Мир позавчера (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Мир позавчера. Чему нас могут научить люди, до сих пор живущие в каменном веке Джаред Даймонд

Jared Diamond

©Jared Diamond, 2012

© Перевод. А. Александрова, 2013

© Издание на русском языке AST Publishers, 2016


Даймонд Джаред. Мир позавчера. Чему нас могут научить люди, до сих пор живущие в каменном веке

Издательство АСТ Москва

Научно-популярное издание

Серия «Цивилизация: рождение, жизнь, смерть»


Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers. Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.



Ответственный редактор: Д. Тарасова

Корректоры: О. Португалова, М. Пухова

Технический редактор: О. Панкрашина

Компьютерная верстка: А. Кондаков

Перевод с английского: А. Александровой

Серийное оформление и дизайн обложки: В. Воронина

Печатается с разрешения автора и литературного агентства Brockman, Inc.




Джаред Даймонд (р. 1937) — знаменитый американский биолог, антрополог и писатель, лауреат Пулитцеровской премии, автор мировых бестселлеров «Третий шимпанзе», «Почему нам так нравится секс» и «Коллапс».


Мэг Тейлор — в знак признательности за десятилетия твоей дружбы и за то, что ты поделилась со мной своим глубоким знанием двух миров.




Пролог. В аэропорту

Сцена в аэропорту

Семь часов утра, 30 апреля 2006 года. Я стою в зале регистрации аэропорта, стискивая ручку багажной тележки, в толпе других пассажиров, которые, как и я, регистрируются на ранние утренние рейсы. Сцена знакомая: сотни путешественников с чемоданами, сумками, рюкзаками и младенцами, выстроившихся параллельными очередями к длинной стойке, за которой стоят у своих компьютеров сотрудники авиакомпании. В толпе немало и других служащих в форме: пилотов и стюардесс, контролеров багажа, два полисмена, единственная задача которых — быть на виду. Контролеры просвечивают багаж, другие работники наклеивают на него ярлыки, носильщики отправляют багаж на транспортер, который доставит его, как можно надеяться, к соответствующему самолету. Вдоль стены, противоположной стойке регистрации, расположены киоски, торгующие газетами и фастфудом. Вокруг видно еще множество обычных предметов: часы на стене, телефоны-автоматы, банкоматы, эскалаторы, поднимающие на верхний этаж, и, конечно, самолеты на взлетно-посадочной полосе, которая видна из окон аэровокзала.

Служащие аэропорта нажимают клавиши, глядя на экраны мониторов и прерываясь только на то, чтобы распечатать чек на терминале для кредитных карт. Толпа демонстрирует обычную смесь приподнятого настроения, волнения, добропорядочного терпения в ожидании своей очереди и радости от встречи с друзьями. Когда подходит моя очередь, я показываю некую бумагу (свой билет) кому-то, кого я никогда не видел раньше и, вероятно, никогда не увижу снова. Сотрудница авиакомпании в свою очередь вручает мне посадочный талон, позволяющий мне проделать путь в сотни миль и попасть в место, где я никогда не бывал раньше и жители которого меня не знают, но тем не менее не будут возражать против моего прибытия.

Первой странностью, которую отметил бы пассажир из США, Европы или Азии и которая отличает эту сцену от знакомой им по другим аэропортам, является то, что все люди в зале, за исключением меня и еще нескольких туристов, — новогвинейцы. Другие отличия, которые бросились бы в глаза иностранцу, суть следующие: флаг над стойкой регистрации — это черно-красно-золотой флаг Папуа — Новой Гвинеи, украшенный райской птицей и созвездием Южного Креста, и над стойками авиакомпаний написано не American Airlines или British Airways, а Air Niugini; названия мест назначения на табло вылета тоже выглядят экзотически: Вапенаманда, Горока, Кикори, Кандиава, Вевак.

Аэропорт, в котором я регистрировался тем утром, был аэропортом Порт-Морсби, столицы Папуа — Новой Гвинеи. Для любого, имеющего представление об истории Новой Гвинеи, включая меня, впервые оказавшегося здесь в 1964 году, когда Папуа — Новая Гвинея все еще находилась под управлением Австралии, сцена была одновременно знакомой, поразительной и трогательной. Я обнаружил, что мысленно сравниваю увиденное с фотографиями, сделанными первыми австралийцами, «открывшими» в 1931 году горы Новой Гвинеи, в которых жил миллион земледельцев, все еще пользовавшихся каменными орудиями. На этих фотографиях горцы, которые тысячелетиями жили в относительной изоляции, мало что зная о внешнем мире, в ужасе смотрят на впервые увиденных ими европейцев. Я смотрел на лица новогвинейцев в аэропорту Порт-Морсби — пассажиров, клерков за стойками регистрации, пилотов — и видел лица с фотографий 1931 года. Люди, стоявшие вокруг меня в аэропорту, были, конечно, не теми, кто был изображен на фотографиях 1931 года, но их лица были схожи, а некоторые, возможно, были детьми и внуками тех горцев.

Самое заметное различие между увиденным мной в зале аэропорта в 2006 году и фотографиями «первого контакта» 1931 года заключалось в следующем: если в 1931 году новозеландские горцы были одеты лишь в травяные юбки и головные уборы из птичьих перьев, а за плечами у них висели плетеные сумки, то в 2006-м они носили стандартную интернациональную одежду: брюки и рубашки, юбки и блузки, а на головах — бейсболки. На протяжении одного-двух поколений, при жизни многих из присутствующих в аэропорту горцы Новой Гвинеи научились писать, пользоваться компьютерами, летать на самолетах. Некоторые из находившихся в зале регистрации, возможно, были первыми представителями своего племени, освоившими чтение и письмо. Пропасть между поколениями для меня символизировали двое новогвинейцев в толпе: молодой человек в форме пилота вел пожилого родственника; он объяснил мне, что его дед сейчас впервые в жизни полетит на самолете. Седой старик выглядел почти таким же растерянным и ошеломленным, как и люди на фотографиях.

Однако наблюдатель, знакомый с историей Новой Гвинеи, заметил бы и большие различия местных жителей в 1931 и 2006 годах, чем разница между юбками из травы и западной одеждой. Племена горцев Новой Гвинеи в 1931 году не имели не только одежды из тканей, но и всех современных технологий — ни часов, ни телефонов, ни кредитных карт, ни компьютеров, эскалаторов или самолетов. Еще более фундаментальным было отсутствие письменности, металла, денежного обращения, школ и центрального правительства. Если бы недавняя история Новой Гвинеи уже не доказала обратное, мы были бы вправе усомниться: а способно ли общество, не имеющее письменности, овладеть ею на протяжении жизни единственного поколения?

Внимательный наблюдатель, знакомый с историей Новой Гвинеи, отметил бы и другие особенности людей, находившихся в аэропорту, — свойственные пассажирам любого современного аэропорта, но отличающиеся от того, что было запечатлено на фотографиях 1931 года. Среди собравшихся сегодня в зале регистрации наблюдалось большое число пожилых седовласых людей: относительно немногие из них дожили бы до этих лет в традиционном для горцев сообществе. Толпа в аэропорту хотя и показалась бы европейцу, не встречавшемуся ранее с новогвинейцами, «гомогенной» — все местные жители имели темную кожу и курчавые волосы, — в других отношениях отличалась большим разнообразием: высокорослые, с жидкими бородками и более узкими лицами жители равнин южного побережья; низкорослые, бородатые, широколицые горцы; островитяне и жители северного побережья с несколько азиатской внешностью. В 1931 году было бы совершенно невозможно встретить в одном месте и в одно время горца и жителя равнин южного и северного побережий; любое скопление людей в Новой Гвинее было бы гораздо более гомогенным, чем собравшиеся в аэропорту в 2006 году. Лингвист, прислушавшийся к разговорам в этой толпе, различил бы десятки языков, принадлежащих к самым разным группам: тональные языки, в которых значение слова может зависеть от высоты тона, как в китайском, австрало-азиатские с относительно простыми слогами и согласными, нетональные папуасские языки. В 1931 году можно было одновременно встретить нескольких человек, говорящих на разных наречиях, но уж никак не на десятке разнородных языков. В 2006 году и у стойки регистрации, и в разговорах пассажиров в зале широко использовались английский и ток-писин (известный также как новомеланезийский), но в 1931-м все разговоры в горных областях Новой Гвинеи велись на местных языках, каждый из которых был распространен лишь на небольшой территории.

Другим тонким различием между ситуациями 1931 и 2006 годов являлось то, что среди новогвинейцев, к несчастью, стали встречаться люди с телосложением, похожим на американское: ожирелые, с «пивными» животами, нависающими над поясами. На фотографиях, сделанных за 75 лет до этого, нет ни единого человека с избыточным весом: все новогвинейцы были поджарыми и мускулистыми. Если бы можно было расспросить врачей, наблюдавших тех или иных пассажиров аэропорта, то, судя по современной статистике здравоохранения Новой Гвинеи, мы услышали бы о росте числа инсультов, заболеваемости диабетом, связанных с излишним весом, гипертонией, сердечно-сосудистыми заболеваниями и раком, неизвестным всего лишь одно поколение назад.

Еще одно различие между 1931 и 2006 годами заключалось бы в обстоятельстве, которое в современном мире воспринимается как нечто само собой разумеющееся: большинство людей, собравшихся в зале аэропорта, не были знакомы друг с другом и никогда раньше не встречались, но при этом между ними в настоящий момент не происходило никаких стычек. В 1931 году такое и представить себе было невозможно: тогда встречи с незнакомцами случались редко, они были опасными и часто кончались насилием. Да, в аэропорту присутствовали два полисмена — предположительно для поддержания порядка, — но на самом деле собравшиеся и без них сохраняли бы спокойствие: просто потому, что знали, что никто из незнакомцев на них не нападет и что они живут в обществе, где достаточно полицейских и солдат, готовых вмешаться в случае конфликта. В 1931 году полиции и правительственной власти не существовало.

Люди в аэропорту имели право лететь или добираться иным видом транспорта в Вапенаманду или любое другое место Папуа — Новой Гвинеи, не получая на это никакого особого разрешения. В современном западном мире мы воспринимаем свободу передвижения как само собой разумеющееся право, однако раньше подобная свобода была явлением исключительным. В 1931 году ни один новогвинеец, родившийся в Гороке, никогда не был в Вапенаманде, расположенной всего в 107 милях к западу; сама мысль о возможности проделать путь из Гороки в Вапенаманду и не быть при этом убитым, как неизвестный чужак, на протяжении первых же десяти миль от Гороки, никому и в голову бы не пришла. Однако я только что преодолел 7,000 миль от Лос-Анджелеса до Порт-Морсби — расстояние, в сотни раз большее, чем суммарный путь, который мог бы в течение всей жизни проделать от места своего рождения любой представитель традиционного сообщества новогвинейских горцев.

Подытоживая все эти различия между 1931 и 2006 годами, можно сказать, что за последние 75 лет население горных районов Новой Гвинеи пережило изменения, на которые у значительной части остального мира ушли тысячи лет. Для отдельных горцев изменения произошли еще быстрее: некоторые из моих друзей-новогвинейцев рассказывали мне, что всего за десять лет до нашего знакомства они еще изготавливали каменные топоры и участвовали в традиционных сражениях между племенами. Сегодня граждане индустриальных государств воспринимают как должное все фрагменты картины 2006 года, которые я описал: металлические изделия, письменность, технику, самолеты, полицию и правительство, ожирение, контакты с незнакомыми людьми без страха, гетерогенное население и так далее. Однако все эти черты современного общества сравнительно новы в масштабе истории человечества. На протяжении большей части тех 6,000,000 лет, что прошли с момента разделения эволюционных линий предков человека и предков шимпанзе, ни одно человеческое сообщество не обладало металлом и прочими признаками цивилизации. Эти приметы современности начали зарождаться в отдельных районах мира только в течение последних 11,000 лет.

Таким образом, Новая Гвинея[1] в некоторых отношениях является окном в мир, в котором человек обитал еще позавчера, если смотреть в масштабе всех 6,000,000 лет человеческой эволюции (подчеркиваю: в некоторых отношениях, поскольку, конечно, горные районы Новой Гвинеи в 1931 году уже не были нетронутым миром позавчерашнего дня). Все те перемены, которые произошли в горных районах за последние 75 лет, произошли и в других обществах по всему миру, но во многих случаях они произошли раньше и гораздо более постепенно, чем на Новой Гвинее. Постепенность, впрочем, тут относительна: даже в тех обществах, где изменения произошли раньше всего, время, в течение которого они происходили (11,000 лет), все же очень мало по сравнению с 6,000,000 лет истории человечества. В основном же человеческое общество претерпело глубочайшие перемены недавно и быстро.

Зачем изучать традиционные сообщества?

Почему нас так завораживают «традиционные» сообщества?[2] Отчасти из-за того, что они представляют большой человеческий интерес: в некоторых отношениях эти люди так похожи на нас и так нам понятны, но при этом в каких-то других отношениях они совсем на нас непохожи и понять их трудно. Когда я впервые оказался на Новой Гвинее в 1964 году в возрасте 26 лет, меня поразила экзотичность новогвинейцев: они выглядели не так, как американцы, говорили на других языках, одевались и вели себя иначе. Однако в течение последующих десятилетий, после многочисленных визитов на остров, длившихся от одного до пяти месяцев, после путешествий по различным частям Новой Гвинеи и по прилегающим островам, это преобладающее чувство экзотического сменялось чувством общности по мере того, как я лучше узнавал новогвинейцев. Мы вели долгие разговоры, смеялись одним и тем же шуткам, одинаково интересовались детьми и сексом, едой и спортом; сердились, пугались, горевали и волновались по одним и тем же поводам. Даже их языки следовали знакомым глобальным лингвистическим принципам: хотя первый новогвинейский язык, который я выучил (форе), никак не связан с индоевропейской семьей и потому его лексика была мне совершенно незнакома, в нем имеется сложная система спряжения глаголов, похожая на немецкую, двойные наречия, как в словенском, постпозиции, как в финском, и три наречия, обозначающих место («здесь», «там поблизости» и «там далеко»), как в латинском.

После первоначального ощущения экзотической чуждости все эти сходства заставили меня ошибочно подумать: «В своей основе люди одинаковы везде». Но в конце концов я осознал, что снова ошибаюсь: во многих важных вещах мы вовсе не одинаковы. Многие мои новогвинейские друзья по-другому считают — особым образом группируя предметы, а не с помощью абстрактных чисел; они иначе выбирают себе супругов, иначе обращаются со своими родителями и детьми, иначе воспринимают опасность и имеют иное представление о дружбе. Это озадачивающее переплетение сходств и различий отчасти и делает традиционные общества такими завораживающими для стороннего наблюдателя.

Другой причиной интереса к традиционным обществам и аргументом в пользу важности их изучения служит то обстоятельство, что они сохраняют черты образа жизни наших предков на протяжении десятков тысяч лет, буквально до вчерашнего дня. Традиционный образ жизни сформировал нас и сделал нас такими, какие мы есть. Переход от охоты и собирательства к земледелию начался всего лишь около 11,000 лет назад; первые металлические орудия были изготовлены примерно 7,000 лет назад, а первое государство и первая письменность возникли лишь около 5,400 лет назад. «Современные» условия распространились (и к тому же лишь в отдельных местностях) лишь на протяжении очень малой части человеческой истории; все человеческие общества гораздо дольше были «традиционными», чем любое из них — «современным». Сегодня читатель этой книги считает само собой разумеющимся, что продукты питания выращиваются на ферме и покупаются в супермаркете; чтобы обеспечить себя пищей, не нужно ежедневно собирать ее в дикой природе или охотиться. У нас металлические орудия, а не каменные, деревянные или костяные; у нас есть правительство, государство и связанные с ним суды, полиция и армия; мы умеем читать и писать. Однако все эти вещи и явления, кажущиеся нам необходимыми, относительно новы, и миллиарды людей по всему миру все еще отчасти ведут традиционный образ жизни.

Даже современное индустриальное общество включает в себя области, в которых все еще действуют некоторые традиционные механизмы. Во многих сельских районах развитых стран — например, в долине в штате Монтана, где живут моя жена и дети и где я провожу летний отпуск, — многие споры все еще разрешаются традиционным, неформальным способом, а не обращением в суд. Уличные банды в трущобах больших городов не вызывают полицию, чтобы урегулировать свои разногласия, а прибегают к традиционным методам: переговорам, выплате компенсаций, устрашению и сражениям. Мои европейские друзья, выросшие в 1950-е годы в маленьких деревушках, описывали свое детство, очень похожее на детство их новогвинейских сверстников: все друг друга знают, все знают, кто чем занят (и высказывают свое мнение на этот счет); вступают в брак с теми, кто родился на расстоянии не больше мили или двух; проводят всю свою жизнь в родной деревне или ее окрестностях (за исключением молодых людей, ушедших в армию); любые споры разрешаются таким образом, чтобы восстановить отношения между соседями или по крайней мере сделать эти отношения приемлемыми, потому что жить рядом с противником предстоит всю жизнь. Другими словами, «вчерашний» мир не стерт и не заменен новым «сегодняшним» миром: многое из прошлого все еще с нами. В этом заключается еще одна причина желания понять этот позавчерашний мир.

Как мы увидим в дальнейших главах этой книги, традиционные сообщества гораздо более разнообразны в своих культурных проявлениях, чем современные общества развитых стран. В этом континууме разнообразия многие культурные нормы традиционных обществ располагаются на полюсах континуума. Например, если взять отношение к старикам, то в одних традиционных обществах с ними обращаются очень жестоко по сравнению с любым современным обществом, а в других обеспечивают им гораздо более удовлетворительную жизнь; в этом плане современное общество ближе к последним, чем к первым. Однако ученые-психологи основывают большую часть своих обобщений, касающихся человеческой природы, на изучении нашей собственной психологии — явления узкого и нетипичного с точки зрения всего человеческого разнообразия. Среди участников опросов, результаты которых были опубликованы в ведущих психологических журналах в течение 2008 года, 96% составляли жители развитых стран западного типа (Северной Америки, Европы, Австралии, Новой Зеландии, Израиля); в частности, 68% из них приходилось на Соединенные Штаты и 80% были студентами психологических факультетов, так что они являлись не вполне типичными представителями даже своих собственных народов. Таким образом, как говорят социальные психологи Джозеф Генрих, Стивен Гейне и Ара Норензаян, наше понимание человеческой психологии в значительной мере основывается на данных, которые могут быть описаны аббревиатурой WEIRD[3]. В масштабе мирового культурного разнообразия большинство этих испытуемых действительно кажутся «странными», потому что их культурные характеристики резко отклоняются от средних значений более широкой мировой выборки, в частности, в том, что касается зрительного восприятия, отношения к справедливости, к сотрудничеству с другими, к наказанию, а также в понимании живой природы и ориентации в пространстве. Столь же велики отличия в особенностях аналитического мышления, способности к обобщению, моральных представлениях, мотивации приспособляемости и выбора, а также в концепциях собственного «я». Таким образом, если мы хотим делать обобщения, касающиеся человеческой природы, требуется радикально расширить выборку, включив в нее не только испытуемых из категории WEIRD (по большей части американских студентов-психологов), но и огромное разнообразие представителей традиционных сообществ.

Если социальные психологи, несомненно, смогли бы сделать представляющие научный интерес заключения на материале изучения традиционных сообществ, то все мы также можем научиться вещам, представляющим практический интерес. Традиционные общества демонстрируют нам результаты тысяч естественных экспериментов по конструированию человеческого общества. Они предлагают тысячи решений человеческих проблем, решений, которые отличаются от тех, что принимаются в нашем собственном WEIRD-обществе. Мы увидим, что некоторые из этих решений — например, методы воспитания детей, обращения с престарелыми, способы поддержания здоровья, стиль разговора, проведения свободного времени, разрешения споров — могут показаться вам (как они показались мне) более разумными, чем соответствующие практики западного мира. Может быть, мы могли бы извлечь пользу из выборочного заимствования этих традиционных приемов. Некоторые из нас уже это делают, явно выигрывая с точки зрения здоровья и счастья. В некоторых отношениях мы, современные люди, не приспособлены к окружению: наши тела и наш образ жизни постоянно конфликтуют с условиями, совсем не похожими на те, в которых они развивались и к которым приспосабливались.

Однако не следует кидаться и в противоположную крайность: не будем романтизировать прошлое и стремиться вновь вернуться в «более простые» времена. То, что мы избавились от многих особенностей жизни традиционных сообществ — таких как детоубийство, изгнание или убийство престарелых, постоянная угроза голода, угрозы со стороны окружающей среды и опасности инфекционных болезней, — мы можем считать благословением. Нам не хотелось бы видеть, как умирают наши дети, или испытывать постоянный страх перед нападением. Традиционные общества могут не только продемонстрировать нам лучший образ жизни, но и помочь оценить некоторые преимущества нашего собственного общества, которые мы воспринимаем как само собой разумеющиеся.

Государства 

Традиционные сообщества более разнообразно организованы, чем общества, уже знающие государственный строй. В качестве исходного пункта для понимания незнакомых свойств традиционных сообществ напомним себе о знакомых чертах национальных государств, в которых мы живем.

Население большинства современных стран насчитывает сотни тысяч или миллионы человек, а в Индии и Китае, двух самых населенных современных государствах, превышает миллиард. Даже самые маленькие страны — островные государства Науру и Тувалу в Океании — насчитывают более 10,000 человек каждая (Ватикан с населением всего в 1000 человек тоже считается государством, однако он занимает исключительное положение крохотного анклава на территории города Рима, откуда он и импортирует все необходимое).

В прошлом в государствах также жило от нескольких десятков тысяч до миллионов человек. Столь большая численность вызывает вопросы: как государствам удается прокормить свое население, как они организованы и почему вообще возникли? Все государства обеспечивают пропитание своих граждан, производя продовольствие методами земледелия и скотоводства, а не добывая его собирательством и охотой. Можно получить гораздо больше пищи, выращивая урожаи или выпасая скот на пастбищах, которые мы заполняем растениями и животными наиболее полезных для нас видов, чем собирая дикорастущие растения или охотясь на диких животных (причем большинство этих растений и животных несъедобны). Даже по одной этой причине ни одно общество охотников-собирателей никогда не могло прокормить население достаточной плотности, чтобы оно могло создать систему государственного управления. В любом государстве лишь часть населения — всего 2% в современном обществе с механизированным сельским хозяйством — занята производством еды. Остальные граждане заняты другими делами — управлением, производством товаров или торговлей; они не выращивают для себя еду, а существуют благодаря излишкам продовольствия, произведенного фермерами.

Население любого государства столь многочисленно, что большинство его граждан не знают друг друга. Даже житель маленького Тувалу не может быть знаком с каждым из 10,000 своих соотечественников, а в Китае с его 1,4 миллиарда жителей такое и представить себе нельзя. Поэтому государства нуждаются в полиции, законах и определенном моральном кодексе, которые должны помочь в том, чтобы неизбежные и постоянные контакты между незнакомыми людьми не приводили к стычкам. В маленьких сообществах, все члены которых знают друг друга, не возникает такой потребности в полиции и законе, а также в моральных установлениях, предписывающих доброжелательность к незнакомцам.

Наконец, как только численность сообщества превышает 10,000 человек, становится невозможным принимать и осуществлять решения, просто собрав всех жителей в одном месте, лицом к лицу, так что каждый мог бы высказать свое мнение. Большие общества не могут функционировать без вождей, которые принимают решения, исполнителей, которые проводят эти решения в жизнь, и бюрократов, обеспечивающих всеобщее выполнение этих решений. К огорчению наших читателей-анархистов, мечтающих о жизни без государственной власти, именно поэтому их мечта неосуществима: им пришлось бы найти какой-то малочисленный род или племя, которое согласилось бы их принять, где все знакомы и где нет необходимости в королях, президентах и чиновниках.

Вскоре мы увидим, что некоторые традиционные сообщества были достаточно многолюдны, чтобы нуждаться в довольно разнообразной бюрократии. Однако государства обладают еще большим населением и нуждаются в специализированной бюрократии, дифференцированной как по вертикали, так и по горизонтали. Нас, граждан государств, бюрократы раздражают, однако, к несчастью, они необходимы. У государства так много законов и так много граждан, что ни один чиновник не мог бы следить за соблюдением всех законов: должны существовать отдельные категории налоговых инспекторов, регулировщиков транспорта, полицейских, судей, санитарных инспекторов и т.д. В любом государственном учреждении, занятом регулированием лишь одной сферы общественной жизни, мы также привыкли видеть много разных чиновников, распределенных по разным уровням иерархии: например, в налоговой инспекции работают агенты, контролирующие правильность заполнения наших деклараций; они подчиняются администратору, которому можно пожаловаться, если вы не согласны с агентом; администратор, в свою очередь, подчиняется начальнику отдела, тот — окружному или федеральному управляющему, а тот, наконец, — руководителю налоговой системы всех Соединенных Штатов (в действительности эта система еще более сложна: для краткости я опустил несколько уровней). Описание воображаемой бюрократии в романе Франца Кафки «Замок» навеяно знакомством с реальной бюрократией империи Габсбургов, подданным которой был Кафка. Чтение этого романа на сон грядущий гарантирует мне кошмарные сны, однако вы тоже столкнетесь с кошмарами и огорчениями, имея дело с реальными чиновниками. Это цена, которую мы платим за то, что у нас есть правительство; ни один автор утопии никогда не смог придумать, как управлять народом без хоть какой-то бюрократии.

Еще одним хорошо знакомым свойством государства, присутствующим даже в наиболее эгалитарных скандинавских странах, является политическое, экономическое и социальное неравенство. В любом государстве неизбежно имеются несколько политических лидеров, которые отдают приказы и создают законы, и множество рядовых граждан, подчиняющихся этим приказам и законам. Подданные государства играют различные экономические роли (фермеры, вахтеры, юристы, политики, продавцы и т.д.), и некоторые из этих ролей оплачиваются лучше, чем другие. Часть граждан обладает более высоким социальным статусом, чем остальные. Все идеалистические попытки минимизировать неравенство в государстве — например, провозглашенный Карлом Марксом коммунистический идеал «от каждого — по способностям, каждому — по потребностям» — оказались неудачными.

Государства не могли возникнуть прежде, чем началось производство продовольствия (это случилось примерно за 9,000 лет до н.э.); кроме того, государство не могло возникнуть, пока производство продовольствия через несколько тысячелетий не привело к тому, что появилось достаточно плотное население, нуждавшееся в централизованном управлении. Первое государство возникло в «Плодородном полумесяце» примерно в 3,400 году до н.э.; в последующие тысячелетия появились государства в Китае, в Мексике, в Андах, на Мадагаскаре и других территориях. Сегодня карта мира демонстрирует, что все континенты, за исключением Антарктиды, поделены на государства и даже Антарктика стала объектом частично перекрывающихся территориальных претензий нескольких стран.

Типы традиционных сообществ 

Таким образом, до 3,400 года до н.э. государств не существовало нигде, но и в недавние времена еще имелись большие территории, население которых существовало в условиях традиционного, самого простого политического устройства. Различия между этими традиционными обществами и обществами знакомых нам государств и составляют предмет данной книги. Как же нам классифицировать и обсуждать разнообразие традиционных сообществ?

Хотя каждое человеческое общество уникально, существуют общие для всех культур паттерны, которые позволяют делать некоторые обобщения. В частности, во всех уголках мира имеются по крайней мере четыре связанные между собой характеристики: количество населения, средства к существованию, политическая централизация и социальная стратификация. С ростом размера и плотности населения производство пищи и других необходимых продуктов интенсифицируется. Другими словами, оседлые земледельцы, живущие в деревнях, получают с одного акра территории больше продовольствия, чем кочующие группы охотников-собирателей. Густонаселенные общины, которые уже владеют техникой ирригации своих земель, а тем более современные фермеры, в распоряжении которых есть сельскохозяйственная техника, получают еще больше. Принятие политических решений становится все более централизованным — от обсуждений в ходе личного общения в маленьких группах охотников-собирателей до создания политической иерархии и системы принятия решений, которой пользуются лидеры современных государств. Усиливается и социальная стратификация — от относительного эгалитаризма групп охотников-собирателей процесс направлен в сторону углубления неравенства в больших централизованных обществах.

Эти корреляции между различными аспектами жизни общества не имеют абсолютно жесткого характера: среди обществ одного и того же размера в одном более интенсивно производят средства существования, другое может быть более политически централизованным или социально стратифицированным. Однако нам требуются какие-то условные признаки, которые помогли бы нам различать возникающие на основании этих особенностей типы обществ, признавая при этом разнообразие в пределах каждого аспекта. Проблема, которую нам предстоит решить, похожа на ту, которую решают возрастные психологи, обсуждая различия между отдельными людьми. Хотя каждый человек уникален, существуют общие черты, определяющиеся возрастом: например, трехлетний ребенок, как правило, по многим параметрам отличается от человека двадцати четырех лет. Однако смена возрастов — это постоянный процесс без резких скачков: не существует момента, когда ребенок внезапно превращается из трехлетнего малыша в дошкольника. Имеются различия и между людьми одного и того же возраста. Учитывая все эти сложности, возрастные психологи все же находят полезным использовать условные обозначения, такие как «младенец», «ребенок», «подросток», «юноша», «молодой взрослый» и т.д., хотя и признают несовершенство подобной классификации.

Социальные психологи тоже используют подобного рода условные обозначения, несмотря на все их недостатки. При этом они сталкиваются с дополнительными сложностями, поскольку изменения в обществе могут обращаться вспять, чего не происходит с возрастными изменениями. Например, деревни земледельцев могут в случае засухи использовать группы охотников-собирателей, но четырехлетний ребенок никогда не вернется в трехлетний возраст. И если большинство возрастных психологов используют обширные категории: младенчество, детство, подростковый возраст, юность, зрелость, — то некоторые социальные психологи пользуются многочисленными альтернативными наборами условных меток для описания различий между традиционными сообществами, а другие восстают против использования каких-либо категорий вообще. В этой книге я буду иногда использовать систему Элмана Сервиса[4], который разделил человеческие сообщества на четыре категории по критериям размера населения, политической централизации и социальной стратификации: группу, племя, вождество и государство. Хотя эти термины используются уже 50 лет и с тех пор были предложены и другие категории, система Сервиса имеет преимущество простоты: достаточно запомнить всего четыре термина, а не семь, и каждая категория описывается одним словом, а не развернутой фразой. Однако, пожалуйста, помните: это просто условные обозначения, полезные при обсуждении величайшего разнообразия человеческих сообществ; мы не будем останавливаться и перечислять несовершенства условных обозначений и важные различия в пределах любой из категорий каждый раз, когда в тексте будет использоваться один из терминов.

Сообщество самого малочисленного и простого типа (именуемое в системе Сервиса группой) состоит всего из нескольких десятков индивидов, многие из которых принадлежат к одной или нескольким сложным семьям, состоящим из супругов — мужчины и женщины, их детей, некоторых из их родителей, их братьев и сестер и кузенов. Большинство кочующих охотников-собирателей и некоторые земледельцы традиционно живут в таких группах, образуя население небольшой плотности. Группа достаточно немногочисленна для того, чтобы каждый ее член хорошо знал остальных, групповые решения могут приниматься в результате непосредственного обсуждения членами группы, формальное политическое лидерство или выраженная экономическая специализация отсутствуют. Социолог описал бы группу как относительно эгалитарную и демократическую: ее члены мало отличаются друг от друга «богатством» (предметов, находящихся в личной собственности, и вообще немного) и политическим влиянием, но при этом они имеют индивидуальные отличия в способностях или силе характера. Различия сглаживаются вследствие того, что любые ресурсы распределяются между всеми членами группы.

Насколько мы можем судить по данным археологических раскопок, несколько десятков тысячелетий назад все люди, вероятно, жили в таких группах. Большинство людей вели такой образ жизни и совсем недавно — 11,000 лет назад. Когда европейцы (в особенности после открытия Колумбом Америки в 1492 году) начали распространяться по миру и знакомиться с сообществами, которые еще не знали государственного строя, аборигены жили группами во всей или большей части Австралии и Арктики, а также на неплодородных, пустынных или лесных территориях Америки и тропической Африки. Традиционные группы, которые будут часто упоминаться в этой книге, свойственны обществам !кунг[5] африканской пустыни Калахари, южноамериканским индейцам аче и сирионо, жителям Андаманских островов в Бенгальском заливе, пигмеям африканских экваториальных лесов и земледельцам мачигенга в Перу. Все упомянутые в предыдущей фразе народности, за исключением мачигенга, — охотники-собиратели.

Следующая категория после группы — это племя, более крупный и сложный тип общества; в племя входят сотни совместно проживающих индивидов. Такая численность необязательно превышает размер группы, что позволяет всем членам племени лично знать друг друга; чужаков в племени нет. Например, в школе, где я учился, было примерно 200 учеников, и все учащиеся и учителя знали друг друга по именам, однако это оказалось бы невозможным в школе моей жены, где были тысячи учеников. Численность в несколько сотен означает наличие десятков семей, часто объединенных в родственные группы, именуемые кланами; кланы могут обмениваться друг с другом брачными партнерами. Более многолюдному по сравнению с группой племени требуется больше продовольствия для того, чтобы существовать на небольшой территории, так что обычно племена — это общества земледельцев или скотоводов (или и тех и других); впрочем, некоторые, живущие в особенно благоприятной среде (как айны в Японии или американские индейцы северо-западного побережья), остаются охотниками-собирателями. Члены племен чаще всего ведут оседлую жизнь и проводят весь год или его большую часть в деревнях, расположенных рядом с их полями, огородами, пастбищами или местами рыбной ловли. Впрочем, центральноазиатские скотоводы и некоторые другие племена практикуют перегон скота с зимних пастбищ на летние — сезонное перемещение между расположенными на разной высоте пастбищами, которые покрываются травой в разное время года.

В других отношениях племена все еще похожи на большие группы — например, в них имеет место относительное равенство, незначительная экономическая специализация, слабое политическое руководство, отсутствие бюрократии, принятие решений всеми членами племени. Я наблюдал собрания в деревнях Новой Гвинеи, когда сотни людей сидят на земле и каждый имеет возможность высказаться, в результате чего и принимается решение. В таких племенах имеется «большой человек», выполняющий некоторые функции вождя, однако он достигает этого положения только благодаря своему дару убеждения или силе характера и не обладает легитимной властью. Примером ограниченности власти «большого человека», как мы увидим в главе 3, может служить несогласие членов племени дани с волей своего вождя по имени Гутелу и последовавший в результате этого геноцид, расколовший политический союз Гутелу. Археологические свидетельства племенной организации — остатки довольно больших поселений — позволяют предположить, что на некоторых территориях племена начали появляться по крайней мере 13,000 лет назад. В новое время племенной образ жизни по-прежнему широко распространен в отдельных частях Новой Гвинеи и Амазонии. Племенные сообщества, которые я буду обсуждать в этой книге, включают инупиатов Аляски, южноамериканских индейцев яномамо, афганских киргизов, народность каулонг на острове Новая Британия и новогвинейские племена дани, дариби и форе.

За племенем следует новый этап организационной сложности, именуемый вождество. Эта форма организации насчитывает тысячи членов. Такое большое население и зарождающаяся экономическая специализация требуют большого количества продовольствия и умения создавать и хранить излишки еды, чтобы прокормить тех, кто продовольствия не производит: вождей, их родственников и бюрократов. Поэтому вождества строят постоянные поселения, в которых есть помещения для хранения запасов и в которых живут производители пищи — земледельцы и скотоводы. Исключение представляют вождества охотников-собирателей, живущих в наиболее плодородных местностях, такие как калуса во Флориде или чумаш в Южной Калифорнии.

В сообществе, состоящем из тысяч людей, невозможно, чтобы каждый знал каждого, нет и возможности проводить обсуждения лицом к лицу, в ходе которых каждый мог бы высказаться. В результате вождества сталкиваются с двумя проблемами, которые неизвестны группам и племенам. Во-первых, члены вождества должны научиться общаться с незнакомыми людьми, другими членами того же вождества, не выказывая при этом враждебности, не предъявляя территориальных притязаний и не начиная драку. Поэтому вождества культивируют общую для всех их членов идеологию и систему политических и религиозных ценностей, которая часто основана на предположительно божественном статусе вождя. Во-вторых, теперь имеется признанный лидер, вождь, который принимает решения, обладает неоспоримой властью, претендует на монополию на право применять силу против членов сообщества, если необходимо, и тем самым обеспечивает отсутствие противоборства между незнакомыми между собой подданными вождества. Вождю помогают неспециализированные чиновники («протобюрократы»), собирающие подати, разрешающие споры и выполняющие другие административные обязанности; специализированных сборщиков налогов, судей, санитарных инспекторов (как в государстве) еще не существует. (Источником некоторой путаницы служит тот факт, что определенные традиционные сообщества, которые имеют вождей и которые правильно именуются вождествами в научной литературе и в этой книге, в популярной литературе тем не менее называются племенами — например, индейские «племена» северо-востока Американского континента.)

Экономическое новшество вождества называется распределительной экономикой: вместо прямого обмена между членами сообщества вводится сбор вождем податей (в виде продовольствия или труда), большая часть которых затем перераспределяется между воинами, жрецами, ремесленниками, служащими вождю. Таким образом, перераспределение является самой ранней формой системы налогообложения для поддержки новых институций. Часть натуральных податей возвращается жителям, перед которыми вождь имеет моральные обязательства: поддерживать их в голодный год или во время общественных работ — строительства монументальных сооружений и ирригационных систем. Помимо этих политических и экономических инноваций, которые отличают их от групп и племен, вождества ввели и такое социальное новшество, как институциализированное неравенство. У некоторых племен тоже имелись отделенные друг от друга касты, но в вождествах ранги стали наследственными: на вершине — вождь и его семейство, в самом низу — простолюдины или рабы, а между ними — в случае, например, Гавайских островов — до восьми каст. Подати, собранные вождем, обеспечивают лицам благородного происхождения, членам высших каст, более высокий уровень жизни — лучшую пищу, лучшие жилища, особую одежду и украшения.

Таким образом, археологи иногда идентифицируют вождества прошлого по монументальным сооружениям и признакам неравномерного распределения благ: в некоторых погребениях обнаруживаются ценные предметы, некоторые тела (вождей, их родственников и бюрократов) покоятся в больших усыпальницах, заполненных предметами роскоши (например, украшениями из бирюзы или принесенными в жертву лошадями), — в отличие от простых, ничем не украшенных погребений простолюдинов. Основываясь на таких данных, ученые пришли к выводу, что вождества начали возникать около середины VI тысячелетия до н.э. В более близкие к нам времена, вплоть до почти повсеместного возникновения государственного строя, вождества были широко распространены в Полинезии, в Африке к югу от Сахары, в наиболее плодородных местностях на востоке и северо-западе Северной Америки, в Центральной и Южной Америке за пределами границ мексиканских и андских государств. Вождества, которые будут описываться в этой книге, — это сообщества жителей островов Маилу и Тробриан неподалеку от Новой Гвинеи и североамериканских индейцев калуса и чумаш. Начиная примерно с 3,400 года до н.э. из вождеств в результате завоеваний или объединений стали возникать государства, что повлекло рост населения, часто весьма разнообразного с этнической точки зрения, появление специализированной бюрократии разных уровней, постоянных армий, гораздо большей экономической специализации, урбанизации и другие перемены, в результате чего возник тот тип общества, который теперь господствует во всем мире.

Таким образом, если бы у социологов была машина времени и они могли бы заглянуть в мир в любую эпоху раньше 9,000 лет до н.э., они обнаружили бы, что все люди повсюду ведут образ жизни охотников-собирателей, живут группами и, возможно, кое-где племенами, не знают металлических орудий, письменности, централизованного правительства или экономической специализации. Если бы социологи могли переместиться в XIV век, когда экспансия европейцев на другие континенты только начиналась, то они обнаружили бы, что Австралия — единственный континент, население которого все еще полностью состоит из охотников-собирателей и живет по большей части группами или в редких случаях племенами. Однако большую часть Евразии, Северной Африки, крупных островов Западной Индонезии, Анд и отчасти Мексики и Западной Африки занимают государства. При этом все еще существует много групп, племен и вождеств в Южной Америке за пределами Анд и во всей Северной Америке, в Новой Гвинее, в Арктике и на островах Тихого океана. Сегодня весь мир, за исключением Антарктиды, по крайней мере номинально разделен на государства, хотя в некоторых регионах государственное управление по-прежнему неэффективно. В XXI веке наибольшее число сообществ, находящихся вне эффективного государственного контроля, живут на Новой Гвинее и в Амазонии.

На пути от групп к государствам, параллельно росту населения, усложнению политической организации, интенсификации производства продовольствия, наблюдаются и другие тенденции: рост зависимости от металлических орудий, усложнение технологий, экономическая специализация, углубляющееся неравенство, письменность, а также изменения в способах ведения войны и в религиозных представлениях. Эти изменения будут обсуждаться в главах 3, 4 и 9 соответственно (не будем забывать: развитие от группы к государству не было ни повсеместным, ни необратимым, ни линейным). Эти особенности государств, в частности многочисленность населения и политическая централизация, а также более совершенные технологии и вооружение, и позволили государствам завоевывать народы, ведущие традиционный образ жизни, покорять, порабощать, поглощать, изгонять или истреблять жителей земель, на которые претендует государство. В результате группы и племена в современном мире оказались вытеснены на территории, непривлекательные или труднодостижимые для поселенцев (такие как пустыня Калахари, населенная !кунг, африканские экваториальные леса, где живут пигмеи, глубинные районы долины Амазонки, предоставленные индейцам, и Новая Гвинея, которую оставили новогвинейцам).

Почему в 1492 году, когда Колумб совершил первое путешествие через Атлантику, в разных частях мира люди жили в обществах разного типа? Почему некоторые народы (в особенности в Евразии) к этому времени уже знали государство, письменность и орудия из металла, интенсивное сельское хозяйство и постоянные армии, в то время как многие другие народы были лишены этих благ цивилизации, а австралийские аборигены, !кунг и африканские пигмеи все еще сохраняли тот образ жизни, который был характерен для всего мира до 9,000 года до н.э.? Чем можно объяснить столь разительные географические различия?

Раньше преобладало мнение (многие придерживаются его и сегодня), что такие географически различающиеся ситуации отражают врожденные различия в интеллекте, в биологическом развитии и в трудовой этике. В соответствии с таким взглядом считается, что европейцы обладают более развитым интеллектом, более совершенны биологически и более трудолюбивы, в то время как австралийские аборигены, новогвинейцы и другие народы, в наше время живущие группами и племенами, обладают более низким интеллектом, более примитивны и менее честолюбивы. Однако доказательств, что эти предполагаемые биологические различия существуют, у нас нет, если не принимать во внимание порочную логику следующего рассуждения: современные члены традиционных групп и племен продолжают жить в условиях более примитивных технологий, политической организации и производства средств к существованию, а потому должны считаться биологически более примитивными.

На самом деле различия в типах общественной организации, сосуществующих в современном мире, объясняются различиями окружающей среды. Усиление политической централизации и социальной стратификации было порождено ростом плотности населения, который, в свою очередь, был обеспечен интенсификацией производства продовольствия (земледелия и животноводства). Однако на удивление немногие виды диких растений и животных пригодны для одомашнивания и могут стать соответственно злаками и скотом. Эти немногие дикие виды были распространены лишь в нескольких небольших регионах мира, и населявшие эти регионы человеческие сообщества получили несомненную фору в развитии производства продовольствия, получении излишков пищи, росте населения, создании передовой технологии и государства. Как я подробно показал в моей книге «Ружья, микробы и сталь», эти различия объясняют, почему именно европейцы, жившие поблизости от этого региона («Плодородного полумесяца»), в котором имелись наиболее ценные из поддающихся одомашниванию диких растений и животных, смогли перейти к экспансии по всему миру, в отличие от !кунг и австралийских аборигенов. В контексте данной книги это означает, что люди, все еще живущие или жившие недавно в традиционных сообществах, — это с биологической точки зрения современные люди, которым просто выпало жить в регионах, где пригодных к одомашниванию животных и растений было мало, а в остальном их образ жизни может быть соотнесен с образом жизни читателей этой книги.

Подходы, вопросы, источники 

В предыдущем разделе мы обсуждали различия между традиционными сообществами, причиной которых могут быть фундаментальные различия в численности и плотности населения, способах производства продовольствия и условий обитания. Хотя общие тенденции, о которых мы говорили, несомненно, существуют, было бы неразумно предположить, будто все особенности общества могут быть выведены из материальных условий его существования. Примером могут служить культурные и политические различия между народами Франции и Германии, которые необязательно объясняются различиями в природных условиях двух стран, весьма незначительными с точки зрения общего разнообразия мировой среды обитания.

Ученые пользуются разными методами для объяснений различий между обществами. Каждый из этих подходов полезен для понимания определенных различий между определенными обществами, однако оказывается непригодным в других случаях. Один из подходов — эволюционный, описанный и проиллюстрированный в предыдущем разделе: общества, различающиеся размером населения и его плотностью, значительно отличаются друг от друга, в то время как сходные по размеру и плотности населения общества имеют много и других общих черт. Можно предположить — а иногда и наблюдать это напрямую, — что изменения в сообществе связаны с изменением его размера.

С эволюционным подходом может быть связан и другой, так называемый адаптационный: идея тут заключается в том, что некоторые особенности общества играют адаптивную роль и помогают ему функционировать более эффективно в конкретных природных условиях, в конкретной среде обитания, в условиях определенной социальной организации, определенной численности и плотности населения. Примером этого может служить тот факт, что любому сообществу, состоящему более чем из нескольких тысяч членов, необходимы, во-первых, лидеры, а во-вторых — умение производить излишки продовольствия, необходимые для содержания этих лидеров. Этот подход вынуждает ученого прибегать к обобщениям и интерпретировать изменения, происходящие со временем в данном обществе, с точки зрения влияния окружающей среды.

Другой подход, прямо противоположный, рассматривает каждое общество как уникальное, как результат его конкретной истории, и считает его культурные представления и образ жизни независимыми переменными, которые не диктуются условиями окружающей среды. Среди практически бесконечного числа примеров отмечу один крайний случай, ситуацию чрезвычайно драматичную и убедительно свидетельствующую об отсутствии прямой связи с материальными условиями жизни (речь пойдет об одном из народов, упоминаемых в этой книге). Народность каулонг, одна из десятков небольших человеческих популяций, живущих вдоль южного склона водораздела на острове Новая Британия, расположенного к востоку от Новой Гвинеи, в прошлом практиковала ритуальное удушение вдов. Когда умирал мужчина, его вдова обращалась к своим братьям с просьбой ее задушить. Женщину не убивали против ее воли, и другие члены сообщества не принуждали ее к самоубийству, однако она выросла, наблюдая этот обычай, и следовала ему, овдовев. Она настойчиво уговаривала своих братьев (или сына, если у нее не было братьев) исполнить свой тяжкий долг и удушить ее, несмотря на их естественное нежелание это делать, и даже садилась так, чтобы им было удобнее.

Ни один ученый не взялся бы утверждать, что обычай каулонг душить вдов полезен для их сообщества или в долговременной перспективе приносит генетическую пользу (задушенной вдове — посмертно — или ее родственникам). Ни один социолог не обнаружил в среде обитания каулонг каких-либо особенностей, которые давали бы соблюдающим этот обычай какое-то преимущество перед обитателями северных склонов водораздела или перед людьми, живущими на южных склонах к востоку или к западу от каулонг. Мне неизвестны другие сообщества ни на Новой Британии, ни на Новой Гвинее, которые практиковали бы ритуальное удушение вдов, за исключением родственных каулонг и живущих по соседству с ними сенгсенг. По-видимому, необходимо рассматривать удушение вдов как независимую культурную особенность каулонг, по неизвестной причине сложившуюся в данном районе Новой Британии. Эта особенность могла бы со временем исчезнуть в результате естественного отбора и конкуренции между сообществами (то есть если бы те обитатели Новой Британии, которые не душат вдов, получали бы эволюционное преимущество перед каулонг); впрочем, этот обычай сохранялся в течение долгого времени, пока под внешним давлением не прекратил свое существование примерно в 1957 году. Любой, кто знаком с каким-нибудь традиционным сообществом, сможет вспомнить какую-нибудь особенность (пусть и не в столь крайней форме), характерную только для этого сообщества, но не приносящую видимой пользы, а иногда и явно вредную и не являющуюся очевидным следствием местных условий.

Еще один подход к пониманию различий между сообществами — это признание того факта, что в любом регионе исторически широко представлены и распространяются культурные представления и обычаи, не имеющие явной связи с местными условиями. Знакомым читателю примером этого может служить почти повсеместное распространение монотеистических религий и нетональных языков в Европе — в отличие от немонотеистических религий и тональных языков в Китае и примыкающих к нему регионах Южной Азии. Мы многое знаем о происхождении и историческом распространении каждого типа религий и языков. Однако мне не известно ни одной убедительной причины, по которой тональные языки меньше подходили бы для природных условий Европы, а какая-либо монотеистическая религия исходно была бы менее пригодна для окружающей среды Восточной или Юго-Восточной Азии.

Религии, языки и другие верования и практики могут распространяться одним из двух путей. Первый из них — это расселение народов, несущих с собой свою культуру, как это было с европейцами, эмигрировавшими в Америку и Австралию и приносившими с собой европейские языки и общественную организацию европейского типа. Второй путь — это принятие каким-либо народом системы верований и поведения, свойственных другой культуре: так, например, современные японцы переняли западную манеру одеваться, а современные американцы усвоили привычку есть суши (при том что американцам не пришлось для этого массово эмигрировать в Японию, а японцам — в США).

Еще одна тема, неизбежно возникающая при разговоре о культурных различиях и с которой мы еще неоднократно столкнемся в этой книге, это разница между непосредственным поводом для явления и подлинной причиной. Чтобы понять, в чем тут разница, представьте себе пару, которая после двадцати лет брака собралась разводиться и пришла на консультацию к психотерапевту. На вопрос врача: «Какая неожиданность заставила вас прийти ко мне и задуматься о разводе после двадцати лет совместной жизни?» муж отвечает: «Дело в том, что она сильно ударила меня по лицу тяжелой стеклянной бутылкой; я не могу жить с женщиной, которая так себя ведет». Жена признает, что действительно ударила мужа стеклянной бутылкой и что это — причина их разрыва. Таково непосредственное объяснение. Однако врачу известно, что удары бутылками редко случаются в счастливых семьях, и он начинает расспрашивать об истинных мотивах супругов. Жена отвечает: «Я не могла больше терпеть его постоянных романов с другими женщинами — поэтому я его и ударила». Измены мужа — действительная (то есть основная) причина. Муж сознается в своих изменах, но врач опять же задается вопросом: почему этот мужчина, в отличие от многих других, счастливо живущих в браке, постоянно заводит романы? Муж отвечает: «Моя жена — холодная, эгоистичная женщина, а я обнаружил, что, как любой нормальный человек, стремлюсь к отношениям, полным любви. Такие отношения я и ищу с другими женщинами, и в этом и есть основная причина разрыва».

В ходе длительного лечения психотерапевт, вероятно, исследовал бы детские воспоминания женщины, чтобы понять, какие особенности воспитания сделали ее холодной и эгоистичной (если она и в самом деле такова). Однако даже это краткое описание визита к врачу дает возможность увидеть, что в цепочке причин и следствий некоторые из них лежат на поверхности, а другие не видны сразу, но гораздо более фундаментальны. В этой книге мы увидим многие такие цепочки. Например, непосредственный (лежащий на поверхности) повод к войне между племенами (глава 4) может заключаться в том, что некто А из одного племени украл свинью у некоего Б из другого племени. Вор оправдывает свое воровство уважительной причиной (кузен Б в свое время обещал, что купит свинью у отца А, но не уплатил условленной цены); фундаментальной же причиной войны была засуха, нехватка продовольствия и демографическое давление, в результате чего свиней оказалось недостаточно для того, чтобы прокормить членов обоих племен.

Таковы вкратце подходы, с помощью которых ученые пытаются разобраться в различиях между человеческими обществами. Что же касается того, как ученые получают знания о традиционных сообществах, то здесь источники информации могут быть довольно условно разделены на четыре пересекающиеся категории, каждая из которых обладает собственными достоинствами и недостатками. Самый очевидный способ (с его помощью была получена большая часть информации в этой книге) — это отправка подготовленного специалиста, социолога или биолога, который посещает какое-либо традиционное сообщество или даже живет в нем и проводит исследования по какой-то определенной теме. Главный недостаток такого подхода заключается в том, что ученому обычно не удается поселиться в традиционном обществе до того, как члены этого общества уже «умиротворены», поражены завезенными заболеваниями, завоеваны и подчинены правительству государства — а значит, уже значительно изменились по сравнению со своим исходным состоянием.

Второй метод — это попытка «пролистать обратно» недавние перемены в жизни современных традиционных обществ. Для этого членов не знающих письменности обществ просят рассказывать передаваемые изустно истории и реконструируют благодаря этому состояние сообщества, каким оно было несколько поколений назад.

Третий метод, как и предыдущий, использует устные реконструкции, насколько они позволяют представить себе традиционное сообщество до посещения его современными учеными, но дополняет эти реконструкции описаниями, сделанными путешественниками, торговцами, правительственными чиновниками и миссионерами, которые обычно опережают ученых в контактах с традиционными сообществами. Хотя полученные таким образом результаты оказываются менее систематическими, менее качественными и не такими научно строгими, как отчеты подготовленных полевых исследователей, они обладают важным преимуществом, которое компенсирует их недостатки: они описывают традиционные сообщества на более ранней стадии, чем та, которую наблюдали позднее ученые.

Наконец, единственным источником информации об обществах отдаленного прошлого, к тому же не зависящим от наличия у этих обществ письменности или контактов со знающими письменность наблюдателями, являются археологические раскопки. Археология обладает тем преимуществом, что позволяет увидеть культуру такой, какой она была задолго до контактов с современным миром и изменений, которые произошли в результате этих контактов. Из недостатков этого метода надо назвать недоступность тонких деталей (например, имен людей и мотивов, которые ими двигали) и менее уверенные заключения о социальных аспектах жизни людей, насколько о них можно судить по материальным следам, обнаруживаемым археологами.

Для читателей (особенно исследователей), которые хотели бы узнать больше о различных способах получения информации о традиционных обществах, я привожу развернутый список литературы в конце книги.

Маленькая книга о большом предмете 

В принципе, предмет этой книги — все аспекты культуры всех народов мира на протяжении последних 11,000 лет. Однако на самом деле такой охват потребовал бы тома примерно в 2500 страниц, который никто не был бы в состоянии прочесть. Поэтому я из практических соображений отобрал лишь некоторые темы и некоторые народности, которые я буду обсуждать и описывать, чтобы получилась книга доступного объема. Я надеюсь, что мне удастся побудить читателей заинтересоваться темами и сообществами, которые мной не описаны, обратившись к превосходным работам других авторов (многие из этих работ перечислены в разделе «Что еще почитать»).

Что касается выбора тем, то я, чтобы показать весь спектр различных способов понимания традиционных сообществ, отобрал девять предметов обсуждения, которым посвящены 11 глав. Две темы — «Опасности» и «Воспитание детей» — касаются областей, в которых мы можем рассматривать некоторые обычаи традиционных сообществ как пригодные для использования в нашей собственной жизни. Это как раз те две области, где навыки представителей традиционных сообществ, в которых я жил, в наибольшей мере повлияли на мой образ жизни и принимаемые решения. Три другие области — «Отношение к престарелым», «Языки и многоязычие», «Здоровый образ жизни» — включают моменты, в которых традиционные практики могут послужить моделью и для наших индивидуальных решений, и для нашего общества в целом. Еще одна тема — «Мирное разрешение споров» — полезна скорее с точки зрения общественных интересов в целом, чем с точки зрения интересов отдельного человека. В отношении всего этого нужно ясно понимать, что далеко не просто позаимствовать или приспособить обычаи одного общества к жизни другого. Например, даже если вы восхищаетесь определенными правилами воспитания детей, принятыми в традиционном сообществе, вам может быть непросто применить их в отношении ваших собственных детей, если все остальные родители в вашем окружении воспитывают своих отпрысков в соответствии с самыми современными тенденциями.

Что касается религии, то я не думаю, что кто-то из читателей или какое-то общество в результате обсуждения мною этого предмета в главе 9 обратится в какую-нибудь племенную религию. Однако большинство из нас на протяжении жизни проходит различные фазы поиска ответов на собственные вопросы, касающиеся религии. На одном из таких жизненных этапов читатель может извлечь пользу из размышлений о том, насколько разнообразное значение имела религия в различных обществах на протяжении истории человечества.

Наконец, две главы, посвященные войнам, на мой взгляд, показывают ту область, где лучшее понимание традиционной практики поможет оценить те блага, которые принес нам государственный строй. (Не возмущайтесь, не напоминайте мне о Хиросиме или об окопных войнах, отказываясь даже обсуждать «преимущества» войн, которые ведут государства; вопрос может оказаться более сложным, чем кажется на первый взгляд.)

Конечно, такой выбор тем оставляет за рамками рассмотрения множество важнейших предметов социологических исследований — таких как искусство, методы познания, кооперация, кулинария, танцы, отношения полов, система родства, предполагаемое воздействие языка на восприятие и мышление (гипотеза Сепира — Уорфа[6]), литература, брачные отношения, музыка, сексуальные практики и прочее. В защиту своего подхода хочу сказать, что эта книга не имеет цели дать полный обзор жизни человеческого общества и представляет лишь некоторые аспекты. Причины указаны выше; существуют превосходные публикации, освещающие отсутствующие в книге темы с самых разных точек зрения.

Что касается выбора примеров, то невозможно в одной книге привести примеры из жизни всех небольших традиционных сообществ по всему миру. Я решил сосредоточить внимание на группах и племенах мелких фермеров и охотников-собирателей, в меньшей степени — на вождествах и в еще меньшей — на государствах, потому что первые сильнее всего отличаются от нашего собственного современного общества и этот контраст может большему нас научить. Я неоднократно привожу примеры из жизни нескольких дюжин таких традиционных сообществ из разных регионов мира. Таким образом, я надеюсь, читатель сможет составить более комплексную и подробную картину и увидеть, как сочетаются различные аспекты жизни этих сообществ: воспитание детей, отношение к престарелым, восприятие опасности, разрешение споров.


Где живут 39 сообществ, которые особенно часто упоминаются в этой книге:


Новая Гвинея и соседние острова: 1. Дани. 2. Файю. 3. Дариби. 4. Энга. 5. Форе. 6. Цембага маринг. 7. Хинихон. 8. Островитяне Маилу. 9. Островитяне Тробриана. 10. Каулонг.

Австралия: 11. Нгариньин. 12. Йолнгу. 13. Сэндбич. 14. Юваалияй. 15. Кунаи. 16. Питьянтьятьяра. 17. Уиил и минонг.

Евразия: 18. Агта. 19. Айны. 20. Жители Андаманских островов. 21. Киргизы. 22. Нганасаны.

Африка: 23. Хадза. 24. !Кунг. 25. Нуэр. 26. Пигмеи (мбути, ака). 27. Туркана.


Северная Америка: 28. Калуса. 29. Материковые чумаш. 30. Островные чумаш. 31. Инупиаты. 32. Инупиаты Северного склона Аляски. 33. Шошоны Большого Бассейна. 34. Индейцы северо-западного побережья.

Южная Америка: 35. Аче. 36. Мачигенга. 37. Пираха. 38. Сирионо. 39. Яномамо.


Некоторые читатели могут счесть, что я привожу непропорционально много примеров из жизни обитателей Новой Гвинеи и соседних тихоокеанских островов. Причина отчасти заключается в том, что в этом регионе я провел больше всего времени и знаю его лучше других. Однако дело еще и в том, что Новая Гвинея в самом деле демонстрирует наибольшее разнообразие человеческих культур. Это единый дом для тысячи из примерно семи тысяч языков, существующих в мире. Этот остров — местожительство для наибольшего числа сообществ, которые даже в наше время остаются вне зоны государственного контроля или подчинились ему совсем недавно. Население Новой Гвинеи отличается величайшим разнообразием традиционных укладов жизни: кочующие охотники-собиратели, рыбаки побережья и внутренних районов, земледельцы, выращивающие саго в долинах и оседлые огородники и свинопасы горной местности; размер популяций варьирует от групп в несколько десятков человек до племен в 200,000 человек. Тем не менее, как вы увидите, я подробно обсуждаю наблюдения других ученых над другими сообществами со всех обитаемых континентов.

Поэтому, чтобы не отпугнуть потенциальных читателей размером и стоимостью книги, я опустил примечания и ссылки на отдельные утверждения в тексте. Вместо этого я привожу источники в разделе «Что еще почитать», распределив их по главам. Части этого раздела, в которых содержатся ссылки, относящиеся ко всей книге, включая пролог, приведены в конце текста. Части, содержащие ссылки к главам 1—11 и к эпилогу, не даны в книге, но помещены на легкодоступном сайте jareddiamondbooks.com. Хотя раздел «Что еще почитать» все равно получился много длиннее, чем понравится большинству читателей, он все же не исчерпывает всей библиографии к каждой главе. Я отобрал лишь современные работы, которые предоставят читателям с более глубокими интересами необходимый материал, плюс некоторые классические труды, которые и сегодня не перестают радовать читателей.


План книги 

Данная книга состоит из одиннадцати глав, объединенных в пять частей, и эпилога. Часть первая состоит из единственной главы 1, показывающей сцену, на которой разыгрывается действие остальных глав, и содержащей объяснение того, как традиционные сообщества делят пространство — или устанавливая четкие границы, отделяющие взаимно запретные территории, подобные границам современных государств, или принимая более гибкие соглашения, предоставляющие соседним группам взаимные права на использование в особых целях территории соседей. Однако в любом случае никто не пользуется полной свободой передвижения, так что представители традиционных сообществ склонны рассматривать других людей как принадлежащих к одному из трех типов: известные личности, являющиеся друзьями; другие известные личности, которые являются врагами; и незнакомцы, которых скорее следует считать врагами. В результате такого взгляда люди, ведущие традиционный образ жизни, не могут знать внешний мир за пределами территории собственного племени.

Вторая часть включает три главы, в которых рассматривается разрешение споров. В отсутствие централизованного государственного управления и юрисдикции маленькие традиционные сообщества разрешают споры одним из двух способов; первый из них более примирительный, а другой — более насильственный, чем способы, принятые в государственном обществе. Я показываю мирное разрешение конфликта (глава 2) на примере инцидента, в ходе которого ребенок-новогвинеец был случайно убит, а затем его родители и родственники убийцы в течение нескольких дней достигали соглашения по поводу компенсации и эмоционального примирения. Целью таких процессов является не определение того, кто прав, а кто — виноват, но восстановление отношений (или отказ от их восстановления) между членами маленького сообщества, которым предстоит всю оставшуюся жизнь встречаться друг с другом. Я противопоставляю эту мирную форму традиционного разрешения противоречий способу осуществления правосудия в условиях государства: судебный процесс часто бывает медленным, а стороны, участвующие в нем, — часто незнакомые друг с другом люди, которые никогда больше не встретятся, а целью процесса является установление того, кто прав, а кто виноват, а не восстановление взаимоотношений. При этом у государства в процессе имеются собственные интересы, которые могут не совпадать с интересами потерпевшего. Для государства подобная система правосудия — необходимость. Однако традиционное мирное разрешение конфликтов может обладать некоторыми преимуществами, которые было бы полезно ввести в систему современного правосудия.

