Сын вождя (fb2)

Возрастное ограничение: 18+


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Нэйса Соот'Хэссе Костры Асгарда Том 1. Сын вождя

ГЛАВА 1. Скальд

Драккары* завернули в узкое горло фьорда, и пронзительная, почти торжественная тишина окружила их. Остался за кормой шорох волн неспокойного Северного моря. Высоченные отвесные стены берегов и неподвижная поверхность воды окружили корабли, скользившие сквозь фантомную яркость северной ночи по дремлющей глади моря. Лишь крики чаек да время от времени возникавший вдали звон водопадов, срывавшихся с сумрачных утесов, прерывали величественное безмолвие.

От утеса к утесу скользили драккары по свинцовой глади волн посреди серых бастионов скал. Лишь изредка зеленые пологие берега мелькали между них.

Край ледников и водопадов, гранитных островков, впадавших в воды фьорда протоков и ручьев окружил драккары со всех сторон.

Отвесно вздымались берега, спускались по ущельям потоки ледников. Зеленые шапки ельников теснились на плоских вершинах гор.

Воины возвращались домой.

В землянке Вилмара пол устилала пожухлая трава — давно бы сменить, да Ливе все не до того. Кажется, и детей в доме давно нет — ушли искать счастья в дружинах эрлов, да так и пропали там, а все она чем-то занята. Ткет и ткет свои полотна, на которых ничего не разобрать — только полосы да мрак, будто землю всю застилает дождь — и смотрит на восток. Чего она ждет? Вилмар давно перестал гадать.

Кряхтя, он опустился на корточки у круглой печи и пошебуршил кочергой огонь.

Ночь выдалась холодной, а там станет еще холодней — близится зима.

Пора бы вернуться сыновьям, без них будет трудно собрать урожай — да никто не идет. Видно, много счастья подарили им чужие края.

Вилмар замер, услышав стук в дверь, и перестал шевелить кочергой.

— Неужто Торвальд? — промелькнуло в голове, и мгновенная радость накрыла его — но тут же ушла. Нет, Торвальд вернуться не мог. Если три года нет его, то откуда взяться сыну теперь?

— Старуха, дверь открой, — рявкнул он.

Лива, кряхтя и бранясь, стала откладывать шитье. Неторопливо поднялась на ноги, но к дверям идти не спешила, а только поинтересовалась:

— Опять Олафа ждешь? Медвежья твоя нога.

Вилмар сплюнул на пол и, отчаявшись совладать с женой, поплелся открывать сам.

— Кого там Мейли принесла… — пробормотал Вилмар. Дверь скрипнула, и хозяин замер, разинув рот и разглядывая заслонившую контуры ночного леса фигуру в меховом плаще и тканевой маске, закрывавшей пол-лица. Секунду старик стоял так, а затем подпрыгнул на месте и радостно проквохтал: — Лива, так тебя и разтак. Неси пиво. Неси рыбу. Это ж скальд. Эх, жаль Олаф уехал вчера.

— Не надо Олафа, — странник предупредительно поднял руку перед собой. — Я на одну ночь, и то не останусь до утра. Пусть хранит Фрея тебя и твою супругу, хозяин, если ты просто нацедишь мне пива и дашь сыру — я не ел от самого побережья, два дня.

— А то, — радостно согласился Вилмар. Он отлично знал, что ни один из сородичей не забрался со своей усадьбой так далеко на северо-запад, как он. А скальд, стало быть, только что с корабля, — только уж сказка с тебя. Куда плавал и что видел в тех берегах.

Странник улыбнулся под маской, но Вилмар все равно не увидел его лица. Поблагодарил Вилмара и стал располагаться у очага.

Лива, все еще ворча, но уже не пытаясь спорить с мужем, начала отпирать сундуки и копаться в них в поисках достойной еды для трапезы. Попотчевать забредшего на огонек путника лучшим, что есть, было одним из основных правил гостеприимства. И яства, и питье всегда посвящались кому-нибудь из богов — Одину, Тору или Фрейру.

В богатых домах потчевали путника птицей, салом и вином, а там, где достаток невелик — мясом и пивом.

Наконец, стол был накрыт, странник уталил первый голод и начал свой сказ…

— Когда месяц сбора яиц только вступал в свои права, мы выдвинулись в путь.

Покинув берега родных земель, мы поплыли туда, где заходит солнце, и не так уж много времени прошло, как перед нами показалась земля. Голая и скалистая, возвышалась она над морской гладью, и мы дали ей название Земли Утесов. А за ней, следуя на юг, мы нашли еще одну новую землю — равнинную и всю в дубовых лесах, и решили именовать ее Мариланд, Лесной страной, Краем дубовых рощ.

А еще к югу — третью страну, где наконец и сошли на берег.

Там мы построили себе хорошие хижины, но лето выдалось теплее, чем мы думали. Погода стояла настолько отличная от нашей, что по полям вились лозы со сладкими ягодами на них, и имя, что мы дали ей, было Страна лоз.

Там разные племена живут в лесах и степях и кочуют за животными. У них нет ни аллодов, ни права наследства. Они двигаются за своими коровами и овцами в поисках лугов и пастбищ.

Но, конечно, занимаются они не только своими животными. Они и прекрасные воины, все вокруг стремятся напасть на соседей и захватить их стада.

Боевые дружины они собирают из родни. Каждая насчитывает десять десятков воинов — и все одна кровь. Одной семьей перенесшие все превратности судьбы, они остаются неразлучны и сменив кочевую жизнь на оседлую.

А плечом к плечу рядом с ними обитают совсем другие племена.

Там жрецы деревьев — друиды — прячутся в лесах с остатками своих последователей и приносят жертвы богам, истолковывают их волю. Обучают знаниям молодежь и радуются огромному уважению. Их слово последнее на суде, они же определяют и вину, и способ ее искупления. А если кто-то — не важно, один человек или все племя — не захочет принять их решение, то они отлучат провинившегося от обрядов жертвоприношений. Таков самый суровый приговор. Кто подвергся ему, тот лишается защиты и богов, и законов людей. И вечно будет скитаться бесприютный. Все обходят его стороной, не хотят ни говорить, ни вместе сидеть за одним столом, чтобы не пал и на них гнев древесных жрецов. Чтобы ни случилось, суд не соберется для его дела, и ни одну работу не предложат ему.

Жрецы эти могут вести переговоры и видеть то, что будет потом. И у них есть тот, кто стоит над ними. И когда он умирает — тот, чьи заслуги признаются больше других, занимает это место. А раз в год друиды собираются на всеобщий совет в землях карпутов. И в эту землю со всех краев идут те, кто страждет защиты старых богов, кто остался верен древним обычаям предков.

Нашу дружину составили девять кораблей — шесть не вернулись назад.

Третий из них вели два брата — сын конунга Эрика, доблестный Рун, и Льеф, воспитанник конунга, сын ярла Хальрода от рабыни, его побратим.

Вилар горестно покачал головой и прицокнул языком.

— Вот настали времена, — вставил он, — дети рабов ведут доблестных викингов в бой…

Странник не ответил на его слова и продолжал:

— Льеф превосходный мореход, мастерство его превосходит даже ганзайцев. Нападения его всегда внезапны и всегда приносят успех.

Рун тоже хорош — бесстрашен, силен и смел, но в нем течет более сильная кровь.

Прирожденный воин, всегда ищущий чего-то нового, он не знал поражений. Куда бы он ни приходил, тех, кто жил на этих землях, ожидала гибель. Высаживаясь на чужие берега, дружинники его забирали себе все, что нравилось им, уводили жителей в рабство, и кровь лилась от их мечей потоками горных рек. Кидали детей вверх, и те падали на подставленные копья. А из одного пленного вождя он соорудил кровавого орла.

— Ух, — заметил Вилмар, — хотел бы я посмотреть на его дела. Далеко полетел тот галл?

— Рун сам своим мечом сделал надрезы на его спине, вывернул ребра наружу, как два крыла, и двое суток Конахт отходил к богам.

— Да… Дела… Одину такая жертва мила…

— Мы обустроили крепость на холме у берега и поселились там, пока Рун думал, против кого нам идти теперь. Но солнце еще не добралось до утра, когда галлы первыми ударили по нам.

Словно стая волков кинулись дружины на овец, попавших в засаду. Как хищники разрывают коров и коз, так и мы в клочья порвали блеющих галлов.

Наши драккары набрали добычи так, что просели на добрый альн** и взяли курс домой.

Но едва ударил гром, едва взметнулись палки битв, как Льеф замер, пораженный волей богов.

Кипела буря мечей, а он стоял и смотрел: перед глазами Льефа явилась она — колесница: необыкновенная, с четырьмя колесами, стремительная, летящая, так сложно сделанная, с покрывалом над ней цвета летней листвы и повозкой с легким и устойчивым передом, с маневренностью, необходимой для участия в бою, с длинными боковинами, дерзкая, с двумя конями, несущими ее — резвыми, сильными, длинноухими, храбрыми, взлетающими с земли, с сверкающими глазами, с мощной грудью, с переливающимися мускулами, с развевающимся хвостом. У них большие копыта и стройные сильные ноги. Один конь белый, с широким крупом, галопирующий как дикая лесная кошка, с стелющейся за ним гривой — с одной стороны упряжки. Конь гнедой, кудрявый, скоролетный, с широкой спиной — с другой. Приличествовали они коршуну, взмывающему со своего гнезда в вихрь ураганного ветра, подобны порыву зимних бурь в темную ночь, подобны лосю во время охоты в скачке от собак из тернистых кустов. Два коня мифического воина, запряженные в колесницу. Они бесновались и били о землю, будто шли по разверзшейся этой земле в погоне за войском.

— Да. И я бы от такой обомлел.

— Но не кони поразили его в сердце своими копытами, не спицы колесницы пронзили могучую грудь. Льеф обезумел, пораженный наговором — рыжеволосый филид*** — скальд из чужих земель его околдовал. Это видели все. Битва кипела со всех сторон, а мальчишка с волосами рыжими, как мед, стоял и пел. Он не держал меча и сражаться не умел, но наш предводитель Льеф был сражен.

Вилар покачал головой.

— Молодежь… Разве можно верить чаровным словам?

— Так и произошло, что мы потеряли одного из своих вожаков.

Когда откипела буря, и затих голос волн, когда падших предали огню, как завещал нам Тор, Льеф уже был по другую сторону снов. Он отыскал филида среди неподвижных тел и забрал с собой. Он сказал, что тронутый волей Тора будет теперь его рабом. Но так не заботятся о рабах.

Виллар понимающе закивал.

— Он взял галла с собой на корабль и всю дорогу выхаживал — впрочем, галл все равно умирал. Меч Руна успел сразить его в плечо — так кровь его брата была отомщена до того, как пролилась.

— Так что же теперь? Льеф привез галла сюда?

— А то. Он отправился на тинг вместе со всеми, кого привел с юга с собой. Он явится завтра на двор конунга, чтобы сложить дары к его ногам, и конунг благословит его. Но я видел. Я знаю — сердце Льефа потеряно в других краях. И не он, но злой дух в его теле вернулся назад.

Раньше, чем солнце заглянуло в маленькое окошко под крышей, скальд поднялся на ноги и бесшумно вышел во двор. Уже снаружи отряхнул плащ от сухой травы, на которой спал, завернулся в него и, заколов на плече, двинулся прочь.

Призрачные звезды заливали все вокруг тусклым серебром. Реннарт, сын Ханнара, скальд из Седых Земель, шел через лес с горки на горку, без путей и проложенных троп, уверенным шагом, спокойным и незнающим устали. Он не скрывался, не выжидал за кустами, не обходил освещенных прогалин, не оглядывался через плечо, хотя сапоги из мягкой кожи и ступали бесшумно. Ловко перепрыгивал Реннарт валежники, огибал еловые лапы. Он знал эти места как свои пять пальцев, хотя не бывал здесь уже несколько лет. Арфа покачивалась у него за спиной, слабо мерцала струнами в свете звезд. Он знал, что прибудет к месту раньше, чем над горизонтом заалеет рассвет.


* Драккар — так сегодня принято называть деревянный корабль викингов, длинный и узкий, с высоко поднятыми носом и кормой.

** альн — мера длины, 60 см

*** филид — бард, певец сказаний

ГЛАВА 2. Возвращение

Звуки скрипок и дудок плыли над долиной тинга, погрузившейся в вечерний сумрак.

Прислужники носили между столов чарки, полные воды, и полотенца, чтобы пирующие могли ополоснуть руки и лицо. Подобно валькириям, что подносят вино героям в Валгалле, женщины наполняли кубки и рога пивом и медом и подносили их своим мужчинам. Перед каждым приглашенным стояла тарелка с едой, приготовленная для него одного. Конунг принимал победителей как дорогих гостей, и не было одной общей тарелки для всего стола, как случалось иногда. Бочонки с медом стояли в зале тут и там, и мореплаватели, вернувшиеся со славой и почетом, сами зачерпывали его.

Пиво пили из костяных рогов — кубки имели только те, кто привез их с запада. Бока многих рогов изрезали руны, и каждому хозяин нарекал собственное имя. Рог Льефа звали — Доблесть. Рог Руна — Слава.

По центру, между длинными столами, пересекавшими зал, колыхался "продольный огонь" — в длинной траншее, протянувшейся вдоль стены, плясало пламя. Прежде чем наполнить рог или кубок медом, его проносили через огонь.

В полумраке зала под звуки труб и барабанов танцевали молодые мужчины и незамужние девушки. Те же, кто танцевать не любил, внимали скальдам, певшим песни о подвигах и доблестных героях. Устроившись у огня и терзая струны, странствующие певцы рассказывали саги о великих битвах.

Льеф сидел за одним из столов с рогом в руках и смотрел на шестерых воинов, танцевавших с клинками. Танцоры подняли клинки в ножнах и повернулись трижды кругом. Вынули мечи из ножен и опять подняли их. С легкостью и изяществом обратили оружие друг на друга и в этом подобии боя показали зрителям составленную "звезду" с лучами лезвий. Резко разошлись и мечи взлетели снова, вычерчивая над их головами четырехугольные звезды. Движения становились все стремительнее, под звуки барабанов и волынок клинки скрещивались с клинками, пока в один момент все шестеро не подскочили вверх и назад от центра круга — танец завершился.

Трижды в год собирались Люди Севера на великие празднества. В священных местах и храмах проводили пышные обряды. И все от мала до велика спешили принять участие в церемониях в честь одного из великих богов.

Тут же на пирах произносили слова клятв и принимали обеты. На таком же пиру прошедшей зимой Рун, его побратим, поднялся со скамьи, поднял рог и дал обет, что не пройдет двух зим, как он отправится с дружиной к западным берегам и убьет тамошнего конунга Альдадра.

И пусть обещания звучали в момент веселья и, скорее, от жажды славы, когда головы туманил пряный мед, исполнялись они верно. Победив или умерев, но клятву следовало исполнить.

Льеф, как и должно свободному северянину, прославил себя доблестью и храбростью в бою. Доброе имя и слава стали целью его жизни. И как любой из его братьев, обвинений в трусости он боялся больше, чем самой смерти. С детства Льеф слышал слова отца и дядьев: "Слава переживет воина на века" и "Только одно не имеет смерти: погибшего слава".

Неисполненный обет или нарушенная клятва виделись ему страшнейшим из возможных грехов. Обман он считал позором воина, а ложь — наиболее противным поступком для свободного человека.

Льеф встал следом за Руном и сказал, что вместе с ним выполнит обет.

Прошло полгода. Из плаванья вернулось три драккара из девяти. Зато палубы их полнились добычей — дорогими тканями, золотыми браслетами… и рабами.

Льеф со свистом втянул воздух и снова выпустил его из ноздрей. Поднес кубок к губам, но так и не сделал глотка.

Сегодня утром он принес дары к трону конунга. Конунг Эрик встал со своего места, обнял его и приветствовал как сына. Но все же Эрик задал вопрос, который заставил Льефа испытать стыд.

— Всю ли добычу ты мне показал, благородный Льеф?

Конунг считался первым человеком в земле Севера. В отдаленных провинциях вместо него правили ярлы, но ярлы всегда подчинялись ему.

Эрик был мужем высоким и статным. Все соглашались, что не было среди знатных северян более привлекательного и представительного. Он имел густые, мягкие и блестящие, как золото, волосы, сильное красивое и крепкое тело, умные глаза. Эрик мало говорил и не любил брать слово на тингах, но был не дурен повеселиться на пирах.

Красоту мужчины на севере составляли высокий рост, мощный разворот плеч, крепкое и тренированное тело. Мужчине следовало быть приятным в общении и надежным в делах. На пиру настоящий воин был весел, на тинге — красноречив, к друзьям великодушен, а к врагам — суров. От него ждали поддержки в семейных делах и верности в дружбе, храбрости в битве и ловкости в упражнениях с мечом.

Иными словами, Эрик был красавцем. И хотя уже имел жену, не одна девушка смотрела с тоской ему вслед.

Глаза его имели бледно-голубой цвет, как чистое небо зимой, и Льеф смотрел в них, пытаясь угадать, есть ли в словах конунга подвох.

"Он не мог знать. Наверное, не мог. Да и разве изменит что-то в хозяйстве конунга один женоподобный раб? Раненый галл и в поле-то работать бы не смог".

— Я все тебе показал, — сказал Льеф, — что достаточно ценно, чтобы заинтересовать тебя.

— Вот как? — Эрик нахмурился, как будто что-то все-таки знал.

— Конечно. Ведь не захочешь же ты, чтобы я клал к твоим ногам снятый с убитого башмак? Или другой мешок кожи, такой же бесполезный, как он?

— Пожалуй, так, — Эрик, казалось, развеселился. Он хлопнул Льефа по плечам, и тот перевел дух, — ты хороший воин, Льеф. И ты выполнил данный обет, как и твой брат. Вы двое — гордость моя. Не зря я тебя воспитал.

Он крепко обнял Льефа, задержав его в объятьях немного дольше, чем тот хотел, но затем отпустил и, взмахнув рукой, приказал:

— Сегодня устроим пир. Пусть женщины достают лучшие яства из закромов. Сегодня с юга вернулся мой сын. И еще один юноша, которого я люблю не меньше, чем его.

Напоследок конунг выбрал себе из добычи несколько даров и сам одарил Льефа наручем, который достал из сундука — как одаривал только лучших из героев, вернувшихся с чужих берегов.

— Носи его, — сказал он негромко, надевая изукрашенный орнаментами обруч на руку Льефа, — и помни меня.

Льеф сглотнул, но ответил лишь кивком.

— Сестра моя выткала знамя, и ворон распускал крылья для полета на том полотне. Удача рода конунгов передалась нашей дружине через ее руки — едва мы высадились на берег, знамя наполнил ветер, предвещавший победу — как всю дорогу наполнял наши паруса, — голос Руна, возвышавшегося над дружинниками, перекрывал шум музыки, и все взгляды устремились на него.

Дружинники, вместе ходившие в поход, возвращаясь домой, вместе сидели и на пиру. И Рун сидел во главе их стола, а Льеф — по правую руку от него, хотя на чужом берегу они вместе направляли дружину в бой.

В венах Руна текла чистая кровь, в то время как судьбу Льефа навсегда запятнала судьба его матери, рожденной от рабов.

На плечах Руна лежал шелковый плащ до пят, вышитый золотом. А сверху стлались волны золотистых, как лучи утреннего солнца, волос.

Льеф отвернулся, предпочитая разглядывать гостей.

На плечах его лежал такой же тонкого шелка плащ, украшенный по краю искусным шитьем.

Женщины, как велел обычай, расположились за отдельным столом. Самая знатная — во главе стола, а другие — по бокам от нее и так же по старшинству, как и у мужчин — чем выше положение мужа, тем знатнее считалась и жена. Порядок этот был настолько важен, что нередко из-за него между гостями возникали громкие споры, кончавшиеся смертельной враждой.

Девушки в платьях из льна и шерсти скользили кругом столов, разнося рога с напитками. Яркие юбки их казались всполохами пламени на фоне темных одежд мужчин.

Головные повязки покрывали их заплетенные в косы волосы и состояли из ярко окрашенных или шитых золотой нитью лент. Желая выделиться перед подругами или привлечь взгляд мужчины, каждая по-своему укладывала эти ленты — кто конусом, кто шаром.

Длинные волосы дозволялось носить лишь свободным людям: рабам и женщинам дурного поведения их обрезали.

Лишь светлые волосы считались признаком красоты — такие, как у Руна. Терпимо относились и к каштановому цвету. Любили, правда, и рыжие — подобные волосам Тора.

Но черные, как у Льефа, считались безобразными. Если же кому-то не везло родиться еще и со смуглой кожей, а затем борода его оказывалась густой, как у тролля, внешность его служила верным признаком колдовской крови.

Бороды Льеф толком не имел — ему едва исполнилось двадцать, и чтобы она хорошо росла, Льеф коротко подстригал ее, оставляя лишь небольшую щеточку вокруг подбородка и губ. Мягкие шелковистые волосы падали ему на плечи. Черные, как сердце колдуна, они доходили до пояса* и, хотя для полукровки Льеф был довольно красив, выдавали его происхождение с головой.

Еще в детстве Льеф чувствовал себя вороном среди голубей, и мальчишки частенько смеялись над ним. Только сила помогала разобраться в том, кто прав.

Когда же он только появился на свет, служанки положили его, завернутого в пеленки, на пол, и он лежал так несколько часов, пока отец принимал решение — что делать с сыном рабыни. В конце концов, однако, ярл Хальдор поднялся на ноги, подошел к младенцу и, взяв на руки, уложил к себе на колени. Это значило, что ярл признает его и готов дать ему имя. И тут же няньки захлопотали, отыскивая чаны с водой, чтобы искупать малыша.

— И тут брат мой вскочил на борт драккара и, пробежав по веслам, спрыгнул на берег. Он первый пошел в бой, и сразу же противники окружили его со всех сторон. Прыжком уклонился он от копья, летевшего в грудь, чтобы тут же нанести удар мечом. И два меча с такой скоростью носились в его руках, что казалось, что их три, не менее того, — продолжал тем временем Рун, и теперь уже Льеф обнаружил, что все взгляды устремлены на него. Он легонько толкнул Руна локтем под ребро, давая понять, что пора сворачивать рассказ, и Рун, ничуть не стесняясь, продолжил: — Я сам оказался в окружении. Копья и мечи смотрели на меня со всех сторон. Я оттолкнулся ногами от мягкой земли и прыгнул через их головы, чтобы тут же нанести удар в спину их вожаку, вот так, — он продемонстрировал прием движением руки, и все взгляды снова обратились к нему. — Я резал и кромсал, и никто не ушел от меня.

— Льеф, а Льеф, — раздался звонкий голос из-за спины, и Льеф обернулся на звук своего имени. Перед ним стояла девушка в зеленом льняном платье с рукавами, украшенными шитьем. Плечи ее укрывала шерстяная шаль, из-за пояса виднелось множество мешочков и кошельков, а на высокой груди лежали в несколько рядов золотые бусы.

— Сигрун?

Огненные пряди девушки взметнулись вверх, как танцующие вдоль стола языки огня.

— Да, это я. Я ждала, когда вернется ваш драккар. А вы даже не заглянули ко мне.

— Скажи это Руну, — Льеф вышел из-за стола, чтобы говорить с ней на равных, — он мчал как бешеный пес севера, только бы скорее преклонить колена пред отцом.

— Я заметила, что у него нет времени поговорить со мной, — заметила Сигрун и протянула Льефу рог, наполненный медом, — прими из моих рук. Может, тогда он заметит, что есть на севере и другие мужчины, кроме него.

Льеф едва заметно улыбнулся и принял игру. Он пригубил мед и попытался вернуть рог Сигрун, но та не взяла.

— А где же твой главный трофей? — спросила она. — Все о нем говорят.

Льеф помрачнел.

— Взял бы его на пир, нечего уже скрывать. А тут ему не причинили бы вреда.

Сигрун была права. С началом тинга и пира объявлялось "время мира" — человека нельзя ни ударить, ни оскорбить. Не трогали даже преступников и треллей**. Да и вообще, и на церемониях в честь богов, и при сватовстве, праздновании рождения детей свободные люди не обделяли угощением никого, в том числе и рабов.

— Об этом я еще хотел поговорить с тобой, — сказал Льеф, — думаю, ты уже видела его.

Брови Сигрун поползли вверх. Она хотела что-то ответить, но не успела — Рун вырос по правую руку от них и, отобрав у Льефа рог, осушил одним глотком.

— Ты не хочешь поздороваться со мной, Сигрун? — спросил он.

— Я уж думала, это ты не хочешь здороваться со мной, — улыбка озарила губы Сигрун, и она повернула голову к рослому викингу, стоявшему так, что они касались друг друга плечом.

Льеф кашлянул.

— Я пойду подышу, — сказал он и, заметив, что никто из них уже не слышит его слов, скользнул прочь.

Миновав ряды гобеленов и толпы веселившихся гостей, он выбрался из пиршественного зала и замер, глядя на простиравшуюся почти до горизонта каменистую равнину и видневшийся у самой кромки неба сосновый лес.

Веселье в тот вечер не радовало его, и как бы ни старался Льеф слиться разумом с толпой, мысли то и дело возвращались к рыжеволосому галлу, которого он привез на корабле.

Кадан — так звали его.

Льеф не знал, с каких пор его интересуют имена рабов.

Стоило ему увидеть, как мечутся по ветру огненные косы галла, как тонкие пальцы скользят по струнам арфы — и заклятие пронзило его сердце насквозь. Одна только мысль о лице пленника, о его стройном теле, исчерченном тонкими мускулами и варварскими узорами, причиняла Льефу боль. Жаром наливался живот.

— Проклятый саам… — бормотал он и добавлял про себя: "Только бы никто не узнал". Но похоже, скрыть что-либо от собратьев уже не мог.

Будь воля Льефа, он не приходил бы на тинг и не пригибал колени перед конунгом, а сидел бы сейчас в полумраке и тишине у постели Кадана и гладил его по рассыпавшимся волосам.

— Что со мной? — Льеф приподнял руки, которыми почти что чувствовал прикосновение мягких волос, к глазам. — Боги лишили меня ума?

Льеф сильно подозревал, что это так.

Он развернулся и направился к стойлам коней. Пир был в разгаре, и вряд ли кто-нибудь обратил бы внимание на его отсутствие.


*Автор не помешан на эльфах с волосами до пупка. Примерно так скандинавы описывали внешность викинга Броди в своих Сагах. А любые инсинуации на тему "вонючих заросших викингов" — исключительно выдумка голливудских кинематографистов.

**Трели — Рабы

ГЛАВА 3. Лечебница

Люди Севера обитали в каменистом краю, где скалы перемежались куцыми лоскутками пригодной для пахоты земли — потому и не строили больших городов. Семьи их жили в просторных усадьбах, расположенных в дне пути друг от друга.

Обитатели усадеб холодными снежными зимами зачастую не имели возможности навестить даже соседние поместья, не говоря уже о родне, чьи владения располагались далеко. Только на равнинах возникали небольшие деревушки.

Дом Сигрун и вовсе стоял на отшибе — отец ее погиб много лет назад, и мать от тоски отправилась следом за ним.

Женщина, тем более такая, как Сигрун, у северян пользовалась особым почтением и обладала особыми правами. Потому, хотя Сигрун и жила одна сиротой, никому бы в голову не пришло трогать ее.

Особенно уважали тех, кто вел себя правильно, не нарушал обычаев и был красив. И если первыми двумя чертами Сигрун не могла похвастаться, то последней обладала сполна. Кроме того, как и полагалось настоящей северянке, она обладала трезвым умом, гордым нравом и твердым духом.

Северяне верили, что у смелой и храброй женщины родятся такие же дети, и потому многие уже сватались к ней. Но и Сигрун знала себе цену и тщательно отбирала претендентов в мужья. Ей нужен был супруг, который проявил бы себя во время битвы, доказал свою доблесть и храбрость на поле брани. И она знала того, кто подходит под это описание целиком — вот только он до сих пор не говорил ни нет, ни да.

Сигрун уже исполнилось двадцать, но ранние браки и не приветствовались у северян. Конечно, случалось такое, что замуж брали и шестнадцатилетних девушек, однако все же не часто.

Женщины севера славились гордостью и трезвостью ума и предпочитали дождаться достойного жениха. Девушки редко выходили замуж раньше двадцати, а мужчины женились и того позже, выжидая двадцати пяти, а то и тридцати лет.

Бывало, что женитьба задерживалась на несколько лет. Если такое случалось, то обычно задержку оговаривали с самого начала, при сватовстве. А бывало такое нередко — или невеста была еще слишком молода, или жениха на борту драккара ждали друзья, готовые отплыть в далекие земли. Тогда девушка становилась "названной женой".

Сигрун названной женой не была.

Все, что мог сказать ей Рун, он говорил наедине, так что Сигрун оставалось лишь гадать — где правда, а где ложь. Но, чтобы ни значили его слова, они не имели силы перед конунгом, его отцом.

Сигрун вспоминала об этом в часы сумерек, когда в доме заканчивались дела, в остальное же время ей было не до того — Сигрун, обладавшая нежными руками и открытым сердцем, все дни проводила в заботе о раненых и больных, за что, впрочем, получала достаточно даров, чтобы хватало на мясо и мед.

На сей раз вернувшиеся с запада воины привезли семерых.

Двоим она помочь не могла — слишком много времени раненые провели в пути. Раны загноились, и Сигрун понимала, что вопрос лишь в том, когда настанет их срок.

Еще двое шли на поправку так быстро, что уже вовсю говорили ей сладкие слова, которым Сигрун не верила ни на грош.

С двумя оставшимися дело обстояло сложней. Рана одного сильно кровоточила, но Сигрун наложила повязки и напоила его отваром из ромашки, снимавшим боль. Оставалось ждать.

Другой удивил ее с первого взгляда тем, что волосы его отливали таким же пламенем, как и у самой ведовки. Лицо покрывали метки солнца, и он определенно не принадлежал к роду северян.

Воин, доставивший меченого Тором, строго-настрого завещал следить, чтобы с галлом не случилось беды. Велел кормить хорошо и положить на добрый топчан. И только наутро, после пира, Сигрун стала догадываться, что это за галл.

Юноша лет двадцати отроду, слишком хрупкий, чтобы держать в руках разом меч и копье, метался в бреду с тех пор, как оказался в лекарской избе. Он говорил на незнакомом языке, и из всех слов, что произнес галл, Сигрун, почти не знавшая западных наречий, смогла разобрать только одно слово: "брат". Галл повторял его и плакал, как не пристало плакать мужчине, так что Сигрун становилось неловко. И все же она продолжала выхаживать южанина день за днем.

На четвертый день галл открыл глаза.

Кадан увидел девушку, стоявшую перед ним — стройную, с волосами такими же рыжими, как у него самого.

Стан девушки обнимали складки свободного платья-рубахи с длинными широкими рукавами. На плечах лежала шаль, заколотая оловянной брошью. На поясе висели множество сумочек и нож.

Приняв ведовку за одну из своих, Кадан торопливо и громко заговорил, силясь рассказать о том, что произошло, но Сигрун непонимающе смотрела на него, и Кадан замолк.

— Где я? — спросил он уже на другом языке, который знал немного, хоть и не очень хорошо.

— Ты в окрестностях Бирки, в лекарском доме. Друг просил меня проследить за тобой.

Кадан закрыл глаза. Перед внутренним взором его встало лицо викинга с заплетенной в косы золотистой бородой, который вонзил клинок в его плечо.

— Я в плену?

Сигрун пожала плечами.

— Тогда уж вернее сказать, что ты раб. Но я не знаю чей. Мне просто наказали сделать так, чтобы ты продолжал жить.

Сигрун отвернулась к котелку и медным черпаком принялась переливать какое-то варево в стакан.

"Раб", — Кадан покатал слово на языке. Такое могло случиться с кем угодно — только не с ним. Лекарка, конечно, лгала. Потому что не стал бы никто выхаживать раба.

— Пей, — сказала девушка тем временем и сунула чашу с варевом Кадану под нос, — боль пройдет.

Плечо в самом деле нестерпимо болело, и Кадан послушно сделал глоток. Потом еще один, и еще, пока не осушил чашу до дна.

Кадан быстро уснул и вновь проснулся уже через несколько часов. Девушка снова оказалась рядом, как будто и не уходила никуда. Стояла у соседней лежанки и колдовала над другим больным.

— Как тебя звать? — окликнул Кадан травницу.

— Сигрун, — девушка обернулась через плечо.

— Я — Кадан, — сказал галл и на какое-то время замолк, наблюдая за ней.

Девушка закончила с больным и, повернувшись, присела на краешек покрывала, которым укрывала его.

— Правда, что ты колдун? — спросила она.

Кадан приподнял одну бровь. Он догадывался, о чем могла говорить Сигрун, но не спешил отвечать. В многих землях, куда добралось учение нового бога, о старой магии следовало молчать.

— С чего это ты взяла?

— Все говорят, — Сигрун смотрела с насмешкой. А подумав, добавила: — Говорят, ты пел колдовские песни, и галлы бросались в бой как безумные, оборачиваясь бешеными лисами.

— А если и так… Разве ты не такая же, как я?

Сигрун прищурилась.

— Трудно сказать.

