольство к оккупантам». К апрелю 1943 г. выяснилось, что «если известная часть населения… вначале рассуждала, что „немцы — тоже люди“, то теперь эти заблуждения рассеялись»[730]. В «Докладной записке Райнхардта» (ноябрь 1943 г.) было прямо указано на крах надежд оккупантов на поддержку их населением Советского Союза[731]. Так, объявленная германскими властями вербовка в РОА была расценена «как признак слабости немцев»[732]. Германские власти отмечали, что «русские относятся к материалам [оккупационной] пропаганды очень критично»[733]. Сельское население Калининской области не выписывало и не читало издававшиеся оккупантами газеты[734], в Воронежской области организованные германскими властями собрания, как правило, «проходили при гробовом молчании присутствующих». Население этого региона также саботировало не только мероприятия германских властей, но и введенные ими в оборот оккупационные марки. В Смоленской области некоторые «полицаи» в разговорах с местными жителями «пытались оправдаться, доказывая, что их… вынудили пойти на это дело в лагере для пленных, что иначе им… грозила гибель». Новые попытки оккупационных властей провести вербовку местных жителей в полицию не давали результатов[735].

Произведенный германскими властями анализ писем украинского населения показал, что в 95 % из них содержались выводы, «неблагоприятные для Германии», — «разочарование населения Германией», так как «немцы… хуже, чем большевики, они обещали многое, но ничего не выполнили». К октябрю 1942 г. на Украине оккупанты отмечали, что «круг тех, кто верит в возможность сотрудничества между украинцами и немцами по строительству страны, непрерывно сужается»[736].

В Литве оккупанты отмечали «пассивное сопротивление» населения. К осени 1942 г. в этом регионе ходили слухи, что он «будет аннексирован Германией». Население Литвы было крайне обеспокоено начавшейся реализацией планов германской колонизации. Крестьяне опасались экспроприации их имущества немецкими поселенцами, а городские жители — того, что им придется переселяться в худшие квартиры, так как немцы занимали хорошие квартиры в центрах городов. Литовцы в целом пессимистично оценивали перспективы войны для Германии[737].

Бургомистр Риги Беннер на совещании 12 марта 1942 г. отметил: «Ранее хорошие отношения между немцами и латышами постоянно ухудшаются… В последние недели произошло резкое ухудшение настроений… Среди латышей отмечается большое беспокойство и раздражение, которое основано на неправильных методах управления, применяемых германскими властями». Оккупанты отмечали, что «сельское население [Латвии] повесило голову, в то время как в городе развилось пассивное сопротивление»[738].

Значительное недовольство населения Эстонии было вызвано отсутствием перспектив независимости этого региона. Германская пропаганда, которая требовала проявлений «чувства благодарности эстонцев к немецкому народу» за «освобождение», выглядела в глазах населения «принужденно и неловко и оставалась в народе без резонанса». По данным германских властей, к августу 1942 г. пропаганда в Эстонии имела «относительно слабое влияние»[739].

Со временем эффективность советской пропаганды существенно возросла. В августе 1942 г. оккупанты отмечали: «Советская пропаганда работает очень интенсивно… и постоянно имеет успех, так что напуганное слухами население воздерживается от сотрудничества с германскими органами». Нацисты выявили «устойчивый… эффект» советской пропаганды[740], «которая изображает немцев как чужеземных угнетателей» и «находит… благодатную почву» (особенно когда оккупанты плохо обращаются с населением)[741].

В дальнейшем, после достижения коренного перелома в войне, успехи Красной армии на фронте показали населению оккупированной территории СССР, что страна борется и побеждает. Это усилило авторитет советской власти, вдохнуло силы в людей, которые ранее находились в состоянии апатии[742]. Воздействие национального фактора советской политики ярко иллюстрируют слова из письма советских девушек, угнанных с оккупированной территории СССР в Германию (их письмо, адресованное советским солдатам, было найдено в Белостокской области в августе 1944 г.): «Здравствуйте, братья русские!.. Вы боретесь за русскую родину, за независимость, свободу русского народа». Эффект советской политики выразился в положительном восприятии возвращения дореволюционной армейской формы как элемента «великодержавия». Так, жительница Краснинского района Смоленской области восхищалась красноармейцами: «Одеты красиво, с погонами»[743].

Сильными были просоветские настроения на основной территории Украины. В Запорожье жители города подбирали советские листовки, сброшенные с самолетов, «жадно читали и передавали из рук в руки… рискуя жизнью, размножали и распространяли их». По советским данным, это было «массовым явлением», как и коллективное слушание советского радио[744]. 22 июня 1942 г. высший руководитель СС и полиции РК «Украина» Х. А. Прютцман отметил, что «совершенно точно установлено, что значительный процент украинцев, русских и поляков распространяет вражескую пропаганду и тем самым вызывает волнения и беспорядки»[745]. В Киеве такие настроения отмечались даже «среди отдельной части украинских националистов-„самостийников“», часть которых была «готова идти даже к партизанам»[746]. К началу 1943 гг. разочарование политикой оккупантов среди украинских националистов достигло такой степени, что германские власти отмечали их «сближение с бандами большевистского происхождения»[747], то есть с советскими партизанами. Советские подпольные группы появились и на Западной Украине — во Львове действовала «Народная гвардия», которая апеллировала к помощи «советских патриотов — украинцев и поляков». Некоторые жители Львова при вступлении Красной армии «активно помогали» ей[748]. Просоветские настроения были распространены на оккупированной Румынией территории СССР[749].

В Белоруссии многие представители местного населения сначала мало помогали советским партизанам, однако еще до истечения года оккупации ситуация изменилась[750]. Белорусы стали помогать не только местным, но и прибалтийским советским партизанам, в том числе продовольствием[751]. Именно Белоруссия стала известна наиболее сильно развитым в годы Великой Отечественной войны партизанским движением.

Среди польского населения Западной Украины, Западной Белоруссии и Литвы просоветскую деятельность вела Польская рабочая партия и ее боевой отряд — Гвардия людова[752]. К августу 1942 г. германские власти рейхскомиссариатов «Остланд» и «Украина» отмечали, что «в последнее время произошли первые выступления польских банд, которые держат связь с большевистскими партизанами» и советскими военнопленными[753].

В Крыму со временем произошло единение населения на почве вражды к оккупантам[754]. Настроения крымско-татарского населения стали меняться, так как оно начало понимать, «что несут ему немцы»[755]. Во многих деревнях старики осуждали коллаборационистов из числа молодежи, заявляя, что «немцы сейчас вас так же обманут, как они некоторых из нас обманули в 1918 г., когда они были в Крыму». Способствовало росту недовольства то, что многие крымские татары поняли, что оккупанты «их так же начинают грабить, как и всех остальных»[756]. Несмотря на то что крымские татары получили от германских властей преференции, некоторые крымско-татарские селения сопротивлялись попыткам нацистов принудить их к борьбе с советскими партизанами[757]. По советским данным, в ряде крымско-татарских населенных пунктов оккупанты не всем доверяли оружие, что доказала «чистка административно-управленческого и полицейского аппарата в Крыму от антифашистских и советских людей и разоружение некоторых ранее вооруженных лиц» в с. Отузы, Улу-Узень, Арталан[758].

В деревне Козы[759], которая оказала продовольственную помощь и содействие десанту Красной армии в январе 1942 г., оккупанты расстреляли свыше 20 человек из числа крымско-татарского населения. Деревни Айлянма и Чермалык[760] за связь с партизанами были сожжены. В составе Феодосийской подпольной организации, действовавшей с августа 1942 г., были представители в том числе крымско-татарского и армянского народов[761]. Даже крымско-татарские антисоветские деятели в начале 1944 г. закономерным образом строили планы, более принимавшие в расчет поражение Германии, чем ее победу[762].

В Калмыкии приход оккупантов население встретило в подавляющем большинстве враждебно. Несмотря на то что эвакуация в этом регионе была затруднена огромными расстояниями, плохой обеспеченностью транспортом и быстрым продвижением германских войск, в неоккупированные районы республики и за Волгу ушло около 25 тыс. человек[763] (около 20 % населения Калмыкии). В национальных регионах Северного Кавказа в период оккупации (август 1942 г. — январь 1943 г.) также не произошло перехода населения на германскую сторону.

Просоветские настроения германские власти наблюдали в Латвии, где к августу 1942 г. «коммунистическая пропаганда заметно усилилась» и «находила почву среди рабочих». В Эстонии уже к сентябрю 1941 г. оккупанты выявили, что «коммунизм в течение одного года, как заразная болезнь, захватил широкие круги, которые до оккупации страны русскими[764] не были коммунистами». Среди наиболее «советизированных» слоев населения были рабочие — особенно женщины, «которые при большевиках получили хорошие должности», а также школьники, которые, как выявили оккупанты, «до сих пор еще очень красные». В июле 1942 г. в эстонской глубинке — на острове Сааремаа — местный православный священник агитировал эстонцев «идти вместе с русским народом»[765].

В 1943 г. недовольство прибалтов оккупационным режимом в Прибалтике стало расти[766], причинами чего были жесткая политика оккупантов, отсутствие реального самоуправления, фактический отказ в проведении реприватизации (из довоенных собственников только 25 % в Латвии и Эстонии и 4 % в Литве получили свою собственность назад)[767]. По данным советской разведки, к апрелю 1943 г. население Литвы в своей массе «относилось к немцам враждебно, не верило в победу немецкой армии и не хотело этой победы». В Латвии недовольство обострилось в связи с массовым принудительным вывозом молодежи на работу в Германию. Многие латыши скрывались от трудовой мобилизации в лесах. Некоторые мобилизованные выскакивали из вагонов на ходу поезда, в связи с чем вагоны стали пломбировать. Недовольство населения усилилось также в связи с проводимым оккупантами изъятием церковных колоколов[768]. Мобилизация в коллаборационистские части в Латвии вызвала мало энтузиазма — в том числе потому, что она проводилась на фоне «невиданного наступления Красной армии»[769]. Такие настроения отягощались пониманием того, что латышские коллаборационисты, воюющие против Красной армии, не защищены международным правом, так как на советской стороне Латвия считалась одной из республик СССР, «и поэтому латышские пленные будут рассматриваться как предатели страны». После того как был создан Латышский легион, в Латвии распространилось утверждение, что «теперь можно рассчитывать на более сильные авианалеты русских на латышские территории», так как «Россия больше не обязана обращать внимание на латышский народ» (имелось в виду, что теперь СССР больше не имеет перед латышами моральных обязательств). В Эстонии в 1942 г. было выявлено «враждебное к немцам настроение среди эстонской интеллигенции»[770]. Вывоз рабочих рук и промышленных предприятий в Германию и мобилизация в легионы «вызывали у населения только убеждение в том, что у немцев дела плохие». К декабрю 1943 г. в Эстонии настроения стали «всё более антинемецкими». Военнопленный эстонец-коллаборационист из батальона «Нарва» танковой дивизии СС «Викинг» Э. Аллисте в августе 1943 г. на советском допросе показывал: «Немцев ненавидят в Эстонии»; «Солдаты-эстонцы не верят в победу Германии»[771]. Большое разочарование прибалтов вызывало осознание того, что германские власти не собираются предоставлять Литве, Латвии и Эстонии независимость[772].

Заключительный период оккупации характеризовался окончательным разочарованием населения Прибалтики в германской власти. Хотя к февралю 1944 г. вопрос о суверенитете поднимал даже пронацистски настроенный глава «эстонского самоуправления» X. Мяэ, это не привело к результату[773]. В Латвии повсеместным стало мнение о том, что «немцы для Латвии ничего не сделали, а вместо самостоятельной она стала восточной провинцией Германии»[774].

Деятельность советских партизан на оккупированной территории СССР была выявлена германскими властями уже 24 июня 1941 г. Так, в Орловской обл., где функционировал антисоветский Локотской округ, к июлю 1942 г., по данным оккупантов, действовали около 18 тыс. советских партизан. Советское партизанское движение, кроме некоторых отрядов, созданных исключительно по национальному признаку (в том числе еврейских и польских), не имело «национальной окраски». Партизанские отряды были в основном смешанными по национальному составу. На Украине, по отчетам партизан, к 15 ноября 1942 г. они истребили 31 640 оккупантов. (В то же время на Западной Украине развитие советского сопротивления шло с большими трудностями.) К августу 1942 г. «партизанский вопрос» стал «проблемой номер 1» для оккупантов на территории Белоруссии. В Крыму с ноября 1941 г. по октябрь 1942 г. действовали 3880 советских партизан. В Калмыкии в 1942 г. действовали шесть подпольных улускомов и пять патриотических групп. Несмотря на провал местными властями программы по организации партизанского движения на Северном Кавказе, в Карачаево-Черкесии действовали 590, в Кабардино-Балкарии — 700, в Северной Осетии — 750 советских партизан[775].

В Прибалтике база для советского партизанского движения до прихода оккупантов создана не была, и условия для развития этого движения были тяжелыми. Связь с созданным в Эстонии советским подпольем в составе до 700–800 человек была утеряна после начала оккупации, что объясняется возможным предательством секретаря ЦК КП(б)Э К. Сяре, попавшего в руки оккупантов. Осенью 1942 г. германские власти отмечали партизанскую активность в Латвии и Литве. Основная часть литовских партизан, по данным оккупантов, состояла из советских военнопленных и евреев, которые уклонились от заключения в гетто[776].

Во второй период войны советское партизанское движение на оккупированной территории СССР усилилось. Комиссар Латышской партизанской бригады О. П. Ошкалнс вспоминал, что в начале 1943 г. в Белоруссии «была установлена власть партизан, и только в городах находились немцы, а во всех деревнях были партизаны. Можно было километров пятьдесят проехать на лошадях и немцев не встретить, они не смели даже показаться»[777]. Многие территории Белоруссии, особенно в ее лесной и болотистой части, превратились в «партизанские края».

К концу 1942 г. усиление «партизанской угрозы» оккупанты выявили в Крыму. К августу 1943 г. в этом регионе действовали 482 партизана. В состав крымских партизан входили представители многих национальностей, в том числе русские, крымские татары, украинцы, греки, армяне, азербайджанцы, болгары и др. Во второй половине лета 1943 г. в партизанские отряды с Большой земли было заброшено до 15 человек советского, партийного и комсомольского актива из числа крымских татар. В ноябре 1943 г. в партизанские отряды вступили несколько десятков крымских татар, а в декабре 1943 г. к партизанам стали более массово переходить и жители местных сел, и коллаборационисты. В 1944 г. численность крымских партизан многократно возросла — до 3453 человек в январе и до 3800 человек к моменту освобождения полуострова Красной армией[778].

В Карело-Финской АССР карелы и финны составляли 32,5 % численности партизан (при этом доля финно-угорских народов в республике в 1941 г. была 26,9 %). Незначительной доля титульной нации была только среди партизан Молдавской ССР (0,2 %)[779].

Секретарь ЦК КП(б) Латвии по пропаганде А. Пельше в докладной записке в ЦК ВКП(б) от 2 марта 1943 г. отмечал, что «в последнее время наши партизанские отряды встречают не только исключительно теплый прием и помощь населения, но все шире и шире оно устремляется в ряды активных борцов против немецких захватчиков»[780]. Хотя в таких заявлениях содержалось известное преувеличение, тенденция была отражена верно. Германские власти сами признавали «усиление активности» советских партизан в Латвии — если до того времени партизаны действовали только в восточной части региона, то теперь они стали появляться в других его частях[781]. Так, в 1943 г. партизанам удалось значительно укрепить свои позиции в Бирзгальской волости (Центральная Латвия), вплоть до того, что с ними активно сотрудничали латышские коллаборационисты-полицейские[782].

В заключительный период оккупации деятельность советских партизан в Прибалтике активизировалась. Главный результат работы партизан в Латвии заключался в срыве организованной оккупантами мобилизации — так, в восточной части этого региона в призывные комиссии пришли только 15 % призывников. По советским данным, в этом регионе 3–4 тыс. человек из числа местного населения стали помогать советским партизанам. В то же время отношения советских партизан с местным населением несколько омрачало то, что первые «в некоторых местах не особенно церемонились, особенно с зажиточными крестьянами, которые поддерживали немцев». Начальник опергруппы ЦК КП(б) и СНК Латвии К. М. Озолинь отмечал, что к партизанам переходили латышские легионеры, которые в заключительный период войны стали основным пополнением советских партизанских отрядов. В то же время советское сопротивление в городах играло малую роль[783].

К апрелю 1944 г. абвер отмечал усиление советского партизанского движения в Эстонии, в том числе вовлечение в эту деятельность учительской интеллигенции и духовенства[784]. Пропагандистская деятельность эстонских советских партизан доходила даже до Латвии, где находились эстонские коллаборационисты[785].

На оккупированной территории СССР пыталось действовать также «несоветское» сопротивление. Среди его представителей были еврейские[786] и польские партизаны[787], а также русские, украинские, польские, прибалтийские и другие подпольные организации.

Среди части русского населения сохранялось неприятие советской власти — и в то же время эти люди были настроены антигермански. Национально ориентированные изменения политики СССР породили надежды на возможность борьбы с Германией при одновременном изменении государственного строя в Советском Союзе. Среди русского населения оккупированной территории проявлялась озабоченность судьбой России: «Что будет с Россией, если Германия победит? Останутся ли немцы здесь навсегда, или же будет создано чисто русское государство под немецким протекторатом?» Люди надеялись на то, что большевистская власть будет «заменена национальным русским правительством, которое поведет борьбу с немцами с новой силой». Они рассчитывали на «революцию в большевистской России», в результате которой «Сталин будет смещен, еврейское правление устранено и создано национальное русское правительство». Ходили слухи о русском партизанском отряде, действовавшем в районе г. Гдов, который стоял на такой политической платформе. Считалось, что деятельность этого отряда будет «представлять собой поворотный пункт в [истории] России, где многие ошибки коммунизма будут исправлены»[788].

На оккупированной территории СССР действовали подпольные ячейки НТС[789], в которые влились представители местного населения. После Курской битвы деятельность этой организации, по некоторым данным, «принимала все более открытый антифашистский характер». На стенах домов и фабричных трубах писались лозунги «За свободную Россию без немцев и большевиков», «Покончим с Гитлером, возьмемся за Сталина», «Завершим Отечественную войну свержением Сталина»[790]. В ноябре 1942 г. германские власти арестовали в Орле подпольную группу, которая издавала и распространяла листовки, пропагандировавшие «создание независимой Русской республики»[791]. Под Полоцком незадолго до отступления германских войск (очевидно, в мае — июле 1944 г.) члены НТС провели несколько открытых митингов под русским трехцветным флагом. Власти Третьего рейха боролись с деятельностью НТС — в 1943–1944 гг. были осуществлены повальные аресты членов этой организации в Германии, Австрии и Польше[792].

На территорию Украины вслед за оккупантами проникло от 3 до 5 тыс. членов ОУН. 30 июня 1941 г. специальная группа ОУН во Львове объявила о создании «Украинского правительства» во главе с Я. Стецко[793]. Однако провозглашение «независимости» Украины не входило в планы Третьего рейха[794]. С. Бандера, Я. Стецко и другие деятели ОУН-Б были арестованы (по данным украинских эмигрантских историков — в июле 1941 г.[795], по советским данным — в сентябре 1941 г.[796]). Деятельность ОУН-Б была поставлена под запрет[797]. Тогда же был разогнан Украинский национальный совет, созданный А. Мельником, и ОУН-М также ушла в подполье[798]. Тем не менее деятельность ОУН продолжалась[799]. Несмотря на запрет деятельности ОУН, украинские националисты сыграли значительную роль в формировании оккупационных органов управления и полиции[800]. Вместе с тем германские власти потворствовали антисоветской пропагандистской деятельности ОУН[801].

Подпольные группы ОУН действовали в основном на Западной Украине. До начала Великой Отечественной войны эта организация на основной территории Украины не функционировала[802], однако в период оккупации эмиссары ОУН стали проникать на нее[803]. Тем не менее, согласно всем выявленным в источниках и литературе оценкам, общая численность активистов ОУН на основной территории Украины была незначительной. В 1943 г. на территории освобожденных Красной армией восточных областей Украины было выявлено 26 групп ОУН (226 человек)[804]. Число оуновцев, арестованных в регионах Юго-Востока Украины, составляло только 3,4 % от общего числа таковых, арестованных на всей территории УССР (27 389 человек)[805].

Деятельность польских подпольных организаций на оккупированной территории СССР координировалась Делегацией польского эмигрантского правительства (с 1939 г. находилось в Лондоне), военным органом которой была Армия крайова (АК)[806]. АК выступала против вооруженной борьбы с оккупантами, призывая «ждать с оружием у ног». До середины 1943 г. несоветское польское подполье действовало разрозненными группами — АК приняла тактику «вооружаться, организовываться и выжидать». Польская подпольная организация «Союз вооруженной борьбы» разделяла эту позицию: «Рука одного из наших врагов режет другого, и оба они — победитель и побежденный — истекут кровью и ослабеют». Другие польские организации включали «Крестьянские батальоны», «Национальную военную организацию», «Национальные вооруженные силы»[807].

В Прибалтике с началом войны и оккупации активизировались местные политические деятели. 23 июня 1941 г. в Литве было объявлено о создании «временного правительства»[808], главой которого был назначен бывший посол Литвы в Берлине К. Шкирпа, который в то время находился в Германии. Однако К. Шкирпа не получил от Третьего рейха разрешения вернуться на родину. 8 августа 1941 г. литовское «правительство» было распущено[809]. В конце июля 1941 г. группа политических деятелей Эстонии во главе с последним довоенным премьер-министром Ю. Улуотсом представила германскому командованию меморандум с ходатайством о восстановлении независимости Эстонии. Ответа на это предложение не последовало. Неофициально оккупанты рекомендовали в дальнейшем не обращаться с подобными заявлениями[810]. Создание эстонского правительства так и не было провозглашено[811].

В период оккупации в Литве развили деятельность Фронт литовских активистов и Армия освобождения Литвы[812]. Их деятельность сводилась в основном к вербовке новых участников, созданию вооруженных отрядов и пропаганде среди населения. Летом 1942 г. германские власти Литвы отмечали «деятельность по выпуску листовок нелегальными националистическими и активистскими группами»[813]. Ожидая, что западные союзники придут к ним на помощь, в конце 1943 г. различные силы литовского Сопротивления объединились и сформировали Верховный комитет освобождения Литвы (ВКОЛ), который смог наладить издание подпольной прессы и организовать небольшие военизированные отряды[814]. В феврале 1944 г. литовский генерал П. Плехавичюс организовал вооружённое формирование «Местный полк» для борьбы с польскими и советскими партизанами. В это формирование вступило около 10 тыс. человек. Однако, после того как П. Плехавичюс отказался направить своё подразделение за пределы Литвы, в мае 1944 г. он был арестован германскими властями, а «Местный полк» распущен[815]. 13 июня 1944 г. ВКОЛ издал обращение «не оказывать вооруженное сопротивление Красной армии и перейти к пассивному сопротивлению, противиться мобилизации, скрываться до окончания войны»[816]. Затем германские власти провели массовые аресты участников ВКОЛ, после чего его деятельность угасла[817].

В Латвии деятельность несоветского подполья заключалась в распространении антигерманских листовок, которые оказывали сильное влияние на настроения латышского населения[818]. Оккупанты отмечали, что во главе многих местных органов самоуправления оказались «открытые приверженцы Улманиса[819], враждебные Германии». Германские власти выявили в Латвии «усилия по объединению до того разрозненных политических течений»[820]. В этом регионе несоветское сопротивление с августа 1943 г. возглавил «Латвийский центральный совет», представлявший четыре ведущие политические партии довоенной Латвии[821]. По советским данным, подпольные организации «выпускали много листовок и газет»[822]. В листовках, которые зачастую распространялись прямо по почте, содержались призывы о провозглашении «свободной независимой Латвии и объявлении войны Германии и Советской России», а также выдвигалась программа борьбы на «два фронта»: «Мы, латыши, которые боролись против нашего самого большого врага — большевизма, также не должны забывать, что друзьями нашей земли и ее хозяевами могут быть только латыши… а не чужеземцы»[823]. В Риге были проведены в январе 1944 г. — литовско-латышская, в апреле 1944 г. — две всебалтийские конференции по сопротивлению[824]. Удар по латвийскому сопротивлению нанес арест осенью 1944 г. лидеров Латвийского центрального совета и их депортация в Германию[825]. В марте 1945 г. в Курляндии был создан координирующий орган под названием Национальный совет (германские власти поддержали это начинание), который 7 мая 1945 г. сформировал «временное правительство Латвии» во главе с Р. Осисом и Я. Андерсоном[826], деятельность которого по объективным причинам развернуть не удалось.

В Эстонии центральной фигурой движения сопротивления стал Ю. Улуотс, вокруг которого собрался так называемый Комитет актуальной истории. Наряду с ним существовал ряд более мелких групп сопротивления, поддерживавших связь с дипломатами бывшей Эстонской Республики в Финляндии и Швеции. Отличительной особенностью ситуации в Эстонии были ожидания помощи от Финляндии. Германские власти осознавали это и рассматривали финскую пропаганду как «враждебную», несмотря на то что Финляндия была союзником Германии. Деятельность несоветского подполья в Эстонии была ослаблена арестами его деятелей в апреле 1943 г. В июне 1944 г. она была возрождена — был создан Национальный комитет Эстонской республики, который поставил своей целью создание временного правительства в период между отступлением германских и вступлением советских войск. Один из эстонских политических лидеров Ю. Улуотс ставил целью удержание фронта в Эстонии с помощью эстонских частей вермахта и СС вплоть до краха Германии, чтобы затем на мирной конференции добиться для Эстонии самостоятельности. 18 сентября 1944 г. (за несколько дней до вступления Красной армии в Таллин) Ю. Улуотс и его соратники предприняли попытку провозглашения независимости Эстонии. Было создано «правительство» во главе с О. Тийфом. Деятельность «правительства» была прекращена вступлением 22 сентября 1944 г. в Таллин Эстонского стрелкового корпуса РККА, после чего «правительство» бежало в Швецию[827].

В целом несоветское подполье в Прибалтике было достаточно пассивным. Германские власти отмечали, что оно выражалось в основном в уклонении от выполнения норм производства продукции[828], а также от трудовой мобилизации. Например, в Литве в начале 1942 г. было заполнено только 5 % от первоначальной квоты мобилизованных на работу (100 тыс. человек). Тем не менее к июлю 1944 г. оккупантам удалось вывезти на работу в Германию 75 тыс. литовцев, 35 тыс. латышей и 15 тыс. эстонцев[829]. Часть эстонцев бежала от мобилизации на германскую военную службу в Финляндию (считается, что таких было до 5 тыс. человек)[830]. В сентябре — начале октября 1944 г. значительная часть населения Риги скрылась от организованной оккупантами «эвакуации» в подвалах и на чердаках, уходила в лес и на хутора[831].

Развитию антигерманского сопротивления на оккупированной территории СССР мешали несколько факторов. Во-первых, часть общественности продолжала надеяться на перемены в политике оккупантов. В Белоруссии местные националистические круги рассчитывали на то, что в этом регионе будут созданы структуры, аналогичные Русскому комитету и Русской освободительной армии (очевидно, они надеялись, что такие структуры будут реально действующими, а не фиктивными, как Русский комитет и РОА). К июлю 1943 г. в Латвии распространялись спекуляции о том, что германские власти «вследствие дальнейших потерь [на фронте] будут вынуждены пойти на уступки по отношению к малым народам». В листовке, озаглавленной «Протест рейхсканцлеру Германии против уничтожения балтийских народов», от имени «панбалтийского» движения выдвигалось требование изменить германскую политику в Прибалтике, в том числе удалить от власти балтийских немцев и ликвидировать германскую администрацию (очевидно, оставив лишь «местное самоуправление»). В ноябре 1943 г. в Латвии призыв латышей десяти возрастов на военную службу рассматривался как повод для «извлечения политической выгоды» в отношениях с германскими властями — «Латышский легион» воспринимался как «жертва латышского народа… за которую он должен быть вознагражден автономией»[832].

Во-вторых, мешала боязнь репрессий со стороны германских властей. Хотя и утверждалось, что «немцев ненавидят в Эстонии», эстонцы сетовали, что изгнать оккупантов они не могут, так как «эстонский народ не так многочислен». С другой стороны, у части населения оккупированной территории СССР германские власти смогли воспитать сильный страх перед возвращением советской власти. Советская разведка отмечала, что «население частично верит этой пропаганде, а пленные… боятся убегать из плена». В январе 1943 г. в Ростовской области отмечался «огромный страх мести со стороны большевиков», подогреваемый германской пропагандой. В Прибалтике в начале 1943 г. во всех кругах населения ходили слухи о «предполагаемом возвращении большевиков» и делались «печальные выводы» о судьбе латышского народа. Солдаты-эстонцы, воевавшие в коллаборационистских формированиях, боялись попасть в советский плен, так как верили рассказам немецких офицеров о том, что «русские в плен не берут»[833]. Советская разведка отмечала, что в Крыму сотрудничество крымских татар с германскими властями осуществлялось «меньше за совесть и больше за страх». Некоторые крымские татары боялись прихода Красной армии, думая, что «советская власть им не простит их измены и предательства». Оккупанты активно спекулировали на таких страхах[834].

В-третьих, мешала непродуманность и противоречивость целей несоветских подпольных активистов. Например, в Латвии одни деятели призывали «срывать мобилизацию», тогда как другие говорили: «Надо пойти в легионы, это ядро будущей национальной латвийской армии»[835].

В-четвертых, часть населения оккупированной территории выражала готовность к сопротивлению, однако находилась в стадии «выжидания». Особенно это относилось к западным территориям СССР. Несоветское сопротивление в Прибалтике сознательно не инициировало вооруженное сопротивление, так как оно «только помогло бы Советскому Союзу»[836]. В апреле 1943 г. советская разведка отмечала, что «большинство литовцев надеется на восстановление полной государственной самостоятельности» и при этом «многие… якобы имеют оружие, которое они предполагают применить при благоприятной обстановке против немцев». В листовке, изданной латышским Сопротивлением, население Латвии призывали «быть дальновидным», так как «придет время, когда сыны Латвии должны будут горячо сражаться за свою собственную землю». В эстонских коллаборационистских формированиях были распространены ожидания того, что «когда Германия ослабнет, то Эстония будет восстановлена как самостоятельное государство». Эстонские солдаты рассчитывали на то, что, «когда придет время», они «повернут… оружие против немцев и выгонят их из Эстонии»[837].

В реализации своих устремлений прибалты возлагали надежды на помощь стран Запада — прежде всего Великобритании и США, в соответствии с Атлантической хартией 1941 г., которая провозглашала уважение к праву «всех народов избирать себе форму правления, при которой они хотят жить». К началу 1943 г. в Прибалтике широко обсуждалась тема создания «Северного блока государств» под главенством Швеции. Латвийский центральный совет, имевший связь со странами Запада, надеялся, что «конец войны оставит и Германию, и СССР ослабленными, позволяя Латвии восстановить свою независимость при поддержке Запада». В Эстонии надежды на помощь Запада были столь ярко выраженными, что в июле 1943 г. руководство политической полиции этого региона издало циркуляр о борьбе с англофилами. В апреле 1944 г. абвер в Эстонии раскрыл деятельность подпольной организации, которая была связана с британской разведкой. В июне 1944 г., после открытия второго фронта «англофильские настроения» в Эстонии усилились. Распространению прозападных настроений в Латвии способствовало то, что в этом регионе можно было слушать передачи британского радио, которое, в отличие от советского, «было очень хорошо слышно». В Эстонии широко распространялись слухи, что она «отойдет к Швеции». Распространенность прозападных настроений в Прибалтике была известна на советской стороне[838].

В Крыму и на Кавказе, в свою очередь, в период оккупации ярко проявился «турецкий фактор». Так, балкарские антисоветские деятели планировали отделение Балкарии от Кабарды и объединение ее с Карачаем под протекторатом Турции[839]. Этнорелигиозную связь крымских татар и ряда народов Кавказа с Турцией понимали и германские власти — заигрывая с ними, А. Гитлер «всерьез рассчитывал на поддержку со стороны Турции и мусульманского мира»[840].

В то же время часть населения СССР — особенно в западных регионах страны — в течение всего периода оккупации оставалась в состоянии политической апатии. Как отмечали германские власти, в Западной Белоруссии местное население и ранее — как при польской, так и при советской власти — «страдало экономически и этнически и поэтому, как правило, терпеливо несет трудности немецкой оккупации». В Латвии в июле 1943 г. отмечалось «апатичное отношение латышского населения ко всем политическим вопросам», тогда как «вопросы питания и экономики все еще находились на первом плане». К октябрю 1943 г., «несмотря на озабоченность населения событиями на фронте», изменений в настроениях латышей выявлено не было[841]. В заключительный период оккупации основная масса населения Западной Белоруссии как не принимала участия в советском партизанском движении, так и уклонялась от работы на оккупантов и участия в деятельности созданных германскими властями политических организаций — Белорусской центральной рады и Союза борьбы против большевизма[842]. Выжидательную позицию занимало население Прибалтики. Впоследствии некоторые жители, например в Риге, оправдывали свое бездействие тем, что они были не вооружены[843]. Политическая апатия и пассивность части населения оккупированной территории СССР были обусловлены необходимостью ежедневного выживания людей в тяжелейших условиях оккупации.

Воздействие германской пропаганды выразилось в воспитании у части населения оккупированной территории СССР боязни перед советской властью и Красной армией. В марте 1945 г. советские воины обнаружили в германском городе Картхауз[844] два письма от «советских военнопленных, находящихся на службе в германской армии», в которых пленные спрашивали: «Товарищи бойцы… скажите, пожалуйста, за что вы, русский народ, убиваете тех, которые находятся у немцев в плену?»[845] Жители Риги «были очень запуганы немцами и боялись прихода Красной армии, а еще более боялись возвращения НКВД, о котором немцы рассказывали самые ужасные вещи»[846]. Рижане опасались, «что если большевики придут, то в Сибирь увезут»[847].

Принес оккупантам свои плоды и использованный ими метод «Разделяй и властвуй». В частности, более лояльное отношение к местному населению Западной Белоруссии привело к его «умиротворению». Германские власти подчеркивали, что «приказы немецких властей выполняются местным населением» и лишь «редко заметно небольшое игнорирование, в основном из халатности». Здесь не было «преступлений по политическим мотивам», воздействие советской пропаганды было «очень слабым», и лишь малая часть населения «верила партизанам», деятельность которых местные жители воспринимали как «набеги» и «боялись их». В г. Скид ель в октябре 1943 г. слухи, пришедшие из Варшавы, о том, что «большевики уже в Минске… вызвали волнения среди местного населения», однако, когда слухи оказались ложными, население успокоилось[848].

Хотя нацистская политика и пропаганда не смогла вызвать масштабные проявления национальной розни на оккупированной территории СССР, однако она смогла разжечь тлевшие локальные конфликты. Самым трагическим из них был украинско-польский (так называемая «Волынская резня»). Вражде между этим народами способствовали в равной мере исторические противоречия между этими народами и политика оккупантов. Хотя нацисты доверяли полякам меньше, чем украинцам, они предпочитали вербовать в полицейские и иные органы на Западной Украине первых, так как среди них было больше людей со знанием немецкого языка и «западноевропейских порядков». ОУН — УПА претворяла в жизнь политику геноцида по отношению к полякам, призывая уничтожать их как «колонистов». В Западной Белоруссии германские власти отмечали «противоречия между польским и белорусским народами». К сентябрю 1943 г., в результате арестов членов польского движения Сопротивления, антагонизм между двумя народами обострился. В белорусской прессе поляки подвергались «яростной критике». Однако в целом белорусско-польские противоречия не переросли в вооруженные столкновения. Проявила себя и польско-литовская вражда. Оккупационные власти отмечали также, что в Эстонии между русскими и эстонцами создалось «явное взаимное неприятие»[849].

Нацисты разожгли антисемитизм, который ярче всего проявился на западных территориях СССР, где открытое участие в осуществлении геноцида еврейского народа приняли местные националисты. Во Львове после вступления германских войск украинские националисты учинили расправу над коммунистами и евреями[850]. В июле 1941 г. в Каунасе было убито 7800 евреев[851]. К январю 1942 г. в Литве нацистскими айнзац-командами, состоявшими на 80 % из литовцев и на 20 % из немцев, было уничтожено более 136 тыс. евреев (до 80 % еврейского населения). В Латвии к октябрю 1941 г. при поддержке местной полиции было уничтожено около 30 тыс. евреев (около 50 % еврейского населения). К январю 1942 г. еврейское население Эстонии (около 2 тыс. человек) при поддержке местных нацистов было полностью уничтожено[852]. Румынские оккупанты в Одессе также пытались разжигать «национальный антагонизм между евреями, русскими и украинцами»[853]. Транснистрия стала лагерем смерти для 100 тыс. советских и румынских евреев[854]. Летом 1942 г. из Бессарабии в концлагеря Транснистрии также было также выслано 6,1 тыс. цыган[855].

В целом в тяжелейших условиях оккупации, когда любая антигерманская деятельность каралась нацистскими властями вплоть до смертной казни и значительная часть населения пребывала в состоянии политической апатии, развитие советского сопротивления на оккупированной территории страны было несомненным успехом советской политики и пропаганды. Настроения жителей оккупированной территории СССР были бы еще более просоветскими, если бы не ошибки советской власти, допущенные ею в довоенный период при проведении национализации, коллективизации, расказачивания, репрессий и пр. Так, некоторые коллаборационисты сообщали советским партизанам, что они перешли бы на сторону советской власти, если бы она «обещала отменить колхозы»[856]. Население Прибалтики, традиционно питавшее антигерманские настроения и оказавшееся в предвоенный период перед угрозой захвата Третьим рейхом, также могло активнее поддержать СССР, если бы не ошибки, связанные с ускоренной «советизацией» Прибалтики. Эту ситуацию можно проиллюстрировать словами жителя Риги А. Орэ: «Больше мы тяготели к России, и наше желание исполнилось — в 1940 г. Латвия стала советской. Но когда русские увезли в свой тыл около 40 тыс. латышей, у многих из нас появился перевес симпатии к немцам. К тому же немцы, оккупировав Латвию, проводили усиленную пропаганду, что большевики разорят и нарушат самостоятельность Латвии»[857].

Еще одной проблемой, затруднившей развитие сопротивления на оккупированной территории СССР, стала слишком поздно начатая перестройка советской политики. Сознание многих граждан Советского Союза — особенно молодежи — было испорчено антипатриотичной идеологией 1920-х гг. В составленной ЦК ВЛКСМ «Докладной записке о некоторых вопросах массово-политической работы в освобожденных районах» от 17 мая 1943 г. утверждалось, что одной из причин предательства и морального разложения молодежи на оккупированной территории СССР стали недостатки в преподавании истории: «В школах и вузах воспитание проводится слабо, занимаются перечислением дат, имен, рассказывают о борьбе вообще, о культуре вообще. Ничего не говорят о том народе, который создал эту культуру. Не показывают, что великий русский народ и его передовая часть — русский рабочий класс — в своем развитии опередили весь мир, совершив Великую Октябрьскую социалистическую революцию. Не показывают и не доказывают, что называться русским, украинцем, грузином и т. д. есть великая честь, не воспитывалось понятие чести, национальной гордости. Замалчивалось все национальное, растворяли все великое, [что] создано тем или иным народом, в общем понятии интернационализма. В воспитании проводилось не всегда правильное понятие интернационализма, не как поднятие каждой национальности до общего высокого уровня развития, а как проповедь, что нет никакой разницы между русскими, немцами, французами и т. д. Это привело на практике к делению немцев на „добрых“ (немецкие рабочие и крестьяне, к которым-де надо хорошо относиться, „просвещать“ их) и на „злых“ — фашистов». Авторы докладной записки подчеркивали экстренную необходимость «воспитывать у нашей молодежи чувства глубокой любви к родине, национальной гордости, патриотизма»[858].

Тем не менее в целом советская национальная политика в период Великой Отечественной войны была эффективной. Для отношений между разными народами СССР была характерна атмосфера национальной терпимости и уважения, взаимопомощи и поддержки[859]. При этом война приобрела «национальный характер» — как столкновение между враждующими народами — советским и германским. Такая окраска войны была подмечена британским журналистом А. Вертом еще в июле 1941 г.: «Я часто спрашивал, что заставляет русских так воевать? Они защищают… свою страну, свой режим, которые… являются частями одного целого. Больше нет разделительной линии между „советский“ и „Россия“. Даже старшее поколение приняло это»[860]. Эффективность советской политики признавали оккупационные власти[861], которым были известно, что «отнюдь не коммунистически настроенные советские граждане с энтузиазмом борются в рядах Красной армии, будучи уверенными, что они защищают не коммунизм, а Россию»[862].

Власть и религия

В первый же день войны, 22 июня 1941 г., несмотря на открыто враждебное отношение к церкви со стороны Советского государства, глава РПЦ митрополит Сергий (Страгородский) издал патриотическое послание к православным верующим страны, в котором отметил, что «повторяются времена Батыя, немецких рыцарей, Карла Шведского, Наполеона». Митрополит Сергий призвал вспомнить «святых вождей русского народа… Александра Невского, Дмитрия Донского, полагавших свои души за народ и Родину» и благословил народ на «предстоящий всенародный подвиг». Священнослужителей он призвал не оставаться молчаливыми наблюдателями за ходом войны, а ободрять малодушных, утешать огорченных, напоминать о долге колеблющимся[863].

С аналогичным посланием к пастве обратился 26 июня 1941 г. митрополит Ленинградский Алексий (Симанский). По воспоминаниям очевидцев, эти послания церковных иерархов нашли отклик, «охватывая не только… священство, но и гораздо более широкие круги»[864]. Во всех церквах Советского Союза священники вдохновляли людей на борьбу с врагом, руководствуясь принципом: «Родина и Церковь, патриотизм и Православие — едины»[865]. Такая позиция церкви имела особую значимость для православных христиан нашей страны, сотни тысяч которых участвовали в боевых операциях на фронте и в партизанских отрядах, трудились в тылу. О воздействии на народ патриотических обращений РПЦ говорит тот факт, что оккупанты расстреливали священников за их чтение перед паствой[866].

Несмотря на то что оба церковных иерарха, не задумываясь о последствиях, фактически нарушили закон, который запрещал вмешательство церкви в дела государства[867], есть косвенные свидетельства позитивного отношения советского руководства к посланию патриаршего местоблюстителя от 22 июня 1941 г.[868] Можно согласиться с мнением ряда исследователей, что патриотическая позиция церкви могла быть также обусловлена пониманием сохранявшейся непрочности положения РПЦ, которое могло еще более пошатнуться, если бы кто-то из ее иерархов пошел на сотрудничество с врагом[869]. Возможно, патриарший местоблюститель понимал, что отступление Красной армии на фронте увеличивало опасность репрессий в отношении его и других иерархов — власти могли опасаться, что те могут последовать примеру экзарха Прибалтики митрополита Сергия (Воскресенского), вставшего на путь сотрудничества с оккупантами[870].

7 октября 1941 г. патриарший местоблюститель получил от властей указание эвакуироваться, но не подчинился этому приказу незамедлительно, а остался в Москве, одновременно составив завещание, в котором указал своим преемником митрополита Алексия[871]. 14 октября 1941 г., еще оставаясь в Москве, патриарший местоблюститель издал послание с резким осуждением в адрес коллаборационистов из числа священнослужителей, оставшихся на оккупированной территории. Это выступление могло оказать воздействие на решение властей действительно эвакуировать патриаршего местоблюстителя, вместо того чтобы найти другой путь для предотвращения угрозы его захвата оккупантами или добровольного перехода на их сторону. Патриарший местоблюститель был эвакуирован из Москвы в Ульяновск 14 октября 1941 г. в одном вагоне с главой Обновленческой церкви А. Введенским[872], архиепископом Русской православной старообрядческой церкви Иринархом и руководителями баптистской общины[873]. Этот факт говорит о том, что советское руководство все еще присматривалось к действиям патриаршего местоблюстителя и РПЦ, в целом не предоставляя им приоритета по отношению к другим религиозным учреждениям. В Ульяновске патриарший местоблюститель первое время находился фактически под домашним арестом[874].

Однако в связи с тем, что патриарший местоблюститель и церковь продолжали свою патриотическую деятельность, в дальнейшем наметилось потепление в отношениях государства и церкви, примером чего могут служить такие факты, как изданное ЦК ВКП(б) 7 октября 1941 г. указание о неправильности закрытия церквей в Свердловской области (в июле — августе 1941 г. было закрыто 9 церквей и 2 часовни, несмотря на возражения верующих)[875], а также разрешение вечернего благовеста и крестного хода в Москве на Пасху 1942 г., для чего был фактически отменен комендатский час[876]. Без официального роспуска перестали функционировать Союз воинствующих безбожников и выходить его издания «Безбожник» и «Антирелигиозник»[877]. Были закрыты некоторые антирелигиозные музеи[878]. В 1941–1947 гг. литература по антирелигиозной тематике в СССР практически не публиковалась, хотя до 1940 г. ежегодно выходило около 2 тыс. названий тиражом более 2,5 млн экземпляров. Исчезли из политического лексикона такие понятия, как «антирелигиозная борьба», «безбожники», «мракобесы-церковники»[879].

Изменения в политике по отношению к церкви были обусловлены также и тем, что война и связанные с ней невзгоды заметно усилили религиозность среди населения. Храмы вновь стали наполняться молящимися, увеличилось число обрядов[880]. О росте религиозности и соответствующих ожиданиях со стороны народа можно судить по тому факту, что Пензенскую область в июле 1942 г. всколыхнули слухи, что «26 государств якобы объявили Советскому Союзу ультиматум о роспуске колхозов и открытии церквей»[881]. В темные дни войны власть была крайне заинтересована в том, чтобы не антагонизировать массы верующих Советского Союза, но заручиться их поддержкой в защите страны и одержании победы над захватчиками[882]. Причину прекращения антирелигиозной пропаганды и разрешения большей веротерпимости следует искать также не только в негласном одобрении советским правительством патриотической позиции церкви, но и в необходимости противодействовать германской пропаганде, спекулировавшей на «безбожности» советской власти. Однако существенного облегчения участи Русской православной церкви в первый период войны не произошло[883].

Тем не менее патриотическую позицию в первый же период войны заняли также Русская православная старообрядческая церковь и Обновленческая церковь[884], которая к этому времени изрядно поредела и растеряла своих последователей (в 1932 г. у обновленцев было 14–15 % православных приходов)[885].

На 1 июня 1941 г. в СССР имелось 1312 мечетей[886] (до Октябрьской революции их было 14 тыс.)[887] и 8052 мусульманских священнослужителя[888] (в довоенное время было репрессировано от 30 до 50 тыс. исламских священнослужителей)[889]. Тем не менее ислам продолжал играть огромную роль в жизни народов, которые традиционно придерживались этой религии. С началом войны началась новая эра в отношениях между советской властью и исламом. Группа муфтиев во главе с Г. З. Расулевым возглавила движение в подержку советской власти и борьбы с фашистскими захватчиками[890]. 18 июля 1941 г. Г. З. Расулев обратился с первым воззванием к мусульманам Советского Союза, призывая их «подняться на защиту их родной земли, молиться в мечетях о победе Красной армии и благословить своих сыновей, сражающихся за правое дело». Затем последовали еще два воззвания, в том числе к мусульманам всего мира, в которых они призывались «во имя Ислама встать на защиту мусульман и народов России, их мирной жизни и религии»[891].

В сентябре 1941 г. советское руководство приняло решение поддержать деятельность Г. З. Расулева с целью «нейтрализации распространяемой… из Берлина и Рима антисоветской пропаганды среди мусульманского мира»[892] (эту деятельность у нацистов возглавлял бывший великий муфтий Иерусалима Хаджи Мухаммед Амин эль-Хусейни, бежавший в Германию после провала антибританских восстаний в Палестине и Ираке в 1940 г.)[893]. Советские органы приняли решение организовать радиомитинг «представителей восточных (мусульманских) народов СССР» и издать «Обращение к верующим мусульманам СССР и всего мира от религиозных мусульманских центров СССР»[894].

15–17 мая 1942 г. в Уфе было созвано совещание, в котором приняли участие 85 духовных лидеров ислама в СССР. Совещание приняло «Обращение», в котором приводились ссылки на историческое противостояние мусульман и германцев, а также факты уничтожения мусульман нацистами и итальянскими фашистами в Абиссинии, Албании, Ливии, Крыму. В обращении содержался призыв «не жалея сил, сражаться на поле брани за освобождение великой Родины, всего человечества и мусульманского мира от ига фашистских злодеев», показать «перед всем миром верность своей Родине», молиться «в мечетях и молитвенных домах о победе Красной армии», а также помнить, «что победа врага принесет Родине большие бедствия, наука и культура погибнут, религия, язык и обычаи мусульман исчезнут». «Обращение» содержало некоторые перегибы, в частности сообщение о немецких зверствах над мусульманами в Крыму (оккупанты были обвинены в «разрушении мечетей», «удалении религиозных символов», «запрещении общих молитв» и «подавлении национальных и религиозных традиций любым вообразимым способом»)[895]. На самом деле такого не было. Мало того, по некоторым данным, крымско-татарское население получило от оккупантов разрешение на открытие около 40 мечетей[896]. «Обращение» было издано массовым тиражом на татарском, казахском, узбекском, таджикском, туркменском и киргизском языках и распространено среди верующих мусульман СССР[897] и зарубежных стран, наряду с интервью Г. З. Расулева, в котором он называл муфтия Х. А. эль-Хусейни человеком, который предал веру предков и добровольно молился «нацистскому „богу“ Вотану»[898].

Патриотическая деятельность мусульманских священнослужителей способствовала мобилизации мусульманских народов СССР на защиту Родины. В результате активизации работы мусульманского духовенства увеличилось число посещающих мечети, имело место привлечение к религии женщин и молодежи. В мечети Центрального духовного управления мусульман в Уфе число присутствовавших на праздничных молениях доходило до 3 тыс. человек[899].

9 июля 1941 г. Армянская апостольская церковь (ААЦ) выпустила воззвание к армянскому народу с целью «воспламенить сердца армянского народа патриотическими чувствами, поднять всех армян… на оборону отечества». Все зарубежные епархии ААЦ получили указание «совершить молебствия и возносить молитвы Всевышнему, благословить оружие Красной армии и пожелать ей успеха». В послании «К армянскому народу» от 31 июля 1941 г. глава ААЦ писал: «Армяне, кроме Советской Армении, не имеют другой Родины…Поддержка Советского Союза — есть поддержка Армянской страны. Победа Советского Союза — есть победа нашего народа». Эти слова были обращены не только к советским армянам, но и к армянской диаспоре за рубежом. В 1942–1943 гг. были изданы другие патриотические воззвания, в том числе «Ко всем армянам мира»[900]. Таким образом, патриотическая деятельность ААЦ была направлена на верующих армян, как в СССР, так и вне страны.

В первый период войны не произошло существенных изменений в отношении государства к буддизму. Буддийская конфессия была полностью разгромлена в конце 1930-х гг., что не делало возможным какую-либо деятельность буддийских иерархов в начале войны. Хотя преследований верующих буддистов не было, однако, по мнению ряда исследователей, в отношении их у советского руководства могли быть определенные подозрения в «нелояльности», так как союзник Германии и потенциальный агрессор Япония идентифицировалась как страна, эксплуатировавшая буддизм для своих собственных целей[901].

Московский раввин Ш. Шлифер возглавил патриотическую деятельность иудейских общин СССР. В августе 1941 г. он выступил на митинге еврейского народа, будучи там единственным религиозным представителем. В своем выступлении он привел пример «великого раввина Шнейр-Залмана, который во время войны с Наполеоном не жалел усилий, чтобы убедить евреев помочь русским любым возможным способом в борьбе против врага»[902]. Речи и послания раввина Ш. Шлифера были главным связующим звеном между религиозными евреями России и их собратьями в других странах. Послабления в отношении иудаизма были отмечены с самого начала войны. В частности, в Биробиджане стала открыто действовать синагога (до войны работала на нелегальном положении)[903].

В период коренного перелома в войне Русская православная церковь продолжала проявлять твердую патриотическую позицию, направив свои усилия в том числе на противодействие коллаборационизму. 22 сентября 1942 г. патриарший местоблюститель издал послание, в котором выразил категорический протест против сотрудничества прибалтийских епископов с оккупантами, а в принятом в тот же день «Определении» церковь потребовала от них дать объяснение «с опубликованием в печати» и «принять все меры к исправлению». Причиной таких действий РПЦ послужило то, что в августе 1942 г. в оккупированной Риге состоялся съезд православных епископов, оставшихся на оккупированной территории СССР, на котором иерархи во главе с митрополитом Сергием (Воскресенским), не порывая официально связи с РПЦ, выступили против патриотических обращений патриаршего местоблюстителя, а также послали приветственную телеграмму А. Гитлеру. В сентябре — октябре 1942 г. НКВД СССР негласно содействовал распространению послания патриаршего местоблюстителя и «Определения» РПЦ на оккупированной территории Прибалтики[904].

В марте 1943 г. РПЦ осудила украинских «раскольников» и коллаборационистов, выдвинув к их лидеру архиепископу Поликарпу (Сикорскому) требование «оправдаться»[905]. На оккупированной территории были распространены патриотические обращения патриаршего местоблюстителя («Рождественское» от 4 января 1943 г. и посвященное двухлетию Отечественной войны), а также послание лениградского митрополита Алексия к населению оккупированной территории Ленинградской области от 25 апреля 1943 г.[906] Через Всеславянский антифашистский комитет распространялись обращения иерархов РПЦ, в том числе под заголовками «Бог благословляет народную справедливую войну против гитлеровских захватчиков», «О свободе религии в СССР», «Немцы — злейшие враги христиан»[907].

2 ноября 1942 г. митрополит Киевский и Галицкий Николай был назначен членом Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и причиненного ими ущерба гражданам, колхозам и общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям СССР (ЧГК)[908]. Несомненно, это решение было мотивировано прежде всего желанием усилить пропагандистский потенциал комиссии[909], однако оно же явилось одним из проявлений налаживания отношений с РПЦ. В дальнейшем митрополит Николай стал связующим звеном между церковью и государством и в других сферах деятельности. 10 мая 1943 г. он принял участие во Всеславянском митинге[910], а затем принимал участие и в других мероприятиях Всеславянского антифашистского комитета[911]. ЧГК привлекала священнослужителей РПЦ к работе своих комиссий на местах[912].

Новый период в отношениях между государством и конфессиями ознаменовался публикацией 10 ноября 1942 г. в центральной советской прессе телеграмм высших церковных иерархов РПЦ — патриаршего местоблюстителя и митрополита Николая, адресованных И. В. Сталину по случаю 25-летней годовщины советской власти. Патриарший местоблюститель приветствовал И. В. Сталина как «богоизбранного вождя наших воинских и культурных сил, ведущего нас к победе над варварским нашествием, к мирному процветанию нашей страны и светлому будущему ее народов». Митрополит Николай от имени верующих Украины передал И. В. Сталину «горячие молитвенные пожелания от Всевышнего здравия Вашего на долгие годы, а нашей дорогой родине скорейшего очищения под Вашим водительством от немецкой нечисти»[913]. Телеграммы церковных иерархов на имя И. В. Сталина свидетельствовали не только о продолжении патриотической политики церкви, но и о начале сближения политических позиций церкви и советского руководства, в том числе по ситуации на оккупированной территории Украины, где в это время ширились и церковный раскол, и антисоветское националистическое движение.

5 января 1943 г. в телеграмме на имя И. В. Сталина патриарший местоблюститель сообщил, что РПЦ инициировала сбор пожертвований на постройку танковой колонны имени Дмитрия Донского[914] (с таким призывом к пастве церковь обратилась 30 декабря 1942 г.)[915]. Патриарший местоблюститель попросил разрешения открыть в Госбанке специальный счет для перечисления этих пожертвований[916]. До тех пор банковского счета у РПЦ не было, так как она, как и все религиозные организации, по Декрету об отделении церкви от государства 1918 г. и Закону от 8 апреля 1929 г. была лишена права иметь атрибуты юридического лица[917]. Получив лично от И. В. Сталина разрешение открыть банковский счет[918], церковь де-факто стала юридическим лицом.

Первое время видимые через призму официальной пропаганды отношения между государством и церковью базировались только на «материальной» основе. В центральной прессе публиковались новые «отчеты» иерархов перед И. В. Сталиным в том, как церковь помогает фронту, и выражения готовности помогать и далее[919]. Ответы И. В. Сталина иерархам не отличались разнообразием: «Прошу передать православному русскому духовенству и верующим мой привет и благодарность Красной армии за заботу о бронетанковых силах Красной армии» и т. и.[920] За короткое время на танковую колонну имени Дмитрия Донского было собрано более 8 млн рублей[921]. На местах материальную помощь властям оказывали монастыри[922].

Советское руководство не могло не учитывать религиозный подъем в народе. Оно решило больше не чинить препятствий этому подъему. В мае 1943 г. вновь были разрешены ночные пасхальные богослужения[923]. Послабления были даны и на территории, освобожденной от оккупации, где налицо было возрождение религии. Эта ситуация была проблематичной для советской власти[924]. Ответом на нее стало постановление СНК СССР «О порядке открытия церквей на территории, освобожденной от немецкой оккупации» от 1 декабря 1942 г., которое предписывало воздерживаться от огульного закрытия восстановленных при оккупантах церквей[925]. Так, в Курске почти все открытые при оккупации церкви продолжали работать и после освобождения[926].

Тем не менее власть установила жесткие пределы послаблений в сторону церкви. В частности, НКГБ пресекал попытки церкви входить в непосредственные сношения с командованием госпиталей и ранеными под видом шефства. Власти на местах ощущали беспокойство в связи с оживлением религиозных настроений — например, в июне 1943 г. Пензенский обком сообщил в ЦК ВКП(б) о своей озабоченности фактами «настроений за открытие церквей» и проведением религиозных шествий[927].

Всё расставили на места события сентября 1943 г., которые подвели официальную основу под изменение курса государственной политики по отношению к Русской православной церкви и, как следствие, к другим религиозным институтам в СССР. 4 сентября 1943 г. И. В. Сталин принял патриаршего местоблюстителя митрополита Сергия, ленинградского митрополита Алексия и экзарха Украины митрополита Николая. Официально сообщалось, что «во время беседы Митрополит Сергий довел до сведения Председателя Совнаркома, что в руководящих кругах православной церкви имеется намерение в ближайшее время созвать Собор епископов для избрания Патриарха Московского и всея Руси и образовать при Патриархе Священный Синод. Глава Правительства И. В. Сталин сочувственно отнесся к этим предположениям и заявил, что со стороны Правительства не будет к этому препятствий. На беседе присутствовал Заместитель Председателя Совнаркома СССР тов. В. М. Молотов»[928]. За всю историю советской власти это был первый случай официальной встречи руководителей государства и иерархов церкви.

Причины принятия советским руководством окончательного решения о стратегическом союзе («конкордате») с Русской православной церковью были как внутриполитическими (моральная мобилизация населения, сбор средств, борьба с коллаборационизмом), так и внешнеполитическими. Причем последние, очевидно, оказались решающими. В 1943 г., после коренного перелома в войне, И. В. Сталин в качестве одного из инструментов послевоенной внешней политики выбрал разрушение «римско-католической империи» и превращение РПЦ в «Центр международного православия». Об этом он сообщил 4 сентября 1943 г. Г. М. Маленкову, Л. П. Берии и представителю НКГБ Г. Г. Карпову в беседе, которая состоялась до встречи с церковными иерархами. При этом И. В. Сталин дал понять, что его внешнеполитические устремления связаны только с РПЦ и не касаются других вероисповеданий в стране. Также в преддверии Тегеранской конференции И. В. Сталин, очевидно, рассчитывал на то, что возрождение патриаршества могло было быть позитивно воспринято союзниками[929].

Церковь стала использоваться государством во внешнеполитических целях еще в 1942 г., когда по решению политбюро ЦК ВКП(б)[930], но под эгидой Московской патриархии в великолепном для военных времен исполнении была издана книга «Правда о религии в России», которая в розовых красках рассказывала о том, что в СССР царит свобода совести[931]. В издании этой книги было прежде всего заинтересовано советское руководство, хотя и сама РПЦ получила некоторую пользу в области своих международных сношений[932], например в налаживании отношений с главой Англиканской церкви, архиепископом Кентерберийским X. Джонсоном, которому были отосланы 500 экземпляров этой книги[933]. Она была также распространена среди русских эмигрантов в США[934]. Среди других внешнеполитических шагов церкви, которые были осуществлены при поддержке государства, — обращения к румынским солдатам в ноябре 1942 г., румынским пастырям и пастве в декабре 1942 г., «ко всем христианам в Югославии, Чехословакии, Элладе и других странах»[935], к славянским народам от 23 апреля 1943 г.[936]

Таким образом, к середине 1943 г. церковь уже служила государству по части укрепления морального духа людей, сбора денежных пожертвований, предотвращения коллаборационизма на оккупированных территориях, поддержки антифашистского сопротивления в православных странах Европы. В дополнение, ее потенциальные возможности можно было использовать для агитации среди союзников к открытию Второго фронта и для поддержки антиватиканской пропаганды. Взамен Советское государство выразило готовность пойти на определенные уступки со своей стороны[937], но при этом было намерено поставить церковь под жесткий контроль, сделав ее послушно управляемой в своей политической игре[938].

Последствия встречи И. В. Сталина с иерархами РПЦ явились переломными для всей истории церкви в советское время. Уже 8 сентября 1943 г. состоялся собор, в котором приняли участие 19 высших иерархов церкви. На соборе были избраны патриарх Московский и всея Руси (им стал патриарший местоблюститель митрополит Сергий) и Священный синод. Советская пресса подчеркивала, что «собор единогласно принял оглашенное митрополитом Сергием обращение к правительству СССР с выражением благодарности за внимание к нуждам русской православной церкви»[939]. Собор принял антиколлаборационистское постановление, указывавшее, что «всякий виновный в измене общецерковному делу и перешедший на сторону фашизма, как противник Креста Господня, да числится отлученным, а епископ или клирик — лишенным сана»[940].

Патриархат, с октября 1941 г. находившийся в эвакуации в Ульяновске, был возвращен в Москву. Ему был предоставлен особняк бывшего германского посольства. С 12 сентября 1943 г. был возобновлен выпуск «Журнала Московской патриархии»[941]. 28 ноября 1943 г. СНК СССР разрешил открыть в Москве Православный богословский институт и богословско-пастырские курсы[942]. С 1943 г. резко сократился размах репрессий в отношении клириков и верующих[943].

14 сентября 1943 г. при СНК СССР был создан Совет по делам Русской православной церкви, который возглавил Г. Г. Карпов. Были назначены уполномоченные Совета при СНК республик и облкрайисполкомах. В Положении о Совете по делам РПЦ, утвержденном постановлением СНК СССР 7 октября 1943 г., была установлена главная функция Совета — осуществление связи между правительством СССР и патриархом Московским и всея Руси по вопросам РПЦ, «требующим разрешения правительства СССР»[944]. На самом деле задача Совета по делам РПЦ заключалась в осуществлении контроля над тем, как церковь служит Советскому государству и его политике[945]. Об истинном отношении государства к церкви (утилитарное использование и полный контроль) говорит тот факт, что Г. Г. Карпов был кадровым сотрудником НКГБ, где вплоть до 1955 г. (уже в рамках МГБ — КГБ) возглавлял 4-й отдел III секретно-политического управления, ответственного в том числе за борьбу с «церковно-сектантской контрреволюцией»[946].

К реализации широких внешнеполитических функций церковь приступила немедленно. Уже в сентябре 1943 г. состоялся визит в Москву делегации Англиканской церкви во главе с архиепископом Йоркским X. Джонсоном. Делегация встретилась с патриархом Сергием и митрополитом Николаем и побывала на службе в патриаршем соборе, где была приглашена в алтарную часть. Архиепископ произнес в соборе короткую речь о единстве двух церквей против общего врага[947]. X. Джонсону советским руководством была отведена роль «проповедника хорошего отношения к СССР в Англии». За свою деятельность 20 июля 1945 г. он получил орден Трудового Красного Знамени[948].

Внешнеполитический аспект деятельности церкви был использован советской пропагандой для разъяснения населению перемен в религиозной политике: «Наши армии скоро вступят в славянские государства, которые не знали преимуществ коммунистического образования. Какой смысл тогда будет у Всеславянского комитета в Москве, если мы продолжим старую политику по отношению к церкви? Наша новая политика по отношению к религии будет ценна для подавления антисоветской пропаганды католиков, лютеран и других религиозных групп»[949].

26 ноября 1943 г. СНК СССР издал постановление «О порядке открытия церквей», согласно которому решение об открытии каждого конкретного храма должно было рассматриваться СНК республик и облкрайисполкомами, а затем направляться в Совет по делам РПЦ для окончательного решения вопроса. Отказ в открытии утверждался на месте, при этом в Совет по делам РПЦ направлялась копия этого решения[950]. Очевидно, уже сама процедура разрешения вопроса об открытии храма затрудняла получение положительного ответа. Поэтому разрешение на открытие храмов оказалось фикцией: за 1944–1945 гг. в Совет по делам РПЦ поступило 5770 ходатайств, но удовлетворено было только 414[951]. Совет по делам РПЦ руководствовался прямым указанием В. М. Молотова, данным осенью 1943 г.: «Пока не следует давать никаких разрешений на открытие церквей… Открыть церкви в некоторых местах придется, но нужно будет сдерживать решение этого вопроса правительством»[952].

Новая политика советского правительства принесла изменения в положение Грузинской православной церкви (ГПЦ), которая в 1917 г. в одностороннем порядке объявила о независимости от РПЦ (восстановила статус-кво 1811 г.). В 1943 г. И. В. Сталин, который с семинарских дней имел глубокие познания о грузино-русском церковном конфликте, взял на себя миссию «миротворца» в отношениях между двумя церквями[953]. 14 ноября 1943 г. Синод РПЦ принял постановление о признании автокефалии Грузинской церкви. Автокефалия была неубедительно обоснована тем, что Грузинская ССР «входит в Советский Союз как отдельная республика, имеет в известных границах свое государственное управление и точно определенную территорию»[954]. 19 ноября 1943 г. было провозглашено возобновление канонического общения РПЦ и ГПЦ[955]. Однако в отношении автокефалии грузинское православие, по замыслу властей, должно было оставаться исключением, а не прецедентом[956].

«Конкордат» между Советским государством и Русской православной церковью ознаменовал начало конца Обновленческой церкви. До этого советское руководство не отвергало сотрудничества с обновленцами по вопросам мобилизации патриотических сил внутри страны и на оккупированной территории. В частности, НКВД СССР способствовал распространению патриотических обращений главы Обновленческой церкви А. Введенского к верующим Кавказа в августе 1942 г. и по случаю Пасхи в апреле 1943 г. (причем тиражом, равным тиражу обращения патриаршего местоблюстителя РПЦ)[957]. Однако после заключения «конкордата» ситуация изменилась. 12 октября 1943 г. Г. Г. Карпов доложил И. В. Сталину о том, что «Совет по делам РПЦ считает целесообразным не препятствовать распаду обновленческой церкви и переходу обновленческого руководства в патриаршую сергиевскую церковь»[958]. Новая политика советского правительства внесла растерянность и панику в руководящие обновленческие круги[959].

Изменений в положении Русской православной старообрядческой церкви (РПСЦ) не произошло, хотя очевидно, что Советское государство с одобрением воспринимало патриотическую деятельность РСПЦ: при помощи органов НКВД СССР на оккупированной территории распространялись обращения главы РСПЦ архиепископа Московского и всея Руси Иринарха, в которых он призывал помогать партизанам и Красной армии. Впоследствии возможности РСПЦ стали использоваться во внешнеполитическом плане. В частности, в июле 1944 г. НКГБ СССР распространил два патриотических обращения РСПЦ «к старообрядцам освобожденных районов Бессарабии, Молдавии и Румынии»[960].

29 октября 1943 г. по решению СНК СССР при Совнаркоме Армянской ССР был создан Совет по делам Армяно-Григорианской церкви, в задачу которому было поставлено осуществление «связи между правительством Армянской ССР и католикосом всех армян по вопросам Эчмиадзина, требующим разрешения правительства Армянской ССР»[961]. Советское руководство использовало в своих целях внешнеполитические возможности Армянской апостольской церкви (ААЦ) по идеологической работе с армянской диаспорой за рубежом. В октябре 1943 г. НКГБ СССР оказал ААЦ помощь в издании церковного календаря на 1944 г., предназначенного для распространения за рубежом, с целью «укрепления [советского] влияния на заграничные епархии» ААЦ[962].

Аналогичным образом власти строили взаимоотношения с протестантскими общинами. В июле 1943 г., в связи с ожидавшимся приездом делегации Англиканской церкви, был разрешен переезд руководства Всесоюзного совета евангельских христиан (ВСЕХ) из Ульяновска в Москву. В январе 1943 г. НКВД распространил на оккупированной территории СССР патриотическое обращение ВСЕХ. Возможности протестантских религиозных центров были использованы и при борьбе с уклонением баптистов и евангелистов, проживавших на вновь на освобожденной территории, от военной службы. В декабре 1943 г. НКГБ СССР распространил среди протестантов патриотическое обращение «по военному вопросу» от имени Всесоюзного совета евангельских христиан и баптистов (ВСЕХБ)[963].

17 октября 1943 г. в Ташкенте состоялся съезд мусульманского духовенства и верующих Средней Азии и Казахстана, на котором было создано Духовное управление мусульман (ДУМ) Средней Азии и Казахстана[964]. Съезд принял обращения к верующим мусульманам Средней Азии и стран Востока и к верующим мусульманам Крыма, в которых говорилось о том, что нацисты поставили своей целью осквернить мусульманские святыни, «уничтожить национальную культуру народов Туркестана и Казахстана, предать огню костров сокровища [их] науки и знания». Указывалось, что нацисты считают «все народы мира низшей расой, а восточные — мусульманские народы обезьянами». Обращение вменяло в обязанность мусульманским священнослужителям призывать «правоверных отвагой и геройством на фронте, честным и самоотверженным трудом в тылу ускорить час победы». Обращение содержало некоторые преувеличения относительно ликвидации оккупантами «национальной самостоятельности крымских мусульман» и их издевательств над мусульманскими «бытовыми обычаями и религией». Оба обращения были инспирированы советским руководством, а их текст согласован с НКГБ Узбекской ССР и ЦК КП(б) Узбекистана. В декабре 1943 г. НКГБ СССР размножил и распространил 15 тыс. экземпляров обращения среди верующих мусульман Средней Азии и Казахстана, а также за рубежом[965].

Отношения между государством и иудейской религиозной общиной базировались на использовании авторитета общины для мобилизации общественного мнения зарубежных евреев. В качестве примера можно привести обращение 13 раввинов Советского Союза (в том числе из Москвы, Риги, Одессы, Киева, Харькова, Ташкента, Пинска, Бреста, Житомира), которое в декабре 1943 г. было отослано советскими властями в Еврейское телеграфное агентство в Нью-Йорке. В обращении говорилось: «В этот священный час, когда для еврейства настал момент „быть или не быть“ — ни на минуту не забывать наш священный долг всячески помочь доблестной Красной армии и Советскому Союзу… Требуйте постоянно и неутомимо от стран и государства, гражданами которых вы являетесь, скорейшего принятия сверхчеловеческих мер для полнейшего разгрома»[966].

Пожалуй, единственным религиозным течением, которое не встало на патриотическую платформу и осознанно поддерживало курс на конфронтацию с советской властью, было православное сектантство. В конце войны приверженцы секты «Истинно-православные христиане» подверглись репрессиям[967].

В заключительный период войны положение Русской православной церкви существенно улучшилось: епископат церкви насчитывал 25 архиереев[968]. В 1944 г. было открыто 208, в 1945 г. — 510 храмов[969]. Если на 15 марта 1943 г. у РПЦ было 27 епархий (на неоккупированной территории), то на начало 1946 г. — 58 епархий, 10 547 церквей, 3 духовных учебных заведения, 1 церковное периодическое издание[970], 61 архиерей в СССР, 17 архиереев за границей, 9254 священника, 30 % из которых начали службу в годы войны[971]. Сотни священников были выпущены из тюрем и лагерей[972].

Соотношение числа ходатайств и открытых церквей по годам было таким: 1944 г. — 6402 и 207 (3,23 %), 1945 г. — 6025 и 509 (8,45 %), 1946 г. — 5105 и 369 (7,23 %), 1947 г. — 3087 и 185 (5,99 %)[973]. Таким образом, в период 1944–1947 гг. максимальное число открытых храмов, как в абсолютном, так и в процентном отношении к числу поданных ходатайств, пришлось на 1945 г. Объяснить это можно тем, что прихожане церквей, открытых во время оккупации, оказывали сопротивление против закрытия при возвращении советской власти[974]. 1 декабря 1944 г. было издано постановление СНК СССР «О порядке открытия церквей и молитвенных зданий на территории, освобожденной от немецкой оккупации», которое предписывало «не проводить кампании по огульному возврату зданий, переданных немцами под церкви», а делать это постепенно, изыскивая возможность предоставления верующим других зданий[975].

Кроме увеличения числа приходов, в заключительный период войны произошло существенное укрепление материально-технического положения РПЦ, в том числе в части обеспечения ее транспортом и горючим за счет Совета по делам РПЦ. 30 июня 1944 г. было принято постановление СНК СССР о передаче церкви «предметов культа» из числа национализированного, конфискованного и выморочного имущества. 24 августа 1944 г. СНК СССР дал Госбанку СССР разрешение открывать для Московской патриархии, епархиальных управлений и церковных приходов текущие счета для хранения церковных средств. Произошло укрепление образовательной базы церкви: 10 мая 1944 г. СНК СССР разрешил РПЦ открыть в Саратове Богословско-пастырские курсы[976], 14 июня 1944 г. — Богословский институт и Богословские курсы в Новодевичьем монастыре[977].

Активное участие в регулировании государственно-церковных отношений принимало руководство союзных республик. В частности, 22 февраля 1944 г. первый секретарь ЦК КП(б)У Н. С. Хрущев принял представителей православной общины Украины, где находилась большая часть вновь открытых в СССР храмов, в том числе возобновившая свою деятельность Киево-Печерская лавра[978].

Политическое упрочение «конкордата» между государством и церковью произошло в годы патриаршества Алексия I. После кончины патриарха Сергия 15 мая 1944 г.[979] ленинградский митрополит Алексий вступил в должность патриаршего местоблюстителя. Весь период блокады он безотлучно находился в Ленинграде, был награжден медалью «За оборону Ленинграда»[980]. По некоторым данным, митрополиту разрешили остаться в осажденном городе специально, чтобы поддержать моральный дух населения. По воспоминаниям блокадников, проповеди митрополита Алексия были полны патриотического подъема и давали много душевной силы ленинградцам, помогали им выжить[981]. На некоторых богослужениях в Никольском кафедральном соборе Ленинграда присутствовало командование Ленинградского фронта[982]. В изданных в 1944 г. патриотических посланиях по случаю Пасхи и освобождения Ленинградской области митрополит Алексий утверждал, что «советская власть» — это «наша власть», и призывал помогать Красной армии[983].

18 мая 1944 г. в кафедральном патриаршем Богоявленском соборе в Москве состоялось отпевание и погребение патриарха Сергия, на которое «собралась огромная масса верующих». На этом траурном мероприятии в качестве представителя СНК СССР присутствовал Г. Г. Карпов[984]. Совнарком выразил Священному синоду РПЦ официальное соболезнование[985]. В своем ответном послании митрополит Алексий высказал правительству «глубокую благодарность за его высокое внимание к нашей Православной церкви»[986].

В посланиях иерархов РПЦ и иных церковных материалах 1944–1945 гг. отношение к руководству страны выражали такие слова: «Чувство самой искренней любви», чувства «глубокой… любви и благодарности», «уверения в… искреннем и глубоком уважении», «искренние благодарные чувства». И. В. Сталин именовался «Богоданным Вождем», «дорогим», «мудрым», «Богопоставленным Вождем… народов нашего великого Союза», «глубокочтимым», «любимым… Верховным Вождем», «величайшим из людей современной нам эпохи», «гениальным вождем многомиллионного государства», «родным», «глубокоуважаемым», «нашим Великим Сталиным». Отношение государства к церкви характеризовалось как «любвеобильное», «высокое внимание», «отеческая забота»[987].

В обращениях церкви к советскому руководству присутствовали заверения в лояльности. Митрополит Алексий в своем послании И. В. Сталину от 19 мая 1944 г. писал, что позиция церкви — это «неизменная верность Родине и возглавляемому Вами Правительству нашему», а также выразил уверенность, что, «действуя в полном единении с Советом по делам Русской Православной Церкви, я вместе с… Священным Синодом буду гарантирован от ошибок и неверных шагов»[988]. Свою лояльность церковь показывала продолжением материальной помощи государству. К 1 октября 1944 г. РПЦ пожертвовала 150 млн рублей[989], а всего за время войны — 300 млн рублей. В октябре 1944 г. митрополит Алексий сообщил И. В. Сталину о начале всецерковного сбора «пожертвований в фонд помощи детям и семьям бойцов доблестной Красной армии». В то же время государство предпринимало конкретные шаги по выражению благодарности церкви. В частности, в октябре 1944 г. группа священнослужителей Москвы и Тулы во главе с митрополитом Николаем была награждена медалями «За оборону Москвы»[990].

Размах нового Поместного собора, назначенного на 31 января — 2 февраля 1945 г., существенно отличался от предыдущего (сентябрь 1943 г.), и подготовка к нему началась заблаговременно. 12 сентября 1944 г. Совет по делам РПЦ утвердил «План мероприятий в связи с проведением предсоборного совещания епископов и поместного собора», согласно которому была поставлена задача оказать всемерную материально-техническую помощь патриархии в организации собора, а также осуществлять контроль над содержанием политических заявлений, которые должны были быть сделаны на соборе[991].

На соборе председатель Совета по делам РПЦ Г. Г. Карпов произнес речь, в которой подчеркнул патриотическую роль РПЦ. Было отмечено, что церковь «в дни тяжелых испытаний, которым неоднократно подвергалась наша Родина в прошлом, не порывала своей связи с народом, жила его нуждами, чаяниями, надеждами и вносила свою лепту в общенародное дело», «с первого дня войны приняла самое горячее участие в защите Родины»[992]. Эти слова Г. Г. Карпова резко контрастировали с выражениями, употреблявшимися в советской довоенной пропаганде. Очевидно, как за годы войны кардинально изменилась трактовка роли Русской православной церкви в истории страны.

О содержании политики государства в отношении церкви Г. Г. Карпов сказал на соборе, что «ни в какой мере не вмешиваясь во внутреннюю жизнь Церкви, Совет [по делам РПЦ] способствует дальнейшей нормализации отношений между Церковью и Государством, наблюдая за правильным и своевременным проведением в жизнь Законов и Постановлений Правительства, относящихся к Православной Русской Церкви». Эти положения нашли отражение в принятом Поместным собором 31 января 1945 г. обращении к правительству СССР: «Во всей своей жизнедеятельности наша церковь встречает полное содействие в своих нуждах со стороны Правительства». В принятом собором «Послании к преосвященным архипастырям, пастырям и всем верным чадам Русской Православной Церкви» предписывалось делать все, «чтобы наша… Церковь, как и древле, сияла верою и благочестием, и служила опорой могущества и процветания нашей Родины». Поместный собор избрал митрополита Алексия патриархом Московским и всея Руси. На интронизации нового патриарха присутствовал Г. Г. Карпов[993]. 28 января 1945 г. СНК СССР утвердил «Положение об управлении РПЦ», которое установило регламент административного управления Церковью, определив полномочия и функции Поместного собора, патриарха и Священного синода[994]. 10 апреля 1945 г. патриарха Алексия приняли И. В. Сталин и В. М. Молотов[995].

Внешнеполитическая деятельность церкви в заключительный период войны получила новое наполнение, особенно в плане укрепления лояльности к Советскому Союзу среди православных народов Европы[996], — 25 августа 1944 г. митрополит Алексий издал послание к румынскому народу, 7 сентября 1944 г. — к болгарскому народу. Через Всеславянский антифашистский комитет в славянских странах распространялись материалы РПЦ, утверждавшие, что в СССР царит свобода совести, а между государством и церковью — полное взаимопонимание[997].

В связи с тем, что руководство страны планировало вхождение стран Центральной Европы в орбиту своего влияния, церкви была отведена особая роль — получить главенство среди православных церквей этого региона. В «Обращении к христианам всего мира», принятом на Поместном соборе РПЦ, Русская православная церковь была названа «Церковью Великой Страны»[998]. В апреле 1945 г. состоялся церковный визит в Болгарию и Югославию, в мае 1945 г. — в Румынию[999]. Эти визиты принесли свои плоды. В апреле 1945 г. глава Болгарской православной церкви митрополит Стефан заявил: «Православная русская церковь заняла ведущее место в большом семействе славянских народов как старшая и передовая среди православных церквей»[1000]. Церковь достигла успеха и на Ближнем Востоке — в мае 1944 г. многие русские монахи и монахини в Иерусалиме перешли в лоно РПЦ[1001].

Среди других внешнеполитических акций РПЦ — обращение к православным верующим в Синьцзяне в феврале 1944 г.[1002] (советское руководство имело особые виды на эту территорию)[1003], заявление патриарха Алексия с приветствием и благословением решений Крымской конференции[1004], послание верующим Америки (апрель 1945 г.), а также участие в решении «закарпатского вопроса». 20 ноября 1944 г. в РПЦ поступила петиция от Мукачевско-Пряшовской (Закарпатской) епархии Сербской православной церкви о приеме ее в РПЦ[1005]. В декабре 1944 г. Москву посетила делегация православного духовенства Закарпатской Украины, которая была принята патриаршим местоблюстителем и в Совете по делам РПЦ. Цель приезда делегации заключалась в прошении не только о переходе Закарпатской епархии в лоно РПЦ, но и о присоединении Закарпатья к СССР[1006].

Особую роль РПЦ получила в программе противодействия мировому католицизму. В частности, церковь выступила с осуждением призыва папы Пия XII к милосердию по отношению к немцам, указывая на «лживость таких призывов», так как ранее папа не призывал итальянцев и немцев к «милосердию» по отношению к народам Эфиопии, Греции, Советского Союза и других стран, подвергшихся агрессии. Указывалось, что такими призывами папа ведет борьбу «против Советского Союза, против России». Оснований же для прощения фашистов церковь не находила. Также Ватикан и «воинствующий католицизм» обвинялись в «агрессии» против РПЦ[1007].

Одновременно с поддержкой отдельных сфер деятельности РПЦ руководство страны не допускало «чрезмерного» усиления роли церкви. 31 марта 1944 г. на совещании в Управлении пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) его начальник Г. Ф. Александров сообщил, что «просматривая украинские газеты, мы в 7–8… газетах обнаружили попов, архиереев, монахов, священников». Об этом «негативном факте» было поставлено на вид первому секретарю ЦК КП(б)У Н. С. Хрущеву. В 1944 г. УПиА издало для партийных и советских органов директиву о борьбе «с теми церковниками, которые пытаются всячески расширить рамки своей деятельности». В апреле 1945 г. была подвергнута критике деятельность отдела пропаганды и агитации Дрогобычского обкома КП(б)У, издавшего тезисы «Об исторических особенностях Православной Российской и Западно-Украинской Греко-католической церквей». Были признаны «грубо ошибочными» выводы, что «православная церковь… в условиях советского строя обновила свое благородное лицо и репутацию и успешно ликвидирует наследие царизма в своей внутренней жизни, в канонах и обрядах», а также что «некоторые люди за границей неправильно считают, что советская власть отделила церковь от государства лишь потому, что большевики являются безбожниками и не желают иметь с церковью никаких отношений». Также подверглось жесткой критике стремление «приукрасить передовую роль церкви». В итоге было признано, что «составители этих тезисов… переоценивают роль церкви и занимают позицию, граничащую с заискиванием перед духовенством». Тезисы было указано изъять. В Дрогобыч для пресечения впредь подобной деятельности и наказания виновных были командированы представители ЦК ВКП(б) и ЦК КП(б)У[1008].

Устранению возможного перекоса в сторону усиления религиозности служило принятое 27 сентября 1944 г. Постановление ЦК ВКП(б) «Об организации научно-просветительской пропаганды», которое предписывало, «с целью преодоления пережитков бескультурья, суеверий и предрассудков», укрепить пропаганду, направленную на «материалистическое объяснение явлений природы»[1009]. По мнению В. Н. Якунина, это постановление явилось следствием возобновления антирелигиозных усилий[1010]. По словам Т. А. Чумаченко, постановление не было антирелигиозным, так как руководство страны лишь хотело «подчеркнуть свою приверженность учению марксизма»[1011]. На наш взгляд, верно и то и другое. Хотя постановление не было открыто направлено на возобновление антирелигиозной пропаганды, последняя не была отброшена, а лишь замаскирована «научно-просветительской». Этот вывод подтверждается тем, что в тезисах УПиА, изданных в 1944 г., была признана необходимость «осторожного и вдумчивого подхода к делу антирелигиозной пропаганды» — в основном через распространение естественно-научных знаний[1012].

Усилению позиций РПЦ способствовало прекращение деятельности церковных сепаратистов на Украине и в Белоруссии, которая сошла на нет одновременно с уходом оккупантов. Была также официально прекращена «эстонская схизма» (раскол православной церкви), и все эстонские православные приходы и священники на территории СССР вернулись в лоно РПЦ[1013].

В СССР продолжался рост религиозности населения. Власти выявили, что «возросла посещаемость церквей, увеличилось выполнение религиозных обрядов», «в ряде мест церковники организуют запрещенные законом массовые шествия, молебствия и крестные ходы» (упоминались Пензенская, Рязанская и Сталинградская области)[1014]. В ночь с 15 на 16 апреля 1944 г. на пасхальных службах в Москве присутствовало 250 тыс. человек (в 1943 г. — 83 тыс.), в Московской области — 200 тыс. человек (в 1943 г. — 160 тыс.)[1015]. В Крыму отмечались религиозные настроения среди интеллигенции[1016]. В Белоруссии была выявлена высокая посещаемость храмов, в том числе молодежью[1017]. В Днепропетровской области среди населения — в колхозах, на промышленных предприятиях, а также в школах, кинотеатрах и на рынках — широко распространялись религиозные листовки, причем были «выявлены факты, когда разноской листовок занимались школьники». Жители освобожденной территории активно интересовались положением в религиозной сфере в СССР, задавая такие вопросы: «Правда ли, что комсомольцам разрешили венчаться в церкви?»[1018], «Кто разрешил открыть церкви и почему?»[1019], «Правда ли, что в Москве открыты церкви?»[1020]. Призывники, прибывшие в Красную армию с освобожденной в 1944 г. территории СССР, в большинстве своем были верующими. Многие из них взяли с собой в армию Евангелие и молитвенники. По прибытии в армию они открыто совершали молитвы. Был отмечен случай, когда бойцы, идя в строю, встретили крестный ход и «все, как один, сняли головные уборы». От группы призывников из Западной Украины сразу по прибытии поступили «заявления о разрешении им исполнять религиозные обряды и посещать церковь»[1021]. О роли мусульманской религиозности говорит тот факт, что в сентябре 1944 г. кадий Ботлихской мечети С. Мирзаев мобилизовал всех жителей аула и привлек учащихся школы для уборки урожая фруктов, чем оказал огромную услугу колхозу. Благодаря его религиозной деятельности прекратились хищения колхозной собственности и улучшилась посещаемость школы учащимися[1022].

Кроме того, были выявлены факты «потворства» местных властей религии, как на освобожденной, так и на тыловой территории СССР. Так, в Курской области секретарь Медвенско-го райкома ВКП(б) Менделевии «привлек священников для выполнения планов яйцепоставок». Власти Николаевского сельсовета Золотухинского района попросили местного священника помочь с распространением займа, что он и сделал за короткий промежуток времени, выполнив задание по сельсовету на 100 %. В этом районе комсомольцы посещали церковь, а также имели место факты крещения детей коммунистов. В Фатежском районе зампредседателя райсовета окрестил своего ребенка, а председатель райсовета Осоавиахима обвенчался в церкви. Некий работник Курского горвоенкомата написал письмо курскому епископу Питириму (Свиридову) с просьбой «выделить средства для организации детского дома», причем подписался: «Член партии с 1919 года». Правление колхоза имени Тельмана самостоятельно передало местному священнику для переоборудования под церковь здание колхозного клуба. Правление колхоза «Пролетарий» Дмитриевского района обратилось к священнику с просьбой «повлиять в своей проповеди на колхозников, чтобы последние лучше работали». В Ипатовском районе Ставропольского края некий комсомолец Старцев, «работая учителем, ходил в церковь и в своем классе отслужил молебен». Сам секретарь Ставропольского крайкома В. В. Воронцов на пленуме, когда один из выступавших употребил термин «антирелигиозная работа», бросил ему реплику: «Не антирелигиозная работа, а научно-просветительская пропаганда». В Грозненской области некоторые партийные и советские работники предоставляли священнослужителям возможность выступать с речами на собраниях колхозников и обращались к ним с просьбами об оказании помощи. В Киргизии зампредседателя Фрунзенского горисполкома Дубинин провел совещание руководителей религиозных общин по вопросу о сборе средств среди верующих в помощь семьям военнослужащих, а также направил с этой же целью в общины своих инспекторов[1023].

Поворот советского руководства в религиозной политике и заключение «конкордата» с РПЦ население оценивало в основном положительно, хотя были и отрицательные оценки происходящего. В частности, высказывались мнения, что правительство пошло навстречу церкви «под давлением Англии и США», что совершается ошибка, так как церковь теперь могла «сама начать влиять на государство». Некоторые люди совершенно не понимали, почему произошло изменение политики, и высказывали надежду, что союз государства с церковью будет только во время войны[1024].

Заключительный период войны стал временем заката Обновленческой церкви, которая, как уже отмечалось, была принесена в жертву «конкордату». Следует согласиться с мнением, что советскому руководству стало понятно, что Обновлеченская церковь имела незначительное число сторонников, материальный вклад обновленцев в победу был еще менее значительным в сравнении со вкладом РПЦ[1025]. В 1944–1945 гг. в РПЦ вернулись многие священники и церковные здания обновленцев[1026]. К августу 1944 г. в СССР осталось только 147 обновленческих храмов (большинство из них — в Краснодарском и Ставропольском краях). В Москве из шести храмов остался единственный, в котором служил сам глава обновленцев А. Введенский. После его смерти в 1946 г. Обновленческая церковь окончательно сошла на нет. Также после 1943 г. были ослаблены и со временем исчезли такие сектантские движения, как «Истинно-православные христиане», григориане, иосифляне[1027].

19 мая 1944 г. при СНК СССР был создан Совет по делам религиозных культов, в задачу которому было поставлено «осуществление связи между Правительством СССР и руководителями религиозных объединений: армяно-григорианской, старообрядческой, католической, греческо-католической, лютеранской церквей и мусульманского, иудейского, буддийского, сектантского вероисповеданий». Одним из важнейших шагов Совета по делам религиозных культов стало принятие 19 ноября 1944 г. постановления «О порядке открытия молитвенных зданий религиозных культов», согласно которому молитвенное здание могло было открыто по ходатайству в местные органы власти группы в составе не менее чем двадцати верующих. Местные власти должны были направлять ходатайство в Совет по делам религиозных культов[1028].

В то время как создание Совета по делам религиозных культов должно было служить урегулированию в конструктивном духе взаимоотношений между государством и конфессиями, положение Украинской греко-католической церкви (УГКЦ), после освобождения Красной армией территории Западной Украины, где проживало подавляющее большинство ее приверженцев, стало непрочным. Наличие на территории СССР Униатской церкви с ее 3,5 млн членов, без сомнения, оставалось проблемой для советского руководства потому, что униатство, во-первых, связывалось с проблемой украинского национализма, а во-вторых, рассматривалось как инструмент влияния Ватикана. В то же время ликвидация УГКЦ изначально не была единственным запланированным решением. Советское руководство рассчитывало на то, что удастся «советизировать» эту конфессию, так как к лету 1944 г. митрополит А. Шептицкий обозначил свою лояльность к советской власти. А. Шептицкий, получив чрезвычайные полномочия от папы Пия X, стал почти «патриархом униатов» и пользовался большим уважением среди населения Западной Украины. В сентябре 1944 г. он выступил на Соборе униатского духовенства с речью, в которой провозгласил, что не выступает против коммунизма, а также осудил УПА и ОУН-Б (в то же время это было его личным мнением, которое не разделяло большинство священнослужителей УГКЦ). Советское руководство приняло решение развить сотрудничество с А. Шептицким[1029], который пользовался большим авторитетом среди населения Западной Украины[1030]. Это начинание не удалось воплотить в жизнь, так как 1 ноября 1944 г. А. Шептицкий скончался.

После смерти главы УГКЦ советские органы власти продолжали действовать по отношению к этой конфессии осмотрительно. Немедленного отказа от диалога с ней не последовало. В декабре 1944 г. в Совете по делам религиозных культов был принят представитель УГКЦ архимандрит К. Шептицкий[1031]. Однако скоро стало очевидным, что «униатская проблема» не может игнорироваться в связи с ростом националистических проявлений на Западной Украине[1032] и взятого курса на борьбу с Ватиканом (были опасения, что УГКЦ может полностью перейти в католичество). Поэтому советское руководство приняло решение о ликвидации УГКЦ. В марте 1945 г. был арестован преемник А. Шептицкого митрополит И. Слипый, пять епископов и несколько священников УГКЦ. В апреле 1945 г. внутри УГКЦ была создана инициативная группа священнослужителей, заявивших о разрыве с Ватиканом[1033]. В 1946 г. эта группа осуществила ликвидацию УГКЦ и переход греко-католических приходов в РПЦ.

Непосредственное участие в ликвидации УГКЦ и возвращении ее в лоно православия принимала РПЦ. 19 марта 1945 г. патриарх Алексий издал послание «Пастырям и верующим греко-католической церкви, проживающим на древле-галицкой земле, в западных областях Украинской ССР», в котором он апеллировал к тому, что «сейчас… воссоединена русская земля в древних своих границах» и теперь все православные могли бы «молиться совместно в наших святых храмах едиными устами и единым сердцем». Патриарх призвал униатов порвать «узы с Ватиканом, который ведет… к мраку и духовной гибели» и «вернуться в объятия… родной матери — Русской Православной Церкви». В такой редакции послание патриарха Алексия было санкционировано В. М. Молотовым[1034]. Необходимость борьбы с униатством понималась советскими и партийными органами на местах. В частности, в уже упоминавшихся тезисах отдела пропаганды и агитации Дрогобычского обкома КП(б)У от 15 апреля 1945 г. ставилась задача «вести разговор со священниками греко-католической церкви в направлении идейного и организационного разрыва с римским католицизмом, за очищение греко-католической церкви от католизации, за ее идейное и организационное объединение с православным Востоком»[1035]. Хотя авторы тезисов были наказаны за такие идеи, они всего лишь немного предвосхитили ход событий.

Патриотические усилия Армянской апостольской церкви (ААЦ) во время войны, в частности издание обращений к верующим и сбор средств на строительство танковой колонны, названной по имени армянского национального героя Давида Сасунского, также не остались незамеченными[1036]. 4 сентября 1944 г. политбюро ЦК ВКП(б) дало согласие на созыв Собора ААЦ[1037]. 3 апреля 1945 г. глава ААЦ архиепископ Г. Чорекчян обратился к И. В. Сталину с просьбой разрешить восстановление Эчмиадзина, создание Духовной академии и типографии, издание журнала, возвращение храмов, открытие счета в Госбанке[1038]. 19 апреля 1945 г. состоялась личная встреча И. В. Сталина, В. М. Молотова, И. Н. Полянского с архиепископом Г. Чорекчяном[1039], на которой И. В. Сталин, «выслушав… доклад о ряде нужд Св. Эчмиадзина… дал этим вопросам положительное разрешение»[1040].

В июне 1945 г. в Эчмиадзине состоялся Собор ААЦ. В докладе архиепископа Г. Чорекчяна о четырехлетней деятельности руководства ААЦ было отмечено, что «в политическом отношении Св. Эчмиадзин, а вместе с ним и Армянская церковь проявляли такое же теплое и доброжелательное отношение к нашему Государству, какое они видели с его стороны. И это вполне естественно, так как одна лишь только Советская власть оправдала исторические чаяния армянского народа». О патриотической деятельности ААЦ во время войны было сказано: «Воин-армянин с честью выполнил священный наказ родного народа… И зарубежные армяне приносили в жертву ради успеха Отечественной войны свои сбережения и плоды своего упорного труда». В качестве характерных моментов можно отметить именование в материалах ААЦ И. В. Сталина «Великим Человеком нашей страны и всего мира», а также акцентирование на том, что «Отечественная война… дала блестящую возможность доказать преданность армянского народа своей общей Родине и нерушимую дружбу его с великим русским народом»[1041]. Такие высказывания вполне укладывались в русло государственной политики. На Соборе ААЦ архиепископ Г. Чорекчян был избран католикосом всех армян. В обмен на шаги навстречу Армянской церкви, после войны советское руководство потребовало от ААЦ помощи в репатриации армян в СССР, а также в поддержке территориальных претензий на районы Карса и Ардагана[1042].

Аналогичным образом, с целью как внутригосударственного (патриотическая деятельность), так и внешнеполитического использования возможностей евангельских христиан и баптистов, в октябре 1944 г. им было позволено провести объединительную конференцию, на которой был официально создан Всесоюзный совет евангельских христиан и баптистов (ВСЕХБ). Этому органу было дано право представлять всех «сектантов» Советского Союза. Поддержка ВСЕХБ была нужна советскому руководству в идеологической работе с протестантскими общинами на западных территориях страны[1043]. Очевидно, с этой же целью евангельские христиане и баптисты получили разрешение на создание собственного центра на Украине[1044]. Характерно, что наименование «Всесоюзный совет евангельских христиан и баптистов» использовалось властями задолго до официального создания этого органа — в частности, в пропагандистских материалах «Всеобщий день молитвы о победе» от 6 февраля 1944 г. и «Пасхальное патриотическое письмо» от 11 апреля 1944 г.[1045]

Положение католической конфессии, которая вызывала особый интерес советского руководства (в мае 1944 г. для И. В. Сталина была подготовлена справка по этой теме), не претерпело изменений в годы войны. По состоянию на май 1944 г. на территории СССР она имела два храма (в Москве и Ленинграде)[1046], не считая храмов на традиционных территориях проживания католического населения (Прибалтика,

Западная Украина, Западная Белоруссия). Несмотря на начавшуюся борьбу с Ватиканом, меры по преследованию католиков в СССР в заключительный период войны не выявлены.

Советское руководство стало широко использовать возможности исламской конфессии во внутри- и внешнеполитическом аспекте. В СССР была проведена дальнейшая централизация мусульманских общин. В мае 1944 г. был созван съезд мусульманского духовенства и верующих в Баку, на котором присутствовало 60 делегатов из Закавказских республик. На съезде было объявлено о создании ДУМ Закавказья, который возглавил шейх-уль-ислам Ага Ализаде, чей авторитет советское правительство использовало для идеологической работы среди мусульман-шиитов Ирана и Ирака[1047]. Съезд мусульман Закавказья принял патриотическое обращение, которое было распространено среди верующих мусульман в Азербайджане, Армении, Грузии, Иране, Турции и арабских странах[1048].

16 мая 1944 г. Президиум ВС СССР принял решение «удовлетворить ходатайство группы мусульманского духовенства Северного Кавказа и разрешить организовать в г. Буйнакске Духовное Управление мусульман Северного Кавказа»[1049]. 20–23 июня 1944 г. в Буйнакске состоялся съезд представителей мусульманского духовенства и верующих Дагестанской, Кабардинской, Северо-Осетинской АССР, Краснодарского и Ставропольского краев. На этом съезде было принято обращение к мусульманам региона. С пропагандистской целью были выпущены книга «Сборник материалов съезда мусульманского духовенства и верующих Северного Кавказа» и два кинофильма о съездах мусульман Закавказья и Казахстана и Средней Азии, которые были распространены в зарубежных странах (Индии, Иране, Саудовской Аравии и др.) с целью «ознакомления зарубежных мусульман с действительным положением ислама в СССР»[1050]. Также НКГБ распространял обращение ДУМ Средней Азии и Казахстана от 21 января 1944 г. среди мусульман в Синьцзяне и обращение исмаилитских религиозных авторитетов от 4 марта 1944 г. среди верующих в Таджикской ССР, Афганистане, Иране, Китае, Сирии, Ираке[1051].

Возможности буддистской конфессии в конечном итоге в заключительный период войны также были использованы советским руководством — в пока не подключен микрофон частности, было распространено патриотическое обращение буддийского духовенства, изданное 21 марта 1944 г.[1052] Однако разрешение на создание буддийского религиозного органа было дано только в 1946 г., когда был открыт Иволгинский дацан в Бурятии[1053].

Глава 3 Борьба с антисоветским бандитизмом

Разгром бандповстанчества на основной территории страны

Положение, сложившееся на территории СССР, которая 22 июня 1941 г. приняла на себя удар агрессора, было тяжелым не только с военной, но и с политической точки зрения. В то же время нацистская пропаганда, утверждавшая, что вермахт пришел, чтобы освободить народы СССР от «еврейско-большевистского ига», воздействовала на антисоветски настроенных жителей страны. Значительная часть местного населения западных территорий СССР по меньшей мере пассивно отнеслась к приходу нацистов[1054], а в некоторых районах — приветствовала их как «освободителей»[1055]. Нельзя безоговорочно согласиться с мнением некоторых исследователей, что, например, в Эстонии в течение одного года советской власти «удалось полностью поменять национальное сознание, которое формировалось в течение веков, от антинемецкого к антирусскому»[1056], а в Молдавии «даже та часть населения, которая более или менее лояльно относилась к советской власти, после осуществления кампании по депортации изменила свои позиции»[1057]. Однако такие выводы имеют под собой определенное основание — в связи с ускоренной советизацией западных территорий СССР число антисоветски настроенных людей, несомненно, выросло. Таким образом, население этих регионов оказалось расколото по идеологическому признаку — часть его осталась на стороне советской власти, часть занимала выжидательную позицию, часть приветствовала уход советской власти и приход германских оккупантов.

На основной территории СССР[1058] антисоветски настроенная часть населения отождествляла германское нашествие с гибелью советского строя. Обиды на советскую власть способны были на какое-то время у части населения подавить традиционную ментальность, исторически ориентированную на защиту Отечества[1059]. На руку антисоветским настроениям также играло отрицательное отношение к «тактике выжженной земли», которая осуществлялась согласно директиве СНК СССР и ЦК ВКП(б) «О мобилизации всех сил и средств на разгром фашистских захватчиков» от 29 июня 1941 г. (перед армией и населением ставилась задача оставить оккупантам «пустые закрома, выжженные поля, опустевшие фабрично-заводские корпуса»)[1060]. Однако уничтожение жилых домов и хозяйственных построек обрекало ту часть населения, которая не была эвакуирована, на мучения и гибель. Были отмечены выступления жителей прифронтовых районов против подобных акций[1061].

В череде невзгод, связанных с войной, смогли усилить свою деятельность антисоветские религиозные секты. Так, среди членов «Истинно-православной церкви» и «Истинноправославных христиан» повсеместной была вера в то, что советская власть пришла к своему краху. Наиболее радикально настроенные сектанты ратовали за полное отречение от общества, уходили в леса, прятались в убежищах. Многие последователи этих сект категорически отказались взять оружие для защиты страны от врага. В 1941 г. в Киеве, Виннице и Житомире возникли подпольные группы «апокалипсистов». Во время оккупации члены этой секты вышли из подполья и активно поддержали нацистов[1062].

Еще до ухода Красной армии на западных территориях СССР произошла резкая активизация сепаратистских движений, созданных еще осенью 1940 г. местными националистическими кругами[1063]. К 1 июля 1941 г. на территории Западной Украины действовали 94 бандповстанческие группы (476 человек) и 1171 нелегалов, Западной Белоруссии — 17 групп (90 человек) и 106 нелегалов. В дестабилизации обстановки в западных областях УССР до их оккупации главную роль сыграла Организация украинских националистов (ОУН), которая еще до войны подготовила антисоветские повстанческие группы, «приобретавшие оружие и готовившие вооруженное восстание»[1064]. В некоторых горных районах Львовской области оуновцы взяли на себя полицейские функции и распустили колхозы еще до прихода германских оккупантов[1065].

В Каунасе 23 июня 1941 г. литовские повстанческие группы захватили отделения милиции и несколько арсеналов[1066]. По оценкам ряда исследователей, в первые недели войны в Литве были активны до 130 тыс. повстанцев, которые нападали на отступавшие части Красной армии[1067]. В Риге 28 июня 1941 г. произошло антисоветское восстание. Рижская радиостанция провозгласила формирование «латвийского правительства». Контроль над городом был восстановлен Красной армией на следующий день[1068]. В Эстонии отряды антисоветских партизан («лесных братьев») нападали на мелкие подразделения Красной армии и советские учреждения. Отряды эстонских дезертиров совершали убийства советских воинов и диверсии на путях их отхода в районах Пскова и Выру, а также в Таллине. В начале июля 1941 г. «лесные братья» на время взяли власть в некоторых волостях Эстонской ССР. Советские воинские подразделения совместно с бойцами местных истребительных батальонов в июне и июле 1941 г. уничтожили 210 «лесных братьев»[1069].

Начало войны закономерным образом спровоцировало колоссальный рост бандитизма на всей территории СССР — в 11,9 раза[1070]. Наибольшая часть бандповстанческих групп носила чисто уголовный характер. В то же время часть их имела антисоветскую ориентацию. В Хабаровском крае появились повстанческие группы, созданные бывшими белогвардейцами. В Якутии с сентября 1941 г. действовала подпольная группа Коркина, в начале 1942 г. — Общество спасения России от большевизма. В ноябре 1941 г. в Краснодаре была раскрыта Партия нового порядка, которая ставила своей задачей «свержение Советской власти, восстановление капитализма, создание местного правительства после оккупации Кубани немцами, а также оказание помощи немецким оккупантам в проведении их мероприятий». Партия имела свою программу, которая называлась «Крах Советской империи и задачи русского народа», ей был намечен состав будущего местного правительства, подбиралась кандидатура для поездки в оккупированный Таганрог с целью установления связи с германскими властями. В январе 1942 г. в Усть-Лабинске (Краснодарский край) была раскрыта молодежная организация «Союз друзей России». В сводке прокуратуры особо подчеркивалось, что «все они являются комсомольцами». Организация провела с сентября 1941 г. около двенадцати собраний, на которых обсуждались программные вопросы и методы борьбы с советской властью с целью восстановления в СССР «буржуазного демократического строя». Методом действий был избран «призыв населения к восстанию». В том же регионе была выявлена армянская повстанческая группа. В Грузии националистические группы планировали поднять восстание при приближении оккупантов. В Армении возникли повстанческие группы курдов и мусаватистов. В Средней Азии с началом войны произошла общая активизация «басмаческих элементов». Антисоветские повстанческие группы действовали также в Узбекистане, Туркменистане, Киргизии, Казахстане и Таджикистане. Так, выявленная в Казахстане группа Омарова и муллы Туспекова ставила задачу создания независимого казахского государства[1071].

Политическая ситуация в национальных регионах Северного Кавказа была сложной и до войны. Значительная часть местного населения была недовольна правительственной политикой — в первую очередь коллективизацией сельского хозяйства. Во-вторых, среди некоторых народов региона отмечались отсутствие или слабость просоветской элиты, что создавало ситуацию постоянного кризиса в отношениях между властью и населением. Так, в Чечено-Ингушетии, после репрессий против «кулацко-мулльских элементов» в 1930-х гг. «устойчивость советской власти стала все более сомнительной», а «удары по органичной и далеко не советской социальной и культурной элите вайнахов привели к радикальному ослаблению среди них лояльности к Советскому государству»[1072]. По некоторым данным, в 1940 г. Генштаб РККА предлагал применить в отношении населения ряда регионов Северного Кавказа «специальные меры» в виде депортации[1073]. Так, на территории Чечено-Ингушетии антисоветские выступления происходили в 1925, 1930, 1932 гг. и январе 1941 г. В рамках проведенной с 20 сентября 1937 г. по 1 июля 1938 г. чекистско-войсковой операции в ЧИАССР были ликвидированы 82 банды в составе 400 человек. К началу 1941 г. в этой республике действовала 21 банда в составе 96 человек[1074]. В период с 1 января по 22 июня 1941 г. был выявлен 31 факт бандповстанческой активности[1075].

После начала Великой Отечественной войны в Чечено-Ингушетии начали действовать антисоветские бандгруппы X. Исраилова, целью деятельности которой было «свержение советской власти вооруженным путем и соединение с германской армией», и М. Шерипова, которым удалось организовать разрозненные выступления, в том числе воспользовавшись недовольством антисоветски настроенных жителей трудовой мобилизацией «для выполнения работ, связанных с военными мероприятиями». В январе 1942 г. по приказу наркома внутренних дел Чечено-Ингушской АССР С. И. Албогачиева была проведена оперативно-чекистская операция в высокогорной местности Шатоевского, Итум-Калинского и Галанчожского районов, в результате которой было захвачено 97 бандитов, а остальные скрылись в горах. В июне 1942 г. аналогичная операция была проведена в Шатоевском районе, в результате которой было захвачено 56 бандитов. Всего на территории республики в 1942 г. было проведено 413 операций, в результате которых было ликвидировано 9 кадровых банд в составе 102 человек. Кроме того, было уничтожено 529 бандитов из состава других банд и задержано 3793 человек. Бандповстанческие группы действовали также на территории Эльбрусского района Кабардино-Балкарии, в Карачае и Черкесии. В конце 1941 г. и январе 1942 г. в Кабардино-Балкарской АССР было арестовано 50 участников бандповстанческих групп[1076].

Германское вторжение на Северный Кавказ летом 1942 г. вызвало рост бандповстанческих проявлений в регионе. Наиболее яркими они были во второй половине 1942 г., в ожидании прихода оккупантов и во время их максимального продвижения на Кавказ. В августе 1942 г. группа М. Шерипова численностью в 200 человек разгромила советские и партийные учреждения в селе Химой (райцентр Шатоевского района Чечено-Ингушетии) и сельсоветы в селах Цеси и Дзумсой. Однако при нападении на село Итум-Кале повстанцы были разбиты. В ноябре 1942 г. М. Шерипов был убит. В августе 1942 г. произошло выступление группы И. Магомадова (ликвидировано в октябре 1942 г.). В январе 1943 г. произошло выступление в Учкулановском районе Карачаевской АО. В Дагестанской АССР в сентябре 1942 г. повстанческая группа двое суток безуспешно осаждала райцентр Шаури. В конце 1942 г. в не оккупированных улусах Калмыкии действовали бандповстанческие группы численностью до 150–200 человек. Рост антисоветской повстанческой деятельности в 1942 г. был отмечен также в Азербайджане. Так, в Агдашском районе была раскрыта попытка создать повстанческую организацию из числа местных дезертиров и уклоняющихся от мобилизации, в Закатальском районе была ликвидирована молодежная антисоветская организация, готовившая совместно с одной из повстанческих групп антисоветское выступление «в пользу гитлеровцев» перед ожидаемым вторжением их в Азербайджан[1077].

Разведорганы Третьего рейха сами искали выход на бандповстанцев. Так, в Чечено-Ингушетии германские агенты установили связь с рядом повстанческих групп, совместно с которыми готовили восстания в ряде районов республики, но были разгромлены. В августе — сентябре 1942 г. на территорию Азербайджана было заброшено шесть групп парашютистов (всего 31 человек). Все задержанные оказались бывшими военнослужащими Красной армии, попавшими в плен и завербованными германской разведкой. Они имели задание «организовать бандповстанческие группы и другие контрреволюционные антисоветские формирования для ведения подрывной профашистской работы на территории Азербайджанской ССР»[1078].

В 1943 г., после освобождения территории Северного Кавказа от германских оккупантов, советские органы приступили к решительным действиям по борьбе с бандповстанчеством в этом регионе, которое теперь стало характеризоваться активностью немногочисленных, но хорошо вооруженных мелких кадровых бандгрупп. Вооружение банды получали в том числе за счет амуниции, предназначавшейся для местных партизанских и истребительных отрядов, которые в период боев на Северном Кавказе создавались из числа местного населения и вооружались «без всякого учета». По данным НКВД, от этих отрядов у местного населения осталось большое количество боеприпасов и оружия вплоть до минометов и станковых пулеметов. О масштабе распространения оружия в этом регионе говорит тот факт, что за годы войны на территории ЧИАССР было изъято 18 тыс. единиц оружия[1079].

К лету 1943 г., по данным НКВД, банды «вместо открытой борьбы и обороны в укреплениях… перешли к убийствам из-за угла неожиданным налетом, с целью террора местного населения и партийного] актива, грабежа совхозов, колхозов и отдельных колхозников». В августе 1943 г. в Чечено-Ингушетии действовали 44 кадровые бандгруппы — как «грабительские», так и «политические». Путем мероприятий по разложению банд, осуществленных в том числе с участием местного населения, за лето 1943 г. было легализовано 23 кадровые банды в составе 147 человек и 113 одиночек. По состоянию на 1 сентября 1943 г. в республике орудовала 71 банда. В период сентября — октября 1943 г. была ликвидирована 41 банда в составе 218 человек, в том числе легализовано 30 банд в составе 183 человек и 60 одиночек. На 1 ноября 1943 г. было учтено 35 банд в составе 245 человек и 43 одиночек. На 15 ноября 1943 г. осталось 16 банд в составе 91 человека, которые «особой активности» не проявляли. К концу 1943 г. на территории республики действовали 47 банд. По одним данным, всего в 1943 г. в ЧИАССР было уничтожено 236 бандитов, повстанцев и бандпособников, а также выявлено более 4 тыс. рядовых членов повстанческих формирований. По другим данным, в тот же период было проведено 148 операций, в результате которых было убито 294, ранено 22 и захвачено 3803 бандита. Потери войск НКВД составили 45 человек убитыми и 29 ранеными[1080].

Из представленных данных видно, что учет бандитов органами НКВД ЧИАССР был, как минимум, неточным. Уже в тот период командование войск НКВД, расквартированных на Северном Кавказе, отмечало, что райотделы НКВД «точных данных о наличии бандгрупп… не имеют, вследствие слабой агентурной работы, отсутствия должного учета всего преступного элемента», «большое количество бандитов числится… только по спискам, тогда как их, в самом деле, не существует», а «факты грабежей приписываются таким несуществующим бандам». Сотрудники местных органов НКВД допускали «много случаев недисциплинированности, безобразного поведения… (пьянки, дебоши со стрельбой)», не оказывали помощи в размещении личного состава войск НКВД, снабжении их электричеством, предоставлении линий связи, не соблюдали чекистскую тайну, в связи с чем операции, намеченные войсками НКВД, преждевременно рассекречивались[1081]. По некоторым данным, сотрудники НКВД Чечено-Ингушетии, в том числе начальник Отдела по борьбе с бандитизмом И. И. Алиев, руководствовались странными и незаконными соображениями, что «ликвидация бандитов в Чечне — дело явно невыгодное, так как тогда НКВД делать будет нечего». Неудовлетворительность деятельности органов НКВД ЧИАССР по борьбе с бандитизмом отмечалась в постановлениях Чечено-Ингушского обкома ВКП(б). Мало того, есть сведения о возможной связи наркома внутренних дел ЧИАССР С. И. Албогачиева, начальника Отдела по борьбе с бандитизмом И. И. Алиева и ряда других работников НКВД республики с бандповстанческими группами[1082]. В сентябре 1943 г. С. И. Албогачиев был снят с должности наркома.

«Больным вопросом» являлись взаимоотношения между войсками НКВД, дислоцированными в Чечено-Ингушетии, и местным населением. Некоторые военнослужащие «вынашивали нездоровые настроения по отношению к чеченцам», имели место случаи нарушения законности, присвоения ценностей, отобранных при производстве обысков. К обострению отношений с местным населением[1083] вели «перегибы в проведении чекистко-войсковых операций», выражавшиеся «в массовых арестах и убийствах лиц, ранее не состоявших на оперативном учете и не имеющих компрометирующего материала». С января по июнь 1943 г. в рамках операций НКВД было уничтожено 213 человек, из которых на оперативном учете состояли только 22 человека[1084].

Одним из благоприятных условий для развития бандитизма в Чечено-Ингушетии являлось «недостаточное проведение партийно-массовой и разъяснительной работы среди населения, особенно в горных районах»[1085]. Органы НКВД отмечали, что среди сотрудников «местных и партийных организаций… есть засоренность чуждым элементом, что дает возможность проводить агитацию со стороны бандитов». Местные власти не оказывали помощи органам НКВД и войсковым гарнизонам в изъятии оружия у населения. Работники советских и партийных органов республики сами имели много оружия, а также потворствовали незаконным делам своих знакомых и родственников. Командование войск НКВД считало, что бандгруппы пользовались «пассивностью руководства Республики, которое не только не вело активной борьбы с бандитизмом», но в ряде случаев само являлось «бандпособниками»[1086]. Возможно, некоторые совпартработники были «заинтересованы в поддержке бандитов», так как получали «долю с их грабежей»[1087].

Низкий авторитет властей, пренебрежение местными обычаями (в частности, традиционность владения оружием), а также общий негативный фон по отношению к советской власти привели к неудачам чекистско-оперативных мероприятий. Так, операция в горном Итум-Калинском районе не только не дала положительных результатов, но, наоборот, в ряде населенных пунктов еще более ухудшила отношение населения к органам советской власти. В Майстинском, Хилдихароевском и Баулоевском сельсоветах жители категорически отказались сдать оружие и выгнали со своей территории представителей НКВД и советско-партийных органов. Внешнее улучшение отношения к власти произошло только после ввода войск НКВД на территорию района[1088].

Тем не менее в 1943 г. были отмечены изменения в настроениях населения республики, которое, «в связи с успехами Красной армии на фронте», начало «враждебно относиться к бандитам», своевременно выполняло «различные государственные поставки», создавало «фонды помощи и подарков Красной армии»[1089]. Схваченный в январе 1943 г. О. Губе, руководитель германской диверсионной группы, заброшенной на территорию ЧИАССР, показывал на допросе, что «стал наблюдать охлаждение… чеченцев и ингушей» по отношению к себе[1090]. Органы НКВД отмечали, что население ЧИАССР стало оказывать «сопротивление бандитам», в том числе в результате проведенной «широкой разъяснительной работы со стороны партийных и советских организаций». В качестве примера можно привести несколько фактов противостояния жителей Чечено-Ингушетии и участников бандформирований только за один месяц (сентябрь 1943 г.). 11 сентября 1943 г. банда численностью 40 человек совершила нападение на пастбище колхоза в хуторе Зиверхи Веденского района, угнав при этом 983 головы скота. Узнав об этом, колхозники организовали на путях банды засады, вступили с ней в перестрелку, убили одного и ранили троих бандитов. Банда, получив отпор, рассеялась. 16 сентября банда численностью 35 человек пыталась угнать 300 голов скота из колхоза в селе Кенхи Шароевского района. Колхозный актив мобилизовал колхозников и организовал вооруженное сопротивление банде, тем самым предотвратив угон скота. 24 сентября с пастбища вблизи хутора Нихой-Лам Веденского района банда в количестве 47 человек угнала 53 головы скота, принадлежавшего колхозу села Махкеты Веденского района. Колхозники организовали преследование банды и, завязав с ней бой, отбили скот[1091].

Изменению ситуации способствовала и коренная перестройка работы районных органов НКВД и НКГБ, замена их рукодящего состава, устранение «неблагонадежных» сотрудников. В результате правоохранительные органы «более решительно повели борьбу с бандитами». Подразделения и штабные офицеры войск НКВД проводили в колхозах и райцентрах беседы, доклады и совместные митинги «по общеполитическим вопросам». Некоторые войсковые подразделения оказали помощь колхозам в уборке урожая, «имея об этом хорошие отзывы». Взаимоотношения войск НКВД с местным населением значительно улучшились, а количество незаконных деяний, допускавшихся некоторыми военнослужащими, резко снизилось[1092].

По состоянию на 10 января 1944 г. в Чечено-Ингушетии остались всего четыре банды в составе 12 человек, в том числе ранее легализованная банда М. Махмудова, возвратившаяся 1 января 1944 г. на нелегальное положение после убийства секретаря Веденского райисполкома Алиева. К 31 января 1944 г. в Чечено-Ингушетии было 8 банд в составе 26 человек. Увеличение количества банд произошло потому, что в связи с вводом дополнительного контингента войск НКВД в республику в конце декабря 1943 г. четыре ранее легализованные банды, боясь привлечения к ответственности, перешли на нелегальное положение. Такое количество банд и их участников сохранялось в республике вплоть до момента депортации чеченцев и ингушей (конец февраля 1944 г.)[1093].

Таким образом, к началу 1944 г. в ЧИАССР был в основном ликвидирован. В республике «остались отдельные немногочисленные бандгруппы», состоявшие из «кадровых бандитов, махровых изменников Родины». Многие из них зимой 1943/44 г. перешли в крупные села и города, где жили по фиктивным документам, а некоторые даже устроились на работу. Значительная их часть вошла в общение с уголовнопреступным элементом, проститутками, проживала в трущобах и притонах. Часть бандитов жила по аулам, «прикрываясь, как мирные жители»[1094].

В Черекском районе Кабардино-Балкарии в начале 1943 г., после освобождения территории республики от оккупантов, была ликвидирована «политическая банда» в составе 300–350 человек. К августу 1943 г. в республике действовали 54 вооруженные банды — в Чегемском, Нальчикском, Черекском, Эльбрусском, Урванском, Баксанском и Лескенском районах. Формирование банд происходило за счет криминальных элементов, дезертиров, уклонистов и пособников оккупантов[1095].

В 1943 г. в Кабардино-Балкарии было проведено 25 операций по борьбе с бандповстанчеством. Был уничтожен 141 бандит, ранено 22 человека и захвачено 1039 человек. Потери войск НКВД составили 18 человек убитыми и 42 человека ранеными. На 10 января 1944 г. в республике осталось 20 банд в составе 243 человек, к 10 февраля 1944 г. их численность уменьшилась до 13 банд в составе 120 человек, однако к 1 марта 1944 г., по некоторым данным, она резко выросла до 54 бандгрупп в составе 930–950 человек. Сообщалось, что во время вступления войск НКВД в горные районы республики банды оказали вооруженное сопротивление, в частности, банда в составе 60 человек в течение 5 дней удерживала селение Хабаз, а другая банда в составе 250–300 человек в течение 6 дней удерживала район Верхней Балкарии. Подразделениям войск НКВД приходилось с боем занимать селения, предназначенные для размещения гарнизонов. Участники банд «легализовались только под силой штыка». По другим данным, на 1 марта 1944 г. в Кабардино-Балкарии оставалось всего 7 бандгрупп в составе 103 человека. Как и в случае Чечено-Ингушетии, создается впечатление, что статистика по банддвижению не велась должным образом, и доверять ей в полной мере не представляется возможным. Тем не менее очевидно, что в целом бандитизм на Северном Кавказе был подавлен[1096].

В Калмыкии с мая 1943 г. началась работа по ликвидации бандповстанческих групп, в результате чего к августу 1943 г. удалось ликвидировать 23 банды в составе 786 человек. Засланная нацистами на территорию республики диверсионная группа Б. Огдонова (командир ранее созданного коллаборационистского «Калмыцкого легиона») была также разгромлена[1097].

В других регионах основной части СССР также произошел спад повстанческого движения. Зафиксированы лишь незначительные бандповстанческие группы, которые исповедовали националистические цели — их наличие было отмечено только до 1944 г.: по три группы — в Азербайджане и Таджикистане, по одной — в Узбекистане и Казахстане[1098]. Повстанческое движение в Молдавии, где оккупация усилила «позиции Румынии, укрепила идею присоединения Бессарабии к Румынии»[1099], выразилось в создании антисоветских групп, совершении терактов, саботаже хлебозаготовок[1100], однако к 1945 г. оно также сошло на нет.

«Гражданская война» на западе СССР

Политика германских властей в последний период Великой Отечественной войны была направлена не только на максимальное расширение военного коллаборационизма и форсирование увода населения оккупированной территории СССР на запад, но и на разжигание гражданской войны на этой территории. Советской власти должна была достаться земля, не только измученная войной и оккупацией, но также и разорванная гражданским и военным противостоянием ее жителей, пораженная антисоветским повстанчеством и бандитизмом. На основной территории СССР этого достигнуть не удалось, однако на западных территориях страны, которые вошли в состав Советского Союза в 1939–1940 гг., нацисты смогли мобилизовать определенные антисоветские настроения, а также разжечь межнациональную рознь. Для этого в своих целях они смогли использовать — открыто или «втемную» — потенциал местных антисоветских сил.

Бандеровское крыло ОУН еще с весны 1942 г. избрало новую тактику — создание небольших боевых групп («боевок»). В начале 1943 г. «боевки» стали сколачиваться в Украинскую повстанческую армию (УПА), первые отряды которой были созданы в Полесье и на Волыни[1101]. С лета 1943 г. отряды УПА начали проводить рейды в центральные области Украины. Летом 1943 г., в связи с рейдом на территорию Галиции соединения советских партизан под командованием С. А. Ковпака, а также по причине мобилизации оккупантами западноукраинской молодежи в дивизию СС «Галиция», руководство ОУН приняло решение форсировать создание своих военных формирований на территории Галиции. Здесь они получили название «Украинская народная самооборона» (с декабря 1943 г. — «УПА-Запад»)[1102]. К осени 1943 г., по оценке германских властей, в УПА состояло около 40 тыс. человек, по данным ОУН-Б — 100 тыс. человек[1103]. В ноябре 1943 г. были созданы Главное командование и Главный военный штаб УПА. Командующим армией был назначен Р. Шухевич[1104].

25 августа 1943 г. на 3-м чрезвычайном съезде ОУН, в связи с предстоящим приходом на территорию Украины Красной армии, была поставлена задача: «Оккупацию большевиками украинских земель встречаем плановой активной борьбой во всех формах, которые ведут к развалу государственного аппарата московского империализма»[1105]. Борьба ОУН «за свободную Украину», «против немцев и большевистской Москвы» теперь строилась на такой основе: «Хотя Россия выиграет войну и разобьет немцев, но мы борьбы своей не прекратим… пока не создадим великой соборной державной Украины»[1106]. Подполье ОУН взяло на себя важнейшие функции поддержки УПА: контрразведку, подготовку резервов (в каждом селе создавались «отряды кустовой самообороны»), связь, медицинское обеспечение[1107].

На советской стороне УПА небезосновательно воспринималась как формирование, «искусственно созданное гитлеровцами» с целью борьбы с советскими партизанами, поляками, евреями и др. Во-первых, информационные издания УПА включали такие материалы, которые могли быть получены только от германских властей. Во-вторых, УПА имела возможность выпускать в большом количестве журналы и листовки в условиях оккупации. В-третьих, УПА не провела ни одной диверсии против вермахта и в период оккупации действовала только против советских партизан[1108] — отрядов А. Н. Сабурова, А. Ф. Федорова, В. А. Бегмы и др.[1109] В 1943 г. УПА вступала в боевые столкновения с соединением С. А. Ковпака[1110]. В апреле 1944 г. отряды УПА действовали совместно с вермахтом на территории Станиславской области, «переходили линию фронта, пытались нарушить коммуникации частей Красной армии»[1111]. После отступления германских войск с территории Украины УПА и ОУН продолжали держать с ними связь, предоставляя информацию о дислокации советских войск в обмен на снабжение УПА вооружением[1112]. В конце 1944 г. нацистская пропаганда широко оперировала фактами деятельности УПА на советской территории, сообщая об антисоветском «восстании на Украине»[1113].

22–23 ноября 1943 г. по инициативе ОУН-Б была проведена Конференция порабощенных народов Восточной Европы и Азии, в которой приняли участие 39 делегатов, представлявших 13 народов СССР (украинцы, азербайджанцы, армяне, осетины, башкиры, кабардинцы, казахи, белорусы, черкесы, чуваши и др.)[1114]. Конференция приняла обращение «к угнетенным народам Восточной Европы и Азии», в котором содержался призыв бороться против «германского империализма» и «сталинского империализма»[1115]. В целом оуновцы делали ставку на раскол многонационального СССР. В листовках ОУН и УПА постоянно подчеркивалась идея сотрудничества «угнетенных народов»[1116]. По некоторым данным, в формированиях УПА, помимо украинских, были азербайджанские, узбекские, грузинские и татарские отряды (от 1 до 2 тыс. человек). Эмиссары с Западной Украины действовали во многих советских республиках. В свою очередь, местные националисты посылали к ним своих представителей[1117].

В январе 1944 г. оуновцы запретили УПА «эвакуироваться вглубь Германии в связи с наступлением Красной армии». Было предписано «оставаться на местах и вести активную подготовку к вооруженному выступлению против советской власти», «активизировать антисоветскую агитацию среди населения, бойцов Красной армии, лиц, прибывших с Востока, и других народностей СССР», с целью «не позволить советской власти закрепиться на отвоеванной территории ни идейно, ни хозяйственно»[1118]. При приближении Красной армии в феврале 1944 г. УПА ушла в подполье. План оуновцев состоял в том, чтобы избежать сражений с Красной армией, «пропустив» ее на Запад, но затем, оказавшись в тылу, начать активные действия[1119].

В июле или сентябре 1944 г. (по разным источникам) на последней большой конференции ОУН-Б был создан Украинский верховный освободительный совет (УГВР)[1120]. Его номинальным президентом и руководителем президиума (аналог подпольного парламента) был избран К. Осьмак, бывший украинский эсер и кооператор, который в 1920–1930-х гг. находился на территории СССР и, таким образом, символизировал единство Восточной и Западной Украины. Руководителем Генерального секретариата был избран Р. Шухевич. Было создано три «министерства» — военных, иностранных и внутренних дел[1121]. УГВР пытался наладить контакты с западными союзниками, в частности через Швейцарию с политическими кругами Великобритании[1122].

После отступления оккупантов с территории Украины в сентябре 1944 г. из концлагеря Заксенхаузен были освобождены оба лидера ОУН — С. Бандера и А. Мельник[1123], которых нацисты намеревались использовать в борьбе с Красной армией. Оказавшись на свободе, С. Бандера организовывал диверсионные группы ОУН в тылу советских войск на Украине. После войны С. Бандера обосновался в Мюнхене под именем Стефан Поппель и продолжал руководить работой ОУН до своей гибели в 1959 г.[1124]

В заключительный период войны на Западной Украине обострился украинско-польский вопрос, чему способствовали в равной мере политика германских оккупантов и исторические противоречия между этими народами. Хотя нацисты доверяли полякам меньше, чем украинцам, они предпочитали вербовать в полицейские и иные органы на Западной Украине первых, так как среди них было больше людей со знанием немецкого языка и «западноевропейских порядков». Этому также способствовал уход с начала 1943 г. значительного числа украинцев из полиции в УПА. С другой стороны, на Западной Украине и в Белоруссии действовали многочисленные польские партизанские отряды (подпольная военная организация польского правительства в изгнании Армия крайова (АК) и другие)[1125]. В результате геноцида польского населения, осуществленного УПА, было убито от 20 тыс. до 40 тыс. человек[1126]. В свою очередь, АК уничтожала украинское население. В результате украинские повстанцы изгнали поляков из сельской местности, а поляки — украинцев из городов[1127]. Взаимный геноцид достиг таких пределов, что глава УГКЦ митрополит А. Шептицкий и польские епископы Галиции вынуждены были издавать пастырские письма, призывая к миру между украинцами и поляками[1128]. Перед вступлением Красной армии в Западную Украину оуновцы усилили нападения на польские села[1129]. В некоторых местностях командование УПА прямо заявило свои требования командованию Красной армии: «Не мешайте нам истреблять поляков, тогда и мы не будем трогать ваших бойцов». По советским данным, в «жестокости и бесчеловечности расправ с мирным населением, в особенности с поляками, украинские националисты не уступали немцам»[1130].

Хотя в Прибалтике несоветское движение сопротивления было малоэффективным[1131], в Риге были проведены в январе 1944 г. — литовско-латышская, в апреле 1944 г. — две всебалтийские конференции по сопротивлению. В Латвии был создан координирующий орган сопротивления под названием Национальный совет, который 7 мая 1945 г., после капитуляции германских войск в Курляндии, сформировал «временное правительство» во главе с Р. Осисом[1132], деятельность которого развернуть не удалось. В Литве в ноябре 1943 г. был создан Верховный комитет освобождения Литвы (ВЛИК). 13 июня 1944 г. Комитет издал обращение к народу «не оказывать вооруженное сопротивление Красной армии и перейти к пассивному сопротивлению, противиться мобилизации, скрываться до окончания войны»[1133]. В Эстонии в июне 1944 г. был создан Национальный комитет Эстонской республики, целью деятельности которого было создание временного правительства в период между отступлением германских оккупантов и вступлением советских войск. Один из эстонских политических лидеров Ю. Улуотс поставил цель не пускать в Эстонию Красную армию с помощью эстонских частей вермахта и СС вплоть до краха Германии, чтобы затем на мирной конференции добиться для Эстонии самостоятельности. 18 сентября 1944 г. за несколько дней до вступления советских войск в Таллин Ю. Улуотс и его соратники предприняли попытку провозглашения независимости Эстонии, создав свое «правительство»[1134]. Деятельность этого «правительства» была прекращена вступлением 22 сентября 1944 г. в Таллин Эстонского стрелкового корпуса РККА[1135], после чего Ю. Улуотс бежал в Швецию[1136].

После освобождения территории СССР деятельность антисоветских сил на Западной Украине, в Западной Белоруссии и Прибалтике привела к развитию бандповстанческого движения в этих регионах. Перед вступлением Красной армии на территорию Западной Украины в 1944 г. в составе УПА насчитывалось 11 дивизий, объединенных в 3 корпуса[1137]. В апреле 1944 г. советские войска выявили наличие отрядов УПА в Ровенской, Тарнопольской, Черновицкой и других областях. Так, только в селе Жабье Станиславской области красноармейцы обнаружили около 400 вооруженных националистов. Последние действовали небольшими группами и крупными отрядами, нападали на военнослужащих Красной армии, убивали их или уводили с собой, забирали у них оружие, документы, ордена, обмундирование, а иногда даже нападали на целые подразделения РККА. Повстанцы стремились прежде всего ликвидировать советских офицеров[1138].

Среди населения Западной Украины ОУН вела агитацию о неподчинении органам советской власти и Красной армии[1139]. Оуновцы использовали передвижные радиостанции и типографии. Они издавали газету «Самостшник», ежемесячный бюллетень «О международном положении», еженедельный «Вестник украинской информационной службы», а также книги. Оуновцы муссировали антисоветские слухи о «повышении хлебопоставок, насильственном создании колхозов, отбирании имущества, что немцы снова перешли в наступление, что всех детей старше 8 лет будут увозить на восток»[1140]. Повсеместно распространялись листовки, на стенах помещались лозунги[1141].

ОУН имела разветвленную подпольную сеть: в рамках начавшейся в 1946 г. чекистской операции «Берлога» только на территории СССР удалось выявить 14 окружных, 37 надрайонных и 120 районных отделений («проводов») этой организации[1142]. Деятельность оуновцев отмечалась во всех регионах, относящихся к Западной Украине и Буковине, — Львовской, Дрогобычской, Тернопольской, Волынской, Ровенской, Станиславской, Черновицкой областях, а также в регионах, территориально прилегавших к Западной Украине, — Каменец-Подольской и Винницкой областях, а также в Закарпатье. По данным о повстанческих проявлениях в первом полугодии 1945 г. можно выявить тенденцию — чем ближе к западной границе СССР, тем сильнее на Западной Украине было развито повстанческое движение[1143]. Советские органы власти выявили, что на Западной Украине «известная часть населения… поддерживала националистов»[1144], в том числе «продовольствием и информацией о передвижениях [советских] войск»[1145]. В деятельность ОУН и УПА было вовлечено до 7 % населения Западной Украины (около 500 тыс. человек из 7 млн человек населения), хотя часть повстанцев состояла из насильно мобилизованных крестьян, не желавших воевать[1146].

На Восточной Украине, население которой, по мнению историка В. В. Помогаева, «в отличие от галичан, не страдало комплексом национальной неполноценности», ОУН и УПА не смогли найти сколько-нибудь значительного числа сторонников[1147]. Националисты на Восточной Украине были немногочисленны: в 1943 г. таковых было выявлено 226 человек (26 групп)[1148]. Хотя деятельность УПА отмечалась в районах Киева, Житомира и Винницы, к началу 1945 г. в этих районах она ослабла[1149]. Оуновцы действовали также в южной части Белоруссии (на территории Брестской и Пинской областей), где совершали диверсии, нападения на сельсоветы и т. и.[1150] УПА была активна и на прилегающей к Украине территории Польши[1151].

На территории Белоруссии и Виленского края (восточная часть Литвы)[1152], где поляки составляли значительную часть населения[1153], развила свою деятельность Армия крайова, которая поставила «себе задачу борьбы с Советской властью и Польским Национальным Комитетом Освобождения[1154], с целью создания Польского Государства в границах 1939 г.»[1155]. В Барановичской области польские бандповстанцы численностью до 100 человек объединились с разрозненными подразделениями вермахта[1156]. На территории Белостокской области и примыкающих районов Восточной Польши отряды АК и агенты польского эмигрантского правительства действовали против Красной армии и местных поляков, которые встали на советскую сторону. В Августове, Мышинце и Сувалках были распространены листовки, в которых польские повстанцы «угрожали служащим местных органов власти и милиции, призывали их прекратить работу, запугивали расстрелом»[1157].

К началу августа 1944 г. на территории ССР было разоружено 7934 члена АК, однако окончательно деятельность АК и другого «польского подполья» была пресечена акцией по «обмену населением», который был проведен правительствами СССР и Польши в 1945–1946 гг. Хотя эта акция встретила сопротивление среди той части польского населения, которая верила, что СССР под давлением западных союзников будет вынужден признать границу Польши по состоянию на 1 сентября 1939 г., к маю 1946 г. из Украины, Белоруссии и Литвы в Польшу выехало 1016 тыс. человек и было записано на выезд еще 713 тыс. человек. Из Польши в СССР переместились 379 тыс. украинцев и 33 тыс. белорусов и были записаны на выезд еще 30 тыс. человек[1158].

Перед вступлением Красной армии в республики Прибалтики на их территории уже была подготовлена база для дальнейшего антисоветского сопротивления. При этом в Латвии и Эстонии антисоветские подпольные группы были созданы еще германскими оккупантами, а в Литве сопротивление возникло без их участия[1159].

В Литве действовали националистические группы Литовский национальный фронт, «Независимая Литва», «Железный волк», «Гедиминас» и Литовская освободительная армия, которая была самой многочисленной и имела в своем составе вооруженные отряды «Ванагай»[1160]. 13 июня 1944 г. Верховный комитет освобождения Литвы (координационный антисоветский центр) призвал литовцев «не оказывать вооруженное сопротивление Красной армии и перейти к пассивному сопротивлению, противиться мобилизации, скрываться до окончания войны»[1161]. Некоторые литовские «отряды самообороны» оказали сопротивление Красной армии при вступлении ее в Литву. В дальнейшем деятельность повстанческих групп активизировалась к сентябрю 1944 г. В время зимнего периода 1944/45 г. эта деятельность поутихла и возобновилась с наступлением весны. На 1 апреля 1945 г. в тюрьмах Литовской ССР находилось 9 тыс. человек, арестованных органами НКВД и НКГБ, основную массу которых составляли участники националистических формирований. В апреле — мае 1945 г., по сообщениям прокуратуры Литовской ССР, повстанческие проявления имели место в большинстве уездов республики. Кроме вооруженных выступлений, националистические группы занимались распространением антисоветских «объявлений и призывов к населению», особенно «при проведении в жизнь 4-го Военного займа и в период весеннего сева». К 10 июня 1945 г. в Литве действовали 142 банды (6246 человек), в том числе 11 польских (1198 человек)[1162].

В Латвии начальный период освобождения и восстановления советской власти «проходил сравнительно спокойно, и случаи открытого нападения на советско-партийный актив были редки», так как повстанцы «связывались между собой» и «организационно оформлялись». К декабрю 1944 г. повстанческая сеть была сформирована в единую организацию. В середине января 1945 г. этот подпольный центр созвал совещание, на котором были назначены руководители групп по уездам, было дано задание об организации групп на местах и об активизации их деятельности. К февралю 1945 г. повстанческие группы распространили свою деятельность на территории шести уездов Латвии, при этом особо отмечались три-четыре крупных повстанческих центра (450–500 человек). В конце 1944 — начале 1945 г. органы НКГБ Латвийской ССР раскрыли несколько подпольных антисоветских организаций, в том числе Latvijas sargi («Стражи Латвии») и «Майский флаг». К концу первого квартала 1945 г. было арестовано 6700 участников таких организаций. К 1 апреля 1945 г. в Латвии было ликвидировано 56 бандповстанческих групп, арестовано и задержано около 8 тыс. «враждебно настроенных лиц», изъято три типографии и большое количество оружия. К 1 мая 1945 г. около 100 групп бандповстанцев продолжали действовать в Абренском и Мадонском уездах Латвии. По советским данным, они были связаны с германской военной группировкой в Курляндии[1163].

Во втором квартале 1945 г. расширилась территориальная сфера проявлений повстанческой активности, которая теперь охватывала девять уездов Латвии. Власти отмечали, что «если раньше убийство советско-партийного актива сопровождалось ограблением, то сейчас наблюдаются факты убийства без разорения хозяйства, а только со специальной целью совершения террористических актов». Таким образом, уголовная составляющая в деятельности некоторых повстанцев, где она была, сошла на нет, и осталась только политическая. Активизация повстанцев объяснялась советскими органами как летним периодом, так и тем, что после капитуляции немецких войск в Курляндии в лесах скрылась «часть солдат и почти весь командный состав Латвийского легиона[1164] и власовских соединений». Власти питали надежду на скорую легализацию части повстанцев, которые оказались в таких группах «случайно», тем более что для таких надежд были некоторые основания — за первую половину 1945 г. из лесов добровольно вышли 1500 человек[1165].

В освобожденных районах Эстонии по состоянию на сентябрь 1944 г. повстанческих проявлений не было, ввиду того что у антисоветски настроенных жителей республики бытовали ожидания безболезненного послевоенного восстановления ее независимости от СССР. В лесах скрывались только «отдельные группы» членов «Омакайтсе», а также многие солдаты созданных оккупантами эстонских частей. До весны 1945 г. у антисоветских повстанцев Эстонии преобладала выжидательная, «оборонительная» тактика[1166].

Антисоветские повстанческие силы и определенная часть мирного населения Прибалтики возлагали надежды на помощь «западных демократий» — в первую очередь США и Великобритании. В Эстонии еще в период оккупации, в апреле 1944 г., абвер раскрыл деятельность подпольной организации в составе около 100 человек, связанной с разведцентром эстонских эмигрантов в Стокгольме, работавшим на Великобританию. В июне 1944 г., после открытия второго фронта, по признанию германских властей, «англофильские настроения» в Эстонии еще более усилились. Здесь также были широко распространены слухи, что этот регион «отойдет к Швеции». В Латвии деятели несоветского Сопротивления считали, что ее независимость будет восстановлена при помощи Великобритании и США. Распространенность прозападных настроений в Прибалтике была известна на советской стороне. И это даже использовала советская разведка. В 1944 г. абвер разоблачил советского агента — бывшего руководителя партии «Вапсов» в Тарту, который был депортирован в отдаленные местности СССР со своей семьей в июне 1941 г. и затем был заброшен в Эстонию с заданием «установить связи с влиятельными соотечественниками и побудить их к диверсиям и сопротивлению». При этом агент должен был попытаться под видом якобы направляемого Великобританией эстонского движения «Комитет свободной Эстонии» установить контакт и связь с «антибольшевистскими кругами эстонского самоуправления»[1167].

После освобождения Прибалтики Красной армией определенная часть населения этого региона продолжала возлагать надежды на помощь «западных демократий». Ожидалась война «западных демократий» с СССР, прямая военная помощь от них или, как минимум, то, что США и Великобритания окажут давление на советское руководство с целью принудить его признать независимость этих республик на основании Атлантической хартии. В частности, в Литве в мае 1945 г. распространялись слухи, что с 1 июня 1945 г. «начнется борьба за освобождение независимой Литвы из-под ига коммунистов и жидов»[1168]. Слухи обещали «непременный отход Советов под давлением с Запада»[1169], и даже то, что Красная армия «уже уходит», а США и Великобритания объявили войну СССР. Эти ожидания подпитывались своеобразным отношением «западных демократий» к прибалтийской проблеме. Так, Госдепартамент США продолжал официально признавать дипкорпус Литвы, Латвии и Эстонии, а правительство Великобритании занимало неопределенную позицию[1170]. Однако этого не произошло, и прямой помощи от «западных держав» антисоветские повстанцы не получили.

К маю 1945 г. в деятельности эстонских повстанцев наступил новый этап, который был обусловлен тем, что надежды на признание независимости Эстонии, как и на войну «западных демократий» с СССР, не сбылись[1171]. К началу мая 1945 г. на территории республики националистическая деятельность «заметно стала активизироваться». Отмечались нападения на работников совпартактива, а также массовое распространение листовок с требованиями к населению «не пользоваться землей и инвентарем, отобранным у кулаков, и не состоять в сельском советском активе»[1172]. Значительную помощь повстанцам в ЭССР («лесным братьям») оказывали подпольные группы, действовавшие в городах и крупных поселках («городские братья»), которые снабжали «лесных» документами, медикаментами и сообщали им о предполагаемых облавах и арестах. В эту деятельность были вовлечены организации школьной молодежи, которые зачастую прикрывались комсомолом[1173]. К апрелю 1945 г. в Эстонии было арестовано 8909 человек из числа «активных участников антисоветских организаций». К 1 мая 1945 г. в производстве органов НКГБ ЭССР находились дела «по контрреволюционным преступлениям» еще на 3896 человек[1174].

В целом в первой половине 1945 г. на территории Западной Украины было выявлено 117 268 участников повстанческих групп, Белоруссии — 5297, Литвы — 17 128, Латвии — 1598, Эстонии — 1216[1175]. По данным прибалтийских исследователей, к весне 1945 г. в повстанческом движении в Прибалтике принимали участие до 30 тыс. литовцев, 10–15 тыс. латышей и 10 тыс. эстонцев[1176]. На территории Прибалтики и Белоруссии многократно (от 1,5 до 5 раз) выросла численность жертв бандповстанческих акций[1177].

Антисоветские бандповстанцы на западе СССР использовали различные формы борьбы с советской властью. Во-первых, открытые боестолкновения с частями Красной армии и НКВД, в том числе нападения на военные транспорты и партизанские отряды (в начальный период освобождения от оккупантов). Во-вторых, нападения на села и райцентры, при совершении которых повстанцы использовали форму НКВД и Красной армии, что позволяло им вводить в заблуждение советские гарнизоны и местных жителей. Власти отмечали, что «бандеровцы… под видом советских военнослужащих… нападают на мирных, лучших советских людей, издеваются над ними, подвергают зверским мучениям». Так, в селе Пукляки Тарнопольской области[1178] в начале апреля 1944 г. группа оуновцев, переодетая в красноармейскую форму, зверски замучила двух местных жителей — Я. Петриченко и С. Паначука, — объявив их «немецкими шпионами». На самом деле они были советскими активистами[1179]. Только в период с июля по август 1944 г. в Тарнопольской[1180] области УПА совершила 40 терактов и 87 налетов, во время которых было убито 50 человек из числа партийного и советского актива. Польские бандповстанцы к январю 1945 г. только в двух районах Гродненской области (Лидском и Вороновском) убили более 120 человек[1181].

В-третьих, противодействие мобилизации в Красную армию в виде «возврата» призывников с призывных пунктов и проведения собраний жителей с предупреждением, что «если кто пойдет в Красную армию, то все их родственники будут уничтожены». Бандповстанцы проводили собственные кампании по мобилизации местного населения. В частности, 12 октября 1944 г. УПА объявила в Ровенской области мобилизацию призывников 1927–1928 гг. рождения. Были разосланы повестки о явке допризывников на сборный пункт, где с ними было проведено совещание, а затем они были отпущены. Там же в течение октября — ноября 1944 г. бандповстанцы систематически осуществляли «увод призывников из учебного пункта военкомата в лес»[1182].

В-четвертых, индивидуальный террор, который часто сопрягался с нападениями на села и райцентры. Основной «целевой группой» для террора были сельский актив (председатели, члены сельсоветов и др.), представители районных и областных органов советской власти, партийных и комсомольских органов, работники гражданских учреждений (в частности, сберкасс), сотрудники НКВД/НКГБ, военнослужащие Красной армии, демобилизованные красноармейцы из числа местных жителей, бойцы истребительных отрядов, крестьяне, получившие землю от советской власти. Следует отметить, что бандповстанцы не всегда убивали военнослужащих Красной армии, когда имели такую возможность. В частности, в Тарно-польской области 17 апреля 1944 г. группа УПА обезоружила и затем отпустила десять красноармейцев. Очевидно, часть повстанцев руководствовались неким «Планом действий», экземпляр которого был обнаружен в июле 1944 г. в Каменец-Подольской области: «Красноармейцев разоружать и отпускать, а офицеров направлять в штаб… Коммунистов и советский актив уничтожать на месте». Оуновцы нередко подвергали своей агитации захваченных ими красноармейцев, а затем отпускали их с заданием «проводить среди своих бойцов антисоветскую работу, распространять разговоры о том, что бандеровцы красноармейцев не убивают, а уничтожают только коммунистов, комсомольцев, работников НКВД»[1183].

Антисоветские бандповстанцы на западных территориях СССР совершали вопиющие преступления в отношении местного населения, в частности убийство жен, малолетних детей и других родственников советских и партийных работников, сельских активистов, военнослужащих Красной армии, бойцов истребительных отрядов, лиц, добровольно покинувших бандповстанческое движение, просто гражданских лиц, в том числе заподозренных в связях с НКВД. ОУН — УПА проводила этническую чистку — уничтожала поляков, евреев, белорусов, цыган, хотя и несколько изменила свою политику после освобождения Украины Красной армией, переориентировавшись на сотрудничество с «польским подпольем» для совместной борьбы против Советского Союза. Известны факты зверств бандповстанцев над захваченными ими людьми, в частности на Украине и в Литве. УПА также препятствовала переселению украинцев в УССР из Польши[1184].

Жертвами бандповстанцев были люди в основном своей же национальности. Например, в данных об убитых в Литве повстанцами партработниках, активистах, милиционерах и пр., в подавляющем большинстве встречаются литовские фамилии[1185]. Очевидно, что лицами той же национальности, что и бандповстанцы, было подавляющее большинство убитых ими сельских активистов, членов истребительных батальонов, семей красноармейцев из числа местного населения.

Деятельность бандповстанцев оказывала негативное воздействие на жизнь мирного населения западных территорий СССР. Жители Западной Украины были «крайне запуганы и терроризированы», председатели сельсоветов отказывались выходить на работу ввиду «боязни бандитов». По сообщениям прокуратуры Латвийской ССР, к июню 1945 г. в отдельных уездах республики бандповстанческие группировки «парализовали» мирное население. Отмечалась общая усталость гражданского населения от деятельности бандповстанцев — «крестьянам надоела беспрерывная стрельба, беспокойство, грабежи и т. д.», и поэтому, по данным советских властей, многие местные жители «жаждали, чтобы это скорее закончилось», «ожидали ликвидации националистических банд»[1186]. Таким образом, деятельность бандповстанцев привела к возникновению на западных территориях СССР ситуации, которая имела отдельные характеристики «гражданской войны».

Отметим, что подобие «гражданской войны» еще в период оккупации имело противостояние различных политических и военных групп, в которых принимало участие население западных регионов СССР, — в первую очередь советских партизанских отрядов и местных коллаборационистских формирований. Комиссар Латышской партизанской бригады О. П. Ошкалнс вспоминал: «Пришлось нам столкнуться с латышскими фашистскими частями… ругались с ними на латышском языке, по-латышски кричали друг другу, что надо подойти ближе. Наши ребята закричали: „Иди, иди поближе, если ты такой герой“. Они ответили: „Мы идем“. Мы как дали им, много их положили». В другом случае: «Вдруг нас обстреливают, человек семьдесят латышей идут в наступление. Мы не успели сделать на них налет, как они пошли на нас… Поругались опять по-латышски». После того как коллаборационисты были разгромлены, латышские партизаны «достали у них документы», и тогда О. П. Ошкалнс обнаружил, что «среди этих латышей на стороне… противника Брицис Петр из Лепнинской обл. Абренского уезда»[1187] — его бывший ученик[1188]. В Белоруссии советские партизаны к перебежчикам из числа местных коллаборационистов относились недоверчиво и в большинстве случаев их убивали[1189].

Хотя борьба с повстанцами была развернута сразу же после освобождения оккупированной территории СССР, она долго не могла достичь результатов. Так, в декабре 1944 г. первый секретарь ЦК КП(б) Украины Н. С. Хрущев отмечал следующие недостатки в борьбе с повстанцами на Западной Украине: «Партийные организации проводили политическую работу, главным образом в райцентрах и в близлежащих селах, а отдаленные населенные пункты слабо охватывали своим влиянием. Между партийными организациями и войсковыми подразделениями не было надлежащего контакта. Некоторые подразделения пограничных и внутренних войск НКВД придерживались тактики пассивной обороны, отсиживаясь в селах, не проявляли инициативы и напористости в борьбе с бандами… Слабо поставлена агентурная работа. Агентурная сеть была малочисленной, и особенно малочисленна агентура, умеющая глубоко проникать в националистическое подполье»[1190]. Так, к сентябрю 1944 г. деятельность по борьбе с повстанцами в Тарнопольской области не давала результата, «ввиду отсутствия в области необходимой для этой борьбы вооруженной силы». (Тем не менее борьба с бандповстанчеством оттягивала на себя значительные людские и военные ресурсы СССР: к марту 1944 г. только на борьбу с УПА было брошено 38 тыс. военнослужащих НКВД и 4 тыс. военнослужащих погранвойск по охране тыла, в конце 1944 г. в Белоруссию было направлено 18 890, в Литву — 6020 военнослужащих НКВД)[1191]. В дальнейшем удалось разработать и воплотить в жизнь эффективные методы осуществления борьбы с бандповстанцами.

С целью мобилизации местного населения были проведены совещания представителей властей и активной прослойки местного населения (в частности, комсомольцев, учителей, работников потребкооперации и пайщиков). В райцентры и села были направлены сотрудники советских, партийных и комсомольских органов, активисты из числа рабочих, служащих и интеллигенции. Создавались постоянно действующие комиссии по борьбе с бандитизмом, группы «советского актива», а также были организованы съезды крестьян, молодежи, интеллигенции, женщин, работников отдельных отраслей промышленности. Так, с 5 по 10 января 1945 г. во Львове было проведено совещание учителей Западной Украины, в котором приняли участие 1100 человек. Были зачитаны доклады директора украинского Института педагогики С. Х. Чавдарова «Народное просвещение в УССР» и зампредседателя СНК УССР Д. З. Мануильского «Украинско-немецкие националисты на службе у немецкого империализма». По советским данным, «эти доклады произвели большое впечатление на участников совещания». Были проведены также районные совещания школьных учителей, после чего было отмечено усиление их «политической активности»[1192].

Власти агитировали представителей местного населения к вступлению в истребительные батальоны и «группы самообороны». Советские органы отмечали, что «участники истребительных батальонов, как правило, хорошо дерутся с бандами и, зная хорошо местные условия, помогают органам НКВД и НКГБ в ликвидации банд и оуновского подполья». В тех населенных пунктах, где был создан советский актив (комсомольская организация, истребительные подразделения и пр.), население стало поддерживать советскую власть, как это было, например, в селе Старычи Яворовского района Львовской области[1193].

В селах были назначены участковые уполномоченные и «десятихатские», которым было вменено в обязанность «поддерживать надлежащий порядок». Еще одним способом отрыва местного населения от бандповстанцев было оказание материальной помощи жителям, пострадавшим от действий бандповстанцев, за счет конфискованного у последних имущества. Была осуществлена передача бедным крестьянам земли — к 15 января 1945 г. на Западной Украине было передано 287 тыс. га, которые получили 300 тыс. бедняцких хозяйств. Все эти меры — особенно создание истребительных батальонов и «групп самообороны» — послужили внесению раскола между местными жителями и повстанцами. Оуновцы признавали, что «„истребителыцина“ есть небезопасный и хитрый большевистский способ разъединить и деморализовать украинство»[1194].

В результате принятых советскими органами власти мер по борьбе с бандповстанчеством часть местного населения удалось привлечь к активному участию в этой деятельности. Так, на Западной Украине в истребительных батальонах состояли около 50 тыс. местных жителей, которые, «как правило, хорошо дрались с бандами и, зная хорошо местные условия, помогали органам НКВД и НКГБ в ликвидации банд и оуновского подполья». Советским органам помогала сеть агентуры и информаторов из числа местного населения, деятельность которой была направлена «на выявление организующих… центров, местонахождение националистических активистов, руководителей банд и их замыслов». В Волынской области крестьянки тайно являлись в военкоматы и указывали места, в которых скрывались их мужья и братья, чтобы последних «силой» привели на призыв в военкомат, и тогда их семьи избежали бы мести со стороны ОУН. Население сел стало отказывать бандповстанцам в еде и ночлеге. Привлечение на советскую сторону представителей населения западных территорий СССР облегчило постепенную ликвидацию бандповстанчества и возврат этих регионов к мирной жизни. Выявлено, что антисоветские настроения части населения Западной Украины, инспирированные оуновцами, усугубленные слабостью советской пропаганды в период оккупации и общей малограмотностью жителей этого региона, преодолевались при помощи надлежащей пропаганды. Это доказывает успешность привлечения части местного населения к борьбе с бандповстанческим движением, а также то, что в Красной армии основная часть пополнения, призванного из Западной Украины, была восприимчива к советской агитации и добросовестно выполняла свои воинские обязанности[1195].

Тем не менее главную роль в борьбе с антисоветским бандповстанчеством сыграли не пропагандистские, а другие меры. Во-первых, военно-полицейские мероприятия — облавы, блокада населенных пунктов, спецоперации (обыски, прочесывание местности), организация «случайных точек» (замаскированные базы НКВД для постоянного наблюдения за местностью). Во-вторых, судебно-административные меры — показательные судебные процессы и публичные казни бандповстанцев, аресты и депортация «бандпособников», амнистия в отношении участников банд повстанческих формирований, перепись населения[1196].

В результате принятых властями мер бандповстанческая активность в западных регионах СССР постепенно снизилась. К 1 июля 1945 г. было ликвидировано 1116 бандповстанческих групп в составе 241 664 человека, которые к этому времени совершили более 9,5 тыс. преступных акций. Отмечался и добровольный отказ от бандповстанческой деятельности — так, на Западной Украине только в период с 10 января по 10 февраля 1945 г. явилось с повинной 7364 бандповстанца, а также было задержано или явилось с повинной 14 522 уклониста от службы в Красной армии, в Латвии в первой половине 1945 г. из лесов добровольно вышли 1,5 тыс. человек[1197]. Тем не менее проявления антисоветской бандповстанческой активности отмечались в республиках Прибалтики до конца 1940-х гг. и на Западной Украине до 1950-х гг. События, связанные с деятельностью антисоветского бандповстанческого движения в 1940-х и 1950-х гг., до сих пор оказывают серьезное воздействие на внешнюю и внутреннюю политику Украины, Литвы, Латвии и Эстонии, включая взаимоотношения этих стран с Россией.

«Соборная Украина от Карпат до Кавказа»: идеология украинского национализма

Наиболее сильные проявления «гражданской войны» на западе СССР, включая бандповстанчество и национальную рознь («Волынская резня»), произошли на Западной Украине. Эти трагические события были спровоцированы деятельностью украинских националистов. Политическая доктрина украинского национализма возникла в конце XIX — начале XX в. Одним из ее первых идеологов был адвокат и общественный деятель Н. И. Михновский (1873–1924), автор брошюры «Самостшна Украша», впервые изданной в 1900 г. во Львове. Михновский провозгласил лозунг «Украина для украинцев» и выдвигал план создания «самостоятельной и соборной Украины от Карпат до Кавказа»[1198]. Другим творцом этой доктрины был юрист и публицист Д. И. Донцов (1883–1973), автор концепции «интегрального национализма», которая была основана на расизме, теории об «исключительности» украинской нации и антироссийской риторике[1199].

В 1929 г. в Вене была основана «Организация украинских националистов» (ОУН), во главе которой встал бывший полковник армии Украинской народной республики Е. М. Коновалец (1891–1938). Программа ОУН являла собой синтез интегрального национализма, фашизма и национал-социализма[1200]. В 1940 г., после убийства Коновальца[1201], ОУН распалась на два враждебных крыла — ОУН-М и ОУН-Б во главе с А. А. Мельником (1890–1964) и С. А. Бандерой (1909–1959) соответственно. «Бандеровское крыло» ОУН занимало крайне радикальную позицию и на многие годы стало основным выразителем идей украинского национализма. Эти идеи имели основные «узловые точки», которые приверженцы украинского национализма так или иначе используют для обоснования своих воззрений.

«Особое происхождение украинского народа». Историк М. С. Грушевский (1866–1934), на выводы которого опираются националисты, в своем труде «История Украины-Руси»[1202] настаивал на разном этногенезе украинцев и русских. Киевская Русь, по его мнению, была государством исключительно украинского народа, а современный русский народ, в отличие от украинцев — славян, имеет якобы в основном финно-угорское происхождение.

Эта теория опровергается научными фактами. Известно не только из многочисленных исторических источников (в первую очередь — летописей), но и из данных археологических изысканий, а также результатов современных этногенетических исследований, что украинцы, русские и белорусы[1203] являются прямыми потомками единого народа Древней Руси. Раскол этого народа произошел из-за тяжелых внешних обстоятельств — монгольского нашествия XIII в., когда древнерусские земли были опустошены и политически ослаблены. В итоге Северо-Восточная Русь оказалась под контролем Орды, а Западная и Южная Русь — под властью Литвы, Польши и Венгрии[1204], что и стало причиной разделения единого древнерусского народа и формирования отдельных языков. В 2011 г. происхождение всех восточнославянских народов от единой древнерусской народности было в очередной раз подтверждено историками России, Украины и Белоруссии в совместном коммюнике на круглом столе в Киеве, посвященном 1150-летию Древнерусского государства[1205].

Теория «особого» происхождения украинского народа, которой оперируют националисты, служит цели отрыва украинцев от близкородственного русского народа. Недаром первый том «Истории Украины-Руси» был издан в 1898 г. в австрийском Львове: Австро-Венгрия, захватив Галицию и Закарпатье, была кровно заинтересована в морально-политическом дистанцировании населения этих земель от России и общерусского самосознания.

«Особое национальное самосознание». В XIX в. интеллигенция российской Малороссии и австрийской Галиции задумалась о поиске национальной самоидентификации. Этот процесс в целом вращался вокруг одного и того же вопроса — «общерусское или особое (украинское) самосознание?». В России официальный ответ на этот вопрос был однозначным: принятый с начала XVIII в. топоним «Малороссия» подчеркивал принадлежность этой территории и ее жителей — малороссов — к единому «русскому миру». В XVIII–XIX вв. выдвинулась целая плеяда малороссов — выразителей и поборников общерусской идентичности — архиепископ Феофан (Прокопович) (1681–1736), государственные деятели А. А. Безбородко (1747–1799), К. Г. Разумовский (1728–1803), П. В. Завадовский (1739–1812), Д. П. Трощинский (1749–1829), генералы И. Ф. Паскевич (1782–1856) и П. С. Котляревский (1782–1852), писатели Н. В. Гоголь (1809–1852) и В. Г. Короленко (1853–1921) и др.

Однако ряд малороссийских деятелей предлагал и альтернативу общерусскому пути — формирование особой, «украинской» идентичности. Название «Украина» до XVIII в. обозначало приграничные земли, расположенные на рубеже с опасными соседями, а «украинцы», «украинники» — соответственно, население этих земель, подвергавшихся частым набегам[1206]. Это название не имело этнического происхождения, но примерно с XVI в. закрепилось за Средним Приднепровьем. Оно же было использовано приверженцами «особого пути» Малороссии — украинофилами. Их цель заключалась в обособленном развитии украинского языка, литературы и культуры. Главными представителями этого общественного движения были ученый Н. И. Гулак, писатель и этнограф П. А. Кулиш, историк Н. И. Костомаров.

В австрийской Галиции также четко выделились два общественно-политических движения: русофилы и украинофилы. Русофилы считали, что русский язык является наиболее чистой, литературной формой местной речи, которую жители Галиции (русины) традиционно называли «руськой». Галичанский общественный деятель Николай Кмицикевич в XIX в. сделал вывод и о том, что единство языка подразумевает единый «сильно разветвленный русский народ», частью которого являются галицкие и карпатские русины. Во второй половине XIX в. русофильские симпатии в Галиции оформились в общественно-политическое движение, яркими представителями которого были Богдан Дедицкий, Михаил Качковский, Александр Духнович, Адольф Добрянский-Сачуров и др. Русофильское движение базировалось во Львове в рамках нескольких общественных организаций — «Русский народный дом», «Ставропигийский институт», «Галицко-русская матица». Австрийские власти жестко преследовали русофилов — так, в 1882 г. был инициирован судебный процесс против Ольги Грабарь[1207] и ее коллег по ложному обвинению в «государственной измене». Хотя это обвинение провалилось, четыре русофила все равно были приговорены к тюремному заключению.

Другая группа — галицкие украинофилы — не считала русин частью русской общности и включала его только в состав украинского народа, разделенного между Россией и Австрией (впоследствии произошел и отказ от самого этнонима «русин», который восходит еще к временам Древней Руси). В 1868 г. украинофилы в Галиции основали общество «Просвита», в 1873 г. — литературное «Товарищество имени Шевченко», а в 1885 г. — политическую организацию «Народная Рада» (от ее названия украинофилов называли также «народовцами»). Эти структуры развили широкую общественно-политическую деятельность по пропаганде «украинства» в Галиции, а также боролись с русофилами, презрительно называя их «москвофилы»[1208].

Русофилы и украинофилы имели собственное видение и по вопросу о языке. Литературный украинский язык начал формироваться в Малороссии из разговорного в конце XVIII и XIX в., когда он был закреплен в произведениях И. П. Котляревского (1769–1838), И. Я. Франко (1856–1916), Леси Украинки (1871–1913), Т. Г. Шевченко и др.

Однако в Галиции и Закарпатье украинский языковой проект не был единственным. В этих регионах, восточнославянское население которых подвергалось особенно сильному национальному гнету, предпринимались попытки разработать литературный язык, основанный на русской грамматике, — так называемый «галицко-русский» язык[1209]. На нем издавались литературные произведения, выходили газеты. Этот проект был разрушен австрийскими властями одновременно с подавлением деятельности галицких русофилов. В Закарпатье[1210] был распространен и до сих пор используется русинский язык — еще один потомок древнерусского языка, который лексически более близок к современному русскому языку, чем к украинскому. В конце XIX — начале XX в. в этом регионе получил значительное распространение и русский литературный язык, где сложилась его особая разновидность и возникла школа русскоязычных писателей.

Таким образом, поиск украинского национального самосознания шел в двух направлениях — «общерусском» и «особом». Однако в России даже «украинофилы» не отвергали общерусскую идентичность. Многие из них входили в состав «Кирилло-Мефодьевского братства» — организации, которая проповедовала панславистские идеи. Писатель и поэт Т. Г. Шевченко (1814–1861), которого иногда считают «украинским националистом», на самом деле таковым не был. Как выяснил украинский писатель и публицист О. Бузина, Шевченко на самом деле придерживался общерусских и панславянских убеждений[1211]. Национальное движение русинов в Галиции также не было антироссийским — значительная часть его представителей стремилась к восстановлению у галичан общерусского самосознания. Разгром русофильства в Галиции стал возможен только из-за преследований со стороны австрийских властей, которые перешли в жесточайшую фазу с началом Первой мировой войны. В 1914 г. Австро-Венгрия объявила всех приверженцев «общерусского пути» своими врагами. Более 30 тыс. жителей Галиции и Буковины, заподозренных в симпатиях к России, были брошены австрийцами в концлагеря и тюрьмы, сотни и тысячи — подверглись казням, высылке или вынуждены были эмигрировать.

«Военно-политическое противостояние с Россией». История говорит о том, что военно-политического противостояния между украинцами и русскими никогда не было. Украинское население Русского царства и Российской империи призывалось в Русскую армию на общих основаниях и принимало участие во всех войнах, которые вела Россия, на ее стороне. Не отмечено межэтнических столкновений между украинцами и русскими или украинских национальных восстаний против центральной (московской и петербургской) власти. Пожалуй, единственный значимый случай — это переход малороссийского гетмана И. С. Мазепы (1639–1709) и его соратников на сторону Швеции в 1708 г. во время Северной войны (всего перешло около 10 тыс. человек). В то же время намного больше украинцев сражалось в Северной войне на стороне России.

В Первую мировую войну на стороне Австрии воевал легион Украинских сечевых стрельцов численностью 7 тыс. человек, набранных из населения Галиции. В то же время сотни тысяч украинцев сражались в Русской армии против Австро-Венгрии и Германии.

Во время Гражданской войны среди украинцев, как и среди остального населения бывшей Российской империи, произошел раскол — часть приняла советскую сторону, часть сражалась на стороне «белых армий», часть заняла «национальные» позиции. Гражданская война на Украине была органичной частью общероссийских «окаянных дней».

В 1917–1919 гг. были созданы первые украинские государственные образования. Среди них были советские республики, которые находились в союзе с Советской Россией, — Украинская народная республика Советов и Украинская советская республика в 1917–1918 гг. и, наконец, с марта 1919 г. — Украинская ССР. Несоветские государства — Украинская народная республика (ноябрь 1917 г. — август 1920 г.) и Западно-Украинская народная республика[1212] — потерпели поражение в борьбе с Советской Россией, Польшей, Румынией и прекратили свое существование.

С лета 1920 г. Украинская ССР стала единственным украинским государственным образованием[1213], идеологией которого было своеобразное «украинофильство» («украинизация»). К власти в этой республике пришли силы, которые пытались вытравить на Украине общерусское самосознание и искусственно «украинизировать» все, что только могли, в пику мифическому «русскому великодержавному шовинизму»[1214]. Ни о каком преследовании украинцев в СССР не было и речи, как не было у них и какой-либо необходимости в борьбе за национальное бытие (скорее в 1920-х гг. приходилось бороться русским, национальное самосознание которых было фактически объявлено «тяжким наследием прошлого»).

Западная Украина (Галиция и Волынь) в 1921 г. по итогам советско-польской войны вошла в состав Польши. Польские власти, которые проводили политику ополячивания, окатоличивания и захвата земель украинского населения, натолкнулись на сопротивление. Противостояние дошло до того, что в 1930 г. поляки организовали на Западной Украине карательную операцию (так называемая пацификация украинцев), в результате которой были убиты, покалечены, брошены в тюрьмы тысячи украинцев. Польские репрессии в отношении украинцев продолжались и позже, вплоть до сентября 1939 г., когда Западная Украина вошла в состав СССР.

Одновременно с антиукраинскими репрессиями власти Польши пытались перенаправить украинскую национальную деятельность на борьбу против Советского Союза. Эти намерения не были секретом — так, германская разведка сообщала, что «заинтересованность Польши в дирижировании украинским вопросом в своем духе очевидна»[1215]. Однако еще более сильную поддержку украинским националистам оказала нацистская Германия. В 1927 г. один из главных нацистских идеологов А. Розенберг заявил, что необходим «союз между Киевом и Берлином и планирование совместной границы»[1216]. Нацисты рассчитывали на «столкновение между украинским национализмом и московско-большевистским режимом»[1217] и лелеяли планы создания из восточных провинций Польши зависимых от Германии государств, которые стали бы плацдармом для нападения на СССР. После начала германо-польской войны 1939 г. германская агентура на Западной Украине пыталась организовать «провозглашение независимого украинского государства» при подходе вермахта.

Этот приказ был отменен лишь после вступления на польскую территорию Красной армии[1218].

В предвоенные годы германские власти установили прочные связи с обоими крылами ОУН — в 1939 г. был заключен союз с мельниковцами, к началу 1941 г. — с бандеровцами, которые получили от Германии финансирование[1219]. Поддержка со стороны нацистов придала импульс деятельности ОУН на советской территории. Если количество оуновских акций на Западной Украине в конце 1939 г. — начале 1941 г. было небольшим, то уже в апреле 1941 г. ОУН совершила 47 терактов, в мае 1941 г. — 58 терактов[1220].

В традициях колониальной концепции «разделяй и властвуй» А. Розенберг в своей речи, произнесенной за два дня до вторжения в СССР — 20 июня 1941 г., — поставил перед германской пропагандой задачу внушить украинцам, что они должны рассматривать «Московское государство… не как друга, а как смертельного врага… украинского государства», чтобы Украина была вынуждена «всегда рассчитывать на защиту какой-либо другой великой державы, и ею, само собой разумеется, может быть только Германия»[1221]. Такая антироссийская и антирусская пропаганда велась нацистами в течение всего периода оккупации. Украинцам внушалось, что они не имеют с русским народом ничего общего и вообще «в расовом отношении находятся выше русских» (точно такую же русофобскую и шовинистическую пропаганду германские власти вели среди белорусов, прибалтов и других народов на оккупированной территории СССР)[1222].

На самом деле нацисты относились к украинцам как к «низшей расе», а территорию Украины рассматривали как колонию, «житницу рейха». Перед нападением на СССР Й. Геббельс беззастенчиво указывал на грабительские цели нацистов: «Сырьевые ресурсы этой богатой страны теперь мы сможем использовать… Итак, вперед. Богатые поля Украины манят»[1223]. Соответственно, предполагалось, что украинцы в качестве дешевой рабочей силы будут обслуживать экономику этой «житницы рейха». «Директивы для ориентировки сотрудников Рейхскомиссариата Украина» от 22 июня 1942 г. гласили: «Украинцы нуждаются в руководстве… Если ими хорошо руководить и направлять их, то они являются послушной рабочей силой»[1224]. Превращению украинского народа в рабов служила фактическая ликвидация образовательной системы — во время оккупации в украинских школах (там, где они не были закрыты) преподавались только арифметика, рукоделие, украинский и немецкий языки. Преподавание истории, географии и других наук было запрещено[1225].

Украинцам было позволено жить на Украине только до тех пор, пока ее богатые черноземом просторы не будут заселены германо-европейскими колонистами. Руководитель «расовой программы» Третьего рейха Г. Гиммлер планировал, что 75 % славянского населения СССР после победы Германии будет «депортировано в Сибирь». Принимая во внимание, что акции по уничтожению еврейского населения нацисты тоже часто именовали «депортацией», на деле это означало уничтожение славянских народов[1226]. Оставшиеся 25 % были бы онемечены (уже во время войны оккупанты выбирали на Украине светловолосых детей и отправляли их «на обучение» в Германию) или превращены в подневольный персонал для обслуживания германо-европейских колонистов.

Манипулируя сознанием украинского населения оккупированной территории, оккупанты стремились вовлечь его в братоубийственную войну против СССР. Украинцев из числа советских военнопленных и местного населения вовлекали в состав коллаборационистских формирований — местной полиции, карательных батальонов, Русской освободительной армии (власовцев)[1227] и Украинской освободительной армии[1228]. В 1943 г. по приказу Гиммлера на Западной Украине была создана 14-я дивизия войск СС «Галиция» численностью 13 тыс. человек (эта дивизия была отправлена на советско-германский фронт только в июле 1944 г. и тогда же разбита Красной армией)[1229]. Всего в германских вооруженных формированиях служили до 250 тыс. украинцев[1230], при этом значительная часть их, как и большинство коллаборационистов из числа представителей других народов СССР, выполняла тыловые обязанности (повар, шофер и пр.).

После коренного перелома в войне в пользу Советского Союза германские власти стали потворствовать созданию украинскими националистами собственных вооруженных сил, с целью направить их против советских партизан. К осени 1943 г. на Западной Украине ОУН сформировала Украинскую повстанческую армию (УПА), в которой, по оценке германских властей, состояло около 40 тыс. человек, по данным ОУН-Б — 100 тыс. человек[1231]. В начале 1944 г. отряды УПА действовали совместно с вермахтом против частей Красной армии[1232].

Таким образом, в германских и националистических формированиях во время Великой Отечественной войны состояли максимум 350 тыс. украинцев. Сравним эту цифру с численностью украинцев, воевавших на советской стороне, — 4 млн 650 тыс. человек (15,89 % из числа призванных в Красную армию граждан СССР)[1233]. 2 млн 200 тыс. украинцев — воинов Красной армии — были награждены орденами и медалями (18,43 % от всего числа награжденных советских воинов)[1234], из них 2069 человек получили звание Героя Советского Союза. Налицо огромный перевес (более чем в 13 раз) в пользу защиты украинцами общего с русскими Отечества. Это признают даже те историки, которые считают, что УПА являлась «народно-освободительным движением», — так, Б. Наврузов отмечает, что «для миллионов украинцев РККА была своей армией, для тысяч украинцев УПА была своей армией»[1235].

С начала освобождения Украины и вплоть до Победы доля украинцев среди воинов Красной армии была еще большей, чем за время войны в среднем: на 1 января 1944 г. — 22,27 %, на 1 июля 1944 г. — 33,93 %[1236]. Таким образом, в период освобождения Западной Украины, включая разгром дивизии СС «Галиция» и сражения с отрядами УПА, каждый третий солдат, офицер и генерал Красной армии был украинцем по национальности. Были среди них и уроженцы Западной Украины.

После освобождения Красной армией территории Западной Украины в этом регионе развернулась фактически гражданская война. Оуновцы убивали советских и партийных работников, сельских активистов, участников истребительных батальонов, а также учителей, врачей и других специалистов, большинство которых были украинцами по национальности. Повстанцы совершали вопиющие преступления в отношении местного украинского населения — убийство жен и малолетних детей советских и партийных работников, семей сельских активистов, родственников бойцов истребительных отрядов, в том числе малолетних детей, членов семей военнослужащих Красной армии и тех лиц, которые добровольно покинули УПА. Деятельность ОУН-УПА оказывала значительное воздействие на местных жителей Западной Украины, которые были «крайне запуганы и терроризированы»[1237].

На Западной Украине националисты смогли создать разветвленную подпольную сеть[1238]. В свою деятельность они вовлекли до 7 % населения Западной Украины (до 500 тыс. из 7 млн человек населения). В то же время часть повстанцев состояла из насильно мобилизованных крестьян[1239]. Отмечалась общая усталость «простых людей» от деятельности повстанцев — власти отмечали, что «крестьянам надоела беспрерывная стрельба, беспокойство, грабежи», и поэтому многие из них «ожидали ликвидации националистических банд». Так, в Волынской области некоторые крестьянки тайком являлись в советские военкоматы и указывали места, в которых скрывались их мужья и братья, чтобы последних власти силой привели на призыв в военкомат, и тогда ОУН не стала бы мстить их семьям[1240]. В результате реализованных советскими властями мер активность ОУН-УПА к концу 1940-х гг. на Западной Украине снизилась[1241], хотя разрозненные повстанческие акции продолжались до середины 1950-х гг.[1242]

Очевидно, что в борьбе украинских националистов против России (СССР) ярко проявилась территориальная привязанность этого движения к Западной Украине, где, как уже говорилось, антироссийский национализм искусственно раздувался в течение многих лет. В Центральной и Восточной Украине националисты не смогли найти сколько-нибудь значительного числа сторонников[1243].

«Особая конфессия». Как известно, часть населения Украины принадлежит к грекокатолическому (униатскому) вероисповеданию. Численность прихожан Украинской и Русинской грекокатолической церквей[1244] составляет 2,3 млн человек, или 6 % взрослого населения страны[1245]. Наличие на Украине грекокатолической конфессии — это действительно кардинальное отличие от России, где это вероисповедание не пользуется популярностью. Однако в то же время это и один из наиболее слабых аргументов, которые могут использовать националисты для обоснования «особого пути» украинского народа.

Население Киевской Руси, как известно, приняло христианство в 988 г. С 1054 г. после раскола христианства Киевская Русь осталась в греко-византийской, православной части христианской церкви. После того как Юго-Западная Русь попала под власть католической Польши, положение православного населения стало очень тяжелым. Со временем среди части священнослужителей вызрела идея о своеобразном «религиозном соглашательстве» с католиками, которое бы облегчило участь православных. В результате в 1596 г. ряд епископов Киевской митрополии, подписав так называемую Брестскую унию, перешел в подчинение папе римскому при сохранении византийской богослужебной традиции на церковнославянском языке. Была создана грекокатолическая церковь, последователей которой стали называть униатами. В то же время значительная часть украинцев и белорусов осталась в лоне православной церкви.

Однако значительная часть священнослужителей и верующих-мирян не была согласна с переходом под власть католиков. Уже в XVII в. начался обратный переход ряда иерархов и их паствы в православие. После присоединения к России Правобережной Украины и Белоруссии в конце XVIII в. ликвидация Брестской унии продолжилась. В 1839 г. на Полоцком церковном соборе с православной церковью воссоединились более 1600 украинских и белорусских приходов, в 1875 г. — 236 приходов. Переход в основном осуществлялся добровольно, по желанию верующих, хотя отмечались и отдельные случаи административного нажима. В австрийской Галиции продолжала доминировать грекокатолическая церковь, а переход в православие не одобрялся властями.

В межвоенный период и во время Великой Отечественной войны священники УГКЦ принимали прямое участие в организационном и морально-идейном обеспечении деятельности украинских националистов[1246]. В вооруженных формированиях ОУН-УПА полевое духовенство было в основном из числа священнослужителей УГКЦ[1247]. Глава УГКЦ митрополит А. Шептицкий (1865–1944) назначил главным капелланом в дивизию СС «Галиция» одного из униатских священников, а епископ И. И. Слипый (1892–1984) провел службу в соборе Святого Юра во Львове в честь создания дивизии[1248].

После окончания Великой Отечественной войны советское руководство взяло курс на ликвидацию УГКЦ. В марте 1946 г. на Львовском соборе Брестская уния на территории СССР была упразднена, а УКГЦ запрещена. Восстановлена Украинская грекокатолическая церковь была только в 1990 г.

Современное религиозное разделение Украины на православных и униатов имело и имеет четкую территориальную привязанность. Грекокатолики проживают, в своем большинстве, в Галиции (Львовская, Тернопольская и Ивано-Франковская области). На всей остальной территории Украины православные составляют подавляющее большинство верующих (и минимум 28,8 % взрослого населения страны в целом)[1249]. Немало их и в Галиции. Таким образом, аргумент о наличии у православного в своем большинстве украинского народа своей «особой» конфессии полностью несостоятелен. Тем более что грекокатолическая церковь является, так скажем, «потерянной дочерью» православия.

Таким образом, «узловые точки» доктрины «украинского национализма» являются весьма спорными. В целом теория «особой идентичности» украинцев — лишь одна из национальных доктрин, разработанных в XIX–XX вв., и далеко не ведущая. В эпоху становления украинского национального самосознания на Центральной и Восточной Украине доминировала, а в Галиции — успешно развивалась другая идеология, основанная на приверженности общерусской идентичности. Однако в 1914–1917 гг. общерусские чаяния были задушены Австрией в Галиции, а также подорваны в УССР во время огульной «украинизации» 1920–1930-х гг. и ее последующих рецидивов (в частности, во время правления П. Е. Шелеста в 1963–1972 гг.)[1250].

Сбивание украинского национального движения на антироссийский путь, которое произошло в Галиции в начале XX в., было обусловлено не только разрывом в контактах с Россией на протяжении XIII–XIX вв., но и усиленной антироссийской пропагандой со стороны Австро-Венгрии, Польши и Германии. Именно воздействие извне привело к тому, что галицийские «украинские националисты» при всей их декларативной борьбе «за Украину» регулярно оказывались на стороне чуждых украинцам держав — Австро-Венгрии («Украинские сечевые стрельцы»), нацистской Германии (дивизия СС «Галиция») — и вступали в братоубийственную войну с украинцами, подавляющее большинство которых было на другой, общерусской стороне.

Споры относительно украинского национального бытия продолжаются и по сей день. Поиск национальной идентичности — это очень сложный и болезненный процесс. Вспомнив слова кинорежиссера и драматурга А. П. Довженко об украинском народе («Единственный сорокамиллионный народ, не нашедший себе в столетиях Европы человеческой жизни на своей земле… Народ растерзанный, расщепленный»), отметим, что украинский народ остается расколотым поныне. На западе Украины среди определенной части населения распространены антироссийские настроения, происходит героизация ОУН — УПА и дивизии «Галиция», в то время как на юге и востоке сохраняется приверженность союзу с Россией и неприятие идеологии ОУН. Особую роль играет раскол в языковой сфере — если на западе (повсеместно) и в центральных областях Украины (кроме крупных городов) преобладает украинский язык, то на юге и востоке страны — русский язык (по разным оценкам, русскоязычное население составляет от 35 до 83 %[1251] населения Украины). В последнее время политический раскол украинского народа еще более обострился. Путь к выходу из этого кризиса и поиску единой национальной идеи, очевидно, будет нелегким.

Глава 4 Депортации народов: конфликт власти и этносов

Выселение и сопротивление

Одним из негативных моментов национальной политики СССР в предвоенный период и в годы Великой Отечественной войны — и наиболее трагическим из них — были депортации (принудительные переселения) народов Советского Союза.

В рамках реализации программы «очищения» стратегически важных регионов от «потенциально нелояльного населения» в 1936 г. из Украины в Казахстан было переселено 45 тыс. немцев и поляков, в 1937 г. с Дальнего Востока в Казахстан и Среднюю Азию — 172 тыс. корейцев, из приграничных районов Закавказья, Туркмении, Узбекистана и Таджикистана в Киргизию и Казахстан — 2 тыс. курдов. В феврале и апреле 1940 г. власти осуществили депортацию осадников и «лесников»[1252] в отдаленные регионы СССР (всего было выселено около 201 тыс. человек). В мае 1940 г. подверглись депортации беженцы, прибывшие из Польши, в количестве 75 тыс. человек. В мае 1941 г. была проведена депортация членов семей участников украинских и польских националистических организаций из Западной Украины в количестве 11 тыс. человек, в июне 1941 г. — «контрреволюционеров и националистов» из Западной Белоруссии в количестве 21 тыс. человек. В 1940 г. из Мурманской области были депортированы «граждане инонациональностей»[1253].

В середине июня 1941 г., перед самым началом войны, в Прибалтике была осуществлена депортация бывших государственных служащих Литвы, Латвии и Эстонии, членов политических партий, националистов, фабрикантов и купцов, русских белоэмигрантов, уголовных элементов. В Литве было арестовано 5664 и депортировано 10 187 человек, в Латвии — 5625 и 9546 человек, в Эстонии — 3173 и 5978 человек, соответственно[1254].

В июле 1941 г. было принято решение о депортации немецкого населения из АССР Немцев Поволжья в Сибирь, Среднюю Азию и на Урал. Согласно изданному 28 августа 1941 г. Указу Президиума Верховного Совета СССР, подверглись выселению более 400 тыс. немцев[1255]. В сентябре и октябре 1941 г. власти приняли решения о депортации немцев из западных и кавказских регионов СССР.

В октябре 1943 г. было принято решение о депортации карачаевцев в Казахскую и Киргизскую ССР. Эта мера была «обоснована» властями якобы тем, что «в период оккупации… многие карачаевцы вели себя предательски… а после изгнания оккупантов противодействуют проводимым советской властью мероприятиям, скрывают от органов власти врагов и заброшенных немцами агентов, оказывают им помощь». Карачаевская АО была ликвидирована. В декабре 1943 г. было принято решение о ликвидации Калмыцкой АССР и депортации калмыков в Алтайский и Красноярский края, Омскую и Новосибирскую области. «Обоснованием» для такого решения было обвинение калмыков в сотрудничестве с германскими оккупантами, сдача в плен воинов 110-й калмыцкой кавалерийской дивизии, а также бандповстанческие проявления в Калмыкии[1256].

В конце февраля 1944 г. была осуществлена акция по депортации чеченского и ингушского населения в Казахстан и Киргизию, в качестве наказания за «прогерманское» и «антисоветское» поведение во время войны[1257]. Чечено-Ингушская АССР была ликвидирована. В марте 1944 г. в Казахстан и Киргизию по аналогичным «основаниям» были депортированы балкарцы. Кабардино-Балкарская АССР была переименована в Кабардинскую АССР.

Крымско-татарский народ был обвинен «в пособничестве немцам» и прохладном отношении к возвращению Красной армии[1258]. В мае 1944 г. крымские татары были депортированы из Крымской АССР в Узбекскую ССР, из Краснодарского края и Ростовской области — в Марийскую АССР, Горьковскую, Ивановскую, Костромскую, Молотовскую и Свердловскую области. В июне 1944 г. с территории Крыма было также депортировано болгарское, греческое и армянское население.

30 июня 1945 г. Крымская АССР была преобразована в Крымскую область.

Депортации были осуществлены и на западных территориях СССР. Так, в феврале 1945 г. из Риги в Коми АССР были депортированы жители города немецкой национальности и лица без гражданства[1259] (массовая депортация из Прибалтики была проведена только через несколько лет после окончания войны — в 1948 г.)[1260]. На Западной Украине в 1944–1945 гг. была осуществлена депортация членов семей оуновцев. В дополнение, по обвинению в «протурецких» настроениях, из Закавказья в 1944 г. были депортированы тур-ки-месхетинцы, курды и хемшилы.

Всего за годы Великой Отечественной войны с исконных мест проживания по обвинению в «реальном» или «потенциальном сотрудничестве» с германскими оккупантами было переселено: немцев — 949 829 человек, карачаевцев — 59 506 человек, калмыков — 93 139 человек, чеченцев и ингушей — 520 055 человек, балкарцев — 44 415 человек, крымских татар — 183 155 человек, болгар — 12 422 человека, греков — 15 040 человек, армян — 9621 человек[1261].

Депортации народов Советского Союза признаны преступной акцией — 14 ноября 1989 г. была принята соответствующая Декларация Верховного Совета СССР, а 26 апреля 1991 г. Верховный Совет РСФСР принял закон «О реабилитации репрессированных народов».

Истинные причины депортаций народов СССР до сих пор не имеют единой трактовки в историографии. По нашему мнению, депортации народов имели две главные цели. Во-первых, поиск и наказание «виноватых» в военных неудачах (метод поиска «виноватых» ранее был уже апробирован в СССР во время кампаний по поиску «вредителей», «врагов народа» и пр.), каковых и нашли в лице народов, имевших этническое отношение к вражеским государствам (советские немцы и финны) либо обвиненных в «пособничестве врагу» во время оккупации и бандповстанчестве (народы Северного Кавказа и Крыма). Вторая главная цель имела военно-стратегический характер — «очищение» стратегически важных регионов СССР от населения, которое было признано властями «нелояльным». Исследователи выделяют также такие причины, как «устрашение» присоединенных к СССР в 1939–1940 гг. народов[1262], «превентивные меры» — избавление ряда народов от «соблазна предательства»[1263], решение национального вопроса путем ликвидации многонационального состава страны и ассимиляции «малых народов»[1264], «грузинский фактор» — личное отрицательное отношение И. В. Сталина и Л. П. Берии к отдельным народам, а также их возможное намерение предоставить Грузинской ССР приоритетную роль на Кавказе[1265], извлечение экономической выгоды[1266].

Депортации народов внесли нестабильность в национальные отношения в СССР, породив среди населения страны слухи о возможной депортации других народов, в частности карелов и эстонцев[1267] и даже украинцев (вспомним выступление Н. С. Хрущева на XX съезде КПСС)[1268]. В Северной Осетии в июне 1944 г. ходили слухи, «что выселены будут из Осетии все русские, а осетины останутся». Затем появились следующие разговоры: «Осетин переселят в Крым. Так как осетинский народ хорошо показал себя в Отечественной войне, то советское правительство решило предоставить ему место в Крыму». При подписании «Письма И. В. Сталину в связи с 20-летием автономии Северной Осетии» распространялся слух о том, что будто бы подписывается просьба осетин о переселении их в Крым. В слухах даже указывался срок переселения осетин — говорили, что это якобы произойдет в период празднования 20-летия автономии Северной Осетии (июль 1944 г.), когда народ выйдет на митинги и демонстрации (по аналогии с тем, в какой форме была осуществлена депортация чеченцев и ингушей)[1269]. В Киргизии ходили слухи, что взамен ввезенного на территорию республики контингента депортированных все «европейское» население Киргизии переселят на Кавказ[1270]. В Смоленской области в июне 1944 г., после того как местное население узнало о депортации крымских татар, оно стало задавать вопросы: «Почему выгнали татар? Что они сделали?»[1271] Очевидно, некоторые представители населения боялись, что их также могут депортировать за «плохое поведение» во время оккупации. В Риге после освобождения ходили слухи, что «всех домовладельцев сошлют в Сибирь, а дома национализируют»[1272].

Депортации населения по этническому признаку, осуществленные в СССР, были не только грубейшим нарушением законности и прав человека, но также являлись конфликтной ситуацией, которая характеризовалась противостоянием между представителями государства в лице воинских частей и оперработников НКВД и НКГБ, с одной стороны, и насильственно выселяемыми людьми — с другой.

При осуществлении акций по депортации этнических немцев (1941 г.), карачаевцев (1943 г.), калмыков (1943–1944 гг.), крымских татар, турок-месхетинцев, курдов и хемшинов (1944 г.) значимых фактов сопротивления со стороны выселяемого «контингента» выявлено не было[1273]. Отдельные случаи сопротивления были отмечены только в ходе арестов антисоветских элементов, проведенных в рамках депортационных акций. Единичными были и факты преднамеренной порчи личного имущества, оставленного выселяемыми людьми в своих домах. Спецпоселенец Б., бывший зампредседателя РИК Улан-Хольского района Калмыкии, говорил землякам: «Зачем вы свои вещи оставили целыми, нужно было все пожечь или сломать. Я лично ничего целого не оставил им, всю посуду, обстановку и все вещи порубил топором на мелкие части, так что моим добром никто не воспользуется, я все уничтожил. Так нужно было поступить и всем калмыкам»[1274].

Депортация чеченцев и ингушей состоялась 23 февраля 1944 г. (в горных районах затянулась до начала марта 1944 г.). В результате этой акции было выселено 520 055 человек и арестовано 2016 человек[1275]. Чечено-Ингушская АССР была ликвидирована, на ее территории была образована Грозненская область, часть территории ЧИАССР была передана Дагестану, Северной Осетии и Грузии.

При проведении операции по депортации войска НКВД руководствовались инструкцией «О порядке проведения операции выселения чеченцев и ингушей», изданной Л. П. Берией 29 января 1944 г. Инструкция предписывала «обращать особое внимание на охрану выселяемых, чтобы исключить случаи побега или нападения на охрану как со стороны выселяемых, так и бандитского элемента», «в случаях попыток к организации антисоветских волынок или нападения на оперативные группы… принимать решительные меры к их немедленной ликвидации вплоть до применения, в необходимых случаях, оружия», при этом «во всех случаях применения оружия… действовать твердо и решительно, без лишней суеты, шума и паники». Оружие военнослужащим было приказано держать всегда «наготове к действию»[1276].

В целом в ходе проведения депортации «открытых выступлений и протестов в местах компактного проживания чеченцев и ингушей практически не было»[1277]. Командование Внутренних войск НКВД сообщало, что войска «с возложенной задачей справились без каких-либо эксцессов»[1278].

Причин отсутствия сопротивления было несколько. Во-первых, значительное количество войск, введенных в горные районы, «которые располагались гарнизонами по всей территории». В результате органы НКВД отмечали, что даже «бандиты, ошеломленные происходящими событиями, растерялись на некоторое время, затаив злобу, вели себя пассивно». Отсутствие значимых актов сопротивления объяснялось также тем, что своевременно были произведены аресты активной части «бандэлементов». Во-вторых, повлияло и «разъяснение» населению решения о депортации, которое заставило депортируемых «трезво реагировать на предъявляемые требования органов и войск НКВД». Например, в ауле Нашхой-2 Ялхаройского района «разъяснение» было проведено следующим образом: в 5 часов утра 29 февраля 1944 г. «мужское население аула было созвано для доведения до него решения Правительства… Собранные были охвачены вооруженным кольцом… Установив время на сборы, чечен[ц]ы были распущены для укладывания имущества»[1279].

В-третьих, с целью предотвращения возможного сопротивления при депортации органы НКВД заблаговременно провели кампанию по дезинформации населения с целью «отвлечь внимание… от главной цели прибытия войск», то есть осуществления выселения людей. Целью прибытия войск было официально объявлено «проведение маневров». В Чечено-Ингушетии, во всех населенных пунктах Веденского района, на общественных учреждениях и клубах были написаны и вывешены лозунги, «мобилизующие население на оказание помощи войскам в проведении маневров в горных условиях». Политработники провели для населения доклады на тему «Текущий момент Отечественной войны и задача населения в оказании помощи войскам по проведению маневров». В населенных пунктах были показаны кинофильмы. В селе Базоркино были прочитаны лекции на тему «Под знаменем Ленина — Сталина советский народ идет к победе» и «О текущем моменте Отечественной войны», продемонстрировано три кинофильма (шесть киносеансов), вывешены лозунги на русском и ингушском языках, призывающие на «оказание всемерной помощи Красной армии для быстрейшего разгрома немецко-фашистских захватчиков». Ансамбль художественной самодеятельности войск НКВД дал два концерта для личного состава войск и населения аулов Даг-Буг и Хай-Хи[1280].

В Кабардино-Балкарии населению были прочитаны доклады о текущем моменте войны и международном женском дне. В селе Яникой силами бойцов и командиров полка войск НКВД для местного населения был дан концерт художественной самодеятельности. Некоторые войсковые части оказывали помощь колхозам в переброске семенного фонда. В Итум-Калинском районе Чечено-Ингушетии командование войск прямо поставило задачу «поддерживать благоприятное отношение с местным населением с таким расчетом, чтобы не вызывать у него никаких подозрений» и «переселение чечено-ингушей произвести без вооруженного столкновения между войсками и местным населением»[1281].

«Усыплению бдительности» местного населения служило пресечение его конфликтов с военнослужащими. Такие случаи происходили регулярно. Так, 5 февраля 1944 г. в ауле Галанчож младший лейтенант Г. убил собаку местного жителя, «мотивируя тем, что собака укусила его за левую ногу». Красноармеец Б. «насмеялся над местным жителем, который шел в уборную, по их обычаю, с чайником». При совершении марша со стороны отдельных военнослужащих были произведены небольшие поломки плетня и уборной, что вызвало недовольство местных жителей. Два офицера и красноармеец принесли мясо барана в столовую батальона. Они утверждали, что чабан им отдал барана бесплатно, сказав, что баран стоит «на базаре 4000 [рублей], а для Красной армии — даром». Чабан якобы не возражал, когда они прямо на поле резали барана. Однако через полчаса от чабана поступило заявление о краже. Командование наказало этих военнослужащих за то, что они «грубо нарушили приказание, отданное дважды на офицерском совещании, о запрещении что-либо брать у местного населения», а также «создали нездоровое настроение среди местного населения» и дали повод «чуждым элементам» использовать это «как факт ограбления, чем создано недовольство среди местного населения в целом на части Красной армии». Личному составу войск НКВД было поставлено на вид «о недопустимости подобных случаев»[1282].

Другим элементом дезинформационной кампании, «в целях успокоения местного населения», было непосредственное проведение «тактических учений», для которых войска якобы и прибыли на Кавказ. Воинские части провели боевые стрельбы, о чем население оповещалось заблаговременно через местные органы власти. В районе села Базоркино один из полков войск

НКВД в период с 20 января по 22 февраля 1944 г. ежедневно проводил тактические занятия в дневное и ночное время, «одновременно хорошо изучая местность»[1283], что пригодилось потом при осуществлении депортации.

Частью кампании по дезинформации был приказ о строжайшем соблюдении «военной и чекистской тайны». Командный состав войск НКВД получил приказание «категорически предупредить весь личный состав войск и оперативных работников НКВД и НКГБ о сохранении в строжайшей тайне всего, что относится к проведенной операции по К[алмыцкой] АССР[1284], как в пути следования, так и в пунктах новой дислокации», «всему личному составу соединений и частей и оперативному составу… находящемуся при частях, принять все меры скрытия принадлежности к войскам и органам НКВД», для чего «запретить ношение повседневных погон, петлиц и фуражек», «хозаппаратам соединений и частей войск во всех хозяйственных и денежных операциях, связанных с довольствием войск, ни в коем случае не расшифровывать нумерации частей и их принадлежность к войскам НКВД»[1285].

25 января 1944 г. замнаркома внутренних дел СССР И. А. Серов указал, что «среди офицерского, сержантского и рядового состава, находящегося в районах, имеют место случаи разглашения чекистской и военной тайны», ведутся «разговоры между собой, а иногда и в присутствии гражданского населения, о целях своего пребывания и предстоящих задачах войск», «водительский состав автомашин принимает местное население к „попутным“ перевозкам, заводит знакомства, в результате чего также становится на путь разглашения чекистской тайны». Был отдан приказ усилить бдительность, установить жесткий контроль «за передвижением автотранспорта, его эсплуатацией, а также поведением водительского состава», вести «решительную борьбу с расхлябанностью, недисциплинированностью и лицами, допускающими разглашение чекистской и военной тайны», а виновных в разглашении тайны лиц «от работы отстранять и предавать суду Военного трибунала»[1286].

В некоторых воинских частях еще до получения указаний И. А. Серова, «в целях прекращения бесцельного хождения офицеров и бойцов по населенным пунктам и исключения, таким образом, контакта с населением», было отдано распоряжение о «заполнении рабочего дня с таким расчетом, чтобы у офицерского и рядового состава оставалось время лишь на организацию нормального отдыха»[1287].

4 февраля 1944 г., очевидно с целью большего усыпления бдительности местного населения и предотвращения контактов между ним и военнослужащими, И. А. Серов приказал «запретить личному составу КПП, выставляемых на въездах и выездах населенных пунктов и других местах, заниматься проверкой документов у проходящих и проезжающих граждан»[1288].

Разглашение сведений о грядущей депортации пресекалось даже в случае, если таковое не выходило из среды военнослужащих войск НКВД. Например, командир батальона 42-го си погранвойск НКВД капитан Т. был предан суду чести офицерского состава за то, что 16 февраля 1944 г. он «предъявил обвинение» младшему лейтенанту Р. в том, что «последний до сего времени не довел до личного состава о предстоящей операции по выселению чечен[цев]». Утверждая, «что везде объявлено, а у вас почему-то нет», капитан Т. в присутствии офицеров и младшего сержанта С. рассказал об этом решении правительства[1289].

Хотя органы НКВД предполагали, что в итоге население Северного Кавказа так и не узнало «о главной задаче прибытия войск», тем не менее полностью «усыпить бдительность» местных жителей не удалось. По Чечено-Ингушетии и Кабардино-Балкарии поползли слухи о грядущей депортации. Местные жители проявляли «большую любознательность о целях прибытия в их населенные пункты войсковых частей». С прибытием воинских подразделений в станицу Ищерскую Ставропольского края, где проживало в основном русское население, стали распространяться слухи, что «части Красной армии прибыли сюда, чтобы выселять чеченцев». В местах расквартирования подразделений 143-го си войск НКВД среди местных жителей — чеченцев — ходили разговоры, что их «будут выселять в Сибирь»[1290].

В первых числах февраля 1944 г. один из жителей аула Беной-Ведено пустил слух, что он якобы видел, как из Грозного в Ростов-на-Дону на 24 машинах направили партию чеченцев. Имелись случаи, когда местное население собиралось на квартирах по 10–15 человек, но «цель этих сборов и какие ведутся там разговоры» органам НКВД установить не удалось. По всем селам Ножай-Юртовского района, где были расположены гарнизоны войск НКВД, наблюдалось усиление шелушения и помола кукурузы местным населением. Часть местного населения явно готовилась к выселению, для чего заготавливала продукты питания[1291].

В городе Орджоникидзе 20 и 21 февраля 1944 г. органы НКВД зафиксировали, что в квартирах чеченцев и ингушей в ночное время продолжительное время горел свет, а в некоторых квартирах свет появлялся периодически позже полуночи. Во дворах отмечалось «хождение» чеченцев и ингушей «с непонятными тихими разговорами»[1292]. В распространенной в этом городе анонимной листовке утверждалось, что будет произведена депортация «донских казаков, кабардино-балкарцев], ингушей, чеченцев, осетин» и других народов. Слухи о грядущей депортации исходили и от руководящей номенклатуры. Некоторые функционеры ЧИАССР заранее готовились к отъезду — скупали драгоценности, похищали продукты питания и промтовары. Дошли такие слухи и до Дагестана. Секретарь Хасавюртовского райкома ВКП(б) — очевидно, чеченец по национальности — говорил: «Скоро будут переселять всех чеченцев, надо сменить фамилию, чтобы скрыть национальность»[1293].

В Кабардино-Балкарии после прибытия войск НКВД среди местного населения возникли «нездоровые настроения», связанные со слухами о выселении балкарцев, в связи с чем некоторые балкарцы пытались уйти в горы. Офицерский состав войск НКВД был вынужден провести соответствующую «разъяснительную работу», после чего отношение населения к воинским частям «значительно улучшилось»[1294].

В то же время часть местного населения готовилась к оказанию сопротивления войскам НКВД. В Ножай-Юртовском районе ЧИАССР местное население стремилось приобрести у военнослужащих оружие. Органы НКВД опасались, что «не исключена возможность нападения на наши гарнизоны и отдельных военнослужащих». Стремление к приобретению боеприпасов проявлял даже руководящий состав советских и партийных органов из числа чеченцев. При обращении к военнослужащим они заявляли: «Дай патронов, будешь жить хорошо»[1295]. Легализованные бандиты, судя по их собственным высказываниям, готовились встретить депортацию во всеоружии и оказать сопротивление[1296].

В г. Орджоникидзе 20–21 февраля 1944 г. отдельные лица из числа чеченцев и ингушей «готовились к уходу». И наоборот, были отмечены случаи прибытия чеченцев и ингушей из ближайших сел к родственникам, проживающим в Орджоникидзе, с целью уклониться от выселения. Среди ингушей велись разговоры: «В случае… выселения требованию не подчиняться, из Орджоникидзе не поедут». Чеченцы и ингуши были вооружены холодным оружием, некоторые из них — огнестрельным, с которым они появлялись в городе круглые сутки[1297]. Слухи о депортации ходили также среди представителей осетинского населения, которые «волновались и переживали, предчувствуя недоброе»[1298].

Кроме пресечения утечки информации о запланированных депортациях, командование войск НКВД уделяло большое внимание воспитанию у военнослужащих решимости подавить возможное сопротивление со стороны выселяемых людей и пресекать проявления сочувствия к выселяемому «контингенту». В случае выявления фактов сочувствия их «виновники» несли наказание. Так, рядовой И. проявил сочувствие к чеченцам, «восхваляя их законы», за что он был отправлен в Хасавюрт в комендантский взвод, а расследование его дела было передано в отдел контрразведки. Командир взвода младший лейтенант М. высказался, что «он не сможет справиться с поставленной задачей», то есть выселением чеченцев и ингушей, что было расценено начальством как «малодушие» и «слабохарактерность». За это он был отстранен от участия в операции, помещен на восемь суток домашнего ареста и затем направлен в Хасавюрт на должность командира комендантского взвода. Как «положительный факт», командование войск НКВД отмечало, что во время осуществления депортации не было отмечено «случаев проявления жалости к выселяемому населению со стороны личного состава»[1299].

Во время проведения депортации чеченцев и ингушей были выявлены как «отдельные случаи высказываний недовольств на переселение», так и попытки бегства со стороны выселяемых людей. Такие попытки были предотвращены, в том числе с применением оружия и летальным исходом для беглецов. Были отмечены и другие попытки выселяемых оказать активное или пассивное сопротивление. Например, при конвоировании населения из аула Басти на сборный пункт в аул Ами военнослужащие НКВД были обстреляны бандгруппой с хребта высотой 200–250 м. В другом случае в момент погрузки на автомашину один из выселяемых схватил топор и намеревался ударить им красноармейца. Находившаяся недалеко от места погрузки красноармеец-женщина X., видя это, произвела выстрел вверх, чем предупредила готовящееся нападение. Нападавший был обезоружен. Стрелок И. во время проведения депортации заметил трех чеченцев, идущих в направлении окраины села. Поняв, что они хотят скрыться, И. продвинулся вперед и при приближении чеченцев окриком остановил их. Люди пытались бежать, но И. сделал предупредительный выстрел и задержал их. Все трое были доставлены на сборный пункт. Сержант П. во время выселения заметил, что хозяйка прячет какую-то вещь в одеяла. Он предложил показать эту вещь, которая оказалась карабином, заряженным на четыре патрона. Карабин был изъят[1300].

Депортация балкарского народа в Казахстан и Киргизию была осуществлена 8–9 марта 1944 г. Было насильственно выселено 44 415 человек. 8 апреля 1944 г. политбюро ЦК ВКП(б) и Президиум Верховного Совета СССР постфактум приняли решение «О переселении балкарцев, проживающих в Кабардино-Балкарской АССР, и о переименовании Кабардино-Балкарской АССР в Кабардинскую АССР»[1301]. Часть балкарских территорий была передана в состав Грузинской ССР.

Как и в случае Чечено-Ингушетии, официальная версия концентрации войск НКВД, предназначенных для осуществления депортации балкарцев, заключалась в «подготовке к предстоящим учениям». При осуществлении депортации «каждая семья предупреждалась, что в случае побега или попытки невыполнения указаний к ним может быть применено оружие»[1302]. Во время проведения операции были попытки бегства, но они были пресечены. Других проявлений сопротивления, равно как и применения оружия войсками НКВД, при выселении не было. В то же время операция по депортации проходила на фоне обострения активности бандгрупп. Одна из банд в период с 5 по 10 марта 1944 г. обстреливала из ружей и пулеметов село Мухол Черекского района[1303]. Однако, во-первых, бандиты обстреливали село с мирными жителями, а не войска НКВД, во-вторых, эта акция началась еще до осуществления депортации, поэтому ее нельзя рассматривать в качестве прямого сопротивления против насильственного выселения балкарского народа.

В июне 1944 г. из Кабардинской АССР были депортированы семьи «активных немецких ставленников, предателей и изменников Родине, добровольно ушедших с немецкими оккупантами», всего 2040 человек. При доставке в места погрузки и отправке эшелона никаких эксцессов или «волынок» не было[1304].

Несмотря на отсутствие значимого сопротивления при проведении депортации народов, после осуществления этой акции на Северном Кавказе началась вспышка антисоветского сопротивления, почва для которого была подготовлена, во-первых, наличием в горах оставшихся бандгрупп и, во-вторых, тем, что часть населения смогла избежать депортации, так как отдельные мелкие населенные пункты не были охвачены войсками НКВД ввиду их удаленности и разбросанности в горной местности, а о существовании некоторых населенных пунктов органам и войскам НКВД вообще не было известно. Кроме того, часть населения смогла умышленно уклониться от депортации в горах, лесах и городах[1305].

Некоторые жители Чечено-Ингушетии предприняли попытку ухода в сопредельные регионы. В феврале 1944 г. одно из подразделений войск НКВД задержало 22 человека, пытавшихся перейти из ЧИАССР в Дагестан. Часть населения, избежавшего депортации, скрылась в других населенных пунктах, не выдавая себя за чеченцев и ингушей. Наличие людей, избежавших депортации, было выявлено в различных местах Чечено-Ингушетии — Саясанском, Итум-Калинском и Веденском районах, ущелье Шарой, на дороге Махкеты — Ведено. Такая же ситуация была в горных местностях Кабардино-Балкарии и районах Дагестана, граничащих с Чечено-Ингушетией. Органы НКВД полагали, что наличие людей, избежавших депортации, служило для пополнения бандгрупп, формирования новых банд и увеличения числа «бандпроявлений» в целом[1306].

Одним из главных последствий депортации было то, что после нее произошли не только всплеск сопротивления, но так же изменение идеологии бандповстанческого движения. Один из лидеров банддвижения X. Исраилов и его сподвижники призвали всех людей, избежавших депортации, встать на борьбу за восстановление национальной государственности Чечено-Ингушетии и возвращение ее жителей на родину. X. Исраилову удалось объединить под своим началом мелкие бандгруппы и жителей невыселенных аулов. Так в одном строю оказались те, кто до выселения совершил не одно зверское преступление, и те, кто сознательно встал на путь вооруженной борьбы за восстановление своей республики[1307]. Люди, которые ранее были далеки от банддвижения, влились в него из-за чувства унижения и обиды за несправедливое выселение и ликвидацию национальной автономии. Так, 23 февраля 1944 г. на сторону бандформирований перешла Л. Байсарова, секретарь Итум-Калинского райкома ВЛКСМ, которая до депортации была искренней сторонницей советской власти. Впоследствии она приняла активное участие в оказании сопротивления войскам НКВД, в том числе совместно с бандгруппой X. Исраилова[1308].

Хотя после депортации бандгруппы оказались лишены основных баз, но, располагая значительным количеством оружия и получив пополнение из числа населения, избежавшего депортации, они активизировали свои действия. Бандгруппы стали непрерывно менять свои места базирования, устраивали засады и выслеживали разведывательно-поисковые группы НКВД, нанося последним потери, совершали убийства партийного, советского, колхозного актива и гражданского населения, прибывшего в порядке переселения. Бандгруппы «от метода грабежа перешли к методу мщения» в виде совершения терактов в отношении военнослужащих и сотрудников НКВД, а также гражданского населения, направленного в горные районы для ухода за скотом и охраны имущества, оставшегося от депортированного населения. Сопротивление бандгруппы оказывали «исключительно упорное». Широко стали проявляться акты мести. Так, 15 марта 1944 г. в районе хутора Зиверхи «неизвестным чеченцем был тяжело ранен кинжалом в голову дагестанец». Тогда же в районе хутора Хохеной «неизвестный чеченец напал на русскую женщину и нанес ей кинжалом рану в бок, а сам скрылся в лесу»[1309]. Около села Рошни-Чу были убиты бригадир колхоза и несколько женщин, ехавших в повозках за кукурузой[1310].

По состоянию на 20 марта 1944 г., на территории бывшей Чечено-Ингушской АССР действовали 9 бандгрупп в составе 87 человек, 10 апреля 1944 г. — 15 бандгрупп в составе 100–120 человек и 1 банд одиночка, 20 апреля 1944 г. — 18 бандгрупп в составе 115 человек и 11 банд одиночек. На территории бывшей Кабардино-Балкарской АССР по состоянию на 10 марта 1944 г. было 7 бандгрупп в составе 103 человек, 20 марта 1944 г. — 6 бандгрупп в составе 99 человек, 20 апреля 1944 г. — 8 бандгрупп в составе 90 человек и 7 бандодиночек[1311].

В марте 1944 г. на территории Грозненской области и Кабардинской АССР было убито 16, ранено 6 и захвачено 16 участников бандформирований. Потери войск НКВД составили 9 человек убитыми и 8 человек ранеными. В апреле 1944 г. на территории Грозненской области, Кабардинской АССР и прилегающих территорий Дагестана, Северной Осетии и Грузии было убито 30, ранено и захвачено 55 участииков бандформирований. Потери войск НКВД составили 18 человек убитыми и 13 человек ранеными[1312].

Всплеск антисоветского сопротивления заставил командование войск НКВД поставить новые задачи, в том числе «установление местонахождения бандитов» («в случае появления неизвестных лиц — задерживать, а при оказании вооруженного сопротивления — уничтожать»), «уничтожение путем сожжения встречающихся на пути хуторов, из которых скот выведен, продукты питания и имущество вывезено», «очищение» территории «от остатков скрывающегося спец-контингента», «обеспечение нормальных условий жизни и работы советских людей в этих районах»[1313].

Очевидно руководствуясь данными о почти полном уничтожении бандитизма в Чечено-Ингушетии, войска НКВД оказались не готовы к яростному сопротивлению со стороны повстанцев[1314], в том числе потому, что «после выселения спецконтингента органы НКВД лишились агентуры, работающей по бандитам»[1315], так как подавляющая часть чечено-ингушского населения была депортирована, а те, кто скрылся от депортации, перешли на нелегальное положение.

В мае 1944 г. нарком внутренних дел СССР Л. П. Берия, «в связи с усилившейся активностью бандпроявлений» на территории Кабардинской АССР и бывшей ЧИАССР, издал приказ о проведении чекистско-войсковой операции «по ликвидации бандитизма». Задачей операции было «полностью ликвидировать основные кадровые бандгруппы и их главарей… являющихся ядром бандформирования на Северном Кавказе», а «укрывшееся население и скот вывести из гор». Операция была проведена с 23 мая по 31 августа 1944 г. В результате ее было уничтожено 72, задержано 114 и легализовано 111 участников бандгрупп. Потери с советской стороны составили 66 убитых (в том числе 16 гражданских) и 34 раненых (в том числе 7 гражданских). Кроме того, было обнаружено и выведено из гор свыше 1 тыс. человек, избежавших депортации. Остатки выявленных бандгрупп составили: в Грозненской области — 8 банд численностью до 60 человек, в Кабардинской АССР — 4 банды до 69 человек (вместе с гражданским населением, скрывавшимся от депортации), в Дагестанской АССР — 2 банды в составе 8 человек[1316].

В ходе проведения операции было подтверждено, что в «труднодоступной местности Пригородного, Галанчожского, Шатоевского, Ботлихского и Ахалхоевского секторов» укрывается население, избежавшее депортации, и большое количество скота, а «бандиты пополняются, питаются и готовят базы на зиму за счет населения, укрывшегося от переселения». Органы НКВД полагали, что гражданское население из числа аварцев, тавлинов и др., которые «по своим особенностям и обычаям немного отличаются от чеченцев и ингушей», могли также «служить для бандитов их пособниками и укрывателями»[1317].

К сентябрю 1944 г., по оценкам НКВД, в лесах и горах осталась лишь «незначительная часть» населения, избежавшего депортации. Активность оставшихся бандгрупп утихла, банды укрылись в лесах и малодоступных местах. Перед войсками НКВД была поставлена цель — не допустить «выхода бандитов на плоскость с целью грабежа местного населения и убийства колхозников»[1318].

По состоянию на ноябрь 1944 г., в лесах и горах по-прежнему оставалась «небольшая часть» населения, избежавшего депортации, которое стало испытывать «большую тягу к легализации» в связи с недостатком в продовольствии, одежде и боеприпасах. В частности, в Галанчожском районе скрывалась группа в количестве 40 семей. Хотя большая часть мужчин из этой группы была вооружена, намерений к совершению грабежей и террористических актов они не проявляли. С группой были начаты переговоры на предмет склонения ее к легализации[1319].

К середине декабря 1944 г. в Грозненской области и Ахалхевском районе Грузинской ССР[1320] осталось 6 банд, а также некоторое количество одиночек. Отмечалось, что люди, избежавшие депортации, имеют «тяготение к добровольной сдаче». В Кабардинской АССР осталось 5 бандгрупп и некоторое количество одиночек. К концу декабря 1944 г. было легализовано 24 бандита и 22 лица, избежавшие депортации. По итогам 1944 г. органы НКВД сделали вывод, что «в горах остались немногие одиночки, которые истребляются нашими бойцами». Оставшиеся бандгруппы укрывались в основном в труднопроходимых лесных зарослях, в отстроенных землянках. В течение зимы 1944/45 г. банды активности не проявляли и шли на легализацию. С наступлением весны 1945 г. бандгруппы вновь активизировались, и мероприятия по их легализации перестали давать ощутимые результаты[1321].

В мае 1945 г. на территории Красноармейского, Советского и Первомайского районов Грозненской области и Ахалхевского района Грузинской ССР была проведена новая оперативно-войсковая операция. К этому времени на данной территории действовали 6 бандгрупп в составе 110 человек, а также скрывалось до 100 человек, избежавших депортации, в том числе старики, женщины и дети. Участники бандгрупп и мужская часть уклонившихся были вооружены. На западном берегу реки Аргун, в селениях и хуторах, населенных дагестанцами, бандгруппы имели «пособнические базы». Перед войсками НКВД была поставлена задача — перекрыть горные тропы, создать скрытые наблюдательные пункты, сколотить из местного населения группы содействия. В результате операции 5 участников банд было убито, один бандит ранен, уничтожено свыше 10 бандитских баз[1322].

Борьба с бандгруппами и выявление лиц, избежавших депортации, продолжались в Чечено-Ингушетии вплоть до 1953 г. За весь этот период было выявлено 6544 человека, уклонившиеся от депортации, и ликвидировано 36 банд в составе 338 человек[1323]. Кроме того, в период с 1944 по 1948 г. на территории бывшей ЧИАССР было задержано 28 человек, бежавших с мест поселений и вернувшихся на родную землю. В Балкарии призывы местных органов власти к бандповстанцам прекратить сопротивление желаемых результатов не давали, однако быстрое заселение предгорных сел Балкарии кабардинскими семьями в значительной степени стабилизировало обстановку. Тем не менее ликвидация остатков банд в бывшем Черекском районе и других горных ущельях Балкарии продолжалась до конца 1940-х гг.[1324]

Органы власти осознавали, что сопротивление может быть оказано и в местах нового поселения. Поэтому «для усиления охраны и предотвращения попытки к бегству с места расселения переселенных… чеченцев, ингушей, карачаевцев и балкарцев» в апреле 1944 г. в Казахстан был передислоцирован 289-й си ВВ НКВД. В местах нового поселения среди людей, депортированных с Северного Кавказа, наблюдались «сопротивленческие» настроения: «У нас на Кавказе много было банд, они и здесь из нашего брата будут»; «Они думают, что нас всех выслали, но нас всех не вышлешь, наших людей много осталось на месте»; «В данное время я решил организовать из чеченцев надежную группу, с которой мог бы совершить отсюда побег обратно на Кавказ, соединиться с оставшейся там бандой и вместе с ней действовать против Советской власти»[1325]. Однако до открытых выступлений в местах нового поселения дело не дошло.

Особым случаем оказания сопротивления были факты саботажа при вселении на новые места со стороны греческого населения, подвергшегося депортации из Причерноморья в 1944 и 1949 гг. 12 июля 1944 г. на станции Горская[1326] Ферганской области часть спецпереселенцев-греков организованно отказалась грузиться в автомашины и повозки, «заявляя при этом, что при выселении из Крыма их обманули, что их обещали переселить на Украину или Северный Кавказ, что климатические условия Средней Азии им не подходят, что они… не являются изменниками, многие участвовали в партизанских отрядах во время пребывания в Крыму немцев». «Разъяснительная работа», проведенная органами НКВД, не принесла результата. Спецпереселенцы, особенно женщины, продолжали оказывать сопротивление «путем вызывающего поведения, выкриков с призывом „Не сдаваться“». Также «имели место шовинистические выкрики… что они… не могут жить вместе с узбеками».

13 июля 1944 г. на станции Коканд Ферганской области произошло «аналогичное организованное массовое сопротивление». «Разъяснительная работа» среди спецпереселенцев и в отдельности среди старших по вагонам положительных результатов не дала — «старшие по вагонам… заявили, что они ничего не могут сделать, так как все спецпереселенцы не желают ехать в колхозы». К месту выгрузки спецпереселенцев прибыл замнаркома внутренних дел УзССР В. М. Козырев и начальник оперотдела Тарасов. Однако повторное «разъяснение» опять ни к чему не привело. Из толпы спецпереселенцев слышались выкрики: «Расстреливайте нас на месте, в колхозы мы не поедем, возвращайте нас в Крым», «Греки не сдаются, будем держаться, пока [не] вернете нас в Крым». Таким образом, в течение трех суток спецпереселенцы открыто оказывали сопротивление и резко выражали нежелание расселяться по колхозам в местах их выгрузки[1327].

В Горский район были направлены войсковые подразделения НКВД в составе 240 бойцов и офицеров. На станциях Горская и Коканд было арестовано 36 спецпереселенцев, «принимавших наиболее активное участие в оказании сопротивления». В первые машины спецпереселенцы были погружены насильственным путем, при помощи местных колхозников, что сопровождалось «выкриками и шумом» со стороны спецпереселенцев, но «через 30–40 минут сопротивление прекратилось, и оставшиеся начали грузиться в машины и повозки самостоятельно». В процессе следствия было установлено, что этот акт сопротивления («волынка») произошел якобы не стихийно, а в результате «проведенной отдельными лицами агитации» — со станции Коканд на станцию Горская были посланы два подростка-грека с письмом, в котором содержался призыв «сопротивляться расселению». К 29 июля 1944 г. органы НКВД арестовали 6 человек и дополнительно наметили к аресту 5 человек. Было выяснено, что организатором «волынки» являлся К., который уговаривал спецпереселенцев «не прекращать сопротивления», «не сдаваться», так как, если понадобится, он «сможет прокормить всех греков на протяжении 15 дней»[1328].

Руководство НКВД восприняло эти события весьма серьезно, указав, что «факты организованного сопротивления следованию в места расселения свидетельствуют о заранее продуманной организации этого мероприятия частью враждебных элементов спецпереселенцев-греков»[1329].

В 1949 г. 12 500 турок, греков и дашнаков были депортированы из Грузии, Армении, Азербайджана и Черноморского побережья РСФСР. При проведении депортации не было зафиксировано «происшествий, побегов или эксцессов», «нарушений общественного порядка или антисоветских действий». Однако несколько случаев сопротивления произошли уже на новых местах расселения в Казахской ССР. Эшелон с депортированными греками, следовавший в Чимкент и Сас-Тюбе[1330] (Южно-Казахстанская область), ввиду неготовности принять спецпереселенцев на этих станциях, был остановлен для выгрузки на станции Туркестан для последующего направления депортированных на работу на руднике «Миргалимсай». Спецпереселенцы выгружаться отказались. Контингента войск, который мог бы принудить их к выгрузке, на этой станции не было. Было принято решение направить эшелон на станцию Бадам с целью перебросить спецпереселенцев на работу в колхозах Арысского района. Однако и там они также «категорически отказались выгружаться». В Бадам была направлена опергруппа УМВД в составе 40 человек, а также 85 солдат и сержантов из 74-й дивизии конвойных войск МВД (базировалась в Ташкенте). После проведения «разъяснительной работы» спецпереселенцы были выгружены «без каких-либо сопротивлений».

В другом случае эшелоны с депортированными греками были поданы на разгрузку на станцию Терень-Узяк[1331] и на ветку «Платинстроя» (Кзыл-Ординская область). Однако спецпереселенцы отказались от выгрузки и стали требовать отправки в Ташкент или Алма-Ату, «мотивируя это тем, что они переселяются добровольно, на основании поданных ими заявлений, и что в Кзыл-Ординской области им климат не подходит». Спецпереселенцы покинули вагоны и направились пешком по направлению к станции Берказань. Дважды их останавливала опергруппа УМВД в составе 26 человек, однако они оказали сопротивление, забрасывая сотрудников МВД камнями с выкриками «Бросай оружие». На предупредительный выстрел не отреагировали и продолжали двигаться. На разъезде № 13, куда они двигались, спецпереселенцы не нашли воды и вернулись к вагонам. После проведенной разъяснительной работы они были разгружены и расселены.

1 июля 1949 г. греки, депортированные в Шаульдерский район Южно-Казахстанской области, организованно, группами по 100 человек пришли на станцию Тимур, с целью выехать в ближайшие пункты области. На проведенную среди них комендантским составом разъяснительную работу они не реагировали и были водворены обратно на места расселения только прибывшей опергруппой МВД. Аналогичный случай произошел 30 июня 1949 г. в Кировском районе, 3 июля 1949 г. — в Кзыл-Кумском районе Южно-Казахстанской области. По словам некоторых спецпереселенцев, их «бунт на ст. Тимур имел свои причины и значение, т. к. в это время многие греки из Шаульдерского района и других районов, узнав о… бунте, уехали в Москву для того, чтобы поставить в известность греческое консульство об издевательствах над греческими подданными со стороны Советской власти»[1332].

Вопросом, все еще требующим тщательного научного изучения, является наличие фактов применения неправомерного насилия со стороны военнослужащих и оперативных работников НКВД в отношении лиц, подвергшихся выселению. В ряде воспоминаний бывших выселенцев немецкой национальности указывается на безжалостное обращение с ними со стороны войск НКВД, когда «ночью их выгоняли из дома без вещей и отправляли под конвоем в Сибирь». Однако в архивных документах пока не выявлено сведений о фактах насилия над выселяемыми, кроме «антисоветского элемента», по отношению к которому сотрудники и военнослужащие НКВД действительно вели себя «жестоко и бесчеловечно»[1333]. Документы Внутренних войск НКВД гласят, что при проведении депортации калмыцкого народа со стороны войск НКВД не было выявлено нарушений дисциплины, аморальных явлений и других «отрицательных действий», в том числе «мародерства и барахольства». Равным образом, не было выявлено таких действий при проведении депортаций в Крыму[1334].

Наиболее спорным вопросом является применение неправомерного насилия в период проведения депортации в Чечено-Ингушетии. Известный историк К. Г. Левыкин, который в составе войск НКВД был непосредственным участником как борьбы с бандитизмом в ЧИАССР, так и операции по депортации чеченцев и ингушей, вспоминал: «Мы не убивали беспричинно ни в 1942, ни в 1943, ни в 1944 году, ни женщин, ни детей, ни безоружных мужчин, даже тех, кто со злобой и из-подо лба глядел на нас недобрыми глазами»[1335]. До депортации командование войск НКВД уделяло большое внимание воспитательной работе с личным составом с целью предотвращения «отрицательных проявлений». В результате во время акции по депортации «аморальных явлений», мародерства и других «отрицательных проявлений» выявлено не было. Попытки незаконного присвоения имущества выселяемого населения пресекались, а военнослужащие, замеченные в мародерстве, были наказаны. Лица, уклонившиеся от депортации, которые впоследствии были выявлены в лесах и горной местности, выводились в плоскостные районы и отправлялись в места нового поселения. Приказа уничтожать мирных людей, скрывшихся от депортации, не было. В ноябре 1944 г. при проведении операции по борьбе с бандформированиями ставилась задача «физически уничтожить всех бандитов, скрывающихся в горах Северного Кавказа», однако не было задачи уничтожения чеченцев, ингушей или других людей по национальному признаку. Бандитов уничтожали как «немецко-фашистских агентов и их ставленников», «фашистско-бандитских элементов», «наемников фашизма»[1336], а не по какому-либо национальному признаку. Тем не менее до сих пор не разрешены спорные и болезненные вопросы, которые подлежат дальнейшему изучению, — в частности, установление всех фактов, связанных с осуществлением депортационных акций в селениях Хайбах, Зумсой и Майсты[1337].

Политические настроения спецпоселенцев

В период 1930–1950-х гг. одной из наиболее специфических для Советского государства социальных групп были люди, депортированные по национальному признаку из мест проживания в другие районы страны и получившие особый правовой статус «спецпоселенцы» (или «спецпереселенцы»). В эту социальную группу входили поляки и немцы, депортированные в 1936 г. из западных приграничных территорий СССР, поляки — осадники и «лесники» (1939–1940 гг.), немцы и финны из угрожаемых районов СССР (1941 г.), карачаевцы, калмыки, чеченцы, ингуши, балкарцы с Северного Кавказа, крымские татары, болгары, греки и армяне из Крыма, турки-месхетинцы, курды и хемшины из Грузии (1943–1944 гг.), турки, греки, иранцы, армяне-дашнаки с Кавказа и Черноморского побережья (1944–1950 гг.), а также украинцы, литовцы, латыши, эстонцы, молдаване и представители других народов, депортированные из мест исконного проживания. К 1954 г. в СССР более 2,5 млн человек находились на спецпоселении по национальному признаку[1338], что означало их «закрепление» на новом месте жительства без права выезда, необходимость регулярно отмечаться в органах НКВД и ряд других правовых ограничений. Депортация народов была незаконным наказанием, примененным без суда и следствия, без выяснения вины каждого человека в совершении какого-либо преступления и в основном только лишь по причине принадлежности человека к определенной национальности.

В первый период жизни на спецпоселении положение депортированных людей было крайне тяжелым. Все недвижимое имущество, скот и значительная часть движимого имущества у них были изъяты государством при депортации. Жилье, в котором разместили спецпоселенцев на новых местах, часто не отвечало нормальным условиям. Многие из них были вселены в дома местных жителей в порядке «уплотнения». Как правило, каждой семье спецпоселенцев предоставлялась отдельная комната, однако далеко не всегда — так, в Казалинском районе Кзыл-Ординской области (колхоз имени Кагановича) «все спецпоселенцы были размещены в трех полуразваленных землянках»[1339]. Отметим, что в родных местах многие депортированные люди жили в собственных домах или квартирах.

Тяжелой была ситуация в сфере здравоохранения. Так, в 1940 г. в Казахстане многие спецпоселенцы «находились в антисанитарных условиях… часто заболевали», при этом медпомощь им не оказывалась. У размещенных в 1944 г. в Киргизии спецпоселенцев «наблюдались массовые заболевания малярией и желудочными заболеваниями». Оказание им медико-санитарной помощи было признано неудовлетворительным. Иногда в течение многих дней спецпереселенцам не выдавалось совершенно никаких продуктов. Сами они эти продукты в первое время получить или купить не могли, ввиду отсутствия работы, денег и карточек. Все это привело к резкому росту смертности среди репрессированных народов: в 1944–1946 гг. погибло 23,7 % чеченцев, ингушей, карачаевцев и балкарцев, 19,6 % крымских татар, греков, болгар и армян, 17,4 % калмыков[1340].

Аналогичным образом в первое время после депортации обстояла ситуация в сфере обучения детей спецпереселенцев. Например, в Тюменской области из 2019 детей калмыков к концу 1944 г. были охвачены школьным обучением только 219 человек (10,8 %). У большинства детей отсутствовали одежда и обувь. Отмечалось пренебрежительное отношение руководящих работников городских и районных отделов народного образования к обучению детей спецпоселенцев в школах[1341].

Слабой была политическая работа среди спецпереселенцев. Органы НКВД отмечали, что, например, калмыки «газет… не читают, что делается на фронтах, в стране, в области… не знают и питаются различными слухами, подчас исходящими от враждебных элементов». Не знали спецпоселенцы и свое правовое положение[1342].

Действительно, вначале отношение к депортированным людям было во многих местах бездушным и враждебным. В 1940 г. в Казахстане «со стороны ряда руководящих работников колхозов и совхозов имели место грубости, угрозы, а иногда и избиения спецпереселенцев». Директор Пресновского совхоза (Северо-Казахстанская область) Л. заявлял: «Все, что есть хуже в совхозе, даем полякам, и все им в последнюю очередь. Они враги, и пусть как хотят, так и устраиваются». За счет беззащитных спецпоселенцев некоторые «местные кадры» вымещали своих садистские и аморальные наклонности. Так, председатель колхоза «Новый быт» (Кокчетавская область) Д. «умышленно распространял слухи о воровстве, производимом якобы спецпоселенцами», при этом «сам, напиваясь пьяным, с группой приближенных к нему лиц, врывался в квартиры спецпоселенцев, производил обыски и избивал последних»[1343]. Некоторые председатели райсоветов и начальники органов НКВД выражали свое нежелание вообще принимать спецпоселенцев[1344], несмотря на указания из Москвы.

Виной этому была политическая обработка местных жителей — людям внушали, что к ним привезли «врагов народа» и бандитов. Так, секретарь Чулымского райкома ВКП(б) (Новосибирская область) Б. в октябре 1944 г. приказал: «Гоните калмыков к черту подальше от колхозов». Уполномоченный этого же райкома М. на общем собрании коммунистов в Филимоновском сельсовете заявил: «Калмыки — это враги народа, поэтому проявлять о них заботу и оказывать им помощь не следует». Такие же идеи оглашал первый секретарь Убинского райкома ВКП(б)К. Уполномоченный Ореховского райисполкома Костромской области Ш. называл спецпоселенцев «изменниками родины» и заявлял, что «если они все подохнут, то от этого будет только хорошо»[1345]. Такие установки со стороны партийных и советских руководителей вызывали ненависть местных жителей к спецпоселенцам. «Простые люди» верили в то, что «без причины не выселят с родных мест и не сошлют в чужие края целые народы — раз так, значит, они действительно совершили преступление»[1346]. Некоторые местные жители так и говорили: «Правительство правильно решило, что из окраин выслало вглубь страны враждебных нам людей. Многие из них в годы Отечественной войны наших русских воинов из-за угла убивали»[1347].

В нагнетании враждебности по отношению к спецпоселенцам власти явно «перестарались», и органы НКВД это быстро поняли, начав сигнализировать об этом в Москву. Из центра приходили указания «исправить ситуацию». Однако некоторые чиновники на местах сопротивлялись — так, когда работник райотдела НКВД поставил перед первым секретарем Убинского райкома ВКП(б) К. вопрос «о необходимости принятия мер к улучшению жилищно-бытовых условий калмыков», то К. «заявил, что работники НКВД защищают врагов народа калмыков и о таких работниках следует обсудить вопрос на бюро райкома ВКП(б)»[1348].

Незаконное наказание, насильственное выселение из родных мест, враждебное отношение и тяжелейшие социально-бытовые условия, в которых оказались депортированные с исконных мест проживания люди, закономерным образом стали основными причинами категорического неприятия ими факта депортации. Наиболее распространенной и вполне закономерной реакцией были возмущение и обида на допущенную в отношении целых народов несправедливость. Спецпоселенка X. писала своим знакомым в Крым: «Я выслана и, спрашивается, за что? За то лишь, что мои предки — греки. Ведь это невыносимо — быть 27 лет в русском подданстве, работать на благо народа и вдруг…» Гречанка Д. писала: «За 2,5 года оккупации мы не имели никакой связи с немцами — ни папа, ни я, ни мама у немцев не работали… Как я их презирала и как я ждала своих родненьких, а теперь такое презрение. Не было бы обидно, если б заслужили». Спецпоселенцы-чеченцы в Луговском районе Джамбульской области выказывались: «Лучше бы Советская власть расстреляла нас на месте, чем издеваться над нами»[1349]. Некоторые спецпоселенцы проявляли в вопросе оценки депортации народов «государственное мышление» — так, член ВКП(б) немец Ш., проживавший в колхозе имени Фрунзе (Восточно-Казахстанская область), считал, что «этим переселением дали пищу Геббельсу, он прокричит на весь мир об издевательствах над немцами»[1350]. Действительно, А. Гитлер был разъярен, когда узнал о депортации советских немцев и об упразднении немецкой автономии в Поволжье, и обещал за это отомстить[1351].

Некоторые спецпоселенцы пытались обращаться к государству за восстановлением справедливости или с просьбой хотя бы разъяснить их права. В апреле 1944 г. группа в составе 40 спецпоселенцев-чеченцев подала заявление председателю Кировского райисполкома (Фрунзенская область): «Наш народ погибает [от голода]… Если Государство не окажет помощи, то мы уже пропащий народ, или нам дайте помощь, или отвезите назад, если не сделаете помощи, прошу всех вместе с семьями нас расстрелять». 20 июля 1944 г. группа из 17 спецпоселенцев-армян, депортированных из Крыма в Башкирию, направила обращение первому секретарю ЦК КП(б) Армении Г. А. Арутюняну: «Мы совершенно не подготовлены к суровой зиме, у нас нет соответствующей одежды, обуви и т. д… Наше положение безвыходное… Причина выселения и всех наших страданий нам неизвестна»[1352].

25 сентября 1946 г. спецпоселенец, член ВКП(б), фронтовик Д. (по национальности — карачаевец) писал члену политбюро ЦК ВКП(б) Г. М. Маленкову, что «среди… переселенцев очень большое количество людей, которые ни в чем не виновны… Попали туда семьи замученных немцами коммунистов, семьи погибших на фронте, семьи военнослужащих и ряд других, и вот эти люди сплошь и рядом спрашивают, когда их отделят от семей полицаев и старост и когда их перестанут называть бандитами». Д. отметил, что его знакомый Б. — спецпоселенец-карачаевец, по профессии учитель — был в Красной армии с 1940 г., затем прошел всю Великую Отечественную войну и был демобилизован из армии в мае 1946 г., откуда сразу был направлен в места спецпоселения. После прибытия он пошел в РОНО, где ему сказали, что так как он карачаевец, то для него «учителем работы нет». Б. высказался: «Мне обидно, не знаю, за что я воевал»[1353].

Смерть И. В. Сталина дала спецпоселенцам повод надеяться на улучшение ситуации. В мае 1953 г. неизвестный спецпоселенец, подписавшийся как «Молдаванин», отправил письмо на имя Л. П. Берии: «Как пишут газеты, комиссия, назначенная Вами, обнаружила в б[ывшем] МГБ беззакония. Тов. Министр, дайте приказ, чтобы была тщательно проверена деятельность МГБ Молдавской ССР, и, думаем, будет польза. Вы увидите, как министр МГБ [И. Л.] Мордовец в 1949 г. выслал в Сибирь на вечное поселение лиц, сосланных им же в 1941 г., отбывших срок и вернувшихся на родину. Вы увидите громадное число сосланных и переселенных. Неужели в этой маленькой республике столько врагов народа? Неужели не было и нет других средств перевоспитания, кроме… ссылок и переселений в область с климатом, быстро „действующим“ на южан?»[1354]

Распространенными среди спецпоселенцев были надежды на восстановление их национальных автономий — в частности, такие слухи ходили среди немцев и калмыков, проживавших в Новосибирской области. Спецпоселенцы-карачаевцы просили власть, «чтобы восстановили им обратно автономную область, хотя бы в составе одной из среднеазиатских республик, не возвращая на Кавказ, или чтобы сняли от них звание спецпереселенцев, отделив их от семей немецких наймитов». Среди спецпоселенцев-ингушей распускались слухи, что их «скоро… вернут на Кавказ». Эти слухи имели воздействие — так, в одном из колхозов «почти все ингуши, работавшие в поле на весеннем севе, услыхав об этом, бросили работу и сидели дома»[1355].

Спецпоселенцы — особенно те, кто честно работал и служил на благо своей страны, — долго не могли поверить, что руководство СССР действительно допустило такую несправедливость в отношении целых народов. Некоторые из них считали, что беззакония творились «не по указанию и директивам партии и правительства», а из-за «дел и недопонимания отдельных местных руководителей»[1356]. Тем не менее письма и обращения спецпоселенцев в руководство СССР об освобождении их народов из ссылки оставались без ответа (процесс облегчения режима и последующего освобождения народов из спецпоселения постепенно был начат только с 1955 г.).

Кроме «мирных» и вполне обоснованных требований, некоторые спецпоселенцы допускали выпады в сторону местного населения, особенно после возникновения конфликтных ситуаций. Так, в марте 1944 г. в колхозе «Жана-Эк» (Павлодарская область) группа спецпоселенцев — чеченцев и ингушей — вступила в драку с председателем колхоза и колхозниками после отказа в выдаче дополнительных продуктов. В колхозе «Энбек» той же области спецпоселенцы-ингуши избили зампредседателя колхоза Т. и одного из колхозников, которые пытались предупредить намерения спецпоселенцев выехать из мест вселения. В Затобольском районе Кустанайской области спецпоселенец Ш. пытался избить медсестру за отказ в выдаче медикаментов. В Калининском районе Акмолинской области были отмечены два случая драки спецпоселенцев с местным населением. В Джамбульской, Акмолинской и Актюбинской областях были зарегистрированы также несколько случаев кражи спецпоселенцами скота, строительных материалов и продуктов у местного населения[1357].

Государственные органы, подгоняемые из Москвы, стремились решить социально-бытовые проблемы спецпоселенцев, чтобы, во-первых, обеспечить их нормальное «трудоиспользование» и, во-вторых, снизить градус недовольства у огромного контингента граждан СССР. К июлю 1946 г. для спецпоселенцев было построено 18 500 домов и выкуплено 51 100 пустующих домов. 168 000 человек было устроено в домах предприятий и учреждений по месту работы и в домах колхозников. Были приняты другие необходимые меры по материально-бытовому устройству спецпоселенцев, в том числе «все трудоспособные… мужчины устроены на работу в колхозах, совхозах и предприятиях». Обеспечение спецпоселенцев продуктами питания существенно улучшилось. Руководство регионов страны докладывало в Москву: «В результате проведенных нами ряда мероприятий в деле хозяйственно-бытового устройства спецпоселенцев… положение значительно изменилось в сторону улучшения» (Павлодарская область), «хозяйственное и трудовое устройство значит части спецпоселенцев… в целом, удовлетворительное. Подавляющее большинство осело на новых местах и в хозяйственном отношении благоустроено» (Красноярский край), спецпоселенцы имеют «нормальные жилищно-бытовые условия» (Омская область). Аналогичные меры были приняты в сфере здравоохранения, в результате чего после 1946 г. смертность среди спецпоселенцев существенно сократилась, а также в плане обеспечения доступа детей поселенцев к образованию[1358]. Постепенно жизнь спецпоселенцев на новых местах пришла в норму.

Со временем факты бездушного отношения к спецпоселенцам были в основном искоренены[1359]. Местное население поняло, что спецпоселенцы — такие же граждане страны. Вследствие этого «неприязненное отношение к спецпоселенцам… сменилось сочувствием и желанием облегчить [их] участь… помочь людям, незаслуженно высланным с родной земли и находившимся в бедственном положении»[1360]. Поэтому когда в отдаленные регионы СССР стали прибывать новые спецпоселенцы (волна депортаций конца 1940-х гг.), то отношение к ним сразу было нормальным — так, реакция населения Курганской области в 1949 г. на депортированных молдаван была в основном дружелюбной[1361].

Изменились настроения и самих спецпоселенцев, что было обусловлено и улучшением отношения к ним, и особенностями психологии человека, который в любой ситуации чаще всего стремится адаптироваться, применяя разные «стратегии выживания». На адаптацию уходило время примерно от 3–4 месяцев до одного года. Власти отмечали, что спецпоселенцы «постепенно начали приобщаться к местным условиям. Основная масса их работает и относится более сознательно к труду, наблюдается стремление обзавестись хозяйством, благоустроить свое жилое помещение своим собственным трудом, заметна значительная активизация в работе и общественной жизни колхоза, предприятия». Так, в Южно-Казахстанской области «здоровые чечено-ингуши стали работать все», «жалоб хозяйственников на плохую их работу поступает уже гораздо меньше», «карачаевцы и балкарцы полученные приусадебные участки и огороды освоили почти полностью». В Кокчетавской области «подавляющее большинство спецпоселенцев трудоустроено и принимает активное участие в колхозном производстве и [работает] в промышленных предприятиях», при этом «в своем большинстве к труду относятся добросовестно». В Акмолинской области «отношение спецпоселенцев к труду… характеризуется положительно, значительная часть… работает стахановскими и ударными темпами, перевыполняя производственное задание, а в ряде мест работая лучше, чем коренные жители». Аналогичные отчеты властей поступали из других регионов: «Подавляющее большинство калмыков трудится хорошо» (Новосибирская область), «нормы выработки выполняются в среднем на 100–120 %» (Тюменская область), «к работе выселенцы-латыши относятся хорошо» (Томская область), «переселенцы из Крыма в большинстве своем к работе относятся добросовестно», стахановцы составляют до 60 % (Узбекистан), спецпоселенцы из Грузии и Северного Кавказа «в своей массе относятся добросовестно и более этого, в большинстве колхозов, совхозов и промпредприятиях… являются основной рабочей силой, на которой последние основываются и выполняют производственные планы, а случаи нарушения трудовой дисциплины и режима — единичные. Ударники и стахановцы из числа спецпоселенцев были премированы правлениями колхозов и администрациями предприятий»[1362]. Впоследствии многие спецпоселенцы были удостоены звания Героя Социалистического Труда, награждены орденами и медалями за доблестный труд.

Тем не менее у некоторых спецпоселенцев оставалась обида на несправедливость, допущенную по отношению к ним государством. Эта обида выражалась в антагонизме по отношению к советской власти и в ярко выраженных ожиданиях помощи со стороны зарубежных стран. Сведения о таких настроениях содержатся в ряде исторических источников — в основном в докладных записках и сводках органов НКВД — МВД/НКГБ — МТБ. Эти документы имеют свои специфические стороны: учитывая лояльные, «просоветские» настроения среди спецпоселенцев, карательные органы наибольшее внимание уделяли выявлению и описанию антисоветских настроений, так как именно эта информация представляла для них первоочередной интерес. Разумеется, докладные записки и сводки НКВД — МВД/НКГБ — МТБ надо воспринимать критически, так как нет никаких оснований считать, что в доносах и другой информации, которая поступала в карательные органы, абсолютно все соответствовало истине. Тем не менее эти документы могут дать некий срез настроений спецпоселенцев, через анализ которого можно сделать определенные выводы об особенностях психологии людей, несправедливо поставленных государством в тяжелую с психологической точки зрения ситуацию. Сам факт выселения, перевозки в отдаленные регионы СССР и первое время жизни на новом месте являлись экстремальной ситуацией для людей, переживших депортацию. Эта ситуация выходила за пределы обычного, «нормального» человеческого опыта. Затем, после некоторой адаптации, эта ситуация перешла в кризисную, когда от депортированного человека требовалось значительное изменение представлений о мире и о себе. Несомненно, последствиями депортации для значительного числа спецпоселенцев стало посттравматическое стрессовое расстройство[1363].

В предвоенный период основную часть спецпоселенцев, подвергшихся депортации по национальному признаку, составляли поляки. Некоторые из них возлагали свои надежды на Германию, считая, что «Гитлер бывшую Польшу снова восстановит, какой она и была»[1364]. Очевидно, негативизм по отношению к нацистской Германии, которая в сентябре 1939 г. напала на Польшу, оккупировала исконно польскую этническую территорию и ликвидировала польскую государственность, отошел на второй план по сравнению с насилием, осуществленным в отношении осадников и «лесников» со стороны Советского государства. Некоторые поляки обращали свой взор также к союзнику нацистской Германии — Японии. Другие, напротив, тяготели к Великобритании — главному на тот момент врагу нацистской Германии. (На нее же надеялись еврейские беженцы из Польши, выселенные в отдаленные районы СССР[1365].)

В своих письмах поляки ободряли родных и знакомых, оставшихся на Западной Украине и в Западной Белоруссии, в том числе в «зашифрованной» форме: «Наша Поля (Польша) уснула летаргическим сном, и пробуждения не слышно, доктор Франк (Франция) тоже заболел, но Антик (Англия) говорит, что ее спасет, и мы в нем видим надежду». Надеялись они и на вмешательство США. Еврейские беженцы из Польши подавали в советские органы заявления о разрешении им выезда в Америку. Наконец, часть поляков готова была ждать помощи от любого государства, которое пошло бы войной против СССР, после чего они были готовы «здесь на месте организовать восстание и… громить большевиков». Депортированные поляки в своей массе не являлись гражданами СССР, и поэтому они писали письма в посольства зарубежных стран, взывая к помощи, что расценивалось советскими органами как «клевета»[1366].

Начало Великой Отечественной войны всколыхнуло поляков-спецпоселенцев, среди которых моментально распространились ожидания, что «скоро всех… будут возвращать на прежние места жительства». Среди поляков были распространены антифашистские настроения и готовность воевать с А. Гитлером. В то же время некоторые из них положительно оценили нападение Германии на СССР, высказывая надежды на военное поражение Советского Союза, восстановление Польского государства и свое возвращение домой[1367]. Действительно, некоторые надежды поляков сбылись — в августе 1941 г. осадники и «лесники» были освобождены в рамках объявленной в СССР амнистии польских граждан.

Прогерманские настроения в первые месяцы войны были распространены среди некоторых спецпоселенцев-немцев. 13 октября 1941 г. Зыряновский райком КП(б) Казахстана в своем докладе сообщал, что «ряд немцев развернул контрреволюционную пораженческую агитацию, восхваляет немецкую армию и обер-бандита Гитлера». Аналогичная информация содержалась в письме Карагандинского обкома КП(б) Казахстана от 20 ноября 1941 г.[1368] Эти заявления властей, конечно, имели определенные основания. Вряд ли можно было ожидать от советских немцев, подвергшихся депортации, исключительно выражений лояльности к советской власти. Однако в основном такие выводы являлись «перестраховкой» — с августа 1941 г. советские немцы были фактически официально признаны «нелояльной нацией», и поэтому местные власти спешили доложить «наверх» о том, что они «держат руку на пульсе» в отношении немецкого населения.

Прогерманские ожидания среди некоторых спецпоселенцев были распространены и значительно позднее, когда Германия терпела поражения — даже в 1944 г. такие идеи имели место среди новых контингентов спецпоселенцев. Сам факт выселения народов в конце 1943 г. и в 1944 г. обосновывался тем, что «немцы подходили к Кавказу и сейчас заняли его»[1369], что не соответствовало истине.

В военный период часть депортированного населения ждала вступления в войну Японии. В 1944 г. помощи от единоверной Японии ждали некоторые депортированные калмыки, «подчеркивая расовое и религиозное родство японцев с калмыками», хотя даже органы НКВД отмечали, что прояпонские настроения не носили среди калмыков «сколько-нибудь массового характера»[1370].

После выселения карачаевцев на Кавказе родились слухи, что за них якобы вступилась Турция. Утверждалось, что карачаевцев «начали выселять, потом приостановили», потому что среди них «есть делегаты от Турции, которые сообщили туда, и поэтому под давлением извне выселение приостановилось». Такие слухи оснований под собой не имели — выселение карачаевцев в ноябре 1943 г. было осуществлено войсками НКВД без заминок. Среди самих депортированных карачаевцев ходили слухи, что «правительство СССР переселило все (выделено мной. — Ф. С.) мусульманские народы Кавказа потому, что ожидается нападение Турции на СССР». В среде депортированных чеченцев, ингушей и балкарцев надежды связывались также с Турцией. После депортации в среде спецпоселенцев — в том числе греков — ходили разговоры, что выселение было вызвано «боязнью» руководства СССР перед нападением Турции, в котором мало кто сомневался[1371]. (Действительно, это было одной из причин осуществления депортаций народов Кавказа и Крыма.)

Среди депортированных крымских татар надежды на Турцию как наиболее этнически, культурно и географически близкую страну были также весьма сильны. Турки-месхетинцы, связанные с Турцией кровными узами, утверждали, что «скоро Турция начнет войну, и Советской власти будет конец, а Турция возьмет нас на те места, где мы были». Другие утверждали, что «турецкое правительство решило выслать из Турции грузин и армян, в протест против выселения нас из Грузии»[1372].

В надеждах ряда спецпоселенцев образ «освободителя» получили тандемы Турция — Германия и Турция — Великобритания. Ходили слухи, что «скоро придет Англия и будет управлять Россией, а Турция — Кавказом». Некоторые спецпоселенцы, депортированные из Грузии, утверждали, что их «скоро из Узбекистана снова выселят, так как Узбекистан будет являться военной зоной потому, что ожидается война Советского Союза с Англией и Турцией»[1373].

Великобритании и Соединенным Штатам в годы войны в ожиданиях депортированного населения СССР также отводились главные роли — среди прибалтов[1374], народов Северного Кавка