Если конфликт в небольшой общине не разрешен его участниками мирно, альтернативой является насилие или даже война, поскольку отсутствует государственная система правосудия, которая могла бы вмешаться в спор. В отсутствие сильной политической власти и монополии государства на применение силы такое насилие часто приводит к цепочке убийств из мести. Краткая глава 3 рассказывает о войне в традиционном обществе на примере мелкого столкновения между группами дани, живущими в западной части Новогвинейского нагорья. В более пространной главе 4 я рассматриваю военные столкновения в традиционных обществах по всему миру, пытаясь понять, заслуживают ли они действительно названия войн, почему так велико число их жертв, чем они отличаются от войн, которые ведут государства, и почему вообще войны более распространены у одних народностей, чем у других.

Третья часть книги состоит из двух глав, касающихся противоположных этапов человеческой жизни: детства (глава 5) и старости (глава 6). Спектр традиций воспитания детей в традиционном обществе широк — от весьма жестких до настолько снисходительных, что они были бы сочтены недопустимыми в большинстве современных государств. Тем не менее некоторые темы постоянно возникают при взгляде на традиционное воспитание детей. Читатели этой главы, вероятно, восхитятся некоторыми обычаями и придут в ужас от других, а также зададутся вопросом: не стоит ли позаимствовать у традиционных сообществ те или иные методы воспитания детей.

Что касается отношения к старикам (глава 6), то некоторые группы, особенно кочевые или живущие в особо суровом природном окружении, вынуждены отказывать пожилым соплеменникам в заботе, покидать их на произвол или убивать. Зато другие группы обеспечивают своим престарелым членам гораздо более удовлетворительную и продуктивную жизнь, чем большинство обществ западного типа. В число факторов, определяющих эти различия, входят условия окружающей среды, польза, приносимая стариками, а также ценности и обычаи данного сообщества. В современном обществе чрезвычайно увеличившаяся продолжительность жизни и резко снизившаяся полезность стариков создают в нашем обществе немало трагедий, и отношение к престарелым в некоторых традиционных сообществах могло бы послужить нам примером.

Четвертая часть, состоящая из двух глав, посвящена различным опасностям и реакции на них. Я начинаю (глава 7) с описания трех действительно или потенциально опасных случаев, которые произошли со мной на Новой Гвинее, и рассказываю, что я в результате узнал об общепринятом отношении традиционных народностей к подобным ситуациям; я восхищаюсь этим отношением, которое называю «конструктивной паранойей». Столь парадоксальным словосочетанием я обозначаю постоянное осознание важности мелких происшествий или знаков, которые в каждом отдельном случае несут лишь небольшой риск, однако повторяются тысячи раз на протяжении жизни человека и, если на них не обращать внимания, в конце концов могут оказаться вредоносными или фатальными. «Несчастные случаи» не происходят случайно и не являются результатом невезения: все события рассматриваются как имеющие определенную причину, так что возможные причины нужно отслеживать и всегда быть начеку.

Следующая, восьмая, глава описывает типы опасностей, неразрывно связанных с жизнью традиционных сообществ, и различные способы реакции на них. Как мы увидим, наше современное восприятие опасностей и реакция на них в некоторых отношениях фундаментально иррациональны.

Заключительная, пятая, часть состоит из трех глав, которые посвящены темам, которые занимают центральное место в жизни человека и претерпевают быстрые изменения в современном мире: религии, языку и здоровью. Содержание главы 9, в которой речь пойдет об уникальном феномене, свойственном исключительно человеку, — религии, непосредственно вытекает из предыдущих двух глав, где говорится об опасностях, потому что наш постоянный поиск причин опасностей может явиться основанием для возникновения религии. Почти повсеместное распространение религии в человеческом обществе говорит о том, что она выполняет важные функции независимо от того, истинны ли ее догматы. Однако относительная важность выполняемых религией функций меняется по мере развития человеческого общества. Интересно поразмыслить над тем, какие же функции религии имеют шанс стать самыми важными в наступающие времена.

Язык, как и религия, — уникальная особенность человека; он часто рассматривается в качестве самого важного отличия человека от других животных. Хотя в мире небольших сообществ охотников-собирателей среднее число говорящих на том или ином языке колеблется от нескольких сотен до нескольких тысяч, члены многих из них говорят на нескольких языках. Современные американцы часто полагают, что многоязычие не следует поощрять, поскольку оно, как считается, затрудняет ребенку овладение языком и мешает интеграции иммигрантов. Однако последние исследования показывают, что владеющие несколькими языками люди на всю жизнь обретают когнитивные преимущества. Впрочем, языки сейчас исчезают так быстро, что, если современная тенденция сохранится, 95% существующих в мире языков умрут или станут умирающими в течение столетия. Последствия этого несомненного факта оцениваются столь же противоречиво, как и последствия владения несколькими языками: многие приветствовали бы сохранение в мире всего нескольких широко распространенных языков, в то время как другие указывают на преимущества, которые разнообразие языков приносит и обществам, и отдельным людям.

Последняя, одиннадцатая, глава имеет для нас сегодня наиболее прямое практическое значение. Большинство из нас, граждан современных государств, умрет от неинфекционных болезней — от диабета, гипертонии, инсультов, инфарктов, различных форм рака и т.д. Эти болезни мало или вовсе неизвестны народностям, которые ведут традиционный образ жизни; впрочем, члены этих сообществ часто начинают болеть ими через одно-два десятилетия после приобщения к западному стилю жизни. Очевидно, что западный стиль жизни порождает перечисленные заболевания, и мы могли бы снизить свои шансы умереть от них, если бы смогли минимизировать факторы риска. Для иллюстрации этой мрачной истины я привожу два примера — гипертонии и диабета второго типа. Оба эти заболевания зависят от генов, влияние которых было бы благоприятным в условиях традиционного образа жизни, но становится фатальным в условиях жизни западного типа. Многие современные люди, осознав эти факты, соответственно изменили свой образ жизни, увеличив тем самым ее продолжительность и улучшив качество. Таким образом, если болезни убивают нас, то происходит это, так сказать, с нашего собственного разрешения.

Наконец, эпилог книги завершит круг, который мы начали в прологе, со сцены в аэропорту Порт-Морсби. Только прибыв в аэропорт Лос-Анджелеса, я начал эмоционально возвращаться в родное для меня американское общество после нескольких месяцев, проведенных на Новой Гвинее. Несмотря на резкие различия между Лос-Анджелесом и новогвинейскими джунглями, значительная часть позавчерашнего мира продолжает жить в наших телах и в нашем обществе. Большие перемены начались всего 11,000 лет назад даже в тех регионах, где они начались прежде всего; в наиболее населенных частях Новой Гвинеи они начались всего несколько десятилетий назад, а в некоторых все еще малодоступных районах Новой Гвинеи и Амазонии едва только начинаются. Однако для тех из нас, кто вырос в современных государствах, современные условия жизни воспринимаются как нечто настолько само собой разумеющееся, что нам трудно отметить все фундаментальные отличия традиционных сообществ во время кратких визитов к ним. Поэтому эпилог начинается с перечисления этих отличий, поразивших меня по прибытии в аэропорт Лос-Анджелеса, как они поражают американских детей или жителей новогвинейских и африканских деревень, которые выросли в традиционных сообществах и подростками или взрослыми переселились на Запад. Я посвящаю эту книгу одной из своих хороших знакомых — Мег Тейлор, которая выросла на Новогвинейском нагорье и провела много лет в Соединенных Штатах в качестве посла своей страны и вице-президента Всемирного банка. В разделе «Благодарности» приведены краткие сведения о Мег.

Традиционные сообщества демонстрируют нам продолжающийся тысячи веков естественный эксперимент по организации человеческой жизни. Мы не можем повторить этот эксперимент, начав переделывать тысячи современных обществ, чтобы через несколько десятилетий посмотреть, что получится; нам приходится изучать этот процесс на примере тех сообществ, которые подобный эксперимент уже проводят. Когда мы знакомимся с некоторыми особенностями традиционного образа жизни, то мы радуемся, что избавлены от них; это позволяет нам больше ценить наше собственное общество. Другие особенности нам нравятся, и мы сожалеем об их утрате и задаемся вопросом, нельзя ли нам некоторые из них использовать. Например, нас наверняка обрадовало бы отсутствие неинфекционных болезней, связанных с западным образом жизни. Когда мы узнаем о традиционных способах разрешения споров, воспитания детей, обращения с престарелыми, об отслеживании опасностей и многоязычии, мы также можем заключить, что некоторые из этих традиционных особенностей могли бы быть для нас желательными и полезными.

Как минимум, я надеюсь, что вы разделите мое восхищение перед тем многообразием способов, каким человек способен организовать свою жизнь. Помимо этого, вы можете признать, что вещи, столь эффективно работающие в традиционных обществах, возможно, пригодились бы и вам лично, и всему нашему обществу в целом.


Часть 1. Место действия: разделение пространства

Глава 1. Друзья, враги, незнакомцы, торговцы

Граница

В современном мире граждане многих государств могут свободно путешествовать. Мы беспрепятственно перемещаемся по собственной стране. Чтобы пересечь границу другого государства, мы либо просто предъявляем на границе свой паспорт, либо должны заранее получить визу, но так или иначе получаем право путешествовать по чужой стране. Нам не нужно спрашивать разрешения на передвижение по дорогам или по общественным землям. Законы некоторых стран даже гарантируют посторонним доступ на земли, находящиеся в частной собственности. Например, в Швеции землевладелец имеет право не допустить публику на свои поля или в сады, но не в леса. Мы каждый день встречаем тысячи незнакомцев и не обращаем на это внимания.

Право свободы передвижения мы воспринимаем как нечто само собой разумеющееся и не задумываемся о том, насколько немыслимой была подобная свобода почти повсюду в мире на протяжении всей истории человечества, а кое-где она немыслима и по сей день. Я опишу традиционные условия доступа на чужую территорию на своем собственном опыте посещения горной деревушки на Новой Гвинее. Эта история отчасти позволит нам понять некоторые особенности жизни традиционного сообщества — касающиеся мира и войны, детства и старости, отношения к опасностям, — которые мы будем рассматривать в этой книге.

Я прибыл в эту деревню для орнитологических наблюдений на горном хребте, проходившем к югу от нее. На второй день по прибытии несколько местных жителей предложили проводить меня по тропе, ведущей к вершине хребта, чтобы я мог разбить там лагерь для наблюдений. Мы пересекли огороды, расположенные выше деревни, и тропа повела меж высоких деревьев девственного леса. После полутора часов крутого подъема мы миновали заброшенную хижину, которую окружал заросший сорняками огород, и вышли к самому гребню хребта, здесь тропа заканчивалась Т-образным перекрестком. Вправо от перекрестка уходила хорошо утоптанная дорожка.

Пройдя по этой дорожке еще несколько сотен ярдов, я выбрал место для лагеря чуть севернее гребня, то есть на склоне, обращенном к деревне моих новых друзей. В противоположном направлении, к югу от тропы и гребня, покрытый высокоствольным лесом хребет постепенно понижался; из небольшого ущелья слышалось журчание ручья. Я был очень доволен, что нашел такое красивое и удобное местечко, к тому же расположенное на максимальной высоте: это давало мне наилучшую возможность обнаружить редкие виды высокогорных птиц. Покатый склон позволял найти удобную позицию для наблюдений; к тому же рядом имелся источник воды для питья, приготовления пищи и мытья. Так что я предложил своим спутникам, что на следующий день переселюсь в лагерь и проведу там несколько ночей, взяв с собой двоих местных жителей, которые будут показывать мне птиц и заниматься хозяйством.

Мои друзья согласно кивали, пока я не упомянул о том, что возьму с собой всего двоих из них. Тут все они стали качать головами и убеждать меня, что лагерь находится в очень опасной местности и что для его охраны необходимо множество вооруженных людей. Что за ужасная перспектива для орнитолога, собравшегося наблюдать за птицами! Если здесь будет много людей, они неизбежно будут шуметь, постоянно разговаривать и распугают птиц. Почему, спросил я, требуется так много сопровождающих и что такого опасного в этом красивом и мирном лесу?

Последовал быстрый ответ: у подножья хребта на дальней (южной) стороне расположены деревни плохих людей, которые именуются «речной народ», это враги моих друзей-горцев. Речные люди по большей части убивают горцев ядом и колдовством, они не сражаются открыто. А прадедушка одного моего молодого спутника был застрелен из луков, когда мирно спал в саду у своей хижины, находившейся на некотором удалении от деревни. Самый старший из моих сопровождающих вспомнил, что ребенком видел утыканное стрелами тело этого прадедушки, когда его принесли в деревню; он помнил, как его соплеменники плакали над телом, и помнил, как ему самому было страшно.

Я поинтересовался: имеем ли мы право разбить лагерь на хребте? Горцы ответили, что гребень хребта — это как раз и есть граница между их территорией горцев (северный склон) и землей плохих речных людей (южный). Однако речной народ предъявляет претензии и на некоторую часть территории на северном склоне, то есть уже за линией границы. Разве я не помню заброшенную хижину и заросший огород как раз под гребнем? Эту хижину и огород устроили плохие речные люди и сделали это именно для того, чтобы подтвердить свое право на северный склон, а не только на южный.

Я вспомнил свой предыдущий печальный опыт — мое предполагаемое вторжение в чужие владения на Новой Гвинее — и понял, что к делу следует отнестись серьезно. В любом случае, как бы я сам ни относился к опасности, горцы не собирались оставлять меня на хребте без сильной охраны. Они потребовали, чтобы меня сопровождали двенадцать человек, на что я ответил предложением ограничиться семью. К тому времени, когда лагерь был разбит, мы пришли к «компромиссу»: я насчитал в лагере не семь и не двенадцать, а двадцать мужчин, вооруженных луками и стрелами; их сопровождали женщины, которые должны были готовить, носить воду и собирать дрова. Более того: меня предупредили, что я не должен сходить с тропы и углубляться в чудесный лес на пологом южном склоне. Этот лес, безо всяких сомнений, принадлежит речным людям, и нарушение границы повлечет большие, по-настоящему большие неприятности, если меня поймают, — пусть я всего лишь наблюдал за птицами. Кроме того, женщины из горной деревни не могли носить воду из лощины на южном склоне, потому что это было бы расценено не только как вторжение на чужую территорию, но и как захват ценных ресурсов, а за это придется заплатить (если вообще удастся разрешить спор мирно). Вместо этого женщины каждый день спускались в свою деревню и таскали десятилитровые сосуды с водой вверх по склону на высоту 1500 футов.

На второе утро в лагере возникло некоторое волнение, показавшее мне, что территориальные взаимоотношения между горным и речным народами не ограничиваются требованием полной взаимной недоступности территорий, но устроены более сложно. С одним из горцев я вернулся к Т-образному перекрестку и направился дальше, за него, чтобы расчистить левую часть тропы, заросшую травой и кустами. Мой спутник не был обеспокоен нашим пребыванием там, из чего я заключил, что, если «речной народ» и обнаружит нас, они не станут возражать, пока мы не переходим на их сторону склона. Но тут мы услышали голоса: кто-то поднимался по южному склону. Ох! Речные люди! Если они дойдут до гребня и Т-образного перекрестка, то увидят следы недавней расчистки и мы окажемся в западне: они могут решить, что мы нарушили границу. И что они тогда предпримут?

Я тревожно прислушивался, пытаясь определить по звукам голосов местонахождение речных людей и направление, в котором они идут. Да, они определенно поднимались к гребню со своей стороны. Они уже должны были добраться до Т-образного перекрестка, заметить свежие следы расчистки... Не бросятся ли они в погоню за нами? Я продолжал прислушиваться к голосам, и они вроде бы звучали все громче, хотя расслышать точно было трудно — так колотилось мое сердце. Но в конце концов стало ясно, что голоса не приближаются; наоборот, они делались все глуше. Может быть, речные люди решили вернуться обратно на южную сторону хребта, к своей деревне? Нет! Они спускались по северному склону, в сторону деревни горцев! Невероятно! Уж не военный ли это поход? Но слышалось как будто всего два или три голоса, да и разговаривали пришельцы громко, не таясь; такого едва ли можно ожидать от крадущихся налетчиков.

Тут не о чем тревожиться, объяснил мне мой спутник-горец; все на самом деле в порядке. Мы, горные люди, сказал он, признаем право речных людей в безопасности спускаться по тропе в нашу деревню, а оттуда — на побережье ради торговли. Речным людям не разрешается сходить с тропы, чтобы добывать еду или валить деревья, однако просто идти по тропе можно. Более того: двое из речного народа женились на женщинах из горной деревни и поселились там. Другими словами, между двумя группами не было непримиримой вражды; имело место скорее настороженное перемирие. Что-то по общему согласию было разрешено, что-то — запрещено, однако некоторые детали (например, права на землю у заброшенной хижины) все еще оставались предметом разногласий.

В последующие два дня я больше не слышал поблизости голосов речных людей. Я все еще не видел ни одного из них и не представлял себе, как они выглядят и как одеваются. Однако их деревня располагалась достаточно близко, так что я однажды услышал доносящийся оттуда стук барабана, а в другой раз до меня смутно донеслись крики из деревни горцев на северном склоне. Возвращаясь с проводником-горцем в наш лагерь, я обменивался с ним глупыми шуточками о том, что мы сделаем с речным человеком, если поймаем его. Неожиданно, как раз в том месте, где тропа сворачивала к лагерю, мой сопровождающий перестал зубоскалить, прижал палец к губам и прошептал: «Ш-ш! Речные люди!»

Я увидел в лагере группу знакомых мне горцев, которые беседовали с людьми, которых я никогда раньше не видел: тремя мужчинами, двумя женщинами и ребенком. Наконец-то я увидел устрашающих речных людей! Они оказались вовсе не похожи на опасных чудовищ, какими я подсознательно представлял их себе, а вполне обычными новогвинейцами, по виду ничем не отличающимися от моих хозяев-горцев. Ребенок и женщины были совсем не страшными. Трое мужчин были вооружены луками и стрелами (так же, как и все мои горцы), одеты в футболки и совсем не было похоже, что они собираются развязать военные действия. Разговор между горцами и речными людьми был вполне мирным, в нем не чувствовалось напряжения. Как выяснилось, эта группа речных людей направлялась на побережье и специально зашла в наш лагерь, возможно, чтобы продемонстрировать свои мирные намерения и избежать недоразумений, в результате которых мы могли бы на них напасть.

Для горцев и речных людей этот визит явно был заурядным эпизодом их сложных взаимоотношений, включавших широкий спектр поведенческих реакций: от редких убийств из засады и более частых (как считалось) убийств при помощи яда и колдовства до определенных действий, право на которые взаимно признавалось (например, проходить через земли друг друга по пути на побережье или обмениваться визитами вежливости) или не признавалось (например, добывать пищу, топливо и воду на чужой территории). Разногласия по некоторым вопросам (вроде вопроса о принадлежности заброшенной хижины и огорода) иногда приводили к вспышкам насилия; браки с людьми из другой деревни случались примерно с такой же частотой, как убийства из засады (примерно один раз на протяжении жизни двух поколений). Все это имело место между двумя группами людей, которые, на мой взгляд, выглядели одинаково, говорили на разных, но родственных языках, понятных жителям обеих деревень, однако описывали друг друга в терминах, которые скорее подходят злобным нелюдям, и считали друг друга своими злейшими врагами.

Взаимно запретные территории 

Теоретически пространственные отношения соседствующих традиционных сообществ могут охватывать целый спектр возможностей; на одном полюсе — охрана фиксированных границ несмежных территорий и запрет их совместного использования, на другом — свободный доступ всех желающих и отсутствие собственности на землю. Возможно, ни одна община не придерживается того или иного принципа в бескомпромиссно чистом виде, однако некоторые из них склонны к первому подходу. Например, таковы мои друзья-горцы, которых я только что описал: они охраняют границы своей четко определенной территории, они предъявляют исключительные права на ресурсы в ее пределах, они разрешают чужакам исключительно транзитный проход и лишь изредка — смешанные браки.

К другим сообществам, исповедующим первый подход, относятся дани, живущие в долине Балием, в западной части Центрального нагорья Новой Гвинеи, инупиаты (одна из групп инуитов[7]) северо-западной Аляски, айны, обитающие на севере Японии, йолнгу — австралийские аборигены с полуострова Арнемленд на северо-западе континента, а также индейцы-шошоны из долины Оуэнс в Калифорнии и индейцы яномамо, живущие в Бразилии и Венесуэле. Например, дани культивируют огороды, отделенные ничейной землей от огородов соседней группы дани. Каждая группа строит линию деревянных сторожевых вышек высотой до 30 футов на своей стороне ничейной земли; вышки имеют наверху платформы, достаточно просторные, чтобы на них мог поместиться один человек. Каждый день мужчины по очереди несут вахту на вышке, а их товарищи сидят у подножья, охраняя вышку и часового, который оглядывает окрестности, чтобы обнаружить подкрадывающихся врагов и поднять тревогу в случае внезапного нападения.

Другой пример: инупиаты Аляски состоят из десяти групп, и территория каждой запретна для остальных. Чужаков, проникших на территорию той или иной группы без разрешения, было принято убивать, если только им не удавалось доказать свое родство с поймавшими их хозяевами. Чаще всего границу нарушали охотники на северных оленей, забывшие о границе в пылу погони, или охотники на тюленей, когда льдина, на которой они находились, откалывалась и уплывала от берега. Если эту льдину прибивало обратно к берегу на территории другой группы, охотников убивали. Нам, не инупиатам, это кажется жестоким и несправедливым: несчастные охотники и так сильно рисковали, выходя на ледяной припой, а когда их льдина откалывалась, им и вовсе грозила опасность утонуть или быть унесенными в открытое море. Если же им везло и их вновь прибивало к берегу, то ведь это происходило не потому, что они желали нарушить границу, — их просто несло океанское течение. И все же их убивали как раз в тот момент, когда они спаслись от опасности утонуть или быть унесенными в море. Однако таковы были правила жизни инупиатов. Впрочем, запрет проникновения на территорию у них не был абсолютным: чужакам иногда разрешался вход на чужую землю со специальной целью — например, ради торговли на летней ярмарке или в ходе набега на дальнюю группу, живущую по другую сторону запретной территории.

Рассмотрев практику некоторых сообществ (таких как инупиаты или мои друзья — горцы-дани), которые запрещают доступ на свою территорию и охраняют границы, мы обнаружим, что этот подход возникает при сочетании четырех условий. Во-первых, защищаемая территория должна обладать достаточно большим и плотным населением, которое сможет выделить людей для охраны границ, а не полагаться на то, что каждый член группы будет заодно высматривать нарушителей в ходе обычного добывания продовольствия. Во-вторых, запретность территорий требует, чтобы каждая из них давала постоянное и предсказуемое количество продуктов, так что ее хозяева могут рассчитывать на то, что найдут на ней все или большую часть необходимых им ресурсов и почти никогда не столкнутся с необходимостью выходить за ее пределы. В-третьих, на территории должны присутствовать какие-то ценные ресурсы или существенные усовершенствования (плодородные огороды, посадки фруктовых деревьев, рыбные садки или ирригационные каналы, создание и поддержание которых в рабочем состоянии требует больших усилий), стоящие того, чтобы их защищать и умирать за них. Наконец, состав группы должен быть относительно постоянным, соседствующие группы должны в достаточной степени отличаться одна от другой, а миграция между группами — быть незначительной (за единственным исключением миграции неженатых молодых людей — чаще женщин, чем мужчин, — ради заключения брака с представителями другой группы).

Рассмотрим, как эти условия выполняются для названных выше народностей, которые находятся на разных полюсах территориальных запретов. Мои новогвинейские друзья-горцы обладают важным достоянием в виде огородов, которые плодоносят круглый год, у них есть свиньи и лес, традиционно снабжающие их всем необходимым. Расчистка леса под огороды требует большого труда; еще больше усилий прикладывают дани, живущие в западной части острова: они создали сложную систему ирригационных сооружений для полива и осушения земель. Инупиаты и айны живут на территориях, где возможна круглогодичная добыча морской рыбы, китов, тюленей, морских птиц, пресноводной рыбы и водоплавающей птицы в реках, а на суше — промысловых животных. Йолнгу Арнеймленда живут тесным сообществом, что стало возможным благодаря богатым прибрежным и сухопутным ресурсам. Шошоны долины Оуэнс ведут жизнь охотников-собирателей, и плотность населения в их сообществе относительно высока, поскольку богатая водными источниками территория позволяет им орошать почву и тем самым повышать урожайность дикорастущих съедобных трав; они также делают запасы кедровых шишек. Эти запасы, сами кедровники и ирригационная система стоили того, чтобы их защищать, а шошонов было для этого достаточно много. Наконец, индейцы яномамо разводят персиковые пальмы и бананы, которые издавна обеспечивают их пропитанием, а потому тоже заслуживают защиты.

В областях, где население особенно большое и плотное, например на землях дани или народности нуэр в Судане, имеются не только отдельные группы с собственной территорией, но также иерархии групп в три и более уровней. Эти иерархии напоминают иерархии земель, народов, политических организаций, которые знакомы нам по современным государствам: индивидуальный земельный участок, город, штат и, наконец, государство. Например, нуэры, которых насчитывается около 200,000 человек и которые живут на площади в 30,000 квадратных миль, разделены на племена от 7,000 до 42,000 человек в каждом; каждое племя делится на подплемена второго, третьего и четвертого порядка, а затем на деревни с населением в 50-700 человек, находящиеся на расстоянии 5-20 миль одна от другой. Чем меньше то или иное сообщество и чем ниже на иерархической лестнице оно стоит, тем реже возникают территориальные споры и другие конфликты, тем более сильное давление оказывают родственники и друзья, чтобы заставить соперников примириться быстро и без насилия и тем более ограниченный характер имеют стычки, даже если они происходят. Например, нуэры не слишком церемонятся, имея дело с соседним племенем динка: они регулярно нападают на динка, захватывают скот, истребляют мужчин, уводят в плен часть женщин и детей, а остальных также убивают. Однако враждебность одного племени нуэр к другому ограничивается лишь редкими нападениями с целью угона скота и убийства нескольких мужчин; женщин и детей не убивают и не похищают.

Территория без исключительного права пользования 

Противоположная крайность — когда запрет на пользование землей не так строг или вовсе отсутствует — возникает при условиях, которые представляют собой зеркальное отражение тех, что определяют запрет. Одно из таких условий — немногочисленное и редкое население, что делает целенаправленное патрулирование (а не случайное обнаружение нарушителей) невозможным. Например, группа, состоящая всего из одной семьи, не может себе позволить постоянное наблюдение, потому что единственный взрослый мужчина в семье не может себе позволить проводить целые дни на сторожевой вышке. Второе условие — это неплодородные, второстепенные, ненадежные угодья, которые дают скудный и непредсказуемый урожай, так что жителям периодически приходится (в определенный сезон или в плохой год) искать пропитание на территории, принадлежащей другой группе, — и наоборот. В-третьих, нет смысла рисковать жизнью, защищая территорию, на которой нет ничего ценного; в случае нападения проще перебраться на другое место. Наконец, отсутствие исключительного права пользования землей возникает, если членство в сообществе переменное и члены разных групп часто посещают друг друга или переходят из одной группы в другую. Нет смысла чинить препятствия другому сообществу, если половина его членов породнилась с вашей собственной группой.

Впрочем, наиболее распространенные практики размежевания даже при наличии всех этих условий не доходят до такой крайности, чтобы разрешить каждому чужаку делать что угодно где угодно. Каждая группа все же ассоциируется со специфической основной территорией. Сообщества с неисключительным правом пользования территорией отличаются от тех, что практикуют запрет, прежде всего тем, что у них, в отличие, например, от дани с их ничейной землей, отмеченной сторожевыми вышками, не существует признанных границ. Представление о том, кто является хозяином данной земли, делается все более туманным по мере того, как человек удаляется все дальше от своей собственной основной территории. Еще одно отличие сообществ с неисключительным правом пользования землей — позволение членам живущих рядом групп посещать территорию соседей более часто и с более разнообразными целями; в особенности если это касается сбора пищи и пользования водой в определенные сезоны или в определенные годы. Соответственно, вы легко получите разрешение побывать на территории другой группы, если испытываете нужду, так что такой подход дает возможность взаимного обмена услугами и идет на пользу обеим сторонам.

Принцип неисключительного владения землей хорошо иллюстрируют подробные данные об охотниках-собирателях !кунг из округа Ньяе-Ньяе пустыни Калахари, собранные во время обследования в 1950-х годах. В то время !кунг образовывали 19 групп, в каждую из которых входило от 8 до 42 человек и которые распоряжались собственной территорией (именуемой «нлоре») площадью от 100 до 250 квадратных миль. Однако границы между нлоре были неопределенными: когда антропологи вместе со своими проводниками-!кунг продвигались в сторону соседнего нлоре, проводники, по мере удаления от центра собственного нлоре, делали все более неуверенные предположения по поводу того, в чьем нлоре они в данный момент находятся, и все больше расходились друг с другом во мнениях по этому поводу. У них не было ни сторожевых вышек, ни тропы, ведущей по гребню хребта, которые могли бы отметить границу.

Неисключительное пользование нлоре объясняется тем, что делиться ресурсами с соседями для !кунг и необходимо, и возможно. Вода в пустыне Калахари — редкость, и каждой группе приходится проводить значительное время рядом с источником. Однако количество осадков непредсказуемо меняется от года к году, и в сухой сезон многие источники пересыхают. За период исследования только два источника на всей территории ни разу не иссякли; еще три, как правило, не пересыхали, однако в некоторые годы это случалось, другие пять лишь иногда не пересыхали в сухой сезон, а 50 были сезонными и всегда иссякали на некоторую часть года. В результате во время сухого сезона у надежного источника воды с разрешения его хозяев собирается до двух сотен человек из разных групп; хозяевам источника в свою очередь разрешается использовать водные ресурсы других нлоре, когда те бывают изобильными. Таким образом, ситуация с водой требует от !кунг, чтобы пользование территорией было неисключительным: бессмысленно запрещать использование своей территории, если она может сделаться безводной и тем самым бесполезной. С другой стороны, сезонное изобилие некоторых ресурсов позволяет неисключительное использование: бессмысленно обижать потенциально полезных союзников, запрещая им доступ на свою территорию, если она дает гораздо больше пищи, чем вы сами способны потребить. Это особенно верно в отношении таких важных продуктов питания, как орехи мондонго, в определенный сезон созревающие в огромных количествах, или дикие бобы и дыни.

Предполагается, что любой житель округа Ньяе-Ньяе может охотиться где угодно, в том числе и за пределами нлоре его собственной группы. Впрочем, если вы убиваете животное вне своего нлоре, вы должны подарить часть мяса, если повстречаете члена группы, которой данный нлоре принадлежит. Однако такой свободный доступ для охоты не распространяется на жителей более удаленных мест. Как правило, соседние группы !кунг могут с легкостью получить позволение пользоваться нлоре соседей для разных целей, таких как пользование водой, сбор орехов, бобов и дынь, — но должны спрашивать разрешения, что предполагает обязательство оказывать такую же услугу в ответ. Если позволение не было запрошено, возможны столкновения. Особенно внимательны в этом отношении должны быть члены более далеких групп; кроме того, они должны ограничить время пребывания на чужой территории и число посетителей. Люди, не связанные с хозяевами данного нлоре родственными или брачными узами, не имеют права появляться на чужой территории вообще. Таким образом, отсутствие исключительного права пользования территорией совершенно не означает свободного доступа на нее для всех.

Право на землю и ресурсы, неважно, исключительное оно или нет, предполагает концепцию собственности. Кто владеет нлоре той или иной группы !кунг? Ответ таков: кауси группы; этот термин обозначает ядро группы, состоящее из ее старших членов, или один старейшина, ведущий свой род от людей, которые живут в данной местности дольше всего. Однако состав группы меняется день ото дня, потому что люди часто отправляются навестить родственников в других нлоре или совершают сезонные миграции вслед за водой или ради щедрого урожая; возможна по разным причинам и полная смена состава группы. Например, молодой муж и его иждивенцы: престарелые родители, первая жена и ее дети (в случае, если он берет вторую жену) — могут поселиться в группе новой жены примерно на десять лет, в течение которых у них родится несколько детей. В результате многие !кунг проводят больше времени вне своего нлоре, чем внутри. В среднем в год 13% населения меняет местожительство, а 35% — делит время поровну между двумя или тремя нлоре. Таким образом, группа, живущая в соседнем нлоре, состоит отчасти из членов вашей собственной группы, и соседи не рассматриваются как злобные нелюди, все связи с которыми ограничиваются парой межгрупповых браков на протяжении нескольких поколений, как это имеет место у моих новогвинейских друзей-горцев. Вы не будете перекрывать соседям доступ к вашим ресурсам, если многие из «чужаков» на самом деле ваши братья, сестры, кузены, взрослые дети или престарелые родители.

Другим интересным примером неисключительного пользования территорией являются обычаи индейцев шошонов, живущих в районе Большого Бассейна в Северной Америке и принадлежащих к той же языковой семье, что и шошоны долины Оуэнс, которых я уже упоминал, говоря об исключительном праве на землю. Различия в использовании территории объясняются различиями условий жизни. Если земли в долине Оуэнс богаты водой, пригодны для ирригации и поэтому стоят того, чтобы их защищать, то шошоны Большого Бассейна живут в суровой пустыне, бедной ресурсами, где очень холодно зимой и где мало возможностей запасать продовольствие. Плотность населения Большого Бассейна — примерно один человек на 16 квадратных миль. Шошоны Большого Бассейна большую часть года живут отдельными семьями, лишь зимой собираясь в лагеря на 5-10 семей, расположенные у источников или кедровников; изредка, если предполагается общая охота на антилоп или кроликов, такие объединения могут состоять из большего числа семей (до 15). У территории этих объединений нет четко очерченной границы; отдельные семьи владеют конкретными объектами, такими как кедры, орехи которых используются в пищу; эти же кедры могут использовать и другие семьи, но только по соглашению: нарушителей, пытающихся собирать шишки без позволения, встречают градом камней. Другие растительные и животные ресурсы используются совместно на основании гибкой системы неисключительных прав.

Наконец, минимальное разграничение и охрана территорий имеют место у перуанских индейцев мачигенга и боливийских сирионо, живущих в тропических лесах. В тот период, когда антропологи изучали эти народности, мачигенга были огородниками и жили разбросанными группами — возможно, из-за того, что большая часть некогда более плотного населения пала жертвой завезенных европейцам болезней и истребления коренных жителей во время каучукового бума. Низкая плотность населения связана также с низкой урожайностью в этом регионе. Мачигенга практикуют сезонные кочевья для сбора дикорастущей пищи и еще потому, что полученные в процессе подсечно-огневого земледелия поля дают урожай всего несколько лет и не стоят того, чтобы за них сражаться. У них нет территориального деления: теоретически все ресурсы леса и рек доступны всем мачигенга. На практике же группы, состоящие из нескольких семей, сохраняют некоторую дистанцию между своими селениями.

Сходным образом ведут себя и индейцы сирионо, которых изучал Алан Холмберг. Они добывают пропитание охотой и собирательством и изредка занимаются сельским хозяйством, живут группами по 60-80 человек, не имеющими определенной территории. Однако если одна группа находит следы охоты другой группы, она старается не охотиться там же; другими словами, существует неформальное взаимное соглашение избегать друг друга.

Таким образом, способы использования земель традиционными сообществами образуют целый спектр — от территорий хорошо обозначенных, охраняемых и защищаемых, с которых чужаки изгоняются под угрозой смерти, к неопределенно очерченным участкам обитания, не имеющим четких границ и взаимно доступным для чужаков, и, наконец, до территорий, жители которых держатся друг от друга на расстоянии в силу неформального соглашения. Ни одно традиционное сообщество не позволяет той степени свободы пользования территорией, которой располагают современные американцы и европейцы, большинство из которых может путешествовать где угодно в пределах США или Европейского союза, а также по другим странам, всего лишь предъявив паспорт с визой на пограничном контрольном пункте (конечно, террористическая атака 11 сентября 2001 года отбросила американцев назад, возродив традиционное недоверие к чужакам, и привела к некоторым ограничениям свободы передвижений — таким, как черные списки и проверки службой безопасности). Однако все же можно утверждать, что наша современная система относительной свободы перемещения есть шаг вперед по сравнению с традиционным правом доступа и его ограничениями. Член сообщества, состоящего из нескольких сотен индивидов, получает доступ на земли соседей лишь благодаря тому, что он знаком с ними лично, благодаря индивидуальным личным отношениям и благодаря тому, что он лично получил разрешение. В нашем обществе, состоящем из сотен миллионов, понятие «личных взаимоотношений» расширено, оно распространяется на любого гражданина нашего собственного государства или дружественной страны, а просьба о разрешении формализована и удовлетворяется с помощью паспорта и визы.

Друзья, враги, незнакомцы

Все эти ограничения на свободное передвижение заставляют членов малочисленных сообществ делить людей на три категории: друзья, враги, незнакомцы. Друзья — это члены вашей собственной группы или жители вашей деревни и те представители соседних групп и деревень, с которыми ваша группа в данный момент находится в мире. Враги — это члены соседних групп или жители деревень, с которыми ваша группа в данный момент находится во враждебных отношениях. Тем не менее вы, вероятно, знаете по крайней мере имена, внешность и родственные связи многих, если не большинства, членов враждебной группы; вы о них слышали или даже встречались с ними лично во время переговоров о компенсации, в периоды мира, заключенного ради смены союзников, или при обмене невестами (реже — женихами) во время таких перемирий. Примером служат те двое речных жителей, которые женились на женщинах из сообщества моих друзей-горцев и поселились в их деревне.

Остается еще одна категория незнакомцев — неизвестных чужаков, которые принадлежат к отдаленным группам, с которыми ваша собственная имеет мало контактов или вообще не имеет их. Члены малочисленных сообществ редко встречаются с незнакомцами (или вовсе не встречаются с ними), потому что отправиться на незнакомую территорию, обитателям которой вы неизвестны и с которыми не состоите в родстве, — гарантированное самоубийство. Если вам все же случится встретить незнакомца на своей территории, вы должны исходить из того, что он опасен: учитывая, насколько рискованно путешествовать по незнакомым землям, можно предположить, что этот незнакомец либо разведчик, разнюхивающий возможности напасть и перебить вашу группу, либо грабитель, нарушивший вашу границу с целью охоты, захвата ваших ресурсов или похищения женщин.

Если местное население насчитывает несколько сотен человек, вы наверняка знаете всех в лицо и по имени, знаете все подробности их родственных связей, брачных союзов или усыновлений, в том числе и в каких родственных отношениях они состоят с вами. Если вы добавите к членам собственной представителей нескольких дружественных групп соседей, ваш потенциальный круг «друзей» составит, возможно, больше тысячи человек, о многих из которых вы слышали, но никогда их не видели. Теперь представьте, что, удалившись от центра своей территории и оказавшись вблизи ее границы, вы встречаете человека или нескольких человек, которых не узнаете. Если их несколько, а вы один, то вы убежите, и наоборот. Если вы один и незнакомец один, если вы заметили друг друга издалека и силы кажутся равными (то есть встретились двое взрослых мужчин, а не мужчина и женщина или ребенок), то вы оба можете и успеете обратиться в бегство. Однако если вы, завернув за угол, неожиданно сталкиваетесь лицом к лицу с незнакомцем, то убегать поздно и возникает напряженная ситуация. Ее можно попытаться разрешить следующим образом: вы оба садитесь на землю, каждый называет себя, перечисляет своих родственников, указывает точную степень родства с ними, а потом вы пытаетесь найти общих родичей. Если вы сможете найти родственные отношения друг с другом, у вас не будет оснований для взаимной агрессии. Однако если после нескольких часов такого разговора вам так и не удастся найти общего родича, то вы уже не сможете просто улыбнуться и сказать: «Приятно было познакомиться, всего доброго». Вместо этого вы, он или вы оба должны счесть собеседника нарушителем границы, не имеющим никаких связей, которые оправдывали бы его появление, и тогда попытки изгнания или убийства чужака делаются вероятными.

Люди, говорящие на диалекте !кунг, распространенном в центральном регионе Ньяе-Ньяе, называют других людей, говорящих на том же диалекте, ю вази, где ю означает «личность», зи — суффикс множественного числа, а примерное значение ва — «настоящий», «хороший», «честный», «чистый», «безвредный». Постоянные взаимные визиты родственников в Ньяе-Ньяе порождают личные связи, связывающие все 19 групп (примерно тысячу жителей) региона, делая их всех ю вази друг для друга. Противоположный термин ю доле означает «плохой», «странный», «вредный» и прилагается ко всем белым, всем чернокожим банту и даже к некоторым !кунг — пусть и говорящим на том же диалекте, но принадлежащим к удаленным группам, в которых у вас нет родственников или знакомых. Как и члены других малочисленных сообществ, !кунг с подозрением относятся к незнакомцам. На практике им удается подобрать термин, обозначающий ту или иную степень родства, для почти каждого соплеменника, которого они встречают. Однако если вы встречаете незнакомого !кунг и не можете обнаружить никаких связей с ним после того, как проследили все свои линии родства, а он — свои, то это означает, что он пришелец, которого вы должны изгнать или убить.

Например, мужчина !кунг по имени Гао по просьбе антрополога Лорны Маршалл отправился выполнить некое поручение в местечко под названием Кхадум, расположенное не очень далеко к северу от округа Ньяе-Ньяе. Гао никогда не бывал в Кхадуме, да и вообще немногие !кунг из Ньяе-Ньяе там бывали. Соплеменники, живущие в Кхадуме, сначала сочли Гао ю доле, что означало как минимум холодный прием и перспективу более серьезных неприятностей. Однако Гао тут же сообщил, что он слышал, будто отец одного из жителей Кхадума носит то же имя, что и отец самого Гао, и что чьего-то брата в Кхадуме зовут Гао, как и его самого. Тогда !кунг из Кхадума сказали: «Значит, ты !гунга Гао (то есть „наш родич Гао“: !гунга — термин, обозначающий одну из степеней родства)». Они дали Гао место у своего костра и поднесли ему еду.

Сходная категоризация людей имела место среди парагвайских индейцев аче. К моменту первого контакта с европейцами сообщество аче насчитывало около 700 членов, живших группами по 15-70 человек; с ними тесно сотрудничали четыре объединения групп общей численностью от 30 до 550 человек. Членов собственной группы аче называли иронди (то есть «те, кто свои»), а аче из других групп — иролла («те, кто не наши»).

В современных больших обществах, члены которых неограниченно путешествуют по своей стране и по всему миру, мы часто вступаем в дружеские отношения, основанные на личной симпатии, а не на принадлежности к той или иной группе. С кем-то из наших друзей мы вместе росли или учились в одном классе, с другими познакомились во время путешествий. Значение для дружбы имеет то, нравятся ли люди друг другу и имеют ли общие интересы, а не то, являются ли их группы политическими союзниками. Мы настолько принимаем это представление о дружбе как само собой разумеющееся, что только после нескольких лет работы на Новой Гвинее я случайно обнаружил, что представление о дружбе у членов малочисленных традиционных сообществ сильно от него отличается.

Это открытие произошло благодаря новогвинейцу по имени Ябу, чья деревня в центре Нагорья придерживалась традиционного образа жизни до установления правительственного контроля над регионом и окончания межплеменной войны, что случилось примерно за десять лет до описываемых событий. Во время одной из моих орнитологических экспедиций я нанял Ябу в качестве одного из помощников и привез его в мой лагерь в юго-восточной части Нагорья. Там нас посетил школьный учитель по имени Джим — британец, работавший на Новой Гвинее. Ябу и Джим проводили много времени вместе, болтали и шутили, рассказывали друг другу длинные истории и явно наслаждались обществом друг друга. Город на Центральном нагорье, где преподавал Джим, находился всего в нескольких десятках миль от деревни Ябу. По окончании работы у меня Ябу предстояло вернуться в свою деревню: ему придется долететь на самолете до города, в котором работает Джим, а потом добираться до дому пешком. Так что когда Джим покидал наш лагерь и прощался с Ябу, он сделал вещь, показавшуюся мне совершенно естественной: он пригласил Ябу остановиться у него, когда тот окажется в городе.

Через несколько дней после отъезда Джима я спросил Ябу, планирует ли он навестить Джима по пути домой. Мой вопрос вызвал у Ябу изумление и даже некоторое возмущение: как я мог предположить, что он способен на столь бессмысленную трату времени! «Посетить его? Зачем? Если бы он предлагал мне оплачиваемую работу — тогда да. Но у него же нет для меня работы. Разумеется, я не собираюсь задерживаться в городе и разыскивать его просто ради дружбы!» (Разговор состоялся на новогвинейском языке межплеменного общения ток-писин; на этом языке выражение, соответствующее словосочетанию «просто ради дружбы», звучит как bilong рrеп nating.) Я был поражен, насколько неправильным было мое предположение: мне даже не пришло в голову усомниться в том, что представление о дружбе может быть не универсальным и не общим для всего человечества.

Разумеется, это мое наблюдение не следует обобщать. Конечно, члены малочисленных сообществ так же, как и мы, испытывают к некоторым своим соплеменникам бóльшую симпатию, чем к другим. По мере роста таких сообществ и все более сильных внешних влияний традиционные представления, включая представления о дружбе, меняются. Тем не менее я думаю, что различие в концепциях дружбы у больших и малочисленных обществ (приглашение Джима и реакция на него Ябу) в общем и целом типично. Дело вовсе не в том, что Ябу отнесся к приглашению европейца иначе, чем он отнесся бы к приглашению новогвинейца. Как объяснил мне один из моих новогвинейских друзей, знакомый как с европейскими, так и с традиционными новогвинейскими обычаями, «здесь, на Новой Гвинее, мы не ходим в гости без конкретной цели; и если вы познакомились с человеком и провели в его обществе неделю, это не значит, что между вами возникли какие-то отношения или тем более дружба». В нашем обществе западного типа ситуация контрастная: огромное число возможных контактов и частые географические перемещения дают нам больше свободы (и делают нас более требовательными) в выборе отношений, основанных на личных дружеских связях, а не на родстве, браке или географической близости местожительства в детстве.

В больших иерархических обществах, где тысячи или миллионы людей живут вместе под сенью вождества или государства, встреча с незнакомцами — обычное и безопасное дело, не несущее угрозы. Каждый раз, когда я прохожу по кампусу Калифорнийского университета или по улице Лос-Анджелеса, я без страха или опасений вижу сотни идущих мне навстречу людей, которых я никогда раньше не видел и, вероятно, никогда больше не встречу и с которыми у меня нет никаких известных мне родственных или брачных связей. Ранняя стадия этого изменившегося взгляда на незнакомцев может быть проиллюстрирована на примере суданских нуэр, которых я уже упоминал: их насчитывается около 200,000, и для них характерна иерархия нескольких уровней — от деревни к племени. Очевидно, что ни один нуэр не знает лично всех остальных своих 199,999 соплеменников и даже слышал не обо всех. Политическая организация нуэр слаба: каждая деревня имеет номинального вождя, обладающего незначительной реальной властью (это будет подробнее описано в главе 2). Тем не менее, по словам антрополога Э. Э. Эванс-Притчарда,

даже между незнакомыми нуэр, откуда бы они ни происходили, сразу же устанавливаются дружеские отношения, если они встречаются вне своей территории, потому что нуэр никогда не будет чужаком для другого нуэр, каким он был бы для динка или шиллук. Их чувство превосходства и презрение, которое они демонстрируют по отношению ко всем чужакам, их всегдашняя готовность сражаться с чужаками объединяет их, а общность языка и ценностей позволяют им тут же наладить взаимодействие.

Таким образом, в отличие от членов малочисленных сообществ, нуэр больше не видят в незнакомцах угрозы, а относятся к ним нейтрально или даже потенциально дружелюбно — при условии, что незнакомец тоже нуэр. На чужаков, которые нуэрами не являются, или нападают (если это динка), или смотрят с презрением (если это представитель любой другой народности). В обществах еще большего размера и с развитой экономикой незнакомцы даже обладают потенциальной ценностью — это возможные партнеры по бизнесу, клиенты, поставщики или работодатели.

Первые контакты 

Обычное для традиционных малочисленных сообществ деление всех людей на друзей (членов собственной группы и дружественных соседних), соседей-врагов и чужаков из удаленных местностей породило представление о том, что мир очень мал. Члены группы хорошо знали собственную территорию группы и имели достаточное представление о смежных территориях, которые они посещали на основании взаимного права доступа или во время периодических перемирий. Однако было мало вероятности, что им известен следующий (второй) «слой» окружающих территорий: периодически возникающая война с ближайшими соседями означала, что вы не можете пересечь ставшую враждебной территорию соседей и добраться до второго «слоя»; во время же перемирия ваши соседи могли, в свою очередь, находиться в состоянии войны с собственными соседями из второго «слоя», и это опять же не позволяло вам попасть на более удаленные территории.

Даже путешествия по землям ваших ближайших соседей (то есть по первому слою) во времена, считающиеся мирными, были сопряжены с опасностями. Вы могли не знать, что эти соседи как раз начали войну с кем-то из союзников вашей группы и поэтому и вас считают теперь своим врагом. Хозяева территории — ваши друзья и родственники — возможно, не захотят или не смогут защитить вас. Карл Хейдер, Ян Брукхёйзе и Петер Маттисен описали инцидент, случившийся 25 августа 1961 года среди дугум-дани долины Балием. Дани были разделены на несколько дюжин конфедераций, две из которых, именуемые альянс Гутелу и альянс Видайя, боролись за земли дугум. Поблизости находилась конфедерация Асук-Балек, основанная отколовшейся от Гутелу группой, покинувшей свои исконные земли и нашедшей после битвы пристанище в долине реки Балием. Четверо мужчин из Асук-Балек, находившейся в союзе с альянсом Видайя, пришли в гости на принадлежащий Гутелу хутор Абулопак, где у двоих из них были родственники. Однако гости не знали, что недавно члены альянса Видайя убили двоих мужчин из альянса Гутелу и что людям Гутелу пока не удалось сравнять счет, убив людей Видайя, в результате чего Гутелу испытывали сильное напряжение.

Прибытие ничего не подозревающих представителей альянса Асук-Балек, союзников Видайя, предоставило жителям хутора шанс отомстить, хоть убийство союзников Видайя (а не самих Видайя) не было вполне равноценным возмездием. Тех двоих из гостей, у которых были родственники на хуторе, пощадили, но на двоих других напали. Одному удалось бежать. Второй спрятался в спальном отделении хижины, но его вытащили и закололи копьем. Это событие вызвало общее ликование в Абулопаке; тело еще живой жертвы проволокли по грязной дороге до танцевальной площадки. Жители Абулопака всю ночь плясали вокруг трупа и в конце концов бросили его в ирригационную канаву, погрузили в воду и прикрыли травой. На следующее утро двоим пришельцам, имевшим родственников в Абулопаке, было позволено забрать тело. Это происшествие иллюстрирует необходимость при путешествиях соблюдать осмотрительность, почти граничащую с паранойей. В главе 7 будет рассказано подробнее о том, что я именую «конструктивной паранойей».

Расстояния, на которые путешествуют люди в традиционных сообществах с высокой плотностью населения и постоянными условиями окружающей среды, и их знание окружающей местности обычно невелики. Иначе обстоит дело в сообществах, где поселения редки, а условия окружающей среды неоднородны. На Новогвинейском нагорье, с его плотным населением и относительно стабильными природными условиями, географические познания ограничивались лишь ближайшими окрестностями. Более далекие путешествия и лучшее представление о территории были более распространены в местностях с постоянными условиями окружающей среды, но менее плотным населением (как, например, в долинах Новой Гвинеи и в африканских дождевых лесах, населенных пигмеями); еще более полными эти знания оказываются в местностях с переменными природными условиями и редким населением (таких как пустыни и внутренние районы Арктики). Например, жители Андаманских островов ничего не знали о племенах, живших на удалении больше чем в 20 миль. Известный дугум-дани мир ограничивался по большей части долиной Балием, бóльшую часть которой можно было наблюдать с вершин холмов, однако посещать они могли только часть долины, потому что она была разделена границами между враждующими группами и пересекать эти границы было равносильно самоубийству. Когда пигмеям ака дали список из 70 мест и спросили, в которых из них они бывали, оказалось, что им была известна лишь половина мест, находившихся на удалении 21 мили, и только четверть мест, удаленных на 42 мили. Чтобы увидеть эти цифры в правильной перспективе, нужно учесть, что, когда я жил в Англии в 1950-1960-х годах, многие сельские жители все еще проводили жизнь в своих деревнях или неподалеку от них, за исключением, возможно, путешествий за море в качестве солдат в Первую или Вторую мировую войну.

Таким образом, знаний о мире, простирающемся за пределами территории соседей — непосредственных или соседей соседей, — в традиционных малочисленных сообществах не существовало или они имели второстепенное значение. Например, никто в густонаселенных горных долинах большей части Новой Гвинеи не видел океана, лежащего на расстоянии всего в 50-120 миль, и даже не слышал о нем. Жители Нагорья в результате торгового обмена получали морские раковины и (когда на побережье появились европейцы) некоторое количество стальных топоров, которые очень ценились. Однако эти раковины и топоры проходили через множество рук, чтобы преодолеть расстояние, отделяющее побережье до Нагорья. Получалось как в детской игре в испорченный телефон — дети сидят в ряд, один ребенок шепчет что-то соседу, а тот — своему соседу, и в результате то, что слышит последний из игроков, не имеет никакого отношения к тому, что прошептал первый. Так и все знания о местности, откуда появились раковины и топоры, и ее жителях к тому времени, когда добирались до Нагорья, полностью терялись.

Для многих маленьких общин этим традиционным ограничениям знаний о мире был резко положен конец так называемыми первыми контактами, когда прибытие европейских колонистов, исследователей, торговцев и миссионеров открыло для местных жителей существование ранее неизвестного окружающего мира. Последними «неоткрытыми» народами сегодня остаются немногочисленные живущие в отдаленных районах группы на Новой Гвинее и в тропической Южной Америке, но теперь они по крайней мере знают о существовании внешнего мира, потому что видели самолеты, пролетающие над их головами, и слышали о чужестранцах от уже «открытых» соседей («открытыми» я называю тех, с кем уже вступили в контакт жители дальних стран — Европы или Индонезии; конечно, «неоткрытые» народности тысячелетиями имели контакты со своими новогвинейскими или южноамериканскими соседями). Например, когда я был в Звездных горах Новой Гвинеи в 1990-е годы, мои хозяева, впервые вступившие в контакт с голландцами за несколько десятилетий до этого, рассказывали мне о живущей к северу от них группе, которая еще не была «открыта» — ее еще не посещали ни миссионеры, ни другие чужаки. (Обычно миссионеры, чтобы не подвергаться опасности, явившись без предупреждения, в качестве предосторожности сначала отправляют посланца из числа представителей уже «открытой» группы, чтобы узнать, будут ли гости приняты доброжелательно.) Однако и эти «неоткрытые» горцы должны были уже знать о европейцах и индонезийцах от своих соседей, с которыми они постоянно общались. Кроме того, они уже в течение многих лет видели пролетающие над ними самолеты, вроде того, на котором я прибыл в деревню их соседей. Таким образом, последние «неоткрытые» сообщества знают о существовании внешнего мира.

В 1492 году, когда европейцы начали распространяться по земному шару, условия были другими. Тогда не было самолетов, полеты которых предупредили бы «неоткрытые» народы о существовании внешнего мира. Последним широкомасштабным первым контактом в мировой истории оказался, вероятно, тот, который имел место на Нагорье Новой Гвинеи, где в 1930-1950 годах австралийские и голландские правительственные патрули, армейские разведывательные отряды, геологоразведчики и участники биологических экспедиций «открыли» миллионный народ горцев, о существовании которого внешнему миру известно не было. Как и горцам о внешнем мире, — хотя к тому времени европейцы посещали и осваивали побережье Новой Гвинеи на протяжении 400 лет. До 1930-х годов контакты местных жителей с европейцами происходили в ситуации, когда последние совершали путешествия пешком или по рекам, а первым свидетельством существования европейцев для жителей Нагорья послужило их физическое появление. Начиная с 1930-х годов все более частые появления самолетов предупредили горцев о том, что происходит нечто новое. Например, самая многочисленная человеческая популяция в западной части Новой Гвинеи — примерно 100,000 человек в долине Балием — была «открыта» 23 июня 1938 года, когда самолет совместной экспедиции нью-йоркского Музея естественной истории и голландских колониальных властей, финансируемой нефтяным королем Ричардом Арчболдом и занятой поиском новогвинейских растений и животных, пролетел над лесистым горным районом, который считался труднодоступным и необитаемым. Арчболд и его команда были поражены, увидев широкую плоскую безлесную равнину, пересеченную густой сетью ирригационных каналов, словно в густонаселенной Голландии.

Наиболее поздние случаи массового контакта жителей Нагорья с европейцами описаны в трех замечательных книгах. Одна из них, «Первый контакт» Боба Коннолли и Робина Андерсона, описывает путешествие геологов Майкла Лихи, Майкла Дуэйера и Дэниела Лихи, которые оказались первыми европейцами, проникшими в некоторые густонаселенные долины Нагорья в восточной части Новой Гвинеи в 1930-1935 годах (лютеранские миссионеры уже достигали восточных окраин Нагорья в 1920-е годы). Вторая книга — это собственный отчет Майкла Лихи под названием «Исследования Нагорья Новой Гвинеи, 1930-1935». Третья книга называется «Небесные путешественники», ее написал Билл Гаммэдж, и она рассказывает, как правительственный патруль под руководством Джима Тейлора и Джона Блэка обследовал Нагорье в 1938 и 1939 годах. Обе экспедиции привезли много фотографий, а Майкл Лихи к тому же снял кинофильм. Ужас, написанный на лицах новогвинейцев, сфотографированных в момент первого контакта, говорит об испытанном ими шоке лучше, чем любые слова.

Ценность первой и третьей из этих книг заключается в том, что они передают впечатление от первого контакта, испытанное и новогвинейцами, и европейцами. Оба автора беседовали с участниками контакта через 50 лет после описываемых событий. Так же, как американцы старшего поколения на всю жизнь запомнили, что они делали в момент трех самых травмирующих событий современной американской истории — нападения японцев на Перл-Харбор (7 декабря 1941 года), убийства президента Кеннеди (22 ноября 1963 года) и атаки на Всемирный торговый центр (11 сентября 2001 года), — так и новогвинейцы старше 60 лет в 1980-е годы ясно помнили, как они еще детьми впервые увидели белых людей отряда Лихи — Дуэйера. Вот рассказ одного из этих новогвинейцев:

В то время эти два больших человека [показывает на двоих стариков] — теперь-то они старые — были совсем молодыми, еще не брились. Вот тогда белые люди и пришли... Я был так испуган, что ничего не мог понять и плакал без остановки. Мой отец потащил меня за руку, и мы спрятались в высокой траве кунаи. Потом он встал и выглянул, чтобы посмотреть на белых людей... После того как они ушли, люди [новогвинейцы] уселись и стали придумывать истории. Они ничего не знали о белокожих людях. Мы не видели дальних мест. Мы знали только о том, что есть по эту сторону гор, и мы думали, что мы единственные живые люди. Мы верили, что, когда человек умирает, его кожа становится белой и он уходит через границу «в то место» — место мертвых. Так что когда пришли чужаки, мы сказали: «Ах, эти люди не принадлежат миру. Давайте не будем их убивать — они наши собственные родичи. Те, кто раньше умер, сделались белыми и пришли обратно.»

Впервые увидев европейцев, новогвинейские горцы начали искать способ уместить эти странно выглядящие создания в какие-то категории собственных представлений о мире. Они задавали себе вопросы: «Являются ли людьми эти существа? Зачем они явились сюда? Чего они хотят?» Новогвинейцы часто принимали белых за «небесных людей»: таких же, как они сами, потому что считалось, что они населяют небо, так же торгующих, любящих и воюющих, но бессмертных; являющихся то ли духами, то ли призраками предков, которые иногда принимают человеческий облик, делаются красными или белыми и сходят на землю. Во время первого контакта новогвинейцы внимательно разглядывали белых, изучали их поведение, исследовали мусор, оставленный пришельцами в своих лагерях, пытаясь понять, кем же белые являются. Два открытия помогли новогвинейцам убедиться в том, что белые — настоящие люди: экскременты, обнаруженные в уборных рядом с лагерями, выглядели в точности как человеческие (то есть такие же, как экскременты самих новогвинейцев); молодые новогвинейские девушки, предложенные европейцам в качестве сексуальных партнерш, сообщили, что у пришельцев имеются мужские органы и что сексом они занимаются точно так же, как мужчины-новогвинейцы.

Торговля и торговцы 

Между соседними сообществами, помимо защиты своих границ, войн и совместного пользования ресурсами, имеет место еще и торговля. Я оценил тонкости торговли между традиционными сообществами, когда занимался изучением птиц на 16 островах пролива Витязь к северо-востоку от Новой Гвинеи. Большинство этих островов покрыто лесом, на них находятся немногочисленные деревни, состоящие из расположенных на расстоянии нескольких десятков футов друг от друга домов, выходящих на просторную общественную лужайку. Поэтому, высадившись на остров под названием Малаи, я был ошеломлен контрастом; я почувствовал себя так, словно неожиданно спрыгнул с парашютом на маленькую копию Манхэттена. Высокие двухэтажные деревянные дома теснились один к другому, словно нью-йоркские таунхаусы, — настоящие небоскребы по сравнению с одноэтажными хижинами, преобладавшими на других островах пролива. Множество больших долбленых каноэ, вытащенных на песок, делали бухту похожей на какой-то доисторический яхт-клуб, все эллинги в которой были заняты. Перед домами толпилось больше народу, чем я видел одновременно на небольшой площади где-либо еще на островах. Согласно переписи 1963 года на Малаи числилось 448 жителей; если разделить это число на площадь Малаи (0,32 квадратных мили), получалась плотность населения в 1400 человек на квадратную милю, более высокая, чем в любой европейской стране. Для сравнения: даже Нидерланды, наиболее плотно населенная страна в Европе, имеет плотность населения всего в 1010 человек на квадратную милю.

Это необыкновенное поселение принадлежало знаменитым торговцам сиасси, которые на своих каноэ проделывали по 300 миль по бурному морю, перевозя свиней, собак, горшки, бусы, обсидиан и другие товары. Они оказывали услуги всем сообществам, которые посещали, снабжая их этими необходимыми предметами. Совершая благодеяния для других, они и сами получали выгоду, приобретая для себя продовольствие и став в результате чрезвычайно богатыми по новогвинейским стандартам (богатство измерялось в свиньях). Одно путешествие могло принести доход в 900%: погрузив на Малаи свиней, на первой же остановке на острове Умбои каждую свинью обменивали на 10 мешков саго, на второй остановке — в деревне сио на Новой Гвинее — мешки саго обменивались на 100 горшков, которые в следующем пункте — на Новой Британии — обменивались на 10 свиней, которые, в свою очередь, привозились обратно на Малаи и поедались на церемониальном пиру. Согласно традиции, денежного обмена не происходило, потому что ни одно из этих сообществ денег не знало. Каноэ сиасси с их двойными мачтами, имевшие до 60 футов в длину и осадку в пять футов, могли перевозить до двух тонн груза и представляли собой настоящие шедевры деревянного судостроения.

Археологические данные свидетельствуют, что наши предки еще во времена оледенения, десятки тысяч лет назад, умели торговать друг с другом. На стоянках кроманьонцев эпохи плейстоцена в глубине Европейского материка находят янтарь с берегов Балтийского моря и средиземноморские раковины, перевезенные за тысячи миль от побережья. Обсидиан, кремень, халцедон и другие твердые породы, больше всего подходящие для изготовления каменных орудий, обнаружены в сотнях миль от тех мест, где их добывали. Только немногие из современных традиционных сообществ являются самодостаточными и почти или совсем не знают торговли; к таковым относятся сибирские оленеводы-нганасаны и боливийские индейцы сирионо, которых изучал Алан Холмберг. Большинство народностей, ведущих традиционный образ жизни, как и развитые общества, импортируют те или иные товары. Как мы увидим, даже те традиционные сообщества, которые могли бы быть самодостаточными, часто предпочитают покупать или выменивать некоторые предметы, которые вполне могли бы найти или изготовить сами.

Большинство торговых контактов малочисленных традиционных народностей происходит на коротком расстоянии, между соседними группами, поскольку периодически возникающие войны делают опасными торговые экспедиции через территорию нескольких сообществ. Даже сиасси, отправляющиеся на каноэ в далекие плавания, соблюдают осторожность и причаливают только в тех деревнях, с которыми у них установлены торговые отношения. Если их сносит ветром прочь с обычного курса или каноэ теряет паруса, так что приходится вынужденно приставать к берегу там, где у сиасси нет установленных контактов, им угрожает опасность быть убитыми за нарушение границ, а их товары захватываются жителями деревень, которые не стремятся быть гостеприимными и не желают поощрять будущие визиты.

Торговля в традиционных сообществах в нескольких аспектах отличается от современного метода приобретения товаров, а именно их покупки за деньги. Например, немыслимо представить себе, что человек, покупающий новый автомобиль, уедет на нем, ничего не заплатив и даже не подписав никаких документов, так что продавцу осталось бы только верить в то, что когда-нибудь в будущем клиент сделает ему подарок равной стоимости. Однако такой удивительный способ взаимодействия обычен в традиционных сообществах. Впрочем, некоторые особенности традиционной торговли вполне знакомы и современному обществу, например, тот факт, что значительная часть наших покупок приходится на функционально бесполезные или необоснованно дорогие статусные символы, такие как ювелирные украшения или дизайнерская одежда. Поэтому давайте попробуем представить себе, что показалось бы странным в нашей рыночной экономике жителям «вновь открытых» земель вскоре после первого контакта. Некоторых новогвинейских горцев, только что познакомившихся с белыми людьми, и в самом деле переправили на самолете в приморские города, чтобы понаблюдать над тем, какое действие окажет культурный шок. Что же должны были подумать эти горцы, узнав, как функционирует наша рыночная экономика?

Рыночная экономика 

Первый факт, который изумил горцев, заключался в том, что всеобщий и исключительный способ приобретения предметов в нашем обществе — это вовсе не бартер. В традиционном обществе деньги, в отличие от большинства товаров, не имеют собственной ценности и не могут рассматриваться просто как прекрасный предмет роскоши — вроде наших ювелирных украшений или чаш, которые продают сиасси. Эти чаши можно или обменять, или сохранить у себя и любоваться предметом, свидетельствующим о вашем статусе. Единственное же назначение денег — быть потраченными и преобразованными в другие вещи. Еще одно отличие денег от чаш сиасси, которые разрешается вырезать любому жителю деревни, владеющему этим искусством: деньги могут чеканиться только правительством; если представитель традиционного мира, даже имея достаточный навык и печатный станок, попробует печатать деньги сам, он попадет в тюрьму как фальшивомонетчик.

В современном обществе традиционный метод бартера, когда два человека непосредственно обмениваются нужными каждому из них предметами без промежуточного шага — выплаты денег третьему лицу, теперь применяется редко. С другой стороны, в некоторых традиционных сообществах объекты условной ценности использовались способом, приближающимся к использованию денег. Примером служат перламутровые раковины у народности каулонг на Новой Британии и большие каменные диски жителей островов Яп в Микронезии. Горцы Новой Гвинеи использовали раковины каури, а жители островов пролива Витязь — резные деревянные чаши как средство обмена, в том числе в составе выкупа за невесту: столько-то раковин или чаш плюс другие товары. Однако эти предметы отличались от денег тем, что использовались для оплаты только определенных вещей (их нельзя было, скажем, потратить на сладкий картофель), а также тем, что они сами по себе являлись привлекательными предметами роскоши, которые можно было хранить и которыми можно было хвастаться. В отличие от горцев Новой Гвинеи американец, имея стодолларовую купюру, держит ее в бумажнике, пока не решит потратить, и не расхаживает с важным видом, повесив на шею связку банкнот, чтобы все их видели.

Вторая особенность нашей рыночной экономики, которая удивила бы многих представителей традиционных народностей, заключается в том, что покупка чего-либо недвусмысленно воспринимается как сделка, в ходе которой покупатель передает продавцу нечто (обычно деньги) в качестве платы, а не ответного дара. Почти всегда покупатель или платит непосредственно в момент приобретения, или по крайней мере соглашается с ценой, если оплата будет производиться позднее или по частям. Если продавец готов ждать выплаты части денег или всей суммы, как это бывает при покупке нового автомобиля, покупатель все равно берет на себя определенное обязательство, а не делает впоследствии ответный дар на свое усмотрение. Представьте себе, что продавец «дал» бы покупателю автомобиль и стал бы ждать какого-то неизвестного дара в будущем: мы сочли бы такую процедуру абсурдной. Однако мы увидим, что во многих традиционных сообществах торговля происходит именно так.

Третьей удивительной особенностью является то, что наши рыночные сделки происходят между покупателем и специалистом — профессиональным посредником («продавцом») в специализированном предприятии («магазине»), а не между покупателем и последним в цепочке поставщиков рядом с домом одного из них. Простейшая модель, действующая на самом низком уровне нашей экономической иерархии, состоит в прямой транзакции, когда продавец рекламирует свой товар (с помощью вывески перед своим домом, объявления в газете или в Интернете) и продает его напрямую покупателю, который получил информацию, ознакомившись с объявлениями. Сложная модель, действующая на самом высоком уровне иерархии, заключается в торговых сделках между правительствами, таких как заключение контрактов на поставку нефти или оружия.

Хотя наши рыночные транзакции принимают разные формы, в любом случае покупатель и продавец обычно не вступают в личные взаимоотношения, за исключением непосредственно момента сделки. Они могли никогда раньше друг друга не видеть и не иметь друг с другом дела, они могут никогда больше не увидеться впредь, их интересуют главным образом предметы, переходящие из рук в руки (купленный товар и деньги), а не взаимоотношения. Даже в том случае, когда продавец и покупатель регулярно ведут между собой дела (например, закупщик, посещающий конкретного фермера каждую неделю), на первом месте все равно сделка, а взаимоотношения — на втором. Мы увидим, что это основополагающее правило рыночной экономики, которое мы воспринимаем как нечто само собой разумеющееся, часто не действует в малочисленных сообществах, где участники сделки — не профессиональные продавец и покупатель, а знакомые и между ними существуют постоянные отношения; предметы обмена могут иметь незначительную ценность по сравнению с личными взаимоотношениями, которые сделка укрепляет.

Четвертая особенность рыночной экономики связана с третьей: большинство профессиональных торговых предприятий функционируют или постоянно, или по крайней мере регулярно и часто. Как правило, магазин бывает открыт ежедневно, за исключением воскресений, а фермерские или деревенские рынки работают каждую неделю (например, по утрам в среду). В отличие от этого в большинстве традиционных сообществ торговля сводит ее участников редко, зачастую раз в год или даже в несколько лет.

Еще одна особенность рыночной экономики демонстрирует скорее сходство, чем различие с торговлей в традиционных сообществах. В обоих случаях предметы обмена образуют целый спектр — от материально значимых (предметы первой необходимости) до материально бесполезных (предметы роскоши). На одном полюсе находятся объекты, способствующие выживанию или необходимые для него (пища, теплая одежда, инструменты и механизмы), на другом — объекты, не имеющие значения для выживания, но ценимые как роскошь, как украшения, служащие для развлечения или свидетельствующие о статусе, такие как драгоценности или телевизоры. В «серой» средней зоне находятся предметы, материально полезные, но приобретаемые или по самой низкой цене и не прибавляющие престижа, или дорогие и престижные, хотя и выполняющие ту же функцию. Например, хозяйственная сумка из синтетической ткани за два доллара и большая кожаная сумка от Gucci за 2000 долларов одинаково пригодны для переноски предметов, но вторая говорит о статусе владельца, а первая — нет. Этот пример свидетельствует о том, что не следует считать «бессмысленные» предметы роскоши бесполезными: статус, о котором они говорят, может принести огромную материальную выгоду в виде карьерных перспектив или возможности сватовства к высокопоставленной невесте или жениху. Тот же спектр «полезности» уже существовал на самых ранних этапах торговли, что подтверждается археологическими находками: кроманьонцы десятки тысячелетий назад приобретали не только обсидиановые наконечники копий, необходимые для охоты, но и раковины и янтарь, нужные исключительно для украшения, как и прекрасные, тщательно отделанные наконечники для копий из прозрачного кварца. Наверное, кроманьонцам точно так же не приходило в голову использовать кварцевые наконечники на охоте, где их можно было бы легко сломать, как и мы не можем и помыслить о том, чтобы в своей лучшей сумке от Gucci нести с рынка жирную рыбу.

Последняя особенность рыночной экономики иногда встречается и в традиционной торговле, но в других случаях она заменяется поведением, не имеющим прецедентов в нашем современном обществе. Мы покупаем нечто главным образом потому, что хотим получить эту вещь (а не ради укрепления личных взаимоотношений с продавцом); мы покупаем ее у продавца, чьи условия устраивают нас экономически; мы покупаем предмет, к которому не имеем иного доступа или не можем его изготовить самостоятельно. Например, средний горожанин не имеет доступа к собственным яблокам; он должен покупать их у фермера или в магазине. Садовод, в свою очередь, покупает медицинские или юридические услуги у врача или адвоката, обладающих специальными знаниями, которых нет у садовода. Ни один садовод не станет покупать яблоки у другого садовода или продавать их ему просто ради того, чтобы произвести хорошее впечатление на остальных садоводов. Мы увидим, что представители малочисленных традиционных сообществ часто торгуют предметами, к которым один из участников сделки имеет доступ, а другой — нет (например, камнями, встречающимися только в данной местности) или которые один участник умеет изготавливать, а другой — нет (как мастерские по производству океанских долбленых каноэ). Однако часто имеет место и обмен объектами, одинаково доступными для обеих сторон, лишь ради поддержания взаимоотношений по политическим или социальным резонам.

Традиционные формы торговли 

До сих пор мы рассматривали торговлю в рыночной экономике с точки зрения представителей традиционных сообществ: что они нашли бы в ней, с одной стороны, нового и удивительного, а с другой — знакомого. Я уже упоминал, что вместо привычных нам покупок за деньги в традиционной торговле практикуется обмен предметами и лишь изредка используются ценные объекты, такие как раковины каури, что напоминает использование денег. Теперь давайте рассмотрим традиционные эквиваленты других особенностей рыночной экономики, которые мы обсуждали.

Хотя в некоторых случаях традиционные народности практикуют прямой обмен, когда оба объекта переходят из рук в руки одновременно, в других случаях объект преподносит лишь одна сторона, и это предполагает обязательство со стороны получившего ответить подарком сопоставимой ценности когда-нибудь в будущем. Простейшая форма такого взаимного дарения имеет место среди жителей Андаманских островов, у которых промежуток времени между двумя частями транзакции незначителен. Одна местная группа приглашает одну или несколько других на пир, который длится несколько дней и на который гости приносят луки, стрелы, тесла, корзины и глиняную посуду. Гость вручает эти объекты хозяину, который не может отказаться от подарка и от которого ожидается подарок равной ценности. Если ответный подарок не отвечает ожиданиям гостя, тот может рассердиться. Иногда первый даритель, вручая подарок, сразу называет предмет, который хотел бы получить взамен, но такое случается редко.

Среди южноамериканских индейцев яномамо взаимное одаривание также ассоциируется с пиром, на который та или иная группа приглашает соседей. Взаимное одаривание у яномамо отличается от обычая андаманцев тем, что ответный подарок, который должен быть другого типа, чем первый, вручается на ответном пиру. У яномамо каждый подарок запоминается надолго. Интервал во времени между первым и вторым подарками ведет к тому, что возникшие обязательства служат постоянным предлогом постоянных визитов в соседние деревни ради пиров, потому что кто-то из жителей одной деревни в любой момент времени должен ответный подарок кому-то из соседей.

Среди инуитов северо-западной Аляски, филиппинских агта, жителей Тробрианских островов и !кунг каждый человек имеет особого признанного торгового партнера, с которым он обменивается подарками. Каждый инуит имеет от одного до шести таких партнеров. Агта и африканские пигмеи — охотники и собиратели — устанавливают отношения с семьями крестьян, филиппинских и банту соответственно, и эти отношения передаются из поколения в поколение. Каждый житель Тробрианского архипелага, отправляясь на каноэ в торговое путешествие, на всех посещаемых островах имеет торгового партнера, которому делает подарок и от которого ожидает ответного эквивалентного подарка при следующем визите через год. Так называемая ксаро — система дальней торговли !кунг — отличается тем, что каждый человек имеет несколько дюжин партнеров, а между вручением и получением эквивалентного подарка при следующей встрече проходит много времени — обычно несколько месяцев или лет.

Кто такие эти торговые партнеры, при каких обстоятельствах и как часто они встречаются? В малочисленных общинах торгуют все. В больших вождествах и на ранних стадиях существования государств с началом экономической специализации появляются профессиональные торговцы, подобные современным; об этом свидетельствуют записи, сделанные на заре письменности 4,000 или 5,000 лет назад на Ближнем Востоке. Прецедент другого современного феномена в более просто устроенных обществах — появление целых народностей, специализирующихся на торговле. Островитяне Малаи, чьи «небоскребы» так меня поразили, жили на острове, слишком маленьком для того, чтобы давать им все необходимое продовольствие; они сделались посредниками, ремесленниками и морскими торговцами и благодаря этому стали получать дополнительные ресурсы. Таким образом, остров Малаи служит как бы моделью современного Сингапура.

Способы и частота традиционной торговли образуют целый спектр. Простейший уровень формируют случайные поездки, совершаемые отдельными !кунг и дани для посещения своих индивидуальных торговых партнеров в других группах или селениях. Также к этому уровню относятся периодически возникающие ярмарки, на которых деревенские жители северо-восточного побережья Новой Гвинеи встречаются с новогвинейцами из внутренних районов. Эти ярмарки напоминают наши рынки под открытым небом или блошиные рынки. До нескольких дюжин участников с каждой стороны усаживаются на землю рядами лицом друг к другу. Житель внутреннего региона выдвигает вперед сетку с 10-35 фунтами таро и сладкого картофеля, а сидящий напротив представитель народности сио отвечает на это предложением нескольких горшков и кокосовых орехов, ценность которых он считает эквивалентной стоимости предложенного продовольствия. Тробрианские торговцы устраивали похожие рынки на островах, которые посещали, обменивая утилитарные товары (продовольствие, горшки, чаши и камень) по бартеру, одновременно обмениваясь со своими индивидуальными партнерами взаимными подарками — предметами роскоши (ожерельями и браслетами из раковин).

Группы жителей Андаманских островов, а также индейцы яномамо с нерегулярными интервалами встречались с земляками для многодневных пиров, в ходе которых вручались подарки. Инуиты северо-западной Аляски проводили летние торговые ярмарки и зимние «пиры посланцев»[8], на которых группы, в остальную часть года яростно враждовавшие, в течение недели или двух мирно общались друг с другом. Специализированные сообщества, ведущие торговлю с помощью каноэ, такие как сиасси, жители архипелага Тробриан, маилу с юго-восточных новогвинейских островов и индонезийцы (макассаны), посещавшие северную Австралию ради трепангов (сушеных морских огурцов), поставлявшихся на китайский рынок, отправляли ежегодные торговые экспедиции за сотни и даже тысячи миль по океану.

Традиционные предметы торговли

Что касается предметов, которыми обмениваются при торговле, то возникает соблазн начать с деления их на две категории: утилитарные (такие как продовольствие и инструменты) и предметы роскоши (такие как раковины каури или бриллиантовые кольца). Однако эта классификация показывает свою несостоятельность, как только пытаешься применить ее на практике. Как писал экономист Фрэнк Найт,

из всех ошибочных и абсурдных утверждений, которые так часто лишают смысла экономические и социологические дискуссии, возможно, хуже всего утверждение о том, что разделение на категории утилитарного, полезного и необходимого для биологического или физического выживания имеет существенную значимость для человека.

Иными словами, автомобиль BMW, несомненно, является предметом роскоши и символизирует статус, однако им можно воспользоваться и для того, чтобы съездить за покупками, и для того, чтобы создать образ, который может быть очень важен владельцу для заключения выгодной сделки или при выборе супруга. То же верно в отношении красивой резной чаши, изготовленной сиасси, которая может использоваться для подачи овощей на стол на пиру, но также является статусным символом, незаменимым при покупке жены на островах пролива Витязь. Что касается свиней, то они на Новой Гвинее являются самым ценным свидетельством статуса, что хорошо выразил Томас Хардинг: «О свиньях можно сказать, что наименее важное, что с ними можно сделать, — это просто съесть».


Таблица 1.1. Объекты торговли в некоторых традиционных сообществах

Необходимые Неопределенные Предметы роскоши
Необработанные материалы Произведенные продукты
Кроманьонцы (ледникового периода в Европе) Камень Раковины, охра, янтарь
Дариби (Новая Гвинея) Соль Полированные каменные топоры Птичьи перья
Дани (Новая Гвинея) Соль, камень, дерево Топоры, лезвия тесел, волокна коры Цветные сети, украшенные стрелы Раковины
Энга (Новая Гвинея) Соль, камень, дерево, бамбук Веревки из коры Свиньи Раковины, птичьи перья, тростник, эфирные масла, охра, барабаны
Жители островов Тробриан (Новая Гвинея) Камень, рыба, ямс Саго Горшки, резные чаши Ожерелья, браслеты из раковин
Сиасси (Новая Гвинея) Обсидиан, таро Саго, плетеные сумки, луки и стрелы, каноэ Горшки, чаши, свиньи, собаки, циновки Зубы свиней и собак, краски, охра, бусы, бетель, табак
Калуса (Северная Америка) Горшки, мясо китов и тюленей Раковины, зубы акулы
Камчадалы (Сибирь) Мясо, грибы, меха, жилы, шкуры
Африканские пигмеи Мясо, грибы, железо, мед, овощи Сети, луки, металлические наконечники копий Горшки Табак, алкоголь
!кунг (Африка) Мясо, железо, мед, меха, шкуры Металлические котлы, глиняные горшки Стрелы, ткани Табак, ожерелья, трубки, бусы
Жители Андаманских островов Железо, дерево, мед, глина для горшков Тесла, веревки, луки и стрелы, корзины Раковины, краски, бетель
Йолнгу (Австралия) Металлические топоры, ножи, рыболовные крючки, гвозди, копья, каноэ, ткани, хлеб из орехов саговниковой пальмы Трепанги Раковины, панцири черепах, табак, алкоголь
Инуиты Северного склона (Аляска) Камень, меха, плавник, тюлений жир, китовая кожа и жир, деготь Деревянные суда, рамы для лодок, пеммикан Изделия из шерсти, изделия из камня, мешки Моржовая кость

Несмотря на все эти оговорки, имея дело со списком из 59 объектов торговли, все же полезнее разделить их на категории, а не валить все в одну кучу. Таблица 1.1 дает примеры объектов торговли в 13 малочисленных сообществах, разделенные на четыре категории: предметы, необходимые для выживания и обеспечивающие средства к существованию в повседневной жизни, в свою очередь подразделенные на необработанное сырье и готовые продукты; предметы роскоши или украшения, не являющиеся необходимыми для выживания; предметы, занимающие промежуточное положение: приносящие практическую пользу, но одновременно свидетельствующие о статусе, что делает их гораздо более ценными по сравнению с имеющими то же назначение, однако не говорящими о статусе (например, кашемировый свитер по сравнению с синтетическим того же размера и таким же теплым).

Таблица 1.1 показывает, что определенные виды полезных необработанных материалов издавна служат объектами торговли во многих сообществах по всему миру, в особенности камень, а в более близкие к нам времена такими объектами служили металл для изготовления инструментов и оружия, а также соль, продовольствие, дерево, шкуры и меха, деготь для конопачения, глина для изготовления горшков. Также широко распространена торговля полезными ремесленными изделиями: готовыми инструментами и оружием, корзинами и другими емкостями, пряжей для ткачества, мешками, сетями и веревками, тканями и одеждой, готовой едой, такой как хлеб, саго и пеммикан[9]. Длинный список предметов роскоши и украшений, иногда представляющих собой необработанные материалы, но чаще имеющих форму готовых объектов, включает птичьи перья, раковины моллюсков и панцири черепах (отдельные или в виде ожерелий и браслетов), янтарь, зубы свиней, собак, акул, слоновую и моржовую кость, бусы, краски и вещества для их изготовления — красную охру и черный оксид марганца, эфирные масла и стимуляторы, такие как табак, алкоголь и бетель. Например, 2000 лет назад отправлявшиеся в далекие путешествия азиатские торговцы привозили перья райских птиц из Новой Гвинеи в Китай, а оттуда они попадали в Персию и Турцию. Наконец, объекты, которые одновременно имеют практическую ценность и являются предметами роскоши, включают свиней, трепангов, специи и другую престижную пищу (традиционный эквивалент нашей икры), а также красивые, но одновременно и полезные изделия, такие как посуда, резные луки и стрелы, узорные сумки, ткани и циновки.

В таблице 1.1 и в предшествующем ей тексте не упомянуты две другие важные категории объектов, которыми люди обмениваются, но которые мы обычно не рассматриваем как предметы торговли: это труд и супруги. Африканские пигмеи из дождевых лесов, агта, лесные негритос Филиппин, а в последнее время некоторые из !кунг периодически работают на соседей — земледельцев банту, крестьян-филиппинцев и скотоводов банту соответственно. Это значительная часть соглашения «услуга за услугу», благодаря которому группы собирателей получают от соседей железо плюс овощи или молоко в обмен на охотничью добычу и результаты собирательства плюс работу. Большинство соседствующих народов обмениваются супругами, иногда в виде прямого одновременного обмена (ты отдаешь мне свою сестру, а я тебе — свою), но чаще в виде отдельных актов (ты отдаешь мне твою сестру сейчас, а я отдам тебе мою малолетнюю сестру, когда она достигнет возраста половой зрелости). Между африканскими пигмеями из дождевых лесов и соседними банту такое движение является практически однонаправленным: девушки пигмеев становятся женами банту, но не наоборот.

Таковы основные категории обмениваемых предметов. Что касается того, кто с кем торгует, то новогвинейские дариби, живущие в густых лесах на границе густонаселенных и безлесых долин Нагорья, продают горцам перья райских птиц, которых много в их лесах, в обмен на соль и полированные каменные топоры. Группы пигмеев из африканских дождевых лесов экспортируют дары леса: мед, мясо дичи, грибы — фермерам банту, от которых получают овощи, горшки, железо, табак и алкоголь. С островов пролива Витязь экспортируются клыки свиней, собаки, саго, бетель, циновки, бусы, обсидиан и красная охра; взамен жители острова Новая Гвинея поставляют свиней, собачьи зубы, таро, табак, горшки, плетеные сумки, луки и стрелы, черную краску. При торговле между инуитами побережья и внутренних районов Аляски жители побережья предлагают такие продукты, полученные от морских млекопитающих, как тюлений жир (в качестве топлива и еды), тюленьи и моржовые шкуры, ворвань, моржовую кость плюс плавник и деревянные сосуды, а также посуду и мешки. Жители внутренних районов, в свою очередь, могут предложить шкуры, копыта и рога оленей карибу, мех волка и других наземных млекопитающих, деготь для конопачения, пеммикан и ягоды.

Кто чем торгует? 

Приводимые ниже примеры иллюстрируют схему, которую мы, жители развитых государств, принимаем как нечто само собой разумеющееся, поскольку она описывает почти всю современную торговлю: один партнер предлагает то, что имеет или может легко произвести и чего не хватает другому партнеру. Сырье и умения, требующиеся для производства окончательной продукции, неравномерно распределены в мире. Например, Соединенные Штаты — ведущий экспортер сырого продовольствия и самолетов, потому что мы можем производить продукты питания и строить самолеты в количестве, превышающем наши собственные потребности. Впрочем, мы импортируем нефть, потому что не добываем ее достаточно, чтобы удовлетворить свои нужды, в то время как некоторые другие страны (такие как Саудовская Аравия) производят нефти больше, чем нужно им самим. Подобная неравномерность в обладании сырьевыми запасами и умениями характерна также и для большей части традиционной торговли.

Что касается неравномерного распределения сырья, то обычная практика соседствующих народов, населяющих регионы с разными природными условиями, — обмениваться ресурсами, которыми в наибольшей степени богата среда обитания каждого из партнеров. Существует много примеров торговли между жителями побережий и внутренних регионов. В каждом таком случае, как я писал двумя абзацами выше применительно к инуитам Аляски, обитатели побережья имеют преимущественный или исключительный доступ к ресурсам моря или прибрежных вод, таким как морские млекопитающие, рыба, раковины, в то время как жители внутренних регионов обладают преимущественным или исключительным доступом к сухопутным ресурсам, таким как охотничьи угодья, огороды и леса.

Другая обычная схема касалась торговли местным сырьем, не являющимся специфичным для определенной природной среды, а именно солью и камнем. Дугум-дани всю соль получали из соляного озера Илуикайма, а весь камень для топоров и тесел — из единственной каменоломни в долине Ноголо, в то время как для большей части населения юго-западного побережья Тихого океана главным источником обсидиана (вулканического стекла, используемого для изготовления самых острых каменных орудий) были каменоломни около Таласеа на Новой Британии. Обсидиан из Таласеа был предметом торговли на расстояние более чем в 4000 миль — от Борнео в 2000 миль к западу до Фиджи в 2000 миль к востоку от Таласеа.

Еще одна распространенная схема торговли разными типами сырья имела место у соседних групп с разными стратегиями выживания, дающими им доступ к разным материалам. По всему миру охотники-собиратели продают дичь, мед, смолу и другие лесные ресурсы живущим рядом крестьянам в обмен на часть выращиваемого ими урожая. Примерами этого служат охотники на бизонов и земледельцы пуэбло юго-запада США, охотники семанг и малайские крестьяне с полуострова Малайзия, многочисленные общины охотников-собирателей в Индии, так же как африканские пигмеи-охотники и крестьяне банту, охотники агта и филиппинские крестьяне, которых я уже описывал. Сходные торговые отношения существуют между скотоводами и земледельцами во многих частях Азии и Африки и между скотоводами и охотниками-собирателями в Африке.

Традиционная торговля, как и современная, часто основывается на неравенстве распределения умений. Примером местных почти-монополистов на керамику и океанские каноэ могут служить жители острова Маилу рядом с юго-восточным побережьем Новой Гвинеи, которых изучал этнограф Бронислав Малиновский. Хотя керамика изначально производилась также жителями побережья Новой Гвинеи, островитяне сделались монополистами по экспорту, научившись массово производить лучшую, более тонкую, стилистически однородную посуду. Все эти качества были преимуществом и в глазах производителей на Маилу, и в глазах потребителей. Тонкостенные сосуды позволяли гончарам изготавливать больше продукции из того же количества глины, высушивать ее быстрее и уменьшить риск брака при обжиге. Что же до потребителей, они предпочитали горшки с Маилу, потому что при варке в этих горшках требовалось меньше топлива, а содержимое варилось быстрее. Точно так же островитяне приобрели монополию на изготовление и использование пригодных для дальних путешествий океанских каноэ, более сложных и требующих большего искусства при строительстве по сравнению с более простыми каноэ, на которых жители побережья Новой Гвинеи могли совершать только короткие поездки в более безопасных прибрежных водах. Сравнимыми производственными монополиями в производстве фарфора и бумаги тысячу лет назад обладали китайцы, до тех пор пока их секреты не стали известны или не были открыты другими народами заново. В наши времена промышленного шпионажа и распространения знаний стало трудно сохранять монополию надолго. Впрочем, Соединенные Штаты в течение короткого периода времени (четыре года) пользовались монополией на атомную бомбу (которую не экспортировали), а сегодня США и Западная Европа доминируют на мировом рынке больших коммерческих реактивных лайнеров (которые экспортируют).

Еще одним типом традиционной торговли, которому сегодня едва ли найдется параллель, являются так называемые условные монополии. Этот термин описывает торговлю предметами, которые оба партнера могли бы добыть или изготовить, но одна сторона предпочитает получать от другой ради поддержания торговых отношений. Например, одним из объектов, которые дугум-дани получают из района Халемо, являются деревянные стрелы с особыми шипами и украшениями и плетеные сумки с яркими волокнами, вплетенными в завязки. Дани сами производят простые стрелы без украшений и сумки. Имея перед глазами стрелу или сумку из Халемо, дани вполне могли бы их скопировать, потому что уровень мастерства не так уж высок. Однако дани все же предпочитают покупные стрелы и сумки, так же как и продукты леса, которым округ Халемо более богат, чем места, где живут дани. Признание дани «условной монополии» на украшенные стрелы и сумки благотворно для обеих сторон, поскольку помогает сгладить колебания в спросе и предложении. Община Халемо продолжает получать от дани соль, даже если продуктивность леса временно снижается, а дани могут по-прежнему продавать соль, даже если их потребность в продуктах леса временно удовлетворена.

Более сложные условные монополии имеют место у бразильских и венесуэльских индейцев яномамо и бразильских индейцев ксингу. Каждая деревня яномамо могла бы обойтись собственным производством, но не делает этого. Вместо этого каждая деревня специализируется на изготовлении какого-то продукта, которым она снабжает своих союзников, включая наконечники и древки стрел, корзины, луки, глиняные горшки, хлопковую пряжу, собак, галлюциногенные средства, гамаки. Сходным образом каждая деревня ксингу специализируется на изготовлении и продаже луков, керамики, соли, поясов из раковин, копий. Чтобы вы не подумали, будто яномамо сами неспособны изготовить грубую и лишенную украшений керамику, я расскажу вам историю о горшках жителей деревни Маморибовей-тери. Индейцы этой деревни покупали горшки в другой, дружественной деревне Мовараоба-тери. Жители Маморибовей-тери утверждали, что они не знают, как делать горшки. Раньше они, правда, их делали, но давно забыли это умение, и к тому же глина в их окрестностях не годится для производства горшков. Именно поэтому все горшки, которые им нужны, они получают из Мовараоба-тери. Однако потом случилась война, союз двух деревень был разрушен, так что Маморибовей-тери не могла больше покупать горшки у Мовараоба-тери. И тут жители первой деревни неожиданно чудесным образом «вспомнили», как они раньше делали горшки, «обнаружили», что якобы негодная глина в их местности вполне годится для производства горшков, и возобновили это производство. Таким образом, совершенно ясно, что жители деревни раньше покупали горшки у соседей лишь ради того, чтобы укрепить союз, а вовсе не по необходимости.

Еще более ясная ситуация с интенсивной торговлей стрелами у !кунг, потому что все !кунг изготавливают похожие стрелы; тем не менее они постоянно торгуют ими друг с другом. Антрополог Ричард Ли спросил у четверых мужчин-!кунг, кому принадлежат стрелы в их колчанах (в каждом было от 13 до 19 стрел). Из этих четверых только у одного, по имени Копела Масве, не было стрел, полученных от других людей. В колчане другого (Н!лау) было 11 стрел от четырех других людей и только две — его собственные. Еще двое (Гаске и Н!ейши) собственных стрел не имели; каждый из них был вооружен стрелами шести других людей.

Какова цель этих условных монополий и обмена стрелы на такую же стрелу, что кажется бессмысленным нам, привыкшим к тому, что мы покупаем только то, чего не можем с легкостью изготовить сами? Несомненно, традиционная торговля выполняет социальные и политические функции, а не только экономические: важно не только получить предметы ради их собственной ценности, но также достичь определенных социальных и политических целей. Возможно, главная цель такой торговли — укрепить союз или связь, на которые можно рассчитывать в случае нужды. Торговые партнеры в среде инуитов северо-западной Аляски были обязаны поддерживать друг друга в случае необходимости: если в вашей местности случался голод, вы имели право перебраться к своему партнеру в другой район. Охотники агта, торгуя между собой или с филиппинскими крестьянами, рассматривают такой обмен как основанный на необходимости, а не на равновесии спроса и предложения: предполагается, что у разных партнеров в разное время бывают излишки или нехватки того или иного товара и что в далекой перспективе они уравновесятся, так что строгий учет не ведется. Каждая сторона может многим пожертвовать ради партнера во время кризиса или экстраординарного события — например, на свадьбе или похоронах, во время тайфуна, при неурожае или неудачной охоте. Для выживания яномамо, постоянно вовлеченных в войну с соседями, торговые союзы, которые регулярно сводят соседей для дружественного обмена, гораздо более важны, чем сами продаваемые горшки или гамаки, хотя ни один яномамо не признает открыто, что подлинная цель торговли — поддержание союза.

Некоторые торговые сети и церемонии — такие как куда у жителей островов Тробриан, церемониальный цикл обмена у народности энга Нагорья Новой Гвинеи или торговая сеть сиасси, с которой я столкнулся на острове Малаи, — становятся главным средством достижения и демонстрации статуса в соответствующих сообществах. Может показаться неразумным, что сиасси проводят месяцы в бурном море, перевозя товары на каноэ, только ради того, чтобы в конце года устроить общественное пиршество, на котором будет съедено как можно больше жареных свиней... пока мы не представим себе, что сказали бы сиасси о современных американцах, усердно работающих ради того, чтобы похвастаться драгоценностями или спортивными автомобилями.

Карликовые государства 

Таким образом, традиционные сообщества прошлого (и те, что выжили в современном мире) вели себя как настоящие карликовые государства. Они имели собственные территории, принимали гостей и посещали соседей (но не представителей других народностей), в некоторых случаях устанавливали, защищали и охраняли границы не менее строго, чем современные нации. Их знания о внешнем мире были гораздо более ограниченными, чем у граждан современных государств, которые пользуются телевидением, сотовыми телефонами, Интернетом, чтобы узнавать об остальном мире, даже если сами они никогда не покидают родных мест. Они более резко делили других людей на друзей, врагов и незнакомцев, чем даже жители сегодняшней Северной Кореи. Они иногда вступали в браки с представителями некоторых других народностей. Они торговали друг с другом, как и современные государства, а политические и социальные мотивы играли даже большую роль в их торговых отношениях, чем играют в наших. В следующих трех главах мы узнаем, как эти крошечные традиционные общества поддерживали мир и как воевали.

Часть 2. Мир и война

Глава 2. Компенсация за смерть ребенка

Несчастный случай

В разгар дня в конце сухого сезона на дороге в Новой Гвинее автомобиль, которым управлял человек по имени Мало, случайно насмерть сбил школьника Билли. Билли возвращался домой из школы на рейсовом микроавтобусе (а не на школьном автобусе), а его дядя Генджимп встречал его, стоя на другой стороне дороги. Мало, водитель, обслуживавший мелкие местные предприятия, развозил по домам служащих из офисов в конце рабочего дня и ехал навстречу тому микроавтобусу, на котором возвращался Билли. Выпрыгнув на остановке, Билли увидел своего дядю Генджимпа и побежал к нему через дорогу. Однако он побежал не перед микроавтобусом, так что его видел бы Мало и другие водители встречного транспорта. Вместо этого Билли обогнул микроавтобус сзади, и Мало увидел мальчика только в тот момент, когда тот выбежал на середину дороги. Мало не успел затормозить, и радиатор его автомобиля ударил Билли и подбросил его в воздух. Дядя Генджимп немедленно отнес Билли в отделение экстренной помощи ближайшей больницы, но через несколько часов Билли умер от многочисленных травм головы.

В Соединенных Штатах водитель — участник серьезной аварии — должен оставаться на месте происшествия до прибытия полиции; если он уезжает и не сообщает о случившемся, он считается покинувшим место происшествия, и это само по себе является преступлением. В Папуа — Новой Гвинее (как, впрочем, и в некоторых других странах) закон позволяет (а полиция и здравый смысл даже требуют), чтобы водитель не оставался на месте аварии, а ехал в ближайший полицейский участок. В противном случае рассерженные свидетели происшествия могут вытащить водителя из автомобиля и забить до смерти, даже если виноват в несчастном случае был пешеход. Риск для Мало и его пассажиров увеличивался еще и тем, что Мало и Билли принадлежали к разным этническим группам, а это в Папуа — Новой Гвинее часто приводит к напряженности. Мало был коренным жителем ближайшей деревни, а Билли происходил из семьи жителей долины во многих милях от места происшествия. Многие представители этой группы, перебравшиеся в другие места в поисках работы, также жили неподалеку. Если бы Мало остановился и вышел из автомобиля, чтобы помочь мальчику, он вполне мог быть убит свидетелями, выходцами из долин, а его пассажиры — вытащены из машины и также убиты. Однако Мало хватило присутствия духа поехать в местный полицейский участок и сдаться. Полицейские временно заперли там пассажиров автомобиля ради их собственной безопасности, а Мало сопроводили до его деревни, где он и оставался на протяжении нескольких следующих месяцев.

Последующие события показывают, как новогвинейцы, подобно многим другим традиционным сообществам, живущим по большей части вне эффективного контроля системы правосудия, установленной правительством государства, тем не менее добиваются справедливости и мирно разрешают споры с помощью собственных традиционных механизмов. Такие механизмы разрешения споров, возможно, действовали на протяжении всей предыстории человечества до возникновения государств с их кодифицированными законами, судами, судьями и полицией, что началось примерно 5,400 лет назад. Случай Билли и Мало контрастирует с конфликтом, о котором я расскажу в следующей главе, — конфликтом, также разрешенным традиционным способом, но противоположными средствами — убийством из мести и войной. В зависимости от обстоятельств и участников споры в традиционных сообществах могут разрешаться или мирно, или войной, если мирный процесс не удался или не был испробован.

Мирный процесс предусматривает то, что обычно именуется компенсацией. (Как мы увидим, этот перевод новогвинейского термина обманчив: невозможно было бы компенсировать смерть ребенка; это и не является целью. Дословный перевод этого термина с новогвинейского ток-писин — «деньги сожаления», и такой перевод более точен, потому что правильно описывает суть дела: деньги выплачиваются как свидетельство разделенной печали и как извинение за случившееся.) Ситуацию с традиционной компенсацией, связанной со смертью Билли, описал мне человек по имени Гидеон — управляющий компании, в которой работал водителем Мало, и участник последующих событий. Как выяснилось, традиционный новогвинейский механизм правосудия имеет цели, радикально отличающиеся от тех, которые преследует государственная правоохранительная система. Я согласен с тем, что государственное правосудие обладает большими преимуществами и абсолютно необходимо для разрешения многих споров между гражданами государства, особенно конфликтов между незнакомыми людьми. Но я чувствую также, что и традиционные механизмы могут многому нас научить — особенно в тех случаях, когда противостоят друг другу не чужие люди, а те, кто так или иначе сохранят какие-то отношения друг с другом и после разрешения спора: соседи, партнеры по бизнесу, разводящиеся родители ребенка, братья и сестры, оспаривающие друг у друга наследство.

Церемония

Поскольку был велик риск того, что представители клана Билли захотят отплатить Мало, Гидеону и другим служащим компании, Гидеон велел персоналу не приходить на работу на следующий день после несчастного случая. Сам Гидеон оставался в офисе на огороженной охраняемой территории всего в сотне ярдов от того дома, где он жил с семьей. Он предупредил охранников, чтобы те были бдительны, особенно если появятся жители долины. И все же утром этого дня, подняв глаза, Гидеон, к своему ужасу, увидел троих крупных мужчин, явно жителей долины, стоявших у окна его кабинета.

Первой мыслью Гидеона было обратиться в бегство. Но потом он подумал о том, что его жена и малолетние дети находятся рядом и бегство может спасти только его собственную жизнь. Ему удалось выдавить улыбку, и трое гостей сумели улыбнуться ему в ответ. Гидеон подошел к окну и открыл его, понимая, что это смертельно опасно, но делать нечего. Один из троих пришельцев — им оказался Пети, отец погибшего мальчика, — спросил Гидеона: «Можно мне войти и поговорить с тобой?» (Этот и большая часть других разговоров, которые я перескажу, велись не по-английски, а на ток-писин; на этом языке фраза Пети звучала как «Inap mi kam insait long opis bilong yu nayumi tok-tok?»)

Гидеон кивнул, прошел к двери своего кабинета, открыл ее и предложил Пети одному войти и сесть. Поведение Пети — человека, сын которого только что был убит и который теперь оказался лицом к лицу с работодателем убийцы, — производило большое впечатление: явно все еще находясь в состоянии шока, он тем не менее был спокоен, говорил уважительно и прямо. Пети некоторое время сидел молча, а потом сказал Гидеону: «Мы понимаем, что это был несчастный случай и что вы не делали этого намеренно. Мы не хотим создавать проблем. Мы только хотим, чтобы вы помогли с похоронами. Мы просим у вас немного денег и еды, чтобы накормить наших родственников на церемонии». Гидеон в ответ выразил соболезнование от имени компании и ее персонала и дал неопределенные обещания. В тот же день он отправился в местный супермаркет и начал закупать стандартный набор продуктов: рис, мясные консервы, сахар и кофе. Делая покупки, он снова повстречал Пети, и снова все обошлось мирно.

Уже на второй день после несчастного случая Гидеон поговорил со старшим сотрудником своей фирмы, пожилым новогвинейцем по имени Ягин, который был уроженцем другого района, но имел опыт в переговорах о компенсации. Ягин предложил, что он возьмет дело на себя. На следующий (третий) день Гидеон собрал весь персонал, чтобы обсудить дальнейшие действия. Главным опасением было возможное насилие со стороны родственников погибшего мальчика — не его семьи, а более отдаленной родни и членов клана — несмотря на то, что отец Билли заверил Гидеона, что неприятностей со стороны семьи не будет. Гидеона обнадежило спокойное поведение Пети во время их двух встреч, и он выразил намерение просто отправиться в поселение жителей долины, еще раз встретиться с родителями Билли, «сказать о сожалении» (то есть принести формальные извинения) и постараться развеять угрозу со стороны расширенной семьи. Однако Ягин настоял, чтобы Гидеон этого не делал: «Если ты, Гидеон, отправишься туда слишком быстро, боюсь, что дальние родственники и вся община жителей долины все еще будут в ярости. Вместо этого нам следует проделать то, что полагается делать в подобных случаях. Мы отправим посланника — меня. Я поговорю с советником округа, который включает поселение жителей долины, а он в свою очередь обратится к общине. Мы с ним оба знаем, как должен проходить процесс компенсации. Только после того, как это будет закончено, ты и твой персонал проведете церемонию сожаления [на ток-писин — „ток-сори“] с семьей».

Гидеон отправился поговорить с советником, который на следующий (четвертый) день организовал встречу, в которой участвовали Ягин, сам советник, семья Билли и весь их клан. Гидеон мало что узнал об этой встрече; Ягин рассказал лишь о том, что имел место долгий разговор о необходимых действиях, что семья как таковая не имеет намерения прибегать к насилию, но что некоторые мужчины из поселения все еще очень переживают из-за Билли и очень возбуждены. Ягин сказал Гидеону, что тот должен купить побольше еды для церемонии компенсации и похорон и что достигнуто соглашение насчет денежной компенсации в 1000 кина[10] (эквивалент примерно 300 долларов), которую компания Гидеона выплатит семье Билли.

Сама церемония компенсации проходила на следующий (пятый) день; все имело формальный и упорядоченный вид. Началось с того, что Гидеон, Ягин и остальные сотрудники компании, за исключением Мало, приехали на автомобиле в поселение жителей долины. Припарковав машину, они проследовали пешком через селение и вошли во двор позади дома семейства Билли. Традиционно новогвинейские траурные церемонии проходят под каким-либо навесом, прикрывающим головы участников; в данном случае семья натянула над двором брезент, под которым все — и члены семьи, и гости — должны были расположиться. Когда прибывшие вошли во двор, один из дядей погибшего мальчика указал им, где сесть, а потом позвал членов семьи.

Церемония началась с речи дяди: он поблагодарил гостей за то, что они пришли, и выразил печаль по поводу смерти Билли. Потом говорили Гидеон, Ягин и другие сотрудники фирмы. Описывая мне происходившее, Гидеон рассказывал: «Было ужасно, просто ужасно выступать с речью. Я плакал. Мои дети тогда тоже были маленькими. Я сказал членам семьи Билли, что пытаюсь ощутить их горе. Я сказал, что стараюсь испытать их чувства, представив себе, что несчастье случилось с моим собственным сыном. Их горе должно быть невообразимым. Я сказал, что еда и деньги, которые я им даю, — это ничто, просто чепуха по сравнению с жизнью ребенка».

Гидеон продолжал свой рассказ: «Потом говорил Пети, отец Билли. Его слова были очень простыми. Он плакал. Он подтвердил, что смерть Билли была несчастным случаем, а не следствием недосмотра с нашей стороны. Он поблагодарил нас за то, что мы пришли, и сказал, что его народ не станет создавать для нас проблем. Потом он заговорил о Билли, показал его фотографию и сказал: „Нам будет его не хватать“. Мать Билли молча сидела позади мужа. Некоторые из дядей Билли встали и подтвердили: „У вас не будет никаких неприятностей от нас, мы удовлетворены вашим откликом и компенсацией“. Все: и мои коллеги, и я, и вся семья Билли — плакали».

Передача еды ради выражения печали заключалась в том, что Гидеон и его коллеги вручили продовольствие со словами «Эта пища должна помочь вам пережить тяжелые времена». После произнесения речей семья и гости вместе приступили к простой трапезе из сладкого картофеля (традиционное новогвинейское блюдо) и других овощей. Под конец церемонии все пожали друг другу руки. Я спросил Гидеона, обнимались ли люди, в частности, не обняли ли друг друга, плача, он и отец мальчика. Однако Гидеон ответил: «Нет. Церемония была очень упорядоченной и формальной». Мне же было трудно представить себе подобную встречу ради примирения в Соединенных Штатах или другой западной стране, когда бы семья жертвы и случайные убийцы ребенка, до того незнакомые друг с другом, сели бы рядом и поплакали, а через несколько дней разделили бы трапезу. Вместо этого семья ребенка планировала бы судебный иск, а семья случайного убийцы консультировалась бы с адвокатами и страховыми компаниями, готовясь к защите по иску и возможному уголовному обвинению.

Что, если?.. 

Отец и родственники Билли признали, что Мало не намеревался убивать мальчика. Я спросил Мало и Гидеона, что произошло бы, если бы Мало в самом деле убил мальчика умышленно или по крайней мере проявил несомненную халатность.

Мало и Гидеон ответили мне, что и в этом случае проблема была бы решена с помощью того же процесса компенсации. Просто результат был бы более неопределенным, ситуация — более опасной, а запрошенная сумма — большей. Риск того, что родственники Билли не стали бы дожидаться результатов переговоров о компенсации, был бы выше; существовала возможность того, что от денег отказались бы, а взамен произвели так называемое убийство в отплату, желательно самого Мало или его ближайшего родственника, если бы убить Мало не удалось; если бы и это не удалось, мог быть убит другой член его клана. Если бы, впрочем, родственников Билли удалось убедить дождаться исхода процесса компенсации, они потребовали бы гораздо бóльшую сумму. Мало оценил ее (если бы он был явно виноват в смерти Билли) примерно в пять свиней, плюс 10,000 кина (эквивалент примерно 3,000 долларов), плюс значительное количество продовольствия, в том числе гроздь бананов, таро, сладкий картофель, саго, овощи и сушеная рыба.

Я также поинтересовался, что произошло бы, если бы Мало был не служащим компании, а частным лицом и, таким образом, фирма не была вовлечена в процесс. Мало ответил, что в этом случае переговоры о компенсации с его стороны проводил бы не его коллега Ягин, а кто-нибудь из его дядей и старейшин его деревни. Сама компенсация выплачивалась бы не фирмой, а всей деревней Мало, включая его семью, членов его клана и членов других кланов, к которым Мало мог бы обратиться за помощью в сборе средств. В таком случае на Мало легли бы обязательства перед всеми, кто сделал взнос. В определенный срок Мало должен был бы расплатиться с этими людьми, а также со своими дядьями за их тяжелую работу по переговорам. Если бы Мало умер до того, как расплатился, его заимодавцы и дядья потребовали бы платы от его семьи и клана. Впрочем, не считая различий в том, кто вел бы переговоры и осуществлял выплаты, процесс компенсации происходил бы очень сходно с тем, как он проходил в данном случае.

Что предприняло государство 

Описанная мною последовательность событий — пример того, каковы традиционные новогвинейские механизмы мирного разрешения проблем, связанных с потерей близкого человека, случившейся по вине других. Он контрастирует с тем, как в подобной ситуации действует западная государственная система правосудия. В случае с Билли и Мало отклик новогвинейского государства заключался в том, что полиция, не интересуясь горем или мстительными чувствами родственников Билли, выдвинула против Мало обвинение в рискованной езде. Несмотря на то, что семья Билли, включая его дядю Генжимпа, присутствовавшего на месте происшествия, не обвиняла Мало в неосторожности, полиция тем не менее утверждала, что Мало ехал слишком быстро. В течение многих месяцев Мало оставался в своей деревне, за исключением тех моментов, когда он отправлялся в город для разговоров с полицией. Так было потому, что Мало все еще боялся возможной мести со стороны горячих молодых жителей долины. Деревенские соседи Мало держались настороже и были готовы защищать его в случае нападения.

После первого разбирательства в полиции до второго прошло несколько месяцев; после этого Мало получил распоряжение в ожидании суда дважды в неделю являться в город к транспортному инспектору. Каждый такой визит означал для Мало потерю от половины дня до целого дня. На втором разбирательстве у Мало отобрали права. Поскольку Мало работал водителем, лишение прав означало для него и потерю работы.

Обвинение Мало в рискованной езде рассматривалось в суде через полтора года. Все это время Мало жил в подвешенном состоянии, не имея работы. Когда Мало явился в суд в назначенный день, выяснилось, что судья занят в другом процессе, и слушания по делу Мало были отложены еще на три месяца. Но судья оказался занят и в этот день, и слушания отложили еще на три месяца. Проблемы с присутствием судьи продолжались, и слушания откладывались еще дважды. Наконец через два с половиной года после несчастного случая судья смог приступить к рассмотрению дела. Однако полицейский, вызванный прокурором, не явился, так что судья отказал в иске. Этим и закончилось участие государства в происшествии с Билли и Мало. Если вы думаете, что такие неявки и отсрочки говорят лишь об уникальной неэффективности системы правосудия Новой Гвинеи, то могу сообщить: недавно в Чикаго мой близкий друг столкнулся с подобным же течением и исходом судебного разбирательства.

Новогвинейская компенсация 

Традиционный процесс компенсации, проиллюстрированный историей Билли и Мало, имеет целью быстрое и мирное разрешение конфликта, эмоциональное примирение двух сторон и восстановление их прежних взаимоотношений. Он выглядит простым, естественным и привлекательным для нас, пока мы не задумаемся о том, насколько фундаментально он отличается от того, что происходит в нашей системе правосудия. Традиционное общество Новой Гвинеи не имело государственного правительства, государственной системы правосудия, централизованной полиции, профессиональных вождей, бюрократов и судей, наделенных властью принимать решения и претендующих на монополию в праве применять силу. Государство имеет собственные специфические интересы в разрешении споров между его гражданами и в осуществлении правосудия.

Интересы государства вовсе не обязательно совпадают с интересами какой-либо из сторон конфликта. Традиционное новогвинейское правосудие осуществляется по принципу «сделай сам» и реализуется самими противниками и их сторонниками. Процесс компенсации является одним зубцом — мирным — двузубой системы традиционного разрешения конфликта. Другой зубец (главы 3 и 4) заключается в поиске личного воздаяния с помощью насилия, имеющего тенденцию к эскалации: расходящиеся круги ответного возмездия в конце концов приводят к войне.

Главный факт, формирующий традиционный новогвинейский процесс компенсации и отличающий его от западного разрешения конфликтов, заключается в том, что участники почти любого спора на Новой Гвинее знакомы друг другу — или в силу уже существующих личных взаимоотношений, или по крайней мере они знают противника по имени, по имени его отца или по принадлежности к группе. Например, даже если вы, будучи новогвинейцем, лично не были знакомы с жителем соседней деревни, убившим вашу свинью, когда она бродила по лесу, вы наверняка слышали его имя, вам было известно, к какому клану он принадлежит, и вы знали нескольких членов этого клана. Так происходило потому, что население традиционной Новой Гвинеи состояло из малочисленных локализованных сообществ, куда входило от нескольких десятков до нескольких сотен человек. Люди на протяжении всей своей жизни оставались на территории своей общины или по особым причинам — таким как заключение брака или посещение родственников — совершали недалекие путешествия. Члены традиционных сообществ редко или никогда не сталкивались с совершенно незнакомыми людьми, как случается с нами — гражданами современных государств. В наших государствах мы, в отличие от новогвинейцев, живем в миллионном обществе, так что в повседневной жизни ежедневно должны иметь дело с ранее неизвестными нам людьми. Даже в малонаселенных сельских районах, где все соседи знают друг друга, таких как Биг-Хоул-Бэйсин в Монтане, где я в отрочестве проводил лето, все же появляются незнакомцы — например, кто-то проезжает через город и останавливается, чтобы заправиться. Более того, мы перемещаемся на большие расстояния — на работу, на отдых или просто по личной прихоти; таким образом, мы совершаем почти полное обновление своих контактов на протяжении жизни.

Итак, в обществе, существующем при государственном строе, большинство конфликтов, будь то автомобильная авария или деловой спор, происходит между незнакомцами, которые не знали друг друга раньше и не будут иметь ничего общего впредь. В традиционных же сообществах Новой Гвинеи любой спор касается кого-то, с кем вы имеете личные взаимоотношения или будете иметь их в будущем. Как максимум, у вас имеет место конфликт с жителем вашей собственной деревни, с которым вы встречаетесь постоянно и с кем вы не можете избежать ежедневных контактов. Как минимум, другой стороной в споре окажется кто-то, с кем в будущем вы не будете часто встречаться (как с тем жителем далекой деревни, который убил вашу свинью); однако все же такой человек живет на достижимом расстоянии и вы по крайней мере хотите рассчитывать на то, что от него больше не будет неприятностей. Поэтому-то главная цель новогвинейского процесса компенсации заключается в восстановлении прежних отношений, даже если они заключались в «отсутствии отношений» и непричинении друг другу неприятностей, хотя потенциал для этого и имелся. Однако в такой цели и определяющих ее главных фактах и заключается огромная разница с западной государственной системой разрешения конфликтов, в которой восстановление взаимоотношений обычно не играет роли, потому что никаких взаимоотношений не было в прошлом и не ожидается в будущем. Например, за свою жизнь я участвовал в трех судебных разбирательствах — с изготовителем шкафов, со строителем бассейнов и с агентом по недвижимости, с которыми я не имел дела ни до того, как возник с ними спор, ни после; я даже не слышал о них по завершении суда.

Для новогвинейца ключевым элементом в восстановлении нарушенных взаимоотношений является проявление уважения к чувствам другого, так что обе стороны насколько возможно стараются избавиться от гнева и восстановить прежние контакты (или их отсутствие). Хотя денежная выплата, подкрепляющая восстановленные отношения, теперь на Новой Гвинее повсеместно обозначается английским словом «компенсация», этот термин обманчив. Такая выплата на самом деле — символический способ восстановления прежних отношений: сторона А «высказывает сожаление» стороне Б и проявляет понимание ее чувств, сама неся потери в виде компенсационных выплат. Например, в случае Билли и Мало отец Билли на самом деле хотел, чтобы Мало и его работодатели признали, что потеря отца мальчика и испытываемое им горе чрезвычайно велики. И Гидеон, передавая отцу Билли деньги, так и заявил: компенсация — ничего не стоящая чепуха по сравнению с ценностью жизни мальчика; это был просто способ выразить печаль и разделить чувства семьи Билли.

В традиционных сообществах Новой Гвинеи восстановление взаимоотношений — это все, а определение вины или неосторожности, назначение наказания в соответствии с западными концепциями — совсем не главное. Такой подход помогает понять решение, поразившее меня, когда я о нем узнал. Это решение касалось долговременного конфликта между некоторыми горными кланами; один из этих кланов состоял из моих друзей в деревне Готи. Клан из Готи был вовлечен в противостояние с четырьмя другими кланами, приведшее к долгой цепи набегов и взаимных убийств, в результате чего отец и старший брат моего друга Питера были убиты. Ситуация стала настолько опасной, что большинство жителей Готи бежали из родных мест, чтобы избежать новых нападений, и нашли убежище у своих союзников в соседней деревне. Только через 33 года жители Готи почувствовали, что вернуться на родные земли можно безопасно. Еще через три года, чтобы положить конец постоянной угрозе набегов, они провели церемонию примирения, на которой заплатили компенсацию свиньями и другими товарами своим бывшим обидчикам.

Когда Питер рассказал мне эту историю, я сначала не мог поверить своим ушам и решил, что я его неправильно понял. «Вы заплатили компенсацию им? — воскликнул я. — Но ведь это они убили твоего отца и других родственников; почему же они не заплатили вам?» Нет, объяснил Питер, все работает не так. Цель заключалась не в том, чтобы получить плату как таковую или притвориться, что нужно сравнять счет («пусть А получат столько-то свиней от Б за то, что Б убили столько-то А»). Подлинная цель состояла в том, что нужно было восстановить мирные отношения между врагами и сделать возможной мирную жизнь для деревни Готи. Враждебные кланы имели собственные претензии: они утверждали, что жители Готи захватили их земли и убили несколько человек. После переговоров обе стороны заявили, что они удовлетворены и готовы отбросить враждебные чувства; было достигнуто соглашение, по которому враждебные кланы получали свиней и другое имущество, жители Готи возвращали себе прежние земли, и обе стороны могли жить, не опасаясь дальнейших нападений.

Отношения на всю жизнь 

В традиционном новогвинейском обществе сети социальных отношений имеют большую важность и существуют дольше, чем в обществах западного типа; поэтому последствия споров имеют тенденцию распространяться, помимо непосредственных участников, на других людей, причем в степени, которую гражданам западных государств трудно понять. Нам показалось бы абсурдным, что повреждение огорода представителя одного клана свиньей, принадлежащей члену другого клана, может вызвать войну между этими кланами; для новогвинейца такой исход вовсе не удивителен. Новогвинейцы обычно сохраняют на всю жизнь важные взаимоотношения, возникшие от рождения. Такие взаимоотношения обеспечивают каждому новогвинейцу поддержку против многих врагов, но одновременно налагают обязательства в отношении многих других союзников и друзей. Конечно, мы, жители западных стран, тоже вступаем в долговременные социальные отношения, но мы и налаживаем, и разрываем такие контакты гораздо чаще и с большей легкостью, чем новогвинейцы, и мы живем в обществе, которое поощряет индивида, стремящегося вырваться вперед. Таким образом, в разрешении споров между новогвинейцами участвуют не только их непосредственные участники, которые получают или выплачивают компенсацию (такие как Мало и родители Билли), но и косвенно связанные с событием лица с обеих сторон: представители клана Билли, от которых могла бы исходить угроза убийства из мести; коллеги Мало, которые также могли оказаться мишенью мстителей; работодатель Мало, который и выплатил компенсацию; любой член клана Мало, который мог бы оказаться жертвой расправы или рассматриваться как источник компенсации в случае, если бы у Мало не было работы. Подобным же образом, если супружеская пара на Новой Гвинее затевает развод, в это вовлекается гораздо больше людей, чем на Западе. В их число входят родственники мужа, в свое время заплатившие за невесту и теперь требующие возмещения расходов; родственники жены, когда-то получившие плату за невесту и теперь столкнувшиеся с требованием вернуть деньги; члены обоих кланов, для которых брак означал значимый политический союз и которые рассматривают развод как угрозу этому союзу.

Противоположностью этому всеобъемлющему акценту на социальные сети в традиционном сообществе является наш собственный упор на индивидуализм, свойственный современному западному обществу вообще и Соединенным Штатам в особенности. Мы не только допускаем, но и поощряем стремление пробиваться вперед, выигрывать, добиваться преимуществ за счет других. Во многих деловых транзакциях мы стремимся максимизировать наш собственный доход и совершенно не учитываем чувства другой стороны, понесшей убыток. Даже детские игры в США обычно заключаются в том, что кто-то выигрывает, а кто-то проигрывает. В традиционном новогвинейском обществе все иначе: детские игры предполагают кооперацию, а не соперничество.

Например, антрополог Ян Гудейл наблюдал за группой детей, принадлежащих к племени каулонг на Новой Британии. Им была дана гроздь бананов, достаточно большая, чтобы каждому ребенку досталось по банану. Вместо того чтобы стремиться получить самый большой банан, каждый ребенок разрезал свой банан пополам, съел одну половину, а другую предложил другому участнику игры, получив от него полбанана в свою очередь. Потом каждый ребенок разрезал эту несъеденную половинку пополам, съел одну четвертинку, а вторую предложил еще одному игроку и получил от него его четвертинку взамен. Игра продолжалась в течение пяти раундов: каждый раз оставшаяся часть банана делилась пополам — пока наконец каждый ребенок не съел ножку банана, представлявшую одну тридцать вторую его часть, отдав вторую тридцать вторую другому игроку и получив от него тоже тридцать вторую часть и съев ее. Вся игра представляла собой ритуал, являвшийся частью обучения новогвинейских детей умению делиться, а не искать преимуществ.