Она поднялась и снова принялась что-то помешивать в котле.

— Мы, люди севера, знаем три вида магии: руны, гальдр и сейд, — произнесла она, когда ей надоела тишина. Зачерпнув в чашу варева, но уже другого, она подошла к Кадану и принялась бережно снимать повязку с его плеча. Руки у нее были нежные и мягкие, так что Кадан с трудом мог поверить, что она сестра врага. — Руны вырезают на камне, на дереве и на кости. Гальдры поют — как умеешь петь ты. Но в основе любого ведовства — сила слова. Что сказано однажды, осуществится когда-нибудь. Слово властно над миром живых. Сила рун — в них самих, но и в руке, что высекает знаки на камне. Кто пишет руну — пробуждает силу, живущую в ней. И лишь от способностей ведающего зависит, насколько наложенное заклятье будет верно. Так мы говорим с духами, молим их помочь.

Тролли и эльфы властвуют в диких горах и лесах. Есть и другие духи — у каждого дерева, у каждого камня, у каждого протока. И если кто хочет обратиться к духам — просит женщину-колдунью начертать руны, а то и провести темный обряд. Сейд. Мужчины сами боятся рун… Считают, что магия рун для них постыдна… Но к колдуньям приходят конунги и даже боги. На это у них нет стыда.

Иное дело гальдр. Эту магию творят скальды своими песнями, и слово их тоже сильно.

Но есть и другие колдуны, зовут их саамы. Саамы ведают сейд хорошо, как никто другой. Они живут в тайной своей стране Бьярмин — далеко на севере отсюда. Даже воды, окружающие их, пронизывает колдовство. Так и называется их залив — Гандвик, Воды Волшебства. В бою саамов не победить, а ведут их дружины оборотни.

— Неужто же никто из северян не творит такую магию, как они? — Кадан прищурил глаза.

— Наши колдуньи напевают свои заклятья по ночам, — спокойно продолжала Сигрун, делая вид, что не расслышала вопрос. — Они собирают травы в священных местах и хранят знание рун, не доступное другим.

— Магия рун может защитить от беды?

— Руну можно вырезать на любом предмете: кинжале или браслете. Заклятье вступит в силу, как только вещь попадет в руки к тому, для кого оно создано. Но руны не помогут наслать ненастье или отвести глаза. Только сейд. Говорят, что саамы даже могут покидать тело и принимать облик животных.

— А ты? Когда-нибудь пела сейд? И разве ты не сказала, что эта магия — зло?

— Зло? Магия не бывает доброй и злой. Все зависит от того, для чего мы применяем ее. Так, если сейд применят против крушения драккара, отравления, для защиты человека или выздоровления от недуга, он станет добром. Если же гальдр совершат, чтобы навредить ненавистнику, убить, то за свои заговоры придется ответить на тинге.

— Но Гальдр не доступен мне, — закончила она, — а в рунах я кое-что понимаю — так же, как в варении зелий и трав. Трудно сказать, владею ли я колдовством. Иногда мне кажется, что это колдовство владеет мной.

Сигрун закончила отирать рану смоченным в отваре лоскутом, наложила сверху повязку и, разгладив ее рукой, сказала:

— А теперь тебе нужно спать.

— Сколько я буду здесь?

— Пока твой хозяин не придет за тобой.

Северяне разбирались в науке трав и отваров и умели врачевать. Болезнь они, конечно, считали наказанием богов, но и справляться с ранами умели хорошо.

В доме, куда направился Льеф, было семеро тяжело раненых. Сигрун перевязывала их. На земляном полу горел огонь, и травница грела на нем воду для промывки ран. Льеф сел у дверей и стал ждать. Люди, которые ухаживали за ранеными, входили и выходили.

Наконец, девушка заметила его.

— А… вот и ты пришел.

— Ждала? — спросил Льеф.

— А то, — она кивнула головой на стоявшую у окна лежанку, — расскажи Руну, как я хорошо тебе помогла.

— Обязательно, — Льеф поднялся и пересел на топчан, который указала Сигрун.

Галл лежал, закрыв глаза. Его длинные волосы разметались по покрывалу, напоминая собой лучи светила, пылавшего в полуденном небе.

— Его зовут Кадан, — шепнула Сигрун, заметив какой нежностью наполнился взгляд воина, — и он в самом деле околдовал тебя

— Ну и что? — бросил Льеф, не глядя на лекарку.

— Ничего, — Сигрун повела плечом и вернулась к своим делам.

А Льеф все сидел и смотрел, пытаясь понять, в чем же тайная магия лица раненого юноши, и зачем он притащил сюда, на север, этого раба. Галл был слаб, от него не будет проку в доме. Будь он хотя бы женщиной — тогда Льеф бы лучше себя понимал.

Но Кадан был мужчиной, и что с него может быть толку, Льеф не знал.

Кадан открыл глаза — ясные и голубые, как у самых красивых из северян. В зрачках его таился страх — как будто он Льефа узнал.

Галл попытался немного отползти назад, но Льеф перехватил его запястье и удержал.

— Я твой господин. Я взял тебя по праву победителя, и ты не должен чураться меня. Твоя жизнь в моих руках.

Кадан сглотнул.

"Все-таки это правда", — с отчаяньем подумал он, и слезы навернулись на глаза. Никогда больше ему не увидеть зеленые просторы Элриа, никогда не услышать песен своего народа. И здесь, в чужой земле, он больше не был сыном вождя, а стал всего лишь рабом.

Льеф смотрел на юношу в недоумении. Он никогда не видел, чтобы плакали мужчины старше десяти лет.

Однако суровый и часто без меры жестокий в бою, Льеф никогда не посмеялся бы над незнакомым человеком. За насмешку же над собой тотчас вызывал на бой.

— Перестань. Ты сам выбрал свою судьбу.

Галл отвернулся к окну.

— Разве кто-то дал мне возможность выбирать?

— Я предпочел бы смерть бесчестию. Никого из людей севера не склонить на свою сторону силой — только доводами разума. Для любого из нас смерть достойнее и желаннее, чем бесславное и бессильное существование. Ты же позволил увести себя.

— Ты спросил меня, хочу ли я умереть?

— Я могу помочь тебе с этим прямо сейчас.

Кадан замолк и опасливо посмотрел на Льефа.

Мужчина с черными волосами, густой волной стлавшимися по плечам, мало походил на северянина и, казалось, был Кадану знаком. На плечах воина лежал плащ из волчьей шкуры, а одежда его состояла из меховой куртки и штанов.

Жившие на юге одевались иначе и более походили на германцев: они носили меховой плащ и куртку, сшитую из двух шкур, а для украшения надевали янтарные бусы и зубы животных.

Бедра северянина оплетал широкий металлический пояс, с которого на цепочке свисал меч.

— Вы убили всех моих родных, — тихо сказал Кадан. Во взгляде его тлела мольба, будто он надеялся, что Льеф опровергнет его слова.

Но на севере не говорили с человеком о его несчастьях — разве что для того, чтобы предложить помощь. А помочь галлу Льеф уже ничем не мог — даже если бы и хотел.

— Ты должен свыкнуться. Никто не избежит участи, назначенной роком — как говорит мой отец.

Люди севера свято верили в то, что судьба определяет земной путь как людей, так и богов. Ни воля воина, ни мольбы женщины не смогут изменить предначертанный путь. Все свои поступки воины объясняли тем, что рок уже позаботился обо всем, и все происходит так, как решено волей норн*.

"Нельзя противиться судьбе, — слышал Льеф с малых лет и не раз испытал на себе. — Никому не сделать даже шага вперед, если судьба так пожелает".

— И какова же… — Кадан прокашлялся, — какова же моя судьба?

— Принадлежать мне.

Льеф встал, не обращая более внимания на своего раба, и обернулся к Сигрун.

— Продолжай за ним наблюдать. Я приду через несколько дней.

Затем снял золотое обручье и протянул ей.

— Не забудь сказать Руну, — крикнула Сигрун, когда Льеф уже выходил за дверь.

Льеф вышел на воздух. Только теперь он ощутил, какой тягостный дух лука и лечебных трав стоял в избе. Он смотрел на кромку леса вдалеке и думал о том, какой неудачной была мысль притащить галла сюда.

Галл не годился для северной жизни. Льеф предчувствовал, как ему придется день изо дня оберегать его — но уже в следующую секунду при мысли об этом по груди разливалось тепло. Тело Кадана было даже хрупче, чем у Сигрун, и рождало в животе Льефа ощущения, которые пугали его. "Нужно держать его на расстоянии, — подумал Льеф. — На расстоянии… но так, чтобы можно было дотянуться рукой."

Кадан тем временем лежал и смотрел в окно — на покрытый волчьей шкурой силуэт северного воина, который приходил навестить его. "Где же я мог видеть его?" — думал он, но вспомнить не мог.

Запястье все еще горело, словно ощущая жесткие пальцы, и Кадан слегка дотронулся до него.

Мысль о руках северянина, которых он будто бы касался таким образом сам, разожгла в теле Кадана огонь.

Кадан снова посмотрел в окно. Северянин уже взбирался на коня. Он ударил гнедого шпорами по бокам и неторопливо направился прочь. А Кадан все смотрел и смотрел ему вслед, пока силуэт всадника не растворился в сизой дымке сна.

Когда Кадан открыл глаза в следующий раз, над горизонтом алел закат. Лучи холодного северного солнца ласкали щеки, и в бликах его Кадан не сразу понял, что в дверях напротив стоит воин с пшеничной бородой, заплетенной в косы. На плечах северянина лежала шкура полярного волка, а пальцы унизывали перстни, среди которых Кадан разглядел и свое, подаренное ему отцом, кольцо.

Северянин стоял неподвижно какое-то время. Затем шагнул вперед.

Кадан попытался отползти, но северянин поймал его за подбородок и потянул вверх, заставляя смотреть себе в глаза.

— Льеф захотел тебя, да?

Кадан сглотнул, не зная, как должен отвечать. Северянин усмехнулся. Красивое лицо его озарила холодная улыбка, и в голубых глазах стоял такой же лед.

— Он наиграется с тобой. Или выбросит прочь, если не дурак. И тогда мое время придет, женоподобный галл.

Северянин резко убрал руку, плащ его взметнулся вверх, и дверь захлопнулась за спиной.


*Норны — в германо-скандинавской мифологии три женщины, волшебницы, определяющие судьбы мира, людей и даже богов

ГЛАВА 4. Учитель и друг

Королевский двор был похож на усадьбы богатых бондов: лишь величина построек давала понять, что здесь живут правители. В остальном же имения конунгов и ярлов от жилищ простых бондов отличало только наличие приемного покоя, который называли "палатой".

Льеф остановил коня и бросил поводья трелю, вышедшему ему навстречу.

Изнутри зала, где три дня и три ночи пировали вернувшиеся из похода, напоминала комнату в жилищах простых воинов и выделялась только пышностью резьбы и красотой укрывавших стены в праздничную ночь гобеленов. Величины ее хватало, чтобы когда конунг принимал ярлов и знатных бондов, приехавших с визитом, те поместились внутри со всей своей огромной свитой. А кроме того, на пиры созывались все именитые люди с окрестных земель — и для них тоже хватало места за столом.

Льеф огляделся по сторонам.

Стены еще были убраны цветными щитами, оставшимися после пира, шлемами и кольчугами, так что палата имела воинственный вид.

Конунг Эрик стоял в полумраке и рассматривал драгоценности, лежащие перед ним.

Льеф остановился у лавки, покрытой шитым золотыми нитями "чужеземным" полавочником. Не только на кресле конунга, но и на лавках лежали великолепные подушки в наволочках, украшенных искусной вышивкой.

— Конунг, — окликнул он, и только теперь Эрик обернулся. Взгляд его, устремленный на пасынка, был задумчивым, и все же конунг ответил тепло и даже с нежностью:

— Льеф?

— Да, мой господин, — Льеф склонил голову, — я пришел предупредить тебя, что уезжаю домой.

Конунг несколько секунд все так же задумчиво смотрел на него, а потом кивнул собственным мыслям и сказал:

— Пойдем.

Следом за конунгом Льеф покинул пиршественную залу и, минуя главный, бревенчатый дом, протянувшийся с севера на юг, направился к еще одному сооружению — палате, стоявшей немного особняком.

Короли, ярлы и лагманы помимо пиршественной палаты выстраивали в своих имениях специальный зал для приемов, где проводили встречи, переговоры и советы, принимали просителей и гостей. К такому залу и направились они. Вошли внутрь, и Льеф остановился, разглядывая с детства знакомые стены, которые, тем не менее, не видел уже давно.

Столбы по обе стороны высокого сиденья, стоявшего у одной из стен и предназначенного для самого конунга, украшала резьба необыкновенного мастерства. Такая же искусная резьба работы знаменитого резчика Торда Греде испещряла стены.

Одна часть ее изображала подвиги Хаддинга и его путешествие в царство мертвых, другая — сражение Видара с волком Фенриром, третья — Улля, направлявшего стрелы в цель.

Северяне часто отдавали сыновей в обучение к родичам, чтобы из них получались настоящие викинги.

Так и Эрик Красивый находил радость и пользу в том, чтобы принимать сыновей именитых соседей и обучать на своем дворе. Первыми из таких воспитанников становились, конечно, дети его собственных братьев и знатных ярлов — таких, как отец Льефа.

Льеф попал в семью конунга, когда ему не исполнилось еще и пятнадцати лет. С ним обходились хорошо, а за столом сажали возле хозяина. И Льеф сохранил самые лучшие воспоминания о тех временах, которые провел в этом доме. Конунг всегда был добр к нему и относился как к родному. Конечно, воспитанники делали работу, которая требовалась в поместье: рубили дрова и помогали кузнецу, строгали доски и делали мебель, и многое еще. Но тем же занимались и родные сыновья — такие, как Рун.

Льефу нравилось в доме Эрика. Здесь всегда с радушием принимали гостей. Скальды, лекари — все находили тут приют. И Льеф понимал, что никогда бы он не узнал и не увидел так много, оставаясь у себя в усадьбе, как узнал и увидел здесь.

Двор конунга представлял своего рода военную школу. И сыновья знати, и просто свободные юноши мечтали поступить в королевский хирд и обучиться здесь воинскому мастерству, а если повезет — то и снискать славу в дальних походах.

Все они, как и взрослые дружинники, имели при дворе конунга кров и стол. Сопровождали своего повелителя в поездках, когда летом тот разъезжал по поместьям бондов, собирая "хромой налог". Получали свою долю трофеев в военных походах. За подвиги конунг дарил им мечи и копья, красивую одежду и драгоценности, а мог подарить и драккар.

Двор в то же время был и его войском. Насчитывал он почти что тысячу человек. Встречались здесь как северяне, так и чужеземцы.

В округах, где чаще всего случались нападения врагов, отвечали за оборону подвластные конунгу военачальники — ярлы.

В бой ходили все: и конунги, и бонды, и просто свободные. И все они так же ступали на палубы драккаров, что несли храбрецов к далеким берегам.

При дворе состояли люди из разных краев Севера, все они были равны между собой — и свены, и даны, и сами Люди Севера.

Северяне разбивали усадьбы на островах Северного океана и по северному побережью материка, но корабли их плавали за добычей далеко: в западные земли, в Британию и даже к племенам франков, доплывая до самых южных краев, где правили шахи и султаны.

Собственные же земли их были скудны и могли прокормить совсем немного жителей — потому каждой весной Люди Севера выступали против Юга войной. Иногда они ходили грабить и воевать, иногда попросту искали новые торговые пути — ведущие, как правило, на восток.

Северян вели жажда власти, "доброго имени" и воинской славы.

Все они — кроме преступников — перед богами были равны. Только нарушивших закон не считали людьми, и их мог убить любой.

Даже конунг владел наделом лишь в тех размерах, сколько могла обработать его семья. Он правил свободными людьми, и другого дохода, кроме того, что получал с поместья, у него не было.

Когда Люди Севера только пришли в этот холодный край — и многими поколениями позже, пока оставались еще бескрайние пустоши и дремучие леса, не имевшие хозяев, каждый мог присвоить себе и возделать столько ничейной земли, сколько желал.

Тот же, кто хотел построить усадьбу на общей земле, там, где простирались поля и пастбища, собирал три стога сена, закладывал дом о четырех углах и с двумя свидетелями обходил эти владения, чтобы обозначить их границы — что мог объехать зимним днем верхом, то становилось его. Земля принадлежала тому, кто первым ставил на ней жилье. Именовалось такое владение — одаль.

— Вы вернулись домой рано, — сказал Эрик, усаживаясь на покрытую полавочником скамью и взбивая подушки, расшитые красными нитками, чтобы устроиться между них.

— Так и есть.

— Еще не наступил месяц убоя скота.

— Да.

Осенью северяне неизменно устремлялись в страны, где рос виноград — рассчитывали время так, чтобы пристать к берегу в дни праздника сбора урожая и забрать с на родину вино и виноград. Особенно ценилось в северных землях франкское вино.

Винодельцы успели изучить подобную тактику и старались укрыть драгоценный напиток от алчных завоевателей, однако это не помогало почти никогда.

Конунг ждал объяснений, и Льеф продолжил:

— У нас были раненые. Шесть наших драккаров погибло.

— Вышел не очень удачный поход, да? — Эрик нахмурил брови.

— Рун поторопился… — Льеф замолк, чувствуя, что сказал не то. — Он хочет славы, мой господин. Все мы идем в бой ради нее.

Конунг замолк, размышляя о его словах.

Вспыльчивость была на севере не в цене. Она показывала неумение как владеть собой, так и принимать решения с холодной головой. Не любили, правда, и тех, кто вспыльчивых дразнил. "У кого ума больше, тот и отступит", — так говорили старшие в роду.

Даже расквитаться с убийцей друга или родственника сразу же, не остыв, принималось за позор — чем больше времени обиженный ждал подходящего момента для мести, тем большего уважения заслуживал он.

— Рун со временем остепенится, — произнес Льеф.

— Ты знаешь, Льеф, он мой сын, и я тоже его люблю. И я ценю твою преданность ему, Льеф — ты его кровный брат. Но этого не случится никогда.

Северяне считали, что кровные братья связаны особыми узами. Юноши, выросшие вместе, как Рун и Льеф, или воины, плечом к плечу стоявшие в бою, часто совершали обряд смешения крови, и союз этот был нерушим.

Обряд проводился в торжественной обстановке и с соблюдением особых ритуалов.

Состоял он в том, что двое проходили под полосой дерна, свежевырезанной из земли и закрепленной на копьях с высеченными на их древках рунами — тайными магическими письменами.

Так было и с Льефом и Руном.

Перед тем, как вместе отправиться в первый бой, они вышли на середину долгой отмели и срезали большой пласт дерна, оставив его края прикрепленными к земле. Подставили под него копья с рунами такой длины, что стоя можно было достать рукой до того места, где наконечник соединялся с древком. Пройдя под дерном, оба пустили себе кровь. Она потекла по земле, выкопанной из-под дерна, и перемешались земля и кровь между собой. Оба опустились на колени и дали обет хранить верность друг другу весь век. Они поклялись мстить друг за друга, как брат за брата, и призвали в свидетели всех богов.

Названые братья коснулись земли, а, встав с колен, заключили друг друга в объятья.

Клятва их была дана один раз на всю жизнь. Каждый из братьев в любой миг был готов защитить брата и в битве, и в мирной жизни. А когда ход времени призывал побратимов отойти от боевых дел, то и дома свои они строили недалеко друг от друга — чтобы по-прежнему иметь возможность помочь. Души побратимов связывала между собой общая кровь. Если же валькирии уносили одного в чертоги Вальхаллы, то второй должен был отомстить за него.

Вместе ступали они на палубы драккаров. В битвах с неприятелем корабли их стояли борт о борт. Если же случалось так, что оба оказывались на одном драккаре, то один всегда занимал место у мачты, где кипел самый лютый бой — а другой у него за спиной.

— Я люблю Руна, — повторил Эрик, — но я не уверен, что из него получится хороший конунг. Или хотя бы хороший король*. Но ты всегда был при мне, так же, как он. Ты знаешь, что у отца твоего есть со мной родство.

Льеф молчал, понимая, к чему клонит Эрик, но не зная, что сказать в ответ.

После смерти конунга титул не передавался по наследству — хотя новым и становился чаще всего сын прежнего. Конунгом мог стать любой, кто имел хотя бы дальнее с ним родство. Законность происхождения была не важна.

— Ты знаешь, конунг, я никогда не стремился к власти. И тем более не желал отнять ее у брата.

Эрик снова взбил подушку и задумчиво произнес:

— А может, так и должно быть? Может, власть сумеет удержать тот, кто никогда не стремился к ней?

Льеф молчал, и конунг продолжил:

— Тот, кто займет мое место, станет и первым воином, и верховным жрецом. Он будет вершить суд и созывать дружины со всех земель. Решать, отправится ли войско в поход. Наказывать преступников, а иногда и сам станет сжигать дома тех, кто преступил закон. Но он и должен будет защищать берега нашей земли от набегов недругов, хранить мир и безопасность наших людей. Дело не в том, чего хочет каждый из нас. Дело в том, кто сможет нести бремя королевской судьбы.

— Конунга выбирает тинг. А ты знаешь, что думают люди о Руне и обо мне.

— Конунга выбирает тинг. Но эрлы пока еще верны мне.

— Я могу управлять кораблем, — упрямо повторил Льеф, — мне нравится свежий ветер моря и плеск весел за кормой. Большего мне не нужно. Моя дружина — моя семья. Если бы вдруг я стал конунгом — я стал бы выше ее.

— Тебе не хватает семьи? — конунг испытующе посмотрел на него.

Льеф стиснул кулак.

— Я нашел ее при твоем дворе.

— Тогда почему теперь ты хочешь уехать от меня?

Льеф отвел взгляд. Причина была одна, и ее звали Кадан.

Дни тянулись за днями. В лекарской избе не менялось ничего. Даже Сигрун почти перестала навещать раненого.

— Ты почти здоров, — говорила она, но Кадан подозревал, что дело не только в том, что рана зажила. Сигрун исчезала из избы по вечерам и возвращалась, когда в небе уже высоко стояла луна — то грустная, то веселая.

Трое из воинов, лежавших рядом с галлом, отправились к богам. Остальные встали на ноги и покинули лекарский дом.

Только Кадан продолжал лежать и ждать. В голове его всплывали образы викингов — то один, с золотыми волосами и глазами колкими, как лед, то другой, похожий на южную ночь. Но к радости или к печали к нему не заглядывал ни один, ни другой.

Кадан потихоньку свыкался с мыслью о том, что ему никогда уже не вернуться домой.

Только раз он обратился к Сигрун с вопросом:

— Что такое судьба? — спросил галл.

Сигрун с удивлением посмотрела на него, а затем в глазах ее проскользнула насмешка:

— Тебе-то что? Ты раб. Ты потерял свою удачу навсегда.

Кадан отвернулся к окну, и Сигрун, пожалев о своих словах, присела рядом с ним на краешек топчана.

— Урд, Верданди и Скульд — Судьба, Становление и Долг — вот имена норн, что живут в чертогах Одина под сенью ясеня Иггдрасиль, — сказала она. — Они плетут нити судьбы. Какой узор они выткут — тот и будет твоей судьбой. Начертанного ими нельзя изменить и нельзя избежать. Скульд, младшую из норн, с валькириями Гунгой и Рингой, отправляет Один во все битвы, и они выбирают тех, для кого этот бой станет последним. И на конях своих валькирии заберут их с собой на вечный пир. А кто вернется с похода живым — время того еще не пришло, у каждого свой путь и у каждого свой конец.

Другие духи приходят в момент появления ребенка на свет, чтобы установить младенцу срок жизни: одни из рода ассов, другие из рода светлых альвов. Они являются человеку в самом начале его жизни и определяют для него судьбу, а затем всю жизнь сопутствуют ему. Самых одаренных, сильных и именитых сопровождают в их пути могущественные духи-спутники.

Через предчувствия, сны и предсказания боги извещают людей о своей воле и предопределяют их судьбу. Так, если во сне тебе явится странница, взмахнет крыльями птица или другое животное обратится к тебе — то это твой дух хочет предупредить тебя.

— Но норны оставили меня, — закончил Кадан за нее.

— Есть и такие ритуалы, что возвращают удачу, — Сигрун провела кончиками пальцев около его спутавшихся за время болезни волос. — Судьба — это не рок. Но внутреннее предназначение человека. Ты должен проявить свою волю, быть достойным судьбы.

Кадан не ответил ничего, и Сигрун покинула его.

А вечером следующего дня стук копыт разрезал тишину за окном, и всадник, закутанный в меховой плащ и капюшон, в маске, защищавшей от ветра лицо, остановился у дверей.

Какое-то время Кадан слышал негромкий говор за стеной, а потом Сигрун вошла в дом.

— Собирайся, — сказала она, — он приехал за тобой.


* У викингов "королем" называли не наследного монарха, а вождя дружины в походе

ГЛАВА 5. Дорога

Дороги изрезали землю северян вдоль и поперек. Там, где их пересекали многочисленные в этих землях речки, ручьи и водопады, через них были насыпаны броды.

— Идти можешь? — спросил Льеф.

Кадан кивнул, и тут же, не слезая с коня, Льеф накинул веревку ему на запястья, а в следующую секунду уже ударил коня по бокам — легонько, но тот все равно припустил вперед так, что Кадану пришлось бежать следом трусцой.

Колючая веревка натирала руки, петля выворачивала плечо. Спутавшиеся волосы метались при каждом прыжке и лезли в глаза, так что Кадан едва успевал сдувать их с лица. Уже через несколько минут он, непривычный к подобным нагрузкам, запыхался, но Льеф, казалось, ничего не замечал.

Северянин сидел верхом ровно и был полностью погружен в собственные мысли.

Кадан изо всех сил старался поспевать за ним.

Новый "господин" — даже мысленно слово это по-прежнему давалось Кадану с трудом — был суров, и все же Кадан радовался, что его забрал не тот, другой.

Златобородый пугал его. И Кадан хорошо запомнил, что он отобрал у него брата. Этот, другой… он не походил на северян, и Кадан пока что не знал, как его понимать. В нем не было холода, хотя и тепла Кадан не слышал в его словах.

Кадану стало страшно. Будущее виделось ему в мрачных тонах. Снова и снова мысли возвращались к тем часам, когда он потерял семью и род. Кадан знал, что не должен бояться, но справиться с собой не мог.

Отец и братья всегда говорили: "У тебя чуткая душа". Это значило — он чувствует то, что для других и не значит ничего.

Кадан умел видеть облик богини в солнце, опускавшемся за горизонт, или знаки грядущего лета в первом весеннем дожде.

Братья родились воинами, как и отец, но хотя сила много значила для его народа, они ценили его способность видеть мир, считая Кадана "тронутым волей богов".

Теперь не осталось ни братьев, ни отца. А здесь, на севере, воля западных богов никому не была нужна.

Всю свою юность Кадан провел в изучении легенд, но вряд ли они могли кого-то заинтересовать здесь, в чужих краях.

Кадан не знал, чего ждать. Он не умел работать в поле или пасти овец — последнее братья пытались ему поручать, но выходило не особенно хорошо. Кадан постоянно заглядывался на закат и кого-то терял.

"Он меня убьет, — думал Кадан, тяжело дыша, прыгая с камня на камень за спиной у северянина и снизу вверх вглядываясь в суровое лицо, — а может быть, это и хорошо. Только бы все кончилось быстро, не так как…" Кадан сглотнул, и на глаза его навернулись слезы, когда он вспомнил брата, еще живого, с вывернутыми наизнанку внутренностями и безумными от боли глазами, кричащего беспрерывно, до хрипоты.

Конахт был жив, он все понимал и мог дышать — но в то же время был уже мертв, потому что самый искусный лекарь не смог бы его спасти. Наверное, он желал смерти, скорого забвения и лунной дороги, ведущей к богам — Кадан не знал, но боялся, что это было так.

Его собственные последние часы затянулись дольше. Приходя в себя на корабле, Кадан со страхом думал о том, что смерть настигнет и его — но смерть никак не шла, и вот теперь северяне выходили его, чтобы сделать рабом.

Глядя снизу вверх в бледно-голубые, как у всех у них, глаза "хозяина", Кадан все более убеждался в том, что внешность его обманчива, и он, должно быть, такой же, как все здесь. Льеф стоял среди тех, кто терзал тело Конахта. Среди тех, кто пронзил сердце его отца.

Ненависть просыпалась в сердце галла.

"Я убью его, — думал Кадан, — пусть только наступит темнота… Я сниму с его пояса нож и убью сначала его, потом… — Кадан сглотнул, — потом себя. Или нет. Лучше сбежать. Вокруг пустынная земля. Никогда северяне не смогут меня отыскать".

Ждать до темноты оставалось не так уж долго. Слева и справа тянулись бесконечные леса и каменистые скалы. Кадан не знал, как еще держится на ногах, потому что солнце уже клонилось к закату, и он бежал много часов.

Льеф с трудом заставлял себя не смотреть на галла, перепрыгивавшего с камня на камень по правую сторону от крупа коня. "Какой же он слабый", — думал северянин и не знал, что сильнее в нем — презрение или жалость, которой Льеф до тех пор не испытывал никогда и даже имени которой не знал.

Галл тяжело дышал, и взгляд Льефа то и дело спускался к его горлу, напряженно дрожавшему в вырезе льняной рубахи, к бешено метавшемуся кадыку — и снова к палево-синим, как воды Северного моря, глазам. Волосы южанина метались всполохами пламени, и Льеф с трудом справлялся с желанием запустить в них пальцы, поднести к лицу и вдохнуть аромат. Там, на корабле, южанин пах прелой травой. Чем он пах теперь — Льеф не знал, но само то, что подобные мысли посещают его, Льефа пугало.

"Почему тебе не возжелать женщину, Льеф? — спрашивал он сам себя. — Красивую и свободную, как Сигрун. Она бы хранила твой дом, когда ты уходишь в поход. Она бы любила тебя и однажды стала твоей женой". Но женщин Льеф не желал никогда — до последних пор считал, что слишком молод и силен, чтобы привязывать себя к земле и камням, а теперь начал понимать, что сердце его все это время искало чего-то еще.

"Ка-дан", — перекатывал он на губах. Имя подходило южанину как нельзя хорошо. В нем тлело пламя его волос, и отражались льдинки глаз.

Отказ, данный конунгу, дался Льефу нелегко. Как и любой северянин, он жаждал славы — а разве можно заработать ее больше, чем будучи королем?

Эрик хотел видеть его рядом с собой — и Льеф знал, что получит при дворе больше, чем мог бы пожелать. Для Эрика он стал сыном — каким никогда не был для отца. И хотя Льеф не знал до конца, что такое любовь, ему часто казалось, что Эрик на самом деле любил его — как не любила, может быть, даже мать.

Галл стал наваждением, вклинившимся в привычное, как смена времен года, течение жизни Льефа, и хотя они не обмолвились еще и словом, уже менял что-то в нем самом.

"Это только на зиму, — сказал Льеф конунгу, — мне нужно отдохнуть от войны".

"Весной твое место может занять кто-то другой".

Льефу не оставалось ничего иного, кроме как сжать зубы и принять как данность то, о чем говорил Эрик. И все же он решил вернуться домой.

Время уже близилось к закату, когда Льеф остановил коня.

— Умеешь разжигать костер? — спросил он.

Кадан покачал головой.

— Что ты за бесполезное создание? — спросил Льеф.

Кадан стиснул кулаки и опустил глаза.

Льеф огляделся, задумавшись. Слишком опасно было отпускать пленника или даже оставлять его одного, пока тот не привык к положению раба.

— Слушай меня, — сказал Льеф вслух, — сейчас тебе кажется, что северная земля велика. Что ты легко скроешься от меня, как только я отвернусь. Но ты быстро поймешь, что это не так. Трелли, такие, как ты, не имеют никаких прав в наших краях. Тебе никогда не стать свободным — если только я этого не захочу. Ты принадлежишь мне целиком. Я вынул твою жизнь из костлявых пальцев Хель — и теперь она моя. Захочу — оборву, захочу — сохраню и отдам тебе. Понимаешь меня?

Кадан кивнул, не глядя, впрочем, Льефу в глаза.

— Ты пока не веришь мне. Но это пройдет. Ты узнаешь, что тебе лучше со мной, чем с кем-то еще. А пока… — Льеф проверил веревку, провел кончиками пальцев по розовеющим следам на тонких запястьях, которые хотелось целовать, но не стал развязывать ее. — Жди пока я найду еду и соберу валежник. Если потревожишь Брюнена — он понесет и протащит тебя по камням. Понял меня?

Кадан кивнул еще раз. Плечи его опали, спина ссутулилась. Кадан не слишком рассчитывал сбежать прямо сейчас, и все же слова Льефа достигли цели — безысходность теперь обволакивала его, как по утру обволакивает людей и животных туман.

— Хорошо, — сказал он тихо, сам не расслышав собственного голоса, и остался стоять, хотя ноги с трудом держали его.

Льеф уложил часть снаряжения на землю и, оставив при себе один только лук, углубился в лес. Его не было достаточно долго, чтобы Кадан успел хорошо осознать то, что Льеф сказал только что и по-настоящему возненавидеть его.

"Я никому не принадлежу, — мрачно повторял Кадан про себя, наблюдая, как фигура Льефа появляется из сумрака и приближается. — Я убью тебя. А потом, если нужно, убью себя. И Конахт будет отомщен".

Наблюдая, как Льеф скидывает со спины сухие ветки и раскладывает на земле, как разжигает костер и как подвешивает над ним кроликов, Кадан представлял, как острое блестящее лезвие ножа, расчерченного рунами, который сейчас находился у Льефа в руках, вспарывает горло северянина, как выступает на смуглой коже и светлом металле алая, горячая кровь.

Наконец, Льеф вспомнил про пленника. Закончив с костром, северянин легким движением распутал узел, удерживавший руки Кадана привязанными к коню, и усадил рядом на земле. Одной рукой прижав к себе Кадана, будто опасался, что тот может сбежать, другой Льеф повертел тушку животного над огнем.

Потом повернулся к пленнику и, взяв в ладони его кисти, осмотрел сначала с одной, потом с другой стороны. Крови на запястьях не было.

— Пройдет, — сказал Льеф и отвернулся к огню.

За весь вечер — недолгий, потому что они лишь поели и стали укладываться спать — Льеф не сказал треллю почти ничего. Только разрывая на части кролика, спросил:

— Спинку или бедро?

Кадан хотел огрызнуться, но передумал. Бедрышки он не любил. Он сказал об этом вслух, и Льеф почему-то усмехнулся.

— Что? — обиженно спросил Кадан, принимая более нежную часть кролика из рук северянина и осторожно примериваясь к ней.

— Ничего, — ответил Льеф, а про себя подумал, что галл все-таки женоподобен. Даже мясо предпочитает понежней. Но решил его не оскорблять — слишком интересно было наблюдать, как тот ест. Пальцы у галла были тонкие, а зубы белые, как будто он не знал сладкого. Кадан старательно отрывал от тушки маленькие кусочки, как будто сидел за королевским столом, а не у походного костра. Как будто был сыном жреца, а не рабом.

Льеф, впрочем, не стал спрашивать, кто он такой. Это уже ничего не могло изменить.

Когда же трапеза подошла к концу, северянин скинул плащ и указал галлу на место рядом с собой.

Кадан колебался с секунду, а потом быстро нырнул под плащ и прижался к нему. Впервые Льеф ощутил его настолько близко — руками, плечами и животом. Тело мгновенно откликнулось, в паху потяжелело, а следом и к щекам Льефа прилила кровь. Он уже жалел, что положил галла рядом с собой, хотя и не знал, как еще мог бы его согреть.

Сердце Кадана замерло. Он поднял на Льефа опасливый взгляд, начиная понимать. Напряженная твердая плоть викинга прижималась к его бедру — горячая, как котел Дагды, и твердая, как копье Кухулина.

Нечитаемым взглядом Льеф смотрел на раба.

Рука Кадана уже лежала в нескольких дюймах от ножа — оставалось только нанести удар.

— Как тебя зовут? — почему-то шепотом спросил Кадан.

— Льеф, — поколебавшись, ответил тот.

— Льеф… — повторил Кадан, все еще вглядываясь в подернувшиеся дымкой желания голубые глаза. Он думал. — И ты хочешь, чтобы я тебе принадлежал?

В глазах викинга метнулся страх. Он крепко сжал плечо Кадана, и на секунду тому показалось, что сейчас викинг опрокинет его на спину и возьмет, разрывая ткань, а затем и плоть.

Желание вперемешку со страхом всколыхнулось в нем.

— Не трогай меня, — попросил он.

— Боишься?

— Я сам к тебе приду, — Кадан отодвинул руку от ножа и провел кончиками пальцев по щеке северянина. Короткая черная борода оказалась мягкой, и в нее хотелось зарыться пальцами или носом. Льеф закрыл глаза. Кадан ощутил под пальцами дрожь, как дрожат бока взбесившегося пса, — пожалуйста, дай мне срок.

— Хорошо, — глухо сказал Льеф, а затем, не сдержавшись, добавил: — Почему?

— А почему ты хочешь меня?

Больше никто из них не сказал ничего. Кадан спрятал лицо у Льефа на плече, и тот поначалу решил, что галл уснул. Но через некоторое время плечи того сотрясла дрожь, и Льеф заметил, что пальцы пленника сжимаются в кулаки.

Он осторожно провел по спине Кадана рукой. Тот замер как испуганный зверек, и, поняв, что уже выдал себя, Льеф крепко прижал трелля к себе. Галла снова затрясло, но Льеф продолжал прижимать его и гладить по спине, пока оба не погрузились в сон.

ГЛАВА 6. Усадьба эрла

К воротам усадьбы бежала травяная дорога шириной в пятнадцать шагов. По обе стороны тянулись изгороди пахотных земель.

Жили северяне большими семьями: чтобы вместе возделывать поля, вместе выгонять скот. С хозяевами в имении жили не только маленькие дети, но и жены и дети всех взрослых сыновей. Спали в одном доме три десятка саженей длиной.

Усадьба такая не делилась на части. Именовалась она одалем, а сам хозяин — одальманом. "Одалем" называли и всю землю Севера.

Любого одальмана больше всего беспокоило, как передать землю старшему сыну в том размере, в каком он получил ее сам, чтобы никому чужому не досталось ни одного куска. Единство земли гарантировало силу рода, а значит — и мощь всего северного народа. Продать свои владения тоже не мог никто.

Усадьба для северянина, не знавшего походов к далеким берегам, составляла целую вселенную. Неразрывные узы связывали одальмана с его землей. За границами ее лежал чужой, злонамеренный мир, населенный опасными тварями, защитить от которых могли только духи — покровители семьи и ее земли. В честь духов-защитников рода проводили торжественные церемонии, им преподносили дары. Поклонялись и животным — коням и быкам. Проводя обряды, посвященные им, северяне готовили блюда из конины и пили их кровь.

Посередине деревянной усадьбы, куда привез Кадана Льеф, стоял хозяйский дом, а кругом него — служебные постройки: жилье для рабов, хранилища для снеди, кузня, мельница и кладовые для запасов на зиму.

В хозяйском доме, который за его форму и размеры — семнадцать на шесть саженей — называли еще "длинным" — находился и обеденный зал: просторная комната с глинобитным полом, устланным травой, и вытянутым очагом в центре. Остальные комнаты отапливала закругленная печь, дым от которой частенько расползался по всему жилью.

Длинные стороны дома смотрели на север и на юг — как и в любом из местных господских домов.

В западной и восточной стенах располагались две пары дверей: один предназначался для хозяйки и назывался женским, другой — для одальмана и мужчин и считался главным.

Бревна, что образовывали стены, стояли вертикально зарытые в землю. Другие столбы, внутри здания, удерживали крышу. Крышу дома покрывал тес, древесная кора и дерн. Наружные стены были обмазаны дегтем, чтобы бревна не портились от ветра. А весь комплекс усадебных строений окружал частокол. Дом такой мог простоять двацать-тридцать лет.

Хозяйский дом и некоторые пристройки, как бывало это в богатых имениях северян, изнутри и снаружи покрывала искусная резьба, а наличники и дверные своды сияли яркими красками — красной и зеленой. Резьба украшала и входные двери.

К "длинному" дому примыкала конюшня.

Стабуры — или поднятые на столбах клети — окружали его и служили для сохранения запасов зерна, сушеного мяса и других нужных вещей. Некоторые из них имели два этажа. Тогда внизу держали лари с мукой и бочки с солониной, а на верхнем этаже, куда вела опоясавшая стабур лестница, по стенам висели наряды. По бокам на полу стояли сундуки с платьем, гобеленами, одеялами и другими тканями. Эта верхняя комната уступала по своему значению в имении только залу длинного дома. В ней проводили первую брачную ночь жених и невеста. Там же устраивали спать дорогих гостей и держались самые хорошие вещи. На дверях ее всегда висел тяжелый замок.

Вместе со всем этим были в имении Хальрода кухня, пивоварня, хлебопекарня, помещения для рабов, конюшня, хлев, сарай для зерна и "земляной дом" — секретная землянка, с прорытыми под поверхностью узкими коридорами, соединявшими ее с главным домом и с берегом реки. Здесь хранили драгоценности, прятались сами в случае надобности или скрывали друзей.

И в домах, и в подсобных строениях на дверях стояли замки — где из дерева, а где из железа. За взлом их предусматривалось особое наказание. А хозяйка, хранившая ключи, пользовалась особым уважением домочадцев.

Льеф был одним из семи сыновей эрла Хальрода, но из всех семи только четверо, включая его, жили в усадьбе эрла этой зимой.

Он не был старшим, но две черты отличало его от других: во-первых, Льеф был сыном рабыни, и только ленивый забывал его этим попрекнуть.

Во-вторых, именно поэтому его, а не кого-то другого, в юном возрасте отдали на воспитание в чужой дом. Именно поэтому он единственный сидел с конунгом и его сыновьями за одним столом. И именно поэтому все дети Хальрода еще больше ненавидели его.

Кадану не потребовалось много времени, чтобы заметить этот разлад, который начался с того, что, вопреки требованиям Льефа, ему запретили оставить пленника личным слугой.

— Мы все служим роду. И все, что принадлежит каждому из нас — принадлежит всем, — сказал эрл и отдал приказ отвести Кадана на скотный двор, к другим рабам.

Кадан не видел, как белел и краснел от ярости Льеф. Как он сжимал кулаки, но пойти против воли отца все же не мог.

Вместе с хозяевами в усадьбе жили рабы и слуги, а кроме того — дружинники эрла. Обитатели одаля обрабатывали землю, ловили рыбу, разводили скот, охотились.

У некоторых богатых бондов с крайнего севера насчитывалось до шести сотен дворовых оленей, по двадцати коров и двадцати овец и столько же свиней с лошадьми.

Летом рабы выводили скот на отдаленные выгоны или луга — сеттеры.

На ближайших же полях сеяли ячмень, овес и рожь. Выращивали люди Хальрода и лен — в середине зимы конунгам платили подать льном.

Все это Кадан узнал в первый день. Собирать урожай он не мог — был еще слишком слаб, да и не внушал доверия на вид, потому его вместе с женщинами поставили молоть зерно.

А вечером, возвращаясь вместе с остальными в помещения для рабов, Кадан заметил силуэт Льефа, стоявшего в тени мельницы и наблюдавшего за ним.

Кадана пробрала дрожь. Тело вытянулось струной — так хотелось ему туда, чтобы снова утонуть в горячих объятьях северянина, как это случилось совсем недавно. Но он не решился — просто смотрел издалека, так же, как Льеф смотрел на него.

Так же повторилось на второй и на третий день, пока однажды, засмотревшись на своего-не своего господина, Кадан не воткнулся носом в одного из работавших на сборе репы мужчин.

— Смотри куда прешь, — огрызнулся тот, а обернувшись и обнаружив перед собой Кадана, который хоть и был достаточно высок, но в плечах оказался раза в полтора уже его, добавил с усмешкой: — А. Это же наш женоподобный галл.

Кадан не знал, насколько оскорбительными у викингов считаются подобные слова, но все-таки оказался уязвлен.

Ссориться со здоровяком было бы глупо, потому он сказал лишь:

— Сожалею. Трудно было не заметить твой живот.

Здоровяк мгновенно рассвирепел.

Кадан уже не видел, как стоит и хмурится, наблюдая за происходящим Льеф. Как сжимает кулаки и бледнеет от злости, глядя, как здоровяк приподнимает Кадана за ворот льняной рубахи, чтобы выдохнуть в самое лицо:

— Тебе что-то не нравится, кобыленыш?

Кадан видел только, как нож Льефа полоснул по запястью раба, оставляя багровую полосу, как сборщик закричал от боли и отступил назад.

Льеф тоже был уже в плечах, чем здоровяк. Но в глазах его стоял хищный блеск, от которого по позвоночнику Кадана пробежала дрожь.

— Хочешь, чтобы я убил тебя, Сайпфер?

Губы раба скривились, но он все же произнес:

— Простите… — господин… — и не переставая сжимать поврежденную руку, склонил голову.

— В следующий раз в моей руке будет меч, а не нож. Передай это всем.

— Да, господин…

— Вон.

Сайпфер торопливо скрылся за дверью скотного двора, а Льеф остался стоять неподвижно, только теперь смотрел он на Кадана. И Кадан тоже смотрел на него.

Ему казалось, что еще секунда — и Льеф обнимет его, прижмет к себе, как это было несколько ночей назад. Но время шло, а между ними стояла неподвижная тишина.

— Льеф… — прошептал Кадан внезапно охрипшим голосом, но как продолжить — не знал.

Он видел, как проскользнул по горлу северянина кадык, но тот заговорил не сразу.

— Приходи завтра после ужина к реке.

Кадан кивнул.

Льеф молниеносно наклонился к нему и шепнул в самое ухо:

— Я жалею, что не взял тебя.

В животе Кадана вспыхнул пожар — и тут же погас.

А в следующую секунду Льеф уже отшатнулся от него и двинулся прочь.

Льеф не знал, придет к нему галл или нет.

Он в самом деле жалел — что упустил единственную возможность, которую теперь отобрал у него отец. Он мог убить раба, работавшего в поле — конечно, эрл отругал бы его, но не более того. Но он не мог взять галла теперь, при всех. И не мог зайти за ним на скотный двор — потому что уже к утру об этом говорили бы все.

Оставалось ждать, когда появится возможность застать Кадана одного — но откуда бы ей взяться, когда тот ел, работал и спал вместе с другими рабами.

Льефа постепенно охватывала нестерпимая, тягучая обида и злость. Бесцельная, она заполняла его до краев, потому что Льеф не мог получить то, чего хотел.

Теперь, когда он утратил власть над собственным рабом, отдав его семье, ему оставалось только ждать, что галл сам придет к нему — а Льеф отлично понимал, что у того нет ни малейших причин делать подобную глупость.

Льеф не спал всю ночь, пытаясь представить, что произойдет, когда следующим вечером он отправится к реке, но как ни старался — не мог.

В голове его мелькали контуры стройных бедер Кадана, которого он прижимал к земле. В которого входил как в девушку, заставляя стонать от боли и признавать его, Льефа, господство — и тут же, представив исполненные боли и страха глаза, прогонял видение прочь. Чтобы уже через секунду, перевернувшись на другой бок, представить, как нежно целует его — контур безбородого лица, маленькую выемку под подбородком и мечущийся кадык. Сухие губы, которые казались такими нежными, когда Льеф увидел Кадана в первый раз.

Льеф тут же ругал себя за глупость и начинал рисовать сновидение сызнова, но так и не смог угадать, что произойдет.

Он пришел к реке сразу, как только смог. Журчала вода в ручье, еще не затянувшемся льдом. На берегу стояла тишина, и никого не видать на много миль вокруг, а сам берег от полей и пахотных земель отгораживал небольшой холм.

Какое-то время Льеф стоял в одиночестве и смотрел на воду, чувствуя, как поднимаются в сердце обида и злость от мысли, что Кадан не пришел.

Кадан, приблизившись к реке, замер, рассматривая плечистый крепкий силуэт. Льеф не был самым крупным викингом из тех, кого он видел здесь, и все же напоминал молодой дуб, прочно укоренившийся в земле.

Кадан не знал, как начать разговор и потому просто стоял в отдалении и молчал.

Он упустил момент, когда Льеф повернулся к нему лицом, а когда встретился взглядом со взглядом голубых северных глаз — ноги сами бросили его вперед. Он рухнул на грудь северянина и уткнулся носом ему в плечо — а в следующий миг Льеф уже прижимал его к себе, как Кадан видел только во сне.

Кадан испустил рваный вздох и плотнее зарылся носом в меховой плащ, пахнущий свежеубитым зверем и дубленой шкурой.

— Льеф… — прошептал он.

Льеф стоял, вдыхая запах его волос — изменившийся, потерявший свою прелесть, но все равно родной. И чувствовал, как напряженный член Кадана упирается ему в бедро.

Он не мог поверить в то, что Кадан тоже хочет его — но иначе быть не могло.

"Все это не вовремя", — подумал он.

Не выпуская Кадана из объятий, Льеф огляделся по сторонам. Кругом не было людей, но еще не стемнело, и вдалеке уже звучал первый тоскливый женский напев.

Льеф осторожно погладил Кадана по спутавшимся волосам.

Тот помешкал в нерешительности, а затем опустил руки на плечи северянину и тоже обнял его.

Они долго стояли так, не глядя друг другу в глаза, и, если и думая, то только о тепле, окутавшем их плащом.

ГЛАВА 7. Предзимье

Льеф не смог оставить Кадана при себе — но кое-что он все-таки смог отстоять.

Всех трелей в доме Хальрода, как и в любой северной усадьбе, коротко стригли — потому что длинные струящиеся волосы отличали благородных людей от рабов.

Вскоре после того, как Кадан попал в общий барак, постричь было приказано и его. Льеф ждал этой минуты. Он не мог представить Кадана лишившимся его роскошных, огненно-рыжих волос. И стоило цирюльнику приблизиться к галлу, Льеф пригрозил ему мечом.

— Есть закон, — попытался возразить щуплый старичок с инструментом для стрижки овец в руках.

— Есть закон, и по закону это мой трель. Я хочу видеть его таким, как сейчас.

Поспорив немного, цирюльник сдался. И в каждую встречу Льеф продолжал любоваться огненными волосами своего раба. Не укрылась эта вольность и от взглядов других.

Кадан продолжал приходить на берег каждый вечер — и каждый вечер находил Льефа там.

Если поначалу северянин был единственным добрым человеком, и кроме него никто здесь, на чужой земле, не думал о нем, то теперь их встречи значили для Кадана все больше. В тусклой серости осенних дней только они становились тем, чего стоило бы ждать.

Льеф по-прежнему наблюдал за галлом, когда не имел собственных дел. И хотя его жизнь была немного разнообразней, он тоже каждый день ждал наступления вечера, а садясь за стол, каждый раз выискал глазами Кадана за столом для рабов.

Тот неизменно смотрел на него, и хотя они совсем не говорили днем, между ними протянулась невесомая нить, которая, казалось, каждому позволяла в любую минуту знать, где находится и что делает другой.

Кадан в первые недели был мрачен. Когда Льеф прижимал его к себе, он дрожал, и не раз еще слезы наворачивались на его глаза.

— Ты, наверное, считаешь меня слабым? — спросил Кадан однажды вечером, когда в очередной раз с трудом удержался от слез.

Они сидели на берегу реки, расстелив на земле меховой плащ Льефа, и Льеф разглядывал руки Кадана, покрывшиеся мозолистыми наростами. Теперь ему еще больше хотелось их целовать — и хотелось вернуть время вспять, чтобы снова увидеть Кадана таким, как в ночь битвы на британских берегах.

— Так и есть, — сказал Льеф и прижал к щеке загрубевшую ладонь.

Кадан отвел взгляд.

— Ты проиграл, и значит — ты слаб, — пояснил он.

— Тогда зачем я тебе?

Льеф не знал. Его тяга к Кадану была глупой, и он не мог объяснить ее даже себе.

— Ты слаб как мужчина, — после долгой паузы сказал он, — но я не вижу в тебе мужчины. Ты… что-то еще.

Кадан сглотнул. К тому времени он уже знал, что значат столь любимые местными уничижительные слова "женоподобный галл". Лишь три ругательства в земле викингов считались столь оскорбительными, чтобы за них причиталась смерть: назвать мужчину кобылой или женой, сказать мужчине, что его использовали как женщину, и обвинить его в том, что он, как женщина, родил дитя.

Галл этой странной обидчивости не понимал. В его земле учитель часто брал ученика, а юноша, желавший покровительства мужчины, мог предложить ему себя.

— Если ты хотел обидеть меня, то не смог.

— Я не хочу тебя обидеть. Ты задал вопрос — я ответил на него.

Льеф притянул Кадана к себе, и тот не стал противиться — только чуть повернул голову, удобнее устраивая ее у северянина на плече.

— Я все время вспоминаю дом… — сказал он.

Льеф не ответил, и Кадан, который никогда в жизни не молчал так долго, как в эти несколько недель после гибели семьи, продолжал:

— Мне все время снится та ночь.

— Вы первые напали на нас, — перебил его Льеф. Ему становилось неуютно при мысли, что Кадан, всегда такой тихий и мягкий, возможно, до сих пор видит в нем врага.

— Мы боялись, — Кадан попытался сесть и заглянуть ему в глаза, но Льеф удержал его.

— Не дело для воинов — страх.

Кадан молчал и шумно дышал. Льеф тоже. Он понял, что на сей раз галл обиделся, но не видел за собой вины.

— Вы бы все равно убили нас, — упрямо продолжил Кадан, — вы всегда делаете так.

— Мы просто забрали бы виноград.

— Наш виноград. Мы растили его.

Льеф закатил глаза и теперь сам сел так, чтобы можно было посмотреть на галла.

— Если бы на наш корабль напали, я бы тоже должен был винить тех, кто пытался отобрать нашу добычу?

— Да… — Кадан смотрел на него широко раскрытыми глазами и не верил своим ушам.

— Нет. Я бы убил их и забрал их добро.

— А если бы они победили тебя?

— Тогда бы умер я.

Кадан открыл рот и снова закрыл.

— Я бы не хотел, чтобы тебя убили, — сказал он.

Льеф вздрогнул.

— И твой отец, думаю, тоже бы не хотел.

— Моему отцу все равно.

— Кому-то же не все равно?

Льеф повел плечом. Ему становилось неуютно под взглядом этих светлых, но каких-то неправильных, не по-северному холодных глаз.

Он стиснул зубы.

— Всем все равно, — упрямо процедил Льеф. Отвернулся и, схватив с земли первый попавшийся камешек, швырнул в реку.

— Мне — нет.

Кадан снова приник к его плечу и обнял Льефа за руку. Он смотрел, как неторопливо колышется водная гладь.

— Почему?

Теперь уже Кадан повел плечом.

— Не знаю, — сказал он, — ты добр ко мне. И мне… мне радостно, только когда мы сидим здесь с тобой. У меня больше никого нет.

— И все?

Кадан молчал. А Льефу вдруг стало неприятно от мысли, что это в самом деле все.

— Я отправлюсь в Валгаллу, — сказал он, — нет ничего страшного в том, чтобы пересечь порог.

Фигура брата, скорчившаяся и изуродованная, снова встала у Кадана перед глазами, но он отогнал видение и произнес:

— Но я не отправлюсь туда с тобой?

— Нет.

Льеф замолк, впервые в жизни задумавшись о том, что здесь, на земле, в самом деле есть то, что он хотел бы, но не сможет забрать в мир богов.

— Там валькирии будут подносить мне вино, — упрямо сказал он.

— Что ж… Пусть будут веселы с тобой.

Кадан отпустил руку Льефа и встал.

Льеф в недоумении смотрел на него, но останавливать не стал.

Кадан поднялся на холм и ушел.

Внутри дома постоянно царил полумрак. Тусклый свет, лившийся из слуховых окон под самым потолком, едва развеивал тьму. И только под вечер разрешалось зажигать масляные лампы.

Поэтому целый день — который зимой был не так уж долог — Льеф проводил на улице. По большей части ловил рыбу вместе с младшими братьями. Отец всегда в таких случаях не знал, куда его послать, потому что со старшими Льеф ладил плохо. С детских лет те задирали его, ни одного случая не упуская, чтобы напомнить Льефу о том, кто его мать.

Мать же, воспитанная рабыня, дочь италийки, которую еще дед Льефа привез из южного похода много лет назад, сама умерла при родах. И хотя Льеф никогда не знал ее, насмешек над ней или над своими черными волосами не терпел.

С младшими братьями отношения тоже складывались нелегко.

Льеф по праву старшинства имел над ними власть. И если отец посылал их вместе на охоту, на рыбную ловлю или в поход — все должны были подчиняться ему. Льеф прокладывал путь, выбирал дичь и говорил, когда возвращаться домой.

Но и тут доказывать право перворожденного часто приходилось силой, потому что и младшие знали, что Льеф — не совсем такой, как они.

С младых ногтей Льеф научился удерживать власть, которую ему не хотели отдавать — в работе или в игре.

Вечерами, укладываясь спать в той части дома, которая была отделена от общей залы, и где обычно располагались сыновья, Льеф подолгу смотрел на тусклый огонек лампы. Он думал о поместье конунга, где стал родным, и о том, зачем покинул его.

Льеф скучал по Руну, да и конунг стал для него ближе, чем отец. Но когда настало время принимать решение, он подумал, что при дворе слишком много ушей. Слишком много слухов уже ходило кругом о том, что сын ярла Хальрода одержим галльскими заклятьями — хотя сам Льеф до сих пор ни разу не слышал, чтобы Кадан говорил или пел для него.

Льеф думал, что вернется к королевскому двору весной. Нужно только забрать Кадана с собой. Отец может не разрешить — но тогда Льеф не будет спрашивать, и полыхай все огнем. Кадан был нужен ему, как волку нужна кровь, а зайцу цветок. Кадан не оставлял его мыслей ни ночью, ни днем. Стоя по колено в реке и глядя на серебристых окуней, плескавшихся у ног, Льеф думал о том, что ловит не окуня — ловит гибкого галла. Когда же рыба ускользала от него, Льефу казалось, что не рыбу, а Кадана он потерял.

Льеф думал о Кадане за обедом — когда ему накладывали дичь и рыбу, а за столом для рабов разливали жидкое варево из круп. Он думал, что это неправильно, и искал способа, чтобы унести небольшой кусочек с собой, и вечером, завернув в листок, передать галльскому рабу.

Кадан очень исхудал с тех пор, как оказался здесь. И Льефу не нравилось смотреть на него такого, ему представлялось, что стоит ему хорошенько стиснуть бока галла, как тот хрустнет и сломается в его руках.

Льефу было страшно оставлять Кадана одного — потому что казалось, что пока его нет, галла может схватить и сломать кто-то другой.

"Он точно околдовал меня", — повторял себе Льеф, отворачиваясь от лампы и пытаясь заснуть, когда мысли о Кадане снова заполняли его мозг. И все же Льефу нравилось это колдовство. Оно доставляло и радость, не только боль. Когда Кадан прижимался к его плечу. Когда Льеф ощущал волосы Кадана своей щекой.

И один вопрос не давал Льефу покоя: "Почему он не боится меня?". И мысль эта вызывала страх у него самого.

Наступил месяц убоя скота, и река подернулась хрустальной коркой льда.

Время продолжало идти своим чередом.

Кадан в своем льняном костюмчике, состоявшем из рубахи, расшитой орнаментами, но порядком изодравшейся на рукавах, и свободных штанов, все сильнее мерз.

Льеф видел, как он ежится и прячет руки в рукава каждый вечер, когда идет к нему — но поделать ничего не мог. Только укрыть собственным плащом и плотнее прижать к себе.

Больше всего Льеф хотел забрать Кадана в дом. И будь тот девушкой — так бы и сделал, но опозорить себя сожительством с юношей не мог.

Он жалел, что решил вообще вернуться на зиму к семье. При дворе конунга и то он видел бы Кадана чаще и смог бы все время держать при себе.

— Мы уедем отсюда весной, — говорил он, пытаясь горячим дыханием согреть заледеневшие руки галла. Тот кивал, хотя от холода не слышал и не соображал ничего.

В середине месяца, когда до зимних празднеств оставалось с десяток ночей, Кадан заболел.

Льеф заметил, что тот натягивает рукава на руки плотнее обычного, а когда прижал его к себе, трель не успокоился, как это бывало всегда, а продолжал дрожать. При каждом вздохе его Льеф слышал негромкий хрип, и то и дело Кадан заходился кашлем.

Льефу стало страшно. Так же, заходясь в кашле, умирал его младший брат — Льефу было тогда семь лет, а брату шесть.

До поздней ночи он не хотел отпускать Кадана от себя — и не отпустил бы до самого утра, если бы ночь не была так холодна, что уже никого из них не спасал под утро один на двоих меховой плащ.

— Я заберу тебя с собой, — шептал Льеф, поглаживая Кадана по волосам.

Далеко заполночь он отвел его в пристройку для рабов и, поколебавшись, положил на плечи Кадану свой сшитый из волчьей шкуры плащ.

— Если спросят откуда, скажи… — задумчиво произнес он, — скажи, что я дал его тебе, потому что я упал в реку, а ты меня спас.

Кадан кивнул и, стиснув края шкуры, прижался к пушистому меху щекой.

— А ты? — спросил он.

Льеф не ответил. Он наклонился и впервые с тех пор, как увидел Кадана, позволил себе слабость — поцеловал его.

Горячее дыхание тут же проникло Льефу в рот, разгоняя по телу волны дрожи. Кадан приник к нему, тонкими пальцами прихватил за шею, придерживая, но опасаясь сжать слишком сильно.

— Ты не боишься меня? — выдохнул Льеф ему в губы. — Почему?

Кадан ничего не сказал. Он стоял, перебирая пряди длинных, мягких, как шкура волка, и тоже покрывшихся сейчас маленькими льдинками черных волос северянина. Льеф смотрел ему в глаза — и Кадан тонул в его зрачках.

Вернувшись в пристройку, где на набитых соломой тюфяках спали другие рабы, Кадан устроился на своем местечке в самой глубине и, обняв себя руками, плотнее закутался в плащ. Он сидел и смотрел издали, как другие рабы играют в кости на полу. Самому ему не с кем особо было здесь поговорить.

Кадан неплохо знал язык, но все равно многие слова, которые использовали другие, были непонятны ему. Такого не случалось с Льефом, говорившим точно так, как в сагах, которые в детстве его заставляли учить. В его рассказах было вдоволь всего: и палки битв, метавшиеся к небу, и бури мечей, и далекие страны… Далекие для самого Льефа. Для Кадана некоторые из них назывались "дом".

Эти люди, окружившие Кадана, мало походили на героев из северных саг. Кадан не был настолько наивен, чтобы не понимать почему… И все же не знал, о чем мог бы завести с ними разговор.

В первые дни кое-кто из мальчишек, помладше его самого, пытался расспрашивать Кадана, кто он и откуда, но слова его почему-то вызывали у них смех, и Кадан решил, что лучше не говорить вообще ничего.

Со временем к галлу привыкли. Многие знали, что Льеф заступается за него, и старались попросту не подходить. Другие, напротив, еще сильнее возненавидели, узнав, что Кадан ходит в любимчиках у одного из сыновей.

"Работать не может, а…" — далее обычно следовали некоторые из тех слов, которых Кадан понять не мог.

Сейчас, когда он сидел в сумраке, завернувшись в волчий плащ, Кадану казалось, что он не так уж одинок. Шкура гигантского волка как фюльгья*, о которой рассказывала Сигрун, хранила его, обнимая со всех сторон.

"Сигрун… — подумал он, — где ты теперь…"

Лекарка была странной, но она знала сказки, которых не знал он. О страшных северных колдунах и о местных богах. О рунах и о священных камнях.

— Что это у тебя? — услышал Кадан голос над самым ухом. — Ограбил кого?

Кадан плотнее сжал края плаща и, подняв глаза, увидел над собой одного из тех рабов, которым не давали покоя его встречи с сыном эрла по вечерам.

— Это плащ Льефа, сына рабыни, — сказал другой. Оба говоривших принадлежали к северным семьям, хотя бороды их были спутаны, и сами они попали в рабство уже давно.

Продолжая удерживать плащ, Кадан переводил взгляд то на одного, то на другого.

— Вам-то что? — спросил он. Потом подумал и добавил, поняв, что без объяснений плащ могут попросту отобрать: — Я спас его. И он наградил меня.

Один из рабов хохотнул.

— Женоподобный галл стал женой. Господин уже дарит ему меха. Еще чуть-чуть и он родит ему такого же раба.

Кадан скрипнул зубами. Ему было не обидно за себя. Слова говорившего были так глупы, что стекали на пол водой. Но ему не нравилось, что тот начинает говорить о Льефе — и говорит о Льефе так.

— Лучше следить за словами, когда они могут стать слышны богам, — сказал он, но сказанное им вызвало лишь новый взрыв хохота.

— Скажи по секрету, ты уже ложился под него? — один из северян подсел к нему на тюфяк. — Он уже сделал тебя настоящей женой?

— То касается только нас и богов.

Ответом ему был новый взрыв хохота. Один из северян произнес еще несколько непонятных слов, и из всей тирады Кадан понял только:

— …вставляет свой… рабынерожденный тролль… Ладно. Сигурд, пойдем. Не всем с бабами молоть муку, надо немного и поспать.

Северяне ушли, а Кадан остался сидеть, то белея, то багровея от злости. Он положил на пушистую шкуру ладонь. "Они не могли говорить о нем", — билось у Кадана в голове, и, несмотря на все случившееся, ему снова казалось, что гигантский волк не только греет, но и охраняет его.


*Дух-хранитель, который сопровождает каждого человека, у скандинавов. Считалось, что фульгья может предстать в виде животного, птицы или женщины. Например, волка.

ГЛАВА 8. Соколиная ночь

Как скудна и сурова была природа севера, так же сурова и скудна была жизнь тех, кто здесь обитал.

Обед начинался здесь тогда, когда солнце стояло в зените, а ужин — когда спускалось к верхушкам елей. Опоздание или, тем более, отсутствие за столом считали оскорблением хозяина и хозяйки. Пива днем практически не пили, но зато вечером наверстывали упущенное с размахом. Мужчины, женщины и рабы сидели при этом за отдельными столами.

Готовили на огне, над очагом или в закрытых печах. Мясо и рыбу порой стряпали и другим способом: вырывали яму, стенки обкладывали толстыми досками или камнями, а посередине помещали еду. Камни раскаляли в очаге и опускали внутрь ямы. Затем сверху накрывали досками и дерном, чтобы тепло не пропадало зря.

Ели пальцами, и потому руки начисто отмывали и перед обедом, и после него. Только жареное мясо накалывали на нож, а для похлебки и каши использовали ложки из дерева или кости.

Во время походов северяне спокойно мылись всей дружиной в одной лохани, которую готовили рабыни. Но дома властвовал совсем другой порядок. Льеф и его братья тщательно ухаживали за волосами и бородой, мыли и расчесывали их. Бороды тщательно заплетали в косы и любили красивые одежды, которые расшивали для них сестры и жены — или которые они сами выменивали в городе, привозили из походов… А каждую субботу топили парную баню, где после свободных мылись и рабы. Баня располагалась в отдельном домике, выстроенном поодаль от других — чтобы не случился пожар. Внутри по субботам весь день стояла такая жара, какой Кадан не испытывал никогда. Только в бане и кузнице, в отличие от других домов, был каменный, а не земляной пол. В центре стояла выложенная из обточенных валунов печь. Растопив ее торфом, раскаляли докрасна булыжники, а потом поливали их водой, так что все помещение утопало в пару. По краям парилки стояли скамьи в несколько этажей, и на самый верх забирались те, кто хотел насладиться баней по полной. Шли в ход и веники. А когда дышать и терпеть жар становилось невмоготу, выбегали на улицу и прыгали в сугробы.

Там же — в парилке — имелось к тому же небольшое окошечко под потолком, сквозь которое внутрь попадали воздух и свет. Бросив как-то случайный взгляд наверх, Кадан едва не распластался по полу, поскользнувшись на камне: в окошке виднелось лицо Льефа. Пристальный взгляд его обжигал, а зрачки были черными, как ночное небо.

Кадан попятился, натолкнулся на скамью и замер, поняв, как неправильно этот взгляд действует на него.

Льеф наблюдал за своим треллем. В этом сомнений быть не могло. И Льеф видел, как изменилось тело Кадана, как налился кровью его член, когда их взгляды встретились на несколько секунд.

Льеф с удивлением и любопытством изучал раба, хотя приходил сюда и наблюдал за ним уже не в первый раз.

Кадан все время своего пребывания в усадьбе ходил поникшим, а теперь расправил плечи и подтянулся, стал гибким, как лоза. Хотя он и оставался ужасно худым, живот его подобрался, и Льеф разглядел некое подобие мускулов. Казалось, Кадан позировал для него — хотя эта перемена и вызвала некоторое разочарование у самого северянина. Льефу нравилось видеть Кадана таким, каким тот бывал наедине с собой. Задумчивым и словно бы неземным. Даже если руки галла по локоть покрывала мука, рассеянный взгляд, казалось, смотрел сквозь молотилку и сквозь зерно — куда-то за грань миров.

Теперь Кадан напрягся, приобрел прежнюю стать, но стал и не совсем собой. Льеф продолжал любоваться им, разглядывать отдельные черты, но больше не имел возможности видеть то, что творилось у Кадана внутри.

А когда купание подходило к концу, и рабы стали выскакивать из бани один за другим, Льеф дождался, когда подойдет очередь Кадана — тот шел последним, как он и ожидал. Льеф подкараулил его у двери, вытолкнул в сторону и прижал к стене за углом.

Кадан вскрикнул было, но Льеф тут же накрыл его рот рукой. В глазах Кадана стоял страх, но он судорожно закивал, показывая, что понял, чего от него хотят.

Льеф опустил ладонь и провел ею по груди Кадана вниз, подцепил льняную рубаху и забрался под подол.

Кадан тяжело дышал и с нарастающим страхом смотрел на него.

"Льеф", — прошептал он одними губами, когда понял, что руки Льефа уже не просто исследуют его. Они забрались Кадану под штаны, и изучали то, что находилось внутри.

"Оттолкни меня", — мысленно попросил его Льеф. Потому что если бы Кадан не хотел, наверное, это помогло бы удержаться и ему, и тогда жизнь северянина, вернулась бы на круги своя.

Но ладонь Льефа беспрепятственно обхватила поднявшийся член и принялась ласкать — не быстро и не медленно, но уверенно и с оттяжкой, так что Кадан выгибался под его рукой и дрожал.

— Льеф… — прошептал Кадан чуть громче и подался к нему, силясь обнять. На дворе стоял мороз, но им было жарко от близости друг друга, и гул голосов слышался за углом, но кровь шумела у обоих в висках, заглушая все. — Льеф, ты…

Кадан не смог закончить — вспышка удовольствия задушила его. Он упал Льефу на плечо, тяжело дыша.

А тот вынул руку и с удивлением поднес к глазам покрытую семенем ладонь. Семя у Кадана было такое же точно, как и у других мужчин, но почему-то Льефу все равно нравилось касаться его.

— Ты сошел с ума… — закончил Кадан и прижался к нему.

— Да, — подтвердил Льеф.

Северяне привозили из походов столько пленных, сколько вмещал драккар. Их захватывали на берегах Янтарного моря, в Британии, в краю скоттов, в Эйри, в германских и галльских землях, даже из отдаленных берберских владений везли людей обоих полов и любого возраста — вплоть до едва научившихся ходить детей. Случались рабы и из богатых семей, и из бедных, служители церкви прибывали в суровые северные земли рядом с ростовщиками. Каким бы знатным не был род, какой бы чистой не была кровь — все становились равны на палубе драккара, связанные веревкой и подгоняемые окриками воинов севера. Отныне все они были треллями — рабами северян.

Участь свободной северянки, принесшей младенца от трелля, была незавидна — с этого момента и она оказывалась рабыней.

Ребенок, рожденный от трелля, оставался рабом, как и его отец, какой бы знатной ни была мать. Он работал и обучался прислуживать с ранних лет. Ценился он выше, чем привозной раб, и назывался "воспитанником", но все равно оставался рабом.

То же касалось и сына, чья мать была из рабов: даже если отцом его был конунг или ярл. Отец, правда, мог признать его: объявив своим сыном на тинге, при всех. Но и тогда происхождение навсегда оставалось его клеймом.

Бывало, что треллем становился и свободный норд: если не мог заплатить по счетам или позорил себя, как мог опозорить только трелль. Так, делом треллей считались воровство, трусость и ложь.

Все имущество трелля принадлежало его господину, и после смерти трелля тоже все получал он.

Треллей покупали и продавали, как скот. Если удача, судьба, воля богов покинули их, значит, они не стоили того, чтобы считаться людьми.

Рабы делали все то, что не желали или считали позорным делать хозяин и его сыновья: выгоняли скот, готовили дрова, топили печи, добывали соль.

Рабыни мололи муку и пекли хлеб, пока хозяйка с дочерьми вышивали в отдельной избе.

В каждом доме треллей держали не больше и не меньше, чем требовалось для обработки полей и других нелюбимых свободными дел.

Одни ловили сельдь, другие охотились, некоторые вырубали лес, обрабатывали землю.

Вершиной успеха для трелля было стать надсмотрщиком или помощником хозяйки. Но соответствующим было и отношение к нему со стороны других рабов.

Любой в усадьбе: хозяин, его дети или жена, могли наказать трелля, избить или убить. Если перед кем они и держали ответ, то только перед отцом, как если бы сломали стул или стол, потому что треллей не защищал закон. Если же трелля убивал или избивал кто-то из другой семьи, то должен был лишь возместить ущерб, расплатившись другим рабом.

Рабов дарили, ими расплачивались за долги.

Если хозяин разрешал треллю жениться, то тот не имел власти ни мужа, ни отца. Его семья не принадлежала ему, и сам он становился не мужем, но наложником — тем кто живет с наложницей.

Трелля могли выкупить родные — но не он сам, потому что все, что было у него, не принадлежало ему. Трелль не мог выступать свидетелем на тинге, не имел права носить оружие, и ни один закон не охранял его — жизнь его не стоила ничего. За проступки трелля отвечал господин: он выплачивал за раба виру, и он наказывал его. Если же хозяин отказывался платить за совершенное треллем, то просто выдавал его для казни.

Само слово "трелль" считалось одним из худших оскорблений, а смерть от руки трелля — самой позорной.

Не раз Кадан слышал: "Душа раба уже видна при первом взгляде на его лицо". Сама жизнь, которая была уготована ему: полное бесправие и бесконечные унижения со временем разрушали душу любого, попавшего в тиски такой судьбы, так что истина, которую внушали рабу, превращалась в правду. Трусость, вероломство, леность селились в нем.

"Когда королю Гуннару принесли сердце раба Гьялле, он сразу увидел, что это сердце труса — так оно дрожало от страха", — говаривали свободные.

Кадан заметил, что в доме эрла многие изделия из дерева покрывала искусная резьба: посуду, двери, стены и мебель. Большинство этих вещей красили в какой-нибудь яркий цвет — белый, красный, зеленый, черный или коричневый.

Оружие и ювелирные изделия тоже покрывали орнаменты, будто сотни металлических ниточек перевивались между собой. Но орнаменты эти отличались от тех, которые он знал и к которым привык.

Галльские узоры напоминали хитросплетения растений, веток в густом лесу. У северян все изделия скалились клыками хищников и огрызались звериными когтями. Особенно ценились кинжалы и кубки, изображавшие драконов. Но разглядеть сами фигуры было нелегко — некоторые вещи так плотно покрывала резьба и орнаменты, что рассмотреть отдельные детали было совершенно невозможно.

Как-то, когда они с Льефом сидели на берегу реки, Кадану на глаза попалась ладанка у северянина на груди — она виднелась в проеме рубахи, так что кожаный шнурок пересекал ключицу, а нижний край уже не был виден.

Кадан поднял руку в задумчивости, не зная, можно ли ему взяться за нее. Может ли он вообще дотрагиваться до Льефа, или только тот, как хозяин, может касаться его самого.

Льеф, рассказывавший до этого про поход к Янтарному морю, негромко и как-то хрипло произнес:

— Коснись.

Кадан осторожно провел пальцем по ремешку, вытягивая его, и ладанка легла ему на ладонь.

Льеф тяжело дышал. Близость галла, его прикосновения, один только взгляд его глаз, такой пристальный и выжидающий, пьянили его.

— Это древо жизни, — сказал Льеф все так же хрипло, — Иггдрасиль. Тот, кто владеет им, обретет бессмертие — если не в этой жизни, то в другой. Мне дала его кормилица, потому что… потому что эта моя жизнь началась не очень хорошо.

Кадан опустил взгляд. Ему стало грустно от мысли, что его-то жизнь начиналась очень даже хорошо, но закончится, видимо, ничем.

— Мы называли его Древом Мира, — сказал он, и на глаза в который раз навернулись слезы.

— Кадан, перестань.

Кадан не ответил.

— Когда ты такой, как говорить с тобой?

Кадан закусил губу. Ему стало еще грустней. Он качнул головой и прильнул к груди Льефа. Тот обнял его и долго-долго гладил по волосам, пока оба не забыли, с чего начался разговор.

На соколиную ночь в складчину собрали пир: съехались все гости с окрестных земель.

По длинным сторонам дома стояли впритык друг к другу лавки — так, что казалось, что лавка одна. Та, что шла вдоль южной стены, именовалась почетной. По центру ее высилось кресло, предназначенное для Хальрода. Напротив по северной стене тянулась низшая лавка, называемая северной. И там тоже находилось высокое кресло — "противоположное место" — туда усадили самого знатного из гостей, богатого бонда Нелвина из восточных земель. Оба эти кресла слегка возвышались над сидениями для других гостей, но хозяйское к тому же отделяли от соседей священные "кресловые" столбы — испещренные тончайшей резьбой, они служили местом обитания духов предков и защитников рода. Куда бы ни перебиралась семья, эти столбы забирали с собой. Приблизившись к тем берегам, где они собирались обустроиться, северяне опускали столбы в воду, и там, куда прибивались они, строили новые дома.

Лавки были настолько широки, что гости сидели на них, поджав ноги, положив оружие и щиты за спиной.

Вдоль стен висели гобелены. Столы укрывало расшитое узорами сукно, поверх которого стояли блюда с едой: свежая и сушеная рыба, жареное, вареное и вяленое мясо, масло и сыр. Прислужницы разносили пиво и пряный мед.

Но Льеф не чувствовал ни вкуса меда, ни запахов мяса и сыра. Все время он смотрел на дальний стол, за которым у самого краешка расположился Кадан.

Кадан был плохим рабом — как Льеф и ожидал. Он собирал за день всего несколько снопов, и то с трудом. Охотиться не умел и не знал, как ловить рыбу подо льдом. Льеф боялся, что, такой беспомощный, галл не дотянет до весны, когда Льеф смог бы увезти его с собой на королевский двор.

Друзей среди других рабов галл тоже себе не завел.

Льефу иногда становилось зябко, когда он видел, как кто-то из дворовых мужчин толкает его или что-то ему говорит. Кадан в такие мгновенья вжимал голову в плечи и так, будто бы пытаясь спрятаться, уходил прочь.

Льеф заступался за него, если мог — но он мог не всегда. Слишком много шума вышло бы на дворе, если бы сын хозяина что ни день затевал драки с кем-то из рабов.

Сюда, в глухое поместье на дальней оконечности полуострова, не доходили слухи о том, что галл околдовал его, но внимательный глаз увидел бы это и так.

А Льеф продолжал наблюдать. Он не мог оторвать от галла глаз — когда тот работал, ел… Иногда Льеф наблюдал за ним, даже когда Кадан спал. С тех пор, как он отдал Кадану плащ, Льеф так и не сходил ни разу на охоту, не набрал новых шкур, а только стоял в тени у стен пристройки для рабов и, приникнув к маленькому окошечку, наблюдал. Не будь он столь привычен к капризам погоды и переменам судьбы — и сам бы давно уже слег, но Льеф только стучал одним меховым сапогом о другой и продолжал наблюдать.

Тоска и неутоленное желание становились все сильней.

Теперь не было никаких сомнений — Льеф точно знал, чего хотел. Для него уже не имело значения, мужчина Кадан или нет.

И сейчас, чем больше меда наливали ему в рог, чем больше меда из рога переливалось к нему в живот, тем сильнее становилась уверенность Льефа в том, что он хочет сделать. Пока наконец он не встал и не принялся проталкиваться к столу для рабов.

Остановившись у Кадана за спиной, Льеф легонько коснулся его плеча.

Тот дернулся и испуганно обернулся, но когда увидел Льефа — взгляд его мгновенно потеплел.

Льеф кивнул на дверь. Кадан судорожно кивнул в ответ.

Льеф вышел первым и остановился на крепком уже морозце. Пару минут он стоял, растирая локти, чтобы те не заледенели, а затем Кадан тоже вынырнул из дверей.

Льеф сгреб его в охапку и принялся целовать. Кадан только скользил ладонями по затянутой в тонкую рубашку спине северянина.

— Ты совсем холодный, Льеф, — прошептал он и попытался вернуть воину плащ, но тот не принял его. Вместо этого поймал Кадана за локоть и потащил прочь.

Они миновали главный дом. Увязая в сугробах, добрались до высокого стабура, на втором этаже которого хранились платья и гобелены — и который открывали только, если кто-то в доме играл свадьбу, чтобы оставить новобрачных на одну ночь вдвоем — и стали подниматься по лестнице, ведущей наверх.

Кадан поскользнулся на заледеневшей ступени. Льеф подхватил его и дальше понес уже на руках.

— Ключей же нет… — прошептал Кадан, обнимая Льефа за шею, но тот не обратил внимания на его слова. Опустил на секунду Кадана на дощатую площадку, ловким движением вскрыл ножом замок и, снова подхватив Кадана на руки, занес внутрь, как заносили в эту комнату невест.

Место, где они оказались, Кадан видел в первый раз. Здесь повсюду стояли сундуки и висели дорогие одежды, а в маленькое окошко под потолком заглядывала луна. В комнате было холодно, но от обилия тканей два горячих тела стремительно согревали ее.

Льеф затворил дверь. Пинком ноги сдвинул два сундука, бросил сверху ворох гобеленов и, обернувшись к Кадану, принялся стягивать с него одежду — сначала плащ, потом рубаху. Замер, разглядывая худенькое тело, и, тут же опустившись на колени, принялся целовать все, что находил — от ключиц до сосков и ниже, ниже, пока не очертил языком дрожащий пупок.

— Льеф… — выдохнул Кадан, вплетая пальцы в его волосы и невольно прижимая сильнее к себе.

Льеф чувствовал, как у самого его подбородка дрожит член галла, и это еще сильнее возбудило его.

Он стянул с Кадана штаны и толкнул того назад, заставляя опуститься на сундук, смять платья и гобелены обнаженной спиной. Сам северянин оказался теперь между широко расставленных ног Кадана и пару секунд разглядывал булочки, закрывавшие порозовевший вход. Поднял взгляд и увидел, что Кадан со страхом и ожиданием смотрит на него. Он весь дрожал в предвкушении того, о чем слышал, но чего не пробовал сам.

Льефа разрывали на части нестерпимое желание и тягучая нежность. Смочив пальцы слюной, он протиснул их между булочек и осторожно вошел.

Кадан вскрикнул и тут же прикрыл рот рукой.

Льеф смотрел на него, и взгляд северянина удерживал Кадана от накатившего страха и желания сбежать.

Льеф продолжал. Иногда он срывался, и движения его становились резкими, но через секунду замедлял их, разглядев в глазах Кадана боль. Наконец он накрыл рот галла поцелуем и, приставив к розовой дырочке член, вошел.

Кадан задохнулся от охватившего его незнакомого ощущения наполненности, от страха и желания, и странного чувства, будто он, всегда бывший лишь половинкой, теперь слился с другой своей половинкой в одно.

Льеф задвигался — яростно, не в силах утолить месяцами терзавшую его жажду одним глотком — и в то же время протяжно, наслаждаясь каждым мгновением соприкосновения их тел.

— Мой… — выдохнул он, покрывая поцелуями шею Кадана, плечи, лицо, — навсегда теперь мой. Не уйду к богам, если они не позволят взять тебя с собой.

Кадан обнимал викинга за плечи и, полностью отдавшись на волю уносивших его волн, просто сжимал спину Льефа и стонал. Он уткнулся лбом в крепкое плечо и тихонько пискнул, когда обнаружил, что рука Льефа легла на его член. Подался навстречу, прогнулся и, уже полностью потерявшись, заметался между пронзавшим его членом и ласкавшей рукой.

Льеф особенно резко вошел в него, и, вскрикнув в последний раз, Кадан выпустил семя в шершавую ладонь.

Потом они осели на сундук между свалившихся вещей и какое-то время просто обнимали друг друга, не двигаясь и тяжело дыша.

— Ка-дан… — прошептал Льеф, привыкая к имени, которое не произносил почти никогда. А Кадан молчал и только крепче вжимал его в себя.

ГЛАВА 9. Весна

— Почему ты никогда для меня не поешь?

Кадан, до тех пор смотревший Льефу в глаза и внимательно слушавший его, потупил взор.

Зима подходила к концу, но в усадьбе Хальрода все шло своим чередом. Разве что сразу после Соколиной ночи случился переполох — все говорили, что кто-то взломал стабур, где хранились платья и прочее добро. Но — как ни странно — ничего не взял. Кадан бледнел каждый раз, когда слышал обрывки подобных слухов, но Ингвар, старший из сыновей эрла, почти сразу же с хохотом сообщил, что кто-то, ведомый медом и волей богов, решил устроить себе первую брачную ночь.

Хальрод поворчал, но правоту сына признал — иного объяснения тому, что произошло, не нашел. А поскольку мед в Соколиную ночь лился рекой, никто так и не вспомнил, кто наворотил дел.

Через несколько дней скандал утих, и о нем никто уже не вспоминал, а размеренная домашняя жизнь потянулась своим чередом.

Льеф, конечно, больше так не рисковал. Наутро он и сам немного удивился тому, что натворил — но все равно не жалел. Вспоминая гибкое нежное тело, извивавшееся под ним, он думал, что сделал бы так еще и еще. Что нужно было сделать так уже давно.

И спустя пару недель после случившегося отвел Кадана в подземный дом. Здесь было не так мягко и тепло, и удалось лишь уткнуть его лицом в стену и взять со спины, чуть-чуть приспустив штаны. И хотя Кадан был сладким и нежным изнутри, Льеф отчетливо ощутил, что это не то. Он часто и торопливо целовал Кадана в загривок, молча извиняясь за то, что это все, что он может ему подарить. А когда все закончилось — долго не выпускал из рук, вопреки всякому смыслу опасаясь, что тот сбежит.

Кадану и вправду после этого раза было не очень хорошо, но через некоторое время он успокоился и уже так же льнул к северянину.

— Не хочу возвращаться к ним, — прошептал он, вжимаясь в плечо Льефа щекой.

— Я тоже не хочу, чтобы ты уходил.

Льеф помолчал и добавил:

— Мы уедем, как только двинутся льды.

— Твой отец отпустит нас?

— Я не буду спрашивать. Ты мой, а не его.

Кадан ничего не сказал. Хотя слова эти и звучали неправильно, ему все же становилось спокойно от них. И казалось, что если только Льеф все время будет рядом, то все всегда будет так же хорошо, как теперь.

— Ты не ответил на вопрос.

Кадан чуть отодвинулся, обнял колени руками и положил подбородок на них.

— Я не пел с тех пор, как ты меня увез, — тихо сказал он.

Льеф опустил ладонь на его согнутую спину и провел рукой к пояснице.

— Тебе все еще снятся сны? — спросил он.

Кадан быстро кивнул.

— Я не хочу об этом говорить, — сказал он. — И да, если ты спросишь — я хотел бы вернуться домой. Но что было — прошло. Я на всю жизнь останусь рабом. Сигрун сказала… удача навсегда покинула меня.

— Сигрун не могла так сказать.

— Мы оба знаем, что это так.

Льеф молчал. Кадан был прав. Раб всю жизнь оставался рабом. Даже если бы господин отпустил его — чего Льеф делать не собирался — на Кадане на всю жизнь останется клеймо.

А для Льефа уже не имело значения, что галл проиграл. Сила, судьба и воля богов — все эти слова теряли смысл, когда они оставались вдвоем, потому что Льеф просто хотел, чтобы Кадану было хорошо. И еще — чтобы Кадан стал таким, каким Льеф впервые увидел его.

— Моя мать была рабыней, — сказал он после долгой паузы то, чего вслух не произносил никогда. — Но мне рассказывали — у нее были драгоценности, платья и меха. Было то, чего нет у многих жен. Дай мне срок.

Кадан невольно провел рукой по волчьей шкуре, и, будто поняв, о чем он думает, Льеф наклонился и обнял его со спины.

— Не снимай его, — шепнул он в самое ухо Кадану, так что по телу того пробежала дрожь, — пока он с тобой, я тоже буду с тобой.

— Так и есть, — Кадан обернулся и коснулся поцелуем губ Льефа — в первый раз он осмелел настолько, что сделал это сам. Льеф замер от неожиданности, но уже через мгновение принялся яростно целовать его в ответ.

— Только боги знают, как я хочу тебя… — прошептал он.

— Прямо здесь?

Льеф качнул головой.

— Потом. Когда мы будем только вдвоем. Когда я смогу дать тебе все, чего бы хотел.

Кадан закрыл глаза и прижался к щеке Льефа лбом. Какое-то время он молчал, а потом спросил:

— Ты правда хотел бы, чтобы я спел?

Льеф кивнул и убрал с его щеки непослушную прядь волос, приоткрывая лицо.

Кадан на секунду поднял веки, чтобы взглянуть на него, а затем снова опустил и так, не отстраняясь, запел — протяжно и негромко, но так, что голос его разливался далеко над рекой, подобный крикам чаек над морской волной.

Он пел о дальних странах и чудесных островах, о великих героях и древних богах — те песни, которые знал. Хотя хотел бы в эти секунды петь о другом — о том, как настоящая магия творится внутри, когда Льеф обнимает его, и душа Кадана переплетается в объятиях с его душой.

Прошло несколько дней. Улучив момент, когда Кадан закончил работу и остался один, Льеф отозвал его в сторону, за стабур.

— Что-то случилось? — спросил Кадан, который не совсем понимал, почему Льеф не дождался вечера.

Льеф покачал головой.

— Ничего. Мне не дают покоя твои слова.

— Мои слова?

— Про судьбу.

Кадан озадаченно смотрел на него.

Льеф же забрался пальцами под правый рукав меховой куртки, в которой ходил с тех пор, как остался без плаща, а когда вынул — уже держал в руке золотое обручье.

Поймав запястье Кадана, он защелкнул браслет на нем. Взгляд Кадана оставался все таким же недоуменным. Он поднес запястье к глазам и кончиком пальца провел вдоль извивающегося тела дракона, выгравированного на браслете.

— Его дал мне конунг, — сказал Льеф, — так удача конунга перешла ко мне. Теперь я хочу, чтобы она стала твоей.

В глазах Кадана проскользнула искорка понимания.

— Ты думал об этом? — все так же удивленно спросил он.

— Да. Я все время думаю о тебе. С тех пор, как впервые увидел на чужом берегу.

Кадан перехватил ладонь Льефа, отпустившую было его запястье, и прижал к щеке.

— Я тоже все время думаю о тебе, — сказал он.

Льеф наклонился и поцеловал его.

— Спасибо, — шепнул Кадан в приоткрытые губы северянина. — Но мне не стоит носить его, Льеф. Даже плащ…

— Если кто-то захочет отобрать, скажи — я отрублю ему руки. Так и будет, Кадан. Такова воля богов и их наказание тому, кто ворует чужую судьбу.

Кадан кивнул, хотя и сомневался, что угроза поможет, если прозвучит из его уст.

Однако же ничего плохого в самом деле не произошло. Многие заметили браслет, но никто не решился подойти к Кадану — ни для того, чтобы отнять, ни для того, чтобы задать вопрос. Только вечером он уловил шепоток:

— Вот так так… чужеземное заклятье сильно…

Дни тянулись за днями, и ночь за ночью становилась короче. Солнце все дольше задерживалось на небосводе, и все явственнее видел каждый, что зима повернулась к весне. Уже потекли первые ручьи, раскололся лед на реке, и как-то утром, когда Кадан поднялся и собирался уже отправиться на мельницу, вопреки любым обычаям Льеф с мечом на поясе и луком за спиной показался в пристройке для рабов и окликнул его.

Кадан замер, удивленный и испуганный тем, что у других рабов появится теперь новый повод для сплетен, но Льеф сказал только:

— Надень плащ, возьми все, что нужно — мы уезжаем в город, когда солнце взойдет.

Кадан торопливо кивнул. Ему нечего было взять с собой — все, что имел, он носил на себе. Льеф скрылся, но через несколько минут Кадан нагнал его. Северянин сидел в седле.

Льеф протянул руку и, когда Кадан протянул свою в ответ, легко забросил его на излучину, а затем ударил коня по бокам, и тот припустил в галоп.

Сердце Кадана пустилось вскачь — от близости тела Льефа, от быстрой езды, от которой он давно уже отвык, от ветра, бьющего в лицо.

— Куда мы едем? — спросил он, чуть поворачиваясь к Льефу и плотнее вжимаясь в него, чтобы не упасть.

— Пока на ярмарку, — сказал Льеф.

— А потом?

Льеф не стал отвечать.

Северяне торговали со всеми землями, в которых грабили амбары и увозили добычу — и с некоторыми еще.

В земли запада продавали меха, в восточные — оружие, и всюду — воинское искусство. Продавали пушнину, шкуры и коней, сыр и пиво, то, что собирали в лесах, особенно мед и воск. Выставляли на продажу и морской улов, в том числе рыбу и моржовую кость, а еще лен и мотыги с косами, посуду. Рабов. Украшения, вещи для ухода за собой — костяные и деревянные гребни, пинцеты, палочки из серебра для чистки ушей, притирания, масла и мази, оружие и краску для глаз.

В Халлсейри — главной торговой ярмарке севера — продавали саамам сало и масло, а в обмен получали оленью кожу, разные меха, птичьи перья, китовый ус и корабельный канат из моржовой кожи.

За серебро покупали ткани и новые для них товары из южных стран: статуэтки и украшения из драгоценных минералов, часто в восточном стиле, драгоценные материи, сотканные франками.

Другой торговый город назывался Луид и располагался на полуострове Сионе. Его защищали деревянные стены.

Корабли из Сканера и Халлсейри привозили на север пшеницу, солод и мед, а обратно везли рыбу.

Для горожан торговля стала основным занятием, но они же были и воинами. Сами управляли судами, запасались оружием и нанимали дружину, и нередко отбивали атаки викингов.

А северные вожди наряжались с такой роскошью, какой трудно было ожидать от столь диких и жестоких воинов.

Кадан за всю зиму не видел столько людей. Все толкались, кричали, тут и там слышалась неразборчивая смесь говоров и языков.

Льеф прижимал его к себе и не отпускал весь день, как будто Кадана могли украсть.

— Так и есть, — сказал Льеф, когда Кадан задал этот вопрос. — Ты слишком красив. Наверняка найдутся охотники на тебя.

Кадан покраснел.

— Льеф, я же не девушка, чтобы все разом меня возжелали, — попытался образумить викинга он, но Льеф не стал слушать его слов.

В одной из лавок он выменял Кадану рубашку из вадмала*, вышитую по рукавам, и куртку без рукавов из кожи оленя, подбитую мехом лисы.

В другой нашел пару сапог — всю зиму Кадан проходил в шерстяных обмотках и старых, прохудившихся башмаках.

Уже позднее, когда они выбрались с людных улиц, Льеф сам надел их на него. Кадан зачарованно смотрел на северянина, замершего у его ног.

— Мне нравится касаться тебя, — признался Льеф, немного смущенный этим взглядом, — не могу себе отказать.

Кадан закусил губу. Ему не терпелось остаться с Льефом вдвоем.

Эта поездка подействовала на него как свежий ветер, ворвавшийся в замшелую избу, прогнала все горестные мысли и воспоминания из головы. И только на краю сознания теплилось понимание того, что вечером — сегодня или завтра — ему снова предстоит вернуться в рабский дом, где опять будут говорить о нем и о его сапогах.

Они, однако, обошли еще несколько лавок и покинули город лишь за несколько часов до темноты — но выехали не на восток, откуда приехали, а на запад, по тракту, пронизавшему город насквозь.

Кадан не задавал вопросов, пока Льеф не остановил коня и, спешившись, не принялся разжигать костер.

— Расстели и проследи за огнем, — сказал он, когда тот наконец запылал, и указал Кадану на сверток, прикрепленный к боку коня.

Он скрылся в лесу, а Кадан, помявшись с ноги на ногу, обнаружил, что остался совсем один, как и полгода назад. Только руки его были свободны, и никто не помешал бы ему бежать.

Кадан положил ладонь на круп коня, не зная, что предпринять. Стоило ему уйти — с конем или просто пешком — и там, далеко на юге, уже никто не узнал бы в нем раба.

Кадан стоял так и размышлял, пока костер не затрещал, и тогда, выпустив шею коня, Кадан бросился поправлять поленья. Он опустился на корточки перед огнем и, пошебуршив бревнышками, замер, глядя, как пляшут языки пламени.

— Льеф… — прошептал он и уже про себя добавил: "Зачем ты испытываешь меня?"

Кадан вздохнул, и взгляд его упал на оставленный Льефом сверток шерсти. Вспомнив приказ, он поднялся и стал отвязывать его от седла. На то, чтобы справиться с хитрыми воинскими узлами, ушло несколько минут, а когда сверток упал ему в руки, Кадан порядком просел под его весом — покрывало, оставленное Льефом весило добрых семьдесят-восемьдесят марок**.

Опустив его на землю, Кадан принялся расстилать толстое полотно, и только справившись с ним, наконец сел у огня и немного перевел дух.

Прошло еще несколько минут, и Льеф показался из леса с двумя кроликами в руках.

— Тебе нужно больше есть, — пояснил он, нанизывая обоих на веточки и устанавливая над огнем, когда закончил свежевать.

Кадан зачарованно смотрел на него.

"Ты совсем не беспокоишься?" — хотел спросить он, но промолчал. Ему стало стыдно, и вместо этого он спросил:

— Я могу чем-нибудь помочь?

— Пока нет. Но хорошо бы ты научился делать это сам.

Кадан кивнул.

— Я научусь, — пообещал он, — раньше братья делали такие вещи. Я просто… пел. Чтобы им не так скучно было делать дела.

Льеф улыбнулся краешком губ.

— Ты бы мог петь и для меня.

Кадан закусил губу.

— Я бы хотел, — сказал он, — но так все вокруг узнают, что ты проводишь со мной вечера.

— Здесь никто не узнает о нас, — рассеянно сказал Льеф, продолжая колдовать с едой.

— Здесь — нет. И я могу спеть. Но мы же вернемся домой… в дом твоего отца?

— Нет.

Кадан хотел задать еще вопрос, но Льеф перебил его, приказав:

— Поверни то бревно, сейчас искры полетят.

Кадан поспешил сделать как он сказал, и разговор угас.

Они поели. Как и в прошлый раз, Льеф отдал ему самые нежные кусочки, и Кадан долго смаковал их, перекатывая на языке.

— Я так соскучился по настоящей еде… — сказал он и тут же добавил: — Прости, я не хотел сказать…

— Ничего, — Льеф притянул его к себе, — ешь.

Наконец ужин подошел к концу. Льеф, вытянув ноги вдоль шория*** и откинувшись на ствол дерева, сидел и смотрел на хрупкую фигурку в его собственном массивном плаще — на Кадане с его тонкой костью волчья шкура смотрелась немного смешно. И в то же время — очень хорошо.

Кадан закончил обсасывать косточки, побросал их в огонь, обтер руки о штаны и повернулся к Льефу. Склонил голову набок, а потом, не поднимаясь на ноги, подполз к нему на четвереньках и навис над северянином сверху.

— Льеф… Позволь мне сделать кое-что?

Льеф рассеянно кивнул — после ужина он немного разомлел.

Кадан поймал кончик ремня, стягивавшего куртку северянина, и несколькими ловкими движениями распустил. Развел полы в стороны и приподнял край рубахи насколько смог.

Льеф с легким недоумением смотрел на него и не знал, поддаваться или нет.

— Доверься мне, — шепнул Кадан и коснулся поцелуем его губ, — я сделаю только то, чего ты сам бы хотел.

Льеф приподнялся, позволяя себя раздеть, но в теле воина по-прежнему сквозило напряжение — пока Кадан изучал его грудь. Он обводил языком одну впадинку за другой, отстранялся, разглядывая мускулистый рельеф, и снова принимался целовать. Поиграв с одним соском Льефа, он принялся за другой, пока тот вконец не сомлел.

Тогда Кадан чуть приспустил его штаны, уселся верхом и, так же освободив бедра от своих, приставил к своему входу давно напряженный член Льефа.

Льеф завороженно смотрел на него. Ладони его легли на ягодицы Кадана, оглаживали и изучали их, придерживая Кадана над собой.

Тот поднес два пальца к губам и смочил слюной. Сначала обвел ими свой вход, а потом и член Льефа. Это действие он повторил несколько раз, так что Льеф уже дрожал от нетерпения, когда головки его наконец коснулся тугой вход.

Кадан опускался медленно, то ли от страха, то ли потому, что ему мешала боль. И все это время Льеф придерживал его, пока Кадан не опустился на член целиком. Они внимательно смотрели в глаза друг другу, и Льеф видел, как расширились зрачки Кадана. Он принялся гладить его бедра и бока и чуть поддал бедрами. Кадан испустил невнятный всхлип и, прикрыв глаза, задвигался на нем.

— Смотри на меня, — Льеф сам не знал, просьба это или приказ, только слышал, как голос хрипел.

— Я вижу тебя, — так же хрипло ответил Кадан и коснулся щеки Льефа рукой. — Вижу тебя всегда, даже когда закрываю глаза. Теперь я вижу тебя и во сне. Льеф… — он негромко вскрикнул, когда Льеф подбросил бедра, пронзая его насквозь. Движения становились все быстрей, и Льеф не знал, что доставляет ему большее наслаждение — анус Кадана, ласкающий его член, или то, что он видел перед собой: стройное, гибкое тело, которого можно было касаться и которое можно было ласкать, исполненное нездешними чувствами лицо. Удерживая Кадана за бока, он уже изо всех сил, насаживал его на себя, и Кадан стонал и гнулся в его руках. Он так и не коснулся своего члена — только шарил по груди и лицу Льефа руками, зарывал пальцы в его волосы, так что в конце концов Льеф поймал его сам. Обвел большим пальцем приоткрывшуюся головку, и тут же семя Кадана выплеснулось на живот.

Льеф рыкнул и, рывком уронив Кадана на спину, накрыл собой. Уже не сдерживаясь, он вбивался в тело галла, судорожно сжимавшего его плечи, пока семя не заполнило извивавшееся под ним тело.

— Ка-дан… — прошептал он.

Кадан уткнулся носом Льефу в плечо. Так они и уснули — обнаружив силы только на то, чтобы укрыться плащом.


* вид ткани

** мера веса, 216 грамм

*** ворсистое одеяло из шерсти, бравшееся в поход. Технология производства была такая, что оно грело даже в мокром виде

ГЛАВА 10. Друг

Льеф проснулся первым. Кадан все еще лежал в его объятиях, и, приподнявшись на локте, Льеф какое-то время разглядывал галла и думал о том, как хорошо было бы просыпаться так, удерживая его в руках, каждый день.

Он шевельнул рукой под плащом. Забрался под рубашку и огладил тело Кадана — теплое и нежное.

Кадан пошевелился, но глаз не открыл. Льеф провел пальцами дальше, изучая его. Затем наклонился и поцеловал пониже подбородка.

Кадан едва заметно запрокинул голову назад.

— Ты не спишь, — прошептал Льеф и прикусил тонкую кожицу у него на шее.

Кадан не ответил, только обнял его одной рукой, и Льеф понял это как приглашение продолжать.

Он чуть отодвинул в сторону плащ и стянул с Кадана штаны. Тут же на свет показался полувставший член, но Льефа интересовало кое-что еще.

Он до конца освободил Кадана от одежды и развел ему ноги. Теперь Льеф полулежал, высоко поднявшись на локте, а Кадан раскинулся на спине — доступный и открытый перед ним.

Льеф провел рукой по внутренней стороне бедра — прикосновение шершавой ладони еще больше возбудило Кадана, и он уже с трудом удерживался, чтобы не выдать себя.

Льеф сгреб его яички и задумчиво покатал между пальцев. В первый раз Кадан оказался настолько доступен для него, что Льеф смог рассмотреть его целиком.

Кадан закусил губу и тяжело задышал.

Льеф поймал себя на мысли, что хочет попробовать его член — нежный, с розовой головкой, едва показавшейся из-под белой кожи — на вкус. Мысль эту он тут же отмел, как свидетельство своего полного безумия, и вместо этого запустил руку дальше, между сладких булочек. Его пальцы проникли в еще не до конца закрывшийся от вчерашнего соития вход, и Кадан выгнулся дугой, шумно выдохнул, разоблачая свое желание целиком.

— Что ты чувствуешь, когда я вхожу в тебя? — спросил Льеф, вынимая пальцы и тут же вставляя опять.

— Тебя…

— Это не ответ, — Льеф провернул пальцы, изнутри оглаживая шелковистые стенки, и дыхание Кадана стало еще тяжелей.

— Льеф…

Секунду Льеф всматривался в его лицо — сейчас похожее на лицо альва, духа нездешних миров. Затем сел, чтобы рассмотреть Кадана с другой стороны.

— Это тоже не ответ.

Теперь Льеф внимательно разглядывал, как раскрывается под его напором порозовевший вход — и снова смыкается, когда пальцы покидают его.

— Тебе больно или хорошо?

— Хорошо, — Кадан скользнул пальцами по каменистой земле, силясь дотянуться до любовника, но Льеф перехватил его запястье и положил руку Кадана на его же член.

— Поласкай себя. Только медленно.

Кадан приподнял веки с легким удивлением, сквозь щелочки глаз наблюдая за северянином.

Льеф вынул пальцы и очертил вокруг сомкнувшегося отверстия круг, оставив Кадана с чувством недостаточности и пустоты внутри.

— Войди в меня, — попросил Кадан. Рука его медленно двинулась вдоль члена.

— Не понимаю тебя.

— Льеф…

Льеф резко вставил в анус Кадана три пальца, заставляя того охнуть. Сам не понимая собственных чувств, он с наслаждением смотрел, как вздымается грудь раба. Потом перевел взгляд на розовую дырочку, которая теперь немного набухла. Кадан подтянул ноги, предоставляя Льефу лучший доступ к себе, и Льеф никак не мог избавиться от картинки, стоявшей в голове: как в эту же дырочку входит его собственный член.

Он придвинулся ближе, приспустил штаны и приставил член ко входу.

Кадан замер, тяжело дыша и во все глаза глядя на Льефа. А Льеф очертил своим членом края дырочки, наслаждаясь тем, что видит перед собой. Кадан, хрупкий и неземной, сейчас был полностью доступен для него.

Кадан дернулся, пытаясь насадиться на член, но Льеф одной рукой прижал его бедра к земле и головкой надавил на вход. Краешки дырочки медленно размыкались, и он видел, как головка исчезает в теле Кадана. Льеф медленно продвигался внутрь. Он сместил руку Кадану на живот, все еще прижимая его к земле.

— Ласкай себя, — повторил он, и ладонь Кадана задвигалась по члену. Льеф внимательно наблюдал, как скользят тонкие пальцы по затвердевшей плоти.

— Не понимаю… — повторил он. Кадан был мужчиной. Каким бы хрупким он ни был. И Льеф видел его именно таким. Ему нравилось наблюдать, как Кадан ласкает собственный член, как тяжело дышит… и нравилось слышать, как Кадан умоляет его.

— Пожалуйста, Льеф…

Льеф сжалился наконец и одним рывком вошел до конца, так что Кадан издал новый шумный "Ох". Жесткими рывками Льеф вбивался в него, каждый раз заставляя тело трелля сдвигаться немного под его напором.

— Продолжай, — приказал он, когда заметил, что рука Кадана перестала двигаться, а сам галл вконец разомлел.

Кадан выполнил приказ, и струя белесой жидкости тут же ударила ему в пупок.

Льеф толкнулся еще несколько раз и осел на него, тяжело дыша.

Кадан обнял его. Ладони галла скользили по широкой спине северянина.

— Льеф, я люблю тебя… — прошептал Кадан.

Льеф не нашел сил ни подняться, ни ответить. Только прошептал едва слышно:

— Сердечко мое…

Немного придя в себя, они доели остатки ужина, собрали вещи и снова взобрались на коня.

Кадану, сидевшему спереди, казалось, что он тонет в окружившем его, исходящем от Льефа тепле. В мягком мехе его куртки и твердой уверенности державших поводья рук.

Он снова задремал и большую часть пути провел так, в полусне. Еще дважды они останавливались на ночной привал, а на третий день добрались до королевского двора.

— Льеф, — Сигрун стала первой, кто увидел их и узнал, потому что изба ее стояла на самом краю.

Она хотела было обнять северянина, но замерла, с удивлением глядя на закутанного в волчий плащ раба. Не укрылись от взгляда ее и волосы, подобно волосам благородных мужей сбегавшие по плечам.

— Я вижу, что заклятие не прошло, — спокойно сказала она.

— Что с того? — Льеф только крепче прижал Кадана к себе.

— Ничего, — Сигрун пожала плечами и чуть отступила назад.

— Как у вас здесь дела? Какие-то новости есть?

— Дочь кузнеца, говорят, от Феагунда, сына Эрика, понесла. Да только отец не станет сына признавать. Эрл из Ларвика прислал своих людей — говорили с конунгом, чтобы торговать у нас шерсть. Да еще Иблан на зимнем пиру встал да и дал обет, что походом до самой земли султанов дойдет. Все бегают, собирают корабли… Спорят, одумается или нет. А ты езжай к Руну, он тебя ждет.

— Сначала Эрику покажусь. Пусть знает, что я уже здесь.

Сигрун не стала спорить. Они распрощались и разошлись. Льеф пустил коня в рысь, но чувство покоя, всю дорогу сопровождавшее Кадана, теперь развеялось. Да и тело Льефа напряглось за его спиной.

В доме Эрика — похожем на тот, что принадлежал Хальроду, но только превышавшем его в размерах в несколько раз — каждый из сыновей имел собственную спальню, в которой стояла довольно широкая, укрытая пологом и застеленная пуховой периной кровать. И хотя Льеф не был одним из сыновей и должен был спать в пристройке, предназначенной для его корабельной дружины, конунг с почетом принял пасынка и приказал тотчас же приготовить для него покой.

— Что нового, мой господин? — спросил Льеф. — Слышал я, Иблан собрался в страну султанов войной? Как бы не натворил он дел, с кем тогда будем торговать?

Конунг поморщился.

— Пусть плывет, — сказал он, — он бы еще в Винланд корабль снарядил. Дураков закон не берет. А я вот, Льеф, хотел поговорить с тобой.

Он поманил Льефа к себе, и тот подошел.

— Нужно бы к горцам Британским снарядить поход. Эрлы Ларвика хотят покупать у нас шерсть. А столько шерсти, чтоб с ними торговать… нет. Я пообещал им, что осенью мы привезем шерсть в Ларвик, но нужно ее достать, а у скоттов этого добра полно.

— Дело верное. Рун легко соберет людей.

Эрик прицокнул языком.

— Рун… Рун, конечно, людей соберет. Но ты проследи, чтобы корабли снарядили хорошо. И чтобы Рун не перепутал запад и восток, когда поплывет. Доверяю это тебе.

В следующую секунду глаза Эрика остановились на Кадане.

Галл, стоявший у Льефа за спиной, поймал его пристальный взгляд. Ему стало неуютно, и он инстинктивным жестом провел по волосам рукой, но от этого получилось только хуже: в глазах Эрика блеснул неприятный огонек.

— Я вижу, обручье, что я подарил тебе, ты отдал своему рабу.

Льеф замешкался на секунду, вопрос застал его врасплох.

— Он спас мне жизнь, — нашелся наконец он, — зимой я провалился под лед. А он вытащил меня.

— Ты рыбачил вместе с рабом?

— Он собирал рыбу в корзины.

— А зачем твоему треллю волосы как у жены?

— Разве я не вправе иметь раба, который будет радовать мой глаз?

— Ну… хорошо, — нехотя согласился конунг, но Кадан отлично видел, что он не поверил ни слову, — Рун вечером зайдет к тебе. Он всю зиму о тебе вспоминал.

Льеф кивнул.

— Буду рад увидеться с ним. Я тоже по нему скучал.

Они покинули палату, в которой конунг проводил прием, и едва остались вдвоем, Кадан потянул Льефа за плащ. Тот обернулся и непонимающе посмотрел на него.

— Льеф, пожалуйста, тебе лучше это забрать, — Кадан протянул ему браслет.

— Хочешь сказать, что не принимаешь мой дар? — в голосе Льефа прозвенел непривычный металл.

— Я… — Кадан запнулся, начиная понимать, что попал в ножницы чужой культуры, которую пока не понимал до конца. Как конунга оскорбило то, что Льеф отдал кому-то его дар, так и Льеф явно собирался сейчас оскорбиться на него. — Льеф, я ценю честь, которую ты мне оказал, — медленно, тщательно подбирая слова произнес Кадан, — но я уважаю твоего вождя. Этот дар и его судьба предназначены тебе.

— А я предназначил их тебе, — Льеф взял Кадана за руку и без особых церемоний защелкнул у него на запястье браслет. — Может, ты захочешь вернуть и плащ?

Кадан инстинктивно опустил ладонь на пушистую шкуру, которая напоминала ему о Льефе ночью и днем в течение всей этой долгой зимы.

— Нет, — он поник, — но то, как ты относишься ко мне, принесет тебе много бед.

— Я свободный человек. Мои чувства не касаются никого.

Кадан склонил голову набок и с легкой насмешкой посмотрел на Льефа. Он, как и Льеф, вырос при дворе — потому что шатер его отца тоже был своего рода двором — и его удивляло, что Льеф не понимает таких простых вещей.

— Не свободен никто, — сказал Кадан, — даже твой конунг зависит от нас всех.

— Вот потому он и примет мою волю такой, какая она есть.

Кадан замолк, поняв, что Льефа не переубедить.

Льеф бросил быстрый взгляд по сторонам — никто ли не видит их — и резко прижал Кадана к себе.

— Ты будешь носить лучший мех, — прошептал он, пряча лицо в его волосах, — а осенью я привезу тебе из похода золото, шелк и рабов. Ты сам будешь как король.

Слова и голос Льефа пробудили в теле Кадана сладкую дрожь, и пах тут же потяжелел, но он закрыл глаза и тихо сказал:

— Мне было бы радостней, если бы ты вовсе не ходил в поход.

Льеф фыркнул и отстранился от него.

— Ты и правда ведешь себя как жена. Но если и так, ты привыкнешь, что ты — жена воина северных земель.

Кадан спорить не стал.

— Ты умеешь прислуживать за столом? — спросил тем временем Льеф.

— Конечно. Я прислуживал за столом отца.

— Тогда, когда придет Рун, ты будешь подавать нам вино. Постарайся не разозлить его. Он мой хороший друг.

ГЛАВА 11. Побратим

Кадан стоял в покоях, выделенных для Льефа, перед гигантским сундуком высотой по пояс ему, а длиной в его рост, и перебирал принадлежности для стола: весна только началась, потому фруктов и овощей было не сыскать, но на золотом подносе все же лежало несколько кусочков вяленых абрикосов, привезенных из южных стран. Стояли две чарки, покрытые золотой резьбой и изукрашенные зелеными камнями, названия которых Кадан не знал. Стоял небольшой бочонок с медом. Все это выдали ему на кухне, куда его отправил Льеф, когда Кадан сказал кухаркам, что сыновья конунга хотят пировать.

Главной его обязанностью должно было стать подливать мед.

Льеф возлежал на кровати, заложив руку за голову, и смотрел на него. Кадан в новой меховой курточке зачаровывал его еще больше, чем всегда. И если бы не Рун, до прихода которого оставалось совсем чуть-чуть, он уже завалил бы его на кровать и принялся целовать.

Когда дверь открылась, оба посмотрели на дверной проем. Кадан негромко вскрикнул и тут же прикрыл рот рукой.

Он узнал белокурого воина с заплетенной в косы бородой. Словно наяву перед ним встал сверкающий клинок, которым Рун вскрыл спину его брата, и к горлу подступил ком.

Льеф поднялся с кровати. Раскрыл объятья и, улыбаясь, устремился навстречу побратиму.

— Рун.

— Льеф. Брат мой, как долго я не видел тебя.

Они обменивались заверениями в дружбе, а Кадан все стоял и стоял, прикрыв рот рукой. Он думал уже не о смерти Конахта, долгой и уродливой, а о том, что еще прошлой весной Конахт точно так же обнимал его. О том, что еще прошлым летом никто не позволил бы ему прислуживать северянам за столом. Никто не позволил бы ему молоть муку. Братья встали бы за него стеной, как стояли всегда, заслонили бы от любых угроз — но всего одна ночь изменила все, и теперь никого из них больше нет. Повезло тем, кто умер сразу. И он, переживший всех, должен был так же отправиться следом за ними в Сид.

— Кадан, да что ты стоишь? — рявкнул Льеф, закончив обниматься с побратимом. Увидев, что галл так и не шевельнулся, он подошел и встряхнул его за плечо.

Взгляд Руна тоже обратился к Кадану. От внимания сына конунга не укрылось ничто: ни плащ из шкуры волка, который Льеф добыл на охоте вместе с ним, ни золотой браслет, ни куртка из оленьей кожи, ни отделанные беличьим мехом сапоги.

— Та-ак… — протянул он, — стало быть, наваждение не прошло.

Кадан поспешно отвернулся и дрожащими руками принялся разливать мед.

— Хотя бы ты не лезь в мои дела, — сказал Льеф и, оставив Кадана, уселся на один из сундуков.

— А зачем же еще нужны друзья? — Рун устроился на таком же сундуке напротив него.

— Защищать мою спину в бою? — предположил Льеф, принимая чарку из рук Кадана. Не удержавшись, он улучил момент и скользнул пальцами по его тонким пальчикам, так что Кадана пробрала дрожь.

— Об этом я и говорю, — Рун тоже взял чарку из рук Кадана, но при этом не преминул окинуть его изучающим взглядом с ног до головы. Он очертил глазами тонкую шею, видневшуюся в вороте безрукавки ключицу, тонкую талию и узкие бедра. — Он и правда хорош. Не каждая девушка скроена так ладно.

Льеф нахмурился, наблюдая за тем, как задерживается на чарке рука Руна, не давая Кадану ее передать.

— Плохого я бы не взял, — мрачно сказал он.

— Но он всего лишь раб.

— Конечно. Было бы странно, если бы он был одним из нас. Кадан, подойди сюда.

Кадан наконец высвободил руку из пальцев Руна и поспешно выполнил приказ. Теперь он стоял у Льефа за спиной, и ему стало немного спокойнее от осознания того, что Льеф защищает его.

— Не ставь его слишком-то высоко. Раб — это раб, а друзья — это друзья.

— Я знаю, Рун. Что с того?

— Мы ведь братья, Льеф. Мы клялись, что у нас все будет общее с тобой, разве нет?

Льеф напрягся. Со стороны в эти секунды он сам походил на волка, готового прыгнуть на свою жертву, и Рун тоже заметил эту перемену.

— Успокойся, — он рассмеялся, — я тебя проверял. Но ты проверку не прошел.

— Проверять меня будет твой отец, — процедил Льеф, — а ты либо веришь мне, либо нет. Если ты больше мне не брат — тебе следует сразу об этом сказать. Боги не любят ложь.

— Я — твой брат, — выделяя каждое слово, произнес Рун, — я никогда не возьму твоего. Но и ты должен вести себя как брат. Впрочем… окончим этот разговор, — уже другим тоном сказал он, — я пришел говорить с тобой про поход. Ты со мной поплывешь?

— Конечно, — Льеф откинулся назад, на грудь Кадана, и потянул руку галла на себя, силясь удостовериться, что тот все еще принадлежит ему. Уложил на плечо и накрыл его ладонь своей рукой. Кадан тут же стиснул пальцы, уверяя, что он действительно все еще здесь. — Конунг приказал мне заняться снаряжением кораблей. Это устроит тебя?

— Он правильно сказал. Дружину я соберу, тебе остается только сладить драккар.

— Мы поплывем одним кораблем?

— Смотря сколько наберется людей. Но я не думаю, что нам может понадобиться больше трех. Ты же понимаешь — трудно делить одну овцу на всех.

Они продолжили разговор, в который Кадан уже почти не вслушивался, поскольку ничего в нем не понимал. Просто разливал мед и старался подавать его так, чтобы Рун больше не касался его. Тот, впрочем, кажется, почти забыл про раба.

Наконец Рун ушел. Кадан собрал чарки и, вернув их на сундук, повернулся к комнате спиной. Он видел, как дрожат его собственные пальцы, и проклинал свою слабость, свое бессилие и свою неспособность сделать хотя бы что-нибудь.

Льеф в одно мгновение возник у него за спиной и накрыл спину Кадана собой. Руки его легли Кадану на плечи, прижимая того к груди.

— Что произошло? — спросил Льеф, опуская лицо Кадану в волосы и вдыхая аромат меда, который их пропитал.

Кадан сдержал рванувшийся из горла всхлип — в объятьях Льефа было слишком хорошо, слишком тепло, чтобы управлять собой — и твердо, насколько мог, произнес:

— Он убил моего брата.

— Была война.

Кадан рванулся из его рук и выкрикнул, оборачиваясь:

— Война? На войне не убивают так. Мой брат умирал три дня.

— Кто был твой брат? — спросил Льеф, нахмурившись. Он начинал понимать.

— Конахт, сын вождя.

Льеф молчал. Не смерть Конахта поразила его.

— Ты — сын вождя? — спросил он. — Почему ты не сказал?

— Какая… Какая разница теперь, — Кадан все-таки закрыл глаза руками и расплакался. — Нет больше вождя. Ничего нет. Больше некому петь. Только кровь затопила небеса.

— Я должен был понять… — задумчиво произнес Льеф и притянул его к себе. Кадан уткнулся ему в плечо и продолжал всхлипывать. — Кадан… — Льеф облизнул губы, — никто больше не должен об этом знать. Все сыновья вождя должны отправиться к богам. Одину нужна их кровь.

— Одину… Что за безумный бог?

— Твой брат должен был умереть, — тверже повторил Льеф, — такова воля богов.

— Я понимаю, что такое — воля богов. Я понимаю, что преступников вешают на дереве, чтобы Эзус был милостив к нам. Я понимаю, что Тевтат просит топить неверных в чане с водой. Но никто… Никто не умирает так, как умер мой брат.

Кадан попытался вырваться, но не смог. Льеф лишь плотнее прижал его к себе. Он не разделял уверенности Руна в том, что детей врагов нужно бросать на копья, а сыновей конунга отправлять к богам. Он понимал, что если оставить их в живых, они могут поднять мятеж среди рабов, но все равно не видел смысла обставлять их смерть так.

Но Льеф промолчал. Он ничего не хотел объяснять. И оправдывать ни себя, ни своего брата не хотел.

— Возьми, — свободной рукой Льеф наполнил одну из чарок медом и поднес Кадану к губам. — Ты сам сказал — прошлого не поменять. Теперь ты мой. И так будет всегда.

Кадан послушно осушил чарку, потом еще одну и потихоньку стал затихать.

— Льеф… — Кадан запрокинул голову и провел кончиками пальцев по щеке северянина, — спасибо.

— За что?

— Что взял меня себе. Что никому больше не отдашь.

Льеф, смутившись, лишь коснулся поцелуем его виска.

— Отнеси на кухню остатки. И давай ложиться спать.

Кадан судорожно кивнул. Он немного боялся покидать спальню Льефа после того, как повел себя Рун, но понимал, что не сможет вечно сидеть здесь — и Льеф не сможет вечно его сопровождать.

Собрав утварь на поднос, он отправился выполнять приказ, а когда вернулся — Льеф уже лежал в одной рубахе под пуховым покрывалом. Глаза его из-под черных густых бровей внимательно смотрели на галла.

— Мне… — спросил Кадан и обвел взглядом себя самого.

— Раздевайся и иди ко мне, — приказал Льеф. Голос его обжигал.

Кадан чуть приблизился и, отстегнув плащ, уронил его на постель у ног Льефа. Затем расстегнул безрукавку — и тут же руки Льефа проникли под ее полы. Ощупали его бока и спину, сползли вниз. Ягодицы Кадана невольно поджались, когда ладони Льефа стиснули их.

— Я так ждал этого…

Кадан наклонился и, поймав в ладони лицо Льефа, принялся его целовать.

Ощупав самые соблазнительные места, Льеф освободил Кадана от безрукавки и, не переставая целовать, стал стягивать с него штаны. Наконец узкие бедра и чуть приподнявшийся член оказались у самых его глаз. Льеф облизнул губы и потянул Кадана на себя. Уронил на кровать — и Кадан мгновенно утонул в неге, окружившей его. Четыре месяца он спал на колючем соломенном тюфяке, а последние две ночи — на промерзшей северной земле.

Льеф покрывал поцелуями его плечи, руки и грудь, и Кадан стремительно засыпал под этот аккомпанемент.

— Кадан, — окликнул его Льеф, заметив, что глаза галла давно закрыты и тот перестал отвечать на ласки. Льеф приподнялся на локте, заглянул в блаженствующее лицо и вздохнул.

Прижал Кадана к себе и тоже попытался уснуть.

Проснувшись, Кадан несколько смутился того, что произошло.

Он приподнялся на локте и долго смотрел на Льефа, спавшего рядом на боку. Рука Льефа лежала на поясе самого Кадана, будто даже во сне северянин хотел защитить его.

Кадан протянул руку и легко коснулся кончиками пальцев его виска. Ему было странно думать, что здесь, в такой дали от дома, он нашел человека настолько близкого и нужного ему.

Кадан подумал, что Льеф мог бы не ждать — ни вчера, ни много раньше. С самого начала он имел над Каданом полную власть, но до сих пор ни разу не причинил ему вреда. Кадан хотел отплатить ему чем-то, но не знал как. Он лишь легко коснулся губами подбородка Льефа и, выпутавшись из его рук, встал.

В комнате, выделенной Льефу, было множество тканей. Окна прикрывали тяжелые занавеси небесно-голубого цвета с красивым шитьем, а стены тут и там украшали гобелены. Мебель покрывала резьба, и помимо кровати и сундуков имелся небольшой стол. А еще на стене висело бронзовое зеркало, и, потянувшись, Кадан против воли заметил в нем себя.

Он склонил голову набок и подошел к зеркалу ближе. Кадан давно уже не видел своего лица — разве что в речной воде. Он удивился тому, насколько хрупким стало его тело, и тому, как топорщатся волосы, разметавшиеся по предплечьям.

Кадан нашарил на полу рубашку, натянул ее через голову, но все равно остался недоволен собой. Ему хотелось порадовать Льефа хотя бы чем-то, хотя бы тем, что он хорошо выглядит для него. И потому, подобрав остатки одежды, он надел их и выбрался в коридор.

Зевая, Кадан пробирался к выходу из главного дома и раздумывал о том, где здесь река — во время прошлого своего визита ко двору конунга ему было не до того.

Цель его, впрочем, отыскалась довольно легко: серебристая полоса сверкала у самого края усадьбы, и к бревенчатой кухне оттуда брели несколько девушек с коромыслами.

Кадан решительно направился к реке и, выбрав местечко потише, — такое, где его за кустами было не разглядеть, сбросил одежду на сухой участок земли и стремительно нырнул.

Вода была ледяной, так что Кадану тут же захотелось выскочить назад, но нужно было хоть немного отмыть волосы, чем он и занялся. Фыркая и оттирая длинные пряди, на которых за время поездки собралось немало грязи, он так увлекся, что не заметил момент, когда на берегу показался еще один человек.

Кадан уже собирался выбираться на берег, когда поднял взгляд к кучке своих вещей и увидел, что над ней стоит тот же самый длиннобородый Льефов побратим.

Кадан замер. Несмотря на холод, ему расхотелось выходить.

Рун стоял и беззастенчиво изучал ту часть тела Кадана, которая виднелась из воды.

— Замерзнешь, — сказал он, когда стало ясно, что ситуация зашла в тупик, — Льеф не простит мне, что я тебя не уберег.

— А мне Льеф не простит, что я без его ведома встречался и даже показывался голым перед тобой.

— Ты — раб. Такая твоя судьба — быть битым, чтобы ни произошло.

— И все же я посижу в воде еще. Если хочешь — зайди и сам вытащи меня.

Рун присел на корточки и, взяв в руки куртку Кадана, повертел в руках.

— А он ничего не жалеет для тебя.

Кадан испытал нестерпимое желание каким-нибудь способом причинить Руну боль, но тот был на добрую пядь шире его в плечах, а у Кадана не было даже ножа. Так что он лишь обнял себя руками и попытался немного согреться. Ноги уже начинало сводить.

— Отстань от меня, — попросил он, — если Льеф тебе друг. Он не хочет, чтобы ты трогал меня.

Рун фыркнул и, отложив безрукавку, взялся за сапог.

— Ты не настолько важен, чтобы мы поссорились из-за тебя, — задумчиво разглядывая его, произнес Рун. — Впрочем, я могу от тебя отстать. Мне нужно не так много, как хочет Льеф.

— Что например?

— Подойди сюда.

Кадан, лишенный возможности даже потопать ногами, чтобы согреться, хоть и понимал, что делает глупость, все-таки выпрямил спину и побрел к берегу. Стоило ему ступить на твердую землю, как Рун поймал его в объятья, накинув на Кадана его же безрукавку, как сеть.

— Хочу разочек оседлать тебя, — прошептал он у самого уха Кадана, — нужно было сделать это еще там, когда мои братья делили твоих сестер.

Кадан задрожал и стиснул кулаки, а Рун потянул за безрукавку, плотнее прижимая его к себе.

— Тебе не все равно, под каким воином лежать? У меня тоже найдется для тебя золотой браслет.

Кадан попытался вывернуться, но ему это не удалось.

— А ты не удивлен, да? Там, в галльской земле, многие хотели тебя?

— Находились такие, — признал Кадан и рванулся еще раз.

— И ты ложился под них? У вас это разрешено?

Кадан стиснул зубы и процедил:

— Веришь ли ты, что я Льефа околдовал?

— А то, — Рун замешкался лишь на секунду, — чем еще ты мог его удержать?

— Тогда убери руки, северянин. А то заговорю и тебя, — Кадан начертил в воздухе знак, значения которого не знали ни он, ни Рун. — Что сказано один раз, то сбудется. Так вот, я скажу…

Рун зажал ему рот, но в глазах его Кадан увидел страх. Пользуясь замешательством воина, Кадан рванулся прочь, подхватил свои вещи и бросился к кустам.

Рун не стал его догонять.

— Проклятый ведун… — пробормотал он. Но хотя магия Кадана пугала его, Рун не любил отступать.

ГЛАВА 12. Ведунья

Проснувшись, Льеф застал Кадана сидевшим у зеркала. Тот расчесывал влажные волосы невесть откуда взявшимся гребнем и заплетал их в косы. Придирчиво осматривал результат, расплетал и принимался расчесывать опять.

Какое-то время Льеф просто наблюдал за этим занятием, гипнотизировавшим его. Казалось, теперь, с появлением Кадана, покои, где раньше он останавливался лишь для того, чтобы переночевать, превратились в дом. И если в доме этом обитала не жена, то кто-то очень похожий на нее.

— Кадан, иди сюда, — окликнул его Льеф.

Кадан подпрыгнул и замер перепуганной птичкой, а затем, не выпуская из пальцев косы, медленно обернулся к нему.

— Ты не спишь.

— Нет, — Льеф постарался сдержать улыбку, — я наблюдал за тобой. Сегодня ты особенно красив.

— Я старался для тебя, — мягко и чуть напевно произнес Кадан и пересел на кровать.

Льеф тут же поймал его в кольцо своих рук.

Кадан наклонился и поцеловал его — и целовал, пока Льеф не проснулся до конца.

— Вчера вечером ты обманул меня, — прошептал Льеф, отстраняясь от его губ.

— Прости меня, — Кадан опустил глаза.

— Я хотел бы уложить тебя на спину и взять прямо сейчас. Два раза, один за вчера.

Кадан вздрогнул и затуманившимся взором заглянул ему в глаза.

— Но я не хочу портить твои косы, — Льеф провел пальцами по его виску, — а то ты будешь по новой заплетать их до завтрашнего утра.

— Мы куда-то спешим?

— Да. Я хочу узнать, как идет подготовка кораблей. Прикажи принести завтрак. Поедим и сразу пойдем.

Кадан встал было с кровати, но замер, прежде чем убрать руку Льефа со своего живота.

— Льеф… Я должен сказать, — произнес он и осторожно посмотрел на Льефа.

— О чем?

— Я видел сегодня Руна. Он застал меня за купанием.

Льеф напрягся.

— И о чем вы говорили?

— Ни о чем. Ничего не произошло, — слишком поспешно ответил Кадан, и Льеф нахмурился, хотя Кадан так и не понял, догадался о чем-то Льеф или нет.

— Кадан, — теперь Льеф поймал его ладонь и стиснул ее, — я хочу, чтобы ты понял: Рун, он… Думает не очень далеко. Но он хороший воин и мой брат. Понимаешь?

— Я понимаю, что такое брат. Но у тебя ведь есть своя семья?

— Есть. Но никто из сыновей Хальрода не был мне так близок, как Рун. Постарайся не злить его. А лучше вообще не попадайся ему на глаза. Он может сделать что-то… о чем все мы потом будем жалеть.

Кадан понуро кивнул. В словах Льефа смысл, конечно, был. Вот только Рун, очевидно, не собирался спрашивать Кадана, хочет тот видеться с ним или нет.

На верфи пахло свежей стружкой, медом и едва проклюнувшейся травой.

Работа уже шла полным ходом: снаряжали корабли Иблана. И пока Льеф разговаривал с распорядителем, заказывая еще суда, Кадан зачарованно смотрел, как на штевнях почти что уже законченного корабля крепят отлитых в золоте львов — как будто корабль предназначался для короля. На носах других кораблей он уже видел птиц, некоторые из которых вертели головами, указывая направления ветра. И хотя сами корабли викингов он видел не в первый раз, до сих пор они казались ему грозными духами морской стихии, и только теперь Кадан смог разглядеть их во всей красе. Вдоль бортов одних кораблей извивались тела разноцветных драконов. Носы других украшали фигуры людей, почти неотличимых от живых, на некоторых красовались быки с изогнутыми спинами, наклонившие рога, а на некоторых — бронзовые дельфины и кентавры из южных легенд.

Борта сверкали яркими красками, украшениями из золота и серебра.

— Каждый из них имеет свое имя. Этот — Морской Змей, а это — Красный Гром. В нужный час, — сказал Льеф, наклоняясь к уху Кадана, так что горячее дыхание щекотало кожу, — по знаку, данному королем, все драккары разом выйдут в море и выстроятся под его рукой. И я через месяц или около того поведу такой флот. Разве они не прекрасны?

Кадан, вплоть до последней фразы готовый уже согласиться с ним, внезапно ощутил обиду и подступающее одиночество.

— Нет, — сказал он, — нет ничего прекрасного в том, что ты отправишься… — он не договорил, хотя хотел сказать "грабить людей", и уже через секунду радовался тому, что распорядитель прервал его.

— Сосну и дуб уже привезли. Будешь смотреть?

Льеф кивнул и последовал туда, куда распорядитель указывал рукой, а Кадан — за ним.

Он тщательно перебирал сосновые и дубовые доски, пока не отобрал достаточно для строительства нескольких кораблей.

— Отложи, — Льеф достал несколько марок золота и отдал распорядителю, — мы придем, как только соберем достаточно людей.

У северян каждый крестьянин владел мечом. И каждый в случае беды выступал под началом конунга на войну.

В обычное же время конунги и хедвиги содержали постоянную личную дружину, а конунги порой даже делили ее на две половины: одна защищала жену конунга, другая сопровождала его самого.

Дружины же викингов — отряды, в поисках добычи отплывавшие к дальним берегам, собирались на добровольной основе, и во главе их становились главари-короли.

Именно поэтому дружину собирал Рун. Они с Льефом во все походы ходили вдвоем. Но черные волосы и рабская кровь пылали на судьбе Льефа клеймом. Те, кто хорошо знал его, пошли бы за ним в огонь и в воду, но привлечь новых людей — а новые люди появлялись каждый год — лучше умел Рун.

Он рассказывал молодым воинам о подвигах прошлых походов, о горах добычи, которую они бросили к ногам конунга осенью, о доблести своей и Льефа… И глаза юнош, слушавших его, загорались мечтой о дальних морях, о золоте и серебре.

В этот раз, впрочем, сборы шли нелегко. То и дело мысли Руна возвращались к недавней неудаче, и от того ему трудно было пускать красноречие в ход.

Подобно дружбе и ненависть северян оказывалась неистовой. Всякий, дороживший уважением соплеменников, не желал хладнокровно сносить обиды или оставлять без отмщения гибель друга или члена семьи. Ни мужества, ни милосердия не ждали от того, кто не умел пролить чужую кровь.

Мальчика считали юношей лишь тогда, когда он приносил с охоты первого зверя. А мужчиной — только когда он возвращался из первого похода.

С самого юного возраста Рун был силен в борьбе, вспыльчив и горяч, и родители предостерегали своих сыновей затевать с ним споры.

Когда замерзали реки или озера, то на льду играли в мяч — игра называлась кнаттлейк. Один из игроков подбрасывал мяч и ударом биты посылал его другому. Тот должен был или поймать мяч, или так же битой его отбить. Хотя игра и выглядела простой, она требовала большой сноровки, так как по правилам кнаттлейка остальные вовсю мешали отбивавшему: отталкивали его, стремились уронить на лед или вообще отобрать мяч. Если же ловец не был столь же проворным и быстрым, как соперники, ему приходилось искать и нести назад улетевший или закатившийся в снег мяч. Мячи, к тому же, делались из дерева, а потому если такой попадал по телу, это сулило немалую боль. Да и биты весили немало — делались они из дерева или бычьего рога.

Посмотреть на кнаттлейк приходил народ со всех соседних имений.

В одну из зим пришло много людей посмотреть на такую игру на озере Сив. Рун появился там вместе с одним из своих старших двоюродных братьев — Рандром, сыном Ингимара. Противником Руна в игре стал мальчик его лет — Бенгейр, сын Укси. Так вышло, что Рун оказался слабее и проиграл. Когда Рун решил ударить Бенгейра, тот побил Руна и добавил, что добавит еще, если тот не начнет держаться прилично. Рун такого прощать не собирался, и, не сказав ни слова, подошел к Рандру, сыну Ингимара, и объяснил, что случилось.

Рандр передал Руну топор, который принес с собой. Оба вернулись к месту всеобщего веселья. Рун подошел к Бенгейру и нанес тому удар топором по голове. Бенгейр упал и больше не поднялся.

Дома же Эрик, отец Руна, очень разозлился и начал ругаться, но мать была довольна и радовалась, что из сына ее вырастет прекрасный воин, и стала просить Эрика подарить Руну драккар, когда он станет немного постарше.

Эрик сердился не долго и очень скоро согласился с женой. И Рун навсегда запомнил — как вершатся дела.

Он, однако, опасался магии галла, тем более, что ничего о ней не знал. И даже Рун понимал, что было бы глупо идти против того, с чем не знаком.

Потому он направил стопы к дому Сигрун и дождался, когда она вернется к своей избе с водой.

— Давай помогу, — вызвался Рун и перенял у нее одну из кадушек с водой.

Сигрун улыбнулась, просветлела и тут же отдала ему ведро.

— А я тебя ждал, Сигрун. Но ты все не шла и не шла.

— Видишь же — я здесь. Так чего хотел?

Они опустили ведра, и Рун уселся за стол, а Сигрун взялась растапливать печь.

— Смотрю на тебя, Сигрун, и удивляюсь твоей красоте, — с улыбкой произнес Рун. — Таких девушек нигде больше не видал.

— Во-от как… — протянула Сигрун, поворачиваясь к нему. Она расправила плечи и в самом деле стала прелесть как хороша. — Ты об этом со мной поговорить хотел?

— Не совсем, — Рун прокашлялся, — есть еще один серьезный разговор.

Сигрун изогнула тонкую и густую бровь.

— Сигрун, а, Сигрун… — Рун поднялся и, подойдя к ней, остановился у самого плеча, — расскажи мне о тайных знаках, которыми владеют подобные тебе.

Сигрун нахмурилась. Не такого разговора она ждала.

— Зачем это тебе? — спросила она.

— Сотворили при мне одно колдовство. Вот и хочу знать, как его понимать.

— Сотворили на тебя? — во взгляде Сигрун появилось беспокойство.

— Сначала ты расскажи: что может колдун сделать со мной?

— Ведунья может напустить болезнь, заговорить оружие и другие вещи, при помощи которых нанесут смертельную рану. Не бери ничего из рук колдунов — это хоть немного, но защитит тебя.

— А есть ли такое колдовство, чтобы один человек другого забыл?

— Трижды ударив посохом вельва, можно заставить человека потерять память, но…

— Я говорю не о том, Сигрун. Ты ведь меня поняла.

И Сигрун в самом деле начинала понимать.

— Зависть разрушает душу, Рун, толкает на дурные поступки.

— И все же ответь.

— Такое под силу только саамам, что живут на далеком севере. Я не в силах ни зародить, ни уничтожить любовь.

— Значит, ты не такая мастерица, как я считал, — разочарованно протянул Рун и отодвинулся от нее.

Сигрун сжала кулак.

— Что ты хочешь от меня? — резко спросила она.

— Если не имеешь власти над человеческой душой, то можешь ли научить рунам меня? Я сам разберусь, как их применить.

— Рун не должно резать тому, кто в них не смыслит. В незнакомых знаках всякий может сбиться. Чтобы познать руны, Один провисел на мировом ясене девять дней и девять ночей, пронзенный собственным копьем. А ты вздумал научиться им за один день?

— Мне же не нужно знать все, — в глазах Руна от ее упрямства промелькнула злость, — расскажи только о тех, что могут защитить меня, и о тех, что могут нанести вред.

— Руны из целебных при необходимости могут стать насылающими болезнь. Все зависит от условий, от того, чего ты хочешь постигнуть и как. Для всего есть собственная руна или определенное руническое заклинание. Вот только исполнять его нужно с предельной осторожностью — руны, использованные без ума, могут причинить только вред. И я не расскажу о них тебе, Рун, чтобы ты не натворил беды.

Рун уже не скрывал злость.

— Что ты за бесполезное создание, женщина. Одно не умеешь, другое не хочешь делать.

Губы Сигрун дрогнули.

— На меня наложат злые чары, а ты позволишь меня заколдовать.

Сигрун молчала.

Рун развернулся было и собирался уйти, но она окликнула его:

— Постой.

Рун замер у двери.

Сигрун залезла под подушки, набросанные поверх ее кровати, и вынула из-под них амулет. Тайная руна была выгравирована на нем.

— Вот, — сказала она, — никакое колдовство не сможет причинить вред тому, кто это надел. А если кто и попробует — колдовство обернется во благо ему.

Она подошла к Руну и перекинула через его голову амулет. Затем провела по ремешку — до самой ладанки — рукой.

— Будь осторожен, Рун. Я не хочу, чтобы с тобой что-то произошло.

Рун накрыл ладанку ладонью.

— Он в самом деле поможет мне?

— В той же мере, что и любое колдовство.

Сигрун не находила себе места весь оставшийся день.

Раненых в те дни не было в ее избе и потому оставалось лишь прясть, сидя у окна, и думать о том, что произошло.

Однако раньше, чем усадьба погрузилась в вечерний полумрак, в дверь раздался стук.

Сигрун вздрогнула, потому что со своего места не видела, чтобы кто-то проходил мимо окна.

Она подобрала лежавший неподалеку нож, подошла к двери и приоткрыла ее.

— Кто здесь? — спросила она немного резче, чем хотела, и услышала тихий голос:

— Сигрун… Это я…

Невысокую фигуру, скрывавшуюся в тени, полностью укрыл волчий плащ, потому Сигрун и не сразу удалось разобрать, кто с ней говорит.

— Кадан… — шепотом произнесла она.

— Сигрун, позволь мне с тобой поговорить.

Сигрун удобнее перехватила нож. Не от того, что считала галла опасным — а более потому, что ей требовалось время, чтобы поразмышлять.

— Что ты делаешь здесь?

— Позволь мне войти, я расскажу.

Сигрун колебалась еще секунду, а затем все-таки открыла дверь.

— Ну, — сказала она, когда Кадан оказался внутри и откинул капюшон.

Кадан закусил губу, тоже раздумывая, с чего начать.

— Сигрун, меня беспокоит Рун.

— А ты беспокоишь его, — не сдержалась Сигрун и тут же прикусила язык.

— Ты все знаешь? — вскинулся Кадан.

— Не все, — хмуро произнесла она и, подойдя к печи, налила из кувшина молока. Сделала глоток. — Не знаю, что за магия таится в твоих руках, что ты приворожил и Льефа, и его.

В глазах Кадана блеснул огонек.

— Сигрун, я научу тебя. А ты научи меня своей.

Сигрун прищурилась и с подозрением спросила:

— Что?

— У нас ведь с тобой один интерес. Мы не хотим, чтобы Рун натворил бед. И мы оба хотим…

— Замолчи, — оборвала она его и покраснела. — Что ты можешь рассказать мне, галл?

— Сначала ты.

Сигрун недовольно поджала губы.

— Хорошо, — сказала она наконец, — что ты хочешь знать?

— Расскажи мне о знаках, которые нужно чертить на камне, на дереве или на земле.

— Зачем?

— Я хочу знать, какие из них могут принести мне вред.

Сигрун побарабанила пальцами по поверхности печи.

— Есть разные виды рун, — сказала наконец она. — Футарк — старинные руны, только они и пригодны для тайной магии. Их используют, чтобы писать на могильных и памятных камнях, скалах, копьях, мечах, брактеатах, фибулах… Заговоры обычно очень коротки и состоят всего из нескольких слов, а иногда — из одного. По счету рун двадцать четыре, и они пишутся отвесными и косыми черточками.

Кадан кивнул.

Сигрун подошла к сундуку, достала из него дощечку, но не спешила резать по ней.

— В футарк входит три анта, — продолжила она. — Каждый из антов стоит из восьми рун и носит имя одного из богов: Фрейи, Хеймдаля и Тора.

Сигрун потянула за цепочку на шее и продемонстрировала Кадану брактеат, на котором по внешнему кругу бежали, извиваясь, все двадцать четыре руны.

— Всякая из рун имеет свое магическое имя, — продолжила она, — фену, урурр, зырисар… — так она перечислила их все. — Каждая руна имеет определенное значение, которое служит путеводной звездой, когда мы задаем вопрос.

Сигрун извлекла из сундука мешочек и высыпала на стол камешки, лежавшие внутри. На каждой был изображен один знак. Затем ссыпала их обратно в мешочек и снова вынула руну — но уже одну.

— Мы вырезаем их на оружии и амулетах. Так, если увидишь на клинке слова лук, счастье, оберегать — то это предметы, созданные чтобы охранять. Если же увидишь знаки Беды и Болезни — жди беду.

Кадан благодарно кивнул.

— Это все, что я хотел знать, — сказал он.

— Теперь твоя часть. Что ты хотел мне дать?

— Я знаю рецепт… — произнес Кадан, помешкав. — В ночь, когда луна будет нарастать, выйди в сад. Собери василек, мак и полынь. Сожги мак и полынь на огне, и замешай с васильком и резедой. Добавь каплю крови и все время повторяй имя того, кому будешь его подавать. Затем подмешай зелье в еду.

Сигрун, прищурившись, смотрела на него.

— А если он кого-то уже любит, подействует ли зелье?

— Сигрун, он не любит никого…

— И все же. Есть зелье, чтобы его отворотить?

Кадан помялся.

— Да, — и он произнес еще один рецепт.

ГЛАВА 13. Закон

Все следующие дни Льеф был занят на строительстве кораблей: он пристально следил, чтобы каждая доска и каждая веточка подходили для той части корабля, которую строили в этот день.

— Море — капризный бог, — говорил он.

Кадан же большую часть времени оставался один: заняться ему у причала было абсолютно нечем, и хотя в первые дни Льеф брал его с собой, Кадан, стоя у него за спиной, изнывал от тоски.

Наблюдать за тем, как загорелые руки Льефа поднимают доски, как подносят их к внимательным глазам и затем откладывают в сторону, было приятно — но быстро надоедало.

Когда однажды утром Льеф отпустил его пройтись по окрестностям, Кадан ненадолго ожил. Все было ново и интересно ему — контуры синеватых гор вдали и лежащая на них пелена облаков, извилистое русло реки, убегающее до самого горизонта… Незнакомые травы, кое-где уже начавшие проклевываться из-под снега.

Он бродил по усадьбе, поднимался на смотровые башни и совсем не чувствовал себя рабом — пока однажды, опустив взгляд, не увидел мощную фигуру Руна, высившуюся в тени. Рун наблюдал за ним.

Кадан, стоявший на смотровой вышке, сразу расхотел спускаться вниз.

Он стоял и делал вид, что смотрит на горизонт, пока, бросив на Руна косой взгляд, не заметил, что тот вышел немного на свет, так что теперь можно было разглядеть холодный блеск его глаз и злую улыбку, игравшую на губах.

Кадан стиснул зубы и сжал кулаки. Прочертил в воздухе пальцами один из тех знаков, что показала ему Сигрун. Сам Кадан не очень-то верил в чужеземное колдовство, но знал главное правило магии: она действует на того, кто верит в нее. А Рун верил.

Впрочем, спускаться вниз он по-прежнему не спешил — и решился, только когда стал меняться караул. Довольно много воинов скопилось вокруг смотровой вышки, и Кадан, проскользнув мимо них, торопливо направился домой.

Вечером он попросил у Льефа нож.

— Зачем? — сурово поинтересовался тот.

— Вдруг… на меня нападут?

— Кто может напасть на тебя здесь, в чертоге конунга?

Кадан молчал. Он понимал, что не получит ножа, если скажет, что противник его — Рун.

— Ты — раб. У раба не должно быть ножа.

Кадан поджал губы и отвернулся.

Льеф обнял его со спины.

— Ты должен понять меня.

— Я понимаю, — Кадан склонил голову и подумал, что нож можно стащить на кухне. Но что потом? Пользоваться оружием он толком не умел, да и Рун все равно был намного крупнее его.

— Я мало тебе дал? — спросил Льеф тем временем.

— Нет… — Кадан вздохнул и, обернувшись к нему, погладил по щеке, — очень много, Льеф. Я не обижен на тебя.

Это была ложь, но Кадан в самом деле понимал, что Льеф прав.

С того дня он старался избегать безлюдных мест, но еще несколько раз видел Руна вдалеке. Так же зимой следил за ним Льеф. Но от взгляда Льефа становилось тепло, а от взгляда Руна холодок пробегал по спине. Улучив момент, Кадан поймал этот взгляд и демонстративно прочертил в воздухе руну, призванную наслать болезнь — однако злая улыбка стала только шире, а самому Кадану стало еще холодней.

Но через несколько дней ему пришлось свидеться с Руном еще раз.

День уже подходил к концу, и Кадан с нетерпением ждал, когда же вернется Льеф. До ужина оставался час, но перед тем, как сесть за стол, они старались немного времени провести вдвоем. Иногда поднимались на те же вышки, где днем Кадан стоял один, и Кадан показывал Льефу те места, которые особенно понравились ему, а Льеф рассказывал, как проходит строительство кораблей. Кадан теперь из всех обязанностей раба выполнял только одну: приносил Льефу еду по утрам и напитки по вечерам. Еще он помогал тому следить за волосами и бородой, но это было не столько обязанностью, сколько игрой. Внимательно глядя Льефу в глаза, Кадан расчесывал его гребнем, а затем то же самое делал со спины. Пару раз он помогал ему отмывать волосы в холодной воде — а Льеф помогал ему. И в бане Кадан тоже исполнял обязанности слуги — здесь ему разрешалось гладить и ласкать Льефа у всех на виду, и только Льеф жалел, что нельзя делать наоборот.

Кадан мог бы и совсем позабыть, что оказался рабом, если бы не Рун, пристально следивший за ним, так что Кадан начинал бояться оставаться один.

Позади главного дома у самого частокола располагались отхожие места, и в тот час Кадан направился туда. Он приготовился к тому, что обычно делают в таких местах, чуть приспустил штаны и тут же обнаружил, что грубые руки схватили его и рванули назад.

Кадан вскрикнул, а в следующую секунду рот его зажала ладонь, и Рун прижал юношу щекой к стене.

Свободная рука северянина зашарила по его ягодицам, и Кадан понял, что к глазам подступают непрошенные слезы.

— Пусти, — выдохнул он в ладонь противника, но получилось лишь неразборчивое мычание. Главное его оружие — слова — было теперь недоступно для него.

— Твоя поганая магия не возьмет меня, галл, — с усмешкой прошипел Рун над его ухом, — другое колдовство защищает меня.

Рука его продолжала шарить по ягодицам Кадана, но никак не могла забраться между них, потому что мышцы были напряжены.

Рун отвесил Кадану увесистый шлепок. Тот вскрикнул и от неожиданности расслабился ненадолго, так что Рун смог просунуть пальцы внутрь и даже ощупать сжатое кольцо.

— У Льефа такой маленький? — прошептал он. — Или он плохо старается для тебя? Ну ничего, сейчас ты почувствуешь настоящего северянина внутри себя.

Ануса Кадана коснулся горячий член, и слезы потекли по щекам. Он закрыл глаза, а в следующую секунду раздался гортанный выкрик, и Кадан рухнул в грязь. Торопливо развернувшись, он, впрочем, обнаружил, что Руну пришлось хуже — тот угодил в саму выгребную яму, а Льеф стоял над ним, держа наготове меч.

— Ты сын конунга, — сухо произнес Льеф, — но даже ты не смеешь заниматься воровством. Если хочешь того, что предназначено мне судьбой — подойди и отбери. Понял меня?

— Льеф, да брось. Я не испорчу его.

— Ты сошел с ума, — Льеф повысил голос. — Рун, не навлекай на себя позор.

— Ты думаешь, ему впервой? — зло поинтересовался Рун. — Спроси у него сам. Кажется, со мной он был более честен, чем с тобой.

Льеф медленно развернулся, и взгляд его упал на Кадана. В глазах галла появился страх.

— Льеф… — прошептал тот внезапно осипшим голосом.

— Он же пользуется тобой, Льеф.

Льеф поймал плечо Кадана и вздернул того на ноги.

— Прикройся, — приказал он и снова посмотрел на Руна. — Это не объясняет того, Рун, что ты хотел забрать мое. Тайно. Как будто ты ночной вор, а не мой брат. Замолчи, — оборвал его Льеф, заметив, что Рун собирается что-то сказать. — Я не прошу тебя виниться передо мной. Но больше не делай так.

Рун молчал. Он мог бы спросить: "А то что?" — но знал, что в этом нет смысла. Рун хорошо разбирался в людях и хорошо видел в глазах Льефа, что тогда произойдет — их будет судить Один, а не тинг.

— Льеф, — повторил Кадан в очередной раз, пытаясь поспеть следом за северянином, но тот шагал вперед, удерживая его за запястье так, что руку пронзала боль, и не собирался замедлять ход. — Льеф, ну постой. Я хочу объяснить.

— Нечего объяснять, — Льеф втолкнул его в комнату и затворил за собой дверь. Кадан тяжело дышал.

— Льеф, не было ничего.

Льеф не слышал его.

— Мне следовало понять, Кадан. Ты слишком ласков был. Слишком готов на все. Ты знал о мужчинах куда больше меня.

— Нет.

— Это не имеет значения. Теперь ты мой. И никто больше не должен касаться тебя.

Но Льеф не подошел и не обнял его, и они продолжали стоять и смотреть друг на друга.

— Но это имеет значение, Льеф, — тихо сказал Кадан и шагнул к воину, но тот отступил назад. — Тебе больно от того, что он сказал. И от того, что я не совсем твой.

Льеф стиснул зубы и молчал.

— Но все это не так. Были те, кто добивался меня. Это все, что я сказал Руну. Но я никогда не хотел, чтобы они касались меня.

— А теперь у тебя не было выбора, так?

— Я не знаю, — Кадан шагнул еще вперед и, прежде чем Льеф успел отступить, поймал его за запястья. — Я не знаю, Льеф. Но я хочу, чтобы ты каждую секунду был со мной. Мне не нужно ничьих других даров. Твой Рун… Он тоже предлагал мне золотой браслет…

— Замолчи, — рявкнул Льеф, вырываясь из его рук.

— Я не взял, — прервал его Кадан, тоже повышая тон. — Никогда не возьму.

Льеф высвободился и, поймав в ладони лицо Кадана, до боли потянул вверх.

— Тогда зачем ты теперь позволил ему? — прошипел он.

— Я не… — слезы навернулись Кадану на глаза, и внезапно закончились все слова.

— Если бы я не появился, он бы взял тебя, так?

— Что я мог сделать? — теперь уже Кадан рванулся из его рук.

— Драться с ним. Ты не женщина и не дитя.

— Ты даже не дал мне ножа.

Льеф молчал. Какое-то время в комнате царила тишина. Затем Кадан отвернулся и прикрыл руками глаза. Он не хотел плакать сейчас, но сдержаться никак не мог.

Льеф не выдержал первым. Подошел и обнял его со спины.

— Кадан, перестань, — тихо сказал он, — я ведь сказал — я простил тебя.

Из горла Кадана вырвался всхлип, но он повернулся и приник к груди Льефа, как делал это всегда, когда нуждался в тепле.

— Научи меня… — прошептал он, прижимаясь к плечу Льефа щекой, — научи, как постоять за себя. Мне страшно. Я боюсь его. Но я хочу победить этот страх.

Льеф провел рукой по волосам Кадана.

— Разве братья не учили тебя? — спросил он.

Кадан качнул головой.

Льеф поцеловал его в висок и сказал:

— Хорошо.

С самого раннего возраста Льефа воспитывали воином. Такому воспитанию способствовала сама жизнь, окружавшая его: с детства он видел вооруженных людей, брал в руки их оружие, ходил с родичами на охоту, убивал зверей и птиц в лесах.

— Будучи подростками, мы с Руном состязались друг с другом в прыжках с высоких гор, в перепрыгивании рек и ручьев, лодок и людей. Когда стали старше, то прыгали уже с разными тяжестями в руках или привязав груз к ногам.

Кадан смотрел на то, как улыбка играет у Льефа на губах, и видел в его глазах такую светлую тоску, что трудно было не понять: чтобы ни представлял из себя Рун, для Льефа он брат — и будет братом всегда.

— Эти навыки затем не раз помогали нам в бою, когда требовалось быстро уклониться от пущенного копья или перескочить через посланный по скользкому льду щит. Рун даже как-то перепрыгнул через головы врагов, окруживших его — потом долго не мог об этом забыть, — Льеф усмехнулся и посмотрел на Кадана. Тот стоял на тренировочной площадке, кое-как удерживая в руках слишком тяжелый для него меч.

Льеф обошел Кадана со спины и взялся за меч двумя руками поверх рук галла. Кадана тут же повело. Он почувствовал, как напрягается член, и в голове заходится шум.

— Часто случалось так, что, сражаясь против множества противников, мне приходилось уходить в сторону знакомым с детства прыжком. Или в морском бою, когда драккары сходились бортами, перепрыгивать с корабля на корабль, — продолжил Льеф, — вот так, понимаешь? — он переложил ладонь Кадана так, чтобы тот лучше контролировал меч. Кадан попытался сосредоточиться на том, чем они занимались уже несколько часов. Он напомнил себе про Руна и про то, что может случиться, если он не научится стоять за себя, но это не слишком помогло — Льеф обволакивал его со всех сторон теплом, и Кадану хотелось только таять в его руках — больше ничего.

Последние три дня Льеф вставал раньше обычного и возвращался в дом к обеду, чтобы затем идти тренировать его, но за эти три дня Кадан так и не научился ничему.

— Вдоль берега находится множество скалистых островков-шхер, — продолжал рассказывать Льеф, и его дыхание опаляло жаром ухо Кадана. — Там живут птицы. Так вот, мы соревновались, кто быстрее взберется на отвесную скалу и спустится вниз с яйцом тупика.

— Оно такое вкусное? Это яйцо? — различил Кадан собственный голос сквозь шум в голове.

— Что? Нет. Абсолютно противное на вкус. Главное не победить, а участвовать в борьбе. По крайней мере, для меня так.

Кадан кивнул. Это он понимал. Не сдержавшись, он повернул голову и коротко поцеловал Льефа. Тот замер на несколько секунд ошарашенный. Кадан обнаружил, что, стремительно набухая, член Льефа упирается ему в зад.

— Не делай так… при всех, — сказал Льеф, совладав с собой.

— Я понимаю, — Кадан повторил быстрый поцелуй, — я буду осторожен, Льеф.

Льеф отстранился — взгляд его был немного зол — и, взяв со стойки с оружием другой меч, занял позицию напротив Кадана.

— Нападай, — приказал он.

Даже теперь, будучи взрослым, в свободное от походов время Льеф продолжал упражняться дома с мечом, а иногда и показывал приемы юношам при королевском дворе, когда те желали поучиться у него.

Льеф был хорошим учителем. Спокойным, терпеливым и твердым. Но именно от этого сочетания мягкости и непоколебимости Кадан никак не мог сосредоточиться на учебе. Ему казалось, что бархатистый голос Льефа ласкает его, как ночью ласкали сильные руки северянина его тело. И потому, выполняя приказ, Кадан в очередной раз лишь скользнул клинком плашмя по лезвию учительского меча.

— Вот ты где, — послышался голос со стороны.

Кадан заледенел. Это был Рун.

Льеф, казалось, тоже напрягся.

— Учишь раба обращаться с мечом? Ты окончательно проиграл его заклятьям, Льеф. Думаешь, трелля можно чему-то научить? — спросил Рун. Он вошел на площадку и прислонился к оградительному столбу спиной, пожевывая травинку. Взгляд его, устремленный на Кадана, полнился презрением — и ненавистью.

— Перестань, Рун. Предупреждаю тебя, — сказал Льеф.

— Мне больно, — выплюнул Рун, — что этот галл встал между мной и тобой.

— Он бы не стал причиной раздора, если бы ты этого не захотел, — Льеф почти инстинктивно заслонил Кадана собой.

— Тебя ищет отец.

Льеф оглянулся на Кадана.

— Не бойся, я за ним прослежу.

— Это плохая мысль, Рун.

Рун фыркнул.

— Боги, Льеф. Ты сам становишься похожим на него. Где твердое плечо, на которое я мог опереться всегда?

Льеф хотел было ответить, но не успел, потому что Руна уже несло:

— Ты сам стал как женщина, Льеф. Ты, должно быть, тоже ложишься под него? Поэтому он так цепляется за тебя.

Взгляд Льефа, только что напряженный и тяжелый, подернулся льдом.

Рун тоже замолчал.

Над тренировочной площадкой повисла тишина.

— Зачем ты это сказал? — тихо спросил Льеф.

Руну стало неуютно.

— Чтобы ты понял, как глупо выглядишь со стороны, Льеф, — тем не менее огрызнулся он.

— Рун, ты знаешь закон.

Рун молчал.

— Никто не слышал, только ты и я.

— Слышали небо и земля.

— Льеф… — осторожно произнес Кадан, начиная понимать, в какую сторону клонится разговор. Но Льеф лишь задвинул его дальше за спину. Остановить его не мог уже никто. Злость, наполнившая его в тот день, когда он увидел Кадана и Руна вместе за домом, раскалилась добела и стала остывать, превращаясь в настоящую боль. Много позже он думал, что мог бы простить Руна — если бы их в самом деле слышали только небо и земля. Потому что, по большому счету, Льефу было безразлично мнение богов. Но в эту секунду у него за спиной стоял — и слышал его слова — его собственный "бог". И он никогда бы не простил себе, никогда не смог бы смотреть Кадану в глаза, зная, что тот знает, что Льеф побоялся поднять на обидчика меч.

— Идем к твоему отцу, — сказал Льеф все так же спокойно, — я скажу ему, что буду биться с тобой. На перекрестке. На третий день. Как требует того закон.

ГЛАВА 14. Ожидание

— Смыть оскорбление можно только кровью. Я вызываю его на хальмгат.

Эрик хмурился и переводил взгляд с одного на другого.

— Рун, — жестко спросил он, — зачем ты это сказал?

В глазах Руна блестела злость, и когда прозвучал вопрос конунга, злость эта стала только сильней.

— Благодарю за вызов, — сказал он вместо того, чтобы ответить конунгу, — такого вызова и надлежало ждать от тебя. Я принимаю его, и драться мы будем тогда, когда ты пожелаешь.

Эрик встал со своего места и вплотную подошел к обоим.

— Льеф, — обратился он к пасынку. — У моего сына длинный язык. Тебе ли этого не знать?

Льеф молчал и, стиснув зубы, смотрел на него.

— Никто не слышал, — успокаивающе произнес Эрик, — я понимаю, вы оба очень молоды — и вот уже четыре месяца, как не были на войне. Но подумайте обо мне. Я не переживу потери одного из вас.

Рун молчал. А Льеф, может быть, и пошел бы на попятную, но его разозлило то, что Эрик как бы обращался лично к нему. На Руна он не смотрел.

— Ты, конунг, знаешь закон, — сказал Льеф. — Я не могу отступить.

Конунг рыкнул и, взмахнув плащом, вернулся на свой трон.

— И все же, — сухо сказал он, — у вас есть три дня, чтобы обдумать все.

Той ночью Эрик не мог уснуть. Он все думал — как остановить то, чего он давно уже ждал. Рун и Льеф были друзьями. И оба были дороги ему. Но самую сильную боль всегда причиняют те, кто дороже всего.

А вечером Рун прислал к Льефу своих послов.

Сражение должно было проходить на небольшом острове или на перекрестке. Право первого удара принадлежало Руну.

В тот же день договорились о времени и о месте, а так же об оружии. Они могли использовать короткие, заточенные с одной стороны гибкие германские мечи — скрамасаксы, или же длинные, прямые и обоюдоострые. В левой руке каждого был щит, а на теле — любой доспех.

На второй день Рун, затеявший эту свару, уже жалел.

Его разозлил Льеф. Разозлило то, как тот обошелся с ним, толкнув его в грязь, и разозлило то, что Льеф не хочет делиться с ним — хотя сам уже полгода пользовался рабом.

Он, Рун, был сыном конунга. Любимым сыном, и так же точно любили его все воины северной земли.

Он собирал дружины каждый год, и он приносил дары к трону конунга, и все рукоплескали ему, чтобы на будущий год снова пойти с ним в бой.

Он мог бы и один вести дружины — никто не пошел бы за троллеподобным Льефом в поход. Но Льеф был его другом, и с детских лет Рун помогал ему, держал при себе.

"Без меня он был бы никем, — думал Рун. — Без меня он никогда не взял бы своего раба".

И отчасти это было так, потому что Рун и Льеф столько раз заслоняли друг друга в бою, что давно уже потеряли счет взаимным долгам.

Рун услышал голос иноземного скальда на чужеземном берегу и понял, что тот поет заклятья — еще тогда. Такой нездешней силой полнились слова его песни, и таким неземным был взгляд.

"Жаль, что я не убил его в тот раз", — думал Рун.

Впрочем, он пытался. Он нанес удар, но не успел — галл уже зачаровал его побратима. И… отчасти… зачаровал и его.

— Проклятый галл… — бормотал Рун в ту ночь, лежа в постели Сигрун, которая, вопреки обыкновению, пустила его к себе домой, — он испортил все.

Сигрун молчала и смотрела на него. Слова Руна причиняли ей боль.

— Обещай, Сигрун, что отомстишь за меня, — Рун повернулся к ней.

Сигрун сглотнула.

— Я всего лишь женщина, — глухо сказала она и тут же оборвала себя, — да, Рун. Если что-то случится с тобой — он ответит за твою кровь. Но я хотела бы, чтобы ты вернулся живой.

Рун сжал ее ладонь.

— Рун, это глупо, — не выдержала она и, приподнявшись на локте, сверху вниз посмотрела на него, — ты прольешь кровь в бою с братом из-за какого-то дикаря? Кто он тебе? Просто раб. Кто дерется из-за раба?

— Зачем ты говоришь мне об этом, Сигрун? — Рун тоже привстал и в упор посмотрел ей в глаза. — Или не знаешь ты, что если я не явлюсь, он вырежет на земле знак, и каждый скажет, что не могу я исполнить того, что сказал?

Сигрун рыкнула и ударила по кровати кулаком. Соскользнула на пол и скрестила руки на груди.

— А ты, Рун, не ответил на вопрос. Что вам сдался этот хрупкотелый галл? Али мало красивых женщин в нашем краю?

В глазах Руна появилась злость.

— Ты хочешь, чтобы я признался, что я его хочу?

Сигрун заледенела от такой откровенности, и рука ее поднялась, чтобы указать на дверь, но прежде, чем она успела произнести хоть слово, Рун сам поднялся с кровати и продолжил:

— Я хочу его, — выдохнул он Сигрун в губы, — потому что я завоевал его, не мой брат. Я хочу его, потому что он строен, как тростник, Сигрун. Потому что он слаб. Потому что он создан, чтобы принадлежать. И потому что я более заслужил его, чем мой брат.

— Будь ты проклят, Рун, — выплюнула Сигрун, — пусть боги вечно мучают тебя, пока ты не поймешь, что нет счастья в чужой судьбе. Что нет ума у того, кто хочет получить чужое добро. А сейчас уходи. И никогда больше не появляйся у меня.

Рун подобрал с пола штаны и стал натягивать на себя.

— Но ты за меня отомстишь? — спросил он, когда закончил одеваться и снова стоял перед Сигрун, глядя ей в глаза.

— Уйди, Рун. Не хочу больше видеть тебя.

Она отвернулась, и уже в тишине Рун распахнул крышку подземного дома и покинул избу — тем же путем, что и пришел.

Кадану тоже было беспокойно в те дни. Руки его беспрестанно тряслись, а в горле стоял ком.

— Я уже потерял все, — сам не зная, что говорит вслух, произнес он, — зачем еще и ты хочешь оставить меня, Льеф?

— Подойди сюда, Кадан.

Кадан вздрогнул, услышав голос любимого, и испуганно оглянулся на него.

Дождавшись, когда галл подойдет вплотную к нему, Льеф усадил его на одно колено и продолжил:

— Дело не в том, что я хочу или не хочу. Я люблю Руна и уж наверняка не стал бы драться с ним, если б мог. Но есть закон. Если я откажусь или не явлюсь, то слова его станут мне вместо настоящего имени. Мне запрещено будет принимать присягу, и слово мое на тинге больше не будет иметь силу ни за мужчину, ни за женщину. Понимаешь меня?

Кадан отвел взгляд.

Льеф опустил голову, уткнувшись в плечо Кадану, и прошептал:

— Побудь со мной, Кадан. Ты не представляешь, как мне тяжело.

Кадан вздохнул. Он уже понял, что бесполезно просить.

— Он мой брат, Кадан. Я его люблю. Никто не был так добр ко мне, как он.

Кадан закрыл глаза и погладил Льефа по волосам.

— Это глупый закон, Льеф. Что такого он сказал тебе?

Льеф молчал.

— Или ты презираешь меня за то, в чем он обвинил тебя?

Льеф не знал.

— Не важно, что он сказал, — упрямо повторил он, — важно, что он желал оскорбить меня — и оскорбил. И если я прощу его — никто не простит меня. Ни я, ни ты, ни он. Никто уже не будет меня уважать.

Кадан вздохнул и уткнулся ему в макушку.

— Я бы мог дать тебе зелье, Льеф. Оно наделило бы тебя такой силой, что мечи стали бы тебе не страшны.

— Не надо, Кадан, — Льеф качнул головой. — Пусть будет честный бой. Я не боюсь.

Они посидели так молча еще недолго, а потом руки Льефа стали медленно гладить Кадана по спине. Пробрались под курточку, и шершавые пальцы коснулись кожи, такой же нежной, как и полгода назад.

— Твоя магия в самом деле завладела мной… — пробормотал Льеф, снимая с Кадана безрукавку, а затем стягивая через голову рубаху, — я бы умер за тебя.

— Это не магия, — тихо сказал Кадан, — я ничего не делал с тобой.

Льеф не слышал его. Он склонился над любимым и стал медленно покрывать поцелуями его грудь. Поймал сосок и прикусил зубами, так что Кадан тихо охнул, а потом принялся посасывать. Насладившись вдоволь, он опустил Кадана на кровать спиной и опять принялся целовать — но уже подрагивающий живот.

Льеф осторожно стянул штаны с бедер Кадана, и член галла выпрыгнул из них, впервые коснувшись его губ.

Льеф больше не видел смысла отказывать себе. Он поймал его ртом и легонько потрепал, вырывая из горла Кадана стон. Потом выпустил и принялся исследовать языком. Эта часть Кадана была чуть соленой на вкус, но, как и весь он, пахла травой.

Льеф спустился ниже и острым кончиком языка пощекотал яички.

Кадан тяжело дышал и прогибался навстречу, но Льеф лишь дразнил. Он наслаждался властью и полным обладанием, своим правом делать с Каданом все, что хотел — а больше всего он хотел Кадана просто любить.

Распробовав все, что хотел, Льеф рывком перевернул таявшего под ним Кадана на живот и до конца стянул с него штаны.

— Подготовь себя, — приказал он и, отстранившись, начал раздеваться сам. Взгляд его был прикован к Кадану, а тот встал на четвереньки и, пропустив руку между чуть разведенных ног, принялся проникать в себя.

Льеф облизнулся — возбуждение стало таким сильным, что он почти что уже не мог терпеть. Наконец, обнаженный, он опустился на колени позади Кадана и одним махом вошел в него.

Кадан охнул и подался навстречу, насаживаясь до самых яиц.

Льеф подхватил его под живот и потянул назад, усаживая себе на колени.

Кадан откинул голову назад, Льефу на плечо, и медленно покрутил бедрами, привыкая и силясь почувствовать Льефа сполна.

— Люблю тебя, — прошептал он.

— Я тоже люблю тебя, — Льеф поцеловал его в шею пониже ушка и принялся гладить по животу.

Кадан медленно задвигался, насаживаясь на него, принимая глубоко-глубоко. Иногда он открывал глаза, чтобы поймать взгляд Льефа, и тот всякий раз смотрел на него.

Той ночью они почти не спали. Как и в следующую ночь.

На третий день Льеф приказал Кадану приготовить снаряжение.

Боевой наряд северянина был довольно прост: доспехом Льефу служила жесткая войлочная куртка, обшитая металлическими кольцами и пластинами. Ее дополняли продолговатый щит и меч. Разглядывая все это, Кадан не удержался — взялся за меч и кончиком его на обратной стороне куртки нацарапал руну "Защиты" — а затем быстро вывернул куртку назад, даже перед собой стараясь сделать вид, что ничего не произошло.

Родичам обоих соперников не нравился грядущий бой, но обычай не решался нарушить никто.

Минули три ночи, и Рун и Льеф начали облачаться к битве.

Кадан помог Льефу застегнуть доспех, вручил в руки щит.

Эрик сопровождал сына вместе с большим количеством дружинников, а за Льефом шли законоговоритель Скафин и те воины, что взялись свидетельствовать за него.

Договорились, что пять марок серебра составят откуп того, кто окажется ранен.

На земле, где было место каждого из соперников, постелили плащ, как делают, когда дерутся насмерть. С начала поединка даже делать шаг в сторону от плаща было нельзя. Между углами плащей отмерили семь альнов. К самим углам плащей, после того, как прочитали над ними специальные заговоры, пришили большие кольца, в которые вбили "граничные столбы". От других трех краев плаща отмерили три широкие полосы и оградили их, вбив четыре кола. Место это называлось "огороженный рубеж".

Противники и их сопровождающие осмотрели оружие друг друга, чтобы быть уверенными, что на него не было наложено заклятий, и вступили в пределы рубежа.

Законоговоритель огласил законы. Соперники договорились о правилах боя и назначили виру.

— Будешь выкупать живот? — не сдержав усмешки, спросил Льеф.

Рун осклабился зло и качнул головой.

У каждого противника в придачу к обнаженному мечу был еще один, привязанный за рукоятку к правой руке — на случай, если сломается или будет выбит первый меч.

Оба противника заготовили по три щита, и ими они могли прикрываться по очереди. До тех пор, пока хоть один из щитов был цел, бойцы не могли сойти с плаща, но могли отступить до "столбов". Когда же все три были бы разбиты, сходить с места было уже нельзя.

Рун начинал бой. Меч его опустился с силой на щит Льефа сверху, но скользнул вбок.

Теперь наступила очередь Льефа нанести удар — но и щит Руна выдержал напор.

Так бились они до тех пор, пока все три щита каждого не оказались разрублены.

Когда же распался под ударами последний щит, сражающиеся по правилам боя больше не могли сойти с плащей и на шаг и отбивали нападения оружием. С этого момента они сражались уже только мечами, а для самого поединка наступал ключевой этап. Даже случайное касание ногой граничного столба принималось за отступление, если же боец задевал столб обеими ногами — то признавали его сбежавшим с поля боя.

Оба наносили удары один за другим.

Обычно бой длился до того момента, когда один из бойцов получал ранение — и кровь его стекала на плащ. Но ни Рун, ни Льеф не оставили поединка, даже когда оружие уже падало из их рук.

Бой длился уже несколько часов, а у Льефа кровоточило плечо, когда Рун ударил его с такой силой, что куртка оказалась прорублена насквозь. Тело Льефа пронзила боль, и он вскрикнул, но устоял. Через всю его грудь тянулся глубокий порез.

Льеф понял, что долго не выстоит. Бой подходил к концу, и только один выйдет из него живым.

Он рубанул изо всех сил. Рун закричал протяжно и горестно, обида и разочарование слышались в его голосе.

— Будь ты проклят… — прошептал он и рухнул на землю. А в следующую секунду и Льеф стал оседать.

Кадан с коротким вскриком бросился к любимому — никто не останавливал его. Кадан подхватил Льефа на руки, хотя тот был намного тяжелее его, и быстро-быстро зашептал:

— Льеф, Льеф, Льеф… только не умирай. Не оставляй меня одного. Куда бы ты ни ушел, я последую за тобой. В Вальхаллу или в Сид — мне все равно…

Эрик медленно подошел к телу сына. Он не наклонился к нему, потому что даже издали видел, что Рун уже мертв.

— Будьте вы прокляты, — прошептал он, — было у меня два сына — не осталось ни одного. Жизнь Руна не оплатить серебром.

Сигрун стояла в толпе, зажав рот рукой. Как никогда ей хотелось броситься вперед и обнять Руна — но она не была ему ни невестой, ни женой. Слезы душили ее, но ни одна не выступила на щеке.

— Будьте вы прокляты… — прошептала она одними губами, — будьте прокляты, Льеф и Рун. Будь проклят и ты, Эрик, не сумевший их остановить. Пусть души ваши вечно скитаются в пустоте и одиночестве, на какое обречена я.

ГЛАВА 15. Бесприютные

Какое-то время никто не знал, выживет Льеф или умрет. Никто, впрочем, и не стремился сохранить ему жизнь: Эрик отрекся от него, родня Льефа осталась далеко, да и не стала бы вступаться за пасынка, попавшего в немилость к владыке местных земель.

Даже Сигрун дичилась первое время, так что первую ночь Льеф пролежал у костра, разведенного возле частокола, куда Кадан кое-как дотащил его. Костер вышел неровным, да и разжигать его времени толком не было — Кадана куда больше занимало то, как обработать рану, потому что хоть он и знал немного заговоры этих и чужих земель, но куда лучше ведал песни, чем целебную траву.

Каждую секунду опасаясь оставить Льефа одного, он все же собрал в окрестностях кое-что из лекарств. Измолол в ступке, которую выпросил на кухне, и нанес на рану, чтобы не допустить воспаления.

Льеф не приходил в себя несколько часов. Только метался во сне и звал Руна, которого сам же и убил. Кадану с трудом удавалось удерживать его, чтобы Льеф не навредил самому себе.

Всю ночь он не спал, сидел около него, готовый поднести к губам Льефа целебный отвар, снимавший боль.

Так прошло три дня.

На третий день Льеф открыл глаза и увидел склоненное над ним прозрачное лицо, в обрамлении червонного золота волос, и ему показалось, что это валькирия явилась забрать его с собой.

Он протянул руку, чтобы коснуться этого лица.

Кадан тут же перехватил ее и поднес к губам.

— Льеф… — прошептал он, и слезы навернулись ему на глаза.

Льеф хотел ответить, но голос не слушался, и он закрыл глаза опять. А Кадан все сидел, прижав к губам его большую руку, и уже не пытался скрывать слез — его все равно не видел никто. Он забыл о брате и об отце, забыл о своем племени, оставшемся в чужой земле… Весь его мир сузился до исхудавшего, потемневшего лица Льефа и раны, на которую время от времени приходилось наносить мазь.

Он сам в конце концов погрузился в сон, а проснулся от того, что Льеф гладил его по волосам.

Кадан приподнял голову и улыбнулся сквозь слезы, встретившись взглядом с усталыми, но ясными глазами Льефа.

— Бедный мой… — прошептал тот, — я так и не защитил тебя.

Кадан закусил губу и покачал головой. Наклонившись, он легко поцеловал Льефа в губы, силясь выразить то, на что ему не хватало слов. Решиться повторить те слова, что выкрикнул, когда думал, что Льеф уже не выживет, он не мог.

— Кадан… — Льеф облизнул потрескавшиеся губы, — я должен освободить тебя. На тинге.

Кадан непонимающе смотрел на него.

— Если я умру, а ты останешься моим рабом, — сказал он, — ты достанешься моей семье. Если так случится, Кадан, беги на юг.

Кадан рвано выдохнул.

— Если так случится, — сказал он, но голос его дрогнул, — я последую за тобой. Как рабы и наложницы древних времен следовали в костер за своим царем.

— Не время для сказок, Кадан… — Льеф устало прикрыл глаза.

— Самое время, — упрямо сказал Кадан, — потому что в сказках те, кто любит — находят друг друга. А я хочу найти тебя — даже за чертой.

Льеф снова посмотрел на него и, приподняв руку, погладил Кадана по щеке.

— Я люблю тебя, — сказал он, — мне жаль, что эта любовь была такой недолгой. Жаль, что я так мало смог тебе дать. Если бы у меня был другой шанс, Кадан, я бы подарил тебе целый мир. И никогда не позволил бы тебе оказаться рабом.

Кадан молчал, не зная, что сказать. Ему не нужен был мир, он хотел только одного: чтобы Льеф поправился и в этом мире остался с ним.

— Поспи, — наконец произнес он, — я дам тебе отвар, что снимает боль. Тебе нужно больше спать, Льеф.

— Не хочу. Хочу успеть еще немного побыть с тобой.

И все же, несмотря на боль во вспоротой груди, через некоторое время Льеф погрузился в сон.

Когда в очередной раз рассвело, Кадан поднял голову с плеча Льефа, протер глаза и сел. Он увидел стройную фигуру Сигрун в паре шагов.

— Как он? — сухо спросила ведовка.

— Льефу лучше, — тихо и устало ответил Кадан, — он уже приходит в себя. Если бы ты только позволила ему…

— Я принесла лекарств, — перебила его Сигрун, — если сможешь доставить его в мой дом — я позволю ему находиться там.

Кадан благодарно кивнул, хотя за последние дни, проведенные почти без сна и еды, он настолько устал, что не знал, как смог бы доставить куда-то хотя бы себя.

Сигрун присела на корточки над раненым и провела ладонью над его губами, проверяя дыхание. Льеф дышал.

— За то, что я помогу вам, — сказала она, разматывая повязку, которую наложил на рану Кадан, — ты отдашь мне этот браслет, — она кивнула на обручье, все еще украшавшее запястье Кадана.

Тот опустил глаза. Он не любил это украшение, потому что с самого начала чувствовал, что такой огромный кусок золота может принести только беду. Но все же обручье подарил ему Льеф, и Кадан не смел принимать решений без него.

— Если останется на влажной земле — рана загноится, и он умрет, — произнесла Сигрун жестко. Кадан вскинулся и потянулся к браслету.

— Хорошо, — твердо сказал он.

Сигрун ушла, а он тем же вечером нашел тележку для угля и, устроив на ней Льефа, повез его к лечильной избе.

Едва переступив порог, он необычайно отчетливо вспомнил те первые дни, которые провел здесь. Свое отчаянье и тоску по родным. Темные своды дома давили на него со всех сторон.

Но деваться было некуда — Сигрун, безусловно, могла помочь Льефу лучше его самого.

Устроив их на топчане у окна, Сигрун дала обоим еды — и почти мгновенно Кадан уснул. Он много спал все последующие дни, а рану Льефа теперь обрабатывала Сигрун, и, на хорошей еде и в тепле, тот все быстрее приходил в себя.

Теперь уже Льеф, открыв глаза посреди ночи, после долгого дневного сна, подолгу смотрел на Кадана, дремавшего у него на плече, и не знал, куда выплеснуть теснившуюся в груди любовь.

— Сердце мое, — шептал он и гладил Кадана по щеке, а тот во сне накрывал его ладонь своей рукой и прижимал еще плотней.

Кадан почти не отходил от него, лишь иногда Сигрун посылала его набрать травы для лекарств. Обычно в это время Льеф спал, но как-то случилось, что он проснулся, пока Сигрун меняла повязку. Несколько секунд он следил за ее руками, аккуратно наносившими мазь, а затем произнес:

— Сигрун, прости меня.

Руки Сигрун дрогнули, и она отскочила назад, опасливо глядя на него.

— Прости, — повторил Льеф, — я бы отступил, если бы мог.

Сигрун сглотнула и на секунду прикрыла глаза, а потом снова посмотрела на него в упор.

— Я никогда не смогу простить тебя, Льеф. Ты отнял мою любовь и мою судьбу.

— Мне жаль.

— Никто больше не возьмет меня в жены, ты сам знаешь почему. Да я и не хочу никого. Только его…

Льеф облизнул губы. Никогда раньше он не знал жалости, но никогда раньше он и не причинял боли тем, кто был дорог ему.

— Рун не оставил мне выбора, — произнес он медленно, — он сказал те слова, за которые я не мог не убить его. Таков закон.

— Оправдывай себя, — Сигрун сжала руку в кулак, — проклятье братоубийцы всегда будет преследовать тебя. Наказанием тебе станет ненависть тех немногих, кто тебя любил.

Льеф закрыл глаза.

— Я знаю, — сказал он. — Знаю, насколько сильна моя вина. Он был мой побратим. Там, где его кровь окропила землю — была и моя. Убивая его — я убил себя.

Наступила тишина.

— Почему ты помогаешь мне, если так ненавидишь? — спросил через какое-то время Льеф.

— Потому что никто больше не возьмет тебя в дом.

Вернулся Кадан, и разговор понемногу угас. Серые дни проходили один за другим, и хотя за окном расцветала весна, никто не чувствовал ее — ни Льеф, потерявший брата, ни Кадан, все еще боявшийся потерять любимого. Ни Сигрун, уже потерявшая жениха. Ни Эрик, который одного сына потерял — а другого лишил себя сам.

В первую ночь месяца сбора яиц он выгадал момент, когда Сигрун собирала травы и осталась одна.

— В этом году никто не пойдет в поход. Значит, следующая зима будет тяжела.

Сигрун вскрикнула от неожиданности, услышав его голос. Обернулась к конунгу и замерла.

— Многие умрут, — продолжил конунг.

— Ты пугаешь меня.

— Мне придется делить — кто получит больше, а кто меньше зерна.

Сигрун перевела дух.

— Мне твои угрозы не страшны, Эрик. Вы не сможете без меня и всегда будете платить мне за то, что ваши воины лежат в моей избе.

— Может быть, и так.

— Я простая знахарка. Чем я могла привлечь тебя?

— Ты знаешь чем.

— Льеф, — устало сказала она.

— Мне нет покоя, Сигрун, — конунг шагнул к ней, — нет покоя с тех пор, как умер мой сын. Я не сплю и не ем. Двое было юношей в моем доме, которых я любил больше, чем себя. Теперь не осталось ни одного.

— Так впусти Льефа в дом, — все так же устало сказала Сигрун, — что ты хочешь от меня?

— Я не могу, Сигрун. Он убил сына, которого я любил.

Сигрун качнула головой.

— От твоего недуга нет лекарства, конунг. Как и от моего.

— Есть. И мы оба знаем его.

— Тебе оно не поможет. А я… не возьмусь за него.

Сигрун поклонилась.

— Прости, Эрик, мне нужно закончить зелье, пока не потухла луна.

Она отвернулась и пошла прочь.

— Подумай, — крикнул ей вслед конунг. — Никто, кроме тебя, не сможет мне помочь.

ГЛАВА 16. Двое

Теперь пришло время Кадана рассказывать легенды своего народа.

Льеф лежал целыми днями неподвижно и не знал, чем мог бы занять голову. Кадан видел в его глазах отражение Руна, и стоило филиду надолго замолкнуть, как Льеф в очередной раз брался рассказывать о своих детских играх, о птичьих гнездах на вершинах гор, о том, как на спор они с Руном брались переплыть залив, и о том, как Рун притопил его, но Льеф все равно победил.

Он рассказывал, и в глазах сурового викинга блестели слезы, как будто он был ребенком, потерявшим семью.

Кадану было неуютно. Не потому, что он знал другого Руна, а потому, что он стал причиной спора, который теперь обернулся для Льефа такой болью.

— Льеф, я не хотел, чтобы так произошло… — сказал он как-то.

Льеф недоумевающе посмотрел на него.

— Я бы никогда не попросил тебя о таком, — продолжил Кадан и положил ладонь на щеку Льефу. Сейчас борода его, не стриженная несколько недель, порядком отросла и спуталась, и такими же неопрятными стали волосы, но Кадан видел на усталом, изможденном недугом лице только огромные голубые глаза, живые и полные лихорадочного блеска безумия.

— Я знаю, — Льеф стиснул его ладонь и отодвинул от себя, — это судьба, Кадан. Ни ты, ни я — никто не мог ничего изменить.

— Я не верю в судьбу, — признался Кадан, — как будущее может быть начертано на роду?

— Будущее не начертано, — сказал Льеф, ненадолго отвлекаясь от своих горестных мыслей. — Время — это колесо. Оно вращается, и зимы сменяют лето, осень — весну. Все, что будет — уже было когда-то, и произойдет опять.

— Мой брат мертв. Он уже не обнимет меня второй раз. Как и… — Кадан замолк ненадолго, но потом все-таки продолжил: — как и твой.

— Нет, не так, — Льеф даже оживился, немного задумавшись о том, что собирался сказать, — настанет время, и родятся люди с нашей кровью, которые получат наши имена. Как три поколения назад в семье моего отца уже рождался Льеф.

— И он был так же черноволос?

Льеф запнулся.

— Не знаю, — сказал он, — но, может, это не имеет значения? Волосы могут менять цвет. Главное — какая судьба нас ведет.

— И что? Ты веришь, что ничего не изменить, Льеф? Как можно так жить?

Льеф повел плечом и отвернулся к окну.

— Да, — сказал он задумчиво, — я верю, что все решено еще до нас.

— Если так тебе проще жить, — Кадан вздохнул, — но в моем роду уже никогда не родится мой брат. Потому что нет больше моего рода. Остался только я — твой раб. Тихо, — заметив, что Льеф собирается что-то сказать, он накрыл его рот рукой. — Я не выбрал бы другой судьбы для себя, Льеф. Но я твой раб — и никогда не заведу детей. На мне окончится мой род.

Льеф смотрел на него и пытался осознать то, что сказал Кадан.

— Ты бы хотел? — спросил он.

— Я бы хотел быть с тобой.

— Но ты бы хотел продолжить свой род?

Кадан молчал.

— Что говорить об этом сейчас? — спросил он.

Льеф потянулся к вороху своих вещей и тут же, издав нечленораздельный звук, взялся за грудь.

Кадан торопливо наклонился и подал ему куртку, к которой тянулась рука Льефа.

— Возьми, — Льеф достал из кармана, пришитого к куртке с обратной стороны, мешочек с серебром, — иди к дому, что стоит на самом востоке деревни, и постучи три раза.

Кадан непонимающе смотрел на него.

— Выйдет мать Олма. Скажи, что хочешь, чтобы дочь ее для тебя родила. Ее дочери рожают для всех.

Кадан непонимающе смотрел на него.

— Иди, Кадан. Мы заберем ребенка через год.

— Я не это имел в виду, Льеф…

— Иди. Я твой господин — и я отдал тебе приказ.

Кадан не решился спорить больше. Он встал и пошел прочь.

Сигрун появилась в комнате почти сразу, как будто только этого и ждала.

— Ты так заботлив с ним, — сказала она. В глазах ее уже таилась злоба, порожденная предчувствием одиночества, но Льеф не видел ее.

— Пусть судьба будет благосклонна хоть к кому-то из нас, — сказал он и отвернулся к окну, где на фоне закатного неба Кадан медленно брел прочь.

— Если бы из всех нас был только один, кому хватило бы милости судьбы, ты бы выбрал его.

Льеф кивнул.

— Тебя это удивляет? — спросил он и посмотрел на нее.

— Рун никогда не выбрал бы счастье для меня.

Льеф пожал плечами.

— Я не знаю, Сигрун. Может, ты ошиблась, когда полюбила его?

— Разве я могла выбирать, кого буду любить? — она подошла к окну и тоже остановила взгляд на стройной фигурке, почти что скрывшейся в вечернем тумане.

— Столько мужчин добивалось тебя. Но ты выбрала его.

— Да, — подтвердила Сигрун, — я выбрала его. И я не выбрала бы никого другого, если бы мне предложили выбирать еще раз. Так же, как ты в любой из жизней выбрал бы братом его.

Льеф молчал. Он снова думал о Руне и о том, что произошло.

— В любой из жизней, — сказал он наконец негромко, — я сделал бы все, чтобы с Каданом все было хорошо. Даже если для этого мне пришлось бы потерять брата и всю семью. Иногда мне кажется, что в то мгновение, когда я увидел его в первый раз, не молот богов ударил о землю, но я лишь увидел прошлое в его глазах. Как ты думаешь, Сигрун, может мой предок, которого звали Льеф, тоже был влюблен в него?

— Вряд ли, — Сигрун дернула головой, — в твоем роду не было тех, кто любил бы мужчин.

Льеф не ответил ей ничего. Только после долгого молчания, когда Сигрун уже собиралась уходить, он произнес:

— Сигрун… я прошу тебя. Помоги мне еще раз.

Повернув голову, Сигрун посмотрела на него.

— Я хочу встретиться с конунгом. Приведи его сюда.

— Сомневаюсь, — сухо сказала Сигрун, — что он станет с тобой говорить.

— И все же… я прошу тебя.

— Хорошо. Я схожу к нему — когда закончу дела.

Кадан вернулся в избу, когда солнце давно уже зашло. Он стоял в темноте и долго боялся приблизиться к Льефу, не замечая, что тот смотрит на него из-под приспущенных век. Наконец он шагнул вперед и прошептал:

— Прости…

— За что? — тут же откликнулся Льеф. — Я сам приказал тебе идти.

— Я не смог… не смог выполнить приказ.

Льеф снова прикрыл глаза.

— Иди ко мне, — позвал он.

Кадан подошел и осторожно пристроился на краешек топчана.

— Нет, не так, — Льеф потянул его на себя, — побудь со мной, как бывал, когда все еще было хорошо.

Кадан скинул сапоги, прилег на то место, которое, подвинувшись, освободил для него Льеф, и пристроил голову ему на плечо, стараясь не потревожить рану.

— Никогда больше не отпускай меня, — попросил он.

Льеф не ответил, потому что понятия не имел, что ждет их впереди, и не хотел попусту обещать.

— Я всегда буду думать о тебе, — только и сказал он, — даже если ты будешь далеко.

Кадан погладил его по плечу.

— Тебе хоть немножечко лучше? — спросил он.

— Я поправлюсь, — сказал Льеф. Это была ложь. Уже третьи сутки его терзала боль, и она не становилась слабей.

ГЛАВА 17. Колдовство

— Сигрун. Пс.

Сигрун вздрогнула, услышав голос, зовущий ее в темноте, и на мгновение ей показалось, что это злые альвы пришли за ней.

— Кто здесь? — сухо спросила она, положив ладонь на рукоять ножа, и мужская фигура выступила из сумрака, закутанная в плащ.

— Ты не приняла решения, Сигрун?

Сигрун повела плечом.

— Я уже сказала тебе все.

— Тогда отдай мне его.

Сигрун колебалась.

— Я не могу, — устало сказала она, — я обещала ему кров. И… он хочет поговорить с тобой.

— Мне не о чем говорить с убийцей моего сына, — свет луны упал на лицо конунга, и Сигрун увидела незнакомый, ледяной блеск в его глазах. Никогда она не видела первого из северян таким.

Конунг Эрик никогда не отличался жестокостью, хотя и умел строго блюсти закон. Однако к тем, кто был верен ему, он был справедлив и добр.

Теперь же в глазах его блестело безумие, и если бы Сигрун не знала, зачем он пришел — побоялась бы находиться рядом с ним.

— Если не хочешь моего лечения — то прошу, оставь мой дом, — как могла спокойно сказала Сигрун. — Если же думаешь, что мои травы могут тебе помочь — то возможно, я что-нибудь подберу.

— Я не нуждаюсь в твоих отварах, женщина. Верни мне сына — если хочешь помочь.

— Не кричи, — ровно произнесла Сигрун, и в ее глазах тоже блеснул холодный огонек. — Колесо судьбы повернется, и ты встретишь его опять — но берегись, конунг. Судьба не любит тех, кто ставит себя выше нее.

Конунг молчал.

— Оставь меня теперь, — закончила Сигрун, — я должна закончить свои дела.

Эрик, скрипнув зубами, побрел прочь, а Сигрун присела на корточки и продолжила собирать траву.

— Резеда… — пробормотала она, — что еще… он назвал еще одну траву… ночница, да…

Оглядевшись, Сигрун сорвала с невысокого кустика несколько листков и убрала в висевший на поясе мешочек.

Она подняла глаза на луну и повторила про себя, как и научил ее галл: "Льеф. Да наполнят тебя зимние холода".

Продолжая повторять этот короткий заговор, Сигрун двинулась домой.

Кадан, как обычно, сидел на краешке топчана своего возлюбленного и дремал. Голова его лежала у Льефа на плече, а рука Льефа чуть обнимала его.

Сигрун стало тошно. Ей было тошно каждый раз, когда она видела этих двоих, которые ценой жизни ее любимого получили то, чего никогда уже не будет у нее.

"Льеф. Да наполнит твое сердце зима", — повторила она и, взяв в руки ступку, принялась готовить лечебный отвар.

Дни шли за днями, и за окнами расцветали первые цветы. Деревья шелестели листвой, и любой уже встал бы на ноги, какой бы тяжкой не была болезнь.

Но Льеф продолжал лежать. Кадан видел, что боль возлюбленного становится только сильнее день ото дня, и не знал, как мог бы ему помочь.

Сигрун старательно меняла повязки каждый день и по новой наносила мазь. Мягкие пальцы ее двигались аккуратно, не причиняя вреда — но Кадан видел и то, что толку от них нет.

Он сам исхудал в бесконечном наблюдении за Льефом и с трудом сдерживал слезы, глядя на его осунувшееся лицо.

— Льеф мой… — шептал он и гладил воина, все реже приходившего в себя, по заросшей щеке.

Кадан не мог понять, когда болезнь снова начала одолевать Льефа — ведь в первые дни он шел на поправку, а потом будто перевесила другая чаша весов.

Льеф бесконечно звал Руна и обвинял себя в том, что сгубил его, а Кадан знал, что отчаянье и ненависть порой бывают страшнее клинка.

— Перестань корить себя, мой милый Льеф, — шептал он, — толку нет, если хочешь — пусть буду я во всем виноват.

Но Льеф не слушал его. Он все чаще отказывался пить и есть и как будто бы звал к себе смерть.

Однажды, когда Кадан поднес к его губам плошку с травяным отваром, Льеф взметнул руку, и плошка, кувыркаясь, полетела на пол.

— Не буду, — рявкнул он, внезапно вернув голосу прежнюю силу. — Кадан, дай мне спокойно отойти.

Кадан стиснул зубы.

— Отойти, — медленно произнес он, — и бросить меня?

Льеф молчал.

— Или не ты клялся, что мы вместе отправимся за грань?

Льеф закрыл глаза.

— Прости, — устало сказал он.

Кадан медленно встал и взял плошку с пола.

Он замер, разглядывая уродливый знак, начерченный на дне — руну "Смерть".

— Кадан, он съел?.. — Сигрун, вошедшая в избу, замолкла на полуслове, увидев, что Кадан стоит с плошкой в руках.

Кадан медленно поднял взгляд на нее. Глаза его были непривычно черны.

— Взгляни, — сказал он, и Сигрун не сразу узнала голос галла. Но подошла.

— Что это? — спросила она.

— Ты знаешь. Ты сама научила меня.

Сигрун вгляделась в знак.

— Но кто мог это начертать? — спросила она и перевела взгляд с плошки на Кадана.

— Не знаю, — сказал Кадан, — я никого не знаю здесь, кроме тебя.

— Ты же не думаешь, что я… — обида сменялась злостью в ее глазах, — ну, это уж слишком, трелль. Я пустила вас в дом. Но, видимо, следовало бросить вас умирать.

— Прости, — Кадан отвел взгляд.

— Что здесь произошло? — требовательно спросила Сигрун.

— Он отказывался пить и уронил чашку на пол.

— Ладно, — Сигрун вздохнула, — я принесу еще. А эту разбей. Не нужна мне в доме проклятая вещь.

Кадан все еще в задумчивости опустился на топчан. Через несколько минут Сигрун принесла новую миску, и он благодарно кивнул.

Девушка удалилась, а Кадан приподнял миску, рассматривая дно. Затем опустил и принюхался, пытаясь определить, какие травы входят в состав — все было хорошо. Только после этого он поднес чарку Льефу к губам.

С тех пор он проверял всю еду и однажды, учуяв запах ночевки — растения безвредного, но часто добавлявшегося в магические отвары, вылил содержимое плошки за окно.

Льеф был к тому времени уже настолько вымотан, что не спорил с ним ни о чем. Кадан никак не мог понять, идет ли он на поправку или нет. А однажды вечером в дверь постучали — но внутрь вошла не Сигрун. Она бы и не стала стучать. На пороге появился конунг, закутанный в мягкий шерстяной плащ.

Льеф заставил себя открыть глаза, внимательно смотрел на него и молчал. Конунг тоже молчал.

Кадан обшарил комнату глазами — ему было неуютно в перекрестье этих взглядов, и он чувствовал, что кто-то должен начать разговор.

Взгляд его упал на оставленную Сигрун у кровати больного чашу с водой.

— Мы приветствуем тебя, конунг, испей с нами из одной чаши, если пришел с миром.

Кадан взял чашу и с поклоном поднес ее конунгу.

Тот, поколебавшись, сделал глоток. Затем осушил остаток залпом — с дороги у него пересохло горло, — и со стуком поставил чашу обратно на стол.

— Приветствую тебя… — хрипло произнес Льеф, — мой названый отец.

— Ты потерял право называть меня так.

Льеф замолк.

Конунг шагнул вперед.

— Я пришел посмотреть тебе в глаза, убийца Руна.

— Зачем?..

— Я хочу знать, сын рабыни, которого я приютил и который предал мой дом — рад ли ты, что остался жив?

Льеф устало опустил веки.

— Нет, — тихо сказал он.

Но Эрик по-прежнему не находил себе покоя.

— Я вложил в твои руки меч, — сказал он и, взявшись за рукоять меча, лежавшего у топчана Льефа, отбросил его в сторону, — мой кузнец выковал его для тебя.

Льеф молчал. Снова открыв глаза, он просто смотрел на своего палача.

— Я приказал изготовить для тебя доспех, — не находя ответа на свою ярость, Эрик вынужден был повысить голос. Он схватил в руки панцирь Льефа, лежавший тут же рядом, и замер, увидев сквозь сквозную дыру на груди зияющую на подкладке руну. — Колдун, — выдохнул он, поднимая ошарашенный взгляд на Льефа.

Льеф не понимал ничего, а у Кадана вдруг вышибло воздух из легких.

— Это не так, — с трудом выдавил он из себя. — Это не он начертил, это я.

Льеф с неожиданной силой рванул его на себя и зажал рот рукой.

Эрик переводил взгляд с одного на другого.

— Как низок ты, Льеф, сын Хальрода… — он замолк, впервые в жизни не находя слов, — как низок ты… приказав своему треллю использовать против побратима колдовство. Даже так, тайными знаниями, ты не решился сразиться с ним сам.

Льеф молчал, не зная, что сказать.

Эрик хотел было отшвырнуть панцирь прочь, но тут же одумался и прижал его к себе, будто опасаясь, что кто-то попытается вырвать его из его рук. Он попятился назад.

— Эрик, это ложь, — попытался возразить Льеф в последний раз, но Эрик давно уже не слышал его.

— Я соберу тинг, — пробормотал он будто бы в бреду, — будьте вы прокляты, Льеф и его раб, и ведовка Сигрун, что помогала ему. Пусть вечно сердце ваше полнит та боль, что наполнила мое. Жизнь Руна не оплатишь серебром.

Вопреки ожиданиям Кадана, визит Эрика Льефа взбодрил. Он стал меньше спать и хотя выглядел обеспокоенным, казался теперь более здоровым и живым.

Кадан все ждал, когда же Льеф захочет наказать его, и долго ждать не пришлось. Льеф сдерживался до вечера. Всю ночь не спал, а наутро, едва Кадан, лежавший на его плече, открыл глаза — встретился взглядом с холодными голубыми глазами.

— Зачем ты это сделал? — спросил Льеф.

Кадан молчал и испуганно глядел на него.

Льеф поджал губы и прижался к его лбу лбом.

— Зачем ты это сделал, галл… — почти умоляюще прошептал он, но Кадан все еще не отвечал.

— Что теперь будет? — спросил он. — По закону ты должен отдать меня конунгу, чтобы он учинил расправу надо мной.

— А ты будто бы и не боишься этого совсем?

— Нет, не боюсь. Я еще осенью должен был умереть. Я хочу только, чтобы ты выжил, вот и все.

— Я не отдам тебя. Я отвечаю за тебя как господин. Если бы он попросил виру — я бы заплатил. Он мне как отец, Кадан, можешь понять?

— Я понимаю, — прошептал Кадан и отвернулся, — я лишил тебя всех. Сначала брата, а теперь и отца. Может, все же лучше выдать меня, а, Льеф?

— Никогда.

Льеф прижал его к себе.

— Тогда что будет теперь? — спросил Кадан. Льеф молчал. Он не знал.

Ответ пришел через несколько дней. Все эти дни Льеф выспрашивал Сигрун про тинг, но та оставалась мрачна.

— Как только сможешь ходить — покинь мой дом, — сказала она. — Я не хочу рисковать из-за тебя.

Льеф кивнул.

— Я уйду раньше, — сказал он и посмотрел на Кадана, — собери нам лекарств, и на рассвете мы оставим твою избу. И Сигру… — Сигрун уже собиралась уходить, но Льеф поймал ее ладонь, и она обернулась, — спасибо за все.

Сигрун вырвала ладонь. Ее снова наполнило то чувство, которое она испытывала всегда, когда видела счастье этих двоих.

Но им не суждено было встретить рассвет в лекарской избе. Серебристый диск луны затопили облака, и ночь была темна. Льеф по обыкновению не мог спать, и все рассматривал лицо Кадана на своем плече.

— Я люблю тебя, — прошептал он, как шептал иногда в эти дни.

И потому, полный собственных горестных мыслей, он не расслышал крики вдали и не понял, кто и зачем кричит.

Только когда за окном замелькали огни, а воины Эрика окружили избу, Льеф понял. Какое решение принял тинг.

Он принялся расталкивать Кадана и, когда тот раскрыл еще сонные глаза, приказал:

— Быстрее. Набери в мешок еды и уходи.

— Что?

— Ты слышал меня.

— Сигрун, — уже слышался голос Эрика за окном. Он стоял перед входом в избу, и пламя факела освещало его лицо.

— Что?

Лекарка распахнула дверь и, удерживая нож в руках, замерла на пороге.

— Преступники должны быть наказаны. Дом, что укрыл их, будет сожжен.

Глаза Сигрун загорелись злостью.

— Ты спалишь мою избу, конунг? После всего, что я сделала для твоих сыновей?

Она вытянула руку и обвела пальцем кольцо столпившихся кругом людей.

— Вы все. Кто из вас не лежал в моей избе? Кто не приходил ко мне за зельем, чтобы снять головную боль? Кто не просил у меня руну, чтобы зачаровать доспех? И теперь вы явились ко мне с огнем?

— Ты можешь уйти, — примирительно произнес один из бондов пришедших с Эриком, — Льеф не муж тебе, не брат и не отец. Ты не должна отвечать за него.

— Но вы пришли сжечь мой дом, — на губах Сигрун заиграла злая улыбка. Ей не было страшно. Любой страх улетучился из ее груди в то мгновение, когда душа Руна покинула его тело.

— Таков закон, — ответил другой бонд и тоже выступил вперед.

— Так знайте же, — шаль Сигрун взметнулась вверх подобно языку пламени, когда она снова воздела руку и начертила в воздухе руну ненависти. — Что будет проклят всякий, на чьих руках окажется моя кровь. Что будет вечно скитаться в мире людей, потеряв дорогу в царство богов, тот, кто отважится первым бросить факел в мой дом.

Наступила тишина. Никто не желал теперь выходить вперед, все до одного бонды поверили ее словам.

А затем оставшиеся в доме услышали гортанный выкрик Эрика — и тут же полный боли и ненависти женский вопль. Факел Эрика первый пересек очерченную рукой Сигрун черту, и головня угодила ей в лицо.

— Будь ты проклят, — прокричала она. — Будь ты проклят, конунг, который не знает верности и убивает своих детей.

Льефу, кое-как поднявшемуся с кровати, удалось добраться до нее и затащить в дом, а Кадан тут же захлопнул дверь.

— Что теперь? — спросил он.

— Мешок, — приказал Льеф.

Ответственность за близких придала ему сил.

Факелы уже неслись к избе один за другим.

Усадив подвывавшую от боли Сигрун на пол, Льеф принялся отбрасывать с пола шерстяные ковры, отыскивая вход в подземный дом — он знал, что найдет его, потому что именно так Рун проникал в избу — и рассказывал об этом ему.

Наконец, обнаружив люк, ведущий под землю, он распахнул его и первым втолкнул внутрь Кадана, державшего в руках мешок с едой.

Льеф попытался ухватить Сигрун за плечо, но та отбивалась как могла и сорванным голосом продолжала нашептывать проклятья.

— Будьте вы прокляты… — бормотала она, — будьте прокляты, Рун, Кадан, и Льеф. Будь проклят и ты, Эрик, что их не уберег.

Пламя уже танцевало на топчанах, а голоса палачей за окнами затянули погребальную песню, обращенную к богам.

Наконец Льефу удалось ухватить Сигрун поперек туловища и затолкать ее в открывшийся проем. Он спрыгнул туда же сам и захлопнул люк над головой, а в следующую секунду пламя заплясало и на самом люке.

ГЛАВА 18. Бегство

Тоннель, прорытый под домом Сигрун, вел не слишком далеко, но заканчивался в таком глухом лесу, что беглецов было не разглядеть издалека.

Сигрун тоже молчала. Мысли, недавно такие ясные, теперь путались в ее голове. Все последние недели она терзалась смесью преданности, милосердия и ненависти к тому, кто отнял у нее любимого. Каждый раз, когда она смешивала лекарства для Льефа, много раз вместе с Руном посещавшего ее дом, рука ее сама тянулась к склянке с отворотным зельем, какое научил ее делать галл. Каждый раз, когда она наливала в плошку еду, пальцы сами чертили на миске знаки проклятья. Но теперь все эти чувства угасли, оставив только одну ненависть, припорошенную болью.

— Будьте прокляты вы все, — бесконечным речитативом звучало у нее в голове.

К тому времени, когда они выбрались из спрятанной в густом кустарнике небольшой пещерки, над вершинами деревьев уже слабо алел рассвет.

Льеф припал к каменистому склону, тяжело дыша. Кадан тут же потянулся к нему, но Льеф отодвинул его руку.

— Я воин, — сказал он.

Кадан не обратил внимания на его слова. Только спросил:

— У меня есть мазь. Нанести?

Льеф качнул головой.

Оба посмотрели на Сигрун.

Ведовка смотрела в пустоту перед собой и одними губами нашептывала слова, которые нетрудно было бы угадать: будьте прокляты вы все.

Помолчав, Кадан решился задать вопрос, который вертелся у него в голове, но который он боялся произнести вслух:

— Что теперь?

Он впервые оказывался настолько далеко от людей, лишенный всякой опоры, без жилья и возможности отыскать еду.

Льеф не знал. Хотя он не боялся ни леса, ни разбойников, ни хищных зверей, он тоже не понимал, что может делать теперь, лишившись семьи и друзей.

— Можно пойти на юг, — после долгой паузы сказал он, хотя и сам понимал, что на юге им делать нечего: там обитали племена, которым чужаки нужны были еще меньше, чем он здесь своей семье.

Льеф думал и о семье. О том, что отец мог бы дать выкуп за него. Но и тут же о том, что, скорее всего, не даст. Семья Эрика давно уже была ему куда большей семьей, чем родные по крови в доме отца. И если уж даже Эрик отказался от него — то тем более откажется и эрл.

— Ты мог бы отдать меня… — в унисон его мыслям произнес Кадан.

Льеф посмотрел на него и на секунду представил изломанное пытками тело Кадана, висящее над входом в его дом — как вешали тела треллей, за которых хозяин отказывался платить виру.

Руки сами притянули Кадана, и Льеф прижал его к себе, не обращая внимания на колыхнувшуюся внутри боль.

Кадан на секунду прижался щекой к его небритой щеке, а потом погладил по плечу.

— Ладно, — он вздохнул, — давай попробую разжечь костер. Ты весь продрог.

Льеф качнул головой.

— Мы недалеко ушли, — сказал он, — нужно забраться глубже в лес. Он повернулся к ведовке и позвал: — Сигрун.

Сигрун не обращала никакого внимания на него. А Льеф не знал, что делать. Он знал ее уже много лет и был виноват перед ней, но и сил на то, чтобы тащить ее на себе, не имел.

— Она рисовала погибельные руны на твоей посуде, — вполголоса сказал Кадан.

Льеф дернулся и в сомнении посмотрел на него.

— Прости. Я не хотел говорить, ты и так болел, — Кадан опустил глаза, — но ты должен знать, что с ней нужно быть настороже.

Льеф поджал губы и дернул плечом.

— Тогда пусть решает свою судьбу сама, — сказал он и, оглядевшись, попытался определить где юг, а затем шагнул туда.

В следующую секунду он оступился, и Кадан молнией метнулся к нему, чтобы подхватить под плечо.

Так они и шли — придерживая друг друга и почти обнявшись.

Кругом расцветало лето. Щебетали птицы в кронах северных сосен и елей. Стоял густой запах первых цветов.

Но ни одному, ни другому не было радостно от того, что наконец закончилась зима.

Когда оба устали настолько, что уже не могли идти, а солнце медленно закатывалось за горизонт, Льеф все же попросил Кадана разжечь костер.

— Я попробую поймать дичь, — сказал он и взял из рук Кадана лук — все снаряжение тот нес с собой.

Кадан кивнул и, опустив на землю мешки, принялся собирать валежник — костры по-прежнему давались ему не очень хорошо. Но он хотел хоть немного помочь Льефу и потому сидел и крутил палочку в ладонях, стараясь поджечь сухой мох, до тех пор пока Льеф не вернулся с уткой в руках.

Льеф выглядел измотанным, и потому Кадан ничего спрашивать не стал, только освободил ему место у костра.

— У нас есть вода? — спросил Льеф.

— Немного, то что у Сигрун нашел.

Кадан потянулся за флягой, намереваясь передать ее Льефу, но тот качнул головой.

— Оставь пока. Разве что по глотку.

Он опасался, что выйти к реке удастся нескоро — большая часть берегов была такой каменистой, что трудно было бы даже наполнить флягу.

Когда оба уже заканчивали есть, Кадан вздрогнул, заметив среди деревьев смутную тень. Сигрун тоже вышла к костру. Опустилась на землю напротив них и замерла, вытянув руки к огню. Слабый ветер трепал ее волосы, а лицо казалось восковой маской в наступившей темноте. И алым лепестком пламени на коже пылал ожог. Кожа вздыбилась, не оставив и следа былой красоты на этой половине ее лица.

Ни Льефу, ни Кадану не хотелось с ней говорить — и говорить при ней между собой. Но никто не решался ее прогнать.

В конце концов, обнявшись, они устроились на земле и уснули. Льеф просыпался от каждого шороха, но так и не смог распознать тот момент, когда Сигрун ушла: когда утром они открыли глаза, то у костра уже остались вдвоем.

Костер все еще тлел. Кадан сидел возле него, обняв руками колени и глядя в огонь.

Льеф приподнялся — здесь, на свежем воздухе, ему стало заметно легче, чем в угрюмой избе — и приник к его спине, положив голову Кадану на плечо.

— Я люблю тебя, — прошептал тот и закусил губу.

Льеф молчал, ожидая продолжения.

— Люблю, Льеф, но ты сам знаешь, нет смысла идти на юг. Там племена, которым мы не нужны.

Льеф вздохнул.

— Что ты предлагаешь? — спросил он.

— Не знаю… — Кадан спрятал лицо в коленях.

Льеф прикрыл глаза и попытался расслабиться, раствориться в солнечных лучиках, пронзавших его веки.

— Я тоже не хочу на юг, — сказал он. — Через два месяца будет новый тинг. Я выйду перед всеми и докажу твою правоту. А еще… Я скажу всем, что ты свободен. Чтобы, если меня убьют, тебя никто не винил.

— Льеф.

Льеф прикрыл ему рот ладонью.

— Я твой хозяин — и я так решил.

Льеф поцеловал Кадана в лоб.

Кадан потерся виском о его висок и снова отвернулся к огню.

— Два месяца… — сказал он, — мы проведем их в лесу?

— Да. Вдвоем. Я буду ловить дичь. А ты — разжигать огонь. Мы будем сторониться людей, потому что если кто-то увидит нас — то по праву может убить. Мы преступники, мы уже мертвы для них.

— А как ты докажешь свою правоту?

Льеф снова замолк.

— Не знаю, — сказал он, — я вызову Эрика на бой.

— И ты убьешь его?

— Не знаю, — повторил Льеф. — Он должен был принять виру, Кадан. Таков был договор.

— Но я начертил руну, и она сделала неправедным ваш бой.

Льеф надолго замолк.

— Разве руны помогли Сигрун сгубить меня? — спросил наконец он. — И разве твоя руна сделала непробиваемым мой доспех? Кто знает — есть колдовство или нет?

— Я не знаю, — признался Кадан, — я просто хотел тебя хотя бы чуточку защитить.

— Я не буду спорить с тобой, — сказал Льеф, — хотя ты мужчина, но снова говоришь как жена. А мужчине недостойно спорить с женой.

Кадан повернулся и легонько его поцеловал.

— Но я и люблю тебя как жена, — сказал он, — разве это не стоит того?

— Стоит. Все, что случилось с нами, стоит того, чтобы две луны провести с тобой.

ГЛАВА 19. Тинг

Два месяца они провели в лесу среди пения птиц и шороха листвы. Днем охотились и собирали коренья, а вечером любили друг друга у костра.

А в одну из ночей Льеф позволил Кадану то, чем заклеймил его Рун. И хотя поначалу было стыдно и казалось, что наутро он перестанет быть собой, любовь и благодарность в глазах Кадана заставляли забыть обо всем. И когда наутро они проснулись, по обыкновению в объятьях друг друга, Кадан смотрел на него с такой нежностью, и такая преданность была в его глазах, что Льеф подумал, что все идет ровно так, как и должно.

Но стоило людям промелькнуть вдали, как приходилось им тушить костер. И не было покоя Льефу — каждую ночь ему снилась усадьба названного отца и брат, погибший от его руки.

И сколько бы ни гладил Кадан его по щеке, сколько бы ни силился притупить эту боль, он ничем не мог помочь.

Потому, когда приблизилась ночь летнего праздника, и в окрестностях усадьбы конунга стал собираться тинг, Льеф попросил Кадана собрать вещи, и они отправились в путь.

В последние две недели накануне тинга ни одного преступника нельзя было тронуть или убить. И на тинге также никто не имел права запретить Льефу говорить, защищая себя.

Потому они без опаски шли большими дорогами, выходили к людям и просились на ночлег — никто не в праве был им отказать.

И к тому времени, когда Льеф и Кадан достигли усадьбы конунга, где уже раскинулись шатры ярмарки и вовсю шли игры между юношами, желавшими помериться в умении драться и стрелять, все, кто был любопытен, уже знали о том, что Льеф, названный сын конунга и братоубийца, со своим рабом-саамом идут на тинг говорить.

Те, кто знал Льефа в лицо, оглядывались на него и тыкали пальцем. И говорили другим, так что те передавали третьим, пока все взгляды кругом не оказывались обращены к нему.

Под тяжестью этих взглядов Льеф остановился наконец и, сделав глубокий вдох, как будто они давили ему на грудь, произнес:

— Я желаю говорить с конунгом Эриком. Моим учителем… и названным отцом.

Над полем тинга установилась тишина. Какое-то время ответа было не слыхать, а через несколько мгновений вдалеке послышалось кряхтение и старческий голос произнес:

— Я здесь. Но я не вижу перед собой сына, который мог бы назвать меня отцом.

Толпа расступилась, и взгляду Льефа предстал резной деревянный трон. Старика, сидевшего на нем, узнать можно было с трудом.

В последние месяцы Эрик был очень плох. Неведомый недуг душил его еще с тех пор, как он посетил избу ведовки и заглянул Льефу в глаза.

Одни говорили, что колдовка Сигрун заговорила его. Другие — что ненависть точит сердце Эрика — ненависть, горе и боль.

За два с небольшим месяца Эрик постарел больше, чем за прошлые два десятка лет.

Волосы его поседели и теперь торчали небрежными клоками, так что ни одна девушка уже не обернулась бы ему вслед. Глаза пылали безумием. Губы потрескались и иссохлись.

Но он все еще был крепок. Все еще мог сидеть за столом и все еще держал в руках клинок — потому никто не смел сказать, что Эрик не может править северной землей.

— Я здесь, — Эрик поднялся и, опираясь о ножны с мечом, прошел немного вперед. — Что ты хочешь сказать мне, убийца сына моего?

Льефу с трудом удавалось смотреть конунгу в глаза — не от того, что его терзал страх, а от того, что в них он видел тень Руна, пронзенного мечом и лежащего на холодной земле. Конунга, которого он любил, он уже не мог разглядеть в них.

— Я хочу просить у тебя прощения, конунг Эрик, — на последних словах голос Льефа охрип, и ему пришлось прокашляться, чтобы продолжать. — Я скорблю по твоему сыну как, вижу, ты не стал бы скорбеть обо мне. Но он оскорбил меня — и я вызвал его на честный бой. Любой на тинге скажет, что иначе я сделать не мог. Пусть бонды рассудят нас. Прими же от меня виру серебром, как было уговорено, и окончим на том.

— Честный бой? — конунг в ярости стукнул о землю мечом. — Ты, Льеф, сын рабыни, надел доспех, который зачаровал твой трелль, и только потому смог победить.

— Ты знаешь, Эрик. Мне никогда не нужно было колдовство, чтобы идти в бой. И меня, и Руна ты видел в бою, мы были равны. Так зачем мне порочить себя?

— Так докажи, — в глазах Эрика блеснула злость. Он заковылял вперед, и люди расступались перед ним. — Прими мой вызов и докажи, что ты еще способен на честный бой.

— Эрик… — Льеф замолк, глядя на старика. Брезгливая жалость при виде его седых волос и прежняя сыновья любовь мешались в нем, — Эрик, я бы не смог убить тебя…

— Но сына моего ты убить смог.

Льеф открыл рот, силясь глотнуть воздух, и когда судорога отпустила его грудь, произнес:

— Если ты требуешь — я готов. Одно условие.

— Слушаю тебя.

— Прежде я должен объявить, что мой трелль, Кадан, привезенный из западных земель в прошлом году, теперь свободен. Он верно служил мне, и я более не хочу держать ни его, ни его детей, ежели такие будут, рабами у себя.

По толпе прошел шепоток. "Зачарован", — отчетливо слышалось в нем.

— Мы слышали тебя, — мрачно произнес Эрик, — а теперь прими бой. Пусть Один рассудит нас.

Для них приготовили место на одной из площадок для соревнований. Расстелили плащи и каждому выдали щиты — потому как Льеф не имел своего.

Льеф первым нанес удар, как того требовал закон — но удар этот был куда слабее, чем он бы мог, потому что Льеф не хотел видеть мертвым еще и того, кто воспитал его, и не хотел убивать немощного старика.

Тогда ударил Эрик, но с первого раза щита пробить не смог. Рука его все еще была тверда, и Льеф, осмелев немного, нанес удар посильней.

Первый щит конунга раскололся, и ему тут же дали другой.

Так, удар за ударом, продолжался бой, пока не были расколоты все три щита.

Над полем тинга уже воцарился полумрак и толпа, замерев в ожидании, наблюдала за поединком, от исхода которого зависела сейчас судьба не одного только Льефа, но и всех их: ведь если бы Льеф убил Эрика, нового конунга пришлось бы выбирать прямо теперь.

Удар за ударом сражавшиеся отражали взмахи меча. Была очередь Эрика бить, но тот замешкался, переводя дух, когда произошло шевеление в толпе. Собравшиеся расступались, уступая дорогу одержимой — в изорванном платье и с изуродованным лицом — боясь заразиться от нее. Язвы вспучились там, где два месяца назад был ожог. Глаза идущей полнились безумием, и она не переставала нашептывать:

— Будьте вы прокляты… Будьте прокляты вы все. Будь проклят ты, Льеф. Будь проклят ты, Эрик. Будь проклят ты, Рун.

И каждый убегал от ее взгляда, опасаясь, что проклятье обезумевшей женщины, в которой никто уже не мог узнать любимую всеми лекарку Сигрун, падет и на него.

Льеф замер, встретившись с ее взглядом, как замирает жертва, зачарованная змеей, и в эту секунду Эрик нанес удар, рассекая левое плечо до кости.

Лишь потому что Льеф был воином, он стиснул зубы и не закричал. И по той же причине, прежде чем упасть на землю, он замахнулся почти что уже непослушной правой рукой и ударил Эрика в шею, прорубив торс того почти что пополам.

— Будьте вы прокляты… — продолжала шептать Сигрун. Кольцо пустоты образовалось вокруг нее, но она больше не двигалась. Пламя факелов металось в ее глазах.

Кадан взвыл и бросился вперед. Упал на колени у тела Льефа, но слезы душили его. Он уже не знал, чего боится больше — того, что Льеф выживет, или того, что он умрет.

— Я люблю тебя, — прошептал Льеф. Глаза его, все еще живые, но полные боли, смотрели на Кадана, — сердце мое.

— Льеф… — выдавил Кадан наконец, — прости… Если бы только ты не встретил меня…

— Я бы встретил тебя и полюбил в любой из своих жизней. В любом из созданных богами миров.

Льеф хотел поднять руку и коснуться щеки Кадана, но не смог. Кровь из огромной раны, перерезавшей его торс, стекала на землю, и как кровь покидала его тело — так и глаза покидала жизнь.

Слезы душили Кадана, но плакать он не мог. Чужие ненавистные северяне окружали его со всех сторон. И не имело значения то, что Льеф даровал ему свободу — жизнь Кадана ничего не стоила без него.

Кадан коснулся руки Льефа. Ласково погладил пальцы, и те тут же раскрылись, выпуская меч.

Кадан взялся за рукоять и одним длинным взмахом вонзил клинок себе в живот.

ЭПИЛОГ

С тех пор жизнь в северной земле пошла своим чередом.

На тинге был избран новый конунг, и тем же летом корабли отправились в поход.

Иблан так и не вернулся из далеких южных земель, и не один юноша сгинул в чужом краю вместе с ним.

По Льефу некому было горевать, но все же новый конунг рассудил поровну и приказал похоронить его как сына королевского дома.

У него не было имущества, которое могли бы разделить его дети, и не было детей — только порванный доспех да верный меч, и золотая ладанка, которую последний вор не решился бы снять. Потому все, чем владел при жизни, Льеф забрал с собой.

Драккар, который он приказал строить, да так и не закончил, закопали в землю до середины.

Усадив Льефа на почетное место среди раскинутых на борту шатров, с ним рядом поместили еду и мед, музыкальные инструменты и его рог, чтобы он мог пить, есть и играть.

Тело же Кадана поместили на носу, где помещали обычно еще живыми верных рабов, готовых и в чертоге Одина подавать господину мед.

Погребальную ладью подожгли, а когда ветер унес пепел погибших к берегам богов, могилу засыпали землей и над ней возвели курган.

Однако столько проклятий скопилось над головой Эрика и Льефа, что все, видевшие последний бой, опасались, как бы покойные не восстали и не отомстили им. И потому решено было не только положить монеты уходящим на глаза.

Над могилой Льефа установили тяжелый могильный камень, который должен был запереть ему дорогу назад — в мир живых. Камень исчертили множество рун, запрещающих ему выходить.

Лето сменяло зиму, а затем листва опадала вновь — и снова землю заметал снег. И никто не мог бы сказать — замкнулось ли время в кольцо или движется вперед.

Конец первой части
Продолжение следует…

Оглавление

  • ГЛАВА 1. Скальд
  • ГЛАВА 2. Возвращение
  • ГЛАВА 3. Лечебница
  • ГЛАВА 4. Учитель и друг
  • ГЛАВА 5. Дорога
  • ГЛАВА 6. Усадьба эрла
  • ГЛАВА 7. Предзимье
  • ГЛАВА 8. Соколиная ночь
  • ГЛАВА 9. Весна
  • ГЛАВА 10. Друг
  • ГЛАВА 11. Побратим
  • ГЛАВА 12. Ведунья
  • ГЛАВА 13. Закон
  • ГЛАВА 14. Ожидание
  • ГЛАВА 15. Бесприютные
  • ГЛАВА 16. Двое
  • ГЛАВА 17. Колдовство
  • ГЛАВА 18. Бегство
  • ГЛАВА 19. Тинг
  • ЭПИЛОГ