Мы убили их в понедельник (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Джон Макдональд МЫ УБИЛИ ИХ В ПОНЕДЕЛЬНИК Романы

ЗАХЛОПНИ БОЛЬШУЮ ДВЕРЬ SLAM THE BIG DOOR

Глава 1

Большой дом — дом Троя и Мэри Джеймисон — был из камня, сланца, стекла и красного дерева, с выгнутыми скатами и проблесками крыши цвета перьев белой цапли. Он стоял на берегу бухты на северной оконечности Райли-Ки, обращенный к Флоридскому заливу, частично скрытый от редкого и неторопливого движения машин по неровной дороге из песка и ракушечника, которая протянулась на семь миль вдоль мыса, по аллее из древних дубов, таких сучковатых и изогнутых, так живописно увитых роскошными кудрями испанского мха, что Майку Роденски, направлявшемуся мимо них к Заливу[1], пришла в голову причудливая мысль, что дубы эти были спроектированы тем же архитектором, который делал светлый, просторный и как будто чуть самодовольный дом Джеймисонов.

Тропинка из ракушечника вела от спящего дома к краю дороги, где большой деревенский почтовый ящик — лакированный и бледно-голубой — крепко стоял на столбе из красного дерева. Алюминиевые буквы, выбитые на крышке ящика, гласили: «Д. Трой Джеймисон».

Затупившиеся концы битых белых ракушек вонзались в нежные подошвы его ног, и он ступал очень осторожно. Одетый в темно-синие плавки с широкой белой полосой по бокам, он нес с собой большое белое пляжное полотенце, коробку с сигарами и потускневшую зажигалку.

Майк Роденски был коренастым мужчиной, который не мог удержаться, чтобы чуть-чуть не прилгнуть насчет своего роста. Он чувствовал себя раздосадованным каждый раз, когда ловил себя на этой лжи, потому что презирал любые виды обмана. Он был наполовину лыс, с мясистым носом и немного выдающейся вперед челюстью. В нем чувствовались насмешливость и нежность, особенно заметные в карих глазах, глубоко посаженных под мохнатыми бровями. Последние пять дней, наслаждаясь безупречной флоридской погодой, он гостил у Троя и Мэри Джеймисон.

За дорогой начиналась тропинка, пробиравшаяся вниз к широкому пляжу сквозь маленькие ползучие растения и более высокую прибрежную траву. Тропинка виляла, и Майк хотел было сократить путь: шагнул в заросли и отпрыгнул обратно, схватившись за левую ступню. Присев на корточки, он вытащил три колючки из подошвы. Потом встал и пошел дальше вниз по тропинке к пляжу. Утреннее солнце за его спиной стояло пока низко, так что Залив еще не был ярко-голубым.

Стайка коротконогих береговых чаек пронеслась вдоль кромки воды на юг.

Майк пошел вдоль берега, ощущая подошвами мокрый прохладный песок, и внезапно наткнулся на цепочку следов, которые вели прямо в воду, — узкие ступни с глубокой выемкой. Женские. Он оглядел пляж и не заметил следов ее возвращения, и это вдруг очень насторожило и обеспокоило его. Он поднял голову и увидел полотенце и пляжную сумку, потом стал вглядываться в даль и наконец заметил крошечную белую точку — купальную шапочку примерно в полумиле от берега.

Он ринулся в воду и поплыл, шумно плескаясь и пофыркивая, потом перевернулся на спину, чтобы отдышаться, и по мере того, как его дыхание становилось спокойнее, начал с приятным чувством ощущать почти неуловимые подъемы и спады волн. Он снова ринулся вперед — теперь в сторону берега — и закашлялся, подходя к полотенцу. Когда он снова поискал ее взглядом, она была уже ярдах в двухстах, приближаясь к берегу без усилий, медленным кролем, перекатываясь на бок, чтобы сделать вдох, змеиным движением запуская коричневые руки в воду. Он с удовольствием наблюдал за ней. Она наконец выбралась на берег, и он восхитился широкими плечами и стройной талией, женщина тем временем сняла белую шапочку и тряхнула жесткими черными, тронутыми сединой волосами. И тут Майк понял, что это Мэри Джеймисон. На ней был серый облегающий купальник с бледно-голубым рисунком, и, пока она шла к нему, солнце играло в капельках на ее лице, бедрах и плечах, превращая их в ртуть.

— Доброе утро, Майк.

— В каком году ты выиграла Олимпиаду?

— Фью! А чего ты ожидал? Я научилась ходить и плавать одновременно. Всего получается сорок один год тренировок.

— Ты делаешь это каждое утро?

— Когда становится слишком холодно, я плаваю в бассейне.

— Ты выглядела такой одинокой там, вдалеке, Мэри.

— В этом-то и прелесть, — сказала она и быстро добавила: — Как ты отнесешься к чашке кофе?

— Горячего и черного? Как к чуду, но тебе не стоит идти обратно в такую даль…

— Только до беседки.

— Ох, я все время забываю об этих ваших удобствах.

— Сахар?

— Может быть, половину ложечки, спасибо, — сказал он. — Тебе помочь?

— Побудь на солнышке, Майк.

Он смотрел, как она идет к беседке. Слегка тяжеловата в бедрах. Чуть-чуть мягковаты руки и плечи. В остальном — тело молодой девушки.

Какое-то время назад Майк получил письмо с приглашением от Троя.

«Мэри и я хотим, чтобы ты к нам приехал, Майк. У нас есть дом на берегу с множеством комнат. Мы построили его три года назад. Ты сможешь жить здесь столько, сколько захочешь».

Майк приготовился увидеть более молодую «вторую жену» Троя — так всегда бывает. Но его встретила грациозная женщина, которая была, по всей видимости, того же возраста, что и Трой, или чуть старше, с резкими чертами лица — орлиный нос, плоские щеки, широкий рот, темные глаза, цепко смотревшие на вас, седые прядки в кудрявых черных волосах. В ней чувствовались особая сдержанность и достоинство, и после первых десяти минут общения Майк не мог себе представить, чтобы она совершила какой-нибудь грубый или недобрый поступок. Он поймал себя на мысли, что Трой получил больше, чем заслуживал.

Она вернулась из беседки с крохотным подносом, отделанным в мексиканском стиле, на котором стояли толстые белые бокалы с дымящимся кофе, потрепанная оловянная миска, полная печенья «трисквит», и большие мягкие бумажные салфетки, придавленные пачкой ее сигарет и зажигалкой. Мэри расчесала волосы, накрасила губы и надела солнечные очки в красной оправе.

Она сказала, ставя поднос на песок перед полотенцем и усаживаясь рядом с ним:

— Я решила рискнуть — может, ты захочешь разделить со мной один из моих грешков. В кофе есть буквально капелька ирландского виски, Майк.

Он усмехнулся:

— Попробую заставить себя.

— Что ты думаешь о вечеринке?

— Предполагалось, что я должен начать этот разговор первым и поблагодарить. Спасибо. У меня перемешались все имена и лица. Мне нужно заняться сортировкой.

— Народу было слишком много.

— Нет, Мэри. Я люблю большие вечеринки. Знаешь, на большой вечеринке всегда есть возможность побыть одному. Можно больше увидеть. Я наблюдаю за людьми. Это как хобби. И не нужен бинокль, с которым наблюдают за птицами. Если мне необходимо убить час времени, я сижу на автобусной остановке.

— Может быть, я могу помочь тебе с сортировкой?

— Розоволицый шутник, лет шестидесяти, в бермудах, с голосом политика. Постукивает тебя — или, в другой ситуации, меня — по груди, чтобы подчеркнуть свое мнение. Как только он обнаружил, что я газетчик — или бывший газетчик, или кто я там, к черту, есть, — он зажал меня в углу и произнес речь.

— Ну, это просто, Джек Коннорли. — Она скорчила гримасу.

— Не нравится?

— Думаю, можно сказать, что он хочет быть Главным Республиканцем в графстве, но на самом деле он пятый или шестой в очереди, на мой взгляд. Он пытается уговорить Троя баллотироваться в Комиссию графства.

— Троя?!

Она хихикнула:

— У меня была точно такая же реакция.

— Боже мой, и он собирается?

— Честно говоря, Майк, не знаю. Он не говорит ни да, ни нет.

— Так вот почему Коннорли прожужжал мне все уши о долге гражданина. Придется мне немного поболтать с нашим мальчиком.

— Жена Джека — маленькая темноволосая нервная дама. Она занимается недвижимостью.

— А кто та блондинка на алюминиевых костылях?

— Бет Джордан. В прошлом году ее собрали по кускам. Ее «порше» въехал в грузовик. Никто не надеялся, что она выживет, но теперь считают, что через несколько месяцев она избавится от костылей. Ты заметил шрамы?

— Было слишком темно.

— Она потратила кучу денег на пластические операции.

— Еще один вопрос, Мэри. Парень, который был с твоей дочкой?

— С Дебби Энн? О, это Роб Рэйнс, местный адвокат. Они практически выросли вместе.

— Ты заметила, что адвокаты становятся моложе с каждым годом? Так же как и врачи. Хочешь увидеть специалиста, полного достоинства и мудрости. А вместо этого встречаешь парнишку, похожего на бейсболиста. И когда он смог успеть все это изучить? Был один парень, который лечил Пуговичку…

Сердце сжалось от привычной боли, он замолчал и стал прихлебывать кофе, яростно жуя «трисквит» и разглядывая веселую чайку, которая прогуливалась взад-вперед в десяти футах от них с самоуверенностью городского голубя, поочередно посматривая на него то одним, то другим глазом.

— Ты стараешься держаться непринужденно, но у тебя не получается, — мягко проговорила Мэри.

Майк не мог смотреть на нее.

— Видишь ли, — сказал он, — я вовсе не рассчитываю, что кто-то сможет меня понять. А когда люди пытаются выражать сочувствие — меня это только злит.

— Майк, я хотела, чтобы ты к нам приехал, очень хотела. Мы с Троем мечтали об этом. И я не хочу, чтобы ты думал, будто я ожидаю, что ты должен… петь песни, чтобы заплатить за ужин, развлекать меня, говорить со мной о личном. Но если ты когда-нибудь захочешь поговорить…

Он перебил ее почти раздраженно:

— Я говорил об одном парне, который лечил мою жену. Совсем ребенок на первый взгляд. Но в глазах читался опыт, в том особенном смысле, как это бывает у хороших врачей. И он говорил со мной на равных. Я ценил это. Никакой ерунды о великих тайнах медицины. Он дал мне время взять себя в руки, сказав, что надежды нет никакой. Я никогда не умел лгать ей так, чтобы не попасться, так что она тоже получила это известие и у нее тоже было время собраться внутренне. И до самого конца в этой больнице… ну, как в большом аэропорту, когда рейс задерживают недели на две, и время есть попрощаться по-настоящему, и все не слишком удивлены, когда наконец объявляют посадку.

— Майк, — произнесла она.

Теперь он смог взглянуть на нее и увидеть слезы, стоявшие в ее прекрасных темных глазах, и изобразить фальшивую хемингуэевскую усмешку. Он сказал:

— Вы это бросьте, леди.

— Майк, это пройдет. О, конечно, это всегда будет с тобой, но не так остро.

— Мне все это говорят. Как долго это длилось у тебя?

— Семь лет. Мне было тридцать пять, а Дебби Энн — шестнадцать. У тебя ведь мальчик примерно этого возраста?

— Приблизительно. Мики семнадцать, а Томми пятнадцать. И три года спустя ты вышла замуж за Троя?

— Да. И мы прожили вместе четыре великолепных года.

— А сейчас?

— Я не понимаю, о чем ты.

— Мэри, Мэри. Я знаю этого малого. Я не видел его пять лет. Не превращается ли он в кого-то другого? Я не настолько погружен в собственное горе, чтобы вдруг перестать замечать других людей.

— Это тебя никак не касается. Прости, но это тебя не касается. Ты здесь, потому что ты лучший друг Троя. И потому что для тебя полезно побыть сейчас здесь.

— Ты сказала, что если я когда-нибудь захочу поговорить… О’кей, я готов к разговору.

Она на мгновение разозлилась, потом вдруг улыбнулась:

— Хорошо, Майк.

Именно в этот момент старый автомобиль проехал, дребезжа, с юга вдоль мыса и свернул на дорожку, ведущую к Джеймисонам. Мэри поднялась и прикрыла глаза рукой от солнца.

— Это уже Дюрельда. Оскар привез ее. Она работает полдня по воскресеньям. Мне нужно пойти и объяснить ей, что делать. Воскресенье здесь — непонятный день, Майк. Люди приходят и уходят, сами находят, чем им заняться в доме и на улице. Я абсолютно не исполняю роль хозяйки. Единственный обязательный элемент — это большой шведский стол с завтраком и ленчем около бассейна на веранде, с полудня до трех. Ешь, когда захочется, и сам себе наливай. Знакомься с любым, кто покажется интересным. Когда закончишь, ты не смог бы отнести поднос в коттедж?

— Разумеется.

Она пошла по направлению к дому, задержавшись, чтобы взять полотенце и пляжную сумку со ступенек беседки.

Майк остался один на утреннем солнце, размышляя о второй жене Троя, и о его первой жене, и о том, как всегда бывает заметно, когда у семейной пары что-то не ладится. У этой пары что-то не ладилось, и это могло быть неразрешимой проблемой, а могло быть и временной.

Кофе закончился. Он отнес поднос в коттедж, положил на тумбочку около раковины и вымыл чашки.

Майк еще поплавал, потом лег, подставив себя солнцу, на белое полотенце и стал вспоминать то время, когда он впервые встретил Троя Джеймисона.

Это было в конце 1942 года. Ему было двадцать три, и все волосы у него еще были целы, и в ушах постоянно звенел хинин (в госпитале был и атабрин, но в ограниченном количестве), он был бледен серой бледностью островной войны (в противоположность киношной бронзе Эррола Флинна), на ногах у него было несколько безобразных язв, а на левом бедре отсутствовал кусок плоти размером с персик — высоко, на внешней стороне. Рана была не опасной, но повредила мускулы ровно настолько, что еще три года он слегка прихрамывал.

В палате лежали очень разные люди, и некоторые находились в тяжелом состоянии. На третий день, когда майор слева от него умер, не приходя в сознание, от ранения в голову, на его кровать положили второго лейтенанта Троя Джеймисона. Никому не хотелось разговаривать. Это была своего рода настороженность. Диалоги, если такие и происходили, были ненамеренно хемингуэевскими. На самом деле никому не хотелось, чтобы кто-то понял, что ты абсолютно, волшебно, всепоглощающе, чертовски счастлив убраться с этого острова.

Но когда они бодрствовали в одно и то же время, то успевали все же узнать кое-что друг о друге. Им обоим было по двадцать три. Джеймисон служил в первой бригаде. Он получил свой офицерский чин уже на острове. Он не очень уютно чувствовал себя в качестве офицера. Он закончил Сиракузский университет и работал в рекламном агентстве в Рочестере, когда началась война. У него было раздроблено плечо. Он был крупным худым блондином, с желтоватой кожей, туго натянутой на высоких резких скулах, и зелеными, слегка раскосыми глазами.

Майк не помнил, видел ли он его на острове, но он провел двенадцать дней с ребятами Бэйкера из батальона Джеймисона, и это до некоторой степени сблизило их. И он шесть месяцев проработал в «Таймс-Юнион», так что достаточно хорошо знал Рочестер, и это тоже их сближало.

Но Трой по-прежнему держал дистанцию. Майк чувствовал, что Джеймисон ему симпатичен и что со временем он преодолеет его сдержанность.

К тому моменту, когда им разрешили пользоваться госпитальной машиной для поездок в Мельбурн, они уже были очень близки. Они напивались в дым австралийским элем. Майк рассказывал Трою все о Пуговичке, о том, как он познакомился с ней и как она получила свое имя. «Это была детская забава. Принеси свое хобби в школу. Ей было лет шесть, и она собирала пуговицы и принесла их, сотни пуговиц, в коробке в школу, и тут у коробки отвалилось дно. Все пуговицы рассыпались к чертям. И прозвище к ней так и прилипло». Трой восхищался фотографиями большеглазой Пуговички и, казалось, рассматривал фотографии Мики почти с таким же удовольствием, как и сам Майк.

У Троя в Рочестере была девушка. Ее имя было Бонита Чэндлер, но звали ее Банни. Они исправно переписывались. Трой говорил, что собирается жениться на ней, и называл себя проклятым дураком за то, что не сделал этого до отъезда, несмотря на сопротивление ее родителей.

Они говорили о женщинах, о том, что девушкам во время войны так чертовски просто было изменить, что верность была по-настоящему уникальным достижением. Разумеется, уникальным для войны. Но все эти разговоры о верности происходили до того, как они познакомились с Марти и Лиз. Это были простые, здоровые сестрички двадцати пяти и двадцати семи лет, жизнерадостные, смешливые, с коренастыми фигурами и плохими зубами, типичными для большинства молодых австралийских женщин. Они обе были из Брокен-Хилла, их мужья воевали в африканской пустыне, а их дети — один у Марти и двое у Лиз — жили в Брокен-Хилле с их родителями, пока девушки вкалывали на войну в Мельбурне, выполняя какую-то конторскую работу в порту. Они жили в маленькой квартирке, и однажды воскресным днем, по пути на свидание, в небольшом парке к ним весьма энергично пристали два морских пехотинца в подпитии. Трой нагнал на пехотинцев страху, а потом все вчетвером немного посидели в парке и поболтали, так что сестрички Хендерсон решили не ходить на свидание. Все вместе они отправились к девушкам на квартиру.

Две добродушные здоровые женщины, скучавшие по своим мужьям, и двое одиноких мужчин, которых снова ждали казармы. Их отношения длились весь остаток госпитальной жизни.

Трой и Майк хорошо понимали друг друга и как бы по уговору больше не говорили друг с другом о верности и изменах после того, как у них завязались отношения с Марти и Лиз. Они просто приняли эту ситуацию. Трой проводил с девушками больше времени. Майк уже писал тогда яркие репортажи о мельбурнской жизни и проталкивал их через цензуру, а Трой потешался над ним, называя бобром.

В ночь накануне возвращения Майка на позиции в темноте спальни Марти роняла слезы ему на грудь, но не слишком много и не слишком долго. Она плакала, не издавая ни звука. Он вернулся в Мельбурн через восемь месяцев, но в той квартире жили другие люди. Они рассказали, что девушки возвратились в Брокен-Хилл, что муж одной из них был убит, но которой именно они не знали.

В 1943-м Майк на три недели ездил в Штаты, но, когда родился Томми, он снова вернулся на острова. Шел уже 1944 год, и это была уже совсем другая война, потому что к тому времени все уже знали, как она закончится. Нельзя было быть уверенным, что доживешь до конца войны, но, как она закончится, уже было известно.

Однажды в офицерском клубе Майк снова увидел Троя.

Это был один из самых приятных моментов за всю войну.

Капитан Трой Джеймисон появился довольно поздно. К тому времени в клубе стало слишком шумно, чтобы разговаривать по душам. Они вышли в прохладную ночь и сели у доков, прихватив бутылку вина, чтобы не замерзнуть. Они проговорили полночи. Трой повидал уже очень многое. Он теперь не испытывал неловкости по поводу своего звания. Он потерял много своих людей. Это редко случалось по его вине. Но он многих спас, и это всегда было результатом его действий, его приказов.