Как еще один пример безразличия традиционных новогвинейцев к индивидуальным преимуществам можно упомянуть трудолюбивого и амбициозного подростка по имени Мафук, который пару месяцев работал на меня. Когда я с ним расплатился и спросил, что он собирается делать с деньгами, он ответил, что планирует купить швейную машинку, чтобы чинить порванную одежду других людей. Он сможет получать плату за услуги и таким образом окупить машинку и умножить свой капитал, чтобы улучшить свою судьбу. Однако родственники Мафука возмутились этим планом, который сочли эгоистичным. Конечно, в этом малоподвижном обществе люди, одежду которых чинил бы Мафук, были бы его знакомыми, по большей части его близкими или дальними родичами. Мафук нарушил бы социальные нормы, получая выгоду от того, что берет с родичей деньги. Вместо этого от него ожидалось, что он будет чинить одежду бесплатно; в свою очередь родственники и соседи иным образом поддерживали бы его всю жизнь, например внеся часть выкупа за его невесту, когда он соберется жениться. Подобным же образом горняки в Габоне, которые не делятся добытым золотом и вырученными деньгами со своими завистливыми друзьями и родичами, делаются мишенью колдунов, вызывающих, как считается, у своих жертв смертельную болезнь — геморрагическую лихорадку Эбола.

Когда западные миссионеры, которые жили в Новой Гвинее со своими детьми, возвращаются в Соединенные Штаты или Австралию или когда они посылают своих детей в школы-интернаты на родине, дети рассказывают, что самая большая адаптационная проблема для них — это приспособиться к западным эгоистическим индивидуалистическим традициям и отказаться от кооперации и обычая делиться, которым они научились в среде новогвинейских детей. Они стыдятся, если играют в соревновательные игры с целью выиграть, если пытаются отличиться в школе или ищут преимуществ и возможностей, которых лишены их товарищи.

Другие негосударственные сообщества 

Каковы различия в методах разрешения конфликтов среди негосударственных сообществ? Если использование посредника, как в случае Мало и Билли, может хорошо срабатывать в деревнях Новой Гвинеи, оно может быть излишним или неэффективным в сообществах другого типа. Фактически существует континуум — от маленьких общин без централизованной власти или систем правосудия, через вождества, где большинство споров разрешает вождь, через государства со слабой государственной властью, в которых граждане все еще часто берут правосудие в свои руки, до сильных государств, осуществляющих эффективную власть. Давайте рассмотрим мирное разрешение конфликтов в пяти различных негосударственных сообществах — от общин, меньших, чем новогвинейские деревни, до большого общества с зачатками политической централизации.

Начнем со споров в самых маленьких общинах, состоящих из местных групп в несколько десятков человек. Южноафриканские !кунг произвели на посетившего их антрополога впечатление сообщества, члены которого непрерывно разговаривают, где споры происходят открыто и каждый человек неизбежно оказывается вовлечен в конфликт между любыми двумя соплеменниками. Антрополог оказался в этом сообществе как раз в тот момент, когда одна супружеская пара переживала трудный период и все члены группы (все они были родственниками мужа, или жены, или их обоих) постоянно участвовали в семейных ссорах. Вернувшись через год, антрополог обнаружил, что супруги все еще вместе, по-прежнему ссорятся, а остальные все так же постоянно участвуют в их препирательствах.

Боливийские сирионо, также живущие маленькими группами, тоже, по рассказам антропологов, постоянно ссорятся; особенно часто ссоры происходят между мужем и женой, между женами одного и того же мужа, между родственниками супругов и между детьми в расширенных семьях. Из 75 описанных споров среди сирионо 44 касались пищи (отказ поделиться, попытки припрятать продовольствие, кража, тайное поедание припасов ночью, уход в лес, чтобы там тайно поесть), 19 — секса (особенно супружеских измен) и только 12 произошли из-за чего-то иного. В отсутствие общепризнанного арбитра большинство споров между сирионо разрешались самими спорящими, изредка с участием родственника, поддерживающего одну из сторон. Если вражда между двумя семьями делалась особенно выраженной, одна из семей могла покинуть лагерь и поселиться в лесу до тех пор, пока враждебные чувства не остынут. Если же вражда сохранялась, одна из семей могла присоединиться к другой группе или образовать собственную новую группу. Эти факты позволяют сделать важное обобщение: среди кочующих охотников-собирателей и других бродячих групп конфликты могут быть разрешены разделением группы, то есть разъединением спорящих. Такое решение затруднительно для оседло живущих крестьян, вложивших много труда в свои огороды, и еще более трудным оно было бы для граждан западных стран, привязанных к своей работе и дому.

Еще одна маленькая группа — живущие в Бразилии индейцы пираха — практикует в качестве способа разрешения конфликтов социальное давление, цель которого — заставить члена общины вести себя в соответствии с принятыми нормами. Это давление выражается в форме квалифицированного остракизма. Сначала виновного исключают из процесса распределения пищи на один день, затем эту меру могут продлить на несколько дней, потом нарушителя изгоняют из селения в лес, отказывают ему в обычных торговых и социальных контактах. Самым суровым наказанием у пираха является полное изгнание и запрет на общение. Например, однажды подросток-пираха по имени Тукаага убил индейца-апурина по имени Иоаким, жившего поблизости, и тем самым подверг пираха опасности ответного нападения. За это Тукааге запретили жить во всех деревнях пираха, и через месяц он при загадочных обстоятельствах умер — предположительно от простуды, но, возможно, был убит другими пираха, которые все еще чувствовали себя в опасности из-за его поступка.

Следующим примером могут служить форе, новогвинейцы с Нагорья, среди которых я работал в 1960-е годы. Плотность населения у форе гораздо выше, чем у !кунг, сирионо и пираха, и поэтому они проявляют большую агрессивность. В 1951-1953 годах форе изучали супруги-антропологи Рональд и Кэтрин Берндт; в это время в регионе все еще шла война. В отсутствие центральной власти или формального механизма разрешения конфликтов в рамках клана или родичей способ урегулирования разногласий у форе имел вид «сделай сам». Например, ответственность за защиту собственности от воровства лежала на владельце. Хотя по стандартам общины воровство осуждалось, требовать компенсации свиньями или в другой форме должен был пострадавший. Размер компенсации зависел не от ценности украденного, а от соотношения силы обидчика и обиженного, от былых претензий и от того, как родственники вора к нему относились и были ли готовы его поддерживать.

Обычно в спор у форе вовлекались не только непосредственные участники. В случае ссоры между супругами в ней участвовали родственники с обеих сторон, хотя их интересы могли прийти в противоречие. Мужчина, принадлежащий к тому же клану, что и муж, мог поддерживать мужа против жены, но мог, напротив, поддерживать и жену, потому что в свое время участвовал в сборе средств на ее выкуп в интересах клана. Поэтому ссорящиеся родственники обычно оказывались под сильным давлением в пользу быстрого примирения — с помощью компенсации, обмена подарками или пира для восстановления дружественных отношений. Разногласия между двумя родами, живущими поблизости, также могли быть устранены с помощью выплаты компенсации, однако (как мы увидим в двух следующих главах) риск насилия в этом случае оказывался выше, чем при ссоре между родственниками, потому что стороны испытывали меньшее давление в пользу примирения со стороны других людей.

Последнее из негосударственных сообществ, которое я рассмотрю, — нуэры из Судана, разделенные на множество племен и в целом насчитывающие примерно 200,000 человек; в 1930-е годы их изучал антрополог Э. Э. Эванс-Причард. Из всех описанных сообществ нуэры наиболее многочисленны, в их среде более всего распространено формализованное насилие и у них у единственных имеется официально признанный политический лидер, именуемый «вождь в шкуре леопарда». Нуэры очень обидчивы, и любимым способом разрешать конфликты у них является драка на дубинках, продолжающаяся до тех пор, пока один из сражающихся не получит тяжелых увечий или — что случается чаще — пока другие жители деревни не вмешаются и не разнимут драчунов.

Самым тяжелым преступлением у нуэров считается убийство, приводящее к кровной мести: если X убивает Y, то родственники Y обязаны отомстить, убив X и/или одного из его близких родственников. Таким образом, убийство означает конфликт не только между убийцей и жертвой, но также между всеми близкими родственниками обоих и между их общинами в целом. Сразу же после убийства убийца, зная, что теперь он стал объектом мести, ищет убежища в доме вождя, где он недоступен для нападения, однако его враги сторожат выход и тут же пронзят его копьем, если он неосмотрительно покинет дом вождя. Вождь выжидает несколько недель, пока страсти немного не остынут (в случае со смертью Билли на Новой Гвинее, о чем я рассказывал, имел место более краткий период ожидания), потом начинает переговоры о компенсации между родственниками убийцы и жертвы. Обычная компенсация за смерть человека равна 40 коровам.

Однако важно понимать, что нуэрский вождь не обладает высшей властью: он не может приказать, он не определяет виновного в конфликте, он не может назначить компенсацию. Вождь — всего лишь посредник, который действует только в том случае, если обе стороны хотят достичь соглашения и вернуться к состоянию дел, которое существовало до происшествия. Вождь сначала получает предложение одной стороны, которое другая сторона обычно отвергает. Рано или поздно вождь убеждает одну из сторон принять предложение другой, что та и делает, демонстрируя, однако, неудовольствие и подчеркивая, что соглашается на сделку только из почтения к вождю. Таким образом, вождь дает возможность всем участникам сохранить лицо, приняв компромисс, необходимый для блага общины. Нельзя терпеть распрю в деревне, да и долговременная вражда с соседней деревней тоже невозможна. Однако чем бóльшее расстояние разделяет враждующие роды, тем труднее оказывается достичь согласия (потому что участники проявляют меньше желания восстановить нормальные отношения) и тем больше вероятность того, что первое убийство приведет к эскалации насилия.

Нуэрский «вождь в шкуре леопарда» также может выступать в роли посредника и при менее серьезных конфликтах — краже скота, избиении кого-то дубинкой, отказе вернуть коров, полученных в качестве выкупа за невесту, после развода супругов. Впрочем, споры среди нуэров не предполагают четких критериев того, кто прав, а кто виноват. Например, в случае кражи скота вор не отрицает кражу, а уверенно оправдывает ее необходимостью свести старые счеты: прошлой кражей, совершенной теперешним владельцем или его родственниками, отказом вернуть долг (речь может идти, например, о компенсации за супружескую измену, за нанесенное увечье, за совращение незамужней девушки, за развод, а также невозвращение или неполное возвращение выкупа за невесту, за смерть жены при родах (считается, что ответственность за это несет муж)). Поскольку у нуэров компенсация не зависит от правоты или вины одной из сторон, истцу-потерпевшему обычно не удается восполнить потерю, если только он не готов прибегнуть к силе или если у ответчика не возникает опасения, что истец и его родичи применят насилие. Как и у форе, в основе разрешения конфликтов у нуэров лежит принцип «сделай сам».

По сравнению с четырьмя другими негосударственными сообществами, обсуждавшимися выше, у нуэров участие вождей является первым шагом в сторону судебного разрешения споров. Однако необходимо подчеркнуть: у нуэров, как и у большинства других негосударственных сообществ, за исключением сильных вождеств, черты государственного суда отсутствуют. Нуэрский вождь не обладает властью выносить решения, он всего лишь посредник, участие которого позволяет спорящим спасти лицо и обеспечивает врагам возможность остыть, если обе стороны этого желают, как это было с Ягином при переговорах между семьей Билли и работодателем Мало. Нуэрский вождь не обладает монополией на применение силы, как и возможностью ее применить; применить силу могут как раз противостоящие стороны. Целью разрешения конфликта у нуэров является не выяснение того, кто прав, кто виноват, а восстановление нормальных отношений в сообществе, где каждый знает каждого или по крайней мере слышал о нем и где длящаяся вражда между любыми двумя членами общины угрожает ее стабильности. Все эти ограничения власти нуэрских племенных вождей утрачивают силу, когда дело касается более многочисленных вождеств (таких, которые существуют на крупных полинезийских островах или у американских индейцев), вожди которых обладают реальной политической и судебной властью и монополией на применение силы, что представляет собой потенциальную переходную стадию к возникновению государственного управления.

Государственная власть 

Сравним теперь разрешение конфликтов в негосударственных сообществах и в государственной судебной системе. Так же как различные негосударственные системы, обсуждавшиеся выше, обладают общими чертами, хотя и отличаются друг от друга в других аспектах, государственные системы при всем их различии имеют много общего. Мои комментарии по поводу разрешения конфликтов государством по большей части будут основываться на наиболее знакомом мне правосудии Соединенных Штатов, однако я буду упоминать о некоторых отличиях его от систем других государств.

Как негосударственная, так и государственная система разрешения конфликтов предполагают две альтернативные процедуры: достижение взаимного согласия между противоборствующими сторонами и — если такая попытка была предпринята, но не удалась — выработка решения в соревновательном процессе. В негосударственном сообществе пессимистическим сценарием процесса «компенсация ради достижения взаимного согласия» является эскалация насилия (главы 3 и 4). Такие сообщества не имеют формальных механизмов, обеспечиваемых центральным правительством, для того, чтобы помешать недовольной стороне добиваться своей цели силой. Поскольку один акт насилия, весьма вероятно, спровоцирует другой, возникает эндемичная угроза миру. Поэтому первая задача эффективного государственного управления — гарантировать или по крайней мере улучшить общественную безопасность, предотвратив использование силы гражданами государства друг против друга. Для поддержания внутреннего мира и безопасности центральная политическая власть государства требует для себя почти монополии на применение силы в качестве кары; только государству и полиции должно быть позволено (при наличии достаточной причины) использовать насильственные карательные меры против граждан. Впрочем, государства позволяют своим гражданам использовать силу для самозащиты: если на человека напали или если он имеет веские основания считать, что он сам или его собственность находятся в серьезной опасности.

Два обстоятельства отвращают граждан от того, чтобы прибегать к насилию в частном порядке: страх перед превосходящей силой государства и убеждение в том, что в «частном» насилии нет необходимости, потому что государство создало систему правосудия, которое считается (по крайней мере в теории) беспристрастным; гражданам гарантируется их личная безопасность и безопасность их собственности, а нарушители наказываются. Если государство все это осуществляет действительно эффективно, пострадавшие граждане не чувствуют потребности в отправлении правосудия в стиле «сделай сам», как на Новой Гвинее или среди нуэров. (Однако в более слабых государствах, где граждане не уверены в том, что государство будет действовать эффективно, — как, например, в современной Папуа — Новой Гвинее, — есть вероятность того, что граждане будут прибегать к традиционной племенной практике и насилию в частном порядке.) Поддержание мира в обществе относится к самым важным услугам, какие только может оказать государство. Необходимость этого во многом объясняет тот парадокс, что со времени возникновения первых государств в «Плодородном полумесяце» около 5400 лет назад люди более или менее добровольно (не по принуждению) отказались от некоторых личных свобод, приняли власть правительства, стали платить налоги и обеспечили комфортабельные условия жизни для лидеров и чиновников.

Пример поведения, которое правительство намерено пресечь любой ценой, — это дело Элли Неслер из маленького городка Джеймстаун в Калифорнии, в сотне миль от Сан-Франциско. Элли была матерью шестилетнего сына Уильяма, в отношении которого сотрудник христианского летнего лагеря по имени Дэниел Драйвер был заподозрен в сексуальном насилии. На предварительном слушании в суде 2 апреля 1993 года, на котором Драйвер был обвинен в насильственных действиях сексуального характера в отношении Уильяма и трех других мальчиков, Элли Неслер пять раз в упор выстрелила в голову обвиняемого, убив его на месте. Это было насилием из мести: Элли не защищала сына ни от непосредственного нападения, ни от неотвратимой угрозы такового; она мстила за предполагаемое злодеяние после его совершения. В свою защиту Элли заявила, что ее сын был настолько потрясен совершенным против него насилием, что его все время рвало и он был не в состоянии давать показания против Драйвера. Она боялась, что Драйвер останется безнаказанным, и не верила в систему правосудия, которая позволила сексуальному насильнику, уже обвинявшемуся в прошлом в подобных действиях, оставаться на свободе и продолжать свои преступления.

Дело Элли Неслер вызвало общенациональные дебаты по поводу допустимости самосуда; защитники Элли хвалили ее за то, что она взяла правосудие в собственные руки, а противники осуждали за это. Каждый родитель поймет отчаяние Элли Неслер и почувствует к ней некоторую симпатию; возможно, большинство родителей подвергшихся насилию детей мечтали о том, чтобы сделать именно то, что сделала она. Однако штат Калифорния счел, что только власти штата могут судить и наказывать преступника и что (каким бы понятным ни был гнев Элли) правосудие рухнет, если граждане возьмут его в свои руки, как поступила Элли. Ее судили и приговорили к 10 годам тюрьмы за убийство; через три года она была освобождена в результате апелляции, связанной с нарушением регламента присяжными.

Таким образом, главной целью государственного правосудия является поддержание стабильности в обществе и постоянное обеспечение обязательной альтернативы частному правосудию. Все другие цели вторичны по сравнению с этой. В частности, государство мало заинтересовано в том, чтобы решить главную задачу, стоящую перед малочисленными негосударственными сообществами: восстановить прежние отношения между участниками конфликта, которые знают друг друга и должны будут и впредь иметь друг с другом дело. Поэтому негосударственное разрешение конфликтов не является системой правосудия в государственном смысле, то есть системой, определяющей правого и виноватого в соответствии с законами государства. Учитывая то, как различаются главные цели, насколько различным образом разрешают конфликты государственная и негосударственная системы?

Государственное гражданское судопроизводство 

Следует начать с того, чтобы понять: государственное правосудие разделено на две системы, и каждая из них зачастую пользуется собственными судами, судьями, адвокатами и сводами законов. Это уголовное и гражданское право. Уголовное судопроизводство занимается нарушениями законов, установленных государством. Гражданское судопроизводство имеет дело с правонарушениями, совершенными одним человеком или группой лиц против другого (или другой); эта область права в свою очередь делится на два раздела — дела, связанные с нарушением договорных обязательств (обычно или чаще всего речь идет о денежных интересах), и случаи причинения вреда личности или имуществу. Существующее в государствах различение уголовных и гражданских дел в негосударственных сообществах размыто: там существуют нормы взаимоотношений между индивидами, но отсутствуют кодифицированные законы, карающие преступления против формального института — государства. Неопределенность связана еще и с тем, что ущерб, причиненный одному лицу, оказывает влияние и на других, и маленькие общины в гораздо большей степени, чем государство, бывают озабочены этим влиянием. Примером может служить описанный выше случай: все члены группы !кунг оказались вовлечены в ссору между супругами. (Только представьте себе, что было бы, если бы в Калифорнии на бракоразводном процессе судья стал опрашивать свидетелей о том, как развод отразится на всех жителях города!) На Новой Гвинее по сути одна и та же система переговоров о компенсации действует и в случае умышленного убийства, и в вопросе возмещения расходов на выкуп за невесту в случае развода, и в случае порчи огорода соседской свиньей (в суде западного типа это, соответственно, считалось бы уголовным преступлением, нарушением контракта и причинением имущественного вреда).

Давайте для начала сравним, как рассматривается гражданский иск в государственной и негосударственной системах правосудия. Сходство заключается в том, что в обоих случаях имеет место вмешательство третьей стороны — посредника, который должен разделить спорящих и дать им время остыть. Эти посредники — опытные переговорщики, такие как Ягин на Новой Гвинее, «вождь в леопардовой шкуре» у нуэров или адвокат в современной судебной системе. Государства располагают и другими типами посредников: многие споры улаживаются до суда третьими лицами, такими как третейские судьи или консультанты страховых компаний. Несмотря на то, что американцы имеют репутацию сутяг, большинство гражданских исков в Соединенных Штатах урегулируется до их рассмотрения судьей. Некоторые немногочисленные группы, монополизировавшие тот или иной ресурс, — например, ловцы омаров из штата Мэн или торговцы алмазами — обычно разрешают свои разногласия самостоятельно, не привлекая государство. Только если переговоры с участием третьей стороны не дали результата, удовлетворяющего обоих спорщиков, применяется способ разрешения конфликтов, принятый в соответствующем обществе, — насилие или война в негосударственном сообществе и формальное судебное разбирательство в государстве.

Еще одно сходство между системами правосудия негосударственных сообществ и государств заключается в том, что выплаты часто делает не только виновная сторона, но и многие другие участники события. В обществе западного типа мы покупаем страховку на тот случай, если наш автомобиль причинит ущерб другому автомобилю или человеку, или на случай падения человека на скользких ступеньках нашего крыльца, которые мы не почистили. Мы и многие другие платим страховые взносы, что позволяет страховым компаниям выплачивать страховые премии; на деле это означает, что за нашу вину расплачиваются также другие владельцы страховых полисов, и наоборот. Сходным образом в негосударственных сообществах родственники и члены клана принимают участие в выплатах долга одного индивида; например, Мало сказал мне, что жители его деревни скинулись бы на компенсацию за смерть Билли, если бы Мало не работал в фирме, способной взять это на себя.

В государствах гражданские иски, разрешение которых напоминает новогвинейские переговоры о компенсации, часто касаются партнеров по бизнесу, участвующих в долговременных проектах. Когда возникают разногласия, которые участники не могут разрешить сами, одна из сторон может потерять терпение и обратиться к адвокату. (Это гораздо более вероятно в Соединенных Штатах, чем в Японии или других странах.) В случае долговременных контактов, построенных на доверии, обиженная сторона может счесть, что ее лишают преимуществ, предают; особенно болезненно это воспринимается, если взаимодействие однократно (например, при первой сделке между сторонами). Как и при новогвинейских переговорах о компенсации, осуществление деловых разбирательств при помощи юристов охлаждает страсти, потому что яростные личные выпады участников конфликта заменяются (хотелось бы надеяться) спокойными разумными доводами адвокатов; тем самым снижается риск того, что позиции сторон станут еще более непримиримыми. Когда имеется перспектива продолжения выгодного делового сотрудничества, возникает мотивация к принятию решения, позволяющего сохранить лицо, — точно так же, как у новогвинейцев, живущих в одной или соседних деревнях и знающих, что им предстоит иметь дело друг с другом всю оставшуюся жизнь. Тем не менее друзья-юристы говорили мне, что искренние извинения и эмоциональное примирение в новогвинейском стиле — редкое явление в корпоративных конфликтах, и максимум, на что можно рассчитывать, — это письменное извинение как тактический прием при достижении соглашения. Если, однако, деловые партнеры участвуют в разовой сделке и не рассчитывают сотрудничать в дальнейшем, мотивация к мирному разрешению конфликта оказывается ниже (как это имеет место и у новогвинейцев или нуэров — членов удаленных друг от друга общин) и увеличивается риск того, что противостояние примет форму, эквивалентную войне в негосударственном сообществе, — форму судебного разбирательства. Впрочем, судебные тяжбы — дорогое удовольствие, их исход непредсказуем, и даже участники разовой сделки испытывают сильный соблазн заключить соглашение.

Еще одна параллель между разрешением споров в обществах двух типов может быть проведена, когда речь идет о международных конфликтах, а не противоречиях между гражданами одного и того же государства. В то время как некоторые международные споры теперь разрешаются Международным судом ООН путем достижения соглашения между правительствами стран, другие разрешаются так же, как в традиционных сообществах, только в большем масштабе: путем переговоров (прямых или при участии посредников) и с пониманием того, что провал этих переговоров может послужить спусковым механизмом военных действий. Примерами подобного развития событий могут служить конфликт 1938 года между гитлеровской Германией и Чехословакией из-за Судетской области, в которой этнические немцы составляли большинство населения (посредниками выступали Британия и Франция, оказавшие давление на своего союзника — Чехословакию), и серия европейских кризисов перед Первой мировой войной — каждый из них временно разрешался путем переговоров, пока убийство в 1914 году эрцгерцога Франца Фердинанда не привело к войне.

Таковы некоторые черты сходства между разрешением споров в традиционных сообществах и государственным гражданским судопроизводством. Что же касается различий, то основополагающим является то, что если гражданский иск переходит от стадии переговоров к судебному разбирательству, то первая задача государственного правосудия — не эмоциональное примирение, не восстановление отношений и не способствование лучшему взаимному пониманию чувств противников, даже если это братья и сестры, супруги, родители и дети или соседи, которые имеют прочнейшие эмоциональные связи друг с другом и которым предстоит контактировать на протяжении всей жизни. Конечно, многие, если не большинство дел в государственных обществах, состоящих из миллионов граждан, незнакомых между собой, касаются людей, которые не имели отношения друг к другу до конфликта и не предполагают контактов в дальнейшем: это споры покупателя и продавца, участников транспортного происшествия, насильника и его жертвы и т.д. Однако исходный конфликт и последовавшее за ним судебное разбирательство лишь усиливают у обеих сторон неприязненные чувства, и государство не делает почти ничего, чтобы эти отрицательные эмоции сгладить.

Вместо этого главная цель государственного суда — установить, кто прав, а кто виноват. Если дело касается контракта, то нарушил ответчик контракт или нет? Если речь идет о гражданском правонарушении, то виновен или нет ответчик в неосмотрительности, приведшей к ущербу? Обратите внимание на разницу между вопросом, интересующим государство, и вопросами, возникшими в деле Мало и Билли. Родственники Билли согласились с тем, что Мало не проявил небрежности, однако они все же потребовали компенсации, и работодатель Мало немедленно согласился ее выплатить — потому что целью обеих сторон было восстановление существовавших прежде взаимоотношений (точнее, в данном случае — отсутствия взаимоотношений), а не выяснение того, кто прав, а кто виноват. Эта особенность новогвинейского примирения свойственна и многим другим традиционным сообществам. Например, по словам Роберта Яззи, главного судьи племени навахо, одной из двух крупнейших общин индейцев Северной Америки, «западное судебное разбирательство — это выяснение того, что случилось и кто это сделал. Примирение у навахо касается последствий того, что случилось. Кто пострадал? Каковы его чувства? Что можно сделать, чтобы исправить вред?»

Как только государство определило, является ли обвиняемый ответственной стороной в гражданском споре, оно переходит к следующему шагу: определяет ущерб, нанесенный ответчиком, если будет установлено, что тот нарушил контракт или проявил небрежность. Цель этих подсчетов описывается как «восстановление интересов истца», то есть, насколько это возможно, возвращение истца к состоянию, в котором он был до нарушения контракта или проявления небрежности. Например, представим себе, что продавец заключил договор на поставку покупателю 100 кур по цене 7 долларов за штуку, а потом не выполнил своих обязательств, не доставив кур, так что покупатель был вынужден купить кур по более высокой цене в 10 долларов; тем самым продавец вынудил покупателя потратить 300 долларов сверх суммы, оговоренной в контракте. Решение суда обязало бы продавца покрыть убыток покупателя в 300 долларов плюс оплатить стоимость заключения нового контракта и, возможно, упущенной выгоды от оборота этих 300 долларов, тем самым обеспечив покупателю (по крайней мере номинально) положение, в котором он оказался бы, если бы договор не был нарушен. Аналогичным образом в случае гражданского правонарушения суд постарался бы подсчитать урон, хотя оценить физический или моральный ущерб личности труднее, чем ущерб, нанесенный собственности. (Я вспоминаю рассказ моего друга-адвоката, который защищал владельца катера, винт которого отсек ступню некоему престарелому пловцу; адвокат убеждал присяжных в том, что «стоимость» ноги потерпевшего невелика, поскольку тот находится в весьма преклонном возрасте и ожидаемая продолжительность его жизни все равно незначительна, даже если бы не случилось несчастного случая.)

На поверхностный взгляд подсчет ущерба в государственной системе похож на определение компенсации в результате переговоров у новогвинейцев или нуэров. Однако это необязательно так. Хотя стандартная компенсация за некоторые преступления (например, от 40 до 50 коров за убийство нуэра) может рассматриваться как возмещение ущерба, в других случаях в традиционных сообществах компенсация определяется скорее как сумма, за которую противостоящие стороны согласятся забыть оскорбленные чувства и восстановить взаимоотношения (такую роль, например, играли свиньи и другие товары, которые жители деревни Готи согласились передать клану, убившему отца моего друга Питера).

Недостатки государственного гражданского судопроизводства 

Недостатки нашей государственной системы гражданского судопроизводства широко обсуждаются юристами, судьями, истцами и ответчиками. Дефекты системы правосудия Соединенных Штатов в более или менее резкой форме имеют место и в системах других государств. Одна из проблем заключается в том, что гражданский судебный процесс занимает очень долгое время, часто до пяти лет, поскольку уголовные дела рассматриваются в первую очередь и судья всегда переключится с рассмотрения гражданского иска на рассмотрение уголовного дела. Например, когда я писал эту главу, в графстве Риверсайд к востоку от моего родного города Лос-Анджелеса не рассматривалось ни одного гражданского иска из-за обилия уголовных дел. Это означает и для истца, и для ответчика пять лет неопределенности, жизни в подвешенном состоянии и эмоциональной пытки — по сравнению с пятью днями, которые потребовались на урегулирование неумышленного убийства Билли. (Впрочем, война между кланами, которая, возможно, началась бы, если бы конфликт не был разрешен путем переговоров, могла продлиться и гораздо дольше пяти лет.)

Вторым широко известным недостатком гражданского судопроизводства в США является тот факт, что в большинстве случаев проигравшая сторона не обязывается оплатить услуги юристов противоположной стороны, если это специально не было оговорено при заключении соответствующего контракта. Это обстоятельство, как часто указывается, создает преимущество для более богатого участника процесса (будь то истец или ответчик) и заставляет менее состоятельного истца соглашаться на компенсацию меньшую, чем его действительные потери, а менее состоятельного ответчика — на чрезмерные выплаты в пользу истца. Такая ситуация приводит к тому, что богатая сторона может шантажировать противника длительным и дорогостоящим разбирательством, всячески затягивать процесс и заявлять бесчисленные ходатайства с целью вымотать другую сторону финансово. Представляется нелогичным, что, хотя цель гражданского судопроизводства в США — восполнить потери пострадавшей стороны, от проигравшего участника не требуют оплаты издержек выигравшей стороны. Правовая система Британии и некоторых других стран, напротив, обязывает проигравшего оплатить по крайней мере часть затрат победителя.

Еще один недостаток гражданского судопроизводства является фундаментальным: оно занимается только ущербом, а эмоциональный катарсис, примирение рассматриваются как нечто вторичное или несущественное. В гражданских конфликтах, когда друг другу противостоят незнакомцы, которые больше никогда не будут иметь друг с другом дела (как, например, двое участников ДТП), иногда можно было бы предпринять что-то, способствующее эмоциональной разрядке и помогающее избежать чувства неудовлетворенности. Это могло бы выражаться всего лишь в предоставлении обеим сторонам (с их согласия) возможности высказать друг другу свои чувства, воспринять друг друга как человеческие существа с собственными побуждениями и страданиями. Это может быть достижимо даже в таких экстремальных обстоятельствах, как процесс по делу об убийстве, когда один из участников процесса — убийца, а другой — близкий родственник убитого. Обмен выражениями чувств, который имел место между Гидеоном и отцом Билли, — это лучше, чем никакого обмена эмоциями вообще. То же может быть сказано в отношении встречи сенатора Эдварда Кеннеди с родителями Мэри Джо Копекни[11], когда Кеннеди по собственной инициативе мужественно посетил их и посмотрел в лицо людям, чья дочь погибла из-за его ужасной неосторожности.

Хуже всего обстоят дела с бесчисленными случаями, когда противникам в гражданском иске так или иначе предстоит поддерживать отношения; особенно это касается разводящихся супругов с детьми, братьев и сестер, оспаривающих друг у друга наследство, деловых партнеров, соседей. Судебная процедура не только не помогает сгладить отрицательные эмоции, она часто делает их более мучительными, чем они были. Все мы знаем участников судебных разбирательств, чьи взаимоотношения в результате были отравлены до конца их жизни. Одним из примеров может служить случившееся с моей близкой знакомой: она и ее сестра были вызваны в суд как свидетели в споре их отца и брата из-за наследства. Враждебность, порожденная судебным разбирательством, была такова, что теперь моя приятельница и ее сестра судятся с собственной мачехой; обе они никогда больше не намерены общаться со своим братом.

В качестве средства исправления этого фундаментального недостатка нашего гражданского судопроизводства часто предлагают большее использование программ посредничества. Они и в самом деле существуют и часто оказываются полезными. Однако посредников и судей по семейным делам не хватает, посредники часто оказываются недостаточно квалифицированными, а семейные суды страдают от нехватки персонала и финансирования. В результате бывает, что разводящиеся супруги общаются друг с другом только через своих адвокатов. Любой, кто часто бывает в судах по семейным делам, знает, какие ужасные сцены могут там происходить. Разводящиеся супруги, их адвокаты, их дети вынуждены ожидать в одном и том же помещении, к тому же совместно с участниками других процессов. Чтобы посредничество было эффективным, для начала следует сделать так, чтобы стороны чувствовали себя удобно; это невозможно, если им часами приходится бросать друг на друга свирепые взгляды, ожидая разбирательства. Дети оказываются в самом пекле войны, которую ведут между собой разводящиеся родители.

Судья может предложить сторонам (и часто это делает) предпринять попытку мирного разрешения конфликта до того, как дело будет рассмотрено судом. Однако это требует времени и умения со стороны посредника. Посредничество обычно нуждается в гораздо большем времени, чем отводится на такую встречу сторон. Даже если участники конфликта не собираются поддерживать какие-либо отношения в будущем, успешное посредничество существенно снижает нагрузку на судебную систему; судебные издержки сторон снижаются, реже возникает неудовлетворенность решением и последующие апелляции, договоренность достигается без долгой и дорогостоящей борьбы.

Если бы наше государство больше платило посредникам и судьям по семейным делам, возможно, многие бракоразводные и наследственные дела решались бы с меньшими затратами, меньшими эмоциональными травмами и быстрее, потому что дополнительные средства, эмоциональная энергия и время, требующиеся на посредничество, скорее всего окажутся меньше, чем дополнительные средства, эмоциональная энергия и время, уходящие на мучительное судебное разбирательство. Разводящиеся пары, которые согласны на посредничество и могут себе его позволить, получают выгоду от того, что избегают судебного разбирательства, часто нанимая в качестве посредников вышедших в отставку судей. Вышедшие в отставку судьи проводят имитацию судебного процесса и взимают высокую почасовую плату, однако она все равно гораздо меньше, чем выплачиваемые в течение долгих недель гонорары адвокатам. Такой судья вырабатывает взаимоприемлемое для сторон решение и не так ограничен временем, как судьи судов по семейным делам. Встречи с посредником предсказуемы: они назначаются на определенный час, и стороны знают об этом; им не приходится являться в суд за несколько часов до заседания, поскольку они не могут предвидеть, когда закончится предыдущее слушание (при бракоразводных делах судьи часто выбиваются из расписания).

Я не хочу переоценить посредничество и не утверждаю, что оно — панацея. Посредничество сталкивается со многими собственными проблемами. Его результат может сохраняться в тайне и, таким образом, не становится прецедентом и поучительным примером. Стороны конфликта знают, что, если достичь соглашения с помощью посредника не удастся, дело будет рассматриваться в соответствии с обычными юридическими критериями: кто прав, кто виноват, кто несет ответственность; поэтому посредники не чувствуют себя вправе использовать другие критерии. К тому же многие участники подобных процессов сами желают быть выслушанными в суде, они не ищут посредничества и возмущаются, если их принуждают к нему прибегнуть.

Например, стал широко известен инцидент, случившийся в Нью-Йорке 22 декабря 1984 года: к человеку по имени Бернард Гетц подошли четверо подростков, которых он принял за грабителей. Он вытащил револьвер, и начал стрелять, и впоследствии был признан присяжными виновным в попытке убийства. Дело Гетца вызвало яростную дискуссию в обществе: кто-то превозносил его за решительность при самозащите, другие осуждали за чрезмерную реакцию. Только позже стала известна предыстория: за четыре года до того Гетца ограбили и жестоко избили трое подростков. Когда один из них был пойман, он стал утверждать, что Гетц напал на него первым, после чего суд пригласил потерпевшего на встречу с преступником ради примирения. Гетц отклонил это предложение; ему даже не сообщили, что его противник впоследствии был осужден за другое ограбление. Гетц решил приобрести револьвер, поскольку потерял веру в систему правосудия, которая только и способна предложить потерпевшему примирение с грабителем.

Хотя дело Гетца необычно, печальная истина заключается в том, что наши суды настолько перегружены, что часто предлагают принудительное посредничество сторонам, которые категорически против этого. Однако эти факты не должны скрывать от нас потенциальную ценность посредничества во многих случаях и недостаточность наших усилий в этом направлении.

Я завершу это обсуждение посредничества и способов эмоционального оздоровления, процитировав доводы «за» и «против», высказанные моим коллегой, профессором Марком Грэди из Школы юриспруденции Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе:

Многие утверждают, что государству не следует беспокоиться об ухудшившихся личных отношениях и чувствах. Эти люди считают, что так поступает только «государство-нянька» и что даже подобные попытки со стороны государства следует считать угрозой свободе. Они также утверждают, что принуждать людей улаживать разногласия с их противниками — значит ограничивать их свободу. Вместо этого жертвы должны иметь право искать государственного правосудия и, добившись решения суда, просто отвернуться от тех, кто причинил им зло.

На это можно возразить, что государства располагают дорогостоящими системами правосудия, которые способны удовлетворить весьма сложные и очевидные потребности больших обществ, в которых невозможно разбирательство «лицом к лицу». Тем не менее мы можем научиться чему-то полезному у новогвинейцев, не отказываясь от очевидных преимуществ нашей системы правосудия. Как только государство берет конфликт под свою юрисдикцию, оно несет расходы по его улаживанию. Почему бы не предоставить сторонам возможность разрешить разногласия не только юридически, но и на личном уровне? Ведь никто не обязывает противоборствующие стороны обязательно воспользоваться системой посредничества, которую им может предложить государство, и эта система вовсе не призвана заменить судебный процесс (если только стороны не согласятся на это). Посредничество могло бы стать просто более удобной альтернативой формальной юридической системе, которая также останется доступной. Предложить людям такую возможность можно без всякой опасности, и от этого можно было бы ожидать много добра. Существует опасность, хорошо видная на примере Новой Гвинеи: люди могут принуждаться к использованию посредника под угрозой для их свободы и достоинства, и это может приводить к несправедливости и отказу от возмещения причиненного вреда. Реформированная система должна иметь защиту от подобных нарушений, но возможность нарушений — не основание для того, чтобы полностью пренебречь возможностью разрешить человеческие противоречия на человеческом уровне.


Государственное уголовное судопроизводство 

Сравнив государственную и негосударственную системы разрешения конфликтов в гражданском судопроизводстве, обратимся теперь к судопроизводству уголовному. Тут мы немедленно обнаружим два основополагающих различия. Первое: государственное уголовное правосудие видит цель в наказании за преступления против законов, установленных государством. Цель назначаемых государством наказаний — укрепить законопослушность и поддержать мир в обществе. Тюремный срок преступнику не компенсирует жертве понесенный урон и не предназначен для этого. Второе: гражданское и уголовное правосудие — это две отдельные системы, в то время как в традиционных сообществах, в первую очередь стремящихся к компенсации за причиненный ущерб — независимо от того, считался бы этот ущерб в государстве насильственным преступлением, гражданским правонарушением или нарушением контракта, — эти системы нераздельны.

В государственном суде как гражданский иск, так и уголовное дело проходят две стадии рассмотрения. На первой стадии суд решает, виновен или не виновен обвиняемый по тому или иному пункту обвинения. Казалось бы, тут не может быть оттенков, лишь черное или белое, лишь «да» или «нет». На практике же решение оказывается не таким однозначным, потому что обвинения могут различаться по степени тяжести: речь может идти, с одной стороны, об умышленном убийстве, убийстве полицейского при исполнении обязанностей или убийстве при попытке похищения, а с другой — о превышении пределов необходимой обороны, убийстве в состоянии аффекта или при других обстоятельствах, смягчающих ответственность. Наказания за каждую из этих разновидностей убийства различаются.

В действительности многие уголовные дела разрешаются до суда путем признания обвиняемым вины и заключения сделки с правосудием. Однако если дело все же доходит до суда, для осуждения требуется вердикт «Виновен». Элли Неслер была признана виновной в убийстве Дэниела Драйвера, хотя ее мотив — месть за сексуальное насилие над сыном — вызвал симпатию у большей части публики. По контрасту с этим в традиционных сообществах любой ущерб рассматривается как нечто неоднозначное: да, я убил его, но у меня есть оправдание — он использовал колдовство против моего ребенка, или его родич убил моего дядю, или его свинья разорила мой огород, а он отказался оплатить урон, — так что я не должен его родственникам никакой компенсации (хорошо, должен, но небольшую). Нужно отметить, что подобные смягчающие обстоятельства играют большую роль и при вынесении приговора западным уголовным судом.

Если обвиняемый признается виновным в преступлении, государство переходит ко второй стадии — назначению наказания, такого, например, как тюремное заключение. Наказание служит трем целям, относительная значимость которых различается в системах правосудия разных государств: устрашению, возмездию и перевоспитанию. Эти цели отличаются от главного назначения разрешения конфликта в традиционных сообществах, а именно получения компенсации. Даже если бы Дэниел Драйвер был осужден на тюремное заключение, это не послужило бы компенсацией Элли Неслер и ее сыну за ту травму, которую нанесло мальчику сексуальное насилие.

Одной из главных целей наказания служит устрашение: оно должно удержать других граждан от нарушения законов и тем самым предотвратить появление новых жертв. Желания пострадавшего и его близких (а также преступника и его близких) в целом считаются несущественными: задача наказания — достижение целей государства как представителя всех граждан в целом. Максимум, на что могут рассчитывать жертва, преступник и их родственники и друзья, — это разрешение обратиться к суду во время вынесения приговора и высказать дополнительные пожелания; однако судья вправе их проигнорировать.

Это несовпадение интересов государства и жертвы ярко проявилось в широко известном деле Романа Полански. В 1977 году режиссер был обвинен в том, что с помощью наркотика и алкоголя одурманил тринадцатилетнюю Саманту Геймер, а затем вступил с ней в сексуальные отношения. В 1978-м он пошел на сделку со следствием, однако накануне приговора бежал в Европу. Впоследствии жертва Полански, будучи уже в возрасте сорока с лишним лет, заявила, что забыла об инциденте, не хочет преследования насильника или заключения его в тюрьму. Она даже обратилась к суду с ходатайством о прекращении дела. Может показаться парадоксальным, что штат Калифорния по-прежнему стремится покарать преступника вопреки ясно выраженной воле жертвы, однако основания для этого были убедительно изложены в редакционной статье Los Angeles Times:

Дело против Полански было возбуждено не ради того, чтобы удовлетворить стремление жертвы к правосудию или ее желание катарсиса. Оно было возбуждено штатом Калифорния от имени народа Калифорнии. Даже если Геймер больше не имеет претензий к Полански, это не значит, что тот больше не представляет опасности для других. Преступления совершаются не просто против индивида, а против общества. Человек, обвиняемый в серьезном преступлении, должен быть задержан и предстать перед судом, а в случае осуждения понести наказание.

Второй целью наказания, помимо устрашения, является возмездие; государство как бы говорит: «Я, государство, наказываю преступника, так что ты, жертва, уже не имеешь права наказать преступника самостоятельно». По многократно обсуждавшимся причинам сроки заключения в Соединенных Штатах больше и наказания более суровы, чем в других западных странах. США — единственная развитая страна (за исключением Японии), в которой сохраняется смертная казнь. В США часто практикуется длительное тюремное и даже пожизненное заключение, которое в Германии, например, назначается лишь за самые чудовищные преступления (самой страшной серийной убийцей в послевоенной истории Германии считается медсестра, умертвившая 18 пациентов путем введения им смертельной дозы лекарства). Хотя в США долгими сроками заключения обычно караются весьма серьезные преступления, в моем родном штате Калифорния теперь введено правило, согласно которому судья обязан назначить длительный срок подсудимому, если тот уже был дважды осужден за серьезные преступления — даже если в третий раз этот человек всего лишь украл пиццу. Отчасти вследствие этого подхода суммы, которые Калифорния тратит на свою тюремную систему, теперь приближаются к затратам на высшее образование. Жители Калифорнии, возражающие против подобных бюджетных расходов, считают это не только плохой расстановкой приоритетов, но и плохой экономической политикой. По их мнению, широко известные экономические проблемы Калифорнии можно было бы в значительной степени излечить, начав тратить меньше на длительное заключение преступников, совершивших незначительные проступки. С другой стороны, следовало бы тратить больше на их перевоспитание и возвращение к производительному труду, а также лучше финансировать образование законопослушных калифорнийцев, чтобы дать получить более высокооплачиваемую работу. Совершенно неясно, эффективны ли суровые наказания в США в отношении устрашения.

Третьей целью наказания осужденных преступников является их перевоспитание, чтобы они могли заново интегрироваться в общество, возобновить нормальную жизнь и стать источником финансовых поступлений в виде налогов вместо того, чтобы сидеть на шее у общества, содержащего дорогостоящую тюремную систему. Реабилитация в большей мере, чем расплата, является целью европейского подхода к наказаниям за уголовные преступления. Например, в Германии суд запретил демонстрацию документального фильма, который объективно показывал роль виновного в серьезном преступлении, потому что право преступника продемонстрировать свое исправление и возможность вернуться в общество после отбытия наказания были сочтены более важными, чем свобода высказывания для авторов фильма и право общества на получение информации. Отражает ли такой подход большее уважение европейцев к человеческому достоинству и большее милосердие, а также меньшую приверженность заповедям Ветхого Завета и свободе слова по сравнению с США? И насколько на самом деле эффективно перевоспитание? Например, его эффективность кажется сомнительной, когда дело касается педофилов.

Восстановительное правосудие 

Обсуждая цели государственного уголовного судопроизводства, мы не упомянули в связи с ним о главной цели судопроизводства гражданского (возместить пострадавшей стороне все убытки) и цели разрешения конфликтов в традиционном сообществе (восстановления взаимоотношений и достижения эмоциональной разрядки). Обе эти цели, направленные на удовлетворение интересов жертвы преступления, совсем не являются главными задачами нашей системы уголовного судопроизводства, хотя некоторые меры в этом направлении предусматриваются. В добавление к предоставлению доказательств, помогающих осуждению преступника, жертва или близкие жертвы имеют возможность во время вынесения приговора обратиться к суду в присутствии осужденного и описать эмоциональное воздействие преступления. Что касается возмещения убытков жертве, существуют государственные компенсационные фонды, однако они обычно невелики.

Например, самый широко известный процесс в современной судебной истории США — суд над бывшей звездой американского футбола О. Джеем Симпсоном, обвинявшимся в убийстве своей жены Николь и ее друга Рона Голдмана. В результате процесса, длившегося восемь месяцев, Симпсон был признан невиновным. Однако семьи Николь и Рона выиграли гражданский иск против Симпсона и добились решения о выплате 43 миллионов долларов (хотя и мало преуспели в получении денег). К сожалению, случаи компенсации по уголовному иску носят исключительный характер, потому что большинство преступников небогаты и не обладают значительным имуществом. В негосударственных сообществах шанс жертвы на получение компенсации увеличивается благодаря традиционной философии коллективной ответственности: как в случае Мало, не только сам виновник, но и его родственники, члены клана и коллеги обязаны выплатить компенсацию. В отличие от этого американское общество подчеркивает индивидуальную, а не коллективную ответственность. На Новой Гвинее, если моего кузена бросит жена, я буду гневно требовать от клана жены возмещения мне доли выкупа, которую я внес в свое время; будучи американцем, я радуюсь тому, что не разделяю ответственности за брак моего кузена (впрочем, вполне успешный).

В некоторых случаях многообещающим подходом к достижению эмоциональной разрядки как для преступника, если он не осужден на смерть, так и для выжившей жертвы или ближайших родственников погибшей жертвы является программа, называемая «восстановительное правосудие». Она рассматривает преступление как нарушение интересов жертвы или общины и государства; она сводит вместе преступника и жертву (при условии, что оба этого хотят), чтобы они могли поговорить напрямую, а не через адвокатов; она поощряет преступника к тому, чтобы он взял на себя ответственность, а жертву — к тому, чтобы рассказать, как она пострадала. Преступник и жертва (или родственник жертвы) встречаются в присутствии обученного посредника, который устанавливает определенные правила, такие как запрет перебивать друг друга и прибегать к оскорблениям. Жертва и преступник встречаются лицом к лицу, смотрят друг другу в глаза и по очереди рассказывают историю своей жизни, описывают свои чувства, мотивы и влияние преступления на их последующую жизнь. Преступник видит воочию вред, который он причинил; жертва начинает видеть преступника как человеческое существо с собственной историей и мотивами, а не непонятное чудовище; преступник получает возможность соединить поворотные моменты своей жизни и понять, что толкнуло его на путь преступления.

Например, одна такая встреча в Калифорнии свела сорокаоднолетнюю вдову Патти О’Рейли и ее сестру Мэри с сорокадевятилетним Майком Албертсоном. Майк отбывал четырнадцатилетний срок за убийство мужа Патти (его звали Дэнни) за два с половиной года до этого; он сбил его своим грузовиком, когда Дэнни ехал на велосипеде. На протяжении четырех часов Патти рассказывала Майку о том, какую ненависть к нему испытывала сначала, о последних словах мужа, сказанных ей, о том, как она и две ее малолетних дочери узнали о несчастном случае с Дэнни от помощника шерифа, о том, как ей каждый день напоминают о Дэнни такие, казалось бы, мелочи, как песенка по радио или проехавший мимо велосипедист. Майк же рассказал Патти историю своей жизни: как отец насиловал его, как он пристрастился к наркотикам, как сломал позвоночник и как у него кончились обезболивающие в ночь несчастья, как он позвонил своей девушке, а та его отшила, как он, пьяный, поехал в госпиталь, а по дороге увидел велосипедиста... Майк признался в том, что, возможно, сбил Дэнни намеренно, потому что злился на своего отца, который его постоянно насиловал, и на мать, которая не положила этому конец. Когда четыре часа истекли, Патти подвела итог, сказав: «Простить трудно, но не простить еще труднее». Всю следующую неделю она чувствовала себя легко, ощущала прилив сил из-за того, что, глядя на убийцу своего мужа, убедилась: он осознал, какое опустошение оставил после себя. Майк, до этого также чувствовавший себя опустошенным и угнетенным, испытал подъем от того, что Патти проявила готовность встретиться с ним и его простить. Майк повесил в камере открытку, которую Патти привезла ему от своей дочери Шевонн: «Дорогой мистер Албертсон, сегодня 16 августа, а 1 сентября мне исполнится 10 лет. Я просто хочу, чтобы вы узнали: я вас простила. Мне очень не хватает моего папы, но я думаю, что жизнь долгая. Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете. Пока. Шевонн».

Такие программы «реабилитационного правосудия» уже почти 10 лет реализуются в Австралии, Канаде, Новой Зеландии, Великобритании и некоторых штатах США. Продолжаются эксперименты — например, должны ли во встрече участвовать только преступник и жертва? Или также родственники, друзья, учителя? Должна ли встреча проводиться на ранней стадии (вскоре после ареста) или на поздней (в тюрьме, как в случае Патти и Майка) и должен ли преступник пытаться возместить убытки жертве? Известно много результатов подобных мероприятий; проводились контрольные тесты, когда случайным образом осужденные включались в несколько различных программ, а контрольную группу составляли не участвующие ни в одной, а затем результаты сравнивались статистически. Благоприятные результаты кумулятивного статистического анализа показывают более низкий уровень последующих нарушений закона со стороны преступников и менее серьезные преступления, если они все же совершаются, меньший гнев и страх со стороны жертв и большее ощущение безопасности и эмоциональной разрядки. Не следует удивляться тому, что лучшие результаты достигаются, когда преступник проявляет готовность встретиться с жертвой, активен при встрече и осознает вред, который причинил, чем в тех случаях, когда преступник неохотно участвует во встрече, организованной по решению суда.

Естественно, восстановительное судопроизводство не является панацеей для всех преступников и всех жертв. Для его успеха требуется подготовленный посредник. Некоторые преступники не испытывают раскаяния, а некоторые жертвы оказываются скорее травмированы, заново переживая преступление в присутствии виновника. Восстановительное правосудие в лучшем случае помогает системе уголовного судопроизводства, а не заменяет ее. Однако в принципе у него многообещающий потенциал.

Преимущества и их цена 

Какие выводы мы можем сделать из этих сравнений способов разрешения конфликтов в государстве и в малочисленных сообществах? С одной стороны, в этой области, как и в других, которые будут обсуждаться в последующих главах этой книги, мы не станем наивно идеализировать традиционные сообщества, рассматривать их как неизменно оптимальные, преувеличивать их преимущества и одновременно подвергать критике государственный строй, как в лучшем случае неизбежное зло. С другой стороны, многие немногочисленные общины действительно обладают особенностями, которые мы могли бы с пользой для себя внедрить в нашем обществе.

Для начала позвольте мне предотвратить непонимание и подчеркнуть, что способы разрешения конфликтов даже в современных развитых государствах уже включают приемы, сходные с теми, которые распространены в племенном обществе. В случае конфликта с продавцом большинство из нас не нанимает немедленно адвоката и не обращается в суд; мы начинаем с обсуждения и переговоров, иногда даже просим друга обратиться к продавцу от нашего имени, если чувствуем себя слишком рассерженными или не знаем, как поступить. Я уже упоминал, что многие профессиональные группы в развитом обществе разработали собственные устоявшиеся процедуры улаживания споров. В сельской местности или небольших анклавах, где каждый знает каждого и ожидает, что отношения с соседом сохранятся на всю жизнь, мотивация к неформальному разрешению противоречий, а также давление сообщества бывают сильны. Даже когда мы все же прибегаем к помощи юристов, то часто используем адвокатов именно для восстановления взаимоотношений, особенно в ситуациях, когда мы все же собираемся продолжать контакты с противником (как в случае разводящихся супругов с детьми или конфликтующих деловых партнеров). Многие государства, не только Папуа — Новая Гвинея, образовались недавно и еще слабы, так что их общества в значительной мере продолжают решать свои проблемы традиционными методами.

Учитывая все это, отметим теперь три неотъемлемых преимущества государственной системы правосудия, те случаи, когда она функционирует безусловно эффективно. Первейшей и главнейшей проблемой почти всех малочисленных сообществ является то, что в отсутствие центральной политической власти, обладающей монополией на наказание, они неспособны помешать своим непокорным членам причинять вред другим и не могут помешать тому, чтобы обиженные взяли возмездие в свои руки и добились своего насилием. Однако насилие вызывает ответное насилие. Как мы увидим в двух следующих главах, из-за этого большинство малочисленных общин постоянно вовлечено в повторяющиеся циклы насилия и войн. Правительство государства или сильная власть вождя племени оказывают сообществу огромную услугу, разрывая этот порочный круг и утверждая монополию на насилие. Конечно, я не утверждаю, будто любое государство добивается полного успеха в ограничении насилия; нельзя не признать, что и само государство в различной степени использует насилие против собственных граждан. Однако следует отметить, что чем эффективнее контроль со стороны государства, тем более ограниченно его граждане применяют насилие в отношении друг друга.

Таково фундаментальное преимущество государственного управления, и в этом кроется одна из главных причин того, что многочисленные общества, где человек постоянно сталкивается с незнакомцами, обрели вождей, а потом и государственный строй. Каждый раз, восхищаясь способом разрешения конфликтов в традиционных сообществах, мы должны напоминать себе, что он может проявляться двояко: как в достойных всяческого одобрения мирных переговорах, так и в насилии и войне. Государственное правосудие также имеет методы разрешения конфликта — мирные переговоры и конфронтацию, но конфронтация в данном случае означает всего лишь судебное разбирательство. Даже самый суровый суд предпочтительнее гражданской войны или цепочки убийств из мести. Это обстоятельство может заставлять членов малочисленных общин более охотно, чем граждан государства, улаживать свои разногласия путем переговоров и уделять больше внимания восстановлению отношений и эмоциональной разрядке, чем отстаиванию своих прав.

Второе — по крайней мере потенциальное — преимущество осуществляемого государством правосудия над традиционным правосудием заключается в соотношении сил. Участник спора в малочисленном сообществе нуждается в союзниках, если рассчитывает отстоять свою позицию, например добиться у ответчика получения скота, который нуэрский «вождь в леопардовой шкуре» счел уместной компенсацией. Это напоминает мне о важном принципе западного законодательства, который называется «достижение договоренности под сенью закона»: он гласит (и о том знают обе стороны конфликта), что если посредничество не достигнет цели, то спор будет разрешен судом, и стороны должны оценить судебную перспективу дела. Точно так же переговоры о компенсации в традиционном сообществе происходят «под сенью войны»: это значит, что обеим сторонам известно, что, если переговоры будут безуспешны, альтернативой явится война или насилие. Такое знание создает в немногочисленной общине неравенство и обеспечивает преимущество той стороне, которая в случае войны может рассчитывать на большее число союзников.

Теоретически государственное правосудие стремится обеспечить противостоящим сторонам равные условия, справедливые для всех, и не позволить более сильному или более богатому участнику воспользоваться преимуществом для достижения несправедливого решения. Конечно, я, как и любой читатель, немедленно воскликну: «Лишь теоретически!» На самом деле богатство часто обеспечивает выигрышное положение при рассмотрении гражданских и уголовных дел. Богатый человек может позволить себе нанять дорогих (и более квалифицированных) юристов и экспертов. Он может принудить менее обеспеченного противника согласиться на невыгодные для того условия, заявляя бесчисленные ходатайства и выдвигая требования, имеющие мало отношения к делу, но влекущие большие судебные издержки. В некоторых государствах судебная система коррумпирована и оказывает предпочтение богатой или имеющей нужные политические связи стороне.

Да, к несчастью, верно, что более могущественный противник обладает незаслуженным преимуществом и в государственной системе правосудия, и в малочисленных общинах. Однако государство обеспечивает по крайней мере хоть какую-то защиту слабым, в то время как в традиционных сообществах такая защита практически отсутствует. В хорошо управляемом государстве слабая жертва все же может сообщить о преступлении полиции и обычно бывает выслушана; бедняк, начинающий дело, может искать помощи государства в том, чтобы заключенные им договоры были выполнены; обвиняемому в уголовном преступлении, если он беден, суд назначает защитника за государственный счет; бедный истец, правота которого вызывает мало сомнений, может найти юриста, который возьмется за его дело в расчете на выплату части суммы, которая будет присуждена истцу в случае успеха.

Третье преимущество государственного правосудия заключается в том, что оно ставит своей целью установить правого и виноватого и наказать преступника или наложить наказание на виновника, чтобы таким образом отвратить от нарушения закона других членов общества. Устрашение есть явная задача системы уголовного правосудия. Оно на самом деле является и задачей гражданского правосудия, которое рассматривает причины ущерба и ответственность за него и тем самым стремится предотвратить поведение, ведущее к ущербу, демонстрируя, что за него приходится расплачиваться. Например, если бы Мало был предъявлен гражданский иск в связи со смертью Билли, то на суде адвокаты Мало утверждали бы (и с хорошими шансами на успех), что ответственность за гибель мальчика лежит не на Мало, который не нарушал правил дорожного движения, а на водителе микроавтобуса, который высадил Билли, не обращая внимания на встречные автомобили, и на дяде мальчика, который ждал мальчика на противоположной стороне дороги с интенсивным движением. В Лос-Анджелесе имел место аналогичный несчастный случай: дело «Шварц против пекарни Хелмса». Маленького мальчика сбил автомобиль, когда тот перебегал улицу, чтобы купить шоколадку у водителя машины пекарни Хелмса. Мальчик попросил водителя подождать, пока он сбегает домой за деньгами; водитель согласился и остановил машину на другой стороне улицы с интенсивным движением. Суд признал пекарню отчасти ответственной за смерть мальчика, потому что водитель проявил небрежность.

Такие гражданские иски оказывают влияние на граждан государства, заставляя их постоянно быть начеку и следить за тем, чтобы их небрежность не стала причиной несчастного случая. В противоположность этому достигнутая в частном порядке договоренность между кланом Билли и коллегами Мало не заставила взрослых новогвинейцев и водителей задуматься о том риске, которому подвергаются школьники, перебегающие улицы. Несмотря на то, что по улицам Лос-Анджелеса ездят миллионы автомобилей, а патрульных машин немного, большинство жителей почти всегда соблюдают правила дорожного движения, и лишь незначительная доля процента попадает в несчастные случаи и получает увечья. Одна из причин этого — устрашающее воздействие гражданской и уголовной судебной системы.

Однако позвольте мне снова исключить непонимание: я не превозношу государственное правосудие как неизменно превосходящее таковое в традиционных сообществах. Государства платят определенную цену за указанные выше преимущества. Уголовное судопроизводство существует в первую очередь ради достижения целей государства: снижения уровня насилия в обществе, поощрения послушания законам государства, защиты населения в целом, перевоспитания преступников и наказания за преступления. В фокусе интереса находятся именно эти цели, в результате чего меньше внимания уделяется частным интересам участников процесса, на удовлетворение которых направлено разрешение конфликтов в малочисленных сообществах, — восстановлению взаимоотношений и эмоциональному катарсису. Нельзя сказать, что такое пренебрежение со стороны государства неизбежно, однако оно часто происходит из-за сосредоточенности на других целях. Кроме того, существуют другие недостатки государственной судебной системы, не столь явные, но тем не менее широко распространенные: отсутствие или незначительный размер компенсации жертвам уголовного преступления (за исключением случаев отдельного гражданского иска), медленность решений по гражданским делам, трудности в получении денежной компенсации личного и морального ущерба, отсутствие (в США) возмещения судебных издержек выигравшей стороне, отсутствие примирения (а часто и хуже — усиление враждебности) между сторонами конфликта.

Как мы видели, государства могли бы смягчить эти проблемы, позаимствовав некоторые методы, применяемые в традиционных сообществах. В гражданском судопроизводстве следовало бы вкладывать больше средств в подготовку и привлечение посредников, сделать судей более доступными. Мы могли бы в большей мере использовать посредничество. Мы могли бы при определенных условиях оплачивать юридическую помощь выигравшей дело стороне. В уголовном судопроизводстве мы могли бы больше экспериментировать с восстановительным правосудием. В Соединенных Штатах мы могли бы присмотреться к тому, что европейские системы правосудия больше внимания уделяют перевоспитанию и меньше — наказанию, что пошло бы на пользу и преступникам, и обществу в целом, и экономике.

Все эти предложения многократно обсуждались. Все они имеют свои сложности. Я надеюсь, что, узнав больше о том, как разрешаются конфликты в традиционных сообществах, наши ученые юристы смогут найти способы внедрения этих позитивных процедур в нашу собственную систему.


Глава 3. Короткая глава о маленькой войне

Война дани

В этой главе будет описана война в традиционном сообществе и показана довольно типичная серия сражений и набегов новогвинейского племени дани, необычных только в одном отношении: за ними наблюдали и их снимали на пленку антропологи. Дани — одна из самых многочисленных и компактно проживающих народностей Новой Гвинеи, поселения которой в основном располагаются в долине реки Балием. В 1909-1937 годах восемь экспедиций западных ученых вступали с дани в контакт и посещали их окраинные деревни или деревни их соседей, не проникая в саму долину. Как уже говорилось в главе 1, густонаселенная долина была «открыта», т.е. впервые обнаружена европейцами примерно через 46,000 лет после прибытия туда предков новогвинейцев. Это случилось 23 июня 1938 года, когда самолет экспедиции Арчболда совершал разведывательный полет. Первый контакт лицом к лицу произошел 4 августа, когда экспедиционный отряд, возглавляемый капитаном Тиринком, вошел в долину. После того как экспедиция Арчболда отбыла в декабре 1938 года, дальнейшие контакты с дани долины реки Балием (не считая краткой спасательной операции, проведенной армией США после крушения самолета в 1945-м) прекратились до 1954 года, когда в долине появилось несколько миссионерских станций и правительственный голландский пост.

В 1961 году в район проживания дани прибыла экспедиция музея Пибоди Гарвардского университета с целью проведения антропологических исследований и съемок. Лагерь экспедиции расположился в районе Дугум, потому что там не было правительственных или миссионерских миссий и население имело относительно мало контактов с внешним миром. Как выяснилось, там все еще шла война. Между апрелем и сентябрем 1961 года отчеты о военных действиях появлялись в нескольких формах; в первую очередь это была докторская диссертация (на голландском языке) социолога Яна Брукхёйзе из университета Утрехта; две книги антрополога Карла Хейдера, основанные на его же докторской диссертации, защищенной в Гарварде, научно-популярная книга Петера Маттисена «Под стеной гор» и документальный фильм «Мертвые птицы» Роберта Гарднера, включающий замечательные съемки сражений между вооруженными копьями членами племени.

Следующий краткий обзор войны дугум-дани в эти месяцы 1961 года почерпнут в основном из диссертации Брукхёйзе, потому что это самый подробный отчет; он дополнен информацией из работы Хейдера и некоторыми деталями из книги Маттисена. Брукхёйзе интервьюировал участников сражений, которые давали ему оценку каждой битвы, описывали свое настроение после нее и раны каждого участника. Между этими отчетами есть некоторые незначительные расхождения, в основном в написании имен дани (Брукхёйзе пользовался голландской транскрипцией, а Хейдер — американской) и таких деталях, как несовпадение на один день даты одной из битв. Впрочем, все три автора обменивались информацией друг с другом и с Гарднером и их сообщения в целом совпадают.

Читая это совместное описание, вы, я думаю, отметите, как отметил и я, что многие особенности военных действий, которые вели дани, сходны с войнами в других традиционных сообществах, которые будут описаны в главе 4. Эти общие особенности заключаются в следующем. Частые засады и открытые сражения, после которых остается несколько мертвых тел, перемежаются более редкими, но кровопролитными бойнями, когда истребляется все население или его значительная часть. Так называемая межплеменная война часто или даже как правило на поверку оказывается внутриплеменной и ведется между группами, говорящими на одном языке и имеющими общую культуру. Несмотря на культурное сходство или даже идентичность противников, враги иногда описываются как демоны, а не человеческие существа. Мальчиков с детства учат сражаться и ожидать нападения. Очень важно обзавестись союзниками, но союзы часто меняются. Месть играет главную роль в мотивации цепочки насилия. (Карл Хейдер описывает в качестве мотива также потребность в умилостивлении душ недавно убитых товарищей.) В войне участвует все население, а не маленькая профессиональная армия из взрослых мужчин; происходят намеренные убийства «гражданского населения» — женщин и детей, а не только мужчин-воинов. Деревни врага подвергаются разграблению и сжигаются. Эффективность военных действий невелика по стандартам современной войны, поскольку имеется только оружие, действующее на близком расстоянии, почти отсутствует руководство и планирование, нет совместной тренировки отрядов и обучения стрельбе залпом. Впрочем, поскольку война носит хронический характер, она оказывает всеобъемлющее влияние на поведение людей. Наконец, военные потери невелики в абсолютных цифрах из-за малого размера участвующего в войне населения (по сравнению с населением почти любого современного государства), однако относительно численности населения они велики.

Временной распорядок войны 

В описываемой войне дани друг другу противостояли два союза, насчитывавшие каждый до 5,000 человек. Чтобы помочь читателю разобраться в незнакомых названиях, которые будут появляться на следующих страницах, я привожу состав союзов в таблице 3.1. Один союз, именуемый союзом Гутелу по имени его вождя, состоял из нескольких конфедераций примерно по 1,000 человек каждая, в частности конфедерации вилихиман-валалуа, охватывавшей район проживания дугум-дани, плюс их союзников гози-алуа и длоко-мабел. Другой союз, члены которого проживали к югу от союза Гутелу, включал видайя и их союзников сиеп-элоктак и хубу-гози и конфедерацию асук-балек. Союз Гутелу одновременно вел войну на своей северной границе; она на следующих страницах обсуждаться не будет. За несколько десятилетий до событий 1961 года вилихиман-валалуа и гози-алуа состояли в союзе с сиеп-элоктак и были врагами длоко-мабел, пока кражи свиней и ссоры из-за женщин не побудили их вступить в союз с длоко-мабел под руководством Гутелу, напасть на прежних союзников — сиеп-элоктак — и изгнать их, после чего изгнанники стали союзниками видайя. После событий 1961 года длоко-мабел снова напали на вилихиман-валалуа и гози-алуа и снова стали их врагами.

Союз Гутелу Союз Видайя
Конфедерация вилихиман-валалуа Конфедерация видайя
Конфедерация гози-алуа Конфедерация сиеп-элоктак
Конфедерация длоко-мабел Конфедерация хубу-гози
Другие конфедерации Конфедерация асук-балек
Другие конфедерации

Все эти группы говорят на языке дани и сходны между собой по культуре и образу жизни. В следующих абзацах я буду именовать противоборствующие стороны для краткости вилихиман и видайя, но следует понимать, что в сражениях на стороне каждой из этих конфедераций всегда участвовал один или даже несколько их союзников.

В феврале 1961 года, до основных событий, описанных Брукхёйзе, Хейдером и Маттисеном, четыре женщины и один мужчина из племени вилихиман, входящего в союз Гутелу, были убиты видайя, когда пришли на пир к родственникам из своего клана в соседнее племя. Это привело вилихиман в ярость, тем более что до этого были и другие убийства. Таким образом, следует говорить о хроническом насилии, а не о войне, имеющей определенную дату начала и определенную причину.

Третьего апреля член конфедерации видайя, раненный в февральской схватке, умер. Для вилихиман это означало отмщение за смерть одного из своих и послужило подтверждением благоволения предков, но от видайя новая смерть их человека требовала новой мести для восстановления отношений с их собственными предками. На рассвете следующего дня видайя выкрикнули вызов на открытую битву; вилихиман вызов приняли, и сражение продолжалось, пока в пять часов пополудни ему не положил конец дождь[12]. Десять вилихиман были легко ранены, один из гози-алуа (человек по имени Экитамалек) ранен серьезно (острие стрелы застряло у него в левом легком, и он умер 17 дней спустя); было также ранено несколько видайя. Такой исход только усилил у обеих сторон желание новой битвы.

15 апреля последовал новый вызов, он был принят, и около 400 воинов сражались, пока наступление темноты не заставило их отправиться по домам. С каждой стороны раны получили примерно по двадцать человек. Троих хубу-гози, союзников видайя, унесли на руках под издевательский хохот вилихиман, выкрикивавших насмешки вроде «Пусть эти сопляки идут сами, они же не свиньи!» и «Отправляйтесь домой, жены сварят вам картошку». Один из этих раненых умер через шесть недель.

27 апреля Экитамалек из народа гози-алуа, раненный 10 апреля, умер и был кремирован. Видайя заметили, что никто из гози-алуа и лишь немногие из вилихиман вышли на свои огороды, поэтому 30 видайя пересекли реку, проникли на землю вилихиман и устроили засаду. Когда никто из противников не появился, видайя снесли наблюдательную вышку вилихиман и вернулись домой.

4 мая вилихиман и их союзники бросили видайя вызов, выбрали удобное для себя место битвы и ожидали там врага, но никто из видайя не явился, и вилихиман разошлись по домам.

10 или 11 мая отец Экитамалека возглавил налет гози-алуа, валалуа и части вилихиман на огороды видайя; в это время оставшиеся дома вилихиман, мужчины и женщины, работали в своих огородах и вели себя так, словно ничего особенного не происходит, чтобы шпионы видайя не заподозрили опасности. Участники налета увидели двоих мужчин видайя, работающих в своем огороде, в то время как третий нес стражу на наблюдательной вышке. Несколько часов нападающие подкрадывались к видайя, и когда часовой заметил их, они уже были на расстоянии 50 метров. Все трое видайя обратились в бегство, но нападающим удалось поймать одного из них по имени Хуваи; они нанесли ему несколько ударов копьем, после чего убежали. Раненый умер в тот же день. Трое нападавших вилихиман получили легкие ранения. Засада, которую видайя в ответ устроили на территории вилихиман, оказалась безуспешной. Теперь вилихиман могли считать, что отомстили за смерть своего союзника гози-алуа, и отпраздновали это, протанцевав всю ночь.

25 мая воины Гутелу на северной границе своей территории убили человека из конфедерации асук-балек, союзника видайя; это происшествие связано с событиями 25 августа и будет описано ниже.

26 мая обе стороны обменялись вызовами, совершили набеги и сражались до конца дня, после чего разошлись по домам. Были легко ранены 12 вилихиман.

29 мая видайя сообщили, что их воин, раненный 15 апреля, только что умер; это побудило вилихиман устроить праздничные танцы, но они были прерваны сообщением о налете видайя на северную границу.

Теперь видайя были раздражены тем, что понесли потери (были убиты два воина), не сумев отомстить. 4 июня они устроили засаду, которая спровоцировала сражение. В нем участвовали 800 человек; битва закончилась с наступлением темноты. Трое вилихиман были легко ранены.

7 июня произошла полномасштабная битва с участием 400 или 500 человек с каждой стороны. Противники метали друг в друга копья и стреляли из луков с расстояния в 20 метров, в то время как некоторые горячие головы сближались с врагом на пять метров, при этом непрерывно кидаясь из стороны в сторону, чтобы не оказаться мишенью. Около 20 человек были ранены.

О том, что видайя 8 июня совершили набег, можно было догадаться по отпечаткам ног, хотя никого из нападавших не заметили.

10 июня у вилихиман проводилась некая церемония, в результате чего на огородах и сторожевых вышках никого не было. В конце этого жаркого дня один взрослый мужчина и трое подростков отправились к реке, чтобы напиться холодной воды; там на них напали 30 видайя, разделившихся на две группы. Когда первая группа выскочила из-за укрытия, четверо вилихиман обратились в бегство, но вторая группа видайя попыталась отрезать им дорогу. Мужчине и двоим подросткам удалось скрыться, но третий подросток по имени Веджаке не мог быстро бежать, поскольку у него болела нога; его поймали и проткнули копьем. Той же ночью он умер.

15 июня родственники Веджаке устроили нападение на видайя, не увенчавшееся успехом.

22 июня видайя бросили вызов, и состоялась новая битва, в которой участвовали примерно по 300 человек с каждой стороны; ей предшествовала засада. Четверо воинов были легко ранены; один из длоко-мабел получил тяжелое ранение: наконечник стрелы застрял у него в плече. Товарищ раненого попытался вытащить наконечник зубами, но в результате пришлось прибегнуть к хирургической операции — бамбуковым ножом и без анестезии.

5 июля, после двух недель без военных действий, вилихиман напали на огород видайя. Один из нападавших по имени Дженокма бегал быстрее своих спутников; он сгоряча кинулся преследовать шестерых убегающих видайя, но его отрезали от остальных преследователей и пронзили копьем. Другие нападающие обратились в бегство, а видайя унесли труп Дженокмы, но тем же вечером подбросили на ничейную землю, чтобы вилихиман могли его забрать. Трое гози-алуа, союзников вилихиман, были легко ранены. На этот раз вилихиман были расстроены: они рассчитывали убить врага, но вместо этого сами понесли потери. Старуха-вилихиман причитала: «Почему вы хотите убить видайя?», на что один из мужчин ответил ей: «Они наши враги, почему бы нам их не убивать? Они же не люди».

12 июля вилихиман провели целый день в засаде, пока наконец около 5 часов пополудни не вызвали противников на бой. Однако день был дождливый, и видайя не приняли вызов и не вышли в свои огороды.

28 июля видайя затеяли набег, и это заметили со сторожевой вышки восемь вилихиман. Они спустились с вышки и спрятались поблизости. Не догадываясь о том, что рядом противники, видайя подошли к вражеской вышке, и один из них залез на нее, чтобы осмотреться. В этот момент спрятавшиеся вилихиман выскочили из засады. Видайя, которые были внизу, убежали, а человек на вышке попытался спрыгнуть на землю, но был недостаточно проворен; его поймали и убили. Тем же вечером вилихиман выдали его тело видайя.

2 августа произошла небольшая битва, когда принадлежавшая видайя свинья то ли была украдена врагами, то ли сама убежала на их территорию.

6 августа между вилихиман, видайя и их союзниками разгорелось большое сражение. Одновременно с этим затеяли схватку шестилетние мальчишки вилихиман и видайя: они стреляли друг в друга из луков через реку, а взрослые мужчины поощряли их. Во «взрослом» сражении лишь пятеро воинов получили легкие ранения, потому что битва свелась по большей части к обмену оскорблениями: «Вы женщины, вы трусы», «Почему у вас больше женщин, чем положено по вашему низкому статусу?», «У меня пять жен, и я собираюсь завести еще пять, потому что я живу на собственной земле. А вы — безземельные беженцы, поэтому у вас и нет жен!».

16 августа произошло еще одно большое сражение с участием союзников с обеих сторон. По крайней мере 20 человек было ранено, один, возможно, серьезно — стрела попала ему в живот. Вилихиман теперь чувствовали напряжение: их угнетала неудача с отмщением двоих недавно погибших и коллективная одержимость желанием как можно быстрее убить врага. Духи их предков жаждали мести, которую им так и не удалось осуществить. Вилихиман чувствовали, что духи их больше не поддерживают и что теперь они могут полагаться только на себя, и этот страх уменьшил их желание сражаться.

24 августа одна женщина-видайя повздорила с мужем и сбежала на земли вилихиман, чтобы получить там убежище. Некоторые из вилихиман хотели убить ее, чтобы отомстить за смерть Дженокмы 5 июля, но соплеменники их отговорили.

25 августа, как я уже рассказывал в главе 2, четверо мужчин асук-балек с другого берега реки Балием отправились навестить родичей двоих из них в деревне длоко-мабел. Они наткнулись на группу вилихиман, которые тут же поняли, что перед ними союзники их врагов, и решили, что те двое, у кого нет родичей среди местных жителей, должны быть убиты. Один из асук-балек сумел бежать, но другого схватили и убили. Когда мужчины вилихиман тащили умирающего, мальчики бежали рядом и тыкали в него своими маленькими копьями. Убийство вызвало дикое ликование всех вилихиман, пение и танцы в ознаменование победы. Вилихиман заключили, что четверых асук-балек направили в их руки непосредственно духи предков или даже дух Дженокмы. Хотя месть состоялась не по принципу «око за око, глаз за глаз» (всего один человек был убит за ранее убитых двоих вилихиман), напряжение ослабло. Убийство даже одного врага было вернейшим знаком того, что духи предков снова им помогают.

В начале сентября видайя во время набега убили мальчика по имени Дигилиак, а при набеге воинов Гутелу погибли двое видайя. На следующий день войне на южной границе земель союза Гутелу был внезапно положен конец — власти поставили там наблюдательный пост, — но на других границах союза Гутелу война продолжалась.

Каждое из описанных до сих пор действий имело лишь ограниченные ощутимые последствия, потому что погибло не так уж много людей и ни одно из племен не было изгнано со своих земель. Но пятью годами позже, 4 июня 1966 года, произошла массовая резня. Причины ее надо искать в трениях внутри союза Гутелу — между самим вождем Гутелу из конфедерации длоко-мабел и завидовавшими ему вождями союзников, вилихиман-валалуа и гози-алуа. За несколько десятилетий до описываемых событий две последние конфедерации воевали с конфедерацией длоко-мабел, пока не поменяли союзников. Неясно, то ли сам Гутелу планировал нападение на своих бывших врагов, то ли он не смог остановить наиболее воинственных членов своего племени. Если верно последнее, то это служит иллюстрацией к не раз уже обсуждавшейся теме: в племенных сообществах отсутствуют сильная власть вождя и монополия на применение силы, характерные для вождеств и государств.

Нападение было тщательно спланировано: оно пришлось на день, когда местный миссионер и индонезийский полицейский (западная Новая Гвинея в 1962 году перешла под контроль Индонезии) отсутствовали. Воины длоко-мабел и других северных союзников Гутелу тайно на рассвете переправились через реку Элогета. Через час 125 южан — взрослых и детей обоего пола — были мертвы или умирали, десятки деревень пылали, а другие племена, встревоженные возможным нападением также и на них, приняли участие в похищении свиней побежденных. Южане были бы полностью истреблены, если бы не помощь, пришедшая от другого союза, занимавшего территорию еще дальше к югу. Результатом, помимо многочисленных жертв, оказалось бегство южан дальше на юг и раскол союза Гутелу на южан и северян. Подобные побоища, имеющие большие последствия, случаются нечасто. Карлу Хейдеру рассказывали, что между 1930 и 1962 годами было четыре подобных события, и в каждом случае имели место массовые убийства жителей, сожжение деревень, кража свиней и переселение уцелевших.

Военные потери 

Все сражения в апреле — начале сентября 1961 года привели к гибели 11 человек на южной границе. Даже бойня 4 июня 1966 года унесла «всего» 125 человек. Для нас, переживших XX век и две мировые войны, эти числа так малы, что причина смерти всех этих людей даже не заслуживает титула войны. Подумайте о гораздо более масштабных военных потерях в истории современных государств: о 2996 американцах, погибших в течение всего одного часа при нападении на Всемирный торговый центр 11 сентября 2001 года; о 20,000 британских солдат, убитых за один день, 1 июля 1916 года, в ходе сражения на Сомме в Первую мировую войну, когда они наступали по открытому пространству на немецкие позиции и были скошены пулеметным огнем; о 100,000 японцев, убитых 6 августа 1945 года американской атомной бомбой, сброшенной на Хиросиму, и о 50,000,000 погибших в результате Второй мировой войны. По этим стандартам война дани, которую я только что описал, — это совершенно незначительная война, если вообще ее можно счесть войной.

Да, если судить по абсолютному числу убитых, война дани действительно была незначительной. Однако государства, участвовавшие во Второй мировой войне, были гораздо более многочисленными, и поэтому в них проживало гораздо большее число потенциальных жертв, чем в двух союзах, которые воевали между собой на Новой Гвинее. Эти два союза насчитывали, возможно, всего 8,000 человек, в то время как основные страны-участницы Второй мировой войны имели население от десятков миллионов до миллиарда человек. Поэтому относительные потери в войне дани — число убитых по отношению ко всей численности населения — равны потерям США, европейских стран, Японии или Китая в мировых войнах или даже превосходят их. Например, 11 убитых в двух союзах дани только на южной границе союза Гутелу за шесть месяцев между апрелем и сентябрем 1961 года составляют около 0,14% населения союзов. Это больше, чем соответствующие потери (0,10%) в самой кровопролитной битве на тихоокеанском фронте Второй мировой войны: за три месяца сражения за Окинаву с использованием бомбардировщиков, камикадзе, артиллерии и огнеметов погибли 264,000 человек (23,000 американцев, 91,000 японских солдат, 150,000 мирных жителей острова) при общей численности населения США и Японии (включая Окинаву) примерно 250,000,000 в тот момент. 125 мужчин, женщин и детей, убитых за один час в резне 4 июня 1966 года, составляли примерно 5% населения (насчитывавшего примерно 2,500 человек) южных конфедераций союза Гутелу. Чтобы сравниться с этим, хиросимская бомба должна была бы убить 4,000,000 японцев, а не 100,000, а нападение на Всемирный торговый центр — повлечь гибель 15,000,000, а не 2996 американцев.

По мировым стандартам война дани была ничтожной только потому, что миниатюрным было население, которому угрожало уничтожение. По стандартам местного населения война дани была весьма масштабной. В следующей главе мы увидим, что это заключение применимо к традиционным военным действиям в целом.

Глава 4. Более длинная глава о различных войнах

Определения войны

Традиционные войны, как это видно на примере войны дани, описанной в предыдущей главе, широко распространены в малочисленных сообществах, но не являются всеобщим правилом. С этим связано множество активно обсуждавшихся вопросов. Например, каково определение войны и являются ли войнами так называемые племенные войны? Как надо сравнивать потери от войн в малочисленных сообществах с военными потерями государств? Увеличивается или уменьшается частота военных столкновений, когда традиционные сообщества вступают в контакт и оказываются под влиянием европейцев и представителей других более централизованных обществ? Если схватки между группами шимпанзе, львов, волков и других общественных животных представляют собой параллель к человеческим войнам, то не говорит ли это о генетической основе войн? Есть ли среди человеческих сообществ особенно миролюбивые? Если да, то почему? И каковы поводы и причины войны в традиционных сообществах?

Давайте начнем с определения термина «война». Человеческое насилие имеет много форм, но лишь некоторые из них обычно называются войной. Любой согласится с тем, что сражение между двумя большими армиями, состоящими из обученных профессиональных солдат на службе у правительств соперничающих государств, формально объявивших друг другу войну, несомненно, войной является. Большинство из нас также согласится с тем, что существуют формы насилия, войной не являющиеся, такие как убийство одного человека другим, принадлежащим к тому же политическому образованию, или семейные вендетты в одном и том же государстве (например, противостояние семей Хэтфилд и Маккой на границе штатов Западная Виргиния и Кентукки в 1880-е годы). Пограничный случай составляет повторяющееся насилие между соперничающими группами внутри одной политической единицы, такие как войны между городскими бандами, между картелями наркоторговцев или между политическими партиями, не достигающее, однако, уровня гражданской войны (например, борьба между вооруженными отрядами фашистов и коммунистов в Германии и в Италии, в результате которой пришли к власти Гитлер и Муссолини). Где следует провести черту?

Ответ на этот вопрос может зависеть от целей исследования. Для будущих солдат, обучающихся в финансируемом государством военном училище, возможно, было бы уместно исключить из определения войны описанные в главе 3 схватки между соперничающими союзами дани. Однако для наших целей в этой книге, посвященной целому спектру связанных между собой феноменов, имеющих место и в самых маленьких группах из 20 человек, и в самых больших государствах с населением более миллиарда, нужно определить войну так, чтобы не исключить из рассмотрения традиционные военные действия между малочисленными сообществами. Как отмечал Стивен Лебланк,

определения войны не должны зависеть от размеров группы или методов сражений, если эти определения можно применить для изучения войн прошлого. Многие ученые определяют термин «война» таким образом, что этот термин в результате можно приложить только к чему-то, что происходит лишь в сложно устроенном обществе, использующем орудия из металла (например, генеральные сражения и участие профессиональных солдат). Все остальное — скажем, набег или несколько набегов — по их мнению, не является «настоящей» войной, больше похоже на игру и не имеет особого значения. Такой подход приводит к путанице между методами ведения войны и ее результатами. Ведет ли конфликт между независимыми политическими образованиями к значительному числу потерь и утрате территории, при том что какая-то территория вдобавок признается бесполезной, потому что жить на ней слишком опасно? Много ли времени и сил тратят люди, защищаясь? Если военные действия оказывают существенное воздействие на людей, то их следует считать войной независимо от того, каким способом люди сражаются.

С этой точки зрения война должна быть определена достаточно широко, так, чтобы включать сражения дани, описанные в главе 3. Рассмотрим одно довольно типичное определение войны, которое дается в 15-м издании «Британской энциклопедии»:

Состояние, как правило, открытого и декларированного враждебного конфликта между политическими единицами, такими как государства или нации, или между соперничающими политическими партиями одного государства или нации. Война характеризуется намеренным насилием со стороны больших групп индивидов, которые специально организуются и обучаются для участия в насилии... Война обычно понимается лишь как крупный вооруженный конфликт, то есть такой, в котором участвуют больше 50,000 человек.

Подобно другим сходным определениям, основанным на здравом смысле, данное определение кажется слишком ограничительным для наших целей, потому что непременно требует участия «больших групп индивидов, которые специально организуются и обучаются для участия в насилии» и тем самым отказывает в признании возможности войны в малочисленных сообществах. Минимальная численность в 50,000 сражающихся более чем в шесть раз превосходит все население (мужчин-воинов, женщин и детей) общин, участвовавших в войне дани, описанной в главе 3, и это гораздо больше, чем большинство малочисленных сообществ, обсуждаемых в этой книге.

Вследствие этого ученые, изучающие малочисленные сообщества, предлагают различные альтернативные, более широкие определения войны, сходные друг с другом и обычно включающие три признака. Одним из них является насилие со стороны группы любого размера, но не единичных индивидов. (Убийство, совершенное одним человеком, рассматривается как преступление, а не акт войны.) Второй признак заключается в том, что насилие происходит между группами, принадлежащими к двум различным политическим единицам, а не к одной и той же. Третий признак — это одобрение насилия всей политической единицей, даже если в насилии участвуют только некоторые ее члены. Таким образом, вендетта Хэтфилд — Маккой войной не являлась, потому что обе семьи принадлежали к одному и тому же общественному образованию (Соединенным Штатам), а Соединенные Штаты в целом не одобряли это противостояние. Все эти элементы могут быть объединены в краткое определение войны, которое я использую в этой книге; оно сходно с определениями, сформулированными другими учеными, изучавшими малочисленные сообщества, так же как и государства: «Война есть повторяющееся насилие между группами, принадлежащими к соперничающим политическим образованиям, и санкционированное этими образованиями».

Источники информации 

Глава 3, описывающая войну дани, могла создать впечатление, будто изучать традиционные войны очень просто: послать выпускников университета и команду кинооператоров, наблюдать и снимать сражения, пересчитывать раненых и убитых воинов, которых принесли с поля битвы, и опрашивать участников, чтобы узнать больше деталей. Именно так мы узнали то, что теперь знаем о войне дани. Будь у нас сотни таких исследований, не было бы никаких споров насчет особенностей традиционных войн.

На самом деле по очевидным причинам возможность прямого наблюдения традиционной войны ученым, вооруженным кинокамерой, — явление исключительное, и существуют противоречивые мнения о том, как все происходило бы в отсутствие влияния европейцев. По мере того как европейцы начиная с 1492 года осваивали земной шар и при этом встречали и завоевывали неевропейские народы, одной из первых забот колонизаторов было подавление традиционных конфликтов: и ради спокойствия самих европейцев, и в целях лучшей управляемости завоеванных территорий, и как часть цивилизационной миссии, как ее тогда понимали. После Второй мировой войны, когда антропология как наука достигла стадии масштабных и хорошо оснащенных полевых исследований и в них приняли участие выпускники университетов, войны между малочисленными традиционными сообществами были уже в основном ограничены островом Новая Гвинея и некоторыми регионами Южной Америки. На других тихоокеанских островах, в Северной Америке, среди аборигенов Австралии, в Африке и в Евразии они прекратились уже задолго до этого, хотя в осовремененном виде такие формы военных действий в последнее время в некоторых районах проявились снова, особенно в Африке и на Новой Гвинее.

Сейчас даже на Новой Гвинее и в Южной Америке возможности антропологов наблюдать традиционные войны непосредственно стали ограниченны. Власти не желают проблем и публикаций в прессе, рассказывающих о том, как безоружные и беззащитные наблюдатели подвергаются нападениям в ходе племенной войны. Власти, с другой стороны, также не хотят, чтобы антропологи были вооружены и в результате оказались бы первыми представителями государства, вступившими на земли, где идет война, и попытались бы самостоятельно положить конец военным действиям. Поэтому и на Новой Гвинее, и в Южной Америке вводились запреты на перемещения до тех пор, пока та или иная территория официально не признавалась умиротворенной и безопасной для любых посетителей. Тем не менее некоторым ученым и миссионерам удавалось работать в районах, где все еще продолжалась война. Важным исключением в 1961 году были наблюдатели на землях дани, хотя в долине реки Балием уже имелся пост голландских колониальных властей; экспедиция Гарвардского университета получила разрешение действовать в районах, находящихся вне правительственного контроля. Такими же исключениями были работа семьи Кюглер среди народности файю на западе Новой Гвинеи начиная с 1979 года и исследования Наполеона Шаньона среди индейцев яномамо в Венесуэле и Бразилии. Однако даже в тех случаях, когда удавалось проводить непосредственные наблюдения военных действий, западный наблюдатель, описывавший их, не видел большей части происходящего своими глазами; сведения были получены из вторых рук, от местных информаторов (например, Ян Брукхёйзе именно так узнал, кто, при каких обстоятельствах и насколько тяжело в каждой битве дани был ранен).

Большая часть нашей информации о военных действиях в традиционных сообществах получена из вторых рук и основана на сообщениях их участников или на непосредственных наблюдениях европейцев (таких как правительственные офицеры, путешественники и торговцы), которые не были подготовленными учеными, собирающими материал для докторской диссертации. Например, многие новогвинейцы делились со мной своим собственным опытом участия в традиционных войнах. Однако я лично при всех своих посещениях восточных районов Новой Гвинеи (теперь это независимое государство Папуа — Новая Гвинея), управлявшихся в то время австралийцами, и индонезийской западной части Новой Гвинеи не был свидетелем нападения одних новогвинейцев на других. Австралийские и индонезийские власти никогда не позволили бы мне отправиться в районы, где все еще шла война, даже если бы я этого хотел.

Большинство представителей западных стран, наблюдавших и описывавших традиционные войны, не были профессиональными учеными. Например, Сабина Кюглер, дочь миссионеров Клауса и Дорис Кюглер, в своей популярной книге «Ребенок джунглей» писала о том, как, когда ей было шесть лет, между кланом тигре народности файю (среди которой жила ее семья) и пришельцами из клана сефойди началась перестрелка; она видела летающие вокруг нее стрелы, видела, как раненых увозили на каноэ. Испанский священник Хуан Креспи, член экспедиции Гаспара де Портола, первой европейской сухопутной экспедиции, добравшейся до индейцев чумаш на побережье южной Калифорнии в 1769-1770 годах, подробно описывал, как группы чумаш стреляли друг в друга из луков.

Проблема, связанная со всеми этими описаниями традиционных войн посторонними (обычно европейскими) наблюдателями, напоминает принцип неопределенности Гейзенберга в физике: наблюдение искажает наблюдаемый феномен. В антропологии это означает, что само присутствие чужаков неизбежно оказывает большое влияние на «нетронутые» народы. Правительства государств сознательно проводят политику прекращения традиционных войн: например, австралийские патрули, проникавшие в XX веке в новые районы на территории Папуа и Новой Гвинеи, прежде всего старались положить конец военным действиям и каннибализму. Пришельцы, не являющиеся представителями правительства, могут достигать тех же результатов другими способами. Например, Клаусу Кюглеру в конце концов удалось настоять, чтобы члены клана файю, среди которого он жил, прекратили военные действия рядом с его домом и отправились стрелять друг в друга в другое место; иначе ему с семьей придется покинуть файю ради собственной безопасности и душевного спокойствия. Файю согласились с гостем и постепенно вообще прекратили военные действия.

Это примеры последовательных действий европейцев, направленных на прекращение или ослабление противостояния между племенами, однако имеются и сведения о том, что европейцы намеренно провоцировали межплеменные войны. Чужак может и неумышленно — какими-то своими действиями или просто одним своим присутствием — повлиять на эскалацию или прекращение военных действий. Таким образом, когда сторонний наблюдатель рассказывает о традиционной войне (или отсутствии таковой), неизбежно возникает вопрос: а какие военные действия имели бы место, если бы этот сторонний наблюдатель не присутствовал в этом месте в это время? К этому вопросу я еще вернусь позже.

Альтернативным подходом является рассмотрение свидетельств межплеменных войн на основании археологических данных о событиях, происходивших до прибытия чужестранцев. Этот подход обладает тем преимуществом, что полностью устраняет влияние современных посторонних наблюдателей. Однако по аналогии с принципом неопределенности Гейзенберга это преимущество достигается ценой нового препятствия: возрастающих сомнений в достоверности свидетельств, поскольку войны не наблюдались непосредственно и не были описаны местными очевидцами; приходится делать выводы на основании археологических данных, толкование которых не всегда однозначно. Одним из неоспоримых археологических свидетельств военных действий является обилие скелетов, брошенных без всяких признаков обычных похоронных ритуалов и носящих следы ран и переломов, по-видимому причиненных оружием или другими орудиями. К таким следам относятся кости с застрявшими в них наконечниками стрел, с отметинами, нанесенными острыми орудиями, такими как топоры, черепа с длинными прямыми царапинами, свидетельствующими о скальпировании, или черепа с двумя сохранившимися при них верхними позвонками, как это обычно происходит при обезглавливании (например, в ходе охоты за головами). Например, в Тальхайме в юго-западной Германии Иоахим Валь и Ганс Кёниг изучали 34 скелета (18 взрослых и 16 детей). Они были беспорядочно свалены в траншею около 5,000 года до н.э. без обычных приношений, которые были характерны для похорон родственников в этой культуре. Следы незаживших ран на правой стороне затылка 18 черепов говорят о том, что эти люди погибли от ударов, нанесенных сзади по крайней мере шестью различными топорами. Все убийцы были правшами. Среди жертв были и младенцы, и шестидесятилетний мужчина. Вероятно, вся группа, состоявшая из нескольких семей, была одновременно перебита гораздо более многочисленными нападавшими.

К другому типу археологических находок, свидетельствующих о войнах, относятся оружие, доспехи и щиты, а также фортификационные сооружения. Хотя некоторое оружие не является бесспорным доказательством военных действий — копья, луки и стрелы могут использоваться для охоты, а не только для убийств людей, — боевые топоры и запасы метательных снарядов для катапульт говорят о военных действиях, потому что они используются преимущественно или исключительно против людей, а не животных. Доспехи и щиты также используются только на войне, а не на охоте. Их применение в военных целях описано этнографами применительно ко многим существующим традиционным сообществам, включая новогвинейцев, австралийских аборигенов и инуитов. Поэтому находки сходных доспехов и щитов при археологических раскопках свидетельствуют о войнах в прошлом. Доказательством войн служат и фортификационные сооружения, такие как стены, рвы, укрепленные ворота и башни с метательными механизмами для защиты от попыток врага преодолеть стены. Например, когда европейцы начали осваивать Новую Зеландию в начале XVIII века, у местных маори были крепости на холмах, именуемые «па»; изначально они были предназначены для войн маори между собой, а потом — и для борьбы с европейцами. Известно около тысячи «па» маори; многие из них были раскопаны и датируются временем за много столетий до прибытия европейцев; они сходны с теми, которые европейцы застали и видели в деле. Поэтому нет сомнений в том, что маори воевали друг с другом задолго до прибытия европейцев.

Наконец, многие археологически исследованные поселения расположены на вершинах холмов или вершинах скал, что имеет смысл только в случае необходимости защищаться от нападений врагов. Известные примеры этого — поселения индейцев анасази в Меса-Верде и в других местах юго-запада США, находящиеся на скальных выступах, куда можно попасть только с помощью лестниц. Их расположение высоко над долиной означает, что воду и другие припасы приходилось таскать на высоту сотен футов. Когда на юго-западе появились европейцы, такие поселения использовались индейцами как убежища, где можно было скрыться от европейских завоевателей. Отсюда следует, что поселения на скалах, которые, согласно данным археологии, датируются временем за много столетий до появления европейцев, аналогичным образом использовались для защиты от других индейцев; особенно роль таких убежищ росла со временем из-за увеличения плотности населения и угрозы агрессии соседей. Если бы археологических данных было недостаточно, красноречива наскальная живопись: рисунки, относящиеся к верхнему плейстоцену, показывают схватки между враждующими группами, людей, проткнутых копьями, сражения с использованием луков, стрел, щитов, копий, дубинок. Более поздние и изощренные, но все еще доевропейские произведения искусства в этой традиции — знаменитые майяские стенные росписи в Бонампаке примерно 800 года н.э., в чудовищно реалистической манере изображающие войны и пытки пленников.

Таким образом, мы располагаем тремя обширными источниками информации: сообщениями современных наблюдателей, археологическими данными и заключениями историков искусства — о традиционных войнах в малочисленных сообществах самых разных размеров, от маленьких групп до больших вождеств и ранних государств.

Формы традиционных войн 

Войны как в прошлом, так и в настоящем принимали многообразные формы. Традиционные военные действия использовали все основные тактики, применяемые современными государствами, которые были технологически доступны племенным сообществам. (Естественно, племенам не были доступны средства ведения воздушных войн, а сведения о морских битвах с использованием специализированных военных кораблей появляются только с возникновением государств после 3,000 года до н.э.) Знакомая нам и все еще применяемая тактика — генеральное сражение, когда многочисленные войска противостоящих сторон встречаются лицом к лицу и открыто сражаются. Это первая тактика, которая приходит на ум, когда мы думаем о современных войнах государств: знаменитые примеры таких сражений — Сталинградская битва, битвы при Геттисберге и Ватерлоо. Если не принимать во внимание число участников и виды оружия, то подобный вид сражения был знаком и дани: битвы между ними спонтанно возникали 7 июня, 2 и 6 августа 1961 года, как я описал в главе 3.

Следующая знакомая нам тактика — набег, когда группа воинов, достаточно маленькая, чтобы действовать скрытно, подбирается к врагу под прикрытием или ночью и совершает неожиданное нападение на вражескую территорию, имея ограниченную цель: убить нескольких противников или уничтожить какую-то их собственность, после чего отступает. Целью набега не является полное уничтожение вражеской армии или постоянная оккупация вражеской территории. Это, возможно, самая распространенная форма традиционных военных действий, документально зафиксированная в большинстве традиционных сообществ: таковы рейды нуэров против динка или набеги яномамо на соплеменников. Я описывал набеги дани, случившиеся 10, 26 и 29 мая, 8 и 15 июня, 5 и 28 июля 1961 года. Известны примеры рейдов с участием пехоты, кораблей и самолетов в войнах между современными государствами.

Связаны с набегами и тоже широко распространены в традиционных войнах засады — другая форма неожиданного нападения, когда нападающие вместо того, чтобы скрытно подбираться к врагу, прячутся и ждут в таком месте, где вероятно появление ничего не подозревающих противников. Я описывал засады, которые дани устраивали 27 апреля, 10 мая, 4 и 10 июня, 12 и 28 июля 1961 года. Засады не менее популярны и в современных военных действиях, чему помогают радары и перехват сообщений, позволяющие отслеживать передвижения противника, которому труднее обнаружить засаду.

Традиционной тактикой, не имеющей параллелей в современности, являются предательские пиры, зафиксированные у яномамо и на Новой Гвинее: соседи приглашаются на пир, а когда те откладывают оружие и сосредоточиваются на еде и питье, на них неожиданно нападают и убивают. Мы, современные люди, удивляемся тому, как яномамо умудряются попасться в такую ловушку: они ведь слышали рассказы о предыдущих случаях подобного предательства. Объяснением может служить то, что честные пиры тоже бывают часто, что принять приглашение обычно означает получить большие преимущества: заключить союз, разделить угощение, — а хозяева прилагают все усилия к тому, чтобы выглядеть дружелюбными. Единственный пример такого рода в истории современных государств, который я могу вспомнить, — это убийство предводителя буров Питера Ретифа и его отряда в сто человек вождем зулусов Дингане 6 февраля 1838 года, когда буры были гостями на пиру в лагере Дингане. Этот случай может рассматриваться как исключение, подтверждающее правило: зулусы делились на сотни враждующих вождеств до объединения и образования государства зулусов за несколько десятилетий до этого.

От такого откровенного предательства современные государства отказались, следуя правилам дипломатии, которые в их же интересах соблюдать. Даже гитлеровская Германия и Япония формально объявили войну Советскому Союзу и США в момент нападения на эти страны, а не после этого. Впрочем, государства используют предательские методы против различных повстанцев и мятежников, с которыми они не считают себя связанными обычными дипломатическими правилами. Например, французский генерал Шарль Леклерк без всяких угрызений совести пригласил на переговоры вождя борьбы за независимость Гаити Туссен-Лувертюра 7 июня 1802 года, схватил его и отправил в тюрьму во Франции, где тот и умер. В современных государствах предательские убийства все еще практикуются городскими бандами, картелями наркоторговцев, террористическими организациями, не признающими правил государственной дипломатии.

Другой формой традиционных военных действий, не имеющей близких параллелей в современности, являются мирные собрания, перерастающие в драку. Они гораздо более обычны, чем предательские пиры. Соседи собираются на церемонию, не имея намерения сражаться, однако насилие может вспыхнуть между участниками собрания, которые имеют те или иные претензии друг к другу, но редко встречаются. Когда они наконец оказываются лицом к лицу, то подчас не могут сдержаться и затевают драку, а родственники с обеих сторон к ним присоединяются. Например, мой друг-американец, присутствовавший на редкой встрече нескольких десятков файю, рассказывал мне, как росло напряжение: мужчины начинали выкрикивать оскорбления друг другу, в порыве гнева стучать топорами по земле, а в одном случае кинулись друг на друга. Риск подобных незапланированных вспышек насилия на мирных собраниях весьма велик в традиционных сообществах, где соседние общины встречаются редко, выяснение претензий предоставляется индивиду, а вождя, монополизировавшего применение силы и способного сдержать задир, не имеется.

Эскалация спонтанных стычек между людьми в войну организованных армий в централизованных государствах происходит редко, но все же временами случается. Примером может служить так называемая «футбольная война» между Сальвадором и Гондурасом. В момент, когда напряженность между двумя государствами из-за экономического неравенства и незаконной иммиграции уже была высока, их футбольные команды встретились в трех квалификационных матчах перед первенством мира 1970 года. Соперничающие фанаты начали драки на первой встрече 8 июня в столице Гондураса (со счетом 1:0 выиграл Гондурас); еще больше насилия имело место на второй игре 15 июня в столице Сальвадора (со счетом 3:0 выиграл Сальвадор). Когда Сальвадор выиграл и решающую третью встречу (3:2 в дополнительное время) 26 июня в Мехико, страны разорвали дипломатические отношения. 14 июля армия и военно-воздушные силы Сальвадора начали бомбардировку и вторглись на территорию Гондураса.

Уровень смертности 

Насколько высок уровень смертности в традиционных межплеменных войнах? Что показывает сравнение этого показателя с военными потерями государств?

Военные историки подсчитывают потери сторон в ходе любой современной войны. Так, например, подсчитаны потери Германии во Второй мировой войне. Это позволяет определить число смертей в результате военных действий в данной стране в среднем за столетие, в течение которого перемежались периоды мира и войны, например в Германии за весь XX век. Подобные же показатели подсчитываются или оцениваются в ходе десятков исследований некоторых современных традиционных сообществ. В четырех обзорах — Лоренса Кили, Сэмюела Боулза и Стивена Линкера, а также Ричарда Рэнгема, Майкла Уилсона и Мартина Мюллера — собраны и проанализированы цифры, полученные на примере изучения 23-32 традиционных сообществ. Как и следовало ожидать, между отдельными народностями обнаруживаются большие различия. Самые высокие военные потери по усредненным данным за год — 1% (т.е. один убитый за год на 100 человек популяции) или больше у дани, суданских динка и у двух североамериканских групп индейцев; самые низкие — 0,02% или меньше — у жителей Андаманских островов и малайских семанг. Некоторые из этих различий связаны с образом жизни; средний показатель военных потерь, согласно анализу Рэнгема, Уилсона и Мюллера, у земледельцев в четыре раза превосходит таковой у охотников-собирателей. Альтернативную оценку влияния военных действий дает общее число смертей, связанных с войной. Этот показатель варьирует от 56% у эквадорских индейцев ваорани до всего лишь 3-7% у других шести традиционных сообществ из разных регионов мира.

Для сравнения с этими показателями военной смертности у традиционных малочисленных народностей Кили приводит цифры для десяти государств: Швеции XX века, не участвовавшей в войнах и потому не имевшей связанных с войной смертей, и девяти других стран, причем в такие периоды времени, когда они особенно тяжело пострадали от войн. Самые высокие значения долговременной смертности, усредненные за столетие, имели в XX веке в результате двух мировых войн Германия и Россия: 0,16 и 0,15% соответственно (т.е. в среднем за каждый год столетия потери убитыми составляли 16 и 15 человек на 10,000 населения). Более низкие цифры (0,07%) были получены для Франции за то столетие, на которое пришлись наполеоновские войны и зимнее отступление армии Наполеона из России. Несмотря на гибель населения от взрывов двух атомных бомб над Хиросимой и Нагасаки, на зажигательные и обычные бомбы, падавшие на большинство крупных японских городов, на обстрелы, голод, самоубийства и гибель в море японских солдат во время Второй мировой войны плюс потери японской армии в Китае в 1930-е годы и в русско-японской войне 1904-1905 годов, процент связанных с военными действиями смертей в Японии в среднем в XX веке оказался гораздо ниже, чем в Германии или России: «всего» 0,03% в год. Самый высокий показатель из всех государств — 0,25% — был получен для знаменитой своей кровожадностью империи ацтеков в столетие, предшествовавшее ее завоеванию Испанией.

Сравним теперь эти показатели военной смертности (общее число умерших от связанных с войной факторов, поделенное на число годов долгого периода, на который приходились и годы войны, и годы мира, и сопоставленное с общим числом смертей за этот же период) для традиционных малочисленных сообществ и современных больших государств. Оказывается, что самые высокие значения для любого современного государства (Германии или России в XX веке) составляют всего одну шестую от таковых для дани. Средние же показатели для современных государств составляют примерно одну десятую средних показателей военной смертности для традиционного сообщества.

Читателя может поразить, как это поразило и меня, что все эти позиционные войны, пулеметы, напалм, атомные бомбы, артиллерия, торпеды подводных лодок в конце концов причиняют настолько меньше смертей в относительном выражении, чем копья, стрелы и дубинки. Причины этого становятся ясны, когда мы задумаемся о различиях в способе ведении войны традиционными и современными обществами. Эти различия подробно рассмотрены ниже. Во-первых, война, которую ведет государство, — это временное и экстремальное состояние, в то время как межплеменные войны практически непрерывны. На протяжении XX столетия Германия воевала всего 10 лет (1914-1918 и 1939-1945), а военные потери в остающиеся 90 лет были пренебрежимо малы; дани же находились в состоянии войны каждый месяц каждого года. Во-вторых, в войне, которую ведет государство, гибнут в основном мужчины-солдаты в возрасте 18-40 лет; в большинстве государств в военных действиях используются небольшие профессиональные армии, массовый призыв во время Первой и Второй мировых войн был исключением, а гражданское население не подвергалось значительному риску до тех пор, пока во время Второй мировой войны не стали применяться ковровые бомбардировки. В отличие от этого в традиционных сообществах мишенью оказываются все — мужчины и женщины, люди среднего возраста и старики, подростки и младенцы. В-третьих, в войнах, которые ведут государства, солдатам, которые сдались или попали в плен, обычно позволяют выжить, в то время как в традиционных сообществах их, как правило, убивают. Наконец, традиционные войны, в отличие от ведущихся государствами, периодически перемежаются массовыми бойнями, при которых большая часть или все население, представляющее одну из сторон, окружается и уничтожается, как это было у дани 4 июня 1966 года, а также в конце 1930-х годов, в 1952-м, в июне и сентябре 1962-го. Победитель-государство, напротив, старается сохранить завоеванное население, чтобы иметь возможность его эксплуатировать.

Сходства и различия 

В каких аспектах традиционные войны сходны с войнами государств, а в каких различаются? Прежде чем ответить на этот вопрос, мы должны учесть, что не существует полярной противоположности этих двух типов военных действий; имеет место континуум — от самых малочисленных до самых больших обществ. Чем общество больше, тем большими вооруженными силами оно может распоряжаться, а потому у него меньше возможностей их скрыть, меньшее значение имеют набеги и засады силами небольших скрытно действующих отрядов и больше упор на открытые сражения крупных соединений. Руководство делается более сильным, более централизованным, а в больших обществах и более иерархичным: в национальных армиях имеются офицеры разных рангов, военный совет и главнокомандующий, в то время как в маленькие группы входят воины одинакового ранга, а в группах среднего размера (вроде союза Гутелу среди дани) появляются не слишком сильные (то есть использующие принуждение, а не опирающиеся на авторитет власти) вожди. Войны, которые ведут большие централизованные вождества, приближаются к тем, которые ведут небольшие государства. Несмотря на эту непрерывность — от малых обществ к большим, — все же полезно сравнить, как ведут военные действия большие и маленькие общества.

Одной из сходных черт является вопрос приобретения союзников. Так же как конфедерация вилихиман-валалуа искала союзников среди других конфедераций для борьбы с конфедерацией видайя и ее союзниками, во Второй мировой войне друг другу противостояли два союза, главными членами одного из которых были Британия, США и Россия, а другого — Германия, Италия и Япония. Для воюющих племен союзники даже более важны, чем для воюющих государств. Современные государства очень сильно различаются по уровню технологии, так что маленькая страна может больше полагаться на собственное технологическое и организационное превосходство, чем на поддержку союзников (вспомните успехи армии Израиля в войнах против гораздо более многочисленных армий арабских союзов). Однако традиционные войны обычно происходят между противниками, находящимися на сходном уровне технологий и организации, так что та сторона, которая имеет численное превосходство благодаря наличию союзников, с большей вероятностью окажется победительницей.

Другое сходство заключается в том, что сообщества всех размеров прибегают как к рукопашным схваткам, так и к поражению врага на расстоянии. Даже мелкие группы файю, сражавшиеся вокруг дома Кюглеров, были вооружены луками и стрелами, а дани метали копья, хотя Веджаке и Дженокму убили ударами копий (а не брошенным копьем). Дальность действия оружия растет с увеличением размера общества и уровнем технологий. Хотя римские солдаты продолжали пользоваться мечами в рукопашных схватках, их метательное оружие включало луки и стрелы, дротики, пращи и катапульты с дальностью действия до полумили. Ко времени Первой мировой войны немецкая армия имела гаубицу (прозванную «Большой Бертой»), обстреливавшую Париж с расстояния в 68 миль; современные межконтинентальные баллистические ракеты имеют радиус действия в половину экватора. Однако современные солдаты все еще должны быть готовы использовать пистолет или штык при схватке на близком расстоянии.

Психологические последствия этой все возрастающей дальности действия современного вооружения заключаются в том, что сегодня большинство убийств при военных действиях совершается «нажатием кнопки» — при бомбежке, артиллерийском обстреле, ракетном ударе, что позволяет солдатам убивать противников, не видя их и не преодолевая отвращения к убийству лицом к лицу. При любой традиционной войне воин выбирает мишень индивидуально и видит лицо врага, наносит ли он удар на близком расстоянии или выпускает стрелу с нескольких десятков ярдов. Мужчины в традиционных сообществах с детства поощряются к убийствам или по крайней мере знают, как убивать; граждане современных государств постоянно слышат, что убивать плохо, — до тех пор, пока в 18 лет не призываются в армию, не получают оружие и приказ целиться во врага и стрелять в него. Неудивительно, что значительная часть солдат Первой и Второй мировых войн — по некоторым оценкам, до половины — не могли себя заставить выстрелить в противника, в котором они видели такое же человеческое существо. Таким образом, если в традиционных сообществах отсутствует как отвращение к убийству врага, которого ты видишь лицом к лицу, так и вооружение, позволяющее преодолеть такое отвращение (убить противника на расстоянии, не видя его), то солдаты современных государств, не желая убивать лицом к лицу, располагают технологиями, позволяющими преодолеть это нежелание.

Что касается многочисленных различий между традиционными и современными военными действиями, то одно из них прямо вытекает из указанных выше особенностей психологии убийства. Даже когда современный солдат сталкивается с противником лицом к лицу, враг для него почти всегда — некто безликий, некто, кого он раньше никогда не встречал и к кому личной вражды не испытывает. В малочисленном традиционном сообществе, напротив, каждый человек знает в лицо и по имени не только всех членов своей общины, но и большинство врагов, которых он пытается убить: перемена союзников и периодические браки между соседями делают их всех лично известными друг другу. Поношения, которые воины дани выкрикивали друг другу во время битв, описанных в главе 3, включали и личные оскорбления. Читавшие «Илиаду» вспомнят, что греческие и троянские вожди обращались друг к другу по имени, прежде чем вступить в битву и попытаться убить друг друга: знаменитым примером служат речи, с которыми обращались друг к другу Ахилл и Гектор перед поединком, в котором Ахилл смертельно ранил Гектора. Личная месть врагу, который убил одного из ваших родственников или друзей, играет важнейшую роль в традиционных войнах, но гораздо меньшую или вовсе никакой — в войнах современных государств.

Другим психологическим различием является готовность к самопожертвованию, столь ценимая в современных армиях и совершенно неизвестная в традиционных сообществах. Современным солдатам не раз приходилось совершать во имя своей страны нечто, весьма вероятно означавшее их гибель, — например, атаковать на открытой местности заграждения из колючей проволоки. Другие солдаты даже решали пожертвовать собой (например, накрыв собой готовую взорваться гранату), чтобы спасти жизни товарищей. Во время Второй мировой войны тысячи японских солдат, сначала добровольно, а потом по приказу, совершали самоубийственные атаки: пилоты-камикадзе направляли управляемые человеком торпеды в американские корабли. Такое поведение требует, чтобы в будущих солдатах с детства воспитывалось чувство долга и готовность к самопожертвованию ради своей страны или религии. Я никогда не слышал о подобном поведении во время традиционных войн на Новой Гвинее: цель каждого воина — убить врага и остаться в живых самому. Например, когда при набеге вилихиман 11 мая 1961 года был пойман и убит Хуваи — член конфедерации видайя, двое его товарищей, видя численное превосходство противника, убежали, не пытаясь спасти товарища. А когда 10 июня видайя из засады поймали и убили подростка Веджаке из конфедерации вилихиман, трое мужчин и подростков, бывшие вместе с Веджаке, убежали тоже.

Традиционные сообщества и государства отличаются друг от друга в том, кем являются их солдаты. Армии всех государств включают профессиональных военных, которые могут годами продолжать службу, в то время как гражданское население производит продовольствие не только для себя, но и для своих солдат. Профессионалы составляют или всю армию (как в современных Соединенных Штатах), или им помогают (обычно во время войны) непрофессиональные добровольцы или призывники. В отличие от этого все воины групп или племен, как воины дани, описанные в главе 3, и большинство воинов вождеств — непрофессионалы. Это охотники, земледельцы или скотоводы, прекращающие свои работы по добыванию средств к существованию на период от нескольких часов до нескольких недель ради военных действий, а потом возвращающиеся домой, потому что требуется их участие в охоте, севе или сборе урожая. Поэтому пребывание традиционных «армий» в состоянии войны длительное время невозможно. Это основополагающее различие давало решающее преимущество европейским колониальным войскам при завоевании племен и вождеств по всему миру. Некоторые из неевропейских народов, такие как новозеландские маори, аргентинские индейцы арауканы, североамериканские индейцы сиу и апачи, были целеустремленными и умелыми воинами и могли собрать значительные силы на короткий период времени; они иногда одерживали блистательные победы над европейскими армиями. Однако они неизменно теряли силы и в конце концов терпели поражение, потому что им приходилось прекращать военные действия, чтобы возобновить производство продовольствия, в то время как европейские солдаты могли воевать непрерывно.

Современные военные историки постоянно обсуждают факт, который, на их взгляд, говорит о «неэффективности» традиционных военных действий: сотни воинов могут сражаться целый день, в результате чего никто не бывает убит (или жертвами становятся всего один-два человека). Причина этого отчасти, конечно, заключается в том, что традиционные сообщества не имеют артиллерии, бомб и другого вооружения, способного убить много человек сразу. Однако есть и другие причины: непрофессионализм племенных армий и отсутствие сильного руководства. Воины не проходят совместной тренировки, которая позволила бы им наносить больший урон благодаря планированию или хотя бы координации стрельбы: лучники нанесли бы больший урон, если бы стреляли залпами, а не как попало, — противник может уклониться от отдельной стрелы, но не от целого дождя стрел. Тем не менее дани, как и большинство других племенных воинов, никогда не пытались синхронизировать свою стрельбу (исключение — инуиты северо-западной Аляски). Дисциплина и организованность воинов находится на примитивном уровне; даже если перед битвой отряды хорошо организованы, они быстро распадаются и сражение превращается в беспорядочную драку. При традиционных военных действиях вожди не могут отдавать приказы в отличие от командиров современных армий, где наказание за неподчинение — военный трибунал. Резня 1966 года, разрушившая союз Гутелу, явилась, возможно, следствием неспособности Гутелу помешать горячим головам из числа северных воинов убивать их южных союзников.

Одно из двух самых значительных различий между традиционными военными действиями и войнами, которые ведут государства, — это различие между тотальной и ограниченной войной. Мы, американцы, привыкли думать о тотальной войне как о новой концепции, предложенной генералом северян Уильямом Текумсе Шерманом во время гражданской войны в Америке (1861-1865). Войны, которые ведут государства и большие вождества, обычно имеют ограниченные цели: уничтожить армию противника и его способность сопротивляться, но стороны обычно не ставят себе целью разорить территорию противника и стараются сохранить его ресурсы и гражданское население, потому что завоеватель рассчитывает их использовать. Генерал Шерман во время своего «марша к морю» (от лежащей вдали от побережья Атланты к Атлантическому океану), продвигаясь через центральные районы Конфедерации, а потом на север через Южную Каролину, развязал откровенную тотальную войну, уничтожая все, что можно было применить в военных целях, и подрывая боевой дух южан. Он захватывал продовольствие, сжигал посевы, забивал скот, уничтожал сельскохозяйственную технику, сжигал хлопок и хлопкоочистительные машины, разрушал железные дороги, взрывал мосты, фабрики, мельницы и дома. Действия Шермана основывались на философии войны, которую он сформулировал так:

Война — это жестокость, и облагородить ее нельзя. Мы сражаемся не только с вражескими армиями, но и с враждебным народом, и должны заставить молодых и старых, богатых и бедных почувствовать тяжелую руку войны. Мы не можем изменить сердца этих южан, но можем сделать войну такой ужасной, вызвать такое отвращение к ней, что сменится несколько поколений, прежде чем они снова обратятся к войне.

Однако Шерман все же не истреблял гражданское население Юга и солдат Конфедерации, которые сдавались или попадали в плен.

Хотя действия Шермана были действительно совершенно исключительными по стандартам военной практики государств, не он изобрел тотальную войну. На самом деле это была умеренная форма того, что группы и племена практиковали на протяжении десятков тысяч лет, что подтверждается находкой останков жертв резни в немецком Тальхайме, описанной выше. Государственные армии берут пленных, потому что могут их прокормить, охранять, использовать как рабочую силу и не давать им сбежать. Традиционные «армии» не берут врага в плен, потому что ничего из перечисленного сделать не могут. Окруженные или побежденные воины не сдаются, потому что знают: их все равно убьют. Самые ранние исторические или археологические свидетельства пленения относятся ко временам городов-государств в Месопотамии примерно 5,000 лет назад; практические проблемы использования пленников решались так: их ослепляли, чтобы они не могли убежать, и приставляли к работам, которые можно было выполнять без помощи зрения, таким как прядение или вскапывание огорода. Некоторые большие, оседлые, экономически специализированные племена и вождества охотников-собирателей, такие как индейцы северо-западного побережья Тихого океана и индейцы калуса из Флориды, также могли обращать пленников в рабство и использовать их труд.

Впрочем, для сообществ более примитивных, чем жители Двуречья, индейцы северо-западного побережья Тихого океана и калуса, живые побежденные враги не имели ценности. Целью войны у дани, форе, инуитов северо-запада Аляски, жителей Андаманских островов и многих других племен был захват земель врага и истребление населения обоего пола и всех возрастов; так, десятки женщин и детей дани были убиты в резне 4 июня 1966 года. Другие традиционные сообщества, такие как нуэры, совершая набеги на динка, действовали более избирательно: они убивали мужчин, детей и старух, а женщин брачного возраста уводили, чтобы насильно выдать замуж за нуэров; маленьких детей забирали и воспитывали как нуэров. Индейцы яномамо также щадили вражеских женщин, чтобы использовать их в качестве жен.

Тотальная война, которую ведет традиционное сообщество, означает также мобилизацию всех мужчин; например, в битве дани 6 августа 1961 года участвовали и мальчики старше шести лет. В войнах, которые ведут государства, обычно участвуют армии взрослых профессионалов, составляющих небольшую пропорцию населения. Великая армия Наполеона, с которой он вторгся в Россию в 1812 году, насчитывала 600 тысяч человек и была огромной по стандартам XIX века, однако это число составляло всего 10% от всего населения Франции того времени (на самом деле даже меньше, потому что часть солдат Наполеона была не французами, а жителями стран-союзниц). Даже в современных армиях государств боевые подразделения уступают в численности силам поддержки: сейчас пропорция в армии США составляет 1:11. Дани отнеслись бы с презрением к армиям Франции и США, неспособным выставить на поле боя значительную часть всего своего населения. Однако дани нашли бы вполне понятными действия Шермана во время его марша к морю, поскольку они напоминают набег самих дани, в ходе которого сжигаются десятки селений и угоняются свиньи.

Прекращение военных действий 

Еще одно важное различие между войнами, которые ведут племена и государства (после уже рассмотренного различия между тотальными и ограниченными военными действиями), заключается в том, насколько легко заканчивается война и заключается и поддерживается мир. Как видно на примере войны дани, описанной в главе 3, составной частью войн малочисленных народностей часто являются цепочки убийств из мести. Смерть кого-то на стороне А требует, чтобы эта сторона отомстила, убив кого-то на стороне В, представители которой теперь в свою очередь жаждут мести. Такие цепочки заканчиваются, только когда одна сторона полностью уничтожена или изгнана или когда обе стороны лишаются сил, претерпев много смертей и не предвидя возможности уничтожить или изгнать противника. Хотя сходные соображения применимы к окончанию войны между государствами, страны и большие вождества вступают в войну с гораздо более ограниченными целями, чем группы и племена: максимум, к чему они могут стремиться, — это завоевать всю территорию врага.

Однако племени гораздо труднее, чем государству (и большому централизованному вождеству), достичь решения об окончании военных действий и приступить к переговорам о перемирии с врагом, потому что государство располагает централизованным органом, принимающим решения, и профессиональными переговорщиками, в то время как у племени нет обладающего непререкаемой властью вождя и каждый член племени имеет собственное мнение. Еще труднее племени, в отличие от государства, поддерживать мир после того, как перемирие достигнуто. В любом обществе, будь это племя или государство, найдется некоторое число людей, недовольных мирным соглашением, каким бы оно ни было, и желающих напасть на врага по собственным личным причинам и вызвать новый всплеск противостояния. Правительство, обладающее монополией на власть и применение силы, обычно в силах удержать этих экстремистов; это недоступно слабому вождю племени. Поэтому мир, заключенный между племенами, хрупок и быстро нарушается, а это приводит к новому циклу военных действий.

Это различие между государствами и маленькими централизованными сообществами — главная причина того, почему государства вообще существуют. Политологи давно спорят о том, как возникли государства и почему массы подданных терпят своих королей, конгрессменов и их бюрократов. Политические лидеры не производят для себя продовольствия, они живут за счет продовольствия, производимого крестьянами или фермерами. Как сумели наши вожди убедить или заставить нас кормить их и почему мы позволяем им оставаться у власти? Французский философ Жан-Жак Руссо предполагал — правда, без всяких доказательств, подтверждающих его предположения, — что правительства возникают в результате рациональных решений масс, которые понимают, что их собственные интересы будут лучше соблюдаться под властью вождя и бюрократии. Но ни в одном случае формирования государства, известном историкам, не было замечено столь предусмотрительного расчета. Напротив, государства сформировались из вождеств благодаря конкуренции, завоеваниям, внешнему давлению: вождество с наиболее эффективным руководством более успешно противостояло врагам и побеждало в конкуренции с другими вождествами. Например, между 1807 и 1817 годами дюжины отдельных вождеств зулусов Юго-Восточной Африки, традиционно воевавшие друг с другом, были объединены в государство под властью вождя по имени Дингисвайо, который победил всех соперничавших между собой вождей благодаря тому, что лучше умел собирать армию, разрешать споры, управлять побежденными вождествами и своими собственными землями.

Несмотря на воодушевление, связанное с военными действиями, и их престижность, члены племен лучше, чем кто-либо, знают, какие страдания причиняет война: постоянное ощущение опасности, боль из-за гибели близких. Когда колониальным властям удавалось положить конец межплеменным войнам, представители племен признавали улучшение уровня жизни, которого сами они достичь не могли, потому что в отсутствие централизованного управления не могли прервать цепь кровной мести. Антрополог Стерлинг Роббинс записал со слов представителей народности ауяна с Нагорья Новой Гвинеи:

Жизнь стала лучше с тех пор, как пришло правительство, потому что человек теперь может есть, не оглядываясь через плечо, и может выйти из дома утром помочиться, не опасаясь, что его застрелят. Все мужчины признавались, что испытывали страх, сражаясь. Они смотрели на меня, как на умственно неполноценного, когда я об этом спрашивал. Воины признавались, что видят кошмары: им снится, что они оказались отрезаны от своих во время сражения и не могут найти дороги обратно.

Такая реакция объясняет удивительную легкость, с которой маленький патруль австралийских военных и местных полицейских смог положить конец межплеменным войнам на территории, которая потом стала независимым государством Папуа — Новая Гвинея. Явившись в воюющую деревню, представители правительства купили свинью, застрелили ее, чтобы продемонстрировать силу огнестрельного оружия, разрушили укрепления вокруг деревни и конфисковали щиты у всех воюющих групп, чтобы сделать самоубийственным любое противостояние. При этом им пришлось также застрелить нескольких новогвинейцев, которые осмелились напасть на пришельцев. Конечно, будучи людьми практическими, новогвинейцы оценили силу огнестрельного оружия. Однако невозможно было предсказать, что они так легко откажутся от войн, которые они вели тысячи лет, и каждое новое поколение с детства слышало восхваления военных подвигов, этой главной гордости каждого мужчины.

Объяснение этого удивительного исхода заключается в том, что новогвинейцы оценили преимущества гарантированного государством мира, который они сами, без вмешательства правительства, установить не могли. Например, в 1960-е годы я провел месяц на недавно умиротворенной территории Нагорья Новой Гвинеи, где 20,000 горцев, которые за десятилетие до этого постоянно воевали друг с другом, теперь жили мирно под наблюдением одного австралийского офицера и нескольких местных полицейских. Да, офицер и полицейские имели огнестрельное оружие, а новогвинейцы — нет. Однако если бы новогвинейцы на самом деле хотели возобновить войну друг с другом, им было бы очень легко перебить представителей правительства ночью, а то и устроить засаду днем. Они даже не пытались этого сделать. Это показывает, что местные жители оценили величайшее преимущество государственного управления: поддержание мира.

Влияние контактов с европейцами 

Приводил ли контакт с европейцами к усилению или ослаблению межплеменных войн или вообще не влиял на них? На этот вопрос нелегко дать прямой ответ, потому что если считать, что соприкосновение с европейцами влияет на интенсивность традиционных военных действий, то приходится автоматически отказать в доверии любому отчету стороннего наблюдателя на том основании, что само присутствие наблюдателя повлияло на наблюдаемый процесс и результаты наблюдения не отражают исходного положения вещей. Лоренс Кили использовал аналогию с арбузом: если предположить, что арбуз белый внутри и становится красным, лишь когда его разрезают ножом, то как можно доказать, что арбуз был красным изначально? Как можно узнать, какого он цвета?

Впрочем, многочисленные археологические данные и устные рассказы о войнах, происходивших до контакта с европейцами, делают малоправдоподобным предположение, будто традиционные народы были мирными до тех пор, пока не явились злобные европейцы и все не испортили. Нет сомнений в том, что контакты с европейцами или знакомство с другими формами государственного управления в конце концов почти всегда приводят к окончанию или ослаблению военных действий, потому что ни одно правительство не желает, чтобы войны мешали управляемости его территорий. Опыт этнографических наблюдений показывает, что в первый момент контакт с европейцами может привести как к обострению, так и к ослаблению межплеменных войн. Причины этого одни и те же — появление европейского оружия, новых болезней, новые возможности торговли, увеличение или сокращение запасов продовольствия.

Хорошо известный пример кратковременного обострения военных действий в результате контакта с европейцами — ситуация с маори, народом полинезийского происхождения, заселившим Новую Зеландию около 1200 года. Археологические раскопки крепостей маори свидетельствуют о постоянных войнах племен маори задолго до появления европейцев. Сообщения первых путешественников начиная с 1642 года и первых европейских поселенцев, появившихся здесь в 1790-х годах, описывают, как маори убивали европейцев и друг друга. Два фактора, связанных с появлением европейцев, в 1818-1835 годах привели к временному обострению смертоносности военных действий маори, известному в истории Новой Зеландии как «мушкетные войны». Одним из этих факторов было, конечно, появление мушкетов, при помощи которых маори могли гораздо эффективнее убивать друг друга, чем делали это раньше дубинками. Второй фактор, возможно, вас несколько удивит: это был картофель, который мы обычно не рассматриваем как нечто способное спровоцировать войну. Однако оказалось, что длительность набегов маори на другие группы и численность участников набега были ограничены количеством пищи, которое воины могли взять с собой. Изначально основным продуктом питания маори был батат. Ввезенный европейцами картофель (изначально происходивший из Южной Америки) в Новой Зеландии давал более высокие урожаи, чем батат, обеспечивал большие излишки продовольствия и позволял отправлять в набеги большие отряды и на более длительное время, чем раньше. После появления картофеля экспедиции маори ради убийства или порабощения других маори побили все предыдущие рекорды дальности: они совершали переходы на каноэ за тысячу миль. Сначала лишь немногие племена, жившие в местности, где постоянно торговали европейские купцы, могли получить мушкеты, которые они использовали для уничтожения племен, еще не имевших огнестрельного оружия. По мере распространения мушкетов мушкетные войны становились все более жестокими и кровопролитными; но в конце концов все уцелевшие племена обзавелись огнестрельным оружием, так что не осталось ни одного сообщества маори, которое по-прежнему было бы беззащитной мишенью; после этого мушкетные войны прекратились.

На Фиджи европейские мушкеты появились примерно в 1808 году, и фиджийцы смогли убивать друг друга гораздо эффективнее, чем раньше — дубинками, копьями и стрелами. Европейские ружья, корабли и стальные топоры в XIX веке временно способствовали расцвету охоты за головами на Соломоновых островах: в отличие от каменного, стальным топором, не теряющим своей остроты, можно обезглавить многих людей. Подобным же образом европейские ружья и лошади способствовали распрям индейских племен на Великих равнинах Северной Америки, а европейские ружья и работорговцы стимулировали межплеменные войны в Центральной Африке. Для каждого из сообществ, которые я только что упомянул, войны были эндемичны задолго до появления европейцев, однако контакт с европейцами привел к обострению военного противостояния, которое продолжалось несколько десятилетий (Новая Зеландия, Фиджи, Соломоновы острова) или столетий (Великие равнины, Центральная Африка), прежде чем сошло на нет.

В других случаях появление европейцев или других чужаков приводило к окончанию войн без всяких признаков этой первоначальной вспышки. Во многих частях Нагорья Новой Гвинеи первыми европейцами были правительственные патрули, которые немедленно прекращали кровопролитие еще до того, как там могли бы появиться европейские торговцы, миссионеры или даже европейские товары. Когда в 1950-е годы африканские !кунг впервые были обследованы антропологами, они уже не устраивали набегов, хотя число убийств внутри группы или в соседних группах оставалось высоким до 1955 года. Четыре из пяти последних убийств (в 1946,1952 и 1955 годах) привели к тому, что власти Ботсваны отправили убийц в тюрьму, и этот факт плюс доступность суда, который мог бы разрешить споры, заставил !кунг после 1955 года отказаться от убийств как средства уладить конфликт. Впрочем, устная традиция !кунг рассказывает о набегах, имевших место за несколько поколений до описываемых событий, до тех пор, пока участившиеся контакты с тсвана[13] не привели к появлению у !кунг стрел с железными наконечниками и к другим переменам. Каким-то образом эти контакты положили конец набегам задолго до того, как полиция Ботсваны стала арестовывать убийц.

Мой последний пример взят с северо-западной Аляски, где широко распространенные ранее распри и убийства в среде двух инуитских племен — юпик и инупиатов — закончились в течение десятилетия с момента контакта с европейцами, но не вследствие патрулирования, появления полиции или судов, карающих за убийство, а по совершенно другим причинам. Прекращение войн в народности юпик объясняют эпидемией оспы 1818 года, сильно сократившей численность нескольких групп. Конец военных действий среди инупиатов связан с увлечением коммерцией — доходы от торговли мехами с европейцами стали стремительно расти после 1848 года, а продолжение распрей помешало бы торговле.

Таким образом, долговременный эффект контактов с европейцами, племенем тсвана и другими чужаками почти всегда заключался в прекращении племенных войн. Кратковременный же эффект бывал различен: или немедленное прекращение распрей, или временная вспышка, а уже потом прекращение. Таким образом, нельзя сказать, что традиционные военные действия есть результат контакта с европейцами.

Тем не менее отрицание факта войн в племенном обществе имеет долгую традицию в западной науке. Жан-Жак Руссо, чья спекулятивная теория формирования государств, не имеющая никаких фактических подтверждений, уже упоминалась, выдвинул столь же умозрительную и бездоказательную теорию войн: он утверждал, что существующие в естественных условиях люди от природы сострадательны, а войны якобы начались только с возникновением государств. Подготовленные этнографы, изучавшие традиционные сообщества в XX веке, по большей части обнаруживали, что племена и группы уже умиротворены колониальной администрацией, пока некоторым исследователям не удалось стать свидетелями последних примеров традиционных войн в 1950-х и 1960-х годах на новогвинейском Нагорье и в Амазонии. Данные археологических раскопок древних фортификационных сооружений — рвов и палисадов вокруг поселений — часто игнорировались, или их объясняли просто необходимостью «отгородиться», или трактовали как «символ недопущения чужого». Однако доказательства бытования традиционных войн, основывающиеся на прямых наблюдениях, или на устной истории, или на археологических свидетельствах, настолько многочисленны, что остается только удивляться тому, почему до сих пор идут споры на этот счет.

Одной из причин этого является тот факт, что действительно трудно понять, какой была традиционная война до контакта или в годы первых контактов с европейцами. Воины быстро понимают, что явившиеся к ним антропологи не одобряют их распри, а потому стараются не брать гостей с собой в набеги и не позволяют им свободно снимать битвы: условия, в которых снимала гарвардская экспедиция, были уникальными. Другой причиной служит то обстоятельство, что кратковременный эффект контакта на межплеменные войны может оказаться двояким и должен оцениваться в каждом случае непредвзято. Так или иначе, весьма часто встречающиеся утверждения, что традиционных войн вообще не существует, по-видимому, связаны не с недостатком доказательств, а скорее с нежеланием их принять и содержательно анализировать. Почему так происходит?

Тут может иметь место несколько причин. Ученым свойственно относиться с симпатией к представителям традиционных народностей, среди которых они живут годами, и даже идентифицировать себя с ними. Ученые считают войну злом, знают, что большинство их читателей также считают ее злом, и не хотят, чтобы народ, среди которого они живут, рассматривался как «плохой». Другой причиной служит безосновательное утверждение (его безосновательность будет обсуждаться ниже), согласно которому страсть к войне коренится в самой природе человека. Это ведет к неверному заключению о том, что войну невозможно остановить, а это заключение, в свою очередь, заставляет отрицать, что войны в прошлом были широко распространены (ведь сегодня мы их не наблюдаем). Еще одной причиной является стремление некоторых государств и колониальных администраций избавиться от «туземных» народов, полностью подчинив их себе, лишив собственности или даже закрыв глаза на их истребление. Обвинение в воинственности используется для оправдания подобного дурного обращения, так что ученые стремятся устранить этот предлог и опровергнуть это обвинение.

Я солидарен с учеными, возмущенными угнетением коренного населения. Однако отрицание действительного положения дел, реальности традиционных войн из-за того, что эта реальность используется в неприглядных политических целях, — плохая стратегия по той же причине, по которой плохой стратегией является любое отрицание реальности, ради какой бы похвальной политической цели оно ни совершалось. Дурно обращаться с традиционными народами нельзя не потому, что их лживо обвиняют в излишней воинственности, а потому, что это в принципе несправедливо. Факты в отношении традиционных войн, как и факты относительно любого другого противоречивого явления, должны наблюдаться и изучаться, и рано или поздно истинное положение дел станет известно. А когда оно и в самом деле станет известно, отрицание учеными реальности традиционных войн ради благих политических целей скомпрометирует сами эти благие цели. Права традиционных народов должны опираться на моральные основания, а не на ложную картину их мира (пусть и составленную из благих побуждений), которую легко опровергнуть.

Воинственные животные, мирные люди 

Если определить войну так, как я сделал это выше, — «насилие, повторяющееся между группами, принадлежащими к соперничающим политическим образованиям, и санкционированное этими образованиями» — и если при этом трактовать понятия «политическое образование» и «санкция» расширительно, то окажется, что войны характерны не только для человечества, но и для некоторых видов животных. Наиболее часто упоминаются при обсуждении человеческих войн шимпанзе, потому что именно шимпанзе — один из двух существующих в настоящее время ближайших родственников человека в животном мире. Войны между шимпанзе напоминают военные действия человеческих групп или племен и состоят из спонтанных стычек или целенаправленных набегов, совершаемых взрослыми самцами. Подсчитанные военные потери шимпанзе составляют 0,36% в год (т.е. в популяции из 10,000 шимпанзе в год гибнет в результате войн 36 особей); это сравнимо с военными потерями в традиционных человеческих сообществах. Означает ли это, что способность к войне была напрямую унаследована человеком от его предков-обезьян, а значит, это врожденная способность, и мы заранее запрограммированы на войну, и, следовательно, войны неизбежны и не могут быть предотвращены?

Ответ на все эти вопросы отрицательный. Шимпанзе — не генетические предки человека; шимпанзе и люди произошли от общего предка, который жил примерно 6,000,000 лет назад и от которого современные шимпанзе могут отличаться сильнее, чем современные люди. Нельзя утверждать, что все потомки этого общего предка ведут войны: бонобо (раньше называвшиеся карликовыми шимпанзе), которые происходят от того же общего предка и генетически отстоят от нас на таком же расстоянии, как шимпанзе, и являются нашим вторым ближайшим родственником в животном мире, не воюют (как и некоторые человеческие традиционные сообщества). Среди общественных животных, помимо шимпанзе, некоторые (например, львы, волки, гиены и некоторые виды муравьев) практикуют смертельные схватки между группами, в то время как другим это несвойственно. Очевидно, эти схватки возникают спонтанно и периодически повторяются, но это не является (неизбежным для общественных животных, в частности для эволюционной линии приматов и в особенности для современных человеческих сообществ. Ричард Рэнгем утверждает, что виды общественных животных, ведущих войны, отличаются от тех, которые войн не ведут, главным образом двумя особенностями — интенсивной конкуренцией из-за ресурсов и наличием групп разного размера, так что большие группы иногда встречают маленькие группы или отдельные особи, на которые можно напасть и победить за счет численного превосходства без особого риска для агрессора.

Что касается генетического базиса человеческих войн, если, конечно, такой базис существует, то о нем можно говорить в таком же расширительном смысле, как о генетической основе кооперации и множестве других видов многогранного человеческого поведения. Другими словами, человеческий мозг, гормоны и инстинкты задаются в конечном счете генами, так же как гены контролируют синтез гормона тестостерона, ассоциирующегося с агрессивным поведением. Однако нормальный уровень агрессивности, как и нормальный рост человека, регулируется многими различными генами, факторами среды и социальными факторами (такими, например, как влияние питания в детстве на рост взрослого человека). Он не похож на зависящие от единственного гена особенности, такие как гемоглобин серповидных эритроцитов, который у человека — носителя этого гена — синтезируется независимо от питания в детстве, других генов или конкуренции в окружающей среде. Как воинственность, так и ее противоположность — кооперация — широко распространены, но по-разному проявляются в человеческих сообществах. Мы уже видели в главе 1, что сотрудничеству между соседними человеческими общинами способствуют некоторые особенности окружающей среды, такие как переменный уровень ресурсов на протяжении года или в разные годы, и степень этого сотрудничества зависит от того, обладает или нет территория всеми ресурсами, необходимыми для выживания. Кооперация между соседними малочисленными народностями не является неизбежной или генетически запрограммированной; имеются понятные причины, по которым одни общины сотрудничают больше, а другие — меньше.

Подобным же образом существуют внешние причины, по которым некоторые человеческие сообщества миролюбивы, хотя большинство — нет. Современные государства в течение более или менее недавнего прошлого по большей части участвовали в войнах, хотя некоторые из них по вполне объяснимым причинам этого избежали. Государство Коста-Рика в Центральной Америке в последнее время не вело войн и даже в 1949 году распустило армию, потому что в стране исторически сложились относительно эгалитарные и демократические традиции, а со стороны единственных соседей (Никарагуа и Панамы) угрозы не исходило; с другой стороны, эти соседи не имеют ценных объектов, которые стоило бы завоевывать (за исключением Панамского канала, который защищает армия США). Швеция и Швейцария давно не участвуют в войнах (хотя в прошлом Швеция войны вела), потому что у них имеются агрессивные, значительно более сильные и обладающие гораздо большим населением соседи (Германия, Франция и Россия). Шведы и швейцарцы не могли бы надеяться завоевать своих соседей и успешно удерживают их от нападения на себя, вооружившись до зубов.

Подобно этим современным государствам, не вовлеченным в недавние войны, существует небольшое меньшинство традиционных сообществ, тоже миролюбивых по вполне объяснимым причинам. Полярные эскимосы Гренландии жили настолько изолированно, что не имели соседей, не имели внешних контактов и не имели возможности вести войну, даже если бы захотели. Были сообщения о миролюбии нескольких небольших групп бродячих охотников-собирателей, живущих в условиях очень малой плотности населения в суровой и скудной окружающей среде; для прокормления этим людям нужны огромные территории, для них также характерно отсутствие собственности, которую стоило бы защищать или завоевывать, и относительная изоляция от других групп. Подобные группы представлены индейцами шошонами из Большого Бассейна в США, боливийскими индейцами сирионо, некоторыми пустынными племенами Австралии и нганасанами северной Сибири. К земледельцам, не имеющим истории войн, относятся индейцы мачигенга из Перу, живущие в лесу, в скудной местности, не представляющей интереса для других, на не слишком плодородных участках земли, которые не стоят того, чтобы их завоевывать или отстаивать, и отличающиеся очень низкой плотностью населения (возможно, вследствие недавней демографической катастрофы, связанной с каучуковым бумом).

Таким образом, нельзя утверждать, что некоторые сообщества изначально (то есть генетически) миролюбивы, в то время как другие воинственны. По-видимому, люди прибегают или не прибегают к войнам в зависимости от того, будет ли им выгодно начать военные действия и/или необходимо защищаться от нападения других. Большинство человеческих сообществ в войнах участвовали, но есть и такие, которые по вполне рациональным причинам этого избегли. Иногда утверждают, что такие «миролюбивые» народы (например, семанг, !кунг, африканские пигмеи) обладают более кротким нравом, однако эти «кроткие» народности постоянно практикуют внутригрупповое насилие (убийства); при этом у них есть веские причины воздерживаться от организованного межгруппового насилия, то есть войны. Когда британская армия в 1950-е годы начала привлекать обычно миролюбивых семанг к тому, чтобы они выслеживали и убивали повстанцев-коммунистов в Малайе, те делали это с большим энтузиазмом. В равной мере бесполезно спорить о том, являются ли люди врожденно склонными к агрессии или к сотрудничеству. Все человеческие сообщества практикуют и то и другое; какой образ действий возобладает, зависит от обстоятельств.

Поводы для традиционных войн 

Почему традиционные сообщества ведут войны? Можно попытаться ответить на этот вопрос разными способами. Самый простой метод — не пытаться интерпретировать объявленные или вскрывать подспудные мотивы, а просто выяснить, какие блага получают от войны победители. Второй метод — опрашивать участников о том, что ими движет (каковы «непосредственные» причины войны). Имеется и еще один путь: попытаться все же выявить подлинные мотивы («исходные» причины войны).

Известно, что победители в традиционной войне получают многочисленные преимущества. Перечислим основные из них, не пытаясь распределить по важности: это увеличение престижа, захват детей, крупного рогатого скота, продовольствия, человеческих голов (в случае охотников за головами), лошадей, человеческих тел (в случае каннибалов), земель, ресурсов (рыбные места, фруктовые сады, огороды, солеварни, копи), свиней, рабов, торговых привилегий, жен.

Однако причины войны, как их объясняют ее участники, как и причины большинства важных решений вообще, необязательно заключаются в желании обрести перечисленные блага. В этом, как и в других сферах жизни, люди могут не осознавать истинные причины или не желают быть откровенными. О каких же причинах войны говорят люди?

Самым частый ответ — «месть»: необходимо отомстить за убийство соплеменников или членов группы, потому что большинству межплеменных сражений предшествовали другие сражения, а не длительный период мира. Примеры, приведенные в главе 3, иллюстрируют причины для войны у дани: жажда мести со стороны вилихиман за смерти в январе, 10 и 27 апреля, 10 июня, 5 июля и 16 августа 1961 года, а со стороны видайя — с 3 апреля по 29 мая.

Если месть — основной мотив продолжения войны, то какие мотивы привели к ее началу? На Нагорье Новой Гвинеи обычными ответами являются: «женщины» и «свиньи». Для мужчин-новогвинейцев, как и для мужчин из других частей света, женщины служат причиной бесконечных распрей: они участницы или жертвы супружеских измен, объекты похищений или изнасилований, они убегают от мужей, становятся причиной препирательств из-за цены их покупки. Яномамо и многие другие народности тоже называют женщин как главную причину войн. Когда антрополог Наполеон Шаньон рассказал вождю яномамо о том, как люди из его «группы» (т.е. американцы и англичане) «совершали набеги» на своих врагов (немцев), вождь предположил: «Вы, наверное, устраивали набеги, чтобы украсть женщин, верно?» Такой мотив больше нельзя приложить к современным большим государствам. Однако причиной Троянской войны было похищение жены царя Менелая Елены сыном царя Приама Парисом; это свидетельствует о том, что женщины оставались casus belli по крайней мере еще во времена маленьких древних государств.

Что касается новогвинейцев, рассматривающих свиней на равных с женщинами как причину войны, вспомните, что свиньи на Новой Гвинее — это не просто еда и самый важный источник белка; они также главный признак богатства и престижа и конвертируются в женщин, будучи основной составляющей платы за выкуп невесты. Как и женщины, свиньи склонны бродить и «изменять» своим хозяевам, их легко похитить или украсть; тем самым они провоцируют бесконечные конфликты.

Для других народностей свиней заменяют другие виды домашних животных, в первую очередь коровы и лошади, как величайшая мера богатства и причина споров. Нуэры так же одержимы коровами, как новогвинейцы — свиньями, и главной целью нуэров являются набеги на динка и другие племена нуэров с целью украсть коров. Для нуэров крупный рогатый скот становится причиной раздоров в ходе торговли и выплат компенсаций («ты заплатил мне не теми коровами, которых обещал»). По словам одного нуэра, которого цитирует Эванс-Притчард, «больше людей умерло ради коров, чем по любой другой причине». В разжигании войн между индейцами Большого Бассейна Северной Америки и среди народов азиатских степей роль коров и свиней играли лошади. У других народностей помимо женщин и домашних животных, которых желают, крадут, из-за которых спорят, в такой роли выступают многие иные материальные объекты.

Малочисленные сообщества ведут войны ради приобретения не только женщин-жен, но и других индивидов для других целей. Нуэры захватывают детей динка, чтобы воспитать их как нуэров и пополнить численность своего народа. Длинный список охотников за головами, отправлявшихся на войну, чтобы захватывать и убивать врагов ради их голов, включает новогвинейские племена асмат и маринд, ровиана с Соломоновых островов, разные народности Азии, Индонезии, островов Тихого океана, Ирландии, Шотландии, Африки и Южной Америки. К каннибалам, поедавшим захваченных или убитых врагов, относились жители Карибских островов, некоторых районов Африки и обеих Америк, Новой Гвинеи и многих островов Тихого океана. Захват врагов для использования в качестве рабов практиковался некоторыми сложными вождествами и союзами племен, такими как население северо-запада Новой Гвинеи и западных Соломоновых островов, коренными жителями северо-западного побережья Америки и Флориды, Западной Африки. Крупномасштабное рабовладение было распространено во многих, а может быть, и в большинстве государств, включая полисы Древней Греции, Римскую империю, Китай, Оттоманскую империю и европейские колонии в Новом Свете.

Существуют еще по крайней мере два часто встречающихся явления, которые представители традиционных сообществ называют в качестве поводов для войны. Одно из них — колдовство. На Новой Гвинее и в других малочисленных общинах обычная практика — винить в любой беде (например, болезни или смерти, которые мы сочли бы вполне естественными) враждебного колдуна, которого необходимо выявить и убить. Другим поводом является общепринятый взгляд на соседей как на исконно плохих людей, врагов, недочеловеков, предателей, заслуживающих нападения на них независимо от того, совершили ли те какое-либо преступное деяние. Я уже приводил пример в главе 3: ответ мужчины вилихиман женщине дани на вопрос о том, почему он пытается убить видайя: «Они наши враги, почему бы нам их не убивать? Они же не люди».

В добавление ко всем этим конфликтам из-за людей и домашних животных регулярно называются земельные споры. Типичным примером является спор из-за земли, который я описывал в главе 1, между моими друзьями-горцами и их живущими у реки соседями за вершину хребта между их деревнями.

Глубинные причины 

Причины войн, перечисленные членами малочисленных сообществ: желание захватить женщин, детей, головы врагов и т.д., — это еще не весь список. Впрочем, достаточно объяснить, почему названные мотивы сами по себе не являются удовлетворительным объяснением начала военных действий. Соседи, независимо от того, к какой народности они принадлежат, всегда имеют женщин, детей, головы, съедобные тела; многие или большинство традиционных сообществ обладают домашними животными, прибегают к колдовству и могут рассматриваться соседями как плохие люди. Жажда заполучить все перечисленное выше и споры из-за этого не приводят с неизбежностью к войнам. Даже в особенно воинственных сообществах первая реакция на конфликт — попытка разрешить его мирно, например с помощью выплаты компенсации (см. главу 2). Только в том случае, если эти попытки не приносят результата, обиженная сторона обращается к насилию. Почему же переговоры по поводу компенсаций у одних народностей с большей вероятностью заканчиваются неудачей, чем у других? Почему возникают такие различия, если захват женщин и прочие вышеупомянутые мотивы заявляются повсеместно?

Глубинные факторы возникновения войн суть необязательно те, которые сами участники осознают или провозглашают. Например, одна из теорий, обсуждаемая антропологами, называет глубинной причиной войн среди яномамо желание получить недостающий в рационе белок путем расширения охотничьих угодий. Однако ведущие традиционный образ жизни яномамо не знают, что такое белок, и продолжают называть в качестве причины войны женщин, а не доступность охотничьих ресурсов. Значит, даже если бы протеиновая теория была верна (что необязательно так), мы никогда не узнали бы об этом от самих яномамо.

К несчастью, определение глубинных факторов, о которых вы не можете узнать, расспрашивая людей, — вещь гораздо более затруднительная, чем понимание тех непосредственных мотивов, которые люди могут вам описать. Достаточно вспомнить трудности в осознании глубинных причин Первой мировой войны, существующие, несмотря на доступность огромного количества документов, изучению которых посвятили свои жизни сотни историков. Все знают, что непосредственным поводом для начала войны было убийство эрцгерцога Франца Фердинанда, наследника трона империи Габсбургов. Покушение совершил в Сараево 28 июня 1914 года сербский националист Гаврила Принцип. Однако множество других глав государств и наследников престола бывали убиты в результате покушений, и это не повлекло столь тяжелых последствий; каковы же глубинные причины того, что именно это убийство привело к Первой мировой войне? В качестве возможных причин рассматриваются существовавшие до войны системы союзов, национализм, угроза стабильности двух основных многонациональных империй (Габсбургской и Оттоманской), территориальный спор из-за Эльзаса и Лотарингии, разногласия по поводу правил судоходства в проливе Дарданеллы, рост экономической мощи Германии. Но раз мы не можем прийти к согласию относительно глубинных причин Первой мировой войны, то нам не приходится ожидать, что и понимание глубинных причин традиционных войн окажется более легким. Тем не менее ученые, занимающиеся военными действиями малочисленных народностей, обладают значительным преимуществом по сравнению с теми, кто изучает мировые войны: мы имеем для сравнения почти неограниченное число войн.

Глубинный фактор, который чаще всего называют как причину традиционных войн, — приобретение территории или других недостающих ресурсов, таких как места промысла рыбы, солеварни, копи или человеческий труд. Если не считать суровых и переменчивых условий окружающей среды, делающих плотность населения временно или постоянно низкой, человеческие сообщества сначала растут, используя собственную территорию и ресурсы, а расти дальше могут только за счет других сообществ. Поэтому люди начинают войны, чтобы захватить земли или ресурсы, принадлежащие другим группам, или чтобы защитить свои земли и ресурсы, которые пытаются захватить другие группы. Например, Гитлер писал и говорил о том, что Германия нуждается в увеличении жизненного пространства на восток, но к востоку от Германии жили русские и другие славяне, так что цель завоевания жизненного пространства заставила Гитлера напасть на Польшу, а затем на Россию, чтобы захватить, поработить или уничтожить живших там славян.

Наиболее интенсивную проверку теории о том, что к войнам ведет именно нехватка земель и ресурсов, провели Кэрол и Мелвин Эмбер, использовавшие кросс-культурную выборку из 186 сообществ. На основании этнографических данных об этих сообществах, содержащихся в Региональном архиве человеческих отношений (международной организации, занимающейся кросс-культурными исследованиями), Эмберы оценили несколько причин нехватки ресурсов: частоту неурожаев, природных катаклизмов, таких как засухи или морозы, скудость продовольствия. Как оказалось, эти явления были сильнейшими предикторами частоты войн. Авторы сделали вывод о том, что люди ведут войны, чтобы захватить ресурсы (в особенности землю) у своих врагов и тем самым защитить себя от непредсказуемой нехватки ресурсов в будущем.

Хотя такая интерпретация убедительна, ее доказательства не всегда очевидны, так что ее принимают не все ученые. В результате некоторых традиционных войн проигравшие обращаются в бегство, а их земли действительно оккупируют победители, но бывает, что земля побежденных на некоторое время остается незанятой. Незаметно, чтобы традиционные войны всегда были более интенсивными и жестокими в более густо населенных областях; некоторые места обитания, учитывая образ жизни их обитателей, могли бы с успехом прокормить гораздо более многочисленное население, чем другие. Например, охотники-собиратели, живущие в пустыне, где плотность населения не превышает пять человек на квадратную милю, испытывают большую нехватку ресурсов и больше стремятся расширить свою территорию, чем земледельцы, живущие с плотностью населения в 100 человек на квадратную милю на плодородных, теплых, хорошо увлажненных землях. Таким образом, значение имеет не сама по себе плотность населения, а отношение плотности населения к обилию ресурсов, что часто означает их реальный или потенциальный дефицит. Частота военных столкновений и в самом деле возрастает с плотностью населения, если сравнивать традиционные народности, ведущие сходный образ жизни и живущие в сходной среде.

К другим глубинным факторам, предлагаемым на роль причин традиционных войн, относятся факторы социальные. Люди могут начать войну, чтобы удерживать на расстоянии беспокойных соседей или чтобы вообще от них избавиться; может быть, им нужно завоевать репутацию воинственного народа, чтобы устранить опасность нападений со стороны соседей, которые без колебаний напали бы на любого, о котором известно, что он не готов защищаться. Такая социальная интерпретация не исключает предыдущей теории: глубинной причиной желания удерживать соседей на расстоянии может быть стремление надежно контролировать собственные земли и ресурсы. Однако стоит упомянуть, что соображения общественного характера могут быть фактором, не связанным с вопросом ресурсов, потому что стремление держаться подальше от соседей может привести к действиям гораздо более экстремальным, чем те, что необходимы для защиты собственных ресурсов.

Например, примерно 500 лет назад население Финляндии было в основном сосредоточено на морском побережье, а внутренние лесистые области были заселены слабо. Когда отдельные семьи и небольшие группы начали продвижение внутрь страны, то эти колонисты старались обосновываться как можно дальше друг от друга. Финские друзья рассказывали мне, как эти колонисты совершенно не выносили близости других людей. Человек расчищал для себя и своей семьи маленький участок леса на берегу реки и радовался отсутствию любых признаков того, что у него есть соседи. Однако в один прекрасный день он с ужасом видел, что по реке плывет спиленное бревно. Значит, кто-то еще живет выше по течению! В гневе поселенец начинал красться вверх, по реке сквозь лесную чащу, чтобы выследить пришельца. В первый день он не встречал ни души; на второй — опять никого. Наконец на третий день он выходил к новой расчистке, где трудился другой колонист. Он убивал этого поселенца и еще три дня возвращался к своему хутору и своему семейству, довольный тем, что снова обеспечил своей семье уединение. Хотя эта история может быть легендарной, она иллюстрирует социальные факторы, заставляющие малочисленные сообщества беспокоиться о присутствии даже далеких соседей.

Еще одним глубинным фактором являются преимущества, которые воинственность дает скорее индивиду, а не социальной группе. Воинственного человека или вождя будут больше бояться и слушаться, он повысит свой престиж своими военными подвигами. А это приведет к тому, что он сможет получить больше жен и оставить большее потомство. Например, антрополог Наполеон Шаньон подсчитал на основании собранных им генеалогий яномамо, что если сравнивать мужчин, которым приходилось убивать врагов, с более мирными соплеменниками, то окажется, что у убийц было в среднем в два с половиной раза больше жен и в три раза больше детей. Конечно, для более агрессивных мужчин возрастает вероятность самим быть убитыми в более раннем возрасте, чем менее агрессивные, однако за свою более короткую жизнь первые завоевывали бóльший престиж и в качестве социального поощрения имели больше жен и детей. Естественно, даже если такая зависимость верна для яномамо, я не рекомендую читателям распространять этот вывод на все традиционные сообщества. У некоторых народностей более короткая продолжительность жизни воинственных мужчин не компенсируется возможностью привлечь больше жен в пересчете на десятилетие их более короткой жизни. Так обстоит дело у эквадорских индейцев ваорани, которые даже еще более воинственны, чем яномамо: более воинственные воины ваорани имеют не больше жен, чем менее воинственные, и у первых до репродуктивного возраста доживает меньше детей.

С кем сражаются люди? 

Рассмотрев, таким образом, вопрос о том, почему воюют малочисленные сообщества, поинтересуемся теперь, с кем они сражаются. Например, с большей ли вероятностью племя вступит в войну с противником, говорящим на другом языке, чем с тем, кто говорит на том же? Сражаются ли с теми, с кем торгуют? С теми, с кем вступают в перекрестные браки?

Ответы на эти вопросы можно поместить в более знакомый контекст, задав себе сначала те же вопросы относительно современных войн. Известный британский метеоролог Льюис Ричардсон, чья профессиональная карьера была посвящена математическому анализу сложных паттернов атмосферных ветров, во время Первой мировой войны служил в санитарном транспортном конвое, перевозившем больных и раненых солдат. Двое из троих братьев его жены были убиты на той войне. Побуждаемый, возможно, этими переживаниями, а также своими убеждениями (он вырос в семье квакеров), Ричардсон освоил вторую профессию: математическое изучение причин войны с целью понять, как избегнуть войн в будущем. Его метод состоял в составлении таблицы данных обо всех войнах с 1820 по 1949 год и фиксировании числа смертей. Разделив общую таблицу на пять подразделов в зависимости от этих данных, он начал рассматривать причины, по которым разные государства вступали в войну.

В период с 1820 по 1949 год количество войн, в которые было вовлечено то или иное государство, очень сильно варьировало от страны к стране: от более чем 20 для Франции и Британии до одной (Швейцария) или ни одной (Швеция). Главной причиной этих различий было число стран, с которыми изучаемая страна имела общую границу: чем больше соседей, тем больше войн в среднем за длительный период времени; число войн было примерно пропорционально числу граничащих стран. Говорило ли население соседней страны на том же языке или другом, особого значения не имело. Единственным исключением из этого паттерна было следующее: число войн, в которых обе стороны говорили по-китайски, было пропорционально меньше, а число войн, в которых обе стороны говорили по-испански, — пропорционально больше, чем можно было ожидать, исходя из общего числа говорящих по-китайски и по-испански в мире. Ричардсон задался вопросом: какие культурные факторы делали носителей испанского языка особенно воинственными, а говорящих по-китайски — более мирными. Его соображения увлекательны, но я отсылаю заинтересованного читателя непосредственно к вышедшей в 1960 году книге Ричардсона «Статистика смертельных конфликтов».

Ричардсон не исследовал с точки зрения статистики влияние международной торговли на вероятность войны. Однако поскольку война с вероятностью выше средней возникает между соседними странами, которые также с вероятностью выше средней окажутся торговыми партнерами, можно ожидать, что война и торговля как-то связаны друг с другом. Действительно, представляется (по крайней мере, на основании случайных впечатлений), что современные государства, являющиеся при этом торговыми партнерами, воюют между собой чаще, чем те, которые таковыми не являются. Вероятно, отчасти это следствие очевидной корреляции между торговлей и войной, возникающей просто потому, что и торговля, и война связаны с территориальной близостью; другой причиной служит то, что торговые отношения часто приводят к спорам. Даже в тех случаях, когда страны не являются соседями, самые крупные современные войны сводят лицом к лицу торговых партнеров. Например, во время Второй мировой войны двумя главными объектами агрессии Японии были ее основной источник импортного сырья (США) и главный рынок экспорта ее товаров (Китай). Подобным же образом нацистская Германия и Россия торговали друг с другом до самого вторжения Германии в Россию 22 июня 1941 года.

Имея в виду эти соображения о войнах современных государств, рассмотрим теперь те же вопросы применительно к малочисленным традиционным сообществам. Мы не располагаем для нашего анализа статистической таблицей всех недавних войн этих народностей, аналогом таблицы Ричардсона; нам придется довольствоваться сведениями об отдельных случаях. Из этих данных следует, что малочисленные сообщества даже значительно чаще, чем государства, воюют со своими непосредственными соседями, поскольку не имеют возможности транспортировать военную силу на далекие расстояния — в отличие, например, от Британии, которая уже в XIX веке отправила войска на другую сторону земного шара сражаться с новозеландскими маори. Существует недостаточно данных о том, делают ли традиционные общества различия между соседями, говорящими на том же языке, и иноязычными соседями в качестве противников в войне. Большинство традиционных военных действий происходило между соседями, говорящими на одном языке, просто потому, что близкие народности с большей вероятностью говорят на одном и том же языке, чем на разных. Все участники войны дани, описанной в главе 3, говорили на языке дани. Длинный список других народностей, которые постоянно сражались с врагами, говорящими на том же языке, включает энга, файю, форе, хини-бон, инуитов, маилу, нуэров и яномамо; этот перечень можно было бы продолжать до бесконечности. Исключением отчасти является то обстоятельство, что, хотя племена нуэров воевали и с другими нуэрами, и с динка, с динка они воевали чаще и в войне с нуэрами соблюдали правила, которых не соблюдали в войне с динка: например, не убивали женщин и детей нуэров, не уводили их в рабство и не сжигали хижины нуэров, ограничиваясь тем, что убивали мужчин и угоняли скот.

Что касается влияния торговли и перекрестных браков, основанные на отрывочных наблюдениях данные говорят о том, что в традиционных сообществах врагами часто оборачиваются те же люди, с которыми только что торговали и с которыми заключали браки. Как отмечает Лоренс Кили,

многие представители традиционных сообществ склонны воевать с теми людьми, с которыми вступают в браки, и вступать в браки с теми, с кем воюют, совершать налеты на тех, с кем торгуют, и торговать со своими врагами.

Причины этого те же, что и причины, приводящие к аналогичным следствиям в случае войн современных государств: территориальная близость способствует торговле и бракам, но и войнам тоже; торговля и браки вызывают конфликты между малочисленными сообществами, как и между современными государствами. То, что обычно называют «торговыми отношениями соседствующих народностей», с точки зрения цен, интенсивности и характера обмена на деле представляет собой непрерывную градацию отношений — от торговли в собственном смысле слова (то есть добровольного для обеих сторон обмена по справедливым ценам, причем стороны равны силой) через вымогательство (принудительный обмен по: несправедливым ценам между сильной и слабой сторонами, причем слабый участник отдает товар задешево, но при этом покупает себе мир) до грабительского набега, когда одна сторона «отдает» товар, ничего не получая взамен (слабость одной стороны дает другой безнаказанно захватить товар бесплатно). Наиболее знаменитые «рейдеры», такие как апачи юго-запада США или туареги североафриканских пустынь, практиковали сложную смесь справедливой торговли, вымогательства и набегов в зависимости от способности партнеров защитить себя.

Браки между группами и племенами часто предшествуют войнам по причинам, сходным с теми, которые порождаются неудовлетворительными торговыми отношениями. Новорожденная девочка из одного племени была обещана в жены более старшему мужчине из другого племени, за нее было заплачено, но по достижении брачного возраста она не была передана супругу; выкуп за невесту или приданое выплачивались частями, но в какой-то момент одна из выплат не состоялась. Споры о качестве «товара» (в случаях супружеской измены, бегства от мужа, развода, неспособности или отказе готовить, работать в огороде, носить дрова) порождают требования о возврате выкупа за невесту, но встречают отказ родичей жены, оспаривающих предполагаемый «дефект»; полученный выкуп за невесту мог быть уже потрачен или (если это была свинья) съеден. Любой потребитель, владелец бизнеса, экспортер или импортер, читая этот абзац, увидит аналогии с проблемами, с которыми сталкивается коммерция и в современном государстве.

Частым следствием войн между сообществами, члены которых заключили перекрестные браки, является то, что эти люди раздираются противоречиями. Кто-то из врагов оказывается родственником, и, стреляя из лука или метнув копье, воин должен при этом стараться по возможности не задеть родственника-врага. Когда женщина-инуитка, выйдя замуж, переселяется в группу мужа, а ее кровные родичи из группы ее родителей планируют набег на селение мужа, они могут заранее предупредить женщину, чтобы та не путалась под ногами и не была убита сама. Напротив, узнав, что родичи мужа намерены напасть на ее кровных родственников, женщина может предупредить последних — но может и не предупредить, в зависимости от того, чью сторону она решит принять. Подобным же образом мужчина форе, услышав о намерении своего клана напасть на деревню, где живет его замужняя сестра, может предупредить ее, а потом ожидать вознаграждения от ее мужа. Точно так же он может узнать от сестры, что ее деревня планирует нападение на его деревню; предупредив об этом своих односельчан, он получит от них в благодарность подарки.

Забывая Перл-Харбор 

Теперь, наконец, давайте вернемся к теме мести, которая, как может показаться, чрезмерно занимает малочисленные народности и которую они обычно приводят в объяснение войн. Мы, граждане современных государств, обычно не обращаем внимания на то, сколь сильной может быть жажда мести. Среди человеческих эмоций она сравнима с любовью, гневом, горем и страхом, о которых мы постоянно говорим. Современное общество разрешает и поощряет выражение любви, гнева, горя и страха, но только не жажды мести. Нас учат, что мстительное чувство примитивно, его следует стыдиться и стараться превозмочь. Наше общество прививает нам такие взгляды, чтобы отвратить от личной мести.

Нет сомнений в том, что для нас как граждан одного государства было бы невозможно мирно сосуществовать, если бы мы не отказались от права на личную месть и не оставили наказания государству. В противном случае мы тоже жили бы в условиях постоянной войны, существующих в большинстве традиционных сообществ. Однако даже для нас, жителей западных стран, обидчиков которых наказывает государство, сохраняется мучительное ощущение отсутствия личного удовлетворения. Один из моих друзей, чья сестра была убита грабителями, спустя десятилетия испытывает ярость, хотя государство поймало, судило и отправило грабителей в тюрьму.

Таким образом, мы, граждане государства, оказываемся в двойственном положении. Требование со стороны правительства монопольного права наказывать — важнейшее условие того, что мы живем в мире и безопасности. Однако это благо достается нам ценой тяжелой личной потери. Мои разговоры с новогвинейцами заставили меня понять, чем мы пожертвовали, предоставив отправление правосудия государству. Чтобы этого добиться, общество, существующие в нем религии и моральные кодексы постоянно твердят нам, что стремиться к мести дурно. Однако хотя осуществление мести следует предотвращать, признание в соответствующих чувствах должно быть не только разрешено, но и поощряться. Для близких родственников и друзей человека, который был убит или сильно пострадал, как и для самой жертвы, такие чувства естественны. Правительства многих государств пытаются предоставить родственникам жертв преступления возможность некоторого личного удовлетворения: им разрешается присутствовать на суде и в некоторых случаях обращаться к судье или к присяжным (см. главу 2), а иногда даже наблюдать за казнью убийцы близкого человека.

Те читатели, которым не случилось годами беседовать с горцами Новой Гвинеи, могут все еще удивляться: как могли эти сообщества стать такими непохожими на нас, как они могут радоваться убийствам и награждать за них? Какими извращенными чудовищами должны быть эти люди, чтобы столь бесстыдно говорить об удовольствии, которое испытывают от убийства врага?

Этнографические исследования традиционных человеческих сообществ, живущих по большей части вне контроля правительства государства, показывают, что война, убийства, демонизация соседей — норма, а не исключение; члены этих сообществ, придерживающиеся таких обычаев, часто нормальные, счастливые, хорошо приспособленные к окружающей среде люди, а вовсе не чудовища. Отличием многих государств является то, что их граждан учат начинать вести себя в соответствии с традиционными нормами неожиданно и только в определенный момент (при объявлении войны), а потом столь же неожиданно их отбросить (при заключении мира). Результат сбивает с толку: однажды вызванную ненависть не так легко забыть. Многие из моих европейских друзей, родившиеся, как и я, в 1930-е годы, — немцы, поляки, русские, сербы, хорваты, англичане, голландцы и евреи — с рождения учились ненавидеть или бояться представителей некоторых других народов, пережили испытания, давшие им веские основания для этого, и теперь, по прошествии 65 лет, испытывают те же чувства даже несмотря на то, что потом их учили считать такие чувства дурными и не высказывать, не убедившись, что слушатели их разделяют.

Сегодня мы, жители западных государств, с детства обучаемся универсальному моральному коду, каждую неделю провозглашаемому в церквях и кодифицированному в законах. Шестая христианская заповедь просто гласит: «Не убий», не проводя различий между гражданами собственной страны и гражданами других государств. Затем, после по крайней мере 18 лет такого внедрения морали, мы готовим из молодых мужчин солдат, даем им оружие и отдаем им приказ забыть теперь все прежнее обучение, запрещающее убивать.

Неудивительно, что многие современные солдаты не могут заставить себя в битве целиться во врага и стрелять. Те, кто все-таки убивает, часто долго страдают от посттравматического стресса (например, так случилось примерно с третью американских солдат, служивших в Ираке или в Афганистане). Вернувшись домой, они вовсе не хвалятся убийствами; они страдают от ночных кошмаров и не желают говорить о том, что пережили, кроме как с другими ветеранами. (Представьте себе, если вы сами не ветераны, какие чувства испытывали бы в отношении американского солдата, который гордо в деталях описывал бы вам, как он убивал иракца или даже нацистского солдата во время Второй мировой войны.) На протяжении жизни мне сотни раз приходилось разговаривать с американскими и европейскими ветеранами, причем некоторые из них были моими близкими друзьями или родственниками, но ни один ни разу не рассказывал мне о том, как убивал, — в отличие от многих из моих новогвинейских друзей.

Представители традиционных новогвинейских сообществ с самого раннего детства видели воинов, отправлявшихся в бой или возвращавшихся обратно, видели раны своих родных, людей из своего клана, убитых врагами, слышали рассказы об убийствах, воспринимали войну как идеал жизни мужчины, наблюдали, как воины-победители с гордостью говорят об убийствах и получают за это похвалу. Вспомните мальчиков дани-вилихиман, с возбуждением тыкающих своими маленькими копьями в умирающего воина асук-балек, шестилетних вилихиман, пускающих стрелы в шестилетних видайя под руководством своих отцов (глава 3). Конечно, новогвинейцы не чувствуют внутреннего конфликта в связи с убийством врага; им не приходится переучиваться.

Если задуматься, то для американцев, достаточно старых, чтобы помнить нападение японцев на военно-морскую базу в Перл-Харборе (рассматриваемое нами как предательство и преступление, потому что ему не предшествовало объявление войны), яростная ненависть к врагам и жажда мести, подобные тем, которым представители традиционных народностей учатся у своих старших, не покажутся такими уж далекими. Мы, американцы 1940-х годов, выросли в атмосфере, пропитанной ненавистью в отношении демонов-японцев, которые действительно совершили ужасные жестокости в отношении нас и других народов (вспомните хотя бы Батаанский марш смерти, Сандаканский марш смерти, Нанкинскую резню и другие подобные события). Яростная ненависть и страх перед японцами стали широко распространены даже среди гражданских лиц, которые никогда не видели живого японского солдата или мертвое тело родственника-американца, убитого японцами; мои новогвинейские друзья тела своих родичей видели. Сотни тысяч американцев пошли добровольцами, чтобы убивать сотни тысяч японцев, часто в рукопашных схватках лицом к лицу, с использованием штыков и огнеметов. Солдаты, убившие особенно много японцев или проявившие особенную храбрость, публично награждались медалями, а те, кто погиб в бою, после смерти превозносились как герои, умершие достойной смертью.

Затем, менее чем через четыре года после Перл-Харбора, нам, американцам, велели перестать ненавидеть и убивать японцев и забыть лозунг, который доминировал в американской жизни: «Помните Перл-Харбор!» Многие американцы, жившие в то время, всю оставшуюся жизнь боролись с тем, чему их научили, а потом велели забыть, — особенно если события задели их лично, например, если они пережили Батаанский марш смерти или если их родные и друзья не вернулись с войны. Однако это наследие было следствием всего четырех лет испытаний, в которых большинство не принимало личного участия. Пережив антияпонскую истерию во время Второй мировой войны, я не нахожу удивительным то ликование, которым дани-вилихиман встречали убийства дани-видайя, когда такое отношение внедрялось в них десятилетиями и обучения, и личного опыта. Жажда мести — не слишком похвальная страсть, но ее нельзя игнорировать. Ее следует понять, признать и работать с ней, пытаясь найти иные методы, кроме отмщения.

Часть 3. Молодые и старые

Глава 5. Воспитание детей

Сравнение традиций воспитания детей

Во время одного из визитов на Новую Гвинею я познакомился с молодым человеком по имени Эну, история жизни которого показалась мне примечательной. Эну вырос в местности, где воспитание детей было очень репрессивным, где дети несли тяжелую ношу обязанностей и чувства вины. Когда Эну исполнилось пять лет, он решил, что такой жизни с него хватит. Он покинул своих родителей и большинство родственников и переселился в другое племя, в деревню, где жили его родичи, выразившие готовность о нем заботиться. Там Эну оказался в обществе, где практиковалось невмешательство — нечто прямо противоположное обычаям его родной общины. Считалось, что маленькие дети сами несут ответственность за свои действия, им разрешалось делать все, что они хотят. Например, если малыш играл рядом с огнем, взрослые не вмешивались. В результате у многих взрослых в деревне были следы ожогов — наследие их неосторожности в детстве.

Оба стиля воспитания ребенка сегодня были бы с ужасом отвергнуты в индустриальных странах Запада. Однако традиция оставлять детей в покое, принятая в деревне, усыновившей Эну, не является чем-то необычным по стандартам охотников-собирателей, в сообществах которых дети рассматриваются как самостоятельные индивиды, желания которых не следует ограничивать и которым разрешается играть с опасными предметами, такими как острые ножи, горячие горшки или огонь.

Почему нас должны интересовать методы воспитания детей в традиционных сообществах — обществах охотников-собирателей, огородников, пастухов? Один ответ имеет академический характер: дети в этих обществах составляют до половины населения. Социолог, который игнорирует половину членов какого-либо общества, не может претендовать на понимание этого общества. Другой академический ответ заключается в том, что любой аспект жизни взрослого человека включает в себя в качестве компонента результат определенного развития. Нельзя понять отношение общества к разрешению споров или к браку, не зная, как взгляд на эти стороны жизни усваивается детьми в процессе социализации.

Несмотря на веские причины интересоваться воспитанием детей в незападных обществах, это воспитание изучалось гораздо меньше, чем оно того заслуживает. Отчасти проблема заключается в том, что многие исследователи, отправляющиеся изучать другие культуры, молоды, не имеют собственных детей, опыта в разговорах с детьми и наблюдениях за ними и поэтому в основном описывают и интервьюируют взрослых. Антропология, образование, психология и другие академические дисциплины имеют собственную идеологию и в результате в каждый данный момент сосредоточивают внимание на определенном наборе тем для исследования; этим объясняются шоры, заслоняющие те феномены, которые признаются не стоящими изучения.

Даже те исследования возрастного развития, которые считаются кросс-культурными, т.е. сравнивающие немецких, американских, японских и китайских детей, на самом деле охватывают общества, представляющие один и тот же тонкий сектор разнообразия человеческих культур. Все эти общества похожи тем, что для них характерны централизованное правительство, экономическая специализация и социально-экономическое неравенство, а все это совершенно нетипично для множества других человеческих культур. В результате современные государства используют ограниченный набор методов воспитания детей, и эти методы, если взглянуть на них в исторической перспективе, весьма необычны. Они включают школьное обучение, направляемое государством (в противоположность обучению как части повседневной жизни и игры), защиту детей полицией, а не только родителями, одновозрастные игровые группы (в отличие от традиционного общества, где дети всех возрастов обычно играют вместе), отдельные помещения для сна для родителей и детей (в отличие от сна в общей постели) и кормление младенца матерью (если вообще мать кормит его грудью) по расписанию, часто определяемому матерью, а не ребенком.

В результате обобщений, которые делали в отношении детей Жан Пиаже, Эрик Эриксон, Зигмунд Фрейд, многие педиатры и детские психологи, по большей части опираются на исследования WEIRD-обществ, в основном на изучение студентов колледжей и детей профессоров, а затем эти обобщения были необоснованно распространены на весь мир. Например, Фрейд подчеркивал роль сексуального влечения и его частой неудовлетворенности. Однако такой психоаналитический подход неприменим к изучению боливийских индейцев сириано, как и многих других традиционных сообществ, в которых у человека всегда находятся покладистые сексуальные партнеры, но где зато обычен голод, а поиск пищи постоянно сопровождается неудачами и разочарованиями. Популярные в прошлом на Западе педагогические теории, подчеркивавшие потребность ребенка в любви и эмоциональной поддержке, рассматривали широко распространенную в других сообществах практику грудного кормления по требованию младенца как чрезмерное потворство и обозначали его фрейдистским термином «излишнее удовлетворение на оральной стадии психосексуального развития». Однако, как мы увидим, кормление грудью по требованию младенца было в прошлом почти общепринятым обычаем, и в пользу такого подхода есть много аргументов. Современная же западная практика грудного кормления с большими интервалами (ради удобства матери) является в исторической перспективе редким исключением.

Таковы научные основания нашего интереса к воспитанию детей в традиционных сообществах. Однако существуют и веские практические причины для того, чтобы мы, не ученые, этим заинтересовались. Малочисленные народности демонстрируют нам огромное разнообразие методов воспитания детей и показывают нам результаты тысяч естественных экспериментов в этой области. Ни одно правительство западного государства не позволило бы нам провести такой опыт, который пережил Эну, — переход от чрезмерной репрессивности к абсолютному невмешательству. Хотя немногие читатели этой книги сочли бы привлекательной идею о том, что ребенку можно позволить играть с огнем, многие другие особенности воспитания детей в традиционных сообществах, как мы увидим, вполне достойны рассмотрения. Таким образом, еще один аргумент в пользу их изучения заключается в том, что мы смогли бы делать собственный выбор на основе более обширной информации. Малочисленные народности могут предложить нам способы воспитания детей, которые отличны от общепринятых на Западе, но которые мы тем не менее можем найти привлекательными, узнав, как они отражаются на детях.

Наконец, в последние десятилетия наблюдается возрастающий интерес к сравнительному изучению воспитания детей в малочисленных общинах. Например, было проведено полдюжины специальных (а не сопутствующих другим антропологическим наблюдениям) исследований родительских практик в последних сообществах, все еще в значительной мере остающихся охотниками-собирателями: среди пигмеев эфе и ака из африканских дождевых лесов, народности !кунг из пустынь Южной Африки, восточноафриканских хадза, индейцев аче из Парагвая и филиппинских агта. В этой главе я расскажу о том, что такие исследования малочисленных народностей рассказали нам о рождении ребенка и его убийстве, о грудном вскармливании и отнятии от груди, о физических контактах ребенка со взрослым, о роли отцов и взрослых, не являющихся родителями, о реакции на детский плач, о наказаниях детей, о предоставлении ребенку свободы исследовать окружающую среду, об играх и обучении детей, о взносе детей в экономику группы.

Роды 

В современном обществе западного типа ребенок обычно рождается в больнице, в окружении профессионалов — врачей, акушерок, медицинских сестер. Смертность матерей и новорожденных при родах низка. Однако традиционное деторождение было иным. До появления или в отсутствие современной медицины смерть младенца и/или роженицы была гораздо более распространенным явлением, чем сейчас.

Условия деторождения в разных традиционных сообществах различаются. В простейшем случае, хотя это и исключение, культурный идеал требовал, чтобы женщина рожала в одиночестве и без чьей-то помощи. Например, среди !кунг, живущих в пустынях Южной Африки, от готовящейся рожать женщины ожидается, что она отойдет на несколько сотен ярдов от лагеря и там в одиночестве родит. На практике, особенно в случае первых родов, роженицу !кунг могут сопровождать другие женщины, которые ей помогут, но при последующих родах женщина, скорее всего, осуществит идеал, рожая в одиночестве. Как бы то ни было, даже если она действует именно так, она находится достаточно близко от лагеря, чтобы другие женщины услышали первый крик новорожденного и отправились к роженице, чтобы помочь обрезать пуповину, обмыть младенца и принести его в лагерь.

Бразильские индейцы пираха — другая народность, представительницы которой рожают без чьей-то помощи. О приверженности пираха этому идеалу рассказывал лингвист Стив Шелдон (привожу в пересказе Дэниела Эверетта):

Стив Шелдон рассказывал о женщине, рожавшей в одиночестве на берегу. Что-то пошло не так. Ягодичное предлежание... Женщина ужасно мучилась. «Помогите! Младенец не выходит», — вскрикнула она. Пираха сидели, ничего не предпринимая; некоторые были напряжены, но другие болтали друг с другом как ни в чем не бывало. «Я умираю! Мне больно. Ребенок не выходит», — продолжала кричать женщина. Ей никто не ответил. Дело было в конце дня. Стив двинулся к женщине. «Нет! — сказали ему. — Ей нужен не ты. Она хочет, чтобы пришли ее родители». Смысл был ясен: он не должен был приближаться к женщине. Однако ее родителей поблизости не было, и никто не пришел на помощь. Наступила ночь, крики женщины продолжали доноситься, но становились слабее, потом прекратились. Наутро Стив узнал, что женщина и ее ребенок умерли на берегу, так и не получив помощи... [Этот трагический случай] говорит нам, что пираха позволили молодой женщине умереть в одиночестве и без помощи из-за своей веры в то, что люди должны быть сильными и преодолевать трудности собственными силами.

Однако гораздо чаще деторождение в традиционных сообществах происходит с помощью других женщин. Например, среди каулонг Новой Британии, одержимых страхом перед осквернением при менструации и родах, будущая роженица удаляется в убежище в лесу в сопровождении нескольких старших женщин. Противоположной крайностью является обычай некоторых народностей, у которых роды фактически являются общественным событием. Среди филиппинских агта женщина рожает в доме в лагере, и все обитатели лагеря толпятся в доме и выкрикивают указания роженице и повитухе («Толкай!», «Тяни!», «Не делай так!»).

Инфантицид 

Инфантицид — умышленное и сознательное убийство младенцев — в большинстве государств сегодня запрещен законом. Во многих же традиционных сообществах (при определенных условиях) детоубийство разрешается. Хотя такие действия нас ужасают, трудно представить себе, что могло бы предпринять традиционное сообщество при возникновении некоторых обстоятельств, ведущих к детоубийству. Одно из таких обстоятельств — рождение младенца с врожденными деформациями или просто слабого. Многие традиционные народности переживают голодные сезоны — периоды, когда запасы продовольствия скудны, когда немногочисленным трудоспособным взрослым трудно добыть еду для увеличивающегося числа нетрудоспособных детей и стариков. Дополнительный рот ничего не добывающего младенца — бремя, которое община едва ли может себе позволить.

Другое обстоятельство, связанное с детоубийством, — короткий интервал между родами. На новорожденного, появившегося на свет всего через два года после рождения предыдущего ребенка, которого мать все еще кормит грудью и носит на руках, у женщины просто не хватает молока; кроме того, ей трудно нести двоих детей во время кочевья от одной стоянки к другой. По той же причине рождение двойни в группе охотников-собирателей может привести к тому, что по крайней мере одного новорожденного убьют или просто бросят, лишив ухода. Вот что рассказал индеец аче по имени Кучинги Киму Хиллу и Магдалене Хуртадо:

Один из [сиблингов] последовавших за мной [в порядке рождения] был убит. Между родами был короткий интервал. Моя мать убила его, потому что я был еще мал. «У тебя не хватит молока для старшего [т.е. для Кучинги], — сказали ей. — Ты должна кормить старшего». Тогда она убила моего брата, того, который родился после меня.

Еще одним фактором, предрасполагающим к убийству младенца при рождении, является отсутствие или смерть отца, который, таким образом, не может добывать пропитание для матери и защищать ребенка. Жизнь матери-одиночки трудна даже теперь, в условиях современного общества. В прошлом это было еще тяжелее, особенно в сообществах, где отсутствие отца с большей вероятностью приводило к гибели ребенка, потому что именно отец добывал значительную часть продовольствия и защищал своих детей от других мужчин.

Наконец, в некоторых традиционных сообществах отношение числа мальчиков к числу девочек растет от рождения к подростковому возрасту в результате смерти девочек от пассивного пренебрежения или (в исключительных случаях) даже намеренного убийства: младенцев-девочек душили, оставляли на холоде, погребали заживо, — просто потому, что многие народности ценят мальчиков выше, чем девочек. Например, среди детей индейцев аче к возрасту 10 лет были убиты 14% мальчиков и 23% девочек. Отсутствие отца или матери вчетверо повышает шанс того, что ребенок будет умышленно убит, но риск для девочек выше, чем для мальчиков. В современных Китае и Индии это широко распространенное предпочтение мальчиков девочкам приводит к преобладанию младенцев-мальчиков в результате действия нового механизма: пренатального определения пола, позволяющего выборочно избавляться от женских эмбрионов с помощью абортов.

!Кунг считают обязанностью матери оценивать необходимость детоубийства сразу после родов. Социолог Нэнси Хауэлл писала:

Обычай, согласно которому женщина может или должна рожать в одиночестве, дает ей неоспоримое право принимать решение о детоубийстве. В момент родов, до того, как младенец получит имя, и тем более до того, как он будет принесен в деревню, обязанность матери — внимательно осмотреть новорожденного и выявить дефекты. Если ребенок имеет врожденные деформации, мать обязана его удушить. Многие информанты из !кунг говорили мне, что этот осмотр и принятие решения — обычная и необходимая часть процесса родов. Инфантицид в глазах !кунг — это не убийство, поскольку они не рассматривают рождение как начало жизни зунва [члена племени !кунг]. Жизнь начинается с наречения имени и принятия ребенка деревней в качестве социальной личности. До этого момента детоубийство — право матери и ее обязанность, предписанная культурой !кунг в случае рождения младенца с врожденными дефектами или рождения близнецов. В этой популяции никогда не бывает так, чтобы выжили оба близнеца.

Впрочем, детоубийство не является, безусловно, повсеместной практикой в традиционных сообществах и менее распространено, чем смерть младенцев в результате «нарочитого пренебрежения» (этот эвфемизм означает, что ребенка не убивают, а просто позволяют ему умереть из-за отсутствия ухода: мать не кормит новорожденного грудью или кормит реже, чем необходимо, не моет его). Когда Алан Холмберг жил в группе индейцев сирионо в Боливии, он обнаружил, что ни инфантицид, ни аборты там неизвестны. Даже несмотря на то, что 15% детей сирионо рождаются с косолапостью и только один из пяти таких детей доживает до взрослого возраста и обзаводится семьей, все дети окружены равной любовью и заботой.

Отлучение от груди и промежуток между родами 

В Соединенных Штатах процент детей, которых матери кормили грудью, и возраст, в котором младенцы были отлучены от груди, уменьшались на протяжении большей части XX столетия. Например, к 1970-м годам только 5% американских детей в шесть месяцев питались материнским молоком. В отличие от этого у охотников-собирателей, не имеющих контактов с земледельцами и доступа к выращенному продовольствию, детей не отлучают от груди гораздо дольше, чем полгода, потому что единственная подходящая для младенцев пища — это материнское молоко: им недоступно коровье молоко, детские смеси и другое детское питание. Средний возраст отлучения от груди, изученный по семи группам охотников-собирателей, — примерно три года, возраст, в котором ребенок в полной мере становится способен пережевывать твердую пищу в достаточном количестве. Хотя некоторые виды предварительно разжеванного продовольствия ребенок охотников-собирателей начинает получать в шестимесячном возрасте, полностью от груди он не отлучается до тех пор, пока мать не забеременеет в следующий раз. Некоторые дети !кунг получали грудное вскармливание до четырех лет и дольше, если не появлялся следующий сиблинг. Исследования показывают, что чем позднее ребенка !кунг отлучали от груди, тем больше была для него вероятность дожить до взрослого возраста. Однако среди оседлых земледельцев и охотников-собирателей, торгующих с земледельцами, возраст отлучения от груди и интервал между родами снижается в среднем до двух лет, потому что у земледельцев есть молоко домашних животных и жидкие зерновые кашицы, которыми можно заменить грудное молоко. Например, когда !кунг переходят к оседлому образу жизни и сами становятся земледельцами (что все чаще имеет место в последние десятилетия), интервал между родами у них быстро снижается с трех с половиной лет до двух.

Глубинные эволюционные причины и непосредственные физиологические механизмы, ответственные за эти длинные интервалы между родами у кочевых охотников-собирателей, являются предметом многочисленных дискуссий. Представляется, что существуют две глубинные причины. Во-первых, если мать не имеет доступа к коровьему молоку или зерновой кашице и поэтому кормит ребенка грудью до трех или более лет, ее грудного молока не хватит и для новорожденного, и для еще не отлученного от груди старшего ребенка. Если она попытается выкормить обоих, один из детей будет голодать из-за нехватки молока. Вторая причина заключается в том, что только четырехлетний или более старший ребенок способен идти самостоятельно и достаточно быстро, чтобы не отстать от родителей, когда они меняют стоянку. Не достигших этого возраста маленьких детей приходится нести. В результате женщина !кунг, которая сама весит около 90 фунтов, должна нести ребенка весом около 28 фунтов, запас дикорастущих овощей (15-40 фунтов), несколько фунтов воды плюс хозяйственные принадлежности. Это большая тяжесть, и она еще увеличится, если к грузу добавится младший ребенок. Таким образом, возникает второй глубинный эволюционный фактор, способствующий быстрому сокращению интервала между родами, когда кочующие охотники-собиратели делаются оседлыми крестьянами: большая часть земледельцев живет в постоянных деревнях и не сталкивается с необходимостью нести на себе всех детей младше четырех лет, переселяясь на другое место.

Позднее отлучение от груди означает для матери из сообщества охотников-собирателей, что большая часть физической и эмоциональной энергии уходит на выращивание одного ребенка. Ученые считают, что ребенок !кунг находится в очень тесных взаимоотношениях с матерью и что исключительное внимание, которое ему уделяется в отсутствие младших братьев и сестер, обеспечивает ему в детстве эмоциональную уверенность, которая перерастает в эмоциональную уверенность взрослых !кунг. Однако когда ребенка в обществе охотников-собирателей наконец отлучают от груди, результат может оказаться трагическим. В течение короткого отрезка времени ребенок лишается значительной части внимания матери, испытывает голод без материнского молока, должен уступить свое место рядом с матерью ночью новому младенцу; от него все в большей степени ожидают вхождения во взрослый мир.

Отлученные от груди дети !кунг чувствуют себя несчастными и часто устраивают истерики. Те взрослые, кому удается дожить до старости, все еще вспоминают о случившемся 70 лет назад отлучении от груди как о болезненном событии. В лагерях индейцев пираха по ночам часто можно слышать крики и плач детей, и почти всегда из-за того, что их резко отлучили от груди. Тем не менее, хотя в традиционных сообществах детей дольше кормят грудью, чем современные американки, специфические паттерны сильно различаются. Например, детей пигмеев бофи и ака отучают от груди постепенно, а не резко, истерики случаются редко, и инициатором прекращения грудного вскармливания часто бывает ребенок, а не мать.

Кормление по требованию 

Эти две глубинные причины, ответственные за длительные интервалы между родами среди охотников-собирателей, оставляют открытым вопрос о непосредственном физиологическом механизме, обеспечивающем то, что у женщины не бывает двух маленьких детей близкого возраста, о которых нужно было бы заботиться одновременно. Один из механизмов — отсутствие ухода или (менее часто) детоубийство: как мы уже говорили, если женщина из охотников-собирателей беременеет, когда ее предыдущий ребенок еще не достиг возраста двух с половиной лет, она может пренебречь уходом за новорожденным или даже убить его, зная, что не сможет заботиться о нем так же хорошо, как о старшем ребенке. Другим непосредственным фактором являются физиологические механизмы, действующие в организме матери, которая кормит грудью младенца по его требованию так часто, как он хочет, как это принято среди охотников-собирателей (в отличие от более удобных для матери редких кормлений, принятых в западном обществе); это делает менее вероятной беременность кормящей матери, даже если она возобновляет сексуальную активность.

В тех группах охотников-собирателей, которые специально изучались, кормление по требованию — частое явление. Другими словами, младенец имеет постоянный доступ к материнской груди, находится в постоянном контакте с матерью на протяжении дня и спит с ней рядом ночью; он может сосать молоко в любое время, когда захочет, бодрствует ли мать или спит. Например, измерения среди !кунг показали, что в среднем младенец берет грудь матери четыре раза в час днем по две минуты за раз, с интервалом всего в 14 минут между кормлениями. Мать просыпается, чтобы покормить ребенка, по крайней мере дважды за ночь, не считая того, что младенец несколько раз сосет молоко, не будя мать. Среди !кунг такая постоянная возможность получать молоко по желанию сохраняется у ребенка по крайней мере три года. В противоположность этому все или большинство матерей в современном обществе составляют расписание кормлений с учетом времени активности матери. Организация труда матери, идет ли речь о работе вне дома или о выполнении домашних обязанностей, часто предполагает расставание матери с ребенком на несколько часов. Результатом этого является гораздо меньшее число кормлений в день по сравнению с несколькими дюжинами кормлений женщиной из сообщества охотников-собирателей, большая длительность каждого кормления и существенно более длительные перерывы между кормлениями.

Столь большая частота кормлений женщиной из сообщества охотников-собирателей имеет физиологические последствия. Как уже говорилось выше, у кормящих женщин обычно не происходит зачатия в течение нескольких лет после рождения ребенка, даже если мать возобновляет сексуальную активность. Очевидно, одно из следствий кормления ребенка по требованию заключается в том, что оно выполняет роль контрацептива. Одна из гипотез объясняет это «лактационной аменореей»: грудное вскармливание стимулирует выделение материнских гормонов, не только способствующих производству молока, но могущих также приостанавливать овуляцию (образование у женщины яйцеклетки). Однако такое торможение овуляции требует постоянного режима частых кормлений: нескольких раз в день для этого недостаточно. Другая гипотеза носит название «гипотезы критического уровня жира»: согласно ей, для овуляции требуется, чтобы содержание жира в организме матери превосходило некое критическое значение. У кормящей матери из традиционного сообщества, не располагающего обильными пищевыми ресурсами, высокие энергозатраты на производство молока удерживают уровень жира ниже этого критического значения. Таким образом, сексуально активные кормящие матери в современном западном обществе, в отличие от своих аналогов из групп охотников-собирателей, могут зачать (к своему удивлению) по любой (или по обеим) из двух причин: частота кормлений у них слишком низка, чтобы гормонально вызвать лактационную аменорею; они достаточно хорошо питаются, чтобы уровень жира в их теле оставался выше критического уровня даже несмотря на энергетические затраты, связанные с лактацией. Многие образованные западные женщины слышали о лактационной аменорее, но лишь немногие знают, что она наступает только при высокой частоте кормлений. Моя приятельница, которая, к своему смятению, забеременела всего через несколько месяцев после рождения предыдущего ребенка, тем самым присоединилась к длинной череде современных женщин, которым пришлось воскликнуть: «Но я думала, что не смогу забеременеть, пока кормлю грудью!»

Частота кормления у разных видов млекопитающих различна. Некоторые млекопитающие, в том числе шимпанзе и большинство других приматов, летучие мыши и кенгуру, кормят непрерывно. Другие, самыми известными примерами которых являются кролики и антилопы, кормят с перерывами: мать оставляет детеныша спрятанным в траве или в норе, пока сама пасется, потом через значительный период времени возвращается и кормит детеныша. Это случается лишь несколько раз в день. Люди — охотники-собиратели — напоминают в этом отношении шимпанзе и других обезьян Старого Света: они кормят младенцев непрерывно. Это паттерн, который мы унаследовали от своих предков-приматов и которому, несомненно, следовали на протяжении миллионов лет с тех пор, как человеческая эволюция и эволюция шимпанзе разошлись; ситуация изменилась только через тысячи лет после возникновения земледелия, когда сложился образ жизни, предусматривающий разделение матери и младенца. Современные кормящие матери приобрели привычки крольчих, сохранив при этом лактационную физиологию шимпанзе и обезьян.

Контакт взрослого с ребенком 

Различия в методах вскармливания потомства у разных видов млекопитающих определяют, какой процент времени детеныш проводит в контакте со взрослым (особенно с матерью). У видов, которые кормят детенышей с перерывами, малыш находится в контакте с матерью лишь в течение коротких периодов, требующихся для кормления и ухода. У видов, кормящих непрерывно, мать носит детеныша с собой, пока кормится сама: кенгуру держит его в сумке, летучая мышь прижимает детеныша к животу даже в полете, а шимпанзе и мартышки носят малышей на спине.

Но сегодня, в современном индустриальном обществе, мы скорее следуем паттерну кроликов и антилоп: мать или кто-то другой берет младенца на руки, чтобы накормить или поиграть, но не носит ребенка постоянно; ребенок проводит большую часть времени в кроватке или в манеже, а ночью спит один, обычно не вместе с родителями, а в отдельной комнате. Впрочем, мы, возможно, продолжали следовать модели поведения наших общих с обезьянами предков на протяжении почти всей истории человечества, за исключением нескольких последних тысячелетий. Изучение современных сообществ охотников-собирателей показывает, что младенца в дневное время почти постоянно держат на руках — или мать, или кто-то другой. Когда мать идет, ребенок находится в устройстве для переноски, таком как перевязь у !кунг, плетеная сумка на Новой Гвинее, индейская люлька (доска, к которой привязывают запеленутого младенца) в холодных регионах. У большинства охотников-собирателей, особенно живущих в теплом климате, существует постоянный контакт кожи младенца с кожей того, кто о нем заботится. Во всех известных сообществах охотников-собирателей и высших приматов мать и дитя спят вместе, обычно в одной постели или на одной подстилке. В кросс-культурной выборке из 90 традиционных сообществ не зафиксировано ни одного примера, когда мать и ребенок спали бы в разных помещениях: эта современная западная практика является недавним изобретением, и именно это изобретение несет ответственность за трудности с укладыванием детей спать, так мучающие современных родителей. Американские педиатры рекомендуют не укладывать малыша на ночь в одну постель с родителями, потому что существует опасность его задавить или перегреть. Однако абсолютно все дети на протяжении человеческой истории, за исключением нескольких последних тысячелетий, спали в одной постели с матерью, а часто и с отцом, и тем не менее нет никаких свидетельств того, что печальные последствия, которых опасаются педиатры, были сколько-нибудь широко распространены. Это может объясняться тем, что охотники-собиратели спят на твердой земле или на жесткой подстилке; в современных мягких постелях вероятность навалиться на ребенка и задавить его гораздо выше.

Например, младенцы !кунг проводят в первый год жизни 90% времени в постоянном телесном контакте с матерью или другим заботящимся о нем взрослым. Куда бы ни шла женщина !кунг, она несет своего ребенка, и их контакт прерывается только в том случае, если она передает малыша кому-то из близких. Ребенок !кунг начинает чаще расставаться с матерью в возрасте примерно полутора лет, но это почти всегда происходит по инициативе ребенка, желающего играть с другими детьми. Время ежедневного телесного соприкосновения ребенка !кунг с близкими людьми (не считая контактов с матерью) превосходит время всех контактов (включая контакты с матерью) современных западных детей.

Одно из самых распространенных западных приспособлений для перемещения ребенка — прогулочная коляска, которая не обеспечивает физического соприкосновения между малышом и взрослым. Во многих случаях ребенок в коляске находится почти в горизонтальном положении, а иногда еще и обращен лицом назад. Таким образом, ребенок не видит мир так, как его видит взрослый. В последние годы в США большее распространение получили приспособления для переноски ребенка в вертикальном положении (стоймя), такие как «кенгуру», рюкзаки, слинги, однако многие из них предполагают положение ребенка лицом назад. Напротив, способы переноски детей, используемые в традиционных сообществах, такие как перевязь или ношение малыша на плечах, обычно означают, что ребенок находится в вертикальном положении, обращен лицом вперед и видит мир так же, как видит его несущий его взрослый. Постоянный контакт со взрослым, даже когда тот идет, общее поле зрения и перемещение в вертикальном положении, возможно, играют роль в том, что младенцы !кунг опережают американских в некоторых аспектах нервно-мышечного развития.

В теплом климате естественным является постоянный телесный контакт голенького младенца и почти голой матери. Этого труднее достичь в холодном климате. Поэтому примерно в половине традиционных сообществ, по большей части в тех, что живут в умеренном климате, принято пеленать младенцев, т.е. заворачивать их в ткань. Запеленутый ребенок часто привязывается к люльке. Такая практика в прошлом была широко распространена, особенно среди людей, живущих в высоких широтах. Главная идея пеленания и люльки — защита младенца от холода и ограничение возможности двигаться. Индейцы навахо говорят, что делают это, чтобы заставить ребенка уснуть или продолжать спать, если он помещен в люльку уже спящим. Матери навахо обычно добавляют, что люлька не позволяет ребенку внезапно вздрогнуть во сне и от этого проснуться. В первые шесть месяцев жизни младенец навахо проводит в такой люльке 60-70% времени. Люльки-доски были в прошлом также широко распространены в Европе, но постепенно исчезли несколько веков назад.

Многим из нас, современных людей, идея люльки-доски или пеленания кажется отвратительной — или казалась, пока пеленание снова не вошло в моду. Личная свобода много для нас значит, а люлька или пеленание, несомненно, ограничивают личную свободу младенца. Мы склонны думать, что люлька-доска или пеленание замедляют развитие ребенка и наносят долговременный психологический вред. Но в действительности между детьми навахо, которые содержались в люльке, и теми, которые не содержались, а также между детьми навахо и живущими по соседству англо-американскими детьми нет практически никаких различий в развитии моторики и в развитии личности. Возраст, в котором малыши начинают самостоятельно ходить, также примерно один и тот же. Возможное объяснение заключается в том, что к тому времени, когда младенец начинает ползать, он в любом случае половину дня проводит вне люльки, а большую часть времени, проводимого в люльке, он спит. Лишение ребенка подвижности на люльке-доске позволяет матери держать его рядом и носить с собой, если она куда-то идет. Поэтому высказывается мнение, согласно которому отказ от люльки-доски не дает реальных преимуществ с точки зрения свободы или стимулирования нервно-мышечного развития. Типичный западный ребенок, который спит в отдельной комнате, гуляет в коляске, а день проводит в манеже, часто оказывается в большей социальной изоляции, чем привязанный к люльке-доске ребенок навахо.

Отцы и взрослые-помощники 

Участие отцов в уходе за потомством очень различно у разных видов животных. На одном полюсе находятся такие виды, как страусы и морские коньки, у которых самка после того, как самец оплодотворил ее и она отложила яйца, удаляется, оставляя высиживание и заботу о вылупившемся потомстве исключительно отцу. На противоположном полюсе находятся многие млекопитающие и некоторые птицы: оплодотворив самку, самец отправляется на поиски других самок, и все родительские заботы ложатся на самку. Большинство видов приматов, в частности человекообразные обезьяны, занимают место между этими крайностями, хотя и ближе ко второму полюсу: отец живет с матерью и потомством, часто в составе большей группы, но потомство мало что от него получает, если не считать защиты.

У людей уровень отцовской заботы незначителен по стандартам страусов, высок по стандартам человекообразных обезьян и других приматов, но во всех известных человеческих сообществах участие отца в уходе за ребенком меньше, чем участие матери. Тем не менее отцы играют важную роль в добывании пищи, защите и обучении ребенка, в результате чего смерть биологического отца в некоторых сообществах уменьшает шанс потомства на выживание. Участие отца делается больше по мере взросления детей (особенно сыновей), и в современном обществе отцы обычно успешно перекладывают многие аспекты ухода за младенцем на матерей, предоставляя им менять подгузники, вытирать носы и купать малышей.

Существует большое разнообразие степени и видов участия отцов в уходе за детьми в различных человеческих сообществах, и отчасти это связано с разнообразием способов добывания пропитания. Такое участие оказывается наибольшим в группах, где женщины тратят время на добывание большей части пищи. Например, у пигмеев ака отцы в большей степени принимают прямое участие в заботе о потомстве, чем в какой-либо еще изученной популяции, потому что матери-ака не только собирают съедобные растения, но охотятся с помощью сетей. В среднем участие отцов в уходе за детьми, а также взнос женщин в запасы продовольствия среди охотников-собирателей выше, чем среди животноводов. Прямое участие отцов в уходе за детьми бывает меньшим в сообществах, в которых мужчины считают себя прежде всего воинами и посвящают значительную часть времени войнам, а также защите своих семей от агрессии других мужчин (таковы, например, группы горцев Новой Гвинеи или африканских банту). На большой части Нагорья Новой Гвинеи мужчины по традиции даже жили в отдельных общественных мужских домах вместе с сыновьями старше шести лет, в то время как каждая жена жила в отдельной хижине с дочерьми и маленькими сыновьями. Мужчины и мальчики питались в мужском доме той пищей, которую приносила туда жена каждого мужчины и мать мальчика.

Как обстоит дело с участием в уходе за ребенком других взрослых, а не родителей (последние в современном западном обществе обычно являются главными воспитателями малыша)? Роль взрослых-помощников, то есть людей, не являющихся биологическими родителями ребенка, но заботящихся о нем, в последние десятилетия постоянно уменьшается в связи с тем, что семьи чаще и на бóльшие расстояния переезжают и дети не имеют, как это было раньше, постоянных контактов с бабушками, дедушками, дядями и тетями, жившими неподалеку. Это, конечно, не означает, что няни, школьные учителя, бабушки и дедушки, а также старшие братья и сестры не являются помощниками родителей и не оказывают влияния на детей. Однако в традиционных сообществах взрослые-помощники гораздо более важны, а родители играют менее значительную роль, чем в развитых странах.

В группах охотников-собирателей участие взрослых-помощников начинается в первый же час после родов. Новорожденный ака или эфе передается из рук в руки вокруг костра, от одного взрослого или подростка другому, чтобы его поцеловали, подкинули на руках, спели или сказали ему какие-то слова, которых он, конечно, понять не может. Антропологи даже измерили среднюю частоту, с которой младенца передают из рук в руки; она составляет восемь раз в час у пигмеев эфе и ака. Матери в таких группах разделяют заботу о ребенке с отцом и взрослыми-помощниками, включая бабушку и дедушку, теток, двоюродных бабушек, старших сиблингов и других взрослых. Их число тоже было подсчитано антропологами: четырнадцать — для четырехмесячного эфе, семь или восемь — для малыша ака за время наблюдения в несколько часов.

Во многих группах охотников-собирателей пожилые бабушка и дедушка часто остаются в лагере с новорожденными и малышами, которые только учатся ходить, позволяя родителям беспрепятственно отправиться на поиски пищи. Дети могут быть поручены заботе бабушек и дедушек на несколько дней или даже недель. Дети хадза, у которых есть заботливые бабушки, набирают вес быстрее, чем те, кто бабушек не имеет. Тети и дяди во многих традиционных сообществах тоже играют важную роль в качестве взрослых-помощников. Например, у банту дельты Окаванго в Южной Африке самое сильное влияние старшего мужчины на мальчика оказывает не отец, а дядя с материнской стороны, старший брат матери. Во многих общинах братья и сестры заботятся о детях друг друга. Старшие сиблинги, особенно девочки у земледельцев и скотоводов, часто играют главную роль в уходе за младшими детьми.

Дэниел Эверетт, многие годы живший среди бразильских индейцев пираха, писал:

Самое большое отличие [жизни детей пираха от жизни американских детей] заключается в том, что дети пираха свободно бегают по деревне; каждый взрослый смотрит на них как на собственных родственников, находящихся под его присмотром.

Дети перуанских индейцев йора почти в половине случаев кормятся в других семьях, а не в родительской. Сын моих друзей, американских миссионеров, выросший в маленькой новогвинейской деревушке, где всех взрослых он считал своими «дядями» и «тетями», пережил большой шок из-за относительного отсутствия взрослых-помощников, когда родители привезли его обратно в США, чтобы отдать в школу.

По мере взросления дети в традиционных сообществах все чаще наносят визиты в другие семьи. Я столкнулся с одним таким случаем, изучая птиц на Новой Гвинее и нанимая местных жителей как носильщиков для переноски моего багажа из одной деревни в другую. Когда я прибыл в одну из деревень, большинство носильщиков, жители предыдущей деревни, уже ушли, так что я стал искать местного помощника любого возраста, способного нести мешок и желающего заработать. Самым молодым из добровольцев оказался мальчик лет десяти по имени Юро. Он присоединился ко мне, рассчитывая, что будет отсутствовать у себя в деревне лишь пару дней, однако из-за разлившейся реки мы добрались до места назначения лишь через неделю. Я стал искать кого-нибудь, кто остался бы работать со мной, но Юро опять предложил свои услуги. Так и вышло, что мальчик провел со мной целый месяц, пока я не закончил свои исследования, и лишь потом он вернулся к себе домой. В тот момент, когда Юро уходил со мной, его родители тоже отсутствовали в деревне, но мальчик спокойно отправился со мной, зная, что, когда родители вернутся, односельчане расскажут им, что их сын будет отсутствовать несколько дней. Его деревенские друзья, которые тоже сопровождали меня в качестве носильщиков, а потом вернулись в деревню, также должны были — хоть и больше чем через неделю — передать родителям Юро, что он собрался остаться со мной еще на какое-то время. Но все в деревне явно считали совершенно нормальным, что десятилетний мальчик сам принимает решение уйти из деревни на неопределенно долгий срок.

В некоторых общинах такие путешествия детей без родителей бывают еще более длительными и превращаются в своего рода усыновления. Например, на Андаманских островах дети старше девяти лет редко продолжают жить с родителями: их часто усыновляют приемные родители из соседней группы, что помогает поддерживать дружеские отношения между соседями. Усыновление детей было распространено и у инуитов Аляски. В современных традиционных сообществах усыновление в первую очередь служит для установления родственных связей между группой ребенка и группой приемных родителей. До недавнего времени приемным родителям даже не рассказывали, кто является биологическими родителями ребенка, чтобы предотвратить установление слишком тесных связей ребенка с последними. Впрочем, для инуитов усыновление все же служило для установления связей между двумя парами родителей — биологических и приемных — и между их группами.

Таким образом, главное различие между малочисленными сообществами и обществом больших государств заключается в том, что ответственность за детей широко распределена между взрослыми-помощниками помимо родителей. Взрослые-помощники важны с материальной точки зрения — как дополнительные добытчики пищи и защитники. Поэтому исследования, которые проводились по всему миру, однозначно свидетельствуют: наличие взрослых-помощников увеличивает шансы ребенка на выживание. Однако взрослые-помощники важны еще и психологически, они оказывают социальное влияние; они, а не только родители, служат ролевыми моделями. Антропологи, работающие с малочисленными народностями, часто удивляются раннему развитию социальных навыков у детей в таких сообществах; они предполагают, что отчасти это объясняется богатством и разнообразием взаимоотношений со взрослыми-помощниками.

Сходные преимущества присутствия взрослых-помощников проявляются и в индустриальных государствах. Социальные работники в Соединенных Штатах отмечают, что дети выигрывают, если живут в больших семьях, насчитывающих несколько поколений родственников. Такие семьи обеспечивают участие в уходе за ребенком взрослых-помощников. Дети малообеспеченных незамужних американских девочек-подростков — пусть сами эти матери неопытны или нерадивы — развиваются быстрее и приобретают больше когнитивных навыков, если у них имеется бабушка или старшая сестра или если хотя бы социальный работник, студент колледжа, регулярно приходит играть с ребенком. Такую же функцию выполняют многочисленные взрослые в израильских кибуцах. От собственных друзей я слышал многочисленные истории о том, как дети, выросшие с неуживчивыми родителями, тем не менее стали социально и когнитивно компетентными взрослыми благодаря постоянным контактам с оказывавшими им поддержку посторонними людьми — хотя бы даже с учителем музыки, с которым ребенок встречался раз в неделю.

Реакция на плач ребенка 

Среди педиатров и детских психологов давно идут споры о том, как лучше реагировать на плач ребенка. Конечно, любой родитель первым делом проверит, не испытывает ли малыш боли и не нуждается ли он в помощи. Однако если выяснится, что все в порядке, как лучше поступить — обнять и успокоить плачущего ребенка или оставить его в покое и подождать, пока он сам успокоится, сколько бы времени на это ни потребовалось? Станет ли младенец плакать сильнее, если родители не будут обращать на него внимания и даже выйдут из комнаты, — или пусть они обнимут и приласкают его?

Точка зрения на эту проблему различна в разных западных странах и меняется от поколения к поколению в одной и той же стране. Когда я жил в Германии около 50 лет назад, преобладало мнение, что ребенок должен выплакаться и что вредно обращать на него внимание, когда он плачет «без причины». Исследования показали, что, когда немецкий ребенок плачет, его плач игнорируется в среднем в одном случае из трех или родитель реагирует лишь по истечении 10-30 минут. Немецкие дети надолго оставались одни в своих кроватках, пока мать уходила за покупками или работала в другой комнате. Девиз немецких родителей был следующий: дети должны как можно быстрее научиться Selbständigkeit («самостоятельности») и Ordnungsliebe («любви к порядку»), причем оба понятия включали представление о навыках самоконтроля и умении считаться с желаниями других. Немецкие родители считали американских детей избалованными, потому что американские родители слишком быстро откликаются на плач ребенка. Немецкие родители боялись, что, если уделять ребенку слишком много внимания, он станет verwöhnt («избалованным») — очень важная и очень, очень отрицательная характеристика в немецкой педагогике.

Жители американских и британских городов в 1920-1950-х годах относились к детскому плачу примерно так же, как немцы. Педиатры и другие специалисты уверяли американских матерей, что для младенца важнее всего неизменный режим и чистота, что быстрый отклик на плач избалует малыша, что для ребенка очень важно научиться играть самостоятельно и как можно раньше научиться контролировать себя. Антрополог Сара Блаффер Харди так описывает философию реакции на плач ребенка, распространенную в Соединенных Штатах в середине XX столетия:

Во времена, когда моя мать была молода, образованные женщины придерживались мнения, что, если ребенок плачет и мать кидается к нему и берет на руки, она его балует, приучает плакать чаще.

В 1980-е годы, когда мы с женой растили сыновей-близнецов, такой взгляд все еще преобладал. Нам советовали уложить малышей в постель, поцеловать их на сон грядущий и на цыпочках удалиться, не обращая внимания на всхлипывания, сопровождающие наш уход; затем вернуться через десять минут, подождать, пока дети успокоятся, снова выйти на цыпочках и снова не обращать внимания на их плач. Мы чувствовали себя ужасно. Многие современные родители подвергались этому суровому испытанию и продолжают ему подвергаться.

В отличие от этого подхода, родители в сообществах охотников-собирателей обычно откликаются на детский плач немедленно. Если младенец пигмеев эфе проявляет беспокойство, то мать или другой заботящийся о нем взрослый в течение десяти секунд окажутся рядом и попытаются его успокоить. Если плачет новорожденный !кунг, реакция (выражающаяся в покачивании или кормлении) наступает через три секунды в 88% случаев, а через 10 секунд — практически в 100% случаев. Матери !кунг откликаются на плач младенца, давая ему грудь, но часто реагируют и другие взрослые (особенно другие взрослые женщины), поглаживая или обнимая малыша. В результате маленькие !кунг плачут максимум одну минуту в течение часа; по большей же части приступ плача длится менее 10 секунд. Поскольку реакция взрослых !кунг на плач ребенка наступает быстро и неукоснительно, общее время, в течение которого дети !кунг плачут, составляет половину времени, в течение которого плачут голландские дети. Множество других исследований показывает, что годовалые дети, на плач которых не обращают внимания, в конце концов плачут дольше, чем те, на плач которых взрослые реагируют.

Чтобы раз и навсегда ответить на вопрос, вырастают ли из детей, на чей плач родители не реагировали, более здоровые взрослые, потребовался бы масштабный эксперимент. Обладающий неограниченными возможностями и полномочиями экспериментатор должен был бы случайным образом разделить подопытные семьи на две группы; родителям из одной группы будет предписано не обращать внимания на «необоснованный» плач ребенка, а родителям из другой группы — откликаться на детский плач в течение трех секунд. Через двадцать лет, когда дети вырастут, можно будет оценить, представители какой группы оказались более самостоятельными, менее избалованными, успешнее устанавливают отношения с другими людьми, лучше владеют навыками самоконтроля и наделены прочими добродетелями, желательность которых так любят подчеркивать современные педагоги и педиатры.

Естественно, подобные длительные и идеально спланированные эксперименты никогда не проводились, а подобные строгие оценки никогда не выставлялись. Вместо этого приходится полагаться на беспорядочные естественные эксперименты и случайные примеры, сравнивая между собой сообщества, в которых приняты разные подходы к воспитанию детей. По крайней мере, можно заключить, что распространенный в обществах охотников-собирателей немедленный отклик на плач младенца не приводит всегда и без исключений к тому, что их дети вырастают несамостоятельными, неуверенными в себе и лишенными множества других добродетелей.

Телесные наказания 

С бесконечными спорами о том, как влияет немедленный отклик на плач младенца и не приводит ли этот отклик к тому, что ребенок вырастет избалованным, связаны и дискуссии по поводу роли наказаний. Отношение к наказаниям чрезвычайно сильно различается не только в разных обществах, но также в одном и том же обществе, где разных взглядов на этот вопрос придерживаются представители разных поколений. Например, порка детей в Соединенных Штатах была гораздо более распространена во времена моих родителей, чем сейчас. Немецкий канцлер Бисмарк писал, что даже в пределах одной семьи «поротые поколения перемежаются с непоротыми». Это подтверждает и опыт многих моих американских друзей: те из них, кого в детстве пороли, клянутся, что никогда не проявят в отношении своих детей подобной варварской жестокости. В то же время те, кто в своем детстве не знал телесных наказаний, утверждают, что иногда полезнее отшлепать ребенка, чем использовать манипуляции и другие методы контроля и убеждения — и в результате безнадежно избаловать ребенка.

Страны современной Западной Европы демонстрируют нам различные подходы к телесным наказаниям. В Швеции они запрещены; шведский родитель, отшлепавший ребенка, может сесть в тюрьму за жестокое обращение с детьми. Многие же из моих образованных и либеральных немецких и британских друзей, а также американцев евангелического исповедания полагают, что ребенка необходимо шлепать. Они любят цитировать английского поэта XVII века Сэмюела Батлера («Пожалеешь розгу — испортишь ребенка») и афинского драматурга Менандра («Кого никогда не секли, того никогда не учили»). Столь же разные подходы практикуются и в современной Африке: пигмеи ака никогда не бьют детей и даже никогда не ругают их; они считают, что живущие по соседству крестьяне нганду обращаются с детьми ужасно жестоко, поскольку часто бьют их.

Разнообразие взглядов на телесные наказания характерно не только для современной Европы и Африки, но и для других эпох и других частей света. В Древней Греции афинские дети (что бы там ни говорил по этому поводу Менандр) беспрепятственно резвились на свободе, в то время как в Спарте любой взрослый, а не только родители, мог побить любого нашалившего ребенка. На Новой Гвинее в некоторых племенах малыша не накажут даже за то, что он размахивает острым ножом, но встречаются и противоположные крайности. В маленькой деревушке Гастен, состоящей из дюжины хижин на расчищенной поляне в лесу, все события происходят на глазах всех жителей. Однажды утром я услышал сердитые крики. Выглянув, чтобы узнать, в чем дело, я увидел мать, за что-то ругавшую свою дочь лет восьми. Женщина кричала и била ее, а дочь всхлипывала и только закрывала лицо руками, чтобы защититься от ударов. Это видели другие взрослые, но никто не вмешивался. Мать приходила во все большую ярость. В конце концов она бросилась к краю поляны, сорвала какую-то траву, вернулась и с силой ткнула пучком травы девочке в лицо, отчего та завопила от боли. Как выяснилось, это была охапка листьев крапивы. Не знаю, чем дочь заслужила такое наказание, однако односельчане явно сочли поведение матери совершенно нормальным.

Как можно объяснить тот факт, что в одних сообществах практикуются телесные наказания детей, а в других — нет? По большей части это разнообразие подходов, несомненно, связано с культурной традицией, а не с различиями в образе жизни. Например, мне неизвестны какие-либо существенные различия в образе жизни в Швеции, Германии и Британии — трех развитых странах, чье население говорит на языках германской группы, — которые могли бы объяснить, почему многие современные немцы и англичане шлепают детей, а шведы — нет. Новогвинейцы из деревни Гастен и новогвинейцы из деревни, где усыновили Эну, — огородники и свиноводы; между образом жизни тех и других опять же нет явных различий, которые могли бы объяснить, почему в одной деревне считается совершенно естественным хлестать ребенка по лицу крапивой, а в другой даже к очень умеренным наказаниям прибегают редко.

Впрочем, одна общая тенденция просматривается: большинство охотников-собирателей старается как можно реже прибегать к телесным наказаниям, земледельческие сообщества практикуют не слишком тяжелые наказания более или менее постоянно, а скотоводы наказывают особенно сурово. Одним из объяснений этого может служить следующее: неправильное поведение ребенка охотников-собирателей может причинить вред только самому ребенку и не угрожает имуществу, потому что у охотников-собирателей обычно немного ценных вещей. Однако земледельцы и особенно скотоводы владеют материальными ценностями, в частности скотом, и поэтому наказывают детей, чтобы предотвратить серьезные последствия для всей семьи или общины: например, если ребенок не закроет ворота загона для скота, бесценные коровы, козы или овцы могут разбежаться. В целом по сравнению с кочующими эгалитарными группами охотников-собирателей для оседлых сообществ (таких как большинство огородников и животноводов) характерно наличие той или иной степени властной иерархии и большее социальное неравенство (гендерное, возрастное и личное). С этим, в свою очередь, связано большее значение, которое придают почтительности, проявлению уважения — и за нарушение этих правил чаще наказывают детей.

Вот несколько примеров. Среди охотников-собирателей, таких как индейцы пираха, жители Андаманских островов, пигмеи ака и !кунг, телесные наказания почти никогда не применяются. Дэниел Эверетт рассказывает о следующем эпизоде, случившемся во время его жизни среди пираха. Он стал отцом в 19 лет и происходил из христианской семьи, в которой были приняты телесные наказания. Однажды его дочь Шеннон сделала что-то, за что ее, по мнению отца, следовало высечь. Он схватил прут и велел дочери выйти в соседнюю комнату, где он собирался ее наказать. Девочка заплакала и закричала, удивленные пираха, услышав эти крики, сбежались к дому Эверетта и спросили его, что он, собственно, делает? Тот не мог дать удовлетворительного объяснения, но вспомнил библейское поучение насчет порки детей и сказал дочери, что он не будет наказывать ее в присутствии индейцев. Пусть она немедленно идет в конец посадочной полосы и найдет там другой прут для порки, а он придет через пять минут. Шеннон понуро поплелась в указанном направлении, но пираха стали расспрашивать ее, куда это она направляется. Прекрасно понимая, как воспримут пираха ее ответ, девочка с вызовом сказала: «Папа собирается побить меня на посадочной полосе». Изумленные пираха всей деревней пошли за Дэниелом Эверетом, чтобы увидеть, как белый совершит немыслимо варварский поступок: ударит ребенка. В конце концов Эверетт сдался, признал свое поражение и отказался от порки, а находчивая дочка праздновала победу. Родители-пираха в случае необходимости уважительно разговаривают со своими детьми, редко им что-нибудь запрещают и не используют телесных наказаний.

Подобное же отношение преобладает среди других изучавшихся групп охотников-собирателей. Если у пигмеев ака один из родителей ударит ребенка, другой может счесть это основанием для развода. !Кунг объясняют свой обычай не наказывать детей тем, что дети не имеют разума и не несут ответственности за свои действия. Наоборот, детям !кунг и ака разрешается колотить и оскорблять родителей. У сирионо принято наказывать детей, резко подняв их на руки, если те едят грязь или мясо запретного животного, но детей никогда не бьют, в результате чего те считают вполне позволительным скандалить и даже изо всех своих детских сил бить отца или мать.

Среди оседлых крестьян также имеются различия, и наиболее склонны прибегать к наказаниям пастухи, чей ценный скот подвергнется опасности, если присматривающий за ним ребенок поведет себя не так, как следует. В некоторых крестьянских общинах к детям снисходительны, у них мало обязанностей, но зато мало и возможностей испортить ценную собственность, пока они не достигнут возраста полового созревания. Например, в деревнях крестьян — жителей Тробрианских островов, расположенных недалеко от Новой Гвинеи, нет скота, за исключением свиней, и поэтому детей там никогда не наказывают и не ожидают от них послушания. Этнограф Бронислав Малиновский писал о Тробрианских островах:

Мне часто приходилось слышать, как ребенку велят сделать то или другое, и обычно, что бы это ни было, его просят об этом как об одолжении, хотя иногда требование может сопровождаться угрозой насилия. Родитель уговаривает, ругает или просит ребенка, как равный. На Тробрианах никогда не услышишь простого приказа, предполагающего безусловное повиновение ребенка родителю. Когда я предложил после особенно вызывающей выходки одного из детей поправить дело на будущее, хладнокровно выпоров или наказав ребенка телесно иным образом, идея показалась моим тробрианским друзьям неестественной и аморальной.

Мой друг, который много лет жил среди скотоводов Восточной Африки, рассказывал мне, что дети пастухов ведут себя как малолетние правонарушители до достижения возраста обрезания (мальчиков), после чего от них ожидается ответственное поведение. Тогда после обряда инициации мальчики начинают пасти ценных коров, девочки — ухаживать за младшими братьями и сестрами, и к тем и к другим применяются дисциплинарные меры. Среди талленси, живущих в Гане (Западная Африка), взрослый не колеблясь наказывает ребенка, если тот этого заслуживает, например, медлит, загоняя скот. Один мужчина талленси показал британскому антропологу шрам, который у него остался после жестокой порки в детстве. Старейшина талленси объяснил: «Если ты не будешь наказывать своего ребенка, он не обретет разума» — очень похоже на поучение Батлера: «Пожалеешь розгу — испортишь ребенка».

Независимость ребенка 

Насколько дети свободны, насколько их следует поощрять при исследовании окружающей среды? Разрешается ли детям подвергать себя опасности с расчетом на то, что они будут учиться на своих ошибках? Или же родители должны оберегать безопасность своих детей, пресекать опасные исследования и препятствовать детям, если те начинают делать что-то, что может представлять для них угрозу?

Ответы на эти вопросы меняются от общества к обществу. Впрочем, некоторое обобщение возможно: личная независимость, даже применительно к детям, более ценится в группах охотников-собирателей, чем в государствах; государство считает, что несет ответственность за детей, не хочет, чтобы они пострадали, делая, что им заблагорассудится, и запрещает родителям допускать ситуации, в которых ребенок может нанести себе ущерб. Я пишу эти строки как раз после того, как сел в арендованный в аэропорту автомобиль. Объявление в автобусе, перевозившем нас от багажного отделения к прокатной конторе, предупреждало: «Согласно федеральному закону дети до пяти лет или весящие меньше 80 фунтов могут перевозиться только на одобренных законом детских сиденьях». Охотники-собиратели сочли бы, что этот вопрос не касается никого, кроме самого ребенка или, может быть, его родителей и членов группы, но уж никак не какого-то бюрократа. Рискуя сделать чрезмерно широкое обобщение, можно сказать, что охотники-собиратели глубоко преданы идее равенства и поэтому не указывают никому, даже ребенку, что тому следует делать. Продолжая расширять это обобщение, можно утверждать, что малочисленные сообщества вовсе не в такой степени, как мы, современные представители WEIRD-обществ, убеждены, что родители отвечают за развитие ребенка и что они могут влиять на то, что из ребенка вырастет.

Тема независимости подчеркивается многими исследователями, наблюдавшими за охотниками-собирателями. Например, дети пигмеев ака имеют доступ к тем же ресурсам, что и взрослые, в то время как в Соединенных Штатах существует многое, что доступно только взрослым и запрещено для маленьких детей, — оружие, алкоголь или бьющиеся предметы. У народности марту из пустыни Западной Австралии худшая обида — навязать ребенку свою волю, даже если ребенку всего три года. Индейцы пираха видят в детях обычных человеческих существ, с которыми не нужно нянчиться и которых не нужно особо защищать. По словам Дэниела Эверетта,

с ними [детьми пираха] обходятся справедливо и с учетом их размера и относительной физической слабости, но в целом они не рассматриваются как качественно отличающиеся от взрослых. В воспитании детей пираха чувствуется намек на дарвинизм. В результате такого поведения родителей вырастают очень выносливые и жизнерадостные взрослые, не считающие, что кто-то им что-то должен. Пираха знают, что ежедневное выживание зависит от их личных умений и стойкости.

Взгляд пираха на детей как на равных членов общества означает, что не существует запретов для детей, которые в равной мере не распространялись бы на взрослых, и наоборот. Они сами решают, делать им или не делать того, что от них ожидает община. Со временем дети усваивают, что в их собственных интересах прислушиваться к родителям.

Некоторые охотники-собиратели и жители малочисленных крестьянских общин не вмешиваются, когда дети и даже младенцы совершают опасные поступки, которые могут им повредить (западным родителям подобные случаи обеспечили бы судебное преследование). Я уже упоминал о том, как удивился, узнав, что следы ожогов у многих взрослых из племени новогвинейских горцев, усыновившего Эну, — следствие детских игр с огнем; родители полагали, что автономность малыша дает ему право обжигаться и терпеть последствия. Младенцам хадза разрешается хватать и сосать острые ножи. А вот какой случай Дэниел Эверетт наблюдал среди индейцев пираха:

Мы заметили, что в хижине позади мужчины, которого мы интервьюировали, сидит малыш лет двух. Ребенок играл с острым кухонным ножом примерно девяти дюймов в длину. Он размахивал клинком, который часто оказывался близко от его глаз, груди, рук и других частей тела, которые было бы нежелательно отрезать или проткнуть. Однако особенное наше внимание привлекло то, что, когда малыш выронил нож, его мать, разговаривавшая с кем-то, небрежно потянулась к ножу и, не прерывая разговора, снова вручила его ребенку. Никто не предупредил малыша, что ножом можно порезаться. С этим ребенком при нас ничего не случилось, но мне приходилось видеть других детей пираха, наносивших себе серьезные раны ножами.

Впрочем, не все малочисленные народности позволяют детям свободно обследовать окружающую среду и совершать опасные поступки. Различия в степени свободы, которой пользуются дети, можно, как мне кажется, объяснить с нескольких позиций. Две из них я уже упоминал, рассказывая о том, что дети скотоводов и земледельцев подвергаются телесным наказаниям чаще, чем дети охотников-собирателей. Если сообщества охотников-собирателей достаточно эгалитарны, то в обществах, занятых сельским хозяйством, мужчины и женщины, а также старшие и младшие пользуются разными правами. У охотников-собирателей, как правило, меньше ценного имущества, которое ребенок мог бы повредить, чем у земледельцев и скотоводов. Оба эти обстоятельства могут способствовать тому, что дети охотников-собирателей пользуются большей свободой.

Кроме того, степень свободы детей может отчасти определяться тем, насколько опасна (или считается опасной) окружающая среда. В некоторых случаях она относительно безопасна, но в других дети подвергаются угрозе со стороны или природных факторов, или других людей. Наиболее опасны тропические дождевые леса Нового Света, кишащие кусачими, жалящими, ядовитыми пауками и насекомыми (бродячими муравьями, пчелами, осами и скорпионами), опасными млекопитающими (ягуарами, пекари, пумами), крупными ядовитыми змеями (копьеголовыми гадюками и бушмейстерами) и жгучими растениями. Маленький ребенок не выживет, оставшись в одиночестве в джунглях Амазонии. Ким Хилл и А. Магдалена Хуртадо пишут:

Младенцы аче в возрасте до года проводят примерно 93% дневного времени в тактильном контакте с матерью или отцом, их никогда не опускают на землю и не оставляют одних больше чем на несколько секунд. Только после трех лет дети аче начинают на значительное время удаляться на расстояние более метра от матери, но даже в возрасте трех-четырех лет 76% дневного времени они проводят менее чем в метре от матери и почти постоянно находятся под наблюдением.

В результате, отмечают исследователи, дети аче не научаются ходить самостоятельно, пока им не исполнится 21-23 месяца — на девять месяцев позже американских детей. Детей аче трех-пяти лет взрослые часто носят по лесу на закорках, вместо того чтобы позволить идти самим. Только достигнув пятилетнего возраста, ребенок аче начинает ходить по лесу на собственных ногах, но даже тогда большую часть времени находится не более чем в 50 метрах от взрослого.

Опасны, хотя и не в такой степени, как тропический дождевой лес, пустыня Калахари, Арктика и болота дельты Окаванго. Дети !кунг играют группами, за которыми на первый взгляд небрежно, но эффективно присматривают взрослые: дети обычно находятся на глазах у людей в лагере. В Арктике нельзя позволить детям бегать везде, где им угодно, из-за опасности непредвиденных происшествий, в результате которых можно получить простуду или обморожение. Девочкам из болотистой дельты Окаванго в Южной Африке разрешается ловить рыбу корзинами, но они должны оставаться недалеко от берега, чтобы не стать жертвой крокодила, гиппопотама, слона или буйвола. Есть примеры и более умеренных запретов: четырехлетние малыши пигмеев ака в Центральной Африке, хотя им одним и не позволено одним заходить глубоко в джунгли, могут ходить туда с десятилетними детьми, несмотря на опасность со стороны леопарда или слона.

Менее опасной окружающей средой, где дети пользуются большей свободой, являются места обитания хадза в Восточной Африке. Там тоже водятся леопарды и другие опасные хищники, но в отличие от тех мест, где живут !кунг, местность там холмистая, так что опасность видна издалека, и родители могут присматривать за детьми, играющими в большем удалении от стоянки, чем у !кунг. Дождевые леса Новой Гвинеи тоже относительно безопасны: хищных млекопитающих там нет, змеи хоть и ядовиты, но встречаются редко, и главную опасность представляют другие люди. Поэтому я часто видел, как дети играют, гуляют или плавают на каноэ сами по себе, и мои новогвинейские друзья говорили мне, что в детстве проводили много времени в лесу одни.

К наиболее безопасным местам обитания относятся австралийские пустыни и леса Мадагаскара. В последнее время в пустынях Австралии нет млекопитающих, опасных для человека. Как и на Новой Гвинее, в Австралии водятся ядовитые змеи, но их редко можно встретить, если не искать специально. Поэтому дети народности марту в австралийской пустыне регулярно отправляются искать съедобные растения без присмотра взрослых. В лесах Мадагаскара тоже не водятся крупные хищники и мало ядовитых растений и животных, так что дети могут в безопасности группами отправляться выкапывать ямс.

Разновозрастные группы 

На американском фронтире, где население было редким, школьное здание, состоящее из одной комнаты, было обычным явлением. Поскольку на расстоянии, которое можно было ежедневно преодолевать, жило совсем немного детей, школы могли позволить себе только единственный класс и единственного учителя и дети всех возрастов должны были обучаться вместе в одной комнате. Однако школа из одной комнаты для современных Соединенных Штатах — лишь романтическое воспоминание о прошлом (за исключением малонаселенных сельских районов). Вместо этого во всех городах и в сельской местности с умеренно плотным населением дети учатся и играют в одновозрастных группах. Школьные классы подбираются по возрасту, так что одноклассники отличаются друг от друга не больше чем на год. Группы детей на игровых площадках не так строго разделяются по возрасту; однако в густонаселенных районах достаточно детей, живущих по соседству, чтобы двенадцатилетним не приходилось играть с трехлетними. Такая норма объединения детей близкого возраста свойственна не только современным обществам, имеющим государственное управление и школы, но и многолюдным до-государственным общностям вследствие одного и того же основополагающего демографического факта: наличие множества детей близкого возраста, живущих по соседству. Например, многие африканские вождества имеют или имели возрастные когорты, в которых дети близкого возраста одновременно проходили инициацию или обрезание, а у зулусов воинские отряды формировались из мальчиков одного и того же возраста.

Однако другие демографические реалии приводят к другому результату в малочисленных сообществах, напоминающих школы, состоящие из одной комнаты. В типичной группе охотников-собирателей из 30 человек насчитывается в среднем только около дюжины детей, не достигших подросткового возраста, причем детей обоих полов и разных возрастов. Поэтому невозможно создать игровые группы детей близкого возраста, как это бывает в больших поселениях, и все дети образуют единую разновозрастную игровую группу. Такие наблюдения делались применительно ко всем изучавшимся малочисленным сообществам охотников-собирателей.

И младшие, и старшие дети в таких разновозрастных игровых группах выигрывают от совместного времяпрепровождения. Младшие быстрее социализируются благодаря тому, что общаются не только со взрослыми, но и со старшими детьми, а старшие приобретают опыт ухода за малышами. Приобретение такого опыта объясняет, почему охотники-собиратели делаются умелыми родителями уже в юном возрасте. Хотя в западном обществе тоже много родителей-подростков, к тому же не состоящих в браке, они оказываются не самыми лучшими родителями из-за своей неопытности и незрелости. В малочисленных же сообществах подросток, став родителем, уже много лет до этого принимал участие в уходе за малышами.

Например, когда я вел исследования в глухой новогвинейской деревушке, 12-летняя девочка по имени Дарси была назначена мне в поварихи. Когда я вернулся в эту деревню через два года, выяснилось, что за это время Дарси вышла замуж и теперь, в возрасте 14 лет, держала на руках своего первого ребенка. Сначала я подумал, что в отношении ее возраста наверняка произошла ошибка и что на самом деле ей лет 16-17. Однако отец Дарси был как раз тем человеком, который вел в деревне записи рождений и смертей, и он лично зафиксировал дату ее рождения. Я тогда подумал: как может девочка 14 лет от роду быть умелой матерью? В Соединенных Штатах мужчине было бы запрещено законом жениться на столь юной девушке. Однако Дарси уверенно управлялась со своим младенцем, ничуть не уступая более старшим матерям в деревне. В конце концов я сообразил, что Дарси уже на протяжении нескольких лет ухаживала за малышами. В свои 14 лет она была лучше подготовлена к роли родителя, чем я, когда впервые стал отцом в 49 лет.

Еще одним явлением, на которое влияет существование разновозрастных игровых групп, оказывается добрачный секс, о котором сообщают все исследователи маленьких групп охотников-собирателей. В большинстве крупных человеческих обществ какие-то действия считаются приемлемыми для мальчиков, а какие-то — для девочек. В таких обществах поощряются раздельные игры мальчиков и девочек; и тех и других в обществе достаточно, чтобы можно было образовывать однополые игровые группы. Однако такое невозможно в общине, где детей всех возрастов всего около дюжины. Поскольку дети охотников-собирателей спят вместе с родителями — в одной хижине или даже в одной постели, — уединения не существует. Дети видят, как их родители занимаются сексом. На Тробрианских островах Малиновскому рассказывали, что родители не прибегают к каким-то специальным мерам, чтобы не дать у детям наблюдать за половым актом родителей: подглядывающего ребенка просто ругают и велят накрыть голову подстилкой. Как только дети подрастают достаточно, чтобы присоединиться к игровой группе, они включаются в игры, которые имитируют различные действия взрослых, в том числе, конечно, и секс. Взрослые или вообще не вмешиваются в сексуальные игры детей, или запрещают, как, например !кунг, когда имитация совокупления становится особенно очевидной. Так или иначе, сексуальное экспериментирование считается неизбежным и нормальным. Взрослые !кунг и сами так себя вели, будучи детьми, а дети часто играют не на виду у родителей, и те не видят их сексуальных игр. Во многих сообществах, таких как сирионо, пираха или новогвинейские горцы, сексуальные игры взрослых с детьми также считаются допустимыми.

Игры и обучение ребенка 

После первой ночи, проведенной мной в деревне новозеландских горцев, я проснулся утром под крики деревенских мальчишек, играющих около моей хижины. Вместо того чтобы играть в классики или возить машинки, они играли в межплеменную войну. У каждого мальчика был маленький лук и колчан со стрелами, оперенными метелками травы; при попадании «воин» испытывал боль, но вреда стрелы не причиняли. Дети разделились на две группы и стреляли друг в друга. Члены каждой группы старались подойти к «врагу», чтобы выстрелить в упор, при этом кидались из стороны в сторону, чтобы самим не оказаться пораженными, а потом быстро отбегали назад за новой стрелой. Это была реалистичная имитация настоящей войны горцев, за тем исключением, что попадания стрел не были смертельными, участвовали в.войне мальчики, а не взрослые, все они были жителями одной деревни и сражение сопровождалось смехом.

Эта «война», которая ввела меня в жизнь новогвинейских горцев, представляет собой типичный пример так называемой образовательной игры, распространенной среди детей всего мира. Многие детские игры — имитация действий взрослых, которые дети видят или о которых им рассказывали. Дети играют ради забавы, но их игры выполняют в том числе и функцию обучения определенным действиям, которые они должны будут выполнять, став взрослыми. Например, антрополог Карл Хейдер наблюдал, как образовательные игры детей имитируют все, что происходит в мире взрослых дани, за исключением ритуалов, доступных лишь взрослым. Игры детей дани включают сражения на копьях, сделанных из стеблей травы, избиение копьями или палками целых «армий» лесных ягод, реалистические маневры, имитирующие наступление или отступление воинов, практику в стрельбе по мишени, сделанной из мха, или по муравейнику, стрельбу в птиц ради развлечения, строительство игрушечных хижин и сооружение огородов с ирригационными канавами, таскание на веревочке цветка (называемого у на языке дани «свинка»), как будто это свинья; по ночам дети собираются вокруг костра и следят, как упадет горящая ветка — считается, что она указывает на будущего зятя.

Если жизненные интересы взрослых и детей на Нагорье Новой Гвинеи вращаются вокруг войн и свиней, то взрослая жизнь нуэров в Судане вращается вокруг крупного рогатого скота. Поэтому и игры детей нуэров сосредоточены на том, что касается скотоводства: они строят игрушечные краали (загоны) из песка, золы и земли и населяют их глиняными фигурками коров, которых они потом «пасут». Среди народности маилу, живущей на побережье Новой Гвинеи и использующей каноэ для дальних путешествий и ловли рыбы, в детских играх используются игрушечные каноэ, сети и остроги. Дети бразильских и венесуэльских индейцев яномамо играют в поиски растений и животных дождевых лесов, в которых они живут. В результате они уже в раннем возрасте становятся знающими натуралистами.

У боливийских индейцев сирионо младенец трех месяцев от роду уже получает от отца маленький лук и стрелу, хотя пользоваться ими он не сможет еще несколько лет. В трехлетнем возрасте мальчик начинает стрелять — сначала в неживые мишени, потом в насекомых, потом в птиц, с восьми лет сопровождает отца на охоте; к двенадцати годам он становится настоящим охотником. В три года девочки сирионо начинают играть с миниатюрными веретеном и прялкой, делать корзины и горшки и помогать матерям в домашнем хозяйстве. Лук и стрелы мальчика и веретено девочки — единственные игрушки детей сирионо. У сирионо нет эквивалентов наших организованных игр, таких как салки или прятки, за исключением борьбы между мальчиками.

В отличие от всех этих образовательных игр, имитирующих действия взрослых и готовящих к ним детей, у дани существуют и другие игры, которые Карл Хейдер не относил к образовательным: они не предполагают непосредственной подготовки детей к их будущим взрослым занятиям. К таким играм относятся переплетение веревочки, создание узоров из травы, кувыркание вниз по склону холма, вождение на поводке, сделанном из травинки, жука-носорога. Это примеры того, что именуется «детской культурой»: дети учатся общаться с другими детьми, и эти игры не имеют ничего общего с подготовкой к взрослой жизни. Впрочем, граница между теми и другими играми может быть размытой. Например, одна из игр дани состоит из наложения друг на друга веревочных петель, которые «совокупляются», а вождение на травинке жука-носорога может рассматриваться как подготовка к вождению свиньи на веревке.

Характерной чертой детских игр в сообществах охотников-собирателей или в маленьких крестьянских общинах является отсутствие соревнований или состязаний. Если многие американские игры предполагают подсчет очков и определение выигравшего и проигравшего, в играх детей охотников-собирателей такое встречается редко. Напротив, в малочисленных группах детям в игре полагается делиться, что готовит их ко взрослой жизни, когда нужно помогать друг другу, а не соревноваться. Примером такой игры может служить разрезание на части и раздача банана, что Джейн Гудейл наблюдала у каулонг на Новой Британии, а я описывал выше.

Современное американское общество отличается от традиционных сообществ количеством, источниками и заявленными функциями игрушек. Американские производители игрушек широко рекламируют так называемые образовательные игрушки, поощряющие так называемые творческие игры. Американских родителей приучают верить в то, что купленные в магазине игрушки важны для развития их детей. В традиционных же сообществах игрушек мало или нет совсем, а немногие существующие игрушки изготавливаются или самим ребенком, или его родителями. Мой друг-американец, детство которого прошло в сельской Кении, рассказывал мне, что некоторые из его кенийских приятелей были очень изобретательны и из палочек и веревочек делали маленькие машинки с колесами и осями. Однажды мой друг и его приятель-кениец попробовали запрячь пару жуков-голиафов в игрушечную тележку, которую сами же построили. Мальчики провели целый день за этой изобретенной ими игрой, но так и не смогли заставить жуков согласованно тянуть тележку. Когда мой друг уже подростком вернулся в Соединенные Штаты и наблюдал, как американские дети играют своими пластмассовыми игрушками, изготовленными на фабрике и купленными в магазине, он пришел к выводу, что кенийские дети более изобретательны, чем американские.

В современных государствах существует формальное образование, школьные уроки и внеклассные занятия, на которых специально подготовленные наставники преподают материал, определенный школьными советами; это особый вид деятельности, отделенный от игр. Однако в традиционных сообществах обучение не является отдельным видом деятельности. Напротив, дети учатся, сопровождая своих родителей или других взрослых и слушая истории, рассказываемые взрослыми или старшими детьми у костра. Например, вот что Нурит Берд-Давид писал о южноиндийской народности наяка:

В возрасте, когда дети современного общества лишь начинают школьное обучение, скажем, в шесть лет, дети наяка уже самостоятельно отправляются на охоту за мелкой дичью, посещают другие семьи и гостят в них без присмотра со стороны собственных родителей (хотя обычно под присмотром других взрослых). Дополнительное обучение происходит очень тонко. Нет ни формального инструктирования, ни заучивания наизусть, ни занятий, ни экзаменов, ни культурных учреждений [школ], в которых наборы знаний, отчужденные от содержания, передаются от одного человека другому. Знания неотделимы от общественной жизни.

Вот другой пример. Дети африканских пигмеев мбути, которых изучал Колин Тернбулл, подражают своим родителям, играя с маленькими луками и стрелами, обрывками охотничьей сети или миниатюрными корзинами, строят игрушечные дома, ловят лягушек и гоняются за одним из стариков, который согласится изображать антилопу:

Для детей жизнь есть одна долгая шалость, перемежаемая полезными для здоровья шлепками и оплеухами. И в один прекрасный день они обнаруживают, что игры, в которые они играют, больше не игры, а настоящая жизнь, потому что они стали взрослыми. Охота теперь настоящая охота; лазить по деревьям нужно, чтобы добыть ценный мед; качание на качелях повторяется почти ежедневно, но в другой форме — как преследование ускользающей добычи или спасение от злобного лесного буйвола. Все происходит так постепенно, что сначала дети едва замечают перемены, потому что даже когда они становятся гордыми знаменитыми охотниками, их жизнь полна веселья и смеха.

Если в малочисленных сообществах обучение естественно вытекает из навыков общественной жизни, то в современных государствах даже некоторые из этих навыков требуют специального образования. Например, во многих американских городах, где люди не знают своих соседей, где очень напряженное автомобильное движение (а пешеходных тротуаров нет) и где есть риск похищения ребенка, дети не могут безопасно играть с другими детьми и их приходится этому обучать в специальных группах «Мамочка и я». Мать или другой опекун ребенка приводит его в класс, где собирается еще десяток детей и их матерей, с которыми занимается специально подготовленный учитель. Дети рассаживаются кружком, а взрослые, приобретающие опыт детских игр, — позади них; дети учатся тому, чтобы говорить по очереди, слушать других и передавать друг другу предметы. Мои новогвинейские друзья многие черты современного американского общества находят странными, но ничто не поразило их больше, чем мой рассказ о том, что американским детям требуются специальное место и специальный урок, чтобы научиться общаться друг с другом.

Их дети и наши дети 

Наконец давайте задумаемся о различиях в воспитании детей в малочисленных сообществах и в государствах. Конечно, в сегодняшнем индустриальном обществе существует множество вариантов воспитания. Педагогические идеалы и практика в Соединенных Штатах, Германии, Швеции, Японии и израильских кибуцах отличаются друг от друга. В каждом из этих обществ есть различия между фермерами, городскими бедняками и средним классом. Существуют также расхождения в этом вопросе между поколениями в пределах одного государства: методы воспитания детей в современных Соединенных Штатах отличаются от тех, которые преобладали в 1930-е годы.

Тем не менее существуют некоторые фундаментальные черты сходства между всеми государственными обществами и столь же основополагающие различия между государственными и традиционными сообществами. Правительства имеют собственные отдельные интересы в том, что касается детей граждан государства, и эти интересы необязательно совпадают с интересами родителей ребенка. Малочисленные негосударственные общины тоже имеют свои собственные интересы, но интересы правительства всегда более явно выражены, осуществляются более централизованно, сверху вниз, и подкрепляются отчетливо выраженным принуждением. Все правительства желают, чтобы дети, став взрослыми, превратились в полезных и послушных граждан, солдат и рабочих. Государства возражают против того, чтобы их будущих граждан убивали сразу после рождения или позволяли им в детстве получать тяжелые травмы или ожоги. Государства также имеют определенные взгляды на образование своих будущих граждан и на их сексуальное поведение. Эти общие цели означают определенное сближение политики разных государств в отношении детей; практика воспитания детей в негосударственных образованиях имеет более широкий спектр различий, чем в государствах. В общинах охотников-собирателей также существуют свои специфические способы принуждения на благо общины; что касается воспитания детей, то они имеют фундаментальные черты сходства друг с другом и фундаментальные отличия от государственных обществ.

Государства имеют военное и технологическое превосходство над группами охотников-собирателей и гораздо большее население. На протяжении последнего тысячелетия эти преимущества позволяли государствам завоевывать территории охотников-собирателей, так что карта современного мира полностью поделена между государствами; сохраняется лишь немного групп охотников-собирателей. Однако несмотря на то, что государства гораздо могущественнее, чем общины охотников-собирателей, это необязательно означает, что государства лучше умеют воспитывать детей. Некоторые педагогические методы охотников-собирателей мы могли бы и позаимствовать.

Разумеется, я не имею в виду, что нам следует подражать им во всем. Я не буду рекомендовать возврат к практике выборочного убийства новорожденных, к высокому риску смертности при родах и позволению малышам играть с острыми ножами и обжигаться у костра. Некоторые другие взгляды охотников-собирателей на поведение детей, такие как снисходительность к сексуальным играм, многим из нас покажутся неприемлемыми, хотя и трудно доказать, что они действительно приносят детям вред. Другие привычки охотников-собирателей теперь распространены среди некоторых граждан государств, хотя и смущают многих из нас, например позволение ребенку спать в одной комнате с родителями или даже в одной постели, кормление грудью ребенка до трех или четырех лет, отказ от телесных наказаний.

Однако некоторые другие приемы охотников-собирателей в обращении с детьми вполне могут быть переняты в современном государственном обществе. Мы вполне можем носить своих малышей в вертикальном положении лицом вперед, а не возить в коляске лежа или носить в вертикальном положении в рюкзаке, но лицом назад. Мы могли бы всегда быстро реагировать на плач младенца, активнее использовать взрослых-помощников и стремиться к гораздо большему физическому контакту ребенка со взрослым. Мы могли бы поощрять игры, придуманные самим ребенком, а не отучать его от них, постоянно приобретая сложные, так называемые развивающие игрушки. Мы могли бы организовать разновозрастные игровые группы вместо групп детей одного возраста. Мы могли бы предоставлять ребенку максимальную свободу исследовать окружающую среду в той мере, в какой это безопасно.

Я постоянно думаю о новогвинейцах, с которыми я работаю последние 49 лет, и об отзывах представителей западного мира, многие годы живших среди охотников-собирателей и наблюдавших их детей. Мне все время вспоминаются привлекающие к себе внимание — и мое, и других исследователей — черты характера членов малочисленных сообществ, причем не только взрослых, но и детей: эмоциональное благополучие, уверенность в себе, любознательность и самостоятельность. Мы видим, что эти люди гораздо больше времени разговаривают друг с другом, чем мы, и совсем не тратят время на пассивные развлечения, такие как телевидение, компьютерные игры и книги. Нас поражает, как рано развиваются у их детей социальные навыки. Этими качествами большинство из нас восхищается и хотело бы видеть их в своих детях, однако мы сами препятствуем этому, ранжируя и оценивая своих детей и постоянно говоря им, что они должны делать. Кризис подростковой идентичности, мучающий американских тинейджеров, неизвестен детям охотников-собирателей. Представители западного мира, жившие среди охотников-собирателей и в других малочисленных общинах, предполагают, что эти замечательные качества развиваются вследствие особенностей воспитания: постоянной безопасности и стимуляции в результате долгого периода грудного вскармливания, сна рядом с родителями в течение нескольких лет, большего числа ролевых моделей, доступных детям благодаря взрослым-помощникам, гораздо большей скорости социальной адаптации вследствие постоянных контактов и близости с заботливыми взрослыми, немедленной реакции на плач и минимального количества телесных наказаний.

Однако наши впечатления об эмоциональном благополучии, автономности и социальных навыках взрослых в малочисленных сообществах — это всего лишь впечатления: их трудно точно измерить и доказать. Даже если эти впечатления соответствуют действительности, трудно утверждать, что все эти черты развились в результате долгого периода грудного вскармливания, наличия взрослых-помощников и т.д. Как минимум, впрочем, можно считать доказанным, что традиции воспитания детей охотниками-собирателями, такие для нас чуждые, не оказывают пагубного действия и не приводят к появлению явных социопатов. Напротив, они способствуют появлению индивидов, готовых встречать серьезные вызовы и опасности, не переставая наслаждаться жизнью. Образ жизни охотников-собирателей был в целом достаточно эффективен на протяжении почти 100,000 лет человеческой истории. Все люди в мире были охотниками-собирателями, пока кое-где не стало возникать сельское хозяйство. Это было около 11,000 лет назад, и всего 5,400 лет назад ни один человек еще не жил под властью правительства. Уроки, которые можно извлечь из столь продолжительных педагогических экспериментов, должны быть восприняты серьезно.

Глава 6. Как обращаться со стариками: заботиться, бросать или убивать?

Пожилые члены общества

Однажды, посетив деревню на Вити-Леву, одном из островов Фиджи, я разговорился с местным жителем, который бывал в Соединенных Штатах; он поделился со мной своими впечатлениями. Некоторые стороны жизни американцев восхитили его и вызвали зависть, но другие показались ему отвратительными. Больше всего не понравилось ему наше обращение с пожилыми людьми. На Фиджи в сельской местности старики продолжают жить в той деревне, где они прожили всю жизнь, в окружении родственников и друзей. Они часто живут в доме своих детей, которые о них заботятся, иногда до такой степени, что разжевывают пищу для престарелого отца, чьи зубы стерлись до десен. Мой знакомый с Фиджи был возмущен тем, что в Соединенных Штатах многих стариков отправляют в дома престарелых и дети посещают их только время от времени. Он укоризненно сказал мне: «Вы выбрасываете ваших стариков, ваших собственных родителей!»

В традиционных сообществах статус престарелых оказывается иногда даже выше, чем на Фиджи: старикам позволяют тиранить своих взрослых детей, распоряжаться собственностью общины и даже препятствовать браку молодых мужчин, пока тем не сравняется сорок лет. В других сообществах статус стариков, напротив, ниже, чем в Соединенных Штатах: их морят голодом, бросают или даже убивают. Конечно, в каждом обществе существует множество индивидуальных различий: некоторые мои американские знакомые поместили своих родителей в дом престарелых и навещают их раз в год или вообще никогда; еще один мой друг опубликовал свою двадцать вторую книгу как раз в свой столетний юбилей, который он отпраздновал в окружении детей, внуков и правнуков. Он регулярно с ними видится на протяжении всего года. Однако спектр различий в обычной практике ухода за престарелыми в традиционных сообществах еще шире, чем в Соединенных Штатах. Я не знаю ни одного американца, чья забота о пожилых родителях заходила бы так далеко, чтобы разжевывать для них пищу; но не знаю и никого, кто задушил бы престарелых родителей и был бы за это назван окружающими хорошим сыном. Участь стариков в Соединенных Штатах часто признается печальной. Нет ли чего-то в различных традициях обращения со стариками в традиционных сообществах, чему мы могли бы подражать или чего, наоборот, избегать?

Прежде чем продолжить, хочу ответить на два часто выдвигаемых возражения. Одно сводится к тому, что не существует универсального определения возраста, в котором человек становится «стариком»: оно меняется от общества к обществу и зависит от индивидуальной точки зрения. В Соединенных Штатах федеральное правительство по сути считает старческим возрастом 65 лет и старше, когда человек попадает под присмотр системы социального обеспечения. Когда я был подростком, я смотрел на тех, кому было за двадцать, как на достигших вершины своей жизни и мудрости, на тридцатилетних — как на пожилых, а на тех, кому шестьдесят и больше, — как на стариков. Теперь, когда мне 75, я рассматриваю шестидесятилетний возраст как пик собственной жизни, а старческий возраст — как начинающийся лет в 85-90, в зависимости от состояния здоровья. В сельских же районах Новой Гвинеи, где относительно немного людей доживает до 60 лет, даже пятидесятилетние считаются стариками. Я помню, как я прибыл в деревню в индонезийской части Новой Гвинеи; когда местные жители узнали, что мне 49 лет, они ахнули: «сетенга мати» — «полумертвый» — и велели одному из подростков все время ходить со мной рядом, чтобы помочь в случае чего. Таким образом, «старческий возраст» должен определяться по стандартам местного общества, а не произвольно установленной универсальной цифрой.

Второе возражение связано с первым. В тех странах, где ожидаемая продолжительность жизни меньше 40 лет, можно предполагать, что почти никто не достигает возраста, считающегося старческим в Соединенных Штатах. На самом же деле почти в каждой новогвинейской деревне, где я проводил расспросы, — пусть там действительно немногие доживали до пятидесяти и любой человек старше пятидесяти считался «лапун» (стариком), — мне все же показывали одного-двух человек, чей возраст можно было оценить (по их воспоминаниям о событиях с известной датой — то есть они помнили, например, великий ураган 1910 года) в 70 лет и больше. Эти люди могли быть хромыми, близорукими или слепыми, они зависели от родственников в том, что касалось пропитания, но тем не менее играли (как мы увидим) важнейшую роль в жизни деревни. Такие же наблюдения делались и в других традиционных сообществах. Ким Хилл и Магдалена Хуртадо реконструировали генеалогию пяти индейцев аче из лесов Парагвая, умерших в почтенном возрасте 70, 72, 75, 77 и 78 лет, а Нэнси Хауэлл сфотографировала мужчину !кунг, которому, по ее подсчетам, было 82 года. Он все еще мог проходить большие расстояния, когда его группа меняла кочевье, сам собирал для себя пищу и сам строил собственную хижину.

Как можно объяснить столь большие различия в нормах обращения с престарелыми? Отчасти объяснение, как мы увидим, заключается в переменных материальных факторах, делающих стариков более или менее полезными сообществу и в большей или меньшей степени побуждающих молодых членов общины поддерживать их. Другим объяснением являются различия в культурных ценностях, таких как уважение к престарелым, уважение к частной жизни, предпочтение интересов семьи интересам индивида и уверенность в себе. Эти ценности можно лишь отчасти предсказать на основании материальных факторов, которые делают стариков либо полезными членами общества, либо обузой.

Предположения относительно ухода за престарелыми 

Давайте начнем с наивного предположения насчет ухода за престарелыми. Хотя оно явно неполно, формулирование его тем не менее поможет нам, заставив спросить, почему и в каком отношении оно не сбывается. Неспециалист, глядящий на мир через розовые очки, может рассуждать так: родители и дети любят и должны любить друг друга. Родители делают все от них зависящее для детей, приносят ради них жертвы. Дети уважают родителей и чувствуют к ним благодарность. Поэтому мы ожидаем, что по всему миру дети будут хорошо заботиться о своих престарелых родителях.

Наивный биолог-эволюционист может прийти к такому же греющему сердце заключению благодаря другой цепи рассуждений. Естественный отбор происходит благодаря передаче генов. Самый прямой путь передачи генов лежит через детей. Поэтому естественный отбор будет благоприятен для родителей, чьи гены побуждают их вести себя так, чтобы обеспечить выживание своих детей, продолжателей рода. Точно так же культурный отбор предполагает передачу приобретенных навыков, и родители служат для своих детей поведенческими моделями. Таким образом, для родителей имеет смысл приносить жертвы ради детей, вплоть до того, чтобы жертвовать жизнью, если тем самым они способствуют выживанию и репродуктивному успеху своих детей. Напротив, родители в возрасте, скорее всего, обладают ресурсами, статусом, знаниями и умениями, которых их дети еще не обрели. Дети знают, что в генетических и культурных интересах их родителей помочь своим детям, передав им эти ресурсы, статус, знания и умения. Поэтому, рассуждают дети, также и в интересах детей заботиться о пожилых родителях, чтобы те могли продолжать оказывать им помощь. В более общем смысле в обществе взаимосвязанных индивидов следует ожидать, что младшее поколение в целом будет заботиться о старших, которые разделяют культуру и значительную часть генов с младшим поколением.

Однако мы знаем, что эти прекраснодушные предсказания верны лишь отчасти. Да, родители обычно заботятся о своих детях, которые в свою очередь часто проявляют заботу о родителях, и молодое поколение в целом часто заботится о старших. Однако это неверно по крайней мере для некоторых детей в большинстве обществ и для большинства детей в некоторых обществах. Почему? Что не так в наших рассуждениях?

Наша наивная ошибка (которой биологи-эволюционисты теперь научились избегать) заключалась в том, что мы не учли конфликта интересов между поколениями. Родители не должны всегда приносить неограниченные жертвы, дети не должны всегда испытывать благодарность, любовь имеет свои границы, и люди — не дарвинистские вычислительные машины, Постоянно подсчитывающие оптимальную передачу генов культурных навыков и ведущие себя в соответствии с этими подсчетами. Все люди, включая стариков, хотят комфортной жизни для себя, а не только для своих детей. Часто существуют границы того, чем люди готовы жертвовать ради своих детей. В свою очередь, дети бывают нетерпеливы в желании наслаждаться жизнью. Они совершенно справедливо заключают, что чем больше родительских ресурсов сами же родители потребят, тем меньше останется детям. Если дети и ведут инстинктивно себя как дарвинистские вычислительные машины, естественный отбор учит тому, что дети не должны всегда заботиться о своих престарелых родителях. Существует много обстоятельств, при которых дети могут обеспечить лучшую передачу своих генов и культурных навыков, ограничивая поддержку родителей, бросая или даже убивая их.

Зачем бросать или убивать? 

В сообществах какого рода дети (и молодое поколение в целом) «должны» (в соответствии с такими рассуждениями) пренебрегать родителями (и представителями старшего поколения в целом), бросать их и убивать? Многие из известных случаев касаются сообществ, для которых старики оказываются серьезной обузой, ставящей под угрозу безопасность группы в целом. Такая ситуация возникает в двух отличающихся друг от друга обстоятельствах. Одно относится к бродячим группам охотников-собирателей, которые постоянно должны менять место стоянки. Не имея вьючных животных, кочевникам приходится все нести на себе: младенцев, детей младше четырех лет, неспособных идти с той же скоростью, что и вся группа, оружие, инструменты и все материальные принадлежности, пищу и воду, необходимые в дороге. Добавить к этой ноше старых или больных, неспособных идти, — трудно или невозможно.

Другой набор обстоятельств возникает в среде обитания, особенно в Арктике или пустынях, где периодически образуется резкая нехватка продовольствия и где излишки пищи, благодаря которым группа могла бы пережить трудные времена, не могут быть накоплены. Если еды недостаточно для того, чтобы обеспечить работоспособность или хотя бы выживание всех членов общины, то община должна пожертвовать наименее ценными или наименее продуктивными своими членами, иначе под угрозой окажется выживание всех.

Впрочем, из этого не следует, что все кочевники и жители Арктики и пустынь жертвуют своими стариками. Одни сообщества (такие как !кунг и африканские пигмеи) менее склонны к подобным действиям, другие (такие как аче, сирионо и инуиты) — более. Внутри группы обращение с определенным стариком может зависеть от того, имеется ли у него близкий родственник, готовый заботиться о старике и защищать его.

Как изгоняют стариков, ставших обузой? Рискуя произнести слова, которые покажутся бесчувственными или отвратительными, скажу, что существует пять способов, которые могут быть расположены в порядке возрастания прямого насилия. Самый пассивный метод — просто пренебрегать стариком, пока он не умрет: не обращать на него внимания, давать ему минимум еды, не искать его, если он уйдет, и в конце концов позволить ему умереть. Например, о таком методе сообщается в отношении инуитов Арктики, хопи из североамериканских пустынь, витото из тропиков Южной Америки и аборигенов Австралии.

Следующий способ, практикуемый в разных формах лаппами (саами) из северной Скандинавии, сан из пустыни Калахари, североамериканскими индейцами омаха и кутенаи, индейцами аче из тропической Южной Америки, — бросить старого или больного человека, когда вся группа меняет стоянку. Вариант этого метода у аче — отвести старика (но не старуху — их убивают на месте) в лес на «дорогу белого человека» и оставить там, чтобы старик ушел и о нем больше не было слышно. Чаще ослабевшего человека оставляют в укрытии на покинутой стоянке, снабдив некоторым количеством дров, пищи и воды, так что в случае выздоровления он или она сможет попытаться догнать остальную группу.

Антрополог Алан Холмберг оказался с группой боливийских индейцев сирионо, когда такой случай имел место. Вот его отчет о случившемся:

Группа решила переместиться в направлении Рио-Бланко. Пока все были заняты приготовлениями в дорогу, я обратил внимание на пожилую женщину, которая лежала в своем гамаке; она была слишком больна для того, чтобы говорить. Я поинтересовался у вождя, что они собираются с ней делать. Вождь направил меня к мужу женщины, который сказал мне, что ее оставят умирать, потому что она слишком слаба, чтобы идти, и потому что она все равно умрет. Отправление было назначено на следующее утро. Я был на месте и все видел. Вся группа покинула стоянку, не попрощавшись с умирающей женщиной. Даже ее муж с ней не попрощался. Ее оставили у костра с сосудом воды и ее личными вещами. Больше ничего у нее не было. Женщина слишком плохо себя чувствовала, чтобы протестовать.

Холмберг и сам был болен, так что он отправился на миссионерскую станцию за медицинской помощью. Когда он через три недели вернулся на место стоянки, женщины там не было. Он прошел по следам группы до следующей стоянки, где и нашел останки женщины, обглоданные до костей муравьями и стервятниками: «Женщина до последнего старалась следовать за группой, но не смогла и в конце концов разделила судьбу всех сирионо, более не способных приносить пользу».

Третий способ избавиться от престарелых, о котором сообщается применительно к чукчам и якутам в Сибири, индейцам кроу Северной Америки, инуитам и норсам, заключается в том, что старика поощряют к совершению самоубийства: он прыгает со скалы, уплывает в море или ищет смерти в сражении. Новозеландский, врач и путешественник Дэвид Льюис рассказывал, как его пожилой друг, лоцман Теваке с тихоокеанских островов Риф, после формального прощания в одиночку ушел в море на лодке и не вернулся; он явно и не намеревался вернуться.

Если третий метод заключается в самоубийстве без посторонней помощи, то четвертый может быть описан как содействие в самоубийстве или убийство с согласия жертвы — удушение, удар, ножом или погребение заживо. Стариков-чукчей, согласившихся на добровольную смерть, родичи восхваляли и обещали им лучшее жилище в потустороннем мире. Жена жертвы держала его голову на коленях, в то время как двое мужчин с двух сторон затягивали веревку у него на шее. Среди каулонг, живущих на юго-западе Новой Британии, удушение вдовы ее братьями или сыном было общепринятым обычаем до 1950-х годов. Это было обязанностью, хотя и эмоционально мучительной для исполнителя, однако уклониться от ее исполнения считалось позорным. Один из мужчин-каулонг описывал Джейн Гудейл, как его мать унижала его, чтобы заставить ее задушить: «Когда я заколебался, моя мать встала и громко, чтобы все могли слышать, заявила, что причина моей нерешительности — мое желание с ней совокупиться». Больные и старые люди на островах Бэнкс умоляли своих друзей положить конец их страданиям, похоронив их заживо, и друзья соглашались на это как на акт милосердия: «Один человек на Мота похоронил своего брата, который совсем ослабел от инфлуэнцы, однако он [выживший] насыпал на голову [жертвы] рыхлую землю, плакал и время от времени подходил к могиле и спрашивал брата, жив ли он еще».

Наконец, широко распространенный метод — убить жертву без ее содействия или согласия, удушив или похоронив заживо; с этой целью также наносят удары ножом, бьют по голове, ломают шею или спину. Один из индейцев аче, которого опрашивали Ким Хилл и Магдалена Хуртадо, описывал приемы, с помощью которых убивал старух (старикам, как я уже говорил, следовало уходить в джунгли):

Мне было положено убивать старух. Я обычно убивал своих теток [женщин из группы], когда они еще двигались [были живыми]. Я вставал на них, потом они все умирали — там, у большой реки. Я не дожидался, пока они совсем умрут, прежде чем похоронить. Когда они все еще шевелились, я их ломал [ломал шею или спину]. Мне не нравятся старые женщины; будь моя воля, я их застрелил бы [из лука].

Наша реакция на эти рассказы супругов, детей, братьев, сестер или других членов группы, которые убивали или бросали на произвол судьбы больных или престарелых, — ужас и отвращение. Точно те же чувства мы испытываем, читая, как матери новорожденных близнецов или детей с врожденными дефектами убивают их (см. главу 5). Однако, как и в случае детоубийства, мы должны спросить себя: как же должна группа кочевников, не имеющая достаточно продовольствия для всех своих членов, поступать со своими стариками? На протяжении всей своей жизни жертвы видели, как стариков и больных бросают или убивают, а возможно, и сами проделали это со своими родителями. Это вид смерти, которого они ожидают и которому во многих случаях содействуют. Нам повезло, что мы избавлены от кошмара стать жертвой, пособником самоубийства или убийцей лишь потому, что живем в обществе, имеющем избытки продовольствия и здравоохранение. Уинстон Черчилль писал о японском адмирале Курите, который во время войны должен был выбирать между двумя одинаково ужасными действиями: «Судить его могут те, кто выдержал такое же испытание». На самом деле многие из читателей столкнулись или столкнутся с подобной мучительной ситуацией, когда им придется решить, сказать ли врачу, который лечит вашего старого отца или больную мать, что пришло время прекратить активное медицинское вмешательство и ограничиться паллиативными средствами — обезболивающими и успокаивающими.

Полезность стариков 

Какие полезные услуги могут старики оказывать традиционному сообществу? С расчетливо-прагматической точки зрения, те из этих обществ, в которых престарелые и в самом деле приносят пользу, должны заботиться о своих стариках. Конечно, гораздо чаще молодые родственники, привязанные к своим пожилым близким, называют в качестве причин, заставляющих их заботиться о стариках, не логику эволюционных преимуществ, а любовь, уважение и родственные обязательства. Впрочем, когда группа охотников-собирателей голодает и должна решить, кого она может себе позволить прокормить, прагматические соображения могут быть высказаны вслух. Среди услуг, оказываемых стариками, на первом месте следует назвать те, которые в принципе могли бы оказывать и более молодые люди, но которые все еще по силам старикам; однако другие услуги требуют умений, отточенных долгим опытом, и потому особенно удаются престарелым членам общества.

Люди со временем достигают возраста, в котором мужчина уже не может убить копьем льва, а женщины неспособны пробежать трусцой милю до рощи ореха мондонго и милю обратно — с тяжелым грузом. Тем не менее существуют другие способы, которыми старики могут по-прежнему добывать пищу для своих внуков и тем самым облегчать своим детям задачу снабжения группы продовольствием. Мужчины аче после 60 лет сосредоточивают свои усилия на мелкой дичи, фруктах и плодах пальмы, они также прокладывают дорогу, когда группа меняет стоянку. Старики !кунг изготавливают ловушки для зверей, собирают съедобные растения, участвуют в охоте, читая следы и предлагая общую стратегию. Среди хадза, танзанийских охотников-собирателей, самая тяжелая работа ложится на плечи вышедших из детородного возраста женщин; они в среднем тратят семь часов в день на сбор клубней, ягод, меда и фруктов, хотя им уже не приходится заботиться о пропитании собственных детей. Однако у них имеются голодные внуки, и чем больше времени бабушка-хадза уделяет сбору пищи, тем быстрее ее внуки набирают вес. Подобные же преимущества описаны в отношении финских и канадских фермеров XVIII и XIX веков: анализ записей в церковных книгах показывает, что до зрелости доживало больше детей в тех семьях, где были живы бабушки, чем в тех, в которых обеих бабушек уже не было, и что на каждое десятилетие, которая женщина проживала после достижения ею 50-летнего возраста, в среднем приходится на два внука больше (как можно предположить, благодаря помощи бабушки).

Еще одной функцией, доступной старикам, которые по возрасту уже не могут семь часов в день выкапывать клубни, является присмотр за чужими детьми. Это позволяет молодым членам группы беспрепятственно заниматься добыванием пищи для собственных детей — внуков стариков. Дедушки и бабушки !кунг часто берут на себя заботу о детях на протяжении нескольких дней подряд, тем самым давая возможность молодым взрослым совершать длительные охотничьи вылазки, в которых дети им мешали бы. Сегодня главной причиной, по которой пожилые самоанцы переезжают в США, они называют необходимость ухода за их американскими внуками (детьми их уже живущих в Америке детей), что позволит взрослым работать вне дома и облегчит их домашние заботы.

Старики могут изготавливать предметы, которыми пользуются их взрослые дети, такие как инструменты, оружие, корзины, горшки, ткани. Например, престарелые охотники-собиратели с Малайского полуострова заняты изготовлением духовых трубок. В этом регионе старики не только стараются сохранять рабочие навыки как можно дольше, но и достигают превосходных результатов: лучшими плетельщиками корзин и гончарами часто оказываются представители старшего поколения.

Другими областями, в которых квалификация растет с возрастом, являются медицина, религия, развлечения, общение и политика. Традиционно повитухи и лекари чаще бывают пожилыми людьми, так же как шаманы и жрецы, пророки и колдуны, руководители песнопений, игр, плясок и обрядов инициации. Пожилые люди пользуются большими социальными преимуществами, если на протяжении всей жизни строят сеть взаимоотношений, в которую могут включить и своих детей. Политическими лидерами обычно оказываются старики, так что наименование «старейшина племени» стало фактически синонимом понятия «вождь племени». Это в целом остается верным даже для современных государств; например, средний возраст вступления в должность американских президентов — 54 года, членов Верховного суда — 53 года.

Однако самая важная функция стариков в традиционном сообществе могла и не прийти в голову читателю. В обществе, где существует письменность, информация хранится главным образом в письменном или цифровом виде: это энциклопедии, книги, журналы, карты, дневники, записи, письма, а теперь и Интернет. Если мы хотим удостовериться в каком-то факте, мы обращаемся к письменному источнику или делаем это онлайн. Однако такой возможности нет у народности, не имеющей письменности; эта культура может полагаться только на человеческую память. Таким образом, разум стариков служит энциклопедией и библиотекой. На Новой Гвинее снова и снова, когда я задавал местным жителям вопрос, в ответе на который они не были уверены, они умолкали и говорили: «Давай спросим старика [или старуху]». Пожилые помнят мифы и песни племени, знают, кто чей родственник, знают, кто, когда и что сделал, знают названия, места произрастания, применение сотен местных растений и места обитания местных животных, знают, где найти пищу, когда наступают трудные времена. Поэтому уход за престарелыми членами общества становится вопросом выживания, так же как наличие навигационных карт — вопрос жизни и смерти для мореходов. Я проиллюстрирую ценность стариков, рассказав о случае, когда знание оказалось необходимым для выживания племени.

Это случилось со мной в 1976 году на острове в юго-западной части Тихого океана под названием Реннел. Поскольку я был направлен туда для подготовки отчета о том, как подействует на окружающую среду разработка бокситов, которую собирались начать на острове, я хотел выяснить, как быстро могут восстановиться леса после вырубки и какие виды деревьев могут использоваться для строительства, как источник съедобных фруктов и для других целей. Пожилые островитяне назвали мне на местном языке 126 видов растений Реннела (анну, ганготоба, гхай-гха-гхея, кагаа-логху-логху и т.д.). В отношении каждого вида они сообщали, съедобны ли его семена и плоды и для человека, и для животных или же только для животных — птиц и летучих мышей (при этом назывался конкретный вид птиц или летучих мышей). Среди тех плодов, что были признаны в принципе съедобными для человека, особо выделялись те из них, которые едят «только после хунги-кенги».

Поскольку я никогда не слышал о хунги-кенги, я начал расспрашивать, что это такое и почему оно превращает обычно несъедобные фрукты в съедобные. Тогда меня отвели в одну из хижин. Как только мои глаза привыкли к темноте, я разглядел в глубине хижины источник информации — древнюю старуху, тощую и немощную, которая не могла передвигаться без посторонней помощи. Как выяснилось, хунги-кенги — это название самого сильного урагана на памяти живущих: он обрушился на остров примерно в 1910 году, если судить по документам европейских колониальных властей. Старуха в то время была совсем девочкой, так что, когда я встретил ее в 1976 году, ей было от 70 до 80 лет.

Хунги-кенги повалил большую часть леса на Реннелле, уничтожил посадки и поставил островитян на грань голодной смерти. Пока вновь засеянные огороды не дали урожай, людям пришлось есть все, что только могло пойти в пищу, в том числе и те плоды, которые раньше игнорировались, — то есть «съедобные только после хунги-кенги». Но для этого нужно было точно знать, какие из этих плодов ядовиты, какие неядовиты и можно ли (и если можно, то как) удалить яд в ходе приготовления пищи.

К счастью, во время хунги-кенги были еще живы островитяне, помнившие предыдущий ураган и то, каким образом люди выжили в тот раз. А сегодня эта старуха была последним человеком в своей деревне, хранившим унаследованные знания и опыт. Если бы на Реннел обрушился новый сильный циклон, то только ее энциклопедические воспоминания о том, какие дикорастущие плоды можно есть, спасли бы ее деревенских соседей от голода. Подобных историй о жизненной важности воспоминаний стариков для их родственников в сообществах, не знающих письменности, имеется великое множество.

Ценности общества 

Таким образом, в значительной степени забота (или отсутствие заботы) общества о своих стариках зависит от того, насколько полезны старики. Другая группа аргументов «за» и «против» заботы связана с ценностями данного общества: принято ли в нем относиться к старикам с уважением или с пренебрежением. Несомненно, эти две группы аргументов связаны между собой: чем полезнее представители старшего поколения, тем больше вероятность, что к ним будут относиться с уважением. Однако, как и во многих других областях человеческой культуры, зависимость между пользой и ценностью непрямая: в некоторых общинах проявляется больше уважения к старикам, чем в других, экономически сходных.

Та или иная степень уважения к старикам распространена в человеческих обществах почти повсеместно. В современных Соединенных Штатах принято относительно мягкое отношение к пожилым людям, хотя наблюдается некоторое снижение стандарта: американским детям часто приходится напоминать о том, что они должны уважать старших, не огрызаться, уступать место в транспорте, если рядом стоит старик. В среде !кунг почтение к престарелым гораздо более выражено, отчасти потому, что старых !кунг пропорционально гораздо меньше, чем старых американцев: едва ли 20% !кунг доживают до 60 лет; они заслуживают восхищения уже за то, что выжили в схватках со львами, после бесчисленных несчастных случаев, болезней, в набегах и при других опасностях, неотделимых от их образа жизни.

Подчеркнутого уважения требует доктрина сыновнего почтения к родителям, связанная с именем Конфуция и традиционно распространенная в Китае, Корее, Японии и на Тайване; она была закреплена законодательно до изменения японской конституции в 1948 году и принятия законов о браке в Китае в 1950 году. В соответствии с учением Конфуция дети обязаны полностью подчиняться родителям, и ослушание или неуважение вызывают презрение окружающих. Священный долг детей (в особенности старших сыновей) — поддерживать родителей в старческом возрасте. Даже теперь сыновняя почтительность не уступает своих позиций в Восточной Азии, где (по крайней мере, до недавнего времени) почти все пожилые китайцы и три четверти пожилых японцев жили с семьями своих детей.

Еще один пример выраженного уважения к пожилым людям — роль семьи в Южной Италии, Мексике и многих других странах. Как пишет Дональд Каугилл,

семья рассматривается как ядро социальной структуры и источник всепроникающего влияния на ее членов. Честь семьи важнее всего, и от отдельных членов семьи ожидается, что они будут подчиняться главе семьи, приносить ради семьи жертвы, уважать родителей и стараться не опозорить имя семьи. [Старший мужчина в семье] выступает в роли крестного отца, авторитета, требующего поведения в соответствии с целями семьи и не терпящего нелояльности. В такой системе очень мало возможностей для индивидуального самовыражения, которое в любом случае должно подчиняться интересам семьи. Пожилые дети включают своих престарелых родителей в дела своей нуклеарной семьи, и большинство не допускает и мысли о помещении их в дом престарелых.

Китайцы-конфуцианцы, жители Южной Италии и мексиканцы представляют собой широко распространенный феномен, именуемый патриархальной семьей. Верховная власть в этой семье принадлежит старшему мужчине — патриарху семьи. Патриархальная семья характерна для многих или большинства современных пастушеских или иных сельских сообществ; в прошлом в число этих сообществ входили римляне и евреи. Чтобы оценить образ жизни патриархальной семьи, сравните ее с устройством современной американской семьи. Это устройство, которое большинству читателей покажется совершенно очевидным, антропологи называют неолокальным поселением. Этот термин означает, что молодожены поселяются отдельно от родителей обоих супругов, образуя новое домохозяйство. Новое поселение предназначено для нуклеарной семьи, состоящей только из супружеской пары и (со временем) их маленьких детей.

Если подобное положение представляется нормальным и естественным для нас, американцев, то с точки зрения географического и исторического распространения оно представляет собой исключение: лишь примерно в 5% традиционных сообществ практикуются неолокальные поселения. Напротив, самыми распространенными являются патрилокальные поселения — то есть вновь образовавшаяся пара живет с родителями или семьей жениха. В этом случае семейная единица состоит не из нуклеарной семьи, а из более разветвленной (или горизонтально, или вертикально). Примером горизонтального расширения (то есть наличия членов семьи, принадлежащих к тому же поколению, что и патриарх) может быть наличие нескольких жен патриарха, живущих на одном семейном участке, или наличие незамужних сестер патриарха, а иногда и имеющих собственные семьи младших братьев или сестер. Вертикальное расширение означает проживание в одном доме или на одном участке патриарха и его жены, одного или нескольких женатых сыновей и их детей, приходящихся патриарху внуками. Каким бы ни было расширение — горизонтальным, вертикальным или обоими, поселение в целом представляет собой экономическую, финансовую, социальную и политическую единицу, все его члены ведут скоординированную повседневную жизнь, а патриарх является высшим авторитетом.

Естественно, условия патрилокального поселения предполагают заботу о престарелых членах семьи: они живут вместе со своими детьми, владеют домом или домами, управляют ими и находятся в экономической и физической безопасности. Конечно, такая организация семьи не гарантирует, что взрослые дети будут любить своих пожилых родителей, их чувства могут быть двойственными или окрашиваться страхом и почтением к авторитету; дети могут просто дожидаться своей очереди — времени, когда они тоже смогут полновластно управлять своими взрослыми детьми. Неолокальные поселения затрудняют уход за престарелыми, каковы бы ни были чувства детей к ним, поскольку родители и дети физически разобщены.

Противоположной крайностью по сравнению с высоким статусом стариков в традиционных патриархальных сообществах является их статус в значительной части американского общества (отметим бросающиеся в глаза отличия в некоторых эмигрантских общинах, сохранивших свои традиционные ценности). Вот как Каугилл оценивает эти грустные обстоятельства: «Мы связываем старческий возраст с утратой полезности, дряхлостью, болезнями, сенильностью, нищетой, потерей сексуальности, бесплодием и смертью».

Подобный взгляд имеет практические последствия для трудоустройства и медицинского обслуживания престарелых членов общества. Обязательный уход на пенсию в определенном возрасте до недавнего времени был принят в Соединенных Штатах и все еще широко распространен в Европе. Работодатели рассматривают пожилых людей как консервативных, трудно управляемых и плохо обучаемых, поэтому ориентируются на молодых сотрудников, считая их более гибкими и легче обучаемыми. Экспериментальное исследование, проведенное Джоанной Лахи из Бостонского центра изучения пенсионного возраста, показало, что в ответ на поддельные резюме, разосланные потенциальным работодателям и различавшиеся только именами и возрастом соискателей, женщины 35-45 лет, претендовавшие на должности начального уровня, получали приглашение на собеседование на 43% чаще, чем соискательницы 50-62 лет. Принятая в здравоохранении политика предоставления медицинских услуг в зависимости от возраста определяет приоритет более молодых пациентов в случае ограниченности медицинских ресурсов на том основании, что время медицинского персонала, энергия и деньги не должны тратиться на спасение жизней «хилых и неработоспособных». Стоит ли удивляться тому, что американцы и европейцы, достигнув тридцатилетнего возраста, реагируют на подобную ситуацию, пытаясь за большие деньги сохранить моложавую внешность, закрашивают седину и делают пластические операции?

Столь низкому статусу пожилых в Америке способствуют по крайней мере три набора ценностей, и некоторые из них разделяют и европейские общества. Один из таких наборов, как подчеркивал социолог Макс Вебер, — это трудовая этика; Вебер связывал ее с кальвинистской формой протестантизма и сформулировал специально для Германии, но она в широком смысле существенна для современного западного общества в целом. Если рискнуть сократить его длинные и сложные книги и статьи до одной фразы, можно сказать, что Вебер рассматривал работу как основное занятие в жизни человека, благодетельное для его характера, источник его статуса и идентичности. Отсюда следует, что вышедшие на пенсию пожилые люди, которые больше не работают, теряют свой социальный статус.

Другой, специфически американский, набор ценностей связан с особым значением, которое придается индивидуальности. Это противоположность той значимости расширенной семьи, которая имеет место во многих других обществах. Самоуважение американца (американки) измеряется его (ее) собственными достижениями, а не коллективными достижениями расширенной семьи, к которой он (она) принадлежит. Нас учат быть независимыми и полагаться на себя. Независимость, индивидуализм и опора на собственные силы превозносятся как добродетели, а противоположные качества — зависимость, неспособность стоять на собственных ногах, неспособность позаботиться о себе — презираются. Для американцев словосочетание «зависимая личность» (dependent personality) — это клинический диагноз, который ставят психиатры и психологи; он значится как психическое расстройство под номером 301.6 в списке Американской ассоциации психиатров и требует лечения. Цель лечения — помощь несчастному зависимому индивиду в достижении американской добродетели — независимости.

Также к американской системе ценностей относится особое значение, которое мы придаем неприкосновенности частной жизни; это совершенно необычная концепция с точки зрения многих мировых культур, которые в большинстве случаев обеспечивают лишь незначительное личное уединение и не видят в нем вожделенного идеала. Напротив, традиционный образ жизни предполагает совместное проживание расширенной семьи в одном жилище или группе хижин на расчищенной в лесу поляне или даже всей группы семей в едином укрытии. Пусть такое и немыслимо с точки зрения большинства американцев, но даже сексуальные отношения обычно не происходят в уединении. Гамак или подстилка пары видны окружающим; малолетние дети пары могут спать тут же — от них требуется только закрыть глаза. Наш принцип неолокальных поселений, в соответствии с которым дети по достижении брачного возраста переселяются в собственное отдельное жилище, являет собой противоположность традиционному образу жизни, при котором уединение минимально.

Забота о стариках противоречит всем этим связанным друг с другом американским ценностям независимости, индивидуализма, опоры на собственные силы и неприкосновенности частной жизни. Мы принимаем зависимость младенца, потому что он никогда не был независим, но мы сопротивляемся зависимости стариков, которые много лет были независимы. Однако жестокая реальность такова, что старые люди со временем достигают состояния, при котором уже не могут жить самостоятельно, не могут полагаться только на себя и не имеют другого выбора, кроме как стать зависимыми от других и пожертвовать своей столь долго лелеемой частной жизнью. Зависимость по крайней мере так же болезненна для старика, как для его пожилых детей, которые видят слабость своего прежде самодостаточного родителя. Как много читателей этой книги знают стариков, которые из самоуважения пытаются продолжать жить независимо — до какого-то несчастного случая (такого как падение и перелом шейки бедра или неспособность подняться с постели), делающего независимое существование невозможным? Американские идеалы заставляют американских стариков терять самоуважение, а заботящихся о них молодых — терять уважение к ним.

Еще одной типично американской ценностью, создающей предубеждение против престарелых, является наш культ молодости. Конечно, это не совсем случайная ценность, которую мы выбрали в качестве культурного предпочтения безо всякой веской причины. Действительно, в современном мире быстрых технологических перемен более современное образование молодых взрослых делает их более приспособленными в таких важных областях, как работа и повседневная жизнь. Мне 75 лет, а моей жене — 64, и эта реальность, стоящая за культом молодости, напоминает нам о себе всякий раз, как мы включаем телевизор. Мы с женой привыкли к телевизорам, которые управляются всего тремя кнопками, расположенными на самом телевизоре: кнопка включения/выключения, кнопка регулирования громкости и кнопка переключения каналов. Мы не можем сообразить, как включить наш современный телевизор пультом, на котором 41 кнопка, и если наш 25-летний сын в этот момент не находится у нас в гостях, мы вынуждены звонить ему за инструкциями.

Другим внешним фактором, благоприятствующим культу молодости, является конкурентность современного американского общества и преимущества присущих молодым скорости, выносливости, силы, подвижности, быстрых рефлексов. Еще одно обстоятельство связано с тем, что очень многие американцы — дети недавних иммигрантов, родившихся и выросших за границей. Эти дети видели, что их немолодые родители не могли говорить по-английски без акцента и не обладали важными познаниями о том, как функционирует американское общество.

Другими словами, я не отрицаю, что существуют некоторые веские причины для того, чтобы современные американцы ценили молодость. Однако наш культ молодости распространяется и на сферы, которые, по-видимому, выбраны случайно и в некоторых случаях очень несправедливо. Мы привычно считаем молодых людей красивыми, но почему нужно восхищаться каштановыми или черными волосами больше, чем серебряными? Телевидение, журналы, газеты, рекламируя одежду, неизменно выбирают молодых моделей; сама мысль о том, что мужскую рубашку или женское платье будет рекламировать 70-летняя манекенщица, представляется странной — но почему? Экономист мог бы сказать, что молодые люди чаще меняют вкусы и чаще покупают одежду, что у них еще нет сложившегося предпочтения одной определенной марки, как у пожилых. С этой, экономической точки зрения соотношение 70-летних и 20-летних моделей должно было бы быть примерно таким же, как соотношение объемов покупок одежды, сделанных 70-летними и 20-летними людьми. Однако частота приобретений одежды 70-летними точно не равна нулю (в отличие от числа 70-летних моделей). Точно так же и реклама безалкогольных напитков, пива и автомобилей неизменно вращается вокруг молодых людей, хотя пожилые люди тоже пьют безалкогольные напитки и пиво и даже покупают автомобили. Но образы стариков используются лишь при рекламе взрослых подгузников, лекарств от артрита и домов для престарелых.

Эти примеры из мира рекламы могут показаться просто забавными, если не думать о том, что они просто служат выражением американской дискриминации по возрасту: нашего культа молодости и негативного отношения к старению. Не такая уж серьезная проблема в том, что 70-летние модели не заняты в рекламе безалкогольных напитков, однако то, что при приеме на работу представителям старшей возрастной группы обычно отказывают в интервью, а пожилые пациенты в условиях ограниченных ресурсов оказываются на втором плане, действительно серьезно. То, что реклама безалкогольных напитков и пива адресована и пожилым, и молодым потребителям, также иллюстрирует негативный взгляд на старость, которого придерживаются не только молодые американцы; он делается обычным и для самих стариков.

Исследования Льюиса Харриса и его сотрудников показали, что американцы считают стариков скучными, ограниченными, зависимыми, изолированными, одинокими, старомодными, пассивными, бедными, малоподвижными, сексуально непривлекательными, больными, неактивными, непроизводительными и ужасно боящимися смерти; старики в массовом сознании пребывают в постоянном страхе перед преступниками, проживают худшие годы своей жизни; они значительную часть времени спят, сидят, ничего не делая, или ностальгически рассказывают о своем прошлом. Подобные взгляды в равной мере разделяли и старые, и молодые респонденты, хотя индивидуально опрошенные старики отмечали, что не считают эти стереотипы справедливыми в отношении всех пожилых людей.

Общественные правила 

Мы рассмотрели несколько наборов факторов, воздействующих на то, лучше или хуже разные сообщества заботятся о своих престарелых: возможность перемещать или кормить стариков, их полезность, общественные ценности, отражающие эту полезность, но в определенной мере от нее не зависящие. Однако все эти рассуждения едва ли имеют вес при принятии практических повседневных решений, касающихся стариков, таких, например, как вопрос о том, следует ли вырезать для дедушки отборный кусок мяса из туши убитой сегодня антилопы, хотя он сам уже не может участвовать в охоте? Принимая решение, внук, убивший антилопу, не руководствуется абстрактным принципом полезности стариков («ты помнишь, какие плоды можно есть после хунги-кенги, поэтому мы наградим тебя за полезность этим куском мяса»). Напротив, подобные практические решения принимаются в соответствии с правилами и обычаями общества, указывающими, что делать в конкретной ситуации; правила отражают представления о полезности и ценностях, но позволяют быстро разделить мясо антилопы, не углубляясь в философские дискуссии о памяти и ураганах.

Существует множество таких правил, меняющихся от общества к обществу и сказывающихся на множестве решений. Правила предоставляют старикам возможность пользоваться определенными ресурсами, хотя и не всеми. Молодежь следует правилам, уступает престарелым и позволяет им пользоваться ресурсами, несмотря на существование явного конфликта интересов и даже на то, что молодые физически достаточно сильны, чтобы захватить ресурсы себе. Они этого не делают и соглашаются ждать того времени, когда сами станут старыми и когда уступать будут уже им. Из многих возможных примеров я приведу всего три.

В простейшем случае существуют табу на пищу, в результате которых определенные виды продовольствия резервируются за стариками: как молодые, так и старики убеждены, что конкретные виды пищи опасны для молодых, но что старики с возрастом обретают иммунитет к опасности. В каждом сообществе существуют свои особые табу на пищу, которые представителям других сообществ кажутся совершенно произвольными, тем не менее подобный обычай широко распространен среди традиционных народностей. Например, если молодой индеец омаха захочет расколоть кости и съесть костный мозг, хитрые старики предупреждают его, что в результате он может вывихнуть ногу, в то время как для пожилых людей это безопасно. У ибан с острова Борнео старикам позволяется есть оленину, а молодым это запрещено: их предостерегают, что они могут стать такими же пугливыми, как олени. В Сибири престарелым чукчам разрешается пить молоко северных оленей, а молодым — нет: считается, что молоко сделает молодых мужчин импотентами, а у молодых женщин от него груди станут дряблыми.

Особенно сложный набор пищевых табу был зафиксирован у аборигенов аранда (или арунта), живущих в центрально-австралийской пустыне поблизости от Элис-Спрингс. Лучшая еда предназначается старикам, особенно мужчинам; старики предрекают тяжелые последствия для молодежи, если та по глупости съест запретную пищу. Считается, что, съев самку бандикута, молодой человек истечет кровью при обрезании; жир эму вызывает неправильное развитие пениса; в результате поедания попугая на макушке и на подбородке образуются дыры; мясо дикой кошки вызывает болезненные и зловонные нарывы на голове и на шее. Молодых женщин предупреждают особо: мясо самки бандикута способствует длительному менструальному кровотечению, поедание хвоста кенгуру приводит к преждевременной старости и облысению, мясо перепелки не позволяет развиться груди, а мясо бурого сокола вызывает, наоборот, опухание грудей и отсутствие молока.

Другой объект, который благодаря табу для молодежи монополизируется для себя стариками, — молодые женщины. Правила требуют, чтобы старики женились на гораздо более молодых женщинах и имели многочисленных жен, в то время как молодой мужчина не может рассчитывать жениться до 40 лет или старше. Длинный список традиционных сообществ, где действуют такие правила, включает акамба из Восточной Африки, индейцев араукан из Южной Америки, баконг из Западной Африки, жителей островов Бэнкс, берберов из Северной Африки, чукчей из Сибири, ибан с Борнео, лабрадорских инуитов из Канады, ксхоса из Южной Африки и многие племена австралийских аборигенов. Я столкнулся с таким случаем в одном из племен на равнине Новой Гвинеи: хромой старик по имени Утено показал мне на девочку, которой было на вид не больше десяти лет, и сказал, что она «отмечена» как его будущая жена. Он внес часть платы за нее, когда она родилась, и с тех пор периодически совершает выплаты ее родителям, рассчитывая жениться, как только у нее нальются груди и начнутся менструации.

Как и в случае с пищевыми табу и другими привилегиями для престарелых, хочется спросить: почему молодежь соглашается с такими правилами и уступает авторитету стариков? Отчасти причина заключается в том, что молодые поступают так, ожидая, что когда-то придет и их черед. Тем временем они слоняются вокруг лагерного костра и высматривают возможность сексуального контакта с чьей-нибудь молодой женой в отсутствие старого мужа.

Эти два набора правил, благодаря которым престарелые во многих традиционных сообществах обеспечивают себе уход — то есть в результате пищевых табу и жесткого резервирования молодых жен для стариков, — не действуют в современных развитых государствах. Поэтому мы и удивляемся тому, что молодежь у традиционных народностей их терпит. Остающийся набор правил окажется гораздо более знакомым читателям этой книги: речь идет о сохранении пожилыми права собственности. Сегодня в современных обществах, как и в традиционных, старики по большей части передают владение собственностью только через наследование после их смерти. Таким образом скрытая угроза изменить завещание усиливает мотивацию молодых ухаживать за престарелыми.

В мягкой форме этот феномен имеет место в группах !кунг, в среде которых права на землю, как предполагается, принадлежат старейшим членам группы, а не всей группе в целом. Более жесткие примеры почти повсеместны в сообществах скотоводов и земледельцев: старшее поколение, обычно в лице мужчины-патриарха, продолжает владеть землей, скотом, всей ценной собственностью до самой своей смерти. В результате патриарх обладает властью и пользуется ею для того, чтобы принудить своих детей позволить ему жить и далее в фамильном жилище и заботиться о себе. Например, Ветхий Завет рассказывает, что Авраам и другие еврейские патриархи владели в старости большими стадами. Старики чукчи владеют северными оленями, старики монголы — лошадьми, старики навахо — лошадьми, овцами, коровами и козами; старики казахи — теми же четырьмя видами скота плюс верблюдами. Благодаря контролю над стадами, пахотными землями, а теперь и над другой собственностью и финансами пожилые люди имеют сильное средство воздействия на молодое поколение.

Во многих обществах власть, которой обладает старшее поколение, так велика, что такой способ правления называют геронтократией — тиранией стариков. Примером служат опять же древние евреи, многие африканские скотоводческие сообщества, племена австралийских аборигенов и (ближе к дому для многих читателей) сельская Ирландия. Как пишет Дональд Каугилл,

здесь [в Ирландии] принято, чтобы старейший мужчина сохранял право собственности и контроль над семейной фермой до очень глубокой старости. Тем временем его сыновья продолжают работать на ферме как неоплачиваемые работники, полностью зависимые от фермера в плане экономической поддержки и не имеющие возможности жениться из-за отсутствия независимых средств на содержание семьи. В отсутствие определенной и недвусмысленной системы наследования отец может противопоставлять одного сына другому, используя будущее наследство как средство шантажа ради подчинения (30-40-летних детей) его воле. В конце концов старик может передать ферму сыну при условии, что за ним и его женой сохраняется «западная комната» — самая просторная и лучше всего обставленная, а также финансовая поддержка до конца их дней.

Поскольку мы на собственном опыте знакомы с властью, которой пользуются в нашем обществе пожилые в силу своих имущественных прав, нам нечего удивляться тому факту, что и в традиционных сообществах старики успешно навязывают молодым пищевые табу и свое право жениться на молодых женщинах. Когда я впервые узнал о таких обычаях, я задал себе вопрос: почему бы молодому члену племени просто не отобрать и не съесть лакомые кусочки вроде костного мозга и оленины и не жениться на молодой красотке, которая ему приглянулась, вместо того чтобы ждать до 40 лет? Ответ прост: он не делает этого по тем же причинам, по которым в нашем обществе молодые взрослые редко отнимают у родителей собственность против воли последних. Наши молодые соотечественники не делают этого, потому что столкнутся с противодействием не только своих слабых старых родителей, но и всего общества, которое устанавливает общепринятые правила. И почему бы всем молодым членам племени не восстать одновременно и не заявить: «Мы меняем правила, так что впредь молодые люди могут есть костный мозг»? Этого не происходит по тем же причинам, по которым все молодые американцы не устраивают революции и не меняют законы наследования: в любом обществе изменение основных правил игры — длительный и трудный процесс, старики обладают многочисленными средствами, чтобы противостоять переменам; подчинение и уважение к старшим не исчезают в мгновение ока.

Сегодня: — лучше или хуже? 

Если сравнивать со статусом престарелых в традиционных сообществах, то что изменилось сегодня? Что-то очень сильно изменилось к лучшему, но многое другое — к худшему.

Хорошие новости заключаются в том, что в среднем пожилые люди живут гораздо дольше, имеют лучшее здоровье и больше возможностей для развлечений и много реже испытывают горе в связи со смертью своих детей, чем когда-либо за всю предыдущую историю человечества. Средняя ожидаемая продолжительность жизни в 26 развитых странах равняется 79 годам при самой высокой в Японии — 81 год: примерно вдвое больше, чем у народностей, ведущих традиционный образ жизни. Хорошо известны причины такого резкого роста продолжительности жизни — меры общественного здравоохранения (такие как снабжение чистой питьевой водой, появление сеток на окнах и всеобщая вакцинация) плюс современные медикаменты и более рациональное распределение пищевых ресурсов для борьбы с голодом (о чем будет идти речь в главах 8 и 11). А также (хотите — верьте, хотите — нет, даже несмотря на две мировые войны) пропорциональное снижение военных потерь в государствах по сравнению с традиционными сообществами (глава 4). Благодаря современной медицине и возможности путешествовать качество жизни стариков теперь гораздо выше, чем раньше. Например, я недавно вернулся с сафари в Африке; 3 из 14 участников были в возрасте 86-90 лет и все еще были в силах выдерживать умеренную нагрузку. Гораздо больше престарелых теперь доживает до возможности увидеть своих правнуков — 57% американских мужчин и 68% американских женщин достигают возраста 80 лет и старше. Свыше 98% родившихся детей в развитых странах выживают в младенчестве и детстве по сравнению с 50% у народностей, ведущих традиционный образ жизни. В результате широко распространенное раньше горе в связи со смертью ребенка в странах Запада теперь приходится переживать гораздо реже.

Хорошие новости особенно заметны на фоне плохих, и некоторые из последних суть прямое следствие демографической ситуации. Численность стариков по отношению к детям и трудоспособным взрослым резко возросла в связи с падением рождаемости и увеличением продолжительности жизни. Таким образом, популяционная пирамида оказывается перевернутой: если раньше было много молодежи и мало стариков, то теперь много престарелых и все меньше детей. Современному поколению не может служить утешением то, что лет через 88 ситуация будет не такой плохой: современная уменьшающаяся когорта детей станет уменьшающейся когортой пожилых. Например, в беднейших странах мира лиц старице 65 лет всего 2%, а в развитых странах — в десять раз больше. Никогда еще человечеству не приходилось иметь дела с таким большим процентом стариков.

Очевидным негативным следствием этих демографических фактов является то, что нагрузка на общество становится тяжелее, потому что больше престарелых требуют поддержки от меньшего числа работоспособных лиц. Эта жестокая реальность лежит в основе активно обсуждающегося кризиса, грозящего американской (а также европейской и японской) системе социального обеспечения, выплачивающей пенсии вышедшим в отставку работникам. Если мы, пожилые, продолжаем работать, то мы препятствуем получению работы нашими детьми и внуками, как это и происходит в настоящее время. Если же, наоборот, мы уходим на пенсию и ожидаем, что заработки уменьшающейся когорты молодых будут продолжать пополнять фонд системы социального обеспечения, то финансовая нагрузка на трудоспособных станет больше, чем когда-либо в прошлом. И если мы собираемся поселиться с ними и предоставить им поддерживать нас и заботиться о нас, они имеют на этот счет другое мнение. Возникает вопрос: не возвращаемся ли мы к миру, в котором должны будем обдумывать окончание жизни, принятое в традиционных сообществах, — самоубийство с помощью близких, поощряемое самоубийство и эвтаназию. Когда я пишу об этом, я, конечно, не рекомендую подобный выбор; я просто указываю на то, что подобные меры все чаще обсуждаются законодателями и юристами.

Другим следствием перевернутой популяционной пирамиды является то, что, хотя пожилые продолжают представлять ценность для общества (например, в силу своего долгого и разнообразного опыта), каждый отдельный индивид оказывается менее ценен, поскольку так много других пожилых людей предлагают те же услуги. Та 80-летняя жительница острова Реннел, которая помнила хунги-кенги, имела бы меньшую ценность для островитян, если бы в живых оставалась еще сотня свидетелей урагана.

Старение оборачивается по-разному для мужчин и женщин. Поскольку в развитых странах женщины в среднем живут дольше, чем мужчины, это, конечно, означает, что женщина с большей вероятностью окажется вдовой, чем мужчина — вдовцом. Например, в Соединенных Штатах 80% пожилых мужчин женаты и только 12% — вдовцы, в то время как менее 40% пожилых женщин не замужем и более половины из них — вдовы. Отчасти это связано с большей ожидаемой продолжительностью жизни женщин, но также и с тем, что в момент заключения брака мужчины обычно бывают старше женщин, а овдовевшие мужчины с большей вероятностью женятся снова (на гораздо более молодых женщинах), чем женщины-вдовы выходят замуж.

Обычно старики проводят последние годы жизни со своей группой или (у оседлых народностей) в том же поселении или даже в том же доме, где жили взрослыми, а то и всю жизнь. Так они сохраняют социальные связи, поддерживавшие их от рождения, включая связи с еще живущими друзьями и по крайней мере некоторыми из детей. Как правило, их сыновья, дочери или и те и другие живут поблизости, в зависимости от принятого в данном сообществе обычая: женам переселяться к родителям мужа или мужьям — к родителям жены.

В современных промышленных странах постоянство общественных связей у стариков с возрастом снижается или исчезает. В соответствии с традицией неолокальных поселений вновь образовавшаяся семья не живет вместе с родителями одного из супругов; она стремится приобрести собственное отдельное жилище. Это лежит в основе современного феномена, известного как синдром опустевшего гнезда. В Соединенных Штатах в начале XX века по крайней мере один из родителей часто умирал до того, как младший отпрыск покидал дом; таким образом родители практически никогда не испытывали чувства опустевшего гнезда, а если и испытывали, то в среднем менее двух лет. Теперь же большинство американцев живут достаточно долго, чтобы страдать от синдрома опустевшего гнезда больше десяти лет, а то и нескольких десятилетий.

Старики-родители, оставшиеся одни, в нашем обществе опустевших гнезд редко живут рядом со своими старыми друзьями. Примерно 20% американцев меняют местожительство каждый год, так что и сами пожилые родители, и их друзья уже не раз переезжали со времен детства. Жизненные обстоятельства таковы, что старики часто поселяются с кем-то из своих детей, но тем самым оказываются отрезаны от друзей, потому что дети переехали далеко от первоначального родительского дома; если же пожилые люди живут отдельно от детей и поблизости от друзей, они оказываются удалены от детей. Третья возможность для престарелых — жить отдельно и от детей, и от друзей, перебравшись в дом для престарелых, где их посещают (или не посещают) их дети. Это именно та ситуация, которая заставила моего фиджийского друга, которого я цитировал выше, высказать обвинение: «Вы выбрасываете своих стариков и своих собственных родителей!»

Другим фактором, способствующим социальной изоляции стариков в современном обществе, помимо неолокального поселения и частых переездов, является формальный выход на пенсию. Этот феномен стал общераспространенным только в конце XIX века. До того времени люди работали, пока им служили их тело и ум. Теперь выход на пенсию в возрасте от 50 до 70 лет является почти универсальной практикой в развитых странах; возраст выхода на пенсию меняется от страны к стране и от профессии к профессии (например, пенсионный возраст в Японии ниже, чем в Норвегии, а для пилотов самолетов он ниже, чем для преподавателей). В пользу этой практики работают три причины. Одна из них — увеличившаяся продолжительность жизни, в результате чего многие люди доживают до возраста, когда они физически больше не могут работ