Они сидели на том же самом месте со следующей бутылкой, когда разнеслась весть о том, что все кончено. В течение получаса шестьсот кораблей в их районе и большинство наземных орудий салютовали в небо яркими огнями. В ту ночь погибли еще двадцать человек, и праздничные залпы сделали их смерть особенно трагичной.

~~~

— Кажется, вы дышите, — проговорила девушка.

Майк, испугавшись от неожиданности, перекатился со спины на живот и уставился на нее. Она сидела, скрестив ноги, на песке возле его полотенца, одетая в желтый купальник. Он так глубоко задумался, что ему понадобилось несколько засвеченных солнцем секунд, чтобы вспомнить, где он находится, и узнать в девушке Дебби Энн, хорошенькую дочку Мэри.

— Привет. У меня замедленная реакция. Я снова был на старой войне.

— Там, где вы с Троем познакомились?

— Верно.

Он не мог избежать инстинктивной настороженности в отношениях с Дебби Энн. Он знал, что ей двадцать три, но она умудрялась выглядеть на пятнадцать. Она говорила тоненьким, высоким, детским голоском, и он подозревал, что делала она это намеренно. Ее звали Дебора Энн Доу до того, как она, не предупредив ни мать, ни отчима, покинула Уэллесли, чтобы на два года стать миссис Дэйси Хантер из Клюистона, Вирджиния. Трой рассказывал о ней Майку, когда они ехали на машине из Тампы. У Дебби Энн были собственные деньги от поместья Бернарда Доу. В прошлом августе она вернулась к ним, и через шесть месяцев, в соответствии с законами Флориды о разводе, она превратилась в миссис Дебору Доу Хантер.

Но она выглядела на пятнадцать лет, и она была очень хорошенькой. Весь ее облик обещал неприятности. Она была маленькой девочкой, со ржаво-белокурыми волосами и нежными, слегка припухлыми чертами лица. В ней чувствовался налет распутной насмешливости, сексуального цинизма. Она оставляла ошибочное впечатление пухленькой, несмотря на очевидную — даже на расстоянии — стройность.

По пути из Тампы Трой рассказывал:

— Не знаю, как долго она у нас задержится, но Мэри счастлива, что она снова дома. Они вместе прожили у нас неделю в пятьдесят седьмом, когда проводили свой медовый месяц, продолжавшийся двенадцать недель. Мэри все это очень не нравилось. Хантеру было тогда где-то лет тридцать пять. Крупный красномордый тип. Путешествовал с кучей дорогостоящей ерунды. Стиль «бутылка в день». Названивал своим друзьям по всей стране. Протягивал Дебби Энн ремнем по попке каждый раз, когда она оказывалась в пределах досягаемости. Потом он снова увез ее на свою конскую ферму.

— Почему они разошлись?

— Она никогда не рассказывала. Думаю, сексуальная жизнь перестала быть ей в новинку, он ей надоел. Она будет получать хорошие алименты, пока снова не выйдет замуж.

Дебби Энн медленно соскребла жука, сидевшего на безупречной голени, и сказала, нахмурившись:

— Я так понимаю, что папочка Трой ходил в героях. Или это всего лишь семейная легенда?

— С ним было все в порядке. У него было отделение, а потом взвод, а потом рота, и каждый раз он этого заслуживал.

— Как-то все не сходится.

— Ему было двадцать три, когда я познакомился с ним, Дебби Энн.

— О, я не имею в виду возраст. Я не глупа, Майк. Просто на фоне моего отца Трой, скорее, кажется мне ровесником. Мэри от этого вначале немного нервничала, когда выходила замуж за Троя, беспокоилась, что скажут ее друзья. Прошло два года, как умер папа, а ведь ему тогда было почти шестьдесят. Для меня он был скорее дедушкой. Я так никогда и не узнала его по-настоящему.

— Я не знал, что между Мэри и твоим отцом была такая большая разница в возрасте.

— Он женился на ней, когда ей было восемнадцать, и она родила меня в девятнадцать лет. Он был соратником моего деда в бизнесе. И он влюбился в Мэри. Он никогда не был женат. Все ожидали, что они разбегутся. Но все получилось иначе. Это был хороший брак, хотя мать однажды мне сказала, что не любила его, пока не родилась я. Во всяком случае, я вовсе не возраст имела в виду, говоря о Трое.

— А что тогда?

— Пропустим это. Я не могу объяснить. Как долго длилась вечеринка после того, как я ушла с Робом? Ты познакомился с Робом, не так ли? Роб Рэйнс, серьезный юрист. Я знаю его всю мою жизнь.

— Помню, что познакомился с ним. Когда я ушел в час, вечеринка все еще продолжалась.

— Роб привез меня домой около трех. Я боялась, что разбужу тебя, такой он поднял шум. Мы тебя не разбудили?

— Я ничего не слышал.

Она вздохнула:

— Мы уехали отсюда и отправились на какую-то чертову пляжную вечеринку. Раньше я обожала их, когда была юной и не имела никакого вкуса. Но теперь, думаю, я просто их переросла. Обугленное мясо и выпивка, которая отдает бумажными стаканчиками… Тучи жуков, кто-то, пытающийся играть на гитаре похабные песенки… Кого-то тошнит, а потом неизбежный финал — продолжительное купание нагишом в романтическом лунном свете. У меня такое впечатление, что я вся в отпечатках пальцев. Богом клянусь, что в какой-то момент мне показалось, будто Роб на полном серьезе пытается меня утопить, но на самом деле у него на уме была только попытка заняться в воде любовью. Он был хорошим мальчишкой, но теперь, конечно, стал весьма надутым и скучным типом.

— Мэри говорит, вы практически выросли вместе.

— Ну, это подходящая фраза, — сказала она и ухмыльнулась. Майк видел, что она в самом деле была похожа на мать, но каким-то странным образом отпечаток силы характера и страстности в лице Мэри преобразовался в лице девушки в выражение самовлюбленности и потворства своим прихотям.

— Хочешь послушать о моем бесшабашном прошлом?

— Не так, чтобы очень, — ответил он.

Она облизала губы.

— Ты нравишься мне, Майк. Вот как это у меня было с Робертом Рэйнсом. Мне было пятнадцать, а ему девятнадцать, и у него была маленькая клевая яхточка «тистл» под названием «Диззи», и я была в команде на ее борту во время гонок в яхт-клубе. Мы обнимались, когда представлялся случай, не более того. И одним летним днем — тогда как раз умирал папа, он очень долго умирал — мы украдкой стащили бутылку белого рома, купили двух жареных цыплят и отправились на «Диззи» вниз по заливу, а оттуда через пролив Лошадиной Подковы в море. Этот мыс не был обстроен тогда, как сейчас, и «Диззи» пристала к берегу в весьма уединенном месте. Мы устроили там пикник, который потихоньку перешел в оргию. Когда кончилось действие рома, я вдруг обнаружила, что судьба моя хуже, чем смерть. Мы оба чертовски испугались. Я не отпускала его от себя, пока календарь не показал, что опасность миновала, а потом я позвонила ему и сказала, что больше никогда не хочу его видеть. Целый год я обходила мальчиков стороной. Да, мы практически выросли вместе. И теперь он многообещающий молодой юрист, и он не может понять, почему я вовсе не рвусь запрыгнуть вместе с ним в спальный мешок. Он не думает о женитьбе точно так же, позволь добавить, как не думаю об этом и я.

Она гибко поднялась на ноги и улыбнулась ему сверху.

— Первая драматическая глава из жизни Деборы Энн, Девочки-Неудачницы. Будешь хорошо себя вести, я расскажу, что было дальше.

— Такой сценарий никто не купит.

— Почему же, сэр?

— У меня есть предчувствие, что будет очень монотонно, я имею в виду — скучно выслушивать все это.

Ее глаза на мгновение сузились, прежде чем она взяла себя в руки и состроила ему гримаску. Она пошла вниз к воде. Он смотрел на ее покачивающиеся бедра, медово-коричневые плечи, узкую талию, выпуклость икр. Почувствовав, что она может обернуться и взглянуть на него, когда дойдет до края воды, он лег на песок, отказав ей в этом удовольствии.

Лысый старый мужик, думал он. Но для нее это ничего не значит. Это своего рода узость мышления, присущая ей. Есть бизнесмены, врачи и тому подобное — очень скучные люди, у которых нет никаких интересов за пределами их мирка. С ней то же самое, только ее мир — это секс. Призвание, побочное занятие и хобби. Намеренная и ненамеренная провокация. Я — существо в штанах, и, следовательно, я для нее добыча. Законная. Тот, на ком можно попрактиковаться. Исповедь этой девчонки была провокацией. Так же как и то, в каком виде она оставляет ванную комнату, которой пользуемся мы оба. Полной пара, духов и влажных полотенец. Бедный Роб. Она нехороший человек, Роденски. Не превращайся в жертву. Не иди у нее на поводу. И тонкие намеки здесь не помогут, потому что она на самом деле весьма глупа.

Он придумал способ дать ей что-то понять. У него получится. Он встал, собрал полотенце, коробку с сигарами и зажигалку и, не оглядываясь на залив, отправился в гостевое крыло, чтобы принять душ.

Глава 2

Большая веранда на стороне бухты в доме Джеймисонов была наполовину покрыта крышей и полностью огорожена. Маленький плавательный бассейн, размером примерно восемнадцать футов на шесть, занимал около трети имевшейся площади. Окружающая растительность выглядела роскошно — папоротниковые деревья, жасмин. Большая широколистная монстера дремала в пузатой кедровой кадке, вынашивая свой волокнистый плод. Мебель с широкими ручками была из красного дерева, табуреты представляли собой тубусы из бронзы, а маленькие стеклянные столики выбивались из общего стиля.

Теплым апрельским полднем стеклянные двери, которые отделяли гостиную от веранды, были распахнуты. На краю бассейна лежали яркие, выцветшие от солнца подушки.

Около бассейна стоял длинный стол, покрытый белой скатертью, на котором валялись стопки бумажных тарелок.

Вдоль берега бухты не было стены. Там росли манговые деревья, и некоторые из них были срублены, чтобы открыть великолепный вид на тихие воды и континентальный берег, находившийся на расстоянии мили, усыпанный пастельного цвета блочными домам. К северу от дома была построена стена и небольшая искусственная бухта, в которой яхта Джеймисонов, тридцативосьмифутовый «хакинс», стояла разгоряченная и белоснежная, поблескивая на солнце.

Стереосистема играла спокойную музыку, она доносилась из усилителей, спрятанных в гостиной.

Майк Роденски, голодный как волк, приняв в душ и переодевшись в свободные брюки и спортивную рубашку, так щедро наполнил свою тарелку, что испытывал чувство вины. Он плюхнулся в одно из больших кресел из красного дерева в уютном уголке и начал есть.

Через две минуты круглая загорелая женщина в оранжевых шортах, красной рубашке, соломенных шлепанцах, увешанная позвякивающей бижутерией, подошла к нему, неся с собой наполовину наполненный бокал «Кровавой Мэри».

— Не пытайтесь вставать, мистер Роденски. Меня зовут Мардж Лэйберн. Я соседка. Мы живем на мысу чуть ниже. Мне ужасно жаль, что мы не смогли устроить вечеринку вчера вечером. Я одна из ближайших подруг Мэри. — Она подвинула стул поближе и уселась. У нее была такая манера говорить, словно она задыхается. Он видел раньше такие же темно-коричневые глаза и через мгновение вспомнил где. В клетке для шимпанзе в зоопарке — напряженное и хищное любопытство, полное злобы и лукавства. — Вы не считаете, что эти воскресные встречи — великолепный обычай, мистер Роденски?

— Просто Майк.

— Это ваш первый приезд во Флориду, Майк?

— Первый.

— Пожалуйста, продолжайте кушать. Все выглядит великолепно. Мы здесь живем уже пять лет, почти шесть. Чарли — это мой муж — занимался банковским делом, у него случился сердечный приступ, и он ушел на пенсию, но вы бы этого не сказали, посмотрев на него теперь, хотя ему приходится проявлять некоторую осторожность. Вы в отпуске, Майк? О, извините. Это глупый вопрос. Мэри говорила мне, что вы недавно потеряли жену и они пригласили вас сюда, чтобы вы могли сменить обстановку. Мэри говорила, что вы занимаетесь журналистикой?

— Занимался.

— Вы с Троем познакомились в армии?

В морской пехоте.

— Ну, в любом случае во время войны. Чарли был во флоте в Вашингтоне и занимался чем-то гражданским. Мне кажется, это для вас по-настоящему огромная перемена, Майк, оказаться на Райли-Ки.

— После того, к чему я привык?

— Здесь необычно, вы не думаете? Я называю это последним оплотом достойной жизни, и все же у нас здесь вовсе не официальная обстановка. Я имею в виду то, как мы живем здесь. Это скорее похоже на клуб. Вся северная оконечность мыса: Джеймисоны, и Лэйберны, и Клэйтоны, и Томли, и Карстейрсы, и Тэтчеры. Гас Тэтчер, он просто душка, в самом начале скупил здесь большую часть земли и теперь старается продавать ее только подходящим людям. И «Ки-клуб» расположен так удобно. Мы обычно заканчиваем там наши воскресные вечера.

— Неужели?

— Разве вы там еще не были? Это шаткое старое здание, набитое чучелами рыб, но еда там поистине божественная.

— Все это похоже на жизнь одной большой счастливой семьи.

— Что? Ах да. Совершенно верно, есть некоторые, кто… не слишком охотно участвуют в нашей жизни, но здесь нет людей не нашего круга.

— Этот старый миляга, этот Гас Как-его-там, как по-вашему, он продал бы мне клочок земли?

Вид у нее был испуганный.

— Ну… лучшие участки уже проданы, и земля становится просто ужасно дорогой. Последний проданный участок купила совершенно очаровательная пара по фамилии Краун. Он ушел по сто шестьдесят за фут, от Залива до бухты, так что им пришлось заплатить тридцать две тысячи за свои двести футов, и они скоро собираются начать строиться.

— Мне столько не надо, Мардж. Только чтобы поставить трейлер.

— Трейлер?!

— Теперь их называют мобильными жилищами. Звучит гораздо более шикарно.

— Но вы не сможете этого сделать! Здесь везде жилая зона… Боже мой, вы бы никогда… вы шутите, не правда ли?

— Да. Я поддразниваю вас, Мардж. На самом деле я набит битком.

— Что?

— Набит битком. Деньгами по самое некуда.

— В самом деле?

— То, что называется «нувориш». Я неограненный алмаз. Золотое сердце. Я без ума от собак и ребятишек. Я буду ценным приобретением для Ки.

Она почувствовала себя очень неуверенно.

— Вы в самом деле подумываете поселиться здесь?

— Я просто смотрю по сторонам, детка. Скажем так. Разумеется, если я перееду жить в подобное место, я сменю фамилию на Роденс.

— Вы грубите мне?

— Я не хочу вас обидеть. Я думаю, вы могли бы дать мне пару советов: что здесь есть хорошего, чем можно заняться. Или этот ваш Чарли мог бы. Деньги должны работать, знаете ли.

— Вы… продали вашу газету?

— А я никогда ею и не владел. Это было так, Мардж. Мой старик был настоящий жлоб. У него был магазинчик листового металла в Буффало, штат Нью-Йорк. Он был такой тупой, грубый и невежественный, что люди терпеть его не могли. И я не мог. Я ни разу не видел его с тех пор, как мне стукнуло шестнадцать. Но у него было хобби. Он покупал понемногу акции и складывал их. Я понятия об этом не имел. До тех пор, пока он не помер. Сумасшедшие акции вроде «Полароида». И «Электрик боут», и «Рейнольдс металс». И так интересно все совпало. В прошлом октябре моей жене ставят диагноз «рак», одна из скоротечных и безнадежных форм. К концу ноября деньги у меня совершенно кончаются. В середине декабря юристы из Буффало разыскивают меня, чтобы сообщить о похоронах старика, и неожиданно выясняется, что я стою несколько сот тысяч баксов. Я мог бы забрать их сразу же, но получил только через две недели после смерти жены. Теперь мои ребятишки учатся в «Мелфорде» в Вермонте и я битком набит деньгами, детка.

Она уставилась на него. Он заметил, что ее рука легонько трясется, когда она подносит бокал к губам.

Она встала и сказала:

— Надеюсь, вы очень приятно проведете здесь время, мистер Роденски.

— Спасибо, миссис Лэйберн.

Она сделала несколько шагов, но потом снова повернулась с небольшим светским смешком и особенным злобным блеском в глазах.

— Вам стоит быть поосторожнее, если вы собираетесь вложить часть своего огромного богатства в проект Троя. Мой Чарли сказал бы вам то же самое.

Она ушла. Роденски подцепил вилкой последний кусок огурца и резко заговорил сам с собой. Спокойно, мальчик. Ты слишком слаб, чтобы сражаться. Даже с таким противником, как эта…

Он сменил объект изучения, сфокусировав свое особое внимание на паре у бассейна — мужчина, сухой и загорелый, как труп, слишком долго пролежавший на солнце, угловато сидел на подушке возле бассейна и вел тихую беседу с округлой блондинкой в розовом купальнике, которая лежала в шезлонге, подставляя лицо солнцу. Майк скоро понял, что они ругаются между собой: злобно, едва слышно, с длинными паузами между гадостями, которые они говорят друг другу. Он не менял выражения лица и едва шевелил губами, обращаясь к ней. Когда она отвечала, ее лицо преображалось. Она была хорошенькой, ее слегка портили слишком маленький рот и поросячий носик. Она выглядела избалованной, капризной, скучающей и язвительной, когда отвечала ему. Все это уходило, когда она снова подставляла лицо лучам солнца.

Муж с женой, решил он. И он на двадцать лет старше, и жена, вероятно, вторая, и ему так понравились эти груди, что он не подумал, что они будут делать, вылезая из постели. Видимо, теперь она начинает понемногу погуливать, а он ничего не может доказать, но чертовски много подозревает. Ей было двадцать пять, когда она вышла замуж, а теперь ей тридцать — на пять лет старше и на пятнадцать фунтов тяжелее, — и она боится, что он собирается жить вечно.

Последний оплот достойной жизни. И не слишком чопорной.

Он подошел к бару, нашел джин, смешал «Коллинз» и налил себе крепкий напиток в высокий бокал.

Когда он стал отходить от бара, за руку его поймал Трой:

— Кто тут портит вечеринку?

Майк обернулся и посмотрел снизу вверх на более высокого мужчину. Трой за пять лет сильно отяжелел. Светлые волосы поредели, в них появилась проседь. Под глазами были темные мешки.

— У меня глаза слипаются. Не удерживай меня. По мне здесь вряд ли будут скучать.

Трой начал сооружать себе напиток.

— Мне нужно было смыться, когда ты ушел. Как у тебя дела?

— Ничего себе. Я только что наелся как свинья.

— Мэри говорит, ты с утра плавал.

— Ты знаешь, как это принято у нас, спортсменов. Что, к черту, означает это «Д»?

— Что? А, «Д». Это «Декстер».

— Декстер Трой Джеймисон. Ну и ну!

— Классно смотрится на голубом почтовом ящике, правда?

— Богато. Я буду называть тебя Декс, словно я твой друг.

— Попытайся. Но только разок.

Они взяли бокалы и сели на скамью у дальнего края бассейна.

— Обычная воскресная рутина, — сказал Трой. — Если я быстро приду в себя, может, на яхте покатаемся, но, скорее всего, не получится. На пляже соберется компания. Будет ряд возможностей проиграть деньги. А можно еще поиграть в теннис у Лэйбернов или в «Ки-клубе». Или просто выпить.

— Я не буду играть в теннис у Лэйбернов.

— Нет?

— Мардж Лэйберн попыталась обработать меня. Но она не привыкла к контрударам.

— Все тот же старый Майк. Все так же воюешь с фальшью. Удивляюсь, что ты вообще с ней сцепился.

— И я удивляюсь. Это было так просто. Никакого вызова.

— Через некоторое время я посмотрю, смогу ли я доплыть аж до Залива.

— Слушай, а ты привык к контрударам, старина Трой?

— Я что, очень изменился?

— Откуда я знаю?

— Что ты имеешь в виду, Майк?

— Позволь мне объяснить. Я приехал сюда в понедельник. У тебя отличный дом. И позволь мне добавить, великолепная жена. Мне нравится Мэри. Но ты относишься ко мне вежливо, любезно, но холодно, мой мальчик. Я мог бы оказаться кем-то, кого ты встретил в клубной машине и пригласил сюда, в этот «последний оплот достойной жизни». Мы познакомились семнадцать лет назад, Трой. Помнишь меня? Господи, мне нужны объятия и поцелуи, и мне не нравится, что ты держишься настороже.

— Настороже?

— Ты производишь именно такое впечатление. Провалиться мне на этом месте, если это не так. Ты что, так уж гордишься собой из-за всего этого? Это именно то, чего ты хотел, не так ли? И ты пробовал добиться этого сначала одним способом, да только у тебя не вышло, и тогда ты женился второй раз. Хорошо. Я ничего не имеют против того, что ты получил свое.

— Приятно слышать. Я так нуждался в твоем одобрении.

— Разозлись. По крайней мере, для разнообразия.

— Прошло пять лет. Люди меняются.

— Не так сильно.

— Думаю, у меня слишком много проблем.

— И они меня не касаются?

— Расслабься, Майк. Ты сюда приехал, чтобы расслабиться. Впитывай солнце. Посмейся. Напейся. Но отвяжись от меня.

— У тебя пошаливают нервы, Трой. Еще хуже, чем у меня.

— Нет такого закона, по которому ты должен знать все обо всех.

— У меня такая привычка. Я, например, выяснил, что этот твой большой проект «Хорсшу-Пасс истейтс» — тухлое дело.

Трой уставился на него в изумлении.

— Кто это говорит?

— Никто не говорит. Я выстрелил наугад. Но ты только подтвердил это, мальчик.

— Может быть, недели вполне достаточно? Может быть, это как раз столько, сколько тебе надо, чтобы отдохнуть.

— Спасибо, я еще немножко здесь поболтаюсь.

— Черт побери, Майк!

— Оставим это. Когда выйдешь из своего отстраненного состояния и поймешь, что у меня могут возникнуть некоторые идеи — может быть, даже удачные идеи — по поводу того, что гложет тебя, найди меня. Я, скорее всего, буду на пляже. Оставим пока это. Расскажи мне лучше о парочке на той стороне.

Трой злобно глядел на него несколько секунд, потом пожал плечами:

— Это Клэйтоны, Рекс и Трэйси.

— Исключительно любящая пара.

— Он любит ее, а она — любого, кто попадется. Пойду выпью аспирин.

В течение следующего часа Майк имел несколько скучных бесед с несколькими скучными людьми. Когда он освободился, он налил себе третий бокал и отнес его в свою приятную гостевую комнату. Он растянулся на кровати и стал думать о Трое. Дружба была одной из величайших ценностей. И он подозревал, что она сейчас под угрозой, если Трой не перестанет вести себя так отстраненно. С Троем это будет не просто какая-то потерянная дружба — когда встречаешься вновь с человеком, преисполненный больших надежд, и понимаешь, что вы стали чужими людьми. Либо вы росли в разных направлениях, либо один стоял на месте, а другой развивался. Здесь все серьезно.

Он был достаточно циничен, чтобы понимать, что Трой никогда полностью не простит ему ту нью-йоркскую историю. Никто никогда не прощает жгучей обиды, которую мы испытываем к человеку, если он видел нас в безнадежном, беспомощном, наихудшем состоянии.

Майк вспомнил, как это было в Нью-Йорке. Хотя эту историю следовало рассматривать в исторической перспективе, потому что это была только часть множества событий, случившихся гораздо раньше.

После войны Майк пытался продолжать делать свою колонку. Это приносило хорошие деньги. Но множество обстоятельств сложились не так. Синдикат был маленький и не мог себе позволить вкладываться в продвижение Майка Роденски, чтобы обеспечить ему успех в мирное время. Заказы начали редеть. Несколько лучших его военных очерков были опубликованы в книге, но книга не расходилась так хорошо, чтобы обеспечить прорыв. И тогда эти его колонки сильно подешевели.

К середине 1946 года Майк, Пуговичка, Мики и Томми переехали в старый, арендованный ими дом в Уэст-Хадсоне. Майк начал работать за минимальную зарплату члена Гильдии журналистов в древней, почтенной и несколько самовлюбленной газете «Лидер», освещая дела городского совета, суда графства и полиции, делая плановые воскресные очерки и три раза в неделю публикуя колонки на чисто местные темы. Он был счастлив, как блоха на большой лохматой собаке.

Через три месяца совершенно случайно он услышал о хорошей вакансии в крупнейшем местном рекламном агентстве и по наитию написал Трою в Рочестер, потом порвал письмо и позвонил ему. Для Троя звонок пришелся как нельзя кстати. Трой уже начинал уставать от указаний весьма молодого и весьма глупого человека, который по печальной случайности был единственным сыном старшего партнера рочестерского агентства. И он был сыт по горло рочестерскими родственниками беременной Бониты. Две недели спустя Трой и Бонита обустроились в приятной квартире, которую Пуговичка подыскала для них. Первая девочка, Лиция, родилась в рождественский день 1946 года, а второй ребенок Джеймисонов, Синди, — первого января 1948 года.

Майк вспоминал эти годы как самые лучшие. Пуговичка и Банни великолепно поладили между собой. Они обе были миниатюрные, разговорчивые, восторженные. Банни была жгучей брюнеткой, а Пуговичка — блондинкой. Они много времени проводили вчетвером. И веселились. Но для Троя развлечения в те годы казались второстепенным делом. У него было много амбиций и напора, вкуса и таланта. Майк вспоминал, как Трой однажды сказал: «Мне нужно больше, чем моя доля».

В том, что произошло потом, была некая неизбежность. Так же как неизбежность была в том, что его работа в определенный момент привлекла внимание одного из больших нью-йоркских агентств. Обе жены плакали, когда Джеймисоны переехали в Нью-Йорк, навстречу золотому будущему Троя.

Майк хорошо помнил любопытный эпизод, произошедший примерно через неделю после отъезда Троя, Банни, Лиции и младенца. Он был на кухне и разговаривал с Пуговичкой. И он сказал небрежно, может быть, с легким оттенком зависти:

— Вот ты здесь застряла с газетным писакой, а Банни скоро будет вести красивую жизнь.

Без всякого предупреждения и только наполовину шутливо Пуговичка так ткнула его под ребра, что у него заслезились глаза и он испытал шок.

— Никогда не говори таких вещей! Ты стоишь… пятидесяти Троев Джеймисонов!

— Эй! Я думал, этот парень тебе нравится.

— Думаю, он мне нравится. Но он слабак.

— Слабак? Трой? Я не понимаю…

— Он слишком напорист, милый. Он прет напролом. Но на самом деле сам не знает, чего он хочет. И когда он получит то, за чем сейчас гонится, то поймет, что все это не так важно, как ему казалось. Что тогда произойдет? Он развалится на части. Банни будет больно, и, может быть, тебе тоже будет больно, если я позволю, чтобы тебя втянули в это.

— Но он…

Она ласково прижалась к Майку:

— Эй, я здорово тебя треснула. Остался синяк?

— Я устрою тебе раунд в «Гардене» с Шугар-Рэем.

— Я люблю тебя, Майк, но не заставляй меня выслушивать весь этот вздор про красивую жизнь. Это у нас с тобой красивая жизнь, милый. Я не могу себе представить, что я могла быть женой кого-то другого.

Он решил тогда, что жена ошибается насчет Троя. Но через несколько лет, в 1953-м, когда ему было тридцать четыре, этот умный, многообещающий, энергичный и демонстративно отважный молодой человек, Трой Джеймисон, получавший тридцать пять тысяч долларов в год в агентстве «Келфер, Соренсен и Райан», владелец нескольких домов в Ларчмонте и целого кармана кредитных карточек, рассыпался на куски на глазах у всех.

Банни позвонила Пуговичке по междугороднему телефону, невнятно что-то бормоча сквозь слезы, и попросила о помощи. И Майк взял отпуск — к этому времени он был помощником исполнительного редактора. Это повышение он получил как раз тогда, когда стал с тоской подумывать о войне в Корее. Они оставили мальчиков у близких друзей.

Глава 3

19 апреля, в сонный воскресный полдень, когда жители и их гости на северном конце Райли-Ки пользовались пляжем, домами и беседками друг друга, привычно заглядывали к Джеймисонам, пили, играли в бридж и теннис, немножко занимались серфингом и выходили в море на своих лодках, обсуждали погоду, цены на недвижимость, сегрегацию, вице-президента, местные любовные интрижки, диеты, капиталовложения, четверо мужчин в тридцати пяти милях отсюда, в другом графстве, решали финансовое будущее Троя Джеймисона.

Они встретились по предварительной договоренности на ранчо Пурди Эльмара, площадью в двенадцать акров, часть из которых граничила с верховьями реки Майака. Дом старинной архитектуры стоял в стороне, примерно в трехстах футах от штатной дороги 982, в конце прямого песчаного проезда, обсаженного по краям коренастыми старыми дубами. Редкий турист, который осмеливался прогуляться по 982-й, мог посмотреть на старый дом с гамаком из дубов позади него, и на старые грузовики и запасные части, ржавевшие на боковом дворе, и на серый, грязноватого вида скот, пасшийся на плоских пастбищах между поросшими сосняком землями и развалившимися ирригационными каналами, оценить своеобразную красоту расположившегося внизу ранчо с шаткими хижинами, съехавшими набок крышами, облупившейся краской. Если бы они решились последовать за деревенским почтовым грузовичком, то могли бы увидеть и самого Пурди Эльмара, ковыляющего к стоящему у обочины ящику, жилистого пожилого человека в пыльной рабочей одежде, большой бесформенной фетровой шляпе, очках в железной оправе, — и ощутить то приятное чувство жалости, которое рождается из уверенности в собственном превосходстве. Бедный старикан!

Откуда им было знать, что Пурди жил именно так, как хотел жить, что независимо от того, насколько часто он бывал в своем банке в Сарасоте, одетый в помятый городской костюм и старую тряпичную кепку с длинным козырьком, персонал банка немедленно вытягивался в струнку и становился бесконечно любезным, проявляя светскую и профессиональную вежливость, никогда не вызывавшую и тени ответной реакции.

У него была хорошая скаковая лошадь и свора охотничьих собак, дважды в неделю он играл в покер с высокими ставками. В шестьдесят шесть он обладал превосходным здоровьем и ежевечерне выпивал одну бутылку первоклассного виски. Его дедушка, выходец из Джорджии, огородил для своей фермы большой кусок земли, а потом прикупил еще участок для ранчо, и земель у Залива, и земель на Мысе и на берегу у гавани. Его папа, без всякого ненужного шума и суеты, приобрел еще больше. Для них было естественно получить землю, вцепиться в нее и извлекать из нее прибыль. Пурди приходилось пользоваться услугами ушлых юристов и бухгалтеров. Он контролировал около двенадцати корпораций, и это не тяготило его. Он читал финансовые отчеты с той же легкостью — и примерно с таким же удовольствием, — с каким большинство мужчин прочли бы похабный стишок. Он ездил на машине с шестилетнего возраста, слушал радио, купленное двенадцать лет назад, недоплачивал работниками, был щедр со своими друзьями, всегда с точностью до пенни знал, сколько у него денег, и терпеть не мог, когда за месяц эта сумма не вырастала. Он занимался цитрусовыми и сельдереем, скотом и ценными бумагами, драгами и землечерпалками, торговыми центрами и автомобильными агентствами. Но в основе всего этого была земля. Он любил землю почти с такой же страстью, с какой он любил деньги.

Он знал о других людях больше, чем они при всем желании могли узнать о нем. Он знал их недостатки и достоинства, привычки и слабые стороны. Окружающих его людей можно было разделить на три категории. Были такие, кто никогда не имел никаких дел с Пурди. Для них он был загадочным, могущественным, скользким старым скрягой. Затем были те, кто когда-то пытался чем-то заняться вместе с ним и при этом надуть его, что им попросту не удалось сделать. Эти воспринимали его как злобного, хитрого, безжалостного старого мерзавца. Наконец, третья категория — те, кто работал вместе с ним, позволяя ему богатеть и получая свою долю прибыли. Для этой последней группы Пурди был солью земли.

Четверо мужчин сидели в удобных старых плетеных креслах на широком переднем крыльце дома на ранчо. Пурди Эльмар был среди них самым старым, Роб Рэйнс самым молодым — двадцатисемилетний парень крепкого сложения, с небольшими усиками и серьезной, внушающей доверие манерой общения амбициозного начинающего юриста.

Третьим был Дж. К. Арлентон. У него было много земли в Оранжевом графстве и приличных размеров бизнес по поставке строительных материалов, о нем говорили, что у него есть кое-какие общие дела с Эльмаром. Одним из этих дел была регулярная игра в покер.

Дж. К. Арлентон крутил в своих толстых ручках бокал и жалобным тоном рассказывал четвертому из присутствующих, Кори Хаасу:

— Ну знаешь, Кори, черт побери, мог бы придумать что-нибудь получше, чем сидеть здесь и рассказывать мне, что Уинк Хэскелл вложил хоть один доллар в «Си-Бар девелопмент». Уинк, он никогда ни во что не совался без контроля, и именно по этой причине он все время терял то здесь, то там, и на «Си-Бар» он тоже много потерял, так что пусть не вешает тебе лапшу на уши и не намекает, как у него там все замечательно складывалось, потому что Уинк, он такой, он тебе наговорит, чтобы показать, какой он ловкий. Когда «Си-Бар» продали весь контракт Мэкелу, старина Уинк не получил ни цента, потому что он ни в чем не участвовал, так что пусть не рассказывает, что это было не так.

— Будь по-твоему, Дж. К., — безразлично ответил Кори Хаас. — Ты все время нападаешь на Уинка, с тех самых пор, когда он перебежал тебе дорожку, и всем это прекрасно известно.

Кори Хаас в этой ситуации был пригласительным билетом для участия Роба Рэйнса в этой встрече. Последнее время Кори подкидывал Робу кое-какую юридическую работу. Из этих четверых только Кори не был уроженцем Флориды, но он так давно переехал туда из Западной Вирджинии, что в его манере говорить не чувствовалось никакого ощутимого акцента. Он потерял такое большое состояние, сколоченное на земельном буме, что всю оставшуюся жизнь посвятил тому, чтобы попытаться вернуть то, что когда-то имел. Некоторые говорили, что ему удалось все вернуть. Он любил участвовать в земельных синдикатах. И он участвовал с Троем Джеймисоном в проекте «Хорсшу-Пасс истейтс».

— На минуту перестаньте грызться друг с другом, сейчас вот разберемся с делами и снова начнем пить, — спокойно сказал Пурди Эльмар.

— Верно, Пурд, — быстро проговорил Дж. К.

Пурди Эльмар взглянул на Кори Хааса с легким отблеском враждебности в выцветших стариковских глазах и произнес:

— Не могу в точности припомнить, как получилось, что ты связался с Джеймисоном, Кори?

Кори явно почувствовал себя неловко. Роб, наблюдавший за переменой, подозревал, что Пурди абсолютно точно знал, почему Кори связался с Троем Джеймисоном.

— Я же говорил тебе, — ответил Кори, — это все потому, что Мэри была дочкой Чарли Кэйла, пока не вышла замуж за Бернарда Доу, и она помнит, как Чарли, я и Доу кое-что делали вместе. Когда они поняли, что Трою одному не справиться, то пришли со мной посоветоваться, и вроде все было нормально. И моя доля уж точно никому не мешает. Я вложил туда сорок пять тысяч долларов. Это вроде как в память о прошлом, Пурд.

— Думаю, человек имеет полное право швыряться своими деньгами, — усмехнулся Пурди Эльмар.

— Я ему сорок раз говорил, что он не прав, — горячо возразил Кори, — но он контролирует это дело, и он упрям, и не было никаких причин брать все это в голову, потому что она проголосует так, как он ее попросит. Так что я просто выжидал.

— И что ты собирался делать?

— Просто ждать, Пурд.

Пурди Эльмар улыбнулся в пространство.

— Я хорошо знаю этот контракт, мальчики. Думаю, мы все его хорошо знаем. Чуть больше восьмисот акров, две тысячи футов на берегу Залива прямо напротив Хорсшу-Пасс. Джо Уитеред владел им и передал его Джун Элис Уитеред, она владела им и передала его молодому Джо, и я помню, как он чуть было не потерял его однажды из-за налогов, и я надеялся, что смогу его получить. Помните, у старого Джо когда-то там была рыбацкая хижина?

— Отлично помню, — сказал Дж. К.

— У меня не было проблем с суммой, которую Джеймисон заплатил за землю. По тысяче сто за акр. Учитывая условия и местоположение, думаю, что купили по-честному и продали по-честному. Я на днях тут немножко прикинул с цифрами. Берешь за восемьсот тысяч эти земли, и с расчисткой, улучшением, каналами, заполнением залива, установкой молов и всем прочим нужно будет вложить еще семьсот — восемьсот тысяч, может быть, побольше. Потом еще, скажем, полмиллиона на улицы, подъезды, канализацию и все прочее. Но я прикинул, можно сделать около двух тысяч первоклассных участков, которые в среднем уйдут по восемь тысяч за участок, что означает шестнадцать миллионов, или общей прибыли тринадцать и пять, что, в общем, можно считать хорошим доходом, мальчики. Ну и как вы думаете, где он допустил ошибку?

— Большой ошибкой, разумеется, было решение сделать все одновременно. Ему нужно было взять небольшой сектор, и как следует, аккуратненько отделать его, и продать, чтобы получить деньги для работы над следующим участком, а он рванулся вперед и начал все делать с размахом: бульдозеры, драги, землечерпалки на всем чертовом пространстве — и всем им пришлось прекратить работы недели две назад.

— Вот в этом-то и есть ошибка мелких людишек, — сказал Пурди. — Они стараются вырасти слишком быстро. Взять, к примеру, его. Он занимался мелким домостроительным бизнесом, приехал сюда всего несколько лет назад, не был настолько заметным, чтобы кто-то обратил на него серьезное внимание, зарабатывал себе понемножку то здесь, то там, и тут ему везет: он женится на Мэри Доу, а у нее как раз есть кое-какие деньги, он начинает действовать по-крупному и все теряет. Но он хотел «стать величиной», хоть на короткое время. Сколько он туда вбухал наличных, своих и ее, Кори?

— Я бы сказал, примерно… ну, триста тысяч.

— У них есть еще что вкладывать?

— Если продать что-нибудь. Продав яхту, драгоценности, заложив дом, может быть, они смогли бы быстро выручить еще сотню. Но как я вижу, у него сдают нервы, и он не хочет просить ее вложить туда все до последнего.

— Сколько им потребуется, чтобы спасти положение?

— Ну, земельные платежи распределены довольно хорошо, и думаю, что тысяч за триста, не меньше, можно все поправить.

— Полагаю, они приходили к тебе просить еще.

— Я больше не могу ничего им дать. Мое финансовое положение сейчас не так уж хорошо, Пурд.

Пурди Эльмар ухмыльнулся, как добродушный старый койот.

— Могу тебе рассказать, что именно ты собирался подстроить, Кори Хаас. Ты собирался просто спокойненько сидеть и смотреть, как дела идут все хуже и хуже, до тех пор, пока не стало бы видно, что Джеймисон вот-вот потеряет всю эту чертову землю. Тут вдруг совершенно неожиданно оказалось бы, что ты в состоянии вложить деньги, чтобы спасти ситуацию, но тебе нужно иметь контроль, а он так благодарен тебе, после того как сильно перепугался, что у тебя все выходит очень гладенько. Когда же ты начинаешь все контролировать и делать по-своему, ты быстро и дешево сколачиваешь один сектор, и вскоре становится ясно, что ты хотел только получить свой процент, который ты украл у него, ухватить большую капитальную прибыль и к черту выйти из истории. Готов поспорить, у тебя это было на уме с самого начала, только ты не знал, что я этим заинтересовался.

— Черт, я даже не думал, что ты столько знаешь об этом.

Все трое рассмеялись. Рэйнс чувствовал, что запутался. Здесь были подводные течения, которых он не понимал.

— Ну, может быть, все так и случится. Ты нам создашь маленькую корпорацию, чтобы мы были готовы, парень. Нужно ее как-то назвать. Ты хорошо придумываешь названия, Дж. К.

— Э… как насчет корпорации «Твин Киз», Райли и Равенна примерно одинаковой длины, а земля находится как раз между ними.

— Мальчик, — обратился Пурди к Рэйнсу, — реши все вопросы с регистрацией этого названия в Таллахасси и сделай пятьдесят один с половиной процент для меня, тридцать девять Кори, десять для Дж. К., а полпроцента оставь себе вместо гонорара. Зарегистрируй ее по минимуму, мальчик. Кори, у тебя такой вид, будто ты откусил что-то очень невкусное. Хочешь что-то сказать?

— Ни одного слова, Пурди.

— Хорошо. Теперь смотри, как все сработает, Кори. Слушай внимательно. Ты следишь за развитием событий. Когда все станет так плохо, как должно стать, ты скажешь Джеймисону, что сдаешь свои акции этой самой корпорации «Твин Киз» за сорок пять тысяч и выходишь из корпорации «Хорсшу-Пасс истейтс». Скажешь, что за «Твин Киз» стою я. И что ты слышал, будто я готов купить их акции тоже. Это выведет их из игры без таких больших потерь, о которых стоило бы говорить. Не хотелось бы мне нанести слишком большой ущерб дочке Чарли Кэйла. Потом «Твин Киз» скупает все акции, потом выжидает какое-то время, мы получаем точные расчеты, сколько именно потребуется, чтобы все закончить, и сколько мы сможем получить от продажи участков, и после этого мы продаем весь проект моей корпорации «Равенна девелопмент», и это приносит нам славный жирный доход от владения акциями «Твин Киз», слышишь меня?

Дж. К. завозился, хмыкнул и сказал:

— Должно сработать, Пурд. Должно отлично сработать.

— За исключением одного, — мягко проговорил Пурди. — Мы должны быть уверены, что Джеймисон нигде не сможет найти средств, чтобы выйти из этого положения. Кори, ты говорил мне, этот мальчишка-юрист может выяснить то, что меня беспокоит.

— Он выяснит, — ответил Кори. — Давай, Роб.

Роб откашлялся.

— Ну… Я был с Дебби Энн на вчерашней вечеринке у Джеймисонов, а потом на пляжном пикнике. Я точно не знаю, сколько ей оставил ее отец, потому что прямо не спрашивал, но из того, что я смог выяснить в других местах, она тогда получила примерно триста тысяч. У нее нет необходимости трогать эти деньги, потому что она получает достаточно большие алименты от этого Дэйси Хантера, чтобы жить вполне прилично. Я нашел случай, чтобы спросить ее, вкладывала ли она что-нибудь в «Хорсшу-Пасс истейтс», и она высмеяла меня. Она сказала, что Трой Джеймисон три недели назад долго беседовал с ней на эту тему, показывая инженерные планы и рассказывая о потенциале и всем прочем. Она ответила ему, что когда она получила деньги в наследство, то забрала их из трастового фонда и вложила в инвестиционный портфель, который стоит в обычных акциях больше, чем стоил трастовый лист, и с тех пор дела идут настолько хорошо, что она вовсе не собирается трогать портфель ни для каких земельных сделок. Она сказала ему, что ее отец хотел, чтобы она всю жизнь провела в комфорте, и что именно это она и планирует делать. Она заявила ему, что ничем не может помочь, раз уж ее мать вела себя так чертовски глупо в отношении денег. И это вовсе не значит, что она сама такая же дура.

— Они между собой не очень-то хорошо ладят? Девушка и Джеймисон?

— Не хорошо и не плохо.

Пурди сплюнул через перила во двор.

— Мальчик, что ты узнал об этом иностранце со смешным именем, который у них живет? У него есть какие-нибудь деньги?

— Его зовут Роденски, Майк Роденски. Он журналист. Его жена недавно умерла. У него есть кое-какие деньги.

— У него их достаточно?

— Думаю, достаточно, если он захочет присоединиться к Джеймисону. Я не знаю, говорил ли Джеймисон об этом с ним.

Наступило долгое молчание.

— Думаю, это риск, на который нам придется пойти, — сказал Пурди. — Я отсек практически все места, куда Джеймисон мог бы обратиться за деньгами. Конечно, можно было бы еще слегка подстраховаться. Мальчик, продолжай встречаться с Дебби Энн и посмотри, может, тебе представится случай намекнуть этому малому со смешным именем, что земельная сделка прогорает.

Роб задумчиво проговорил:

— Разумеется, она бы не прогорела, если бы Трой сумел достать…

— Мальчик, — резко произнес Пурди. — Полпроцента «Твин Киз» может означать пятьдесят тысяч наличными.

— О, я ничего такого не имел в виду, мистер Эльмар. Ровным счетом ничего. Я просто раздумывал о том, что, мне кажется, следует принять во внимание. Я думал, что может помешать Джеймисону вступить в контакт — если они захотят — с одним из больших земельных синдикатов, скажем, с Восточного побережья. Они в одну минуту могут разглядеть здесь большой потенциал. И тогда он в любом случае получит приличную прибыль.

Дж. К. хихикнул:

— Такое бывало и раньше, Рэйнс. Расскажи ему, Кори, как они в тот раз появились здесь и попытались сцапать сделку, в которой был заинтересован Уинк.

Кори тихо засмеялся:

— Большую сделку невозможно провернуть быстро и тихо. Уинк узнал обо всем гораздо раньше, чем были готовы бумаги. Так что он начал возню вокруг проекта. Первым делом выяснилось, что контракт подходит под изменение зонирования и Совет комиссионеров графства Равенна отложил его для дальнейшего изучения. Потом кто-то наложил судебный запрет на застройку побережья. Потом оказалось, что кому-то просто не нравятся основания на права собственности в контракте. Одно, другое, и ребята из Майами потихоньку убрались, а как только Уинк заполучил контракт, все эти маленькие проблемы как-то сами собой немедленно сгладились.

— Картина ясна, — сказал Роб, сглатывая. — Между прочим, Джек Коннорли все гонялся за Джеймисоном, чтобы уговорить его баллотироваться в комиссионеры в ноябре.

— Честно, как перед Господом? — спросил Пурди с видом крайнего изумления.

Он качнулся на своем кресле, поставив его на все четыре ноги, хлопнул себя по коленям и начал задыхаться от хохота. Когда он наконец справился с дыханием, он сказал:

— Клянусь, этот Коннорли — совершеннейший осел. Черт побери! Ну, если он хочет сделать из Джеймисона большую политическую фигуру, пусть получше подумает о своей заднице, потому что к ноябрю Джеймисон вернется к подобающему занятию: будет строить маленькие зачуханные гаражики. — Все его веселье исчезло с почти пугающей резкостью. — Кто-нибудь хочет что-то добавить?

— Только одну мелочь, которую я приберег напоследок, Пурд, — сказал Дж. К., сплетая жирные маленькие пальчики на животе. — Я узнал это через десятые руки и таким кружным путем, что даже объяснять бесполезно. Но есть все основания думать, что у Джеймисона появилась другая женщина. Не знаю кто, но живет она сейчас в «Коттеджах Шелдер» на Равенна-Ки, на стороне Залива, чуть ниже рыбацкого лагеря Уайти. Не знаю, имеет ли это какое-то отношение к делу, о котором мы говорим, но ходят слухи, что между Джеймисоном и Мэри Кэйл отношения в последнее время не больно-то гладкие, и причина тому как раз может обнаружиться в «Шелдере». Ты ничего не заметил, они цапаются, Роб?

— Ничего конкретного. Думаю, он пьет немного больше, чем раньше, судя по тому, что говорит Дебби Энн. Мне казалось, что это может быть из-за того, что он встревожен ситуацией с проектом. Предварительные торги прошли неудачно.

— Ничего удивительного в этом нет, — сказал Кори Хаас. — Он не может проводить никаких временных продаж и предоставлять права собственности, потому что у него должны быть деньги на выдачу закладных. И среди ребят, занимающихся недвижимостью, упорно ходят слухи, что разработка земель никогда не закончится. Джеймисон оставил только одного продавца, и они сидят вдвоем в офисе, где практически ничего не происходит. Случайные посетители говорят, что зайдут в другой раз.

— Как в другой раз? — спросил Дж. К.

— Люди целый час изучают условия, переминаются с ноги на ногу, потом говорят, что вернутся. Но конечно, никогда не возвращаются.

— Ну, на сегодня этого вполне достаточно, — сказал Пурди Эльмар. — Ленивый пес, ты даже не можешь передать мне бутылку, Дж. К.? Спасибо. Ну, выпьем, мальчики…

~~~

Чуть больше часа спустя, сжав губы, чуть онемевшие от бурбона, Роб Рэйнс гнал свой маленький «МГА» на запад по плохим дорогам в направлении Тамайами-Трейл. Спиртное сделало окружающий мир исключительно живым и слегка нереальным. Мысли, сомнения, амбиции кипели в его голове. «Удалось ли мне произвести хорошее впечатление? Я знаю, что они используют меня, но нет ли у них планов использовать меня еще каким-то образом, о котором я пока не подозреваю? Я на грани больших перемен. Одной ногой на пороге. Нужно вести себя правильно. Не делать никаких ошибок. Потом будет пятьдесят тысяч, может быть, тридцать после уплаты налогов и всякого такого. Но они могут взять меня в следующий проект. Эльмар будет продолжать использовать Диллона и Берхардта в основном бизнесе, но они уже стареют. Они взяли к себе Стэна Киллиана, но Стэн — большой проказник. Они ладят между собой. Их союз просуществует достаточно долго, чтобы я успел там как следует закрепиться».

Он думал о Джеймисоне. Загнанный заяц. За плечами у него работа в большом рекламном агентстве, и он достаточно успешно сотрудничал с некрупной строительной фирмой, но у него нет ни единого шанса против Эльмара, Хааса и Дж. К. Арлентона. Джеймисон понятия не имеет о людях такого сорта. Они разорвут его на части, как цыпленка, и обсосут косточки.

Он выехал на Трейл у светофора Стикни-Пойнт, и, пока дожидался своей очереди для поворота на юг, возбуждение внезапно оставило его, и без всякого перехода он почувствовал себя опустошенным, подавленным.

«Этого ли я хотел? К этому ли я стремился?» Он повернул на юг, пристроившись в длинную череду машин на Трейле, припертый сзади автомобилем из Огайо. «Черт с ним. Я свое получу. Все это совершенно законно. Вот именно этим и полезно образование. Потому что ты знаешь, где проходит грань, и можешь оставаться на правильной стороне. Вот для чего они тебя используют — чтобы выяснить, насколько далеко можно зайти. И чем ближе к этой грани ты можешь работать — при этом гарантируя безопасность, — тем более ценным ты становишься для этих ребят».

~~~

Его овдовевшая мать, Долорес Рэйнс, которую приятельницы по клубу садоводства называли Ди, сидела на корточках на заднем дворе, в большой соломенной шляпе, вытянувшихся зеленых штанах, рубашке цвета хаки и садовых перчатках, и копалась в цветочной грядке. Когда он приблизился, она выпрямилась, обернулась, улыбнулась ему и поцеловала в уголок рта.

— Как все прошло, миленький? Ты будешь новым молоденьким умником-юристом у Пурди Эльмара? Я так горжусь тобой, детка.

— Думаю, что все прошло хорошо. Это просто небольшой проект. Я регистрирую маленькую корпорацию. Пурди, и Дж. К. Арлентон, и Кори Хаас. Мы, видишь ли, собираемся взять немного земли.

— Мы, миленький? Ты действительно будешь с ними в доле?

— Совсем чуть-чуть, мам. Полпроцента.

Она обняла его и слегка пискнула в экстазе.

— Но ведь это только начало, миленький! Даже если ты сделаешь семь долларов, ты в деле вместе с самыми могущественными людьми в этой части штата.

— Возможно, я сделаю чуть больше чем семь долларов, мам.

— Ты много выпил! Я вижу по твоим глазам.

— Спиртное Пурди Эльмара, мам.

Они усмехнулись друг другу с тайным пониманием.

— Ну, ты только не вздумай ввязываться в эти их игры в покер по-крупному, знаю я их…

— Он меня не приглашает. Пока еще.

— Все впереди, миленький. Давай пойдем куда-нибудь на ужин и отпразднуем это. Только ты да я. Толстая старая дама и ее замечательный, блестящий сын.

— Прости, пожалуйста. Мне лучше переодеться и встретиться с Дебби Энн.

Ди поджала губы.

— Я знаю, что она была к тебе неравнодушна когда-то, несмотря на то что она значительно тебя моложе, — только что не ребенок, а ты уже был почти мужчиной, — но я в самом деле не понимаю, что в ней такого привлекательного. Она разведенная женщина, Роберт. Я не говорила тебе об этом прежде, но я была буквально шокирована, когда увидела ее в первый раз после того, как она вернулась жить к Мэри. У нее в полном смысле слова распутный вид. Я уверена, что вокруг тебя десятки по-настоящему славных девушек, которые были бы в восторге, если бы ты уделял им столько внимания, сколько ты уделяешь этой…

— Ревнуешь? — спросил он невинным тоном.

— Ну знаешь… — Она смутилась. — Может быть, самую чуточку. — Она нахмурилась. — Миленький, я просто не хочу, чтобы мой красивый интеллигентный сын связался с гулящей женщиной. Я помню, как я когда-то беспокоилась по поводу вас обоих, давным-давно, размышляя о том… не поощряла ли она тебя каким-то образом. У нее даже тогда был порочный вид. Для меня было таким облегчением, когда ты порвал с ней. А теперь снова начать все это… В самом деле, миленький, я ведь светская женщина, я не какая-то старая ханжа. И я вижу, что она может быть привлекательной… ну, в некотором примитивном смысле… или, можно было бы сказать, животном… и мне не особенно было бы приятно, если бы ты интересовался в девушке только этим. Но еще больше меня беспокоит то, что ты можешь относиться к ней более серьезно.

— Когда я буду готов жениться, мам, я женюсь не на ней.

Она пристально посмотрела на него, вздохнула и улыбнулась:

— Просто не дай ей поймать тебя в ловушку, миленький. Думаю, юриста поймать не очень-то легко, не так ли? Ну, тогда беги. Мне кажется, мужчины просто должны перебеситься. Ты успокоишься, когда женишься, как случилось с твоим отцом. Он-то в любом случае вовсе не был ангелом, пока не встретился со мной.

Он пошел в дом и принял душ. Он думал о Дебби Энн. Он знал, что вчера ночью принял неверное решение, когда, проигнорировав ее возражения, проявил настойчивость.

Когда он услышал, что она приехала сюда после развода, несмотря на то что прошло уже восемь лет, желание близости с ней вернулось к нему, такое же сильное, как и прежде. Вчерашняя ночь предоставила первую удобную возможность.

Одеваясь, он уговаривал себя, что ему следует скрыть свое разочарование. Быть с ней очень милым. Пространно извиняться. Свалить на алкоголь свою настойчивость. Потому что — и это соображение вызвало холодок где-то в глубине души, — если она откажется иметь с ним дело, Пурди Эльмар каким-нибудь образом узнает об этом. И тогда он будет для них бесполезен. Любой юрист в состоянии зарегистрировать простую корпорацию. За это не платят пятьдесят тысяч долларов. Он знал, о чем они думали. Они собирались заплатить ему пятьдесят тысяч долларов, чтобы он продолжал спать с Дебби Энн. Это было мелочью по сравнению с суммой в шестнадцать миллионов. Это была плата за шпионаж. Для этого он должен проявить смирение.

И вдруг он осознал, что на карту поставлено гораздо больше, чем он рассчитывал. Если все получится, никакого вреда никому не будет. Это всего лишь частное дело. Но что, если не получится? Это превратится в смачную историю, которую Кори и Дж. К. разнесут по всей Равенне, Венеции, Сарасоте и Брэдентону.

Он представил себе, как за ленчем Дж. К., наклоняясь к группке местных бизнесменов, хихикает: «Пурд, Кори и я считали, что эти джеймисоновские земли практически у нас в кармане. Черт, мы даже отрезали этому Рэйнсу кусочек от пирога, надеясь, что ему удастся отхватить еще кое-что прямо под носом у Троя Джеймисона и Мэри Кэйл. И у него была возможность помочь нам немножко, но, знаете ли, ничего так и не получилось. Могу поспорить, что это была самая выгодная юридическая работа, которую только предлагали этому малому. Такой больше не будет».

Роб Рэйнс почувствовал, как у него загорелось лицо. Подобные вещи — рассказы, которые наполняются художественными преувеличениями по мере того, как передаются из уст в уста, и так легко оказываются предметом грубых и язвительных насмешек, — могут прикончить тебя. И через десять лет они все еще будут об этом вспоминать.

«Видишь вон того малого на другой стороне улицы? Это Роб Рэйнс. Я сейчас тебе расскажу, как он однажды опозорился».

Роб вдруг понял, что те три человека знали о дополнительном риске, который он берет на себя. «Пропади все пропадом!» — прошептал он. Эта сделка должна состояться. Он обязан сделать так, чтобы она состоялась.

Если бы у него уже было какое-то устоявшееся положение в обществе, если бы он уже сделал какие-то конкретные шаги, чтобы создать себе определенный имидж в городе, возможный ущерб не был бы столь велик. Но он ведь всего лишь начинающий.

И если дело с «Твин Киз» провалится, результаты четырех тщательно рассчитанных лет работы будут испорчены. О нем будут говорить как о молодом юристе, который так страстно желал втереться в доверие группы Эльмара, что был готов добиваться этого через постель. Общество будет в негодовании. А эти трое славно позабавятся. Для него же это будет означать конец всей карьеры.

Итак, отрезвевший, встревоженный и очень решительно настроенный молодой человек поехал на юг, на Райли-Ки. В лицо ему били слепящие лучи закатного солнца; его вспотевшие коричневые руки лежали на руле проворного маленького автомобильчика.

Глава 4

В бюллетенях «Ки-клуба», что стоял на южном конце Райли-Ки, воскресный вечер обычно именовался «семейным вечером». Клуб располагался в старом просторном здании, которое прежде было охотничьим и рыболовным домиком промышленника из Кливленда.

Хотя в клубе работал штат из шестнадцати человек, а ежемесячные счета готовились на самом современном бухгалтерском оборудовании и вступительный взнос заставлял нового члена трижды задуматься, завсегдатаи его по-прежнему настаивали на том, что здесь по-настоящему домашняя обстановка.

Ушлый и высокооплачиваемый молодой менеджер клуба, выпускник Корнелльской школы гостиничного бизнеса, которого члены клуба просто звали Гас, за время своей работы умудрился создать себе репутацию незаменимого. Гас был особенно искушен в подборе для работы барменов и официанток, которые умели вести себя с членами клуба достаточно непринужденно, чтобы их запомнили и полюбили, но никогда не переступали за невидимую черту протокола и не фамильярничали. Гас и остальные никогда не обсуждали с посетителями других членов клуба, никогда не допускали личных отношений с клиентами, уверенно лавируя в узком пространстве между подобострастием и грубостью, и выбивали каждый цент, который только могли.

В день первого визита в «Ки-клуб» Майка Роденски сборище было многолюдным и неформальным. Апрель уже перевалил за середину. Большинство отдыхавших в короткий зимний сезон разъехались. Гостей тоже было немного. Все рассказывали друг другу, как чудесно, что сезон закончился и можно расслабиться и развлечься с друзьями. Ночной воздух благоухал. Подкрашенные световые пятна на стволах пальм перекликались со звездным сиянием над головой. Подходили яхты, на которых шумели частные коктейльные вечеринки. Главный бар был окружен тройной стеной посетителей. Слышались ровный гул разговоров, и мягкий шорох прилива, и хлопанье дверей машин на автостоянке, и писк поджарившихся на солнце детей, и невнятное бормотание подростков, и звяканье ножей и вилок пришедших поужинать, и быстрые движения официанток, и звон бокалов, передававшихся из рук в руки. Иногда взрывались смехом матроны или раздавался шумный всплеск в освещенном бассейне.

Майк, у которого кружилась голова от наплыва народа и шума в баре, где кондиционер тщетно пытался разогнать зверскую жару, медленно пробрался к боковой двери и вышел на широкое крыльцо. Он посмотрел через окно. Шорты, майки, вечерние и коктейльные платья, купальники. Сияние глаз, блеск зубов, сверкание драгоценностей. Загорелые тела: коричневые, цвета жженого сахара, цвета красного дерева. Открытые плечи, шеи и бедра.

— Вот он! — раздался поблизости веселый голос, и Майк, повернувшись к окну спиной, увидел в свете, падающем из окна, Дебби Энн рядом с исключительно красивой брюнеткой с челкой, густыми черными бровям, нахальным взглядом и большим требовательным ртом. — Наблюдаешь за змеиным клубком, Майк?

— Мне не дали списка участников. Не могу опознать игроков.

Обе девушки были в сшитых на заказ свободных брюках и пляжных кофточках. Одного роста, обе с бокалами в руках, слегка подвыпившие.

— Ширли, это Майк Роденски, он у нас гостит. Майк, это Ширли Макгайр. Майк и я… я чуть не сказала, что мы живем в одной комнате. В одном крыле. Мы оба живем в гостевом крыле. У нас одна ванная комната. Это нас очень сближает, не так ли?

— После тебя там настоящее болото. Это все равно, что жить в женском общежитии. Духи, пар, волосы в раковине. Мыло.

— Стало быть, я чистая, но неаккуратная. Я говорила тебе, Ширли. Он подкупающе честный мужчина.

— Приятно знать, что такое существует, — откликнулась Макгайр. У нее был почти баритон. Контраст с детским голоском Дебби Энн ошеломлял.

Из темноты неожиданно появился Роб Рэйнс:

— Я повсюду искал тебя, Дебби. Добрый вечер, мистер Роденски.

— Привет, любовничек, — язвительно проговорила Дебби Энн. — Ширли, мне не особенно интересно знакомить тебя с мистером Рэйнсом, но полагаю, что тут ничего не поделаешь. Ширли Макгайр. Ну, почему бы тебе не пойти куда-нибудь поплавать или заняться чем-нибудь еще? Попробуй подцепить одну из девочек.

Рэйнс принял вид оскорбленного благородства.

— Пожалуйста, Дебби Энн. Мне хотелось поговорить с тобой наедине.

Дебби Энн повернулась к Ширли.

— Мне придется уделить ему пару минут, Ширли. Отведи Майка к Девансам. Я потом к вам подойду.

Майк ушел из клуба вместе с Ширли Макгайр. Когда они шли в сторону Залива, он спросил:

— А что там у Девансов?

— Что-то вроде коктейльной вечеринки. Я гощу у Теннисонов. Она моя тетя. Так что мне приходится тащиться на вечеринку к Девансам. Вы знакомы с Девансами или Теннисонами?

— Я здесь новичок.

— Как и я, Майк. Давайте туда не пойдем. Это сборище древностей. Они все время говорят о людях, которых я не знаю.

— Согласен.

— Давайте просто побродим по пляжу.

Она остановилась и допила коктейль. Его бокал был пуст. Она взяла его и поставила оба бокала на скамейку, и они пошли по изгибу берега, в сторону от освещенных домов, к воде.

— Минуточку, — сказала она, оперлась о его плечо одной рукой и сняла туфли. Она высыпала из них песок и спросила: — У тебя большой карман? Хорошо. Вот. Спасибо.

— Ты давно знаешь Дебби Энн?

— Дней десять, я думаю. С тех пор как сюда приехала. Порой с ней весело. А иногда, честно сказать, она действует мне на нервы.

Они медленно шли по кромке тихого прилива.

— И что у вас общего?

— Думаю, у нас чертовски много общего, Майк. У нас обеих позади ужасный брак. Мы рассказываем друг другу мрачные анекдоты. Я на два года ее старше и была замужем пять лет. У нее нет детей. У меня маленький мальчик, ему три года. Живет с моей матерью в Ричмонде. Главное отличие в том, что она уже получила развод. А я только встала на этот путь.

Она так резко остановилась, что он успел сделать два шага вперед, прежде чем это понял.

— В чем дело? — изумился Майк.

— Меня предупреждали насчет тебя.

— Я безобидный, Ширли.

— Разве? Дебби Энн говорит, что с тобой подозрительно легко разговаривать.

— Людям нужно выговориться.

— Да? А кто-нибудь из них готов выслушать тебя? Сигареты есть?

— Сигары.

— Тогда закури и дай мне затянуться. Я стала чертовски слишком много курить, с тех пор как сюда приехала. — Она немного отошла от воды и села, зарыв голые пятки во влажный песок. Он закурил сигару, тяжело опустился рядом с ней и предложил ей затянуться.

Она глубоко вдохнула дым, закашлялась, снова затянулась и вернула ему сигару.

— Тебе не очень-то легко?

— Что ты имеешь в виду?

— Когда ты жила с родителями, ты жила по правилам. Когда ты училась в школе, там тоже были правила. После школы, до того как ты вышла замуж, были вещи, которые можно было делать, и вещи, которые делать нельзя. Давление общества. Общепринятое поведение молодой девушки. А теперь, совершенно внезапно — никаких правил. Даже наоборот. Лучше, если откажешься от всех стандартов поведения.

— Именно так! Словно бы… не на что опереться. Нет ничего, что вызвало бы настоящее чувство вины. Мужчины автоматически начинают флиртовать со мной. Я была частью дуэта на протяжении пяти лет, а теперь играю в одиночку. И я просто… не знаю, что делать с собой. Дебби Энн чувствовала то же самое, хотя и по-другому, а это очень помогает — когда кто-то примерно твоего возраста понимает твои проблемы. Но я не могу быть такой бесшабашной, как она. Я думаю, что она давит на меня. Ты довольно-таки умен. Я тебя заговорила?

— Я скажу, когда мне начнет надоедать.

— Договорились. Я думаю, что могу взглянуть на себя достаточно объективно. Я не особенно умна, но, мне кажется, я довольно теплый человек. И нужно признать — у меня в некотором смысле сексуальная внешность. У мужчин всегда создается обо мне ложное впечатление. Женщины ошибаются не так часто. Я не могу ходить, не покачивая бедрами, и у меня такой вид, будто я надула губки, что, как утверждают, выглядит провоцирующе. И еще у меня этот низкий хрипловатый голос. Распространители косметики называют такой тип экзотическим. Но все это большая ошибка. В глубине души я хорошенькая чопорная девочка, Майк. Секс без любви вызывает у меня брезгливость. Но существует… это давление. Никаких правил — твердят мне. А я такой человек, которому нужны правила, чтобы опереться на них. Сейчас осталось шесть месяцев до «флоридского» развода, и эти шесть месяцев представляются мне очень длинными. Мне не хочется превратиться в то, чем я не хочу быть, только из-за того, что я чувствую себя позабытой и одинокой.

— Если ты осознаешь проблему, скорее всего, этого с тобой не случится.

— У меня такое чувство, что мне следует держаться подальше от Дебби Энн.

— Да?

— Да, хотя это непросто сделать. Вчера вечером она буквально затащила меня на пикник на пляже. У меня не хватило духу сказать «нет». К тому же мне было скучно. Так что я пошла и слегка напилась, а потом целый день мучилась совестью, но, слава богу, напрасно, потому что мой кавалер напился еще сильнее. Ты меня понимаешь?

— Очень понимаю.

После долгих и до странности приятных минут молчания, она проговорила:

— Дебби Энн вкратце рассказала мне о тебе.

— Рассказала?

— Да. Я думала об этом. Сейчас мне стыдно, что я вывалила на тебя свои проблемы. Должно быть, ты думаешь, что они вполне тривиальны.

— Я так не думаю, Ширли.

— Есть кое-что еще, что тебе следует знать. Тебе лучше запирать свою комнату, Майк. Я бы не сказала об этом, если бы думала, что ты… ну, будешь приветствовать ее знаки внимания.

— Да перестань! — произнес он раздраженно. — Бога ради, Ширли. Я за свою жизнь прошел через разное, но мне не приходилось отбиваться от женщин клюшкой. Я лысый, толстый, мне сорок лет и…

— Тебе просто было некогда, ты даже не понимал, что с тобой заигрывают. Но теперь ты… доступен, Майк. И мне кажется очень милым, что ты не имеешь ни малейшего представления о том, насколько привлекательным ты кажешься женщинам. Большинство мужчин твоего возраста абсолютно убеждены, что они неотразимы.

— Киношники просто ходят за мной по пятам. — Он усмехнулся.

— Женщина всегда чувствует силу, мягкость и честность, Майк. Я думаю, это что-то вроде… эмоциональной надежности. Именно поэтому люди говорят с тобой. Особенно отчаявшиеся молодые женщины, Майк.

Они вернулись в клуб, где встретили Мэри Джеймисон, и она купила им выпить. Трой зарезервировал столик на шестерых, для их четверки и приятной пары по фамилии Мернер. Они поискали Троя и не смогли его найти. Мэри решила, что им надо поужинать. Еда была великолепной. На протяжении всего ужина Мэри выглядела очень напряженной, а незанятое место Троя бросалось в глаза. Дебби Энн заполняла паузы пустой болтовней. Она шутливо заигрывала с Майком. Роб Рэйнс присоединился к ним после ужина. Майк заметил, что Рэйнс и Дебби Энн, похоже, достигли некоторого взаимопонимания. После ужина они пошли в бар. Мэри углубилась в беседу с Лэйбернами. Дебби Энн исчезла. Роб Рэйнс некоторое время праздно болтал с Майком, а потом сказал:

— Пошли допьем бокалы на крыльце. Мне хотелось бы вас кое о чем спросить, Майк.

— Разумеется.

Они вышли на большое открытое крыльцо и сели на перила. Бассейн уже закрылся, освещение вокруг него выключили.

— Майк, я хотел поговорить с вами кое о чем, что, вероятно, меня совершенно не касается. Но я знаю, что вы близкий друг Троя. И мне кажется, вам нравится Мэри.

— Да.

— Мэри — отличная женщина. Очень верная.

— На что вы намекаете?

— Не думаю, что Трой захочет вам об этом рассказать. Мне кажется, здесь проблема в его гордости. Чтобы оградить Мэри, он не станет рассказывать вам о своих неприятностях. Но у Троя неприятности, Майк. Большие финансовые неприятности.

— С «Хорсшу-Пасс истейтс»?

— Да. Он слишком глубоко туда влез, не имея соответствующего капитала. Он не стал слушать своих здешних друзей, людей, которые знают местную ситуацию. Он в прошлом преуспел как владелец небольшой строительной фирмы. Но это слишком значительный для него проект. Если он будет продолжать в том же духе, он может все потерять: и репутацию, и деньги Мэри.

— Вы говорили ему об этом?

— Я пытался, Майк. Но он упрямый человек.

— Как вы думаете, что я могу сделать?

— На самом деле, не знаю. Я думал, что вам просто следует знать об этом. Трой отчаянно пытается получить дополнительное финансирование. Он даже пытался заполучить деньги Дебби Энн. Но она боится этого проекта. И правильно делает. У Троя есть идея, что еще несколько сотен тысяч долларов спасут положение.

— Так много!

— Понадобится гораздо больше, чем это, Майк. Он может прямо сейчас кинуть в проект две или три сотни тысяч, и это лишь ненадолго оттянет неизбежное, только и всего. И кто бы ни связался с ним сейчас, очень много потеряет. Но не думаю, что он кого-нибудь сумеет найти.

— Что он может сделать?

— Не знаю. Возможно, если бы он захотел отказаться от этого проекта, он мог бы выйти из положения с существенными, но не катастрофическими последствиями. Я думал, что, поскольку вы его близкий друг, вы могли бы найти возможность поговорить с ним с точки зрения здравого смысла. Он не уговаривал вас вложиться в этот проект?

— Нет.

— Он может попробовать, Майк. И он будет говорить об огромном потенциале своей затеи. Если он заговорит об этом, вам лучше сказать, что вы хотели бы ознакомиться с документами. Вы свяжетесь со мной, и я познакомлю вас с человеком по имени Кори Хаас. Он вложил туда деньги в основном потому, что близко дружил с отцом Мэри. Провал не слишком повредит Кори. Но он может открыть вам истинную картину, насколько глубоко увяз Трой. Тогда у вас будет что сказать Трою — задать ему вопросы, на которые он не сможет ответить. И если вам удастся раскрыть ему глаза, вы, может быть, окажете большую услугу ему и Мэри. Мне бы не хотелось видеть, как они потеряют все.

— Трой показывал мне земли этого проекта, Роб. Я знаю, что они были вынуждены приостановить работы, потому что у них кончился рабочий капитал, но я не понимаю, почему потребуется такое огромное количество денег, чтобы…

— Майк, когда начинаешь работать на восьми сотнях акров болота на краю бухты, его нужно укрепить соответствующим образом, прорыть каналы, расчистить их, оградить от моря, проложить дороги, развязки, сделать уличное освещение, канализацию, водопровод, ландшафтные работы — словом, оказывается, что расходы необыкновенно велики.

— Разве он не мог благоустраивать один небольшой сектор за другим?

— Теперь уже слишком поздно. Я думаю, вы теперь представляете ситуацию, Майк. Все страшно запутано, говоря откровенно. Он проиграл и не хочет признаться в этом даже самому себе. Я полагаю, здесь есть эмоциональный момент…

— Что вы имеете в виду?

— Почти все деньги принадлежат Мэри. Он мог впутаться в этот проект в надежде на то, что получит так много, что больше не будет испытывать никакого… чувства зависимости. И это могло быть причиной, почему он не в состоянии посмотреть на ситуацию с рациональной точки зрения. И почему он… пьет, возможно, больше, чем следовало бы.

Майк посмотрел на Роба Рэйнса, такого искреннего, компетентного, сердечного, стремящегося помочь, любезного молодого человека — коренастого, коротко постриженного, с фотогенично обветренным лицом.

— Я ведь приехал сюда просто отдохнуть, мой мальчик, — сказал Майк устало. — Просто поваляться на солнышке.

— Прошу прощения?

— Вы, разумеется, говорите со мной, потому что я мягкий, честный и сильный и очень привлекателен для молодых женщин? Их завораживается блеск моего очень высокого лба. Это началось давным-давно. И мое атлетическое телосложение — прямо Альфред Хичкок. Я воплощение образа отца.

— Что? — тупо переспросил Рэйнс.

— Меня очень трогает, что люди подходят ко мне и начинают рассказывать разные вещи. Всю мою жизнь люди ко мне подходят и рассказывают. В редакции к моему столу подходил какой-нибудь тип и начинал мне под большим секретом рассказывать, что мисс Бампи Грайнд остановилась отеле «Уэст-Хадсон» со своим гепардом. В золотом ошейнике. Это, разумеется, производило на меня огромное впечатление, и я уже готов был послать туда кучу репортеров, как на занятное шоу, но вдруг внезапно мне начинало казаться, что, может быть, он мне это рассказывает, чтобы навязать какую-то свою точку зрения.

— Мистер Роденски, вы говорите так, словно думаете, что я пытаюсь… навязать вам свою точку зрения. Я рассказал вам об этом, потому… я был откровенен с вами, потому что…

— Со мной легко разговаривать?

— Потому что у Троя неприятности и…

— Вам не хотелось бы видеть, как я потеряю свои деньги, потому что я такой славный малый. Наивный, но славный. Спасибо, Роб. Огромное спасибо.

— Вы немного пьяны, Майк?

— Я приехал сюда просто отдохнуть.

Роб встал. Он выглядел ошеломленным:

— Ну… я, пожалуй, пойду поищу Дебби Энн.

— Вы юрист. Юристы должны уметь манипулировать людьми. Вот что я хочу вам сказать. Когда кто-нибудь смотрит прямо на меня, прямо мне в глаза, что неестественно, и не суетится, что опять-таки неестественно, и понижает свой голос на пол-октавы, и начинает выражаться очень грамотно — я затихаю и жду, что сейчас он достанет три наперстка и резиновый шарик.

— Мистер Роденски, вы не…

— Отправляйтесь искать Дебби Энн, а когда выпадет возможность — играйте в покер. Играйте каждый вечер. Сначала лучше придерживайтесь маленьких ставок. У вас были двойка и туз, а вы пытались убедить меня, что у вас два туза, рубашка к рубашке. Отправляйтесь искать свою подружку.

Рэйнс поколебался, затем быстро ушел. Его уход был немного похож на бегство. Майк выплюнул кончик сигары за перила и закурил. Он подсчитал, сколько сигар он выкурил за сегодняшний длинный день. Не было никого, кто стал бы пилить его за сигары. Никого, кому было бы не плевать, сколько он курит.

Когда внизу появилась Мэри и, посмотрев вверх на крыльцо, сказала: «Это ты, Майк?» — ему понадобилось две секунды, прежде чем он смог ответить ей.

Она поднялась по ступенькам и проговорила, пожалуй, слишком непринужденно:

— Только что обнаружила, что Трой на яхте Тима Госнелла. Тим говорит, что он слегка протрезвел, когда уходил, так что, наверное, каким-нибудь образом добрался до дома. Мы, в общем, можем уезжать, если ты готов. Всегда есть шанс, что он задремал где-нибудь в темном уголке, но я устала искать его. Если это так, он проснется на рассвете и дойдет до дома берегом. Здесь идти почти пять миль, но ему это совсем не повредит.

— Я готов. А что твоя дочка?

— Она только что уехала с Робом. На какую-то вечеринку в Галфуэй.

Они пошли на стоянку. Она дала ему ключи, запасной комплект, который был у нее с собой. Он повел «крайслер» на север, через район общественного пляжа, где машины темнели в звездном свете около молчащих мотелей и где несколько пивных с неоновыми вывесками готовились закрыться в полночь.

Когда он въехал в гараж, рассчитанный на три машины, Мэри сказала:

— Не зайдешь выпить что-нибудь на ночь?

— Думаю, мне лучше…

— Пожалуйста, Майк, на минуту-другую?

Ее голос все еще звучал непринужденно, но в нем явственно слышалась мольба. Он прошел с ней на кухню. Она налила напитки, и они вынесли их на веранду. Он сел в одно из больших кресел из красного дерева, а она — на подушечку в десяти футах от него.

— Тебе понравился клуб, Майк?

— Веселое местечко.

— А как насчет людей, Майк? Как насчет людей? — рассмеялась она. — Ты говорил мне, что ты квалифицированный наблюдатель.

— Не могу сказать много… не хочу показаться претенциозным. Я уловил вот что. Они кажутся встревоженными. Не знаю почему. Они ведут себя так, словно у них есть полная уверенность, что завтра ураган смоет клуб в море. Или объявят «сухой закон». Или секс будет запрещен под страхом смерти. Не знаю. Впечатление такое, что стараются они изо всех сил. Ухватить последние крохи удовольствий…

— Я тоже это чувствую, Майк. Это… недостойно.

— То самое слово, которое я искал.

— Но там было много очень славных людей.

— Славные люди есть повсюду. Я встретил одного славного человечка. Ширли Макгайр. Она льстила мне, обмазала маслом с ног до головы. Я падок на лесть.

— О, это племянница Марты Теннисон. Новая подружка Дебби Энн. Я виделась с ней, но знакома мало. Она разводится, знаешь ли.

— Она мне сказала.

— Она… очень эффектная девушка.

— Она поговорила со мной, и Роб Рэйнс поговорил со мной.

— О чем говорил Роб?

Майк скрестил в темноте пальцы.

— О парусниках.

— Он очень увлечен парусным спортом. Дебби Энн была в его команде на состязаниях яхт-клуба, практически совсем ребенком. У нее есть серебряный кубок, который они выиграли. Сейчас он, похоже, заинтересовался ею, но мне кажется, что он не подходит для Дебби Энн. В нем чувствуется какая-то… тяжеловесность. Похоже, в нем мало внутренней свободы.

Они помолчали. Он слышал, как лед постукивал на дне ее бокала, когда она допивала легкий коктейль, который сделала для себя.

— Майк?

— Да, Мэри?

— То, о чем мы говорили сегодня утром. Я хотела, чтобы ты зашел, потому что решила, что мне нужно выговориться. Но я не готова. Пока.

— В любое время — к твоим услугам.

— Мне нужно еще немного подумать. И даже тогда мне не хотелось бы… обрушивать на тебя свои неприятности. Когда я наконец заговорю, я не попрошу тебя ни о чем. Это будет просто… я должна разобраться в моих собственных эмоциях. И даже в этом случае — это нечестно по отношению к тебе. Пригласить тебя отдохнуть, а потом…

— Перестань, Мэри. Я твой друг. Я друг Троя. Я буду слушать, потому что мне этого хочется. Хорошо?

— Хорошо, Майк.

Он пожелал ей спокойной ночи и вышел через кухонную дверь к отдельному входу в гостевое крыло. Ночь была очень тихой. Густой аромат жасмина висел в воздухе, пожалуй чересчур сильный. Ему не хотелось спать, так что он переоделся в плавки и шлепанцы, прихватил полотенце и отправился на берег. Он уже вошел в воду, когда понял, что ему не по себе от купания в темноте. Вода, казалось, была маслянистой. Он представлял себе чудовищ, ловко скользящих следом за движущейся живой приманкой.

Майк пошел обратно, принял душ и лег в постель, но в его мозгу все крутилось и свистело, его глаза оставались открытыми, его слух — обостренным. Он решил, что прошло около часа, когда услышал, что осторожно подъехала машина. Он подошел к окну; пол террасы приятно холодил его босые ступни. Они сидели там в «МГА», с включенными фарами, и тихо разговаривали. Потом вышли из машины и поцеловались. Она стояла спиной к нему. Он видел, как руки Роба медленно скользнули с ее поясницы, обхватили бедра и крепко потянули девушку к себе. Она прижалась к нему на несколько секунд, потом вывернулась, сделала жест, словно шутливо шлепнула его, высоко и звонко хихикнула и направилась к двери.

— Завтра? — окликнул он.

— Позвони и узнаешь, — ответила она.

Майк вернулся в постель. Он слышал, как она возится в своей комнате, быстро цокая каблучками, потом звук прекратился — она сняла туфли. Долгое время он не слышал ничего, потом раздал тихий звук закрывающейся двери ванной, которой они пользовались вместе. Немного спустя раздалось шепчущее журчание душа.

Он лежал в темноте, пытаясь заснуть, слыша сквозь шум воды, как она напевает что-то. Он представил себе ее: розовую, мыльную, влажную…

Сон неожиданно откатился от него, и Майк с ужасом осознал, что довел себя до острой физиологической готовности — прерывистое дыхание, пот, отчаянный галоп сердца и напряжение в паху.

Он тут же стал придумывать себе оправдания. Здоровье. Успокоение нервов. Естественная функция. И самое лукавое оправдание из всех под названием «Кому это повредит?». Она сама строит ему глазки. Она не школьница-девственница.

Но есть очевидный вред, Майкл. Пусть это старомодно — потеря чести. Это значит попасть в ситуацию торговца и фермерской дочки. Тебя пригласили сюда расслабиться и залечить душевные раны. Дочь хозяина не включена в перечень предлагаемых услуг.

Хорошо. Ты благородное существо. Спи.

Душ закончился. До него едва слышно доносились краткие поскрипывающие звуки продолжительной чистки зубов. Вторая дверь в ванную тихо закрылась. И в огромной пустоте этой тропической ночи он наконец заснул.

Глава 5

К одиннадцати Майк провел на берегу около часа.

Солнце сияло красным сквозь закрытые веки. Пот катился по его ребрам и горлу. Когда ему станет совсем невмоготу, он может снова пойти в воду. А когда проголодается, он вернется в дом и поест.

Но через несколько минут после одиннадцати на пляж к нему пришел Трой. Он принес маленький холодильник с банками пива. На нем были выцветшие голубые плавки и темные очки. Он устроился возле Майка и сказал:

— Нужно восполнить жидкость, которую ты теряешь, шеф.

Майк сел и ответил:

— Буду рекомендовать этот отель всем своим друзьям.

Трой открыл две банки, протянул одну Майку. Пиво было ледяным. Майк наблюдал за Троем. Очки скрывали его глаза. Руки тряслись. Он загорел, но загар выглядел нездоровым. Казалось, в нем есть легкий желто-зеленый оттенок. Хотя в теле все еще чувствовалась былая мощь, мускулы были вялыми и обвисшими, живот мягким.

— Я думал, ты в офисе по продажам, — сказал Майк.

— Я позвонил с утра Марвину и снова заснул. Он сам справится. Сейчас все очень тихо. Если ему придется показать кому-то участок, он может закрыть офис и оставить записку на двери. Последнее время я чувствую, что это место медленно сводит меня с ума. Провались оно! Думаю, я вчера был первой красоткой на балу?

— Я не видел, чтобы ты надел абажур вместо шляпы, но пару столов ты своротил.

— Госнелл делает опасный мартини. Меня он валит с ног. Мэри все утро многозначительно молчит.

— Как ты добрался домой?

— Это жуткая история, старина. Я заполз на борт «криса» Барта Спилера и заснул в кабинке, утреннее солнце разбудило меня. Я потащился по берегу, и один из ребятишек Томли подвез меня на своей колымаге. Ты долго не ложился?

— Мы разошлись около полуночи.

— Вечеринка понравилась?

— Думаю, можно так сказать.

— Да, у нас здесь безумно веселая компания на мысу.

Трой допил пиво, провертел дырку в песке и зарыл там пустую банку. Он разровнял песок сверху и аккуратно разгладил, сделав маленькую опрятную могилку.

— Майк.

— Здесь, сэр.

— Вчера я был чертовски груб. Приношу извинения.

— Я подкалывал тебя.

— Мне это было нужно.

Майк понял, что в эти несколько минут старые отношения были восстановлены. Больше не было отстраненности. Больше не было защитной стойки. Но вместе с радостью он ощутил усталость, потому что вновь обретенная близость подразумевала обязательства, которые ему не хотелось брать на себя.

— Когда-то давно мне это тоже было нужно, Майк.

— Ты был тогда в плохой форме. Сейчас не так.

— Может быть, я снова направляюсь в то же самое место.

— Звучит смешно.

— Как на духу, Майк, я и сам не знаю. Я не могу быть честным даже перед самим собой. — Он продолжал разглаживать могилу пивной банки. — Когда я пригласил тебя сюда, я сказал… что делаю это для тебя. Добрый старый Майк. Пришла моя очередь помогать. Боже! Но все это время я думал, может, хоть меня поддержишь. Я не хотел так думать. Вот почему вчера я вел себя так мерзко.

— Значит, это был крик о помощи?

— Мне неприятно так считать. Видишь, каким чертовски слабым я могу быть?

— Насколько плохи дела с твоим проектом?

Трой пальцем начертил крест на могиле пивной банки.

— Дела обстоят следующим образом. Мы арендовали двадцать щитов. Пятьдесят долларов в месяц за штуку. Контракт на три года. Компания вывесок определила для них места и установила. Расходы на рекламу — тысяча долларов в месяц. Это хорошие щиты. На них изображены мои участки такими, какими они со временем будут. Черт, я показывал тебе один из них. Ну, и мы задержали платежи по аренде. По контракту, если ты задерживаешь платежи, надо заплатить сразу всю сумму. Так что «Вывески Равенны» передали дело своим юристам. Они требуют двадцать шесть тысяч баксов, которых у меня нет. Если я в ближайшее время их не достану, они сдадут щиты в аренду кому-нибудь другому, а я все же останусь им должен — корпорация останется должна. Нам пришлось приостановить рекламу в прессе. Мы не можем подписать документы, пока покупатель не заплатит наличными, чтобы мы смогли передать их на погашение кредита.

— Банковский займ?

— Они не дают займы под землю, только под наши подписи. И только на основе личного баланса. А мы все вложили в эту авантюру.

— Все?

— Кроме дома, яхты, машин и небольшой суммы денег.

— Как ты умудрился попасть в такую переделку?

— Я был чересчур большим оптимистом. Думал, что смогу провести одновременно все инженерные работы. Так дешевле.

— А ты не мог разрабатывать один небольшой участок за другим?

— О, Майк, перестань…

— Сколько тебе понадобится, чтобы решить проблему?

— Двести семьдесят пять тысяч. С такими деньгами можно будет оплатить расходы на окончание работ в секторе Вестпорт-роуд: там триста участков. Прибыль от них после выплаты закладных покроет расходы на следующий сектор.

Внимательно наблюдая за ним, Майк проговорил:

— Вчера вечером Роб Рэйнс сказал мне, что ты скоро потеряешь последнюю рубашку и, если кто-нибудь решится вступить с тобой в дело, он тоже все потеряет. Он сказал, что, если ты обратишься ко мне за деньгами, он устроит мне встречу с Кори Как-его-там и они мне все разъяснят.

Голова Троя резко дернулась, но рука неподвижно лежала на могиле пивной банки.

— Значит, Рэйнс тоже в деле!

— В каком деле?

— Хаас хотел бы прибрать к рукам весь проект. Я не прошу тебя вкладывать деньги, Майк, я вообще тебя ни о чем не прошу. — Его лицо изменилось, губа отвисла. — Думаю, что меня это вообще не волнует. Думаю, что мне просто наплевать на то, что может произойти.

— Как тогда, в Нью-Йорке?

— Точно так как в Нью-Йорке. Я всегда могу сделать три быстрых рывка, но меня заносит на повороте.

— Жалость к себе?

— Самоанализ, Майк. — Трой отвернулся. Закопал пальцы в песок, потом сжал руку так, что костяшки побелели. Без всякого выражения он сказал: — Это похоже на Нью-Йорк еще в одном смысле, Майк.

— В каком?

— Джеранна Роули в городе.

Майку показалось, что его ударили под дых.

— Что ты сказал?

— То, что слышал. Не знаю, где она была. Где-то на Западе. В журнале по строительству была статья обо мне. Небольшая колонка. Мелкий строитель с новыми идеями. Что-то в этом роде. — Его голос был безжизненным. — Так случается. Она даже статью-то эту увидела только через год. Она прочитала ее около четырех месяцев назад, когда ходила к чертову дантисту. И приехала сюда в феврале. Она живет на Равенна-Ки — в «Коттеджах Шелдер». Она позвонила мне в офис. Я… я встретился с ней.

— Чертов дурак! И ты часто с ней видишься?

— Думаю, можно сказать и так. С ней живет мужчина. Она зовет его Птичка. Говорит, он ее двоюродный брат. Кто это знает? Думаю, тянуть с меня деньги — его идея.

— Тянуть деньги?

— Ничего дорогостоящего. Она вытянула из меня — не знаю — шесть или семь сотен баксов. — Он снял темные очки и ущипнул себя за переносицу. — Не знаю, Майк, но мне кажется, что в это время дела пошли вкривь и вкось. Я должен был встретиться с ней вчера вечером. Поэтому я напился и не поехал. Защитный маневр. Мне легче напиться, чем думать об этом.

— Трой! Черт подери, Трой!

— Знаю. Я не хотел тебе говорить об этом. Гордость, наверное. Угодил прямиком в ту же самую ловушку. Спиртное, Джеранна — все катится к чертям.

— А что Мэри?

— Ну, я полагаю, что она получит те же великолепные условия, что и Банни. Только это сильнее отразится на ее чековой книжке.

— Зачем ждать Хэллоуина? Ты можешь смыть грязные слова на окнах в любой момент. Я помогу тебе.

— Хочешь еще пива?

— Большое спасибо. Бога ради, Трой!

На скуле Троя задергался мускул.

— Думаешь, мне это нравится? Думаешь, меня развлекают мысли о том, что я схожу с ума? Я часто об этом думаю. Порой мне кажется, что все так, словно… — Голос его сорвался. Он выждал несколько мгновений. — Словно меня не так собрали. Плохая сборочная работа. Какие-то винтики и гаечки остались лишними. Я… я не хочу быть тем, что я есть.

— Полегче, парень.

— Могу же я, черт возьми, тебе поплакаться?

— Ты можешь держаться от нее подальше?

— Не знаю. Я пытаюсь. Я и раньше пытался. У меня такое чувство, что это моя последняя попытка, прежде чем сдаться. Мне нужно было жениться именно на такой штучке. Мне следовало держаться подальше от благородных леди.

— Когда-то давно ты говорил мне, что если бы снова встретил ее, то мог бы убить.

Трой поежился на горячем солнце.

— Я был близок к этому, Майк. Она знала, насколько я был к этому близок. Я схватил ее за горло. Она смотрела на меня. Она не могла говорить. Я видел по ее глазам, что ей на все наплевать. Она не испугалась. Если бы она испугалась или стала отбиваться, все было бы кончено. Я был очень к этому близок, поверь мне. Я отшвырнул ее с такой силой, что она стукнулась о стену и упала на четвереньки. Потом она подняла голову и посмотрела на меня — волосы падали ей на лицо, и она задыхалась от смеха.

— Мэри что-нибудь подозревает?

— Не знаю. Мы мало разговариваем. Вначале я был осторожен. Теперь я плюнул на это. Словно я хочу, чтобы меня поймали.

— Я могу съездить и повидаться с этой Роули.

— Какой в этом, к черту, толк? Что хорошего вышло из этого в прошлый раз?

— Может быть, она изменилась?

— Она изменилась. Но не в том смысле, как ты думаешь.

— Ты не хочешь моей помощи?

— Я, должно быть, чертовски тебе надоел, Майк.

— Я должен поддержать тебя. Будь мужчиной! Грудь вперед!

— Я мужчина, Майк. В ограниченном смысле слова.

— У тебя есть одно свойство. Нет, у тебя просто потребность влезть в грязь. А потом тебе хочется в ней поваляться. Черт побери, ты наслаждаешься!

Трой встал. На нем снова были очки. Майк не мог прочесть выражения его лица. Трой сухо сказал:

— Я наслаждаюсь этим каждую минуту, каждую восхитительную, волшебную минуту моей жизни. Я просто не смог бы пережить, если бы это кончилось.

~~~

Ма Шелдер владела двадцатью коттеджами, похожими на ящики, и сдавала их в наем. Расстояние между домиками было как раз достаточным для того, чтобы между ними можно было втиснуть автомобиль. Коттеджи были выцветшего желтого цвета, с облупившейся оранжевой отделкой и зеленой битумной крышей, с маленькими крытыми крылечками впереди. Ма жила в одном из коттеджей, большего размера и ближе к дороге. Все ландшафтные работы сводились к тому, что время от времени нанимали человека, чтобы срезать все, что чересчур разрослось. В свое время Ма танцевала в барах трех континентов и сорока из сорока восьми штатов. Она воспитала четверых детей, но все они уже умерли. В семьдесят лет она весила двести фунтов, презирала человечество, проводила почти все свое время, уставившись в телевизор, имела больше двадцати восьми тысяч долларов на своем счету и была однозначно настроена дожить до девяноста.

В три часа пополудни в понедельник Майк Роденски в фургоне, позаимствованном у Мэри, остановился у коттеджей Ма Шелдер. Он вышел и постоял немного на белом песке, глядя на солнце, потом осмотрелся вокруг и зашагал к двойному ряду коттеджей. Маленькие крылечки были пусты. Разболтанный старик в обвисших шортах, с грудью коричневой, как сырой кофе, вышел из-за одного из коттеджей.

— Прошу прощения, сэр.

— Да? — Он остановился и с раздражением взглянул на Майка.

— Я ищу женщину по фамилии Роули.

— Мне это ничего не говорит.

— Она живет с парнем, которого зовут Птичка.

— А, эти. Конечно. — Он почесал выгоревший пух на груди, повернулся и указал пальцем: — Машина там. Номер 5. Так что они или там, или в баре у Рэда. Вы из полиции?

— Нет.

— А я надеялся, что да.

— Почему?

— Их приятель?

— Нет.

Старик еще раз взглянул в сторону номера 5 и понизил голос. В его речи чувствовался нью-хэмпширский акцент.

— Бесполезно притворяться, что здесь у нас благородный Дом Паркеров. Ма плевала на то, кому сдавать коттеджи, лишь бы все было заполнено. Эта парочка, у них не хватает чувства элементарного приличия — даже не делают вида, что они женаты. Не то чтобы я был ханжой, молодой человек. Я девять раз объехал вокруг всего мира и видел такое, чего вам и не снилось. Лет тридцать-сорок назад я был самым лихим парнем. По мне, так пусть занимаются этим прямо здесь в открытую и машут флагами, и для меня это будет значить не больше, чем если бы они были парой эрделей. Но здесь есть кое-кто, кого легко огорчить. А этим двоим, им настолько на всех плевать, что они даже не делают вид, будто женаты законным браком. И то, что он все время сдает ее в наем, сутенерствует, это тоже выглядит не больно хорошо. Когда я спросил про полицию, я думал о двух вещах, молодой человек. Или же кто-то возмутился достаточно громко, чтобы полиция решила этим заняться, или, подумал я, может быть, легавые идут за ними по следу. У них именно такой вид — будто за ними всегда погоня. Но раз вы не закон и не их приятель, то, думаю, вы пришли сюда как клиент, а если это так, то я наговорил чертовски много, но нисколько об этом не жалею.

— Я не клиент, дружище.

— Погляжу я на вас, вы не собираетесь рассказывать, какие у вас могут быть дела с этой парочкой, как бы я ни старался это выяснить. Так что я просто даром трачу время, свое и ваше… Если их там нет, попробуйте заглянуть к Рэду.

Майк медленно пошел к номеру 5; было жарко и очень тихо. Пятилетний «меркьюри» был припаркован около коттеджа. Ветровое стекло треснуло, корпус начал ржаветь. Когда-то его покрасили зеленой краской. Всем своим видом он говорил о долгих и пыльных переездах, о сотнях тысяч миль, преодолеваемых с большой скоростью в неопределенном направлении.

Майк оперся о внешнюю дверь маленького крылечка. Внутренняя дверь была открыта. Он мог заглянуть в комнату, где луч солнца играл на помятом соломенном ковре, валялось грязное смятое розовое полотенце, бутылки колы, какие-то тряпки. Он пошел обратно и посмотрел на машину. Порванная обивка. Пластиковая куколка в соломенной юбке, свисающая с козырька от солнца. Оклахомские номера. Лысые шины. Комиксы, брошенные кучей на заднем сиденье.

Машина внезапно вызвала у него острое ощущение. Предчувствие несчастья. Ему показалось, что он видел эту машину много раз. Он писал о дорожных происшествиях. Они видел такие машины раньше: искореженные, охваченные пламенем и заляпанные кровью. Это были машины-бродяги, машины «двадцать четыре часа в сутки», несущиеся, словно бомбы, сквозь мирные рассветы, направляющиеся к месту неизбежного рандеву со столбом, деревом, грузовиком, стеной.

Он вернулся к своему фургону, увидел, что заведение Рэда находится так близко, что нет смысла ехать. Он прошел мимо магазина разных разностей, где увесистый мужчина с рябым лицом раскладывал на стойке вечерние газеты: «Джорнал-Рекорд» из Равенны, «Новости» из Сарасоты. «БЕРЛИНСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ ЗАТЯГИВАЕТСЯ… ПЯТЕРО ПОГИБЛИ В КАТАСТРОФЕ В АРКАДИИ… ТОРНАДО НЕСУТСЯ ПО КАНЗАСУ… СТРОИТЕЛЬСТВО В ВЕНИСЕ ВСТРЕЧАЕТ ОТПОР… ЯХТА НА МЕЛИ В БОЛЬШОМ ПРОЛИВЕ…»

Он толкнул дверь в бар и вошел в темное и шумное помещение. После ослепительного блеска улицы ему потребовалось несколько долгих секунд, чтобы глаза привыкли. Слышалось нудное завывание кондиционера, гудение компрессоров в вентиляторах, стук и позвякивание боулинг-автомата, истерическое ржание ведущего телепередачи, который выдавал двадцатидолларовый миксер женщине с лицом, напоминающим подтаявший пудинг, под радостные крики тысяч зрителей.

Страшный гам после уличной тишины оставил у него впечатление, будто он попал на большое, шумное, суетливое празднество. Но по мере того, как глаза привыкли к сумраку, а уши отсортировали и определили звуки, он понял, что в баре находятся всего четыре человека. Костлявый мужчина с ржавым ежиком и изъеденным оспой лицом, опершись на локти, разговаривал, перекрывая шум от телевизора, с молодым человеком зверского вида в белой футболке и шортах цвета хаки, который сидел на высоком табурете, сложным образом обвив вокруг ножек голые коричневые мощные ноги. Они оба повернулись и лениво взглянули на Майка. Глаза у бармена были выцветшего голубого цвета. У молодого человека под пышным помпадуром блестящих волнистых белокурых волос виднелся лобик высотой в дюйм, у него были глубоко посаженные кошачьи глаза, нежный маленький рот-бутончик и костлявая щетинистая челюсть, выдававшаяся вперед. На бицепсе его левой согнутой руки виднелась сложная выцветшая татуировка в виде распустившейся розы.

Джеранна Роули стояла у боулинг-автомата, соревнуясь с толстопузым молодым человеком в форме рабочего газозаправочной станции. Майк подвинул ближайший к двери табурет, заказал пива, оставил сдачу со своего доллара на стойке. Рэд вернулся, чтобы продолжить ленивую болтовню с кудрявым блондином. Майк полуобернулся, чтобы понаблюдать за Джеранной. Он видел, как она наклонилась, прицелилась, сконцентрировалась и провела удар, триумфально хмыкнув.

Когда она повернулась и посмотрела на экран телевизора, ожидая своей очереди, он четко разглядел ее лицо. Сколько ей сейчас было? Двадцать пять? Она мало изменилась. То же круглое лицо, и странно маленькая головка, и копна взбитых волос, и слегка выпученные бледно-серые глаза, пухлые контуры рта, окаймляющие большие, торчащие вперед желто-белые зубы, длинная шея и узкие плечи. На ней были облегающие красные штаны до колен, трикотажная футболка в узкую красную и белую полоску, красный цвет на майке не сочетался с красным цветом штанов. Она была в пыльных черных балетных тапках, и ее голые щиколотки выглядели грязными.

Он отметил перемены, одну небольшую, другую значительную. Небольшой переменой была припухлость вокруг глаз. Значительная перемена произошла с ее фигурой. Она была так же костлява, у нее такая же развинченная, вялая, расхлябанная, можно сказать, даже высокомерная манера держаться. Ее груди, маленькие, высокие, острые, несозревшие, широко расставленные, явно ничем не сдерживаемые под трикотажной майкой, не изменились. Перемена произошла внизу: между худой талией и коленями — красные штаны ее только подчеркивали. Там, в бедрах и ягодицах, в низу живота она отяжелела, округлилась, стала выпуклой и мясистой — это было почти непристойное цветение. Это составляло разительный контраст с другой половиной ее фигуры, как будто она была жертвой небрежной сборки частей от двух совершенно разных женщин.

Игра закончилась. Она выиграла. Она протянула узкую ладонь вперед, и Майк услышал ее карканье: «Плати, мальчик!» Голос у нее стал более грубым, более хриплым, более дерзким в обертонах и нюансах. Мужчина заплатил. Она, усмехаясь, развернулась, пошла к бару, и Майк заметил то, на что раньше не обратил внимания, что ее колени слегка вывернуты внутрь. На полпути к бару женщина обернулась и посмотрела на Майка. Она резко остановилась, усмешка сползла с ее лица.

Майк встал с табурета ей навстречу.

— Всегда были отличные манеры, — сказала она. — Я это помню. Я знаю, что ты Майк, но все остальное забыла.

— Роденски, — произнес он и коротко пожал худую прохладную протянутую ему руку, заметив выцветшие шафрановые остатки большого синяка, расположенного между локтем и рукавом.

— Я вспоминала о тебе. В тот раз ты был такой классный. Как на духу, такой классный, Майк.

— Ну, ты мне льстишь куколка.

Мясистый мужчина поднялся со своего табурета. Он подошел к ним, засунув большие пальцы рук за ремень, выражение на его лице было угрожающим.

— В чем дело? — спросил он, голос у него был высокий и тонкий, совсем не подходящий для него.

— Старый приятель, Птичка. Птичка, это Майк.

— Привет, — выдавил Птичка.

Мускулы зашевелились на руке, когда он протянул ее Майку. Майк удержал себя от детской демонстрации силы. Рука этого парня была теплой, сухой, мягкой, такой вялой и бескостной, будто Майк держал перчатку, наполненную мелким песком.

— Откуда ты его знаешь? — спросил Птичка.

— Мы познакомились, когда я жила в Нью-Йорке, давным-давно. Пять лет назад, наверное. Он был приятелем Джеймисона. Я тебе говорила. Это тот малый, про которого я тебе рассказывала, милый, он хотел, чтобы мы с Троем разбежались, но он не въехал в ситуацию.

— Что ему надо? — сказал Птичка.

— Как говорится, мир тесен, — усмехнулась Джеранна.

Они оба стояли и улыбались ему. Хотя черты их лиц ни в коей мере не были похожи друг на друга, в улыбках таилось леденящее сходство. Они смотрели на него с каким-то веселым злорадством, с выражением невинной жестокости, как два кровожадных маленьких мальчика: один держит в руках кошку, другой — керосин.

— Ты, конечно, случайно сюда зашел? — с любопытством спросил Птичка.

— Не совсем.

Парень изучающе посмотрел на него.

— Ага. — Он повернулся к Джеранне. — Узнай, в чем дело, — сказал он и медленно пошел обратно к своему табурету, покачивая на ходу плечами, медленно поднимая руку, чтобы пригладить жирную блестящую прядь волос над ухом.

— Два пива сюда, Рэд, — окликнула Джеранна, усаживаясь на табурет рядом с Майком.

Она повернулась к нему, взъерошила волосы растопыренными пальцами и улыбнулась.

— Приятно встретиться с тобой, красавчик. — Она коснулась кончиком пальца своей губы, протянула руку и приложила влажный палец к его макушке. — Ты кое с чем здесь расстался, Майк. Один малый говорил мне, как лучше всего сохранить волосы. Их нужно хранить в коробке из-под сигар. Как тебе нравится? В коробке из-под сигар.

— Ты тоже изменилась.

Она хлопнула по карману красных штанов.

— Зови меня Кошелкой. Как на духу, чего я только ни делаю — никакого толка. Не помогают мне упражнения.

Она стала похожа на десятидолларовую шлюху, но сохранила тот уникальный сексуальный магнетизм, объяснить который было очень трудно.

Если все мужчины алкоголики, она — бутылка. Если все мужчины заядлые игроки, она — игорный стол. Если все мужчины воры, она — открытый, неохраняемый сейф. Если все мужчины самоубийцы, она — нож, веревка, пуля. В честном торге за твою душу она предлагает взамен отвращение к себе и неизбежное повторение.

— Кто такой Птичка? — спросил Майк.

— Нечто вроде обожаемого двоюродного братца. Мы скорешились давным-давно, Майк. Около года назад. В каких только дьявольских переделках мы не побывали! Если держаться вдвоем — выжить легче. Что у тебя на уме, Майк? Ты опять хочешь поиграть в защитника Джеймисона?

— Думаю, да.

— Он говорит, что был в чертовски плохой форме, после того как я слиняла. Допился до того, что его выперли с этой его важной работы, и попал в дурдом?

— Верно.

— Но теперь у него снова все в порядке, так?

— Тебе не все равно?

— Конечно, не все равно. Он неплохой малый. Но как я тебе уже говорила, то, что он с собой делает, вовсе не моя вина. Если у мужика едет крыша, то у него едет крыша.

— Разумеется, Джеранна. Конечно. И ты приехала сюда совершенно случайно и случайно ему позвонила.

Она нахмурилась:

— Ну… Я не особенно к этому стремилась. Но дела у нас шли не больно-то хорошо, и я увидела эту статейку про него, вырвала ее из журнала, показала Птичке и рассказала ему про Нью-Йорк. Знаешь, когда становишься старше, начинаешь ценить старых знакомых. Я не жаждала сюда ехать, но мы с Птичкой никогда не были во Флориде вместе. Он настаивал, пока я наконец не сказала — ладно. И ты знаешь… черт… если мужик когда-то ходил за тобой как привязанный, всегда тянет проверить, действует ли еще на него эта старая черная магия.

— И ты обнаружила, что действует?

— Это точно. Я договорилась с ним, и он приехал сюда в коттедж. Я отослала Птичку к чертям, но первые минут пятнадцать думала, что здорово влипла. Пятнадцать минут Трой бегал взад-вперед, поливал меня на чем свет стоит, визжал и держался так, словно вот-вот бросится и изобьет меня. Эти бедные стариканы, которые здесь живут, должно быть, много интересного наслушались в ту ночь. Потом он на меня прыгнул. Напугал меня до смерти. До меня даже не сразу дошло, что он на мне повис, рыдает у меня на груди и пытается сказать, как сильно соскучился.

— Но это не оправдывает твоего вымогательства?

Она уставилась на него:

— Будьте так любезны, объясните, пожалуйста, о чем речь?

— Вымогательство. Как ты это объяснишь? Деньги. Он дает тебе деньги? Для этого должна быть причина. Чтобы ты не рассказала обо всем его жене?

Она посмотрела на него с полнейшим отвращением, потом последовал короткий взрыв хохота.

— Боже милостивый! Вымогательство! Я сказала, что у нас совершенно кончились деньги, поэтому мы собираемся перебраться на Восточное побережье, чтобы устроиться на работу, так что он дал мне сотню — полторы, и мы остались.

— Так можно жить.

— Майк, не вздумай взять себе в голову, что я собираюсь торчать в этой вонючей дыре весь остаток моей никчемной жизни. Как-нибудь, в один прекрасный день, мы с Птичкой проснемся, почистим перышки и — только нас и видели! Вот такие мы есть. Вот такими мы хотим быть. Это единственный способ жить с удовольствием, красавчик, единственный способ не обрасти мхом.

— То есть все будет так, как было в прошлый раз, Джеранна?

Она куснула себя за кончик большого пальца.

— Примерно так.

— Потрясающе!

— А где Трой был прошлой ночью? Я болталась здесь, потому что он сказал, что заедет, но не заехал.

— Он перебрал мартини.

— Похоже, он просто не умеет пить. Ему следовало бы бросить это дело.

— Подумай о причинах, заставляющих его пить.

— Ишь, как тебя разбирает, Майк. Ты все такой же классный! Слушай, а ты здорово загорел. Птичка тоже хорошо загорает, а я просто вся покрываюсь веснушками. Купи мне еще выпить. Эй, Рэд! — Она развернулась на табурете, чтобы лучше его видеть. — Знаешь, ты меня однажды подвел. Ты опять собираешься это сделать?

— Предположим, дам вам с Птичкой тысячу долларов. На эти деньги вы могли бы далеко уехать.

— Зачем тебе это надо? Ты что, брат Джеймисону?

— Ты уехала бы, получив деньги?

— А если мы и так собираемся уехать?

— Значит, я совершил бы ошибку ценой в тысячу долларов.

— У тебя их нет.

— А если есть?

Она изучала его, опершись подбородком на свой кулак.

— Мы могли бы это обсудить. Только Птичке я сама все объясню. В нем много гордости, поверишь ли? И я дам тебе знать. У тебя есть телефон?

— Я лучше заеду сюда.

— Сегодня понедельник. Приезжай в четверг с деньгами. Пусть это будут десятки и двадцатки, Майк, потому что нам трудно разменивать крупные купюры. Они всегда хотят знать, где мы их взяли. Я почему-то никогда не была жадной до денег. Странно, правда? Один худосочный старикан из коттеджей подползал тут ко мне, предлагал пятьдесят долларов. Ему, наверное, лет сто. А туда же… Подкопил деньжат из пособия, что получает в социальном обеспечении, могу поспорить. Может быть, когда-нибудь я этим и займусь, но пока что я не готова. Увидимся в четверг, бойскаут.

Дверь захлопнулась за ним. Солнце, низко висевшее над Заливом, слепило глаза. Мимо проехал красный грузовик, подняв небольшой водоворот мусора, и к ноге Майка прилип кусок газеты. Воздух пах горячим асфальтом и дохлой рыбой. Он глубоко вздохнул, выругался и медленно пошел к фургону.

Он съездил в Равенну, запросил денег в своем банке и приехал в дом Джеймисонов в сумерках. Дебби Энн и Ширли Макгайр как раз медленно возвращались по берегу к дому, нагруженные вещами, блестящие от масла для загара.

Он встретил их, когда поставил машину.

— Мне скоро сто лет, — сказал он. — Я скопил состояние, получая пособие по социальному обеспечению. Мы втроем можем отправиться на Цейлон, поплавать на Маунт-Лавиния, выпить ледяные коктейли в «Галль Фейс», поужинать в «Серебряном фавне», побродить по ботаническим садам в Кэнди и через неделю вернуться сюда. Решено?

— Боже милостивый! — усмехнулась Дебби Энн. — А ты выживешь после этого?

— Возможно, это убьет меня. Именно на это я и рассчитываю.

— Ты провел на солнце целый день с непокрытой головой? — спросила Ширли.

— Нет, это просто проявление старческого слабоумия.

Майк заметил, что все машины со стоянки исчезли.

— А где все?

— Трой, вероятно, на работе. Мать Мэри позаимствовала моего «жучка», чтобы поехать на собрание какой-то комиссии. Дюрельда уехала домой пораньше, потому что у нее болит зуб. Мы одни, дружище.

Но Мэри вернулась, прежде чем девушки успели переодеться. Они выпили по бокалу возле бассейна, пока сумерки превращались в ночь. Ширли согласилась остаться поужинать, если ей разрешат помочь. Она позвонила тете и все ей объяснила. Этот ее звонок тете заставил всех вспомнить, что Трой не приехал и не позвонил, но никто не сказал об этом вслух. Они отложили ужин, потом наконец поели и после того, как женщины все убрали, стали играть в бридж.

Ширли оказалась партнером Майка. Почти сразу стало очевидно, что Мэри и Дебби Энн — превосходные игроки и могли бы легко выигрывать, если бы Мэри была в состоянии сосредоточить внимание на игре. Она то действовала блестяще, то совершала невероятные ошибки.

В конце концов она произнесла:

— Уже поздно. Я иду спать. А как вы, народ?

— Боже, уже почти полночь, — сказала Ширли. — Я и не подумала бы.

— По стаканчику на сон грядущий, перед тем как я отвезу тебя домой? — предложила Дебби Энн.

— Нет, спасибо, милая.

После их отъезда Мэри вышла на веранду. В ее осанке чувствовалось напряжение. Она стояла слегка наклонив голову, будто прислушивалась к чему-то неясному и очень отдаленному.

Майк ощутил, что его сострадание к этим маленьким проявлениям муки делает его неловким, неуклюжим, деревянным.

— Мэри?

Она медленно повернулась, вытерла тыльной стороной ладони влагу под глазами, криво улыбнулась и сказала:

— Глупо я себя веду.

— Глупо?

— Я… просто гадаю, что я делаю не так… Не знаю, как правильно себя вести.

— Поверь мне, нет ничего, что ты делала бы неправильно.

— Я испробовала столько способов, что некоторые наверняка были неправильными. Он уходит. Я ему безразлична. Куда он ездил, Майк? Ох, я не имею в виду сейчас, сегодня вечером. Он спрятался куда-то, внутрь самого себя. Я люблю его. Но не могу его найти. Чертовски трудно вести себя великодушно. Когда он… позорит меня.

— Возможно, это своего рода болезнь.

— Он никогда мне много не рассказывал о том… что произошло с ним в Нью-Йорке, до того, как он перебрался сюда. Это был тяжелый период?

— Довольно тяжелый.

— Майк… если бы я знала об этом все… если бы ты рассказал мне, если бы ты не счел предательством… это могло бы помочь мне понять. Нам было вместе так… здорово.

Он сел рядом с ней, сел близко к ней на кушетку и рассказал ей. Когда они услышали, как возвращается Дебби Энн, он замолчал, но девушка прошла к себе в комнату, не заходя к ним. В какой-то момент Мэри взяла его руку и крепко вцепилась в нее, ему показалось, что она не отдает себе в этом отчета.

— И это, — тупо спросила она, глядя на него округлившимися глазами, — именно та самая женщина?

— Но ты не должна думать, что это… ну, знаешь, фатальное наваждение. Я не знаю, как объяснить, что я чувствую. Это какая-то болезнь. При этом он ненавидит себя. Она словно палка, которой он себя бьет. Я знаю его, Мэри. Он хороший человек. В этом-то вся беда. С тех пор как закончилась война и до этой истории в Нью-Йорке было похоже, что он затягивает какой-то узел внутри себя — все туже и туже, — а потом узел лопнул. Он как по принуждению разрушил все, что имело для него смысл. Банни была отличной женщиной. Ты тоже прекрасная женщина, Мэри. Ты полюбила то хорошее, что есть в этом малом. Но в нем гнездится болезнь. И мне кажется, это рецидив. На этот раз он снова постарается все разрушить.

— Я не позволю ему этого, Майк. Я не позволю ему сделать это с собой. За что ему… презирать себя?

— Не знаю. В прошлый раз он прошел короткий курс лечения у психиатра. Недолго. Доктор сказал, что он плохо реагирует на лечение, отказывается сотрудничать. У него было ощущение, что все это связано с чем-то случившимся во время войны.

— Что там случилось?

— Прежде всего ты должна понять, что это был приличный мальчик из приличной семьи, умный, чуткий и по натуре добрый. Мы были вынуждены превратить множество таких ребят в убийц, и сделать это быстро. Внешне это не оставило никаких следов. Следов никогда не остается. Но это страшная вещь, которую не каждый может пережить. Он пошел добровольцем в морскую пехоту. Он прошел через все зверства учебного лагеря. У него были способности. У него хорошо получались многие вещи. Его стали быстро продвигать. Мы учились воевать и делали ошибки, от рассказов о которых тебе стало бы тошно. Он был сержантом, командиром взвода, когда после сорока дней боев его послали в глупую, бессмысленную разведку во главе десяти человек. Если бы это случилось позже, когда он поумнел, он бы не стал рисковать людьми. Окопался бы и вернулся с рассветом с фальшивым рапортом. Но он пошел в эту разведку. Она ничего не принесла. Они попали в засаду, он потерял шесть человек, ему удалось спастись вместе с четырьмя бойцами. Они были отрезаны от своих. Им пришлось ползти всю ночь. Змея укусила одного из них в горло, и через десять секунд он был мертв. Еще одного они каким-то образом потеряли в темноте. Больше его никто не видел. Их осталось трое. Большой японский патруль прошел мимо них, на расстоянии вытянутой руки. Они не знали, где они, к черту, находятся. Потом снайпер прострелил одному из них голову, другого ранил в живот. Трой тащил на себе раненого. Человека весом двести фунтов. Он наконец вышел к своим, с опозданием на четырнадцать часов, волоча на спине раненого товарища. Но к этому времени раненый был мертв уже три или четыре часа. Однажды мы напились с ним в Мельбурне. Он рассказал мне об этом, ухмыляясь так, будто это была длинная смешная история. Он смеялся, пока не закончил рассказ, а потом начал плакать. Я никогда не видел, чтобы человек так плакал. Надеюсь, что больше никогда не увижу. Он считал, что это была его вина, то, что он потерял десять человек. Засада, змея, то, что они заблудились… все это было по его вине. Десять парней, которых он хорошо знал. Десять парней, которые верили, что он выведет их и спасет. Это такой спор, в котором не выиграть. Может быть, именно тогда что-то щелкнуло у него внутри. Может быть, именно тогда его следовало бы отправить домой. Но он остался и стал хорошим офицером, а позже — хорошим командиром.

— Боже мой, — тихо проговорила она. — О боже мой!

— Не знаю, Мэри, но думаю, что это одна из самых вероятных причин его сдвига, какую можно подыскать.

— А та женщина просто… Мне хотелось бы увидеть ее.

— Думаю, лучше тебе этого не делать. Думаю, если ты увидишь ее, тебе будет еще труднее понять.

— Мы могли бы найти ему доктора?

— Я могу попытаться. Мы попытаемся сделать это.

— Думаешь, она уедет?

— Уверен, что уедет. Но не знаю когда. Может быть, в четверг, когда я передам ей деньги.

— Я верну их тебе.

— Незачем. Трудно привыкнуть к мысли, что тысяча баксов — незначительная сумма. Но это так. И… ты можешь все потерять, Мэри. Думаю, ты знаешь об этом?

— Знаю. Да.

— Это пугает тебя?

— Немного, мне кажется. Да, пугает. Но… то, что происходит с Троем, много важнее. Мне это все… не нужно. Я этого не заработала. Мы могли бы жить на то, что он имел раньше, как строитель. У Дебби Энн собственные деньги. Нам нужно только на двоих.

— Я хочу немножко поразнюхать здесь. Мне хочется поподробнее разобраться с этой земельной сделкой. Здесь есть что-то странное.

— Бедный Майк. Ты приехал сюда отдыхать. А мы все вешаем на тебя свои проблемы. Это нечестно. Скажи мне, как ты думаешь, что мне сделать? Как мне… реагировать?

— Тебе это не понравится, Мэри.

— Попробуй.

— Я думаю, что тебе надо уехать отсюда к чертям подальше на некоторое время.

— Уехать, когда он…

— Ты — одна из вещей, которые он хочет разрушить. Как я говорил, что-то вроде акта саморазрушения. Если ты уедешь, это немного разрядит обстановку.

— Я… кажется, понимаю.

— Ты должна собраться и уехать утром. Скажи ему, что хочешь уехать и все обдумать. Говори с ним спокойно. Выбери, куда ты поедешь, и сообщи мне, чтобы я мог поддерживать с тобой связь. Я сделаю, что смогу.

— Майк. Майк, я так…

— Куда ты поедешь?

— Я… не думаю, что мне хочется к кому-нибудь в гости… и я не хочу ничего сложного. Думаю, просто поеду и остановлюсь в «Клюистон Инн». Нет. Это слишком далеко. Я там буду себя чувствовать неспокойно.

— Может, тебе просто доехать до Сарасоты, остановиться в мотеле и позвонить мне, когда устроишься?

— Хорошо. Я попрошу Дебби Энн отвезти меня. Свою машину оставлю тебе. Я всегда смогу вернуться на такси в случае экстренной необходимости, или дочь заберет меня. Я… не знаю, почему мне стало легче. Вот что значит повесить на тебя свои проблемы.

У нее были мокрые глаза. Он поцеловал ее, пожелав спокойной ночи.

Лежа в постели, он разговаривал сам с собой. Великий маг Я-все-устрою. Зачем ты в это суешься? Что они значат для тебя? Кто вообще что-нибудь значит для тебя? Ты должен думать только о своих мальчиках. Какую благодарность ты получил в прошлый раз? Тебе что, дали медаль?

Он желал до боли, до отчаяния оказаться снова в своем доме в Вест-Хадсоне, среди вещей, окружавших Пуговичку, к которым она прикасалась и которые любила.

Он лежал в темноте до трех часов ночи. Слезы, тяжелые, словно масло, бежали из его глаз. Руки сжались в кулаки. В горле першило. Сон не шел к нему.

Глава 6

Во вторник он спал долго. Когда он встал, «крайслер» уже вернулся, а «порше» не было. Дюрельда покормила его завтраком на веранде. Она сказала, что хозяин спит, а хозяйка уехала в небольшое путешествие.

После завтрака он поехал в Равенну, нашел магазин канцелярских товаров и купил пачку плотной желтой бумаги и несколько мягких карандашей. Это было специальное оружие его профессии.

Сначала он поехал в небольшой офис продаж, расположенный прямо в претенциозном холле «Хорсшу-Пасс истейтс», и поговорил с Марвином Хесслером, наемным служащим, с которым Трой познакомил его, когда показывал Майку свои владения. Марвин поначалу держался настороженно, но после того, как Майку удалось убедить его в том, что он хочет им помочь снова поставить проект на ноги и тем самым сохранить работу, которую Хесслер уже почти потерял, он добился полного сотрудничества. Он набросал ключевые слова как памятки на плотной бумаге, сложил ее вдвое и сунул в оттопырившийся карман.

Он осмотрел земли, которые были уже очищены, и земли, которые еще не были подготовлены. Он видел наполовину выкопанные каналы с берегами, которые осыпались, потому что работа по их закреплению не была доделана. Он видел, где уже проведены ирригационные работы, а где они были приостановлены из-за отсутствия денег. Он внимательно изучил карту, прочитал все инструкции и спецификации, которые были сданы и одобрены Советом комиссионеров графства Равенна. Он просмотрел инженерные отчеты, список уже проданных участков, вырезки из рекламных материалов, копию первоначального соглашения о покупке земли.

Он пошел в офис пожилого, немного заторможенного юриста, который регистрировал корпорацию. Там он представился мистером Родни, штатным репортером большого иллюстрированного журнала, который, хорошо проводя время, готовит материал о типичном флоридском проекте развития земельных участков — не о гигантском и не о жалком, крошечном, а именно о таком, каким является «Хорсшу-Пасс истейтс». Он получил от юриста кое-какую информацию. Он пообедал, забрал деньги в «Вестерн Юнион», добавил пару сотен в аккредитивах и открыл счет в Национальном банке Равенны, где около часа проговорил с дружелюбным пожилым уравновешенным вице-президентом о возможностях для инвестиций в земельные проекты во Флориде. Покинув банк, Майк снова превратился в мистера Родни, чтобы встретиться с тремя агентами по недвижимости, среди них он нашел того, который подходил для его целей. Это была коричневая, жилистая, злобная маленькая женщина лет пятидесяти, которая родилась в Равенне, которая завидовала людям, с ее помощью вкладывающим большие деньги в недвижимость, убежденная и отчаянная сплетница, похоже знавшая досконально каждого местного землевладельца, каждый кусок земли в графстве и каждую грязную шутку, когда-либо сыгранную с ничего не подозревавшими простаками. Ее звали Лотти Спрэнгер.

Поговорив полчаса в ее офисе, они перешли на другую сторону улицы в бар, странно напоминающий чайную, и выпили кока-колы.

— Подобная публикация ничуть не повредит этому району, — сказала она, — и я полностью «за», но вы делаете страшную ошибку, выбрав этот неудачный проект Джеймисона на другой стороне пролива. Конечно, это превосходный кусок земли, но проект мертв.

— Вы все время повторяете это, мисс Спрэнгер, но я никак не пойму, почему он мертв. Офис продаж у них работает.

— Я не из тех, кто любит сплетничать, но расскажу вам, что именно произошло. Для вашей собственной пользы. Джеймисон — дурак, приехавший с севера, строивший какие-то маленькие домики. Так, ничтожество. Потом он женился на Мэри Кэйл, которая до этого была замужем за Бернардом Доу, он умер и оставил ей кучу денег. Джеймисон наложил лапу на эти деньги, размечтался о больших прибылях и нырнул слишком глубоко. Я бы сказала, что в настоящий момент для любого это очень выгодное приобретение — покупка хороших участков по тем ценам, которые он предлагает, — но люди этого не замечают. Он не внушает им доверия. Довольно скоро Джеймисон окончательно разорится, и тогда ему придется отдать свой проект за ту цену, какую ему предложат, а сейчас волки просто сидят и выжидают, когда можно будет его сожрать. После того как Джеймисон выйдет из игры, тот, кто получит проект, закончит работы и получит хороший барыш. В таких сделках рождаются миллионы. Это отборные земли. На побережье таких осталось немного. Это первоклассный район для развития. Я вам это говорю. Джеймисон довольно мужественно боролся. Он пытался продать казначейские билеты, пригласить людей участвовать в проекте, пытался занять денег, пытался продвигать участки. Ничего не сработало.

— А кто эти волки, которых вы упомянули?

— Есть крупные фигуры и мелкие. Эта сделка способна заинтересовать крупных. Пурди Эльмар, Уинк, Хэскелл, Дж. К. Арлентон. Они все сидят тихо, но именно они заправляют графством Равенна, мистер Родни. Они прикидываются отошедшими от дел старыми развалинами, но они набиты деньгами, и все их деньги делались на операциях с землей, и они все еще скупают и продают землю.

— То есть вы думаете, что кому-то нужны земли Джеймисона?

— Именно так.

— Почему вы так решили?

— Потому что ему слишком фатально не везет, чтобы это было просто случайностью. Драги ломаются. Рабочие выкопали канал не там, где нужно, и должны были снова засыпать его. Во время ирригационных работ они погубили множество прекрасных деревьев. В довершение всего — ему не хватило денег, или их с самого начала было недостаточно. Потом пошли слухи, что с ним нельзя заключать сделок на тамошние участки, потому что это его строительство никогда не закончится. Говорю вам, когда вы занимаетесь продажами, такие слухи могут очень сильно повредить. Кто-то именно этого и хотел. Не знаю кто.

— Я беседовал об этом проекте с молодым юристом по фамилии Рэйнс. Он сказал мне, что все развалится, что Джеймисон не сможет его спасти. Это был пример подобных слухов?

Ее проницательные глаза сузились.

— Гм-м-м. Роб Рэйнс, сын Ди Рэйнс? Интересно, какие у него могут быть причины плохо отзываться о Джеймисоне? Он встречается с дочкой Мэри, насколько я слышала. Симпатичный мальчик, но у него чертовски холодные глаза. Знаете, может, он работает на… Скажем, если он выполняет какие-то юридические работы для Кори Хааса? Джеймисон пригласил Кори в проект, потому что много лет назад Кори близко дружил с отцом Мэри и Бернардом Доу. А пригласить Кори в дело — все равно что сунуть змею себе в карман. Он скользкая личность, этот Кори. Должно быть, я старею и глупею. Я не подумала об этом раньше. Разумеется, Кори был бы счастлив выдавить Джеймисона из проекта, и, готова поспорить, он не вложил туда ни цента больше того, что потратил на организационные мероприятия по созданию корпорации. Нельзя сказать, что Кори жулик, но он настолько бесчестен, что дел с ним иметь не стоит. Кори иногда что-то делает вместе со старым Пурди Эльмаром, а этот проект — именно то, что могло привлечь внимание Пурди. Да, сэр. Значит, это Пурди работает вместе с Кори, а Роб Рэйнс волочится за Дебби Энн, чтобы быть в курсе того, что происходит. Неплохая работенка для юриста! — Она издала злобный смешок.

— Думаю, все это дела отдаленного будущего?

— О, дела здесь закрутятся достаточно быстро, как только старина Пурди запустит в него свои когти. Я даже где-то рада, что это Пурди, а не Уинк. Или Кори Хаас сам по себе. Пурди жестко давит, но он не безжалостен. Он устроит все так, что Джеймисон и Мэри Кэйл не разорятся полностью.

— Я благодарен вам, мисс Спрэнгер.

— Я только говорила. Мне это ничего не стоило.

День кончился. Майк вернулся на Райли-Ки. Дебби Энн лежала на матрасе около бассейна, купальник расстегнут, трусики закатаны и подогнуты, чтобы открыть солнцу максимум тела. Шорох его шагов разбудил ее. Она подняла голову, потом села, придерживая лифчик, заводя руки за спину, чтобы застегнуть его. Ее лицо было припухшим со сна, светлые волосы взлохмачены.

Она широко зевнула и сказала:

— Ого! Я заснула. Где ты был весь день? Я вернулась в два. Я собираюсь поужинать с Робом, так что отправила Дюрельду домой. Ей незачем здесь торчать. Ты не против где-нибудь поужинать? Нет? Можешь просто поехать в клуб и записаться на мамино имя.

— Я хочу пить, — произнес он. — Принести тебе пива?

— Звучит недурно.

Он открыл две банки, дал ей одну и устроился в розовом пластиковом шезлонге.

— Сегодня я осматривал окрестности. Трой уже уехал, когда ты вернулась?

— Дюрельда сказала, он уехал около полудня.

— Ты помогла Мэри устроиться?

— Да. Очень приятное местечко на Лонгбоут-Ки. Называется «Корни». В «Ленивой Гавани». Телефон у меня в сумочке. Что происходит, Майк?

— Что она тебе сказала?

— Сказала, что хочет ненадолго уехать, чтобы все обдумать. Я спросила, собирается ли она подумать о разводе. Она сказала «нет». Она выглядела довольно спокойной, когда мы туда ехали.

— Значит, она сказала тебе ровно столько, сколько считает нужным.

— Господи, можно подумать, мне одиннадцать лет. Я пожилая разведенная дама, помнишь?

— Возможно, это неплохая идея — уехать ненадолго, чтобы взглянуть на все со стороны.

— А тем временем Трой стремительно превращается в настоящего алкоголика, держит на веревочке какую-то шлюху и транжирит семейное состояние. Это было небольшое состояние, но оно как-то успокаивало.

Он изучающе посмотрел на девушку.

— Есть хоть что-то, на что тебе не наплевать, Дебби Энн? Что-то, что по-настоящему серьезно и глубоко заботит тебя?

— Слава богу, нет! Я не хочу думать ни о чем, кроме развлечений.

— Есть какие-то еще планы?

— Никаких, кроме личных. Вообще, что с тобой случилось? Что значит этот скучный нравоучительный тон?

— И тебя не волнует счастье Мэри?

— Мне бы хотелось, чтобы оно у нее было. Оно у нее было, а теперь его нет. Я ничего не могу сделать, чтобы вернуть его обратно. Не в моих силах.

— Верно.

— Может, составишь нам компанию за ужином?

— Спасибо, нет. Мне надо немного поработать.

— Поработать?

— Рассортировать кое-какие записи.

— Пишешь книгу?

— Возможно.

— О, я забыла! Тебе пришло два письма. Дюрельда положила их в твою комнату.

Он быстро поднялся.

— Извини, — сказал он. — Вероятно, от мальчиков.

Одно было от мальчиков, два письма путешествовали в одном конверте с маркой авиапочты. Мики писал, что Томми сильно скучает по дому, но постепенно привыкает. Похоже, школа им вполне нравилась. Один из мальчиков стал называть Мики «Тупые Лыжи», и они из-за этого подрались. Их вызвали к директору, который послал их к спортивному инструктору, и тот выдал мальчишкам перчатки и велел драться. Теперь они стали хорошими друзьями. Работы было много. Они сильно отстали от других, но им очень помогают, чтобы легче было нагнать.

Второе письмо было от друга из газеты. Прочитав его, Майк снова взял письмо мальчиков. Бедные одинокие чертенята. Он слышал, как Дебби Энн прошла в ванную и включила воду.

Через несколько минут душ выключили, и его дверь резко распахнулась. Она стояла в дверном проеме, искусно задрапированная в большое шоколадно-белое полотенце, улыбаясь широко и совершенно невинно.

— Письма от твоих мальчиков? У них все в порядке?

— Спасибо, все в порядке.

— Это хорошо.

— Я бы пригласил тебя зайти, — сказал он, — но ты одета неподобающе.

Она состроила ему гримаску.

— Бедняжка! Я зашла по-дружески, Майк.

— Мне нельзя доверять. Я тронутый на почве полотенец.

— Я могу его снять.

— Хватит заигрывать со мной, Дебби Энн, — резко сказал он. — В этом нет смысла. Так что иди обратно и закрой дверь.

Она широко раскрыла глаза.

— Боже ты мой! Мужчина не понимает шуток. — Она вернулась в ванную, хлопнув дверью.

— Приходится отбиваться от них клюшками, — пробормотал Майк. — Я — неотразимый герой-любовник.

Он немного повалялся, потом переоделся, вышел на улицу и поехал в кинотеатр для автомобилистов. Два вестерна. Хороший парень в конце концов одолел плохих ребят. Он возвращался на лошади обратно к себе, гордо выпрямившись в седле, худощавый, благородный и смертельно опасный, перекатывая сигарету одной рукой, другой стреляя ястребов в небе. Хорошие парни всегда чертовски здорово стреляют.

Троя все еще не было дома, когда вечером Майк вернулся, но он мирно спал, когда утром тот уезжал. Майк рассортировал важные кусочки информации. Он поговорил еще с двумя людьми, которые тоже внесли свой небольшой вклад в его расследование. Он поехал туда, где работали желтые бульдозеры и краны, и поговорил с человеком, который командовал работами в «Хорсшу-Пасс истейтс». Он подробно расспросил его, какие неприятности происходили у них во время работ. Когда Майк убедился, что человек лжет и к тому же не очень заботится, чтобы лгать достаточно складно, он почувствовал, что готов встретиться с Кори Хаасом. Кори Хаас управлял своими разнообразными делами из маленького офиса в старом обшарпанном доме на Уэст-Мэйн в центре Равенны.

Это был исхудавший, сутулый человек лет пятидесяти, с плохими зубами, в поношенном костюме, с редеющими волосами, выкрашенными в резкий пурпурно-черный цвет, фальшиво-дружелюбными манерами, серым резиновым лицом отставного комика и твердым, слишком продолжительным рукопожатием.

— Роденски? Вы тот малый, что гостит у Троя и Мэри? Присаживайтесь. Что я могу сделать для вас в этот великолепный день?

— Думаю, мне нужен небольшой бесплатный совет, мистер Хаас. Я говорил недавно с Робом Рэйнсом о том, что хочу вложить деньги в «Хорсшу-Пасс истейтс». Я знаю, что у вас там есть акции.

— Восемнадцать процентов, — сказал Хаас с печальной улыбкой. — И все прехорошенькие сертификаты акций.

— Роб не считает, что это хорошая затея, но мне кажется, что он не хотел ничего говорить об отчиме своей подружки. Он посоветовал мне обратиться к вам как к человеку порядочному и осведомленному.

Хаас покачал головой:

— Ну, я мог бы расписать вам все в радужных красках, чтобы мой рассказ показался вам привлекательным, и, вероятно, нам удалось бы выманить у вас деньги, мистер Роденски. Но это было бы неправильно, и это было бы нечестно. Откровенно говоря, я влип. Думаю, я потерял свои деньги. О, может быть, у меня что-то останется, если мы когда-нибудь сможем передать эту корпорацию целиком, но я благодарю Бога, что не вложил больше, потому что, сделай я это, все бы пропало. Я вступил в это дело, потому что близко знал папу Мэри и знал ее первого мужа. Очень жаль, что девочка потеряет свои деньги так глупо. Я мог бы рассказать вам подробности, но вряд ли они настолько важны для вас, мистер Роденски.

— Неужели все так плохо?

— Вы думали о какой-то значительной сумме?

— Триста тысяч, может быть.

Хаас сжал губы и покачал узкой головой:

— Это делу не поможет. Уже слишком поздно. Просто выбросите деньги на ветер. Роб правильно сделал, что послал вас ко мне. Это было бы ужасной ошибкой. Я мог бы рассказать все в подробностях, но как я уже говорил…

Майк вытащил стопку бумаг из кармана.

— Вы не против, если я попробую вникнуть в подробности?

— Что? Что это?

— Хотите послушать, что я об этом думаю?

— Я не понимаю, какое вы можете иметь представление о том…

— Давайте попытаемся разобраться.

Майк начал говорить — осторожно, вкрадчиво. Вначале Хаас выглядел ошарашенным. А потом с его лица исчезло всякое выражение. Только глаза оставались внимательными. Время от времени он пальцами дотрагивался до горла и сглатывал.

Майк положил бумаги обратно в карман.

— Таковы цифры. Таковы факты. Триста тысяч долларов очень даже могут исправить положение. Вы это знаете. Я это знаю. Трой это знает. Я собираюсь дать в долг корпорации триста тысяч долларов под залог акций Троя и Мэри. И пришел сюда не за советом. Я пришел кое-что сказать вам, Хаас. Я собираюсь нанять детектива. И если Троя опять станет преследовать невезение, он сможет найти, кто является причиной этого. Как в том случае, когда вы подкупили этого клоуна на стройке. Тогда вам предъявят иск по обвинению в заговоре. Мне жаль, что я не могу забрать у вас ваши восемнадцать процентов акций. Вы останетесь и заработаете на них кучу денег. А вы ведь слишком любите деньги, чтобы выпустить акции из рук. Это все, что я хотел вам сказать.

— Минуточку, — спокойно произнес Хаас. — Садитесь, мистер Роденски. Я думал, вы просто журналист.

— Разговор окончен.

— Из вас получился бы чертовски хороший бизнесмен. Вы еще можете этим заняться.

— У меня нет к этому интереса.

— Да?

— Я просто собрал воедино факты и подозрения, Хаас. Немного побегал. Только и всего.

— Только и всего, — с горечью повторил Хаас. Казалось, он пытается что-то для себя решить. — Хорошо. Мне ничуть не повредит, если я признаю, что готовится еще кое-что. Когда все взорвется и пыль уляжется, Джеймисон выйдет из игры, но без катастрофических потерь, а я ухвачу себе кусочек побольше. Таких денег стоит подождать. Так вот что я вам скажу. Наймете вы детектива или нет — я могу работать против вас и создавать вам чертову кучу проблем тем или иным образом. Или же я могу работать вместе с вами, и тогда мы все уладим.

— Что у вас на уме?

— Я разделю с вами риск. Мы вложим по сто пятьдесят с каждого, слышите? Мы переделим акции. Одну треть получите вы, одну треть — я, одну треть — Джеймисоны. Вы и я — мы вместе выправим положение.

— Нет, спасибо.

— Почему нет?

— Мистер Кори Хаас, я не доверил бы вам и десятицентового ведра воды, если бы мы оба горели.

— С людьми так грубо не разговаривают, мистер Роденски.

— Я могу сказать еще грубее.

Хаас улыбнулся:

— Вы здесь новый человек. Джеймисон тоже новый. У вас нет ни малейшего представления о том, кто здесь всем заправляет. Вы просто приобретете себе массу проблем. Хотите — двигайте вперед, журналист. Чем больше я думаю об этом, тем больше мне кажется, что тремя сотнями тысяч здесь не обойтись.

— Мы можем попытаться, — сказал Майк и ушел.

~~~

Он позвонил Пурди Эльмару из будки в аптеке. Через час они сидели на переднем крыльце Пурди, держа в руках по стакану бурбона. Старик производил впечатление силы, мощи, не свойственной его возрасту. А голос его был другой — надтреснутый, старческий, слабый. В нем не было сердечности. Он смотрел вперед на шоссе, его лицо было неподвижно.

— Возможно, впечатление, которое у меня сложилось, совершенно ошибочно, мистер Эльмар. Так что я сберегу и свое, и ваше время, если начну с вопроса. Интересует ли вас «Хорсшу-Пасс истейтс»? И с какой стороны?

Наступило долгое молчание. Старик сплюнул через перила.

— Продолжайте.

— Как я говорил вам, я журналист. Бывший журналист, по крайней мере. Я взял множество интервью. Я слушаю, что люди говорят и как они это говорят. Я все запоминаю. Я хочу вам пересказать практически слово в слово разговор, который был у меня сегодня с Кори Хаасом, настолько точно, насколько смогу. Для вас не имеет значения, зачем я пошел к нему. Но я это сделал. И вот о чем мы говорили.

Когда Майк закончил, несколько минут стояло тяжелое молчание.

Пурди Эльмар встал, подошел к столу, снова наполнил свой бокал, медленно, аккуратно. Он вернулся к креслу, сел и произнес:

— Наливайте себе, сколько захотите.

— Спасибо.

— Одна вещь. Этот мальчик Рэйнс упоминал мое имя?

— Нет. Это была просто догадка.

— Никогда не любил газетчиков. Жизнь посвятил тому, чтобы мое имя не попало в газеты. Каждый раз, когда открываешь газету, оттуда тебе ухмыляются одни и те же дурацкие рожи. Так что никогда ни с кем из них не встречался. Зачем вы пришли ко мне с этим?

— Мне показалось, что это хорошая идея. И кто-то сказал мне, что вы не… бессердечны.

— Да? Может, и так… Одна треть ему, одна треть вам, одну треть Мэри Кэйл и ее мужу? Мило. Но вам это не понравилось? Я знаю, что вы мне рассказываете в точности так, как было, потому что все это очень похоже на Кори. Чего вы хотите?

— Мне нравится Мэри. Мне не нравится Рэйнс, мне не нравится Хаас.

— Мне нет необходимости любить людей, которые делают для меня деньги. Так вы просто бродите по свету и делаете добро?

— Назовите это так.

— Вы могли бы получить хорошую прибыль. Они с удовольствием взяли бы вас в долю. Мэри, во всяком случае. Славная девочка. Много лет не видел ее. Это все деньги, что у вас есть?

— Да, сэр.

— Смешно, что вы хотите рискнуть ими, вложив во что-то, в чем вы ничего не смыслите.

— Деньги не очень важны для меня. Когда были важны, у меня их не было. И я прекрасно без них обходился.

— У меня куча денег, сынок. Если бы было двадцать таких, как я, то — хорошо. Я могу швырять их во все стороны, но вряд ли сумею растратить их до конца. Но и я не сорю ими. Я очень люблю их копить.

— Я представляю себе, что такое возможно.

— Ты мне нравишься. Ты ни капельки не боишься потерять эти проклятые деньги. Большинство людей, которые сюда приходят, трясутся, словно я могу их укусить. Он хотел одну треть? Уже второй раз он хитрит с этим проектом. Похоже, Кори становится ужасно жадным.

— Мне тоже так показалось.

— Я собираюсь нарушить правила. Я обычно не рассказываю людям о своих планах. Потом, если что-то не получается, мне не надо ничего объяснять. Но тебе я скажу пару вещей. Это останется между нами. Я не стал бы ничего говорить, если бы думал, что ты не умеешь молчать. Во-первых, вложи деньги в этот проект. Меня он больше не интересует. Во-вторых, у тебя не будет причин для беспокойства. Я поговорю с Кори. Если же проблемы все же возникнут, приезжай ко мне, и я научу тебя, как с ними справиться.

— Спасибо, мистер Эльмар.

— И последнее. Можешь немного поразмышлять об этом. Я мило и любезно поговорю с Кори Хаасом. Думаю, еще лет пять я протяну. Он тоже протянет, если не покончит с собой. Скажем, лет через пять, быстрее, чем это могло бы случиться, Кори Хаас будет ходить по улицам со старой тощей задницей, торчащей из драных штанов, и гадать, что же, черт побери, с ним произошло. Он попытался обмануть меня второй раз, а мне не следовало прощать его в первый.

Говоря это, Пурди Эльмар повернулся и посмотрел прямо на Майка. Выцветшие голубые глаза были похожи на кусочки зимнего неба, он улыбался ледянящей улыбкой барракуды. В течение очень кратких мгновений Хаас был осужден, приговорен и наказан.

— Думаю, вы знаете, почему я не благодарю вас, — усмехнулся Майк.

— Знаю?

— Вы пошли мне навстречу отчасти потому, что в самом деле оказались порядочным человеком, мистер Эльмар. Но ведь еще и потому, что поняли — так безопаснее. Потому что теперь я буду молчать. В противном случае я мог бы оказаться настолько безумным, что обратился бы в прессу.

— Знаете, мы тут иногда встречаемся, чтобы поиграть в покер.

— Я не настолько безрассуден и не настолько везуч, мистер Эльмар.

Старик хлопнул себя по бедру и испустил дикий визгливый смешок.

— Пропади я пропадом, если ты мне не нравишься, сынок. Никогда не думал, что доживу до такого. Парень с Севера. Парень из газеты. С иностранным именем. Скажи мне только одну вещь. Почему ты начал копаться в этой земельной сделке? Что навело тебя на мысль?

— Роб Рэйнс слишком беспокоился о том, чтобы я не вздумал вложить в нее деньги.

— Ха-ха. Смотри-ка, как случается! Он оказался так себе парнем. Черт подери! Каждый год новый урожай. Но совершенно невозможно найти ни одного хорошего юриста. Похоже, с каждым годом они все больше наглеют. Хотят разбогатеть одним махом, и им плевать, как они этого добьются. Похоже, внутри у них больше нет стержня, нет никаких правил, которых они не могли бы нарушить. Они все теперь циники. Рэйнс казался мне способным, но, черт побери, я чувствовал, что не может быть ничего хорошего в парне, который встречается с девочкой не только по причине ее привлекательности. Думаю, что теряю умение разбираться в людях. Хочешь взглянуть на моих славных щенят?

— Спасибо, мне нужно возвращаться домой.

Старик снова крякнул и сказал:

— Люди никогда так не отвечают Пурди Эльмару. Я говорю, идемте смотреть щенков, они говорят: конечно, конечно. Я говорю им, идите грызите вон тот дуб, а они только спрашивают: на какой высоте от земли, Пурд? На все готовы, лишь бы устроиться поближе к денежкам. Может, как-нибудь привезешь сюда Мэри, просто повидаться? Но без мужа. Только ее одну.

— Почему без мужа?

— У него есть другая женщина, а я не хочу, чтобы неверный муж ступал по моей земле. — Он сплюнул через перила. — И он не умеет пить. К тому же он повел себя глупо, просто как свинья, когда занялся этим проектом. Ты собираешься вложить в него деньги, сынок, ты с ним и общайся.

— Вы в курсе всех событий, не так ли?

И снова он увидел улыбку барракуды. Пурди Эльмар с невинным видом заметил:

— Ну, так уж повелось: люди иногда навещают меня и кое-что рассказывают.

Эльмар проводил его к фургону.

— Рад, что ты приехал, — сказал он. — В самом деле рад. Я сказал тебе, что собираюсь сделать, и это значит — мы заключили сделку, так что в подкрепление этой сделки я пожму твою руку. Это единственный повод, когда я пожимаю мужчинам руки. Жать руки в знак приветствия или прощания чертовски глупо. Это ничего не значит.

Майк пожал худую жилистую руку, они обменялись заговорщицкими улыбками, и он уехал.

Плохая дорога заставляла фургон греметь и кряхтеть. Низкое солнце светило Майку в глаза; примерно часом позже он повернул к мосту, ведущему на Райли-Ки. Он добрался до дома в половине шестого.

Дюрельда вышла на стоянку как раз в тот момент, когда он вылезал из машины, и торопливо проговорила — ее глаза казались круглыми и белыми на темном лице:

— Мисс Дебби Энн сказала, чтоб я вам сразу сообщила, если вы приедете домой… Я уж думала вас не дождусь — мой муж сейчас за мной приедет… Дважды звонил шериф, потом наконец поймал мисс Дебби Энн и сказал, что хозяина забрали за вождение в пьяном виде и нужно заплатить за него штраф двести долларов наличными, так что мисс Дебби Энн спохватилась и уехала примерно час назад, чтобы выкупить его.

— Спасибо, Дюрельда. Произошел несчастный случай? Кто-то ранен?

— Никто ничего не говорил о том, что кто-то ранен, но он уехал и каким-то образом разбил нашу машину.

Майк вошел в дом и позвонил в офис шерифа Равенны, нашел заместителя шерифа, который рассказал ему, что Троя Джеймисона выпустили минут двадцать назад.

— Он действительно был пьян?

— Я не знаю, мистер. Он пропустил поворот на Равенна-Ки, и его «крайслер» врезался в один из его собственных рекламных щитов. Он не мог идти. Это случилось в два часа дня, мистер, и его вырвало в патрульной машине, и, когда его привезли сюда, он во всю глотку распевал песню морских пехотинцев, но ни одного слова нельзя было разобрать — так что, надо думать, он был пьян.

— Ох! А где машина?

— Я не знаю, но эта девушка — его падчерица, как я думаю, — что-то организовала.

— И он не ранен?

— Да нет, цел.

Майк поблагодарил его и повесил трубку.

Белый «порше» с откинутым верхом засопел на дорожке пять минут спустя. Дебби Энн быстро выбралась из машины с лицом, окаменевшим от отвращения.

— Теперь твоя очередь. — Она кивнула Майку. — Действуй!

Девушка развернулась и торопливо направилась в свою комнату.

— Постой! — резко окликнул ее Майк. Она повернулась и подождала его. Он не спеша подошел к ней. — Не хочешь хотя бы намекнуть, что произошло?

Похоже, она слегка остыла.

— Они сюда позвонили, потому что он…

— Я знаю большую часть. Я говорил с офисом шерифа. Мне нужно просто несколько деталей. Он был еще здесь, когда я уехал утром. Где он успел так…

Они старались говорить тихо.

— Не думаю, что он спал прошлой ночью. В спальне у него была бутылка. Я не видела, как он уехал, думаю, это было около одиннадцати. Дюрельда его видела. Она говорит, его пошатывало. Разве не чудное словечко? Пошатывало.

— А что с машиной?

— Ее перевезли в «Карсон» в Равенне. Я ее не видела.

— А насчет юриста?

— Я звонила Робу. Он не изъявил большого желания, но сказал, что позаботится об этом. Я объяснила, что произошло, назвала ему имена тех, кто его арестовал. Он говорит, что едва ли можно бороться с обвинением. Самое лучшее, что можно сделать, — это попросить Троя признать себя виновным, тогда он попробует добиться для него разрешения водить машину в дневное время — исключительно для деловых поездок. Дадут ли это разрешение сейчас или через три месяца — целиком зависит от судьи. У Троя не будет полной лицензии в течение года.

Они оба повернулись и посмотрели на машину Дебби Энн.

— Похоже, все здесь разваливается к чертям собачьим, — сказала Дебби Энн.

— Но тебе в любом случае на это наплевать.

— Спасибо, что напомнил мне об этом.

— Ему нужен доктор?

— Ему нужна ванна, — ответила она и, повернувшись, шагнула к двери в гостевое крыло.

Майк подошел к машине и открыл дверцу с той стороны, где сидел Трой. Он сидел, согнувшись в глубоком сиденье «порше», уставившись вперед, вялые кулаки на бедрах, рот разинут, медная щетина на скулах, белая рубашка порвана и запачкана, бордовый синяк на левой скуле.

— Пойдем, мальчик. Вылезай.

Трой не пошевелился, пока Майк не встряхнул его и не повторил приказ. Он медленно выбрался из маленькой машины. Оказавшись снаружи, он повалился назад на сиденье. Майк подхватил его за руку и, поддерживая собой большую часть его веса, медленно повел в дом. Он проводил его в хозяйскую спальню, усадил на небольшой стул с прямой спинкой и раздел. Одежда Троя имела жалкий вид. Майк выполнил весьма неприятную задачу — обшарил его карманы перед тем, как свернуть вещи, чтобы потом выбросить их в мусорный ящик у гаража.

Он на минуту оставил Троя одного, направившись в большую, отделанную кафелем ванную, чтобы включить душ соответствующей температуры. Когда он вернулся в спальню, Трой сидел, почти положив голову на колени. Майк взял его за запястья и потянул вверх, а потом потащил в ванную. Поставив Троя под душ, он дал ему мыло, но оно выскользнуло из его руки. Майк вздохнул, разделся до трусов, нашел губку и стал отмывать Троя, как будто он был сонной, бесчувственной лошадью. Он вытащил его из душа, усадил на табурет, насухо вытер, отыскал чистую пижаму и надел на него.

Он наклонился к нему и сказал:

— Снотворное! У тебя есть снотворное? Где у тебя снотворное? — Он слегка шлепнул Троя. — Ты меня слышишь?

Глаза почти прояснились, и он сделал неопределенное движение руки в сторону шкафчика с лекарствами.

— Голубые, — пробормотал он, — голубые и белые. В бутылочке.

Майк нашел бутылочку. Голубые и белые капсулы. Инструкция гласила — по одной. И не больше двух.

Он дал Трою одну, затолкнув в рот и заставив запить водой. Когда он стаскивал его со стула, то чуть было не уронил и не упал вместе с ним, неожиданно споткнувшись. Он разобрал одну из кроватей и уложил в нее Троя. Потом снова оделся, первый раз как следует разглядел комнату. Он была оформлена в голубых тонах, с темно-голубым ковром, широкие двери распахивались прямо на веранду, где стоял столик и два кресла. На туалетном столике Мэри он заметил большую цветную фотографию в простой серебряной рамке. Он взял ее и повернул к свету. Она была сделана на яхте. Они были вдвоем: Трой и Мэри, загорелые, улыбающиеся, держащиеся за руки. Хорошая композиция. Живой маленький кусочек счастья, навечно застывший в «кодаке».

— Майк, — пробормотал Трой невнятно.

Он поставил фотографию на место и подошел к кровати. До этой минуты он был уверен, что Трой не имеет представления о том, кто помогал ему. Значит, это был момент просветления перед сном.

— Что такое, мальчик? — Он присел на корточки около кровати, его лицо оказалось в футе от искаженного лица Троя.

— Мэри уехала. Уехала два дня назад. — Говорил он медленно, было очевидно, с каким трудом он произносит слова.

— Я знаю.

— Но не из-за этого…

— Тогда почему, Трой? Почему?

Трой закрыл глаза так надолго, что Майк решил, что он уснул, но затем веки снова дернулись.

— Это… штука у меня в голове. Она там, Майк. Она там… давным-давно.

— Какая штука?

— Прямо… в середине, Майк. Круглая. Черная штука. Вся… в узлах, как… черный резиновый шарик, как клубок змей.

— Что ты несешь?

— Ушла… сама по себе. Потом вернулась. — Внезапно Трой оторвал голову от подушки, потянулся и схватил Майка за плечо пальцами так крепко, что Майк скорчился от боли. Голосом неожиданно четким и сильным он произнес: — Я показал ей сегодня, Майк, я заставил ее убраться. Мне было так чертовски хорошо. Я понял, что мне надо делать. Я пел, Майк. Я был пьян только внешне, но в глубине души я был трезвее, чем когда бы то ни было, я видел все вокруг себя, словно стоял на холме и смотрел вниз. И я знал, Майк, у меня все будет хорошо. Потом я все испортил сам. — Его рука отпустила плечо Майка. Голова опять упала на подушку, голос стал дрожать. — Потом они вытащили меня из машины. Я не мог понять, где я нахожусь. Она… она снова вернулась. Она… занимает так много места.

— Вот что мы с тобой сделаем, Трой, — сказал Майк. Он говорил медленно, внятно, отчетливо. — Мы найдем тебе доктора. Он сделает так, что эта штука уйдет и никогда не вернется.

Трой закрыл глаза.

— Точно, — пробормотал он.

— Ты не можешь один справиться с этим. Тебе нужно было рассказать Мэри, мне, кому-нибудь.

Трой вздохнул:

— Когда понимаешь, что что-то не так, с этим можно бороться.

Трой стал дышать тяжело, медленно. Майк смотрел на него несколько мгновений, потом поднялся на ноги. Затекшие мускулы ног ныли, колени тряслись.

Он забрал кучку испорченной одежды, тихо закрыл за собой дверь спальни, вынул из бумажника номер телефона, который дала ему Дебби Энн, и позвонил в мотель «Ленивая Гавань» на Лонгбоут-Ки. Очевидно, телефоны там были в номерах.

Ответила Мэри:

— Ох, Майк. Я надеялась, что ты позвонишь. Если бы ты сейчас не позвонил, я бы, дождавшись семи часов, разыскала тебя сама.

— У тебя отдельная линия?

— Да. Что случилось?

— Кое-что плохое и кое-что хорошее. Плохое — не очень страшное, Мэри. Просто неприятное. — Он рассказал ей об аресте, машине, сказал, что Трой в постели и спит.

— Мне не следовало уезжать. Это была плохая идея.

— Нет, не плохая. Может быть, таким образом мы вскрыли нарыв. У меня есть новости насчет земельного проекта, и думаю, это хорошие новости, но я имел в виду другую хорошую новость. — Он рассказал ей о признании Троя насчет черного предмета в голове.

— Я немедленно возвращаюсь.

— Подожди минуту. Он говорил со мной. Он пообещал пойти к доктору. Я все это устрою. Я освежу его память, если он начнет прикидываться, что ничего не помнит. Я не психиатр, но думаю, что это не физическая проблема. Тут дело не в опухоли, не в чем-то подобном. Я полагаю, это некая фобия. Я думаю, он чертовски напуган тем, что произошло сегодня, и думаю, что это хорошо. Мне кажется, что мы чего-то достигли. Но я боюсь, если ты сейчас сюда примчишься, он снова вернется в оборонительную позицию и, возможно, нам не удастся заставить его сотрудничать. Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Да, но…

— Я буду говорить с ним завтра. А потом свяжусь с тобой, Мэри, и клянусь, если я почувствую, что ты можешь помочь заставить его сделать что-нибудь конструктивное, я позову тебя непременно, обещаю.

— Ну… ну хорошо, Майк.

— Приободрись, милая. Я думаю, мы двигаемся в верном направлении.

— Это звучит как приказ. Хорошо. Я приободрюсь.

— Я сегодня разговаривал с одним старым перцем, который хочет как-нибудь повидаться с тобой. С Пурди Эльмаром.

— Пурди! Боже милостивый, но как получилось, что ты познакомился с ним?

— Это долгая история. Я тебе потом все расскажу. Я теперь неожиданно превратился в эксперта по вопросам приобретения земельной собственности во Флориде.

— Ты мог бы сделать для меня одну вещь?

— Разумеется.

— Если… если так случится, что ты решишь, будто мне не стоит возвращаться, после того как завтра поговоришь с Троем, ты мог бы приехать сюда и рассказать, как все было? Телефон для этого не годится.

— Это может быть в пятницу, а не завтра.

— Ничего страшного. Но все равно позвони мне завтра.

— Конечно.

Повесив трубку, он снова посмотрел на Троя. Он был уверен, что Трой не шевельнется по меньшей мере часов четырнадцать. Возможно, он проспит самые болезненные симптомы похмелья.

Когда он вернулся в гостиную, туда вошла Дебби Энн, вопросительно подняв брови.

— Я его раздел и уложил, — сказал Майк.

— Хорошо.

— Я только что разговаривал с твоей матерью.

— Именно это я хотела у тебя узнать, не надо ли мне позвонить ей. Она огорчена?

— Конечно огорчена.

— Она возвращается?

— Пока нет. Я сказал ей, что ты отлично обо всем позаботилась.

— Вместе с тобой.

Он пожал плечами:

— Ты не могла справиться одна.

— У меня гораздо больше опыта, чем ты можешь предположить, Майк. У Дэйси бывали разные дамочки. Это весьма интересный опыт — вытирать с него помаду и гадать, кому она принадлежит. Просто он мне страшно надоел — то есть Трой надоел — на обратном пути.

— Почему? Что случилось?

— Думаю, он принял меня за кого-то другого. Я не совсем хорошо его понимала, но как только он меня не обзывал! Он начал с потаскухи и продолжал в том же духе.

— Ты дала ему повод?

— Чертовски смешной вопрос!

— Мне просто интересно, устраивала ли ты для него этот спектакль с полотенцем, который исполнила для меня.

Она пришла в ярость.

— Ну, я просто маленькая ласковая девушка-ребенок, — прошипела она, — и я не могу понять, почему у мужчин обо мне постоянно складывается ложное впечатление. Клянусь, не могу понять!

— На этом дискуссия, разумеется, заканчивается, а именно этого ты и добиваешься. У тебе больше степеней защиты, чем у радарной системы.

— Давай не перегружать друг друга эмоциями, Майк. Есть более важные вещи, о которых стоит подумать. Еда. Выпивка.

— Ты так нарядилась, словно собираешься на свидание.

— Собиралась, но теперь я его отменила. Я просто не могу вынести даже мысли об этом вежливом, смиренном внимании со стороны Роба. Он все время смотрит на меня, как спаниель, умоляющий бросить палку, чтобы он продемонстрировал, как замечательно он обучен приносить ее обратно. У меня есть прекрасное предложение. Я заглянула в морозильную камеру. Там лежит стейк размером с кофейный столик, а еще у нас есть гриль на углях, так что давай наденем пляжные вещи, позвоним Ширли, я съезжу за ней, пока ты займешься мясом, напитками и углями.

~~~

Роб Рэйнс был уже на выходе, собираясь поехать на Райли-Ки за Дебби Энн, когда она позвонила ему и отменила свидание в такой скучной, раздраженной, высокомерной манере, что это глубоко задело его.

— Но я думал, мы могли бы просто…

— Я вообще не хочу ничего. Я даже видеть тебя не хочу. Это достаточно ясно?

Она бросила трубку. Через несколько секунд он тоже положил трубку.

Мать окликнула его из кухни:

— Кто это был, миленький?

— Э… Дебби Энн.

Она вышла в холл, слизывая шоколад с большого пальца.

— Она просто не может оставить тебя в покое, не так ли? Ты все равно туда едешь, но ей обязательно надо позвонить и…

— Она отменила свидание, мам. Она… не очень хорошо себя чувствует.

— Ха! Насколько я понимаю, ей неожиданно подвернулся кто-то другой, и она знает, что может сколько угодно водить тебя за нос, она…

— Мам, кончай, а?

— Не надо кричать на меня, миленький.

— Но ты плохо отзываешься о ней при первой же возможности. Мне это надоело.

— Единственная причина, по которой я вообще спросила про телефонный звонок, Роберт, — это потому, что я думала, тебе может звонить Пурди Эльмар, или мистер Арлентон, или мистер Хаас. Твои новые деловые партнеры. Я так горжусь твоими успехами, голубчик.

Он пожал плечами и пошел к себе в комнату. А через полчаса, к большому удивлению Роба, действительно позвонил Пурди Эльмар.

— Рэйнс? Эльмар говорит. Думаю, дай узнаю, как твои дела.

— О, у меня дела идут отлично, просто отлично, — сердечно сказал Роб. — Я как раз готовлю все документы для корпорации «Твин Киз» так, как вы хотели, и…

— Любой дурак знает, как зарегистрировать маленькую корпорацию, мальчик. Думаешь, я бы стал тебе звонить из-за этого?

— Ну… думаю, нет, мистер Эльмар.

— Тогда ты знаешь, о чем я хочу спросить. Я хочу узнать про этого иностранца со смешной фамилией.

— Мистер Роденски? Ну, сэр, я говорил с ним, как вы мне велели. Думаю, я достаточно внятно объяснил ему, что он совершит большую ошибку, если вложит деньги в проект Джеймисона.

— Сказал, что дело тухлое, да?

— Я все ему объяснил.

— И он тебе поверил?

— Да, сэр. Я… почти уверен, что поверил.

Наступила долгая пауза, от которой Роб чувствовал себя все более и более неловко.

— Тогда, может, ты мне объяснишь, мальчик, может, ты скажешь мне, как получилось, что этот малый шастает по городу и задает чертовски много вопросов о «Хорсшу-Пасс истейтс».

— Я… я не знал об этом, мистер Эльмар.

— Предполагается, что ты должен знать о таких вещах. Роденски говорил Джеймисону, что даст ему денег?

— Честно говоря, я не знаю.

— Тогда тебе лучше вилять хвостом пошустрее и попробовать разнюхать то, о чем ты пока не знаешь, мальчик. Или у нас очень скоро лопнет терпение, понял?

Пурди Эльмар успел уловить нервный протест собеседника, пока он неторопливо вешал телефонную трубку.

Глава 7

Хотя Майк согласился участвовать в ужине на берегу скрепя сердце, вечер оказался на удивление приятным. К тому времени, когда Дебби Энн вернулась вместе с Ширли, над Заливом все еще виднелась низкая розовая полоса заката. Как раз в тот момент, когда были приготовлены напитки, семейная пара — соседи по имени Бриггс и Милдред Тэтчер — оказалась рядом, прогуливаясь по берегу и направляясь домой.

Они согласились выпить с ними вместе, признались, что у них нет никаких планов, оглядели стейк и вызвались помочь его приготовить при условии, что принесут большую миску салата. Он был уже готов и стоял в холодильнике, так что Бриггс съездил домой и привез его.

Поскольку было очевидно, что Ширли и Тэтчеры прочитают новости о Трое в утренней газете, Дебби Энн рассказала им о происшествии с отчимом в шутливом тоне. Она объяснила отсутствие матери, сказав, что та поехала навестить друзей. В целом, Майк решил, что она очень хорошо со всем справилась.

И вскоре он обнаружил, что ему приятно общаться с Бриггсом Тэтчером. Две их дочки учились в колледже на Севере. Бриггс был почти на пике своей в высшей степени успешной карьеры промышленного дизайнера, когда с ним случился сердечный приступ, едва не убивший его. Теперь, после того как год он прожил почти инвалидом, а второй год вел себя очень осторожно, он медленно и постепенно возвращался к профессии. Он работал в своем доме в Ки над маленькими проектами для фирмы, владельцем которой когда-то был. У него был подвижный, незашоренный ум, а его жена, Милдред, была пародисткой почти профессионального уровня.

После того как великолепно приготовленный стейк был поглощен до последнего кусочка, они уселись на крыльце в глубокие кресла и стали разговаривать с той особой степенью близости, которая порой возникает между чужими людьми. Темная вода фосфоресцировала, и звезды казались яркими и близкими.

Насколько Майк понял, Тэтчеры держались особняком и не принимали участия в общих пирушках с обитателями северного конца Ки. Он был в восторге от того, как Милдред пародировала Мардж Лэйберн — очень смешно и совершенно беззлобно.

~~~

Они долго лениво болтали. Решали мировые проблемы. Когда вечеринка-экспромт закончилась, Тэтчеры уехали домой, забыв пустую салатную миску. Дебби Энн и Ширли слегка прибрались. Майк поблагодарил их, пожелал спокойной ночи и направился прогуляться по берегу.

Он стоял, разглядывая быстрые мелькания мелких рыбешек в нескольких футах от берега, гадая, что могло быть причиной их суеты, когда Ширли Макгайр резко вскрикнула:

— Бу, я вас напугала?

Она была в двух футах от него. Тихий шорох волн прилива скрыл ее приближение.

— Я едва не получил инфаркт.

— Извини.

— Где Дебби Энн?

— Она хотела отвезти меня обратно к Теннисонам, но я сказала, что лучше пройдусь — здесь немногим больше мили. Я спросила, не хочет ли она прогуляться вместе со мной — ведь так красиво, — но она ответила: «Спасибо, нет». Хочешь пройтись со мной?

— Конечно. И даже согласен снова нести твои туфли.

— В этом нет необходимости. Эти как раз для прогулок по пляжу.

После того как они некоторое время шли молча, она сказала:

— Сегодня вечером было особенно хорошо, Майк.

— Я тоже так думаю.

— Это что-то, чего мне не хватало. Примерно так было у нас дома — тихие разговоры. Но после того, как я вышла замуж, я быстро поняла, что любой абстрактный разговор заставляет Билла чувствовать себя неловко. Это был плохой знак.

— Значит, ты ушла, потому что поговорить было не о чем?

— Не вредничай, Майк. Это симптом — когда не о чем говорить. Другой симптом — выпивка. И еще один — избиения. Говоришь, что терпишь все это ради ребенка, а потом, когда этот ребенок видит, как от удара ты падаешь на колени перед его высоким стульчиком, начинаешь задумываться, много ли хорошего в том, что он вырастет в подобной обстановке.

— Извини. Очень легко делать пошлые замечания.

— Брак бывает непереносимым, Майк. Мой был именно таким. Только и всего. Я получила все по полной программе, и теперь развод для меня — большое облегчение. Я не пытаюсь нагрузить тебя своими неприятностями. Я просто… хочу, чтоб ты понял — дело не в моих капризах.

— Хорошо.

— Забудем об этом. Я думала о тебе. И о том, что происходит с Троем. Ты похож на человека, который пришел поужинать и обнаружил, что, оказывается, он должен приготовить еду, подать, а после помыть посуду.

— Это помогает мне почувствовать свою значимость. Я кому-то необходим. Одно из пустых маленьких удовольствий этой жизни.

— В тебе столько горечи, Роденски.

— Нет, это вовсе не горечь, детка. Маленький толстяк никогда не испытывает горечи. Он только дуется. Надо быть крупным худощавым мужчиной, чтобы испытывать горечь.

— Ты вовсе не маленький толстяк. Ты… просто такой коренастый, и у тебя славные плечи и чудесные глаза.

Он остановился и улыбнулся ей:

— Скажем, ты удачно вывернулась.

— Хорошо. Теперь ты скажи мне что-нибудь приятное.

Они снова пошли.

— Ладно. Сегодня, когда мы разговаривали, ты мне понравилась. Ты говорила столько, сколько надо, и не больше. Ты вовремя смеялась. Это именно то, что нужно для хорошей компании. Люди, которые смеются вовремя.

— Мама советовала мне опасаться мужчин, которые говорят комплименты по поводу ума.

— Сказать об остальном? Черт! Ты выглядишь как… надо.

— Спасибо. Вот я и дома! Оказалось, что это слишком короткая прогулка, Майк.

Она повернулась и протянула ему руку, стоя на склоне берега так, что ее раскосые глаза оказались вровень с его. Ее лицо ясно виднелось в свете звезд. Рука была маленькой, теплой и слегка, но приятно влажной. Длинная челка и густые черные брови затеняли глаза, а треугольник бледного лица сужался к большому рту.

Они пожелали друг другу спокойной ночи, и он подождал, пока она, обернувшись к нему от боковой двери, освещенной ночным фонарем, помахала ему рукой и вошла в дом. Майк повернулся и медленно пошел обратно тем путем, которым они пришли, размышляя о ней. Там, где они шли рядом, их следы ясно и отчетливо выделялись на влажном песке.

Она не выглядит такой, какая она на самом деле. А кто выглядит? Он всегда изумлялся, встречая государственных деятелей, похожих на карманных воришек, убийц, которые выглядели как воспитатели бойскаутов, шлюх, с виду напоминавших белошвеек, банкиров, которых не отличишь от футбольных тренеров.

~~~

В четверг, в девять утра, когда он вошел в основную часть дома, Дюрельда сказала:

— С добрым утречком, мистер Майк. Весь мир покрылся белым туманом.

— Привет, Дюрельда, — ответил он.

— Не против, если я накрою вам в столовой, потому что на веранде все промокло насквозь.

— Отлично.

— Мисс Дебби Энн еще не вставала, и хозяин пока спит, и у меня нет ни малейшего представления, чего он захочет.

— Я бы предложил дать ему просто сок и кофе, когда он все-таки встанет.

— Сегодня яйца сварить как всегда?

— Каждый день — как всегда, спасибо.

— Солнце съест этот туман очень быстро.

На столе лежала утренняя газета. Он нашел заметку о Трое внизу третьей полосы, она была озаглавлена «СТРОИТЕЛЬ АРЕСТОВАН». Она была краткой и достаточно справедливой, без преувеличений и без недомолвок. Примерный ущерб, нанесенный машине, оценивался в четыреста долларов плюс восемьсот долларов за ущерб, причиненный городской собственности.

Закончив завтрак, Майк тихо прошел в спальню посмотреть на Троя. Было не похоже, что он скоро проснется. В комнате чувствовался кислый мускусный запах. Он решил, что у него достаточно времени, чтобы съездить в банк и взять наличные для Джеранны. Получив толстую пачку десяток и двадцаток в банке, он узнал адрес «Вывесок Равенны», пошел в эту фирму и поговорил со здравомыслящим мужчиной о щитах для «Хорсшу-Пасс истейтс». Несмотря на заверения Майка, что в ближайшее время он сможет предложить разумный способ урегулировать проблемы с предыдущим контрактом и подписать контракт на большую сумму, мужчина очень неохотно соглашался дать какие-либо обещания сотрудничества. Но когда Майк, уверенно улыбаясь, сказал: «Мистер Пурди Эльмар очень заинтересован в том, чтобы этот проект развивался успешно. Почему бы вам ему не позвонить?» — мужчина, смутившись, промямлил, что позвонит юристам и попросит их отложить принятие мер по просроченному контракту.

Когда он вернулся, было чуть больше одиннадцати. Трой был в душе. Он вышел на веранду в половине двенадцатого, в голубой спортивной рубашке, бежевых штанах без единого пятнышка, чисто выбритый, но в явно отвратительном физическом состоянии. Как так получается, подумал Майк, что похмелье выглядит комично, так же как подбитый глаз?

Трой аккуратно опустился в кресло из красного дерева и сказал:

— Я выпил столько воды, что весь раздулся.

Дюрельда подошла к двери и спросила:

— Сделать вам что-нибудь, мистер Джеймисон?

— Попробую выпить черный кофе, спасибо. — Как только она ушла, Трой сказал: — Посмотри хорошенько на плейбоя — любителя развлечений.

— Ты что-нибудь помнишь?

— Я разбил машину и провел какое-то время в вытрезвителе. Дебби Энн забрала меня оттуда. Ты уложил меня в постель. Я ничего не упустил?

— Нет.

— Кто-то ранен?

— Нет.

— Слава богу. Слава богу, что не подвернулся какой-нибудь парнишка на мотоцикле или велосипеде. Еще одно. Мэри знает?

— Да.

— Она велела мне, когда уезжала, чтобы я не пытался связаться с ней. Она сказала, ты будешь на связи. Ты чувствовал себя важной персоной, пересказывая ей историю о моем маленьком приключении?

— Бога ради, Трой!

— Она сегодня вернется?

— Нет.

— Не думаю, что я мог бы вынести и это в довершение всего. Она такая чертовски благородная, понимающая, самоотверженная.

— Она и в самом деле такая.

— А я свинья? Одно вытекает из другого.

— Ты болен.

— Это самое бессмысленное из всего, что ты мог бы сказать.

— Как насчет той штуки в середине твоей головы, Трой? Она занимает слишком много места. Она круглая, черная, резиновая, помнишь? Вчера ты говорил мне о ней.

Трой уставился на него, глаза сузились, почти закрылись, лицо обвисло. Майк ощутил его смущение, почти страх. Но через несколько мгновений он увидел вымученную улыбку, которой не ожидал.

— Ну, кто из нас болен, Майк? Ты что, колешься прямо в вену?

— Ты рассказал мне об этом вчера вечером.

— Я ничего об этом не знаю.

— Думаю, знаешь.

— Я был настолько пьян, насколько это возможно, Майк. Я не стоял на ногах. Вероятно, что-то бормотал. Пьяные обычно несут чушь. Ты просто дурак, если относишься к этому серьезно.

— Отношусь. Ты пообещал сходить к доктору.

— Ну уж — пообещал! Я не помню этого. Я не сдерживаю обещаний, которых не помню. Что такое с тобой? У меня нет времени слушать подобную ерунду. Мне надо работать.

— Я этим тоже занимался последние несколько дней, Трой. Думаю, я знаю способ, которым все можно исправить.

Дюрельда принесла кофе и поставила его на широкий подлокотник кресла. Как только она ушла, Трой сказал:

— Это был только вопрос времени — я знал, что ты сунешь свой нос и туда тоже. Почему-то ты вообразил, что можешь хозяйничать в моей жизни лучше, чем я.

Несколько долгих, тяжелых секунд Майк смотрел на него. Потом встал.

— Иди ты к черту, Джеймисон. Я уеду отсюда через двадцать минут.

Он прошел десять футов, прежде чем Трой проговорил совсем другим тоном:

— Подожди минуту, Майк.

— Хочешь убедиться, что ты можешь все испортить? Мне не нужны доказательства. Можешь. У тебя это хорошо получается.

— Нет. Я хотел сказать… Извини. Это была гадость. Я не имел этого в виду. Я… сам не свой. Садись.

Майк снова сел, настороженный и все еще разгневанный.

— Только ради Мэри, Трой. Не ради тебя. Выбирай, мальчик. Ты или болен сильнее, чем можешь вообразить, или ничего не стоящий сукин сын. Выбирай.

— Отличный выбор.

— Других вариантов нет!

— То есть я чокнутый. Так?

— Твои действия необъяснимы. Они саморазрушительны. Ты ведешь себя, как тогда…

— Ну, получается, немножко выпить — это уже преступление.

— Для некоторых. Как насчет доктора?

Трой отвернул лицо в сторону. Выждал несколько секунд.

— Может быть… что-то действительно не так. И может быть, это меня немного пугает. Но я могу справиться с этим сам.

— Ты так хорошо справляешься сам! Я уже видел.

— Отстань!

— Тебе нужен доктор!

— Послушай. Я сейчас не в том состоянии, чтобы принимать подобное решение. Позже. Ради бога, дай мне возможность прийти в себя!

— Как долго ты будешь приходить в себя?

— Поговорим об этом завтра, Майк. Завтра. Ничего сегодня мы не решим. Сейчас у меня только одно желание — попытаться пережить этот день. Это единственная проблема, с которой я смогу справиться. К завтрашнему полудню я смогу говорить об этом.

— Хорошо. Оставим это.

— А что ты говорил про земельный проект?

— Это подождет. Не думай об этом. Думай о себе. Хоть раз в жизни постарайся взглянуть на себя со стороны.

Попытка улыбнуться закончилась жуткой гримасой, когда Трой сказал:

— Гораздо лучше не разглядывать слишком внимательно некоторые вещи в своей жизни.

— Тебе нужно заняться именно этим.

— Дело в том, что я никогда не чувствовал себя по-настоящему плохим человеком. А веду себя как дерьмо. Потом я хочу спрятаться от самого себя. Но это именно то, что мне никогда не дают сделать. Такая вот большая ловушка.

— Что ты собираешься сегодня делать?

— Быть овощем. Лежать на солнце. Потом вздремнуть. Я слабею и потею только от того, что просто встаю на ноги.

— Ты будешь здесь? Ты никуда не уедешь?

— Господи, нет!

Майк провел короткое время перед обедом у себя, написав письма мальчикам. Он пообедал один. Дебби Энн уехала в город, чтобы с кем-то там встретиться. Трою есть пока не хотелось.

После обеда он закончил письма и отправил по дороге на Равенна-Ки. Он приехал к Рэду в половине третьего. Птички и Джеранны там не было. Он спросил о них у Рэда.

— Сегодня еще не заходили. Вероятно, в коттедже.

Майк пошел к коттеджу. Птичка сидел на крылечке, голый по пояс, старательно выплетая какой-то неопределенный предмет из длинных тонких кожаных ремней. Его толстые пальцы двигались проворно, выражение лица было сосредоточенным. Мускулы пульсировали на груди и плечах, когда он работал.

Он посмотрел вверх, пальцы все еще двигались.

— Заходи, парень. Она дрыхнет. Она говорила, что ты зайдешь. — Он не сделал попытки понизить голос.

— Она говорила тебе, что я…

— Майк? — окликнула Джеранна, голос был слабым и надтреснутым со сна.

— Заходи, — сказал Птичка.

Он вошел внутрь. Жалюзи разрезали комнатный свет на тонкие слои. Внутри двери были открыты. Там имелись маленькая гостиная, маленькая спальня, ванная и кухонный отсек в уголке гостиной. Коттедж был завален одеждой, журналами, пустыми бутылками, пепельницами, полными окурков. Женщина спала на кушетке в гостиной. Когда он вошел, она села, откинула назад волосы и расчесала их растопыренными пальцами обеих рук, зевая так широко, что ему было видно, где отсутствуют зубы. Она была в помятых белых шортах и красном топике из мешковины.

— Боже! — воскликнула она. — Когда сплю днем, у меня во рту ощущение как в птичьей клетке. Смахни шмотки со стула и садись, Майк.

Он поднял со стула штаны и журналы, кинул их на другой стул и сел лицом к ней.

— Я принес деньги.

— Я тебе говорила, Птичка, — крикнула она. — Он принес.

— Это мило, — кисло отозвался парень. — По-настоящему мило.

— Так как мы договоримся?

Она снова зевнула и поежилась:

— Как будто ты ходишь по моей могиле. Договоримся? В этом-то и проблема. Договоримся! Это то же самое, что признать, будто кто-то мной распоряжается. Понимаешь?

— Не совсем. Это тысяча баксов. Я швыряю тебе не маленький кусочек, чтоб ты заткнулась.

Вошел Птичка, на мгновение заслонив собой свет в дверном проеме, и прислонился к стене на пороге комнаты. Он пригладил волосы.

— Это все равно сделка, парень. Ты платишь нам, а мы говорим: «Спасибо, сэр, ах, спасибо вам, сэр» — и отваливаем.

— Возможно, мы не совсем понимаем друг друга, — терпеливо произнес Майк. — Или, может, я просто глуп? Я плачу вам, чтобы вы что-то сделали. Чертовски хорошо плачу.

— И тебе наплевать, нравится нам здесь или нет. Тебе наплевать, хотим ли мы уехать, — проговорил Птичка жалобным тоном. — Люди всегда такие напористые.

— Разве вы не уедете раньше или позже?

— Конечно. Когда-нибудь.

— Тогда уезжайте сейчас и получите за это деньги.

— Это значит, мы делаем то, чего хочешь ты, а не то, чего мы хотим, — сказал Птичка.

— Именно за это я вам и плачу, — заорал Майк. — Чтобы вы сделали то, чего хочу я, а не то, что вам бы хотелось.

— Понимаешь? — вздохнул Птичка. — Это давление. Ты на нас давишь. А я этого не люблю. Не важно, куда мы потом поедем, нам придется свыкнуться с мыслью, что единственная причина, по которой мы там оказались, — это то, что ты нас выкинул отсюда.

— Неужели деньги ни черта не значат?

— Это славный кусок, — сказал Птичка.

— Неужели ты не хочешь его получить?

— Конечно хочу!

— Тогда какого черта ты ломаешься?

— Мы с ней все обговорили, — сказал Птичка. — Я не думал, что ты их принесешь. Я сказал: если принесет — ладно. Возьмем их. Вроде как в подарок. Потом, когда ты их нам отдашь, потом мы решим, ехать или нет. Может, уедем, а может — нет. В этом случае — нас никто не выталкивает.

— Я что, похож на придурка?

— Корешок, я не знаю, на кого ты похож. Ты думаешь, она мешает твоему приятелю. Ты хочешь, чтоб ее здесь не было. Ты никогда не думал просто попросить ее по-хорошему, без всяких денег и тому подобного: пожалуйста, уезжай.

— Честно говоря, нет. Но если это то, что вам надо…

— Теперь слишком поздно, корешок. Это надо было сделать с самого начала. А когда не получается, тогда предлагают деньги. Ты сам себя наказал, корешок, когда подумал, что нас можно купить. Так что у тебя теперь только один выход. Оставляй штуку, а мы подумаем.

— Скажу тебе одну вещь, — проговорила Джеранна. — Трой последнее время был занудой, но не вчера, нет. Вчера он был просто чокнутый. Вчера было просто прикольно. Я в газете прочла, что домой он не добрался.

— То есть теперь ты остаешься, даже если я отдам вам деньги?

— Кто-нибудь это сказал? — требовательно спросил Птичка.

— Этот чокнутый Трой хотел подраться с Птичкой. Он один раз прилично врезал Птичке, а Птичка треснул его — бах! — и, богом клянусь, он проехал футов восемь на спине, а потом встал и стал смеяться до слез. Мы вчера чудно время проводили!

— Я не собираюсь вступать ни в какие безумные соглашения по поводу денег. Мне нужно одно — чтобы вы исчезли.

— Как тебе угодно, кореш, — ответил Птичка.

Майк встал и произнес:

— Если я не дам вам денег, вы останетесь здесь дольше? — Он почувствовал себя окончательно запутавшимся.

— Вот как я в данный момент это вижу, корешок: когда мы оба одновременно будем готовы уехать — мы свалим, и я не знаю, когда это будет. Ты не очень хорошо все понимаешь. Въезжаешь медленно.

— У меня такое ощущение, что это все мне снится, — сказал Майк. Он встал, вытащил деньги из кармана и тупо на них посмотрел. Он вздохнул, открыл пакет, медленно отсчитал пять сотен, положил остальное в карман, оставив пять сотен на столе.

— Для чего это? — изумился Птичка.

— Это подарок, — ответил Майк язвительно. — Для двух милых людей. Мне нравятся ваши глаза. Мне нравятся ваши прически.

— И мы можем уехать или остаться? Как захотим? — усмехнулся Птичка.

— Да. Это… в знак неумирающей дружбы.

Птичка осклабился:

— Мужик, вот теперь лучше. Ты исправляешься.

— Приклейте мне золотую звезду на лоб, — ответил Майк устало. Когда он был в десяти футах от крыльца, Джеранна крикнула что-то, он не расслышал. А потом они оба стали смеяться. Майк покраснел. Когда он подошел к фургону, ему все еще слышался смех, слабый и отдаленный. Он со злобой включил двигатель.

«Надули, — подумал он. — Надули на пять сотен баксов. Я — дурак. Я просто не въезжаю. Я не понимаю племенных обычаев. Что это за чертов кодекс чести? И сколько оставил им вчера Трой? Это все равно что пытаться предложить бутерброд с сыром акуле, чтобы она перестала грызть твою ногу».

Он вернулся домой. Дебби Энн еще не было. Трой дремал. Так что Майк пошел, поплавал, заснул на берегу и проснулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как последний кровавый сегмент солнца соскальзывает в Залив.

Глава 8

В пятницу утром он уехал из дома в девять, когда Трой еще не встал, а Дебби Энн завтракала, и отправился повидаться с Мэри. Хотя пик туристического сезона прошел, дорога была забита машинами из Огайо, Индианы, Айовы, Мичигана. Машины были покрыты пылью после долгого путешествия, полки у задних стекол забиты коробками с бумажными салфетками, фруктами, морскими ракушками, масками из кокосового ореха, детскими игрушками, желтым коробками с кинопленкой.

Когда он подъехал ближе к Сарасоте, темп дорожного движения замедлился. Началась извилистая, опасная полоса коммерческих трущоб — киоски с соком, пивные, кафе для шоферов, потрепанные мотели, обшарпанные магазинчики со всякой всячиной, лавки рыболовных снастей, фабрики ракушек, газовые заправки, парки трейлеров, лавки с сувенирами — все объявляли о рискованности своего существования большими дешевыми яркими вывесками, убеждавшими прохожих: «СТОЙ — КУПИ — ПОЕШЬ — ЦЕНЫ СНИЖЕНЫ — РАСПРОДАЖА — ВЫГОДНО — СПЕЦИАЛЬНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ».

Дорога расширилась, когда он въехал в Сарасоту. Он нашел указатель поворота на исключительно сложной развилке, проскочил светофор и двинулся через яркий новый мост к Сент-Армандс-Ки, где коричневые длинноногие девушки прогуливались в коротких шортах и где находилось неисчислимое множество машин с откидным верхом. Он нашел дорогу на Лонгбоут-Ки и проехал мимо нескольких огромных живописных гостиниц вдоль берега Залива. Как раз в тот момент, когда он начал гадать, не проскочил ли он «Ленивую Гавань», он заметил высокую белую с голубым вывеску впереди, с фанерной чайкой, опиравшейся на нее кончиком крыла. Он поставил машину у длинного низкого розового здания, спросил миссис Джеймисон, и ему ответили, что она у бассейна. Он нашел ее в кресле в белом купальнике, который подчеркивал загар, ее длинные ноги были намазаны маслом для загара, на ней были большие черные солнечные очки в коралловой оправе, рядом лежали сигареты, и роман О’Хары пристроился у нее на животе.

— Прошу прощения, мисс, но, мне кажется, мы с вами где-то раньше встречались?

— Ох, Майк!

— Я вообще-то не заигрываю с молодыми девицами, — сказал он, пододвинул кресло поближе к ней и сел.

— Должно быть, это купальник. Я его купила в среду, а вчера, когда гуляла по пляжу, мне свистнул мальчик в возрасте Дебби Энн. Я почувствовала себя ужасно счастливой. Должно быть, это купальник что-то такое делает со мной.

— Возможно, ты тоже кое-что с ним делаешь.

— Перестань сейчас же, или я стану кокетничать. Что происходит, Майк? Как Трой? Ты не думаешь, что мне следует вернуться домой?

Он рассказал ей о Трое, о том, как он ведет себя. Это заняло долгое время. У нее было множество вопросов. Потом он рассказал ей о Джеранне и Птичке, о том, как все там происходило.

— С такими людьми трудно говорить, — сказала она задумчиво.

— Я не умею, во всяком случае. Это подонки. Отбросы! Я видел одного такого же, но помоложе. Он убил своих родителей. Они не разрешили ему взять ключи от машины. Он был возмущен. Когда его забирали, он все не мог понять, из-за чего такой шум. Они не дали мне ключи — я обиделся. Они не имели права не дать мне ключи, понимаете? У меня было свидание.

Мэри продолжала настаивать, чтобы он описал Джеранну более полно. Но слова просто превращали ее в совершенно непривлекательную особу и заставляли Мэри чувствовать себя оскорбленной всей этой историей.

— У меня была возможность подумать о Трое, — сказала она, — и о том, что ты мне о нем рассказал. Я кое о чем размышляла. Я хочу знать, что ты об этом думаешь.

— Рассказывай.

— Может ли человек… такой человек, как Трой… испытывать такой страх перед неудачей, что ему проще самому разрушить все, что он пытался строить, — лишь бы только не дожидаться провала…

— Это мысль. Это может быть правдой.

— Ох, Майк, — сказала она потерянно. — Я не знаю, что и думать.

— Может быть, это была просто пьяная болтовня. И только. — Он почувствовал внезапное, нестерпимое презрение к себе и к своему участию в этом деле. Зачем он тратит свое время, потея на солнце, разговаривая с коричневой красивой женщиной возле туристического бассейна?

— Мы все большие доки по части любительской психиатрии. Что это значит? Что мы знаем? Да Трой просто обыкновенный алкоголик, а мы из этого пытаемся что-то сложное раздуть.

— Это очень важно для меня, Майк.

— Мне не стоило говорить об этом так. Черт! Прости.

— Мне лучше вернуться домой, Майк. Сейчас.

— Не знаю. Я был уверен, что поступаю по-умному. Я чувствую себя так, будто лезу не в свое дело. Может быть, это профессиональное заболевание. Возвращайся домой — оставайся здесь — насколько это важно для тебя?

Она отвернулась от него. Зубы крепко сжаты, горло напряглось. Она заговорила так тихо, что ему пришлось наклониться вперед, чтобы услышать ее:

— Я хочу сказать, что это ужасно важно. Но это будет лишь поза. Благородная Мэри, прощающая и понимающая! Словно собственная моя отретушированная фотография. Это… это не так важно, как было. И никогда больше не будет важно. Больше никогда! Эта грязная женщина! Он ушел от меня, чтобы вываляться в грязи. Значит, меня ему было недостаточно. Я не смогу простить. — Она посмотрела прямо на него, глаза ее сверкали. — Большая часть этого стремления защитить и понять несчастного больного — просто чушь, Майк. — Она стукнула кулаком по обнаженному бедру. — Он сделал мне больно! Он заставил меня испытать стыд! Он обидел меня!

Она наклонилась вперед, перегнувшись в талии, спрятав лицо в ладонях, это была истерика. На другой стороне бассейна женщина с овечьим лицом уставилась на нее, толкнула своего мужа, таинственно что-то прошептала, все еще не отрывая взгляда от с Мэри. Он медленно открыл глаза и тоже уставился на Мэри. В ее слезах чувствовался легкий оттенок детскости, чуть-чуть капризности, но больше всего в них было настоящего страдания женщины, которая вовсе не заслужила этой обиды.

Ему хотелось протянуть руку и прикоснуться к ней, но в то же время oн не хотел сделать небольшую сцену еще более интересной для пары, сидевшей напротив. Он испытывал жалость, думая о том, как легко причинить боль хорошим людям и как невозможно задеть плохих.

Она подняла лицо, сначала пытаясь бороться со слезами, а потом победив их, сказала тихим слабым голосом:

— Я так чертовски устала быть порядочной во всем. Уйти от него было бы легче, чем ты думаешь, Майк. Я… просто ухватилась за эту жалость к нему… За его болезнь. Последнее, что мне осталось, — это быть честной с собой и с тобой.

— Мэри, быть честным — нелегко. Притворяться намного проще. Я скажу тебе вот что. Я восхищаюсь тобой. Я это вышью гладью. Ты можешь повесить на стенку в рамочке. Как «Дом, милый дом».

— Перестань, а то я опять заплачу.

— Хорошо, давай попробуем сменить тему. Теперь я тебе расскажу, как я становлюсь крупным земельным торговцем. Меня называют Майк-Дилер. Я открыл для себя секрет этого развлечения под названием «развитие земельной собственности». Нужно просто ненавидеть деревья. Дерево должно оскорблять твое чувство прекрасного, тогда ты пригоняешь бульдозеры и асфальтируешь к черту все подряд. Потом ставишь там восемьдесят шесть вшивых домишек по сорок тысяч долларов за домик, и ты — в дамках.

Он рассказал ей о своих приключениях. Он заставил ее смеяться. Смех стер морщины у ее глаз, сделал ее заметно моложе. Рассказ занял столько времени, что он сделал паузу, чтобы она сходила и переоделась в желтое платье с открытой спиной, а потом отвез ее в сад-ресторан, где под розовым зонтиком, уплетая нежное филе, он завершил свою историю. Ей было жалко Кори Хааса. Она сказала Майку, что он потрясающий человек. Он ответил, что всегда знал это, но почему-то остальные воспринимали эту идею с трудом. Она сказала, что, если он действительно серьезно собирается рискнуть своими деньгами, ему следует проверить, все ли у него в порядке с головой. И эта фраза имела двойной смысл, и тени снова легли у нее под глазами. Он заявил, что рискнет деньгами, вероятно, из жадности, потому что ему всегда было интересно, как миллионер ощущает сам себя — удовлетворенно или нервозно.

Так что после недолгого молчания, слегка неловкого, они вернулись к основной теме.

— Я не хочу ехать домой прямо сейчас, — сказала она с некоторым вызовом, — даже если бы я чувствовала, что он во мне нуждается — в чем я как-то сомневаюсь. Я нужна сама себе. Я заново знакомлюсь с Мэри.

— Тогда тебе следует остаться.

— Но если я останусь, все ляжет на твои плечи.

— Я постараюсь справиться.

И, пообещав держать ее в курсе дела, он отвез ее обратно в «Ленивую Гавань», а сам поехал на Райли-Ки. Было почти четыре, когда он вернулся. Он посмотрел на пляж перед тем, как свернуть к дому, и увидел, что Трой лежит на солнце в одиночестве.

Он переоделся в плавки, спустился на пляж и сел на корточки около Троя.

— Ты уже похож на человеческое существо, — сказал Майк.

Трой перекатился на живот и приподнялся на локте.

— Сегодня я управился до полудня. Ты ездил повидать Мэри? Я так и подумал. Избавь меня от всяких объяснений, дружище.

— Я не собирался перед тобой отчитываться, дружище.

— Слова были бы знакомые. Я разрываю ей сердце. Я не заслуживаю такой достойной женщины. И так далее.

— Для такого почти стопроцентного мерзавца, как ты, Трой, она — клад. У тебя не только есть друг — чистое золото, то есть я, ты еще и женился на действительно хорошей женщине.

— Все благодаря моей ловкости. Я потрясающий малый. Я герой войны.

— Что касается Мэри, можешь успокоиться, герой войны.

— Как так?

— Как-то парень с нашей улицы купил собаку. Собака недостаточно сильно его обожала. Так что он завел палку и начал ее бить, но по непонятным причинам ситуация становилась все хуже. Он никак не мог понять почему.

— Оставь свои нравоучения.

— Я просто скучаю по дому, Трой. Просто тоскую… Она вернется, как я полагаю. Но все будет теперь по-другому.

— Нечто драгоценное утрачено навеки?

Майк изучающе посмотрел на него:

— Ты потрясающий парень, Трой. Ты просто свинья. Тебе необходим психиатр.

— Каждый, кто с тобой не согласен, больной?

— Скажем так, тебе — нужно лечиться. Ты напуган.

Это слово разрушило маску равнодушного спокойствия, ироничной высокомерности на лице Троя. У него скривился рот. Майк наблюдал, как он пытается взять себя в руки.

— Чем я напуган, дружище?

— Тем, что происходит с тобой. Потому что ты не знаешь, отчего это происходит. Или чем это закончится. И ты знаешь, что закончится это плохо. Ты только не знаешь, насколько плохо. Никто не знает, насколько плохо. Поэтому все трусят, Трой.

— Я напуган. Я болен. Я сел в лужу. Поэтому мне надо выпить. Это естественно, не так ли? — Трой поднялся и пошел к дому.

Майк встал и стал смотреть ему вслед. Трой шагал спокойно. Легкой походкой, вздымая песок. Но мускулы его спины были напряжены. Майк подумал, что он похож на вора, проходящего мимо полицейского.

Майк еще поплавал. Он стоял, отдыхая, в чистой воде. Рыба размером с его бедро, одетая в черно-белый полосатый костюмчик, проплыла мимо медленно, с достоинством. «У тебя дурной вкус в одежде, — сказал ей Майк. — Рыба, ты сама себя сделала. Поэтому не знаешь, как надо одеваться. Покупаешь шмотки по почтовому каталогу из „Плейбоя“, и все твои служащие потешаются за твоей спиной. Найди себе хорошего портного, дружище».

Майк выбрался из воды. Он потыкал себя в живот и решил, что плавание делает его крепким, худощавым, привлекательным. Роденски, солдат удачи. Все будут гадать, кто этот загорелый чужак, с отсветом дальних странствий в глазах.

Подожди, вот Пуговичка увидит…

Он отвернулся и поморгал, глядя на красное умирающее солнце сквозь влагу в глазах.

Потом он вернулся в свою комнату, и когда закрылся в душе, то запел свою любимую песню. Не совсем песню — без особенного мотива. Сначала высокое — бум, бум, бум, бум, а потом ниже — бам, бам, бам, бам. Резонировало хорошо.

~~~

Ширли и Дебби Энн приехали в восемь. Обе они были в шортах, сандалиях и блузках без рукавов — Ширли в темно-зеленых бермудах, блузке в белую и зеленую полоску и золотых сандалиях, Дебби Энн — в светлых шортах, черной блузке и красных сандалиях. Они вернулись с большой неформальной коктейльной вечеринки, устроенной где-то на берегу. Они стояли внутри конуса света, обе высокие — одна темная, другая светлая, — хорошо сложенные, слегка раскрасневшиеся, готовые вот-вот рассмеяться. Зубы блестели, глаза сияли. Майк залюбовался.

Заметив его, обе заговорили одновременно — пискливый голосок Дебби Энн переплетался с мальчишески-хрипловатым голосом Ширли. «Чертовски скучная претенциозная вечеринка… Кормили разными вкусностями, большой стол ломился… А что он отмечает?.. Здесь, что ли, вечеринка?.. Пригласите нас, сэр… Я предпочитаю небольшие компании… Той же отравы, Ширл?.. Включите какую-нибудь музыку… Прелестное освещение… Бедняжку Троя шатает».

Трой действительно ступал нетвердо, но присоединился к танцующим девушкам. А чуть позже с Ширли, в купальнике, который ей одолжила Дебби Энн, он отправился плавать в маленьком бассейне. А тем временем Майк искал подходящие ингредиенты и сооружал чудовищных размеров сандвич. Купание слегка отрезвило Троя, а девушки, хотя и продолжали пить мартини, казалось, сохраняют над собой контроль. Они снова переоделись в шорты и блузки. Музыку выбрали мелодичную, звук убавили.

Когда Майк посмотрел на часы, он с изумлением обнаружил, что было чуть больше одиннадцати. Он какое-то время сидел с Ширли в двойном шезлонге. Они оба переключились на пиво. Ему нравилось разговаривать с Ширли. Они пустились в рассуждения об эзотерике, потом о философии, потом о всякой ерунде: почему самые толстые женщины носят самые короткие шорты и можно ли успешно торговать сигаретами, в которых шестьдесят процентов длины составляет фильтр, а табака на три затяжки. Ничего личного, ничего тяжелого, ничего пошлого. Никаких пьяных бредней. Никаких намеков на флирт. Просто двое собеседников болтают и смеются в тропической ночи, им легко друг с другом.

«Так откуда у меня чувство вины? — спросил себя Майк. — Вот мы уютно устроились здесь, на этом двойном шезлонге, и эти коричневые ноги выглядят очень мило: вытянутые вперед, со скрещенными щиколотками. Вот она слегка согнулась и пристраивает банку с пивом на нежной выпуклости маленького животика. Вот эта черная челка, и вздернутый подбородок, и этот роскошный рот, и она почему-то все время напоминает мне кошку. (Глаза у нее чуть раскосые, нет?) Вот от нее хорошо пахнет, и аромат жасмина чувствуется здесь сильнее. Она просто прелестная девушка, а я, как выразился бы нелюбезный офицер службы безопасности движения, „слегка под влиянием спиртного“. Я флиртую? Нет. Я собираюсь флиртовать? Эта тема для праздных спекуляций. Но такого намерения нет, судья. Не чувствуй себя виноватым, Роденски. Иногда ты меня утомляешь. Иногда ты настоящая старая дама, черт возьми! Роденски, расслабься. В тот год, когда ты узнал, для чего существуют девушки, она соску не могла засунуть себе в рот».

Трой и Дебби Энн были на другом конце веранды, за бассейном, и они тихо и неслышно о чем-то долго говорили, с такой страстностью, от которой Майку было неловко, хотя он не мог понять почему.

— Одно очаровательное событие случилось на скучной вечеринке, Майк, — с улыбкой сказала Ширли с легким оттенком горечи. — Очень загорелый человек лет примерно шестидесяти, хорошо здесь известный, как мне сказали, узнал о том, что мы можем деликатно обозначить как «мой статус». Но я не знала его статуса, который, похоже, можно обозначить как «профессиональный вдовец». Короче, он все время называл меня «моя дорогая». Держался как настоящий добрый дядюшка, понимаешь? Он сказал, что развод — всегда эмоциональный шок. Его зовут Вэн Клай или Вэн Клэй. Что-то подобное. Он сказал, что самое опасное время — когда узел наконец разрезан, и выступил с предложением о том, что мне делать с собой. И как последняя дура — потому что я в самом деле решила, что он довольно милый, — я спрашиваю его, что он имеет в виду. И он говорит, что у него есть чудная маленькая яхта с мотором, настоящая жемчужина, — не такая большая, чтобы один человек с ней не справился, — и он знает Багамы как свои пять пальцев, и это будет для меня превосходной возможностью расслабиться. Мы могли бы поплыть вокруг Ки или через канал и озеро, провести месяц в безделье, переплывая с острова на остров. Он показал бы мне такие места, которые мало кто видел. «Это будет так полезно для вас, моя дорогая». К этому времени наконец до меня дошло, чего он хочет, я стала восторгаться его идеей и говорить, как это было бы чудесно и что моей маме и моему маленькому сыну все ужасно понравилось бы, так же как и мне. И тут он внезапно стушевался… съежился, замолк.

— Ты жестокая девушка. Ты испортила ему все удовольствие. Только подумай, ты могла бы стать игрушкой в руках богача, а когда ты надоела бы ему, он продал бы тебя туземному вождю.

— И я закончила бы жизнь в какой-нибудь дыре в Порт-Саиде, жалкая, сломанная вещь, распевающая свои куплеты морякам всех национальностей. Господи, я в самом деле упустила отличный шанс, правда? Жаль, что я не помню, как зовут старого клоуна. Трой должен знать. Трой? Трой!

Она перекинула ноги через шезлонг и встала.

— Ого! Да они ушли!

Майк тоже поднялся.

— Нам лучше проверить машины. Дело в том, что ни один из них не в состоянии сейчас вести машину.

Но и фургон, и «порше» были на своих местах. Майк взял ключи из «порше» и положил их в карман.

— Может, они просто гуляют по берегу, — сказала Ширли.

Они вернулись к дому. Посмотрели друг на друга, потом в сторону — им было неспокойно.

— Майк, нам не следовало оставлять их…

— Они что, подростки? — раздраженно сказал Майк. — Мы что, их компаньонки?

— Но…

— Я знаю. Знаю. Ты права. Постой здесь минутку.

Он оставил ее там, и с тяжелым, омерзительным чувством проверил хозяйскую спальню, другую спальню в главном доме и, наконец, гостевое крыло. Никаких запертых дверей. Никаких мелодраматических стычек. Он вернулся к Ширли, она сидела, скрестив ноги, на матрасе около бассейна.

— Похоже, что наконец-то мы одни, — сказал он.

— Можно ли подать на нас за клевету потому, что мы что-то подумали? Мне кажется, они просто гуляют по берегу.

Он сел в ближайшее кресло.

— Ты ее знаешь. Я могу только догадываться… На что… насколько далеко она способна зайти? Она его падчерица.

— Я просто беспокоюсь. Это ответ?

— Думаю, да.

— Может быть, вопрос в том, насколько далеко может зайти он.

— В данный момент он старается испортить свою жизнь настолько, насколько это вообще возможно.

— Ox!

— Послушай. Она тебе нравится?

— Не знаю, Майк. Я ей не доверяю. Она забавная. И у нас так много общего. Нравится? Знаешь, это довольно-таки старомодный вопрос, по-моему. Разве люди по-прежнему нравятся друг другу? Они просто терпят друг друга. Мне нравишься ты, Майк. Но с большинством людей я просто держусь настороже и потихоньку снимаю защиту, насколько это возможно. Я больше не понимаю того, что люди делают. Я думала, что понимаю. Теперь я так не думаю. Я не могу представить себя на их месте — вот что. Это мир, полный чужих людей. Мир — огромный круизный теплоход, и ты не хочешь вступать в слишком тесные отношения, потому что круиз скоро закончится. Почему ты спрашиваешь, нравится ли она мне?

— Много лет назад Трой мне очень нравился. Я любил его. Это тоже старомодное слово, если говорить о дружбе между мужчинами. А если ты кого-то любишь, не важно, за что, — ты принимаешь на себя обязательства. Отдаешь частицу себя. Теперь он требует вернуть долг. Мне не нравится Дебби Энн. Я думаю, она может оказаться чудовищем. Мне нравится Мэри. И ты.

— Спасибо, Майк.

— Ширли, я где-то отстал по дороге. Я составлен из устаревших частей. Я реагирую несовременно. Я все еще верю в добро и зло. Хорошо, нам обоим пришло это в голову, как только мы обнаружили, что их нет. Верно? Конечно, с одной стороны, все время случаются гораздо худшие вещи, не так ли? А это ведь инцест только в юридическом смысле, правда? Это сорокалетний мужчина и женщина двадцати трех лет, не связанные узами родства. И я спрашиваю себя, зачем так беспокоиться? Разве в определенных кругах совокупление не такая же обычная процедура, как рукопожатие? Кто вообще станет об этом переживать? Но все это просто бесполезные уговоры, которые на меня не действуют. Может быть, они гуляют на берегу. Может быть, нет. Если они делают то, о чем мы подумали, то я по самое горло наполнен яростным негодованием, праведным ужасом. Я похож на ханжу? Но ведь это гадость. С большой буквы «Г». Роденски — старомодное существо. Вот все, что я хотел тебе сказать.

— Да, это гадость, — сказала она задумчиво, — и не само по себе, а потому, что кому-то от этого будет больно. Мэри, по большей части. Это и есть зло — причинять людям боль.

— Станет ли это общепринятой заповедью? Это ведь важно, не так ли? Разве не должно быть правил поведения? Если Мэри никогда не узнает, Мэри не будет больно. Но ведь таким образом можно оправдать практически все!

— По-моему, ты преувеличиваешь. Конечно, я тоже почувствовала бы себя мерзко, потому что это оскорбление хорошему вкусу. Все равно что наблюдать, как твой партнер в бридж подсматривает чужие карты. Может быть, немного сильнее, потому что затронута эмоциональная область. Может быть, у меня было бы ощущение, похожее на то, которое я испытала, когда увидела, как женщина пинает своего четырехлетнего ребенка и кричит на него при всех.

— Мне не хочется думать, чем это могло бы кончиться для Троя. Человек, презирающий самого себя, способен на омерзительные вещи, Ширли. А она? Думаешь, она способна на такое?

Она зевнула:

— Вопросы становятся слишком сложными, дедуля. Ты так стар и мудр. А вечеринка закончена. И я засыпаю. Так что проводи меня домой, ладно?

— Думаю, что в состоянии доковылять до твоего дома, малышка. Страдая одышкой.

Они вышли в ночь.

Когда они подошли к дороге, она сказала:

— Завтра меня приглашают на рыбалку. Дядя берет с собой. Мы будем ловить королевскую рыбу. Я ненавижу рыбалку. Ты выходил в море на яхте Троя?

— Нет еще. Я только осмотрел ее. Она очень мило выглядит.

— Я тоже на ней еще не плавала. Дебби Энн говорит, это мечта, а не яхта. И очень, очень быстрая.

Позже он вспоминал, с какой непринужденностью вдруг предложил:

— Пойдем посмотрим на нее в лунном свете. Мы можем постоять на перекидном мостике, воображая, что плывем по Багамам. Я покажу тебе места, которые мало кто видел.

— А в теннис ты играешь?

Они прошли наискосок по расчищенному песку широкого двора к бухте для лодок, где «Скиммер III», уютный и тихий, пришвартованный к перилам дока, безмятежно спал в свете звезд. Они почти неслышно двигались по песку. Приближаясь, вдруг уловили характерное поскрипывание, странно знакомый, но не определяемый мгновенно звук, доносившийся сквозь шум прибоя. Когда они были футах в шести от яхты, Ширли схватила его за руку с удивительной силой, заставив остановиться. Она издала свистящий звук. Он посмотрел в ее глаза, темные и широко раскрытые, и внезапно осознал, что этот странный звук доносится из каюты на борту «Скиммера III». Это было поскрипывание яхтенной койки: ритмичное с небольшим ускорением. И это могло означать только одно.

Когда они бросились назад, поспешно, как застигнутые в ночи воры, до них донесся женский стон, подтвердивший их догадки.

Они почти пробежали три сотни ярдов по берегу без единого слова. Потом Ширли остановилась и села на обрыве. Она вытащила сигареты и зажигалку из соломенной сумочки, прикурила одну для него, одну для себя.

— Мило, — проговорила она, и голос ее прозвучал потерянно.

— Мы не можем знать наверняка, что это были Дебби Энн и…

— Ради бога, Майк! Почему ты не провел формального опознания? Возьми у них отпечатки пальцев.

— Хорошо. Мы оба догадывались, зачем они ушли вдвоем. Подозрение подтвердилось. Очаровательная девушка, не так ли?

— Да и он просто ангел.

— У меня дурное предчувствие, Ширли. Мне кажется, что случатся нехорошие вещи.

— Уже случились, ты хочешь сказать?

— Я не знаю, что я хочу сказать. Просто, по-моему, Мэри заслуживает гораздо лучшего мужа и гораздо лучшей дочери.

— Да, это повод для сплетни на Райли-Ки.

— Собираешься их распространять?

— Не хочешь получить в глаз, Роденски?

— Я только спросил, Ширли. Я не понимаю, как об этом могут узнать?

— Не надо много ума, чтобы заметить особые отношения между мужчиной и женщиной, когда видишь их на людях. Это всегда видно. Люди всегда догадываются. Они либо слишком уж непринужденно ведут себя друг с другом или слишком напряженно. Мэри почувствует это сразу же. Паскудное дело, Майк.

— Паскудное!

Она зарыла горящий кончик сигареты в песок и встала.

— Теперь тебя ждет долгая прогулка.

— Почему?

— Мне так хотелось спать, что я думала сразу же вернуться домой. Но этот… нежный мелкий эпизод взволновал меня. Мы прогуляемся до самого дома Теннисонов. Ладно?

— Хоть до самого клуба, если хочешь.

— Я не настолько обеспокоена.

— Разговаривать будем?

— Я скажу тебе, когда можно будет начать, Майк. Я ужасно раздражительна. Извини. Дай мне немножко времени, и все будет в порядке. Сейчас я чувствую себя выпачканной в грязи, как будто это я только что была на яхте. Думаю, я не смогу больше дружить с Дебби Энн.

— Я рад…

И они пошли в молчании не так быстро, как раньше, по остывающему песку, мимо дома Теннисонов, вниз по длинному широкому пустынному пляжу. Ночь была очень тихой. Ветви пальм казались вырезанными из черного металла, с серебряной отделкой по краям. Пляж напоминал гипсовую декорацию старинного мелодраматического фильма.

Майк начал приходить в себя, по мере того как они удалялись от жилых домов. Она рядом с ним шла спокойно и неслышно, их лунные тени на белом песке казались черными.

Потом она издала слабый звук, словно шмыгнула носом. Когда звук повторился, он посмотрел на нее и увидел, что она идет со склоненной головой, слегка ссутулив плечи.

— Эй! — тихо произнес он и остановился.

Она повернулась к нему, неохотно подняла лицо, и он заметил на нем следы слез.

— Эй, девочка, — мягко проговорил он. Этот тон был его ошибкой.

Она сморщилась, издала глухой стон и бросилась к нему на грудь, прижалась, всхлипывающая и шмыгающая ему в ухо, вздрагивающая в кольце его тяжелых рук. Он слышал ее заглушенные вздохи, прерывистое дыхание, невнятное бормотание.

Он говорил какие-то традиционные утешительные слова. Ну, перестань. Ладно, ладно. Все уладится. Ну, ну. Не переживай так, милая. Он гладил ее стройное плечико и тыльной стороной большой неуклюжей руки прижимал ее к себе.

Она была мягка и благоуханна. Всхлипывающая, беззащитная женщина неотразимо привлекательна.

Майк Роденски не смог бы точно указать конкретный момент метаморфозы. Он только знал, что, пытаясь утешить всхлипывающую молодую женщину, чувствовал себя сначала совсем как отец, ожидающий, когда все успокоится. Он был очень доволен, когда она начала успокаиваться. Но в какой-то момент все изменилось. Это были новые взаимоотношения. Может быть, их губы встретились случайно. Но это произошло. Ее губы оказались на его губах: зовущие, теплые, мягкие, настойчивые. Его руки двигались уже не для утешения, но с другой целью. Ее пальцы вонзались в его спину. Ее бедра начали пульсировать, ее груди затвердели и прильнули к нему, его правая рука скользнула, чтобы обхватить ее бедро. Великая стихийная сила захватила их, принуждая забыть обо всем на свете.

Где-то на периферии его мозга вовсю звучали сигналы тревоги, но — тщетно.

— О боже, боже, боже! — повторяла она, задыхаясь.

— Я не… Я не собирался… Я не имел в виду…

— О, Майк!

— Слушай. Не надо опять плакать. Прошу тебя. Не плачь.

— Я не буду плакать.

— Это был просто случай, мы забылись. Хорошо? Никто не виноват.

— Это несчастный случай, который рано или поздно должен был случиться. Чем же я лучше Дебби Энн? О господи!

— Пожалей себя. Это звучит ужасно. Ты не виновата, и я не виноват. Господи, разве мы этого хотели? Что за дьявольская сегодня ночь! Слушай, Ширли. Оглянись вокруг. Лунный свет, тропическая ночь, пляж… Мы немного пьяны.

И вдруг, к его удивлению, она засмеялась. Искренне и весело. Без малейшего намека на истерику. Он почувствовал себя обиженным и возмущенном. Не надо смеяться над маленьким лысым человеком, милая. Это невежливо. Потом он понял, что она смеется над ними обоими, и осознал, что это было действительно смешно, как-то по-особенному смешно, так что он тоже засмеялся, и смеяться было приятно. Когда они шли обратно к дому Теннисонов, смех все время возвращался, но каждый раз он становился все короче и короче, и к тому времени, когда они добрались, все закончилось.

— Какая безумная, безумная ночь, Майк!

— У меня случались вечера и поспокойнее.

— Я бы хотела в тебя влюбиться, Майк. Думаю, у меня бы получилось. Мне кажется, это было бы нетрудно.

— Даже и не думай об этом. Пожалуйста. У меня и так достаточно проблем.

— Хорошо. Я не буду в тебя влюбляться. Знаешь, я себя сейчас чувствую так хорошо, как мне не доводилось на протяжении многих-многих месяцев. Слезы и смех. Терапия. С этого момента у меня все будет хорошо, Майк. С этого момента я не стану относиться к себе настолько серьезно.

— Это разумная программа.

— И меня давно так не целовали. Это в некотором смысле внушает уверенность.

— Как будто ты в этом нуждаешься.

— Спасибо, Майк.

— Не за что.

— Спокойной ночи, Майк. Если я смогу чем-то помочь в этой… ситуации у Джеймисонов, дай мне знать.

— Разумеется. Спокойной ночи, Ширли.

Он пошел обратно один, довольно медленно, совсем не замечая красоты этой ночи, размышляя про себя: «Я целовал хорошенькую женщину. Ничего больше не произошло. Я мог бы пойти гораздо дальше. Но мне это не так уж легко. Я не Трой. А почему, собственно, я не могу чувствовать себя непринужденно в подобной ситуации?»

Вернувшись домой, он взял стул с крыльца и, поставив его на пляже, сел лицом к Заливу. Он начал неторопливый разговор с Пуговичкой. Что ты об этом думаешь, детка? Думаю, что ты все еще позволяешь людям пользоваться тобой, Майк, ягненочек. Навешивать на тебя свои проблемы. Проклятие Роденски. Хорошо, позволяю, но им нужна помощь, им нужен друг, и мне все равно немногое удается сделать. А как насчет Ширли? Что ты хочешь, чтобы я сказала о ней, Майк? Она молодая, и хорошенькая, и достаточно неглупая, и основательно запутавшаяся. Не воспринимай ее как проблему. Тебе нужен кто-то рядом, Майк. Человек, с которым тебе было бы хорошо. Ладно, а как насчет того, что в один прекрасный момент я обнаружил, что готов взгромоздиться на нее? Знаю, что рано или поздно ты заговорил бы об этом, Майк. Чего ты ищешь, утешения? Отпущения грехов? Я-то определенно могу подтвердить, что ты никогда не относился легко к этим отношениям. Но ты не получишь от меня никаких заранее выданных индульгенций или прощения. Время твоего воздержания исключительно твоя собственная проблема, мой мальчик. Теперь, когда мое отношение к этому… весьма отстраненное, тебе придется решать все самому. Но могу тебе сказать, ты никогда не был дешевкой — если тебе это поможет. Спасибо, девочка, но это не совсем то, чего я хочу. Я знаю, Майк.

И он задремал, а когда открыл глаза, то мир изменился. Он чувствовал себя слегка замерзшим и спокойным. Наступил серый рассвет. Он зевнул, потянулся, поскреб пальцами щетину на подбородке и оттащил кресло обратно на крыльцо. На востоке виднелась красная полоска. Он чувствовал себя совершенно расслабившимся, немножко самоуверенным и даже чуточку бесшабашным.

Достаточно бесшабашным или же, как он признался себе позднее, достаточно безумным, чтобы пробраться на «Скиммер», влезть на борт с большой осторожностью и, двигаясь по боковой палубе на цыпочках, заглянуть в каюту. Света было еще недостаточно, чтобы он мог четко все различить. Но он и не хотел видеть все в подробностях. Он посмотрел в окно каюты. Они лежали на койке, прижавшись друг к другу, с одеялом поперек бедер. Трой храпел во сне. Майк видел бледные сплетенные конечности и понимал, что они спят в обнимку.

Трогательная сцена, подумал он. Он отошел, криво улыбаясь. Потом быстро зашагал к себе в комнату, лег в постель и провалился в сон, как в угольную шахту.

Глава 9

В одиннадцать часов утра в воскресенье, когда Майк пил вторую чашку кофе и только собирался закурить первую за день сигару, на веранду вышла Дебби Энн и присела к нему за маленький столик. Она без умолку говорила и улыбалась сердечной приветственной улыбкой. На ней были голубые льняные шорты и белая рубашка мужского покроя с длинными рукавами.

— Дюрельда сказала мне, что ты ешь за троих. Она тобой очень довольна. Я способна утром засунуть в себя только горячий чай и маленький тост.

— Может, ты просто вчера перебрала?

— У-гу! Основательно.

Он посмотрел на нее с удивлением. Она казалась очень молодой, свежей девушкой хорошего здоровья. На вид ей можно было дать лет семнадцать. Он вгляделся попристальнее. Нет, все же заметно, что у нее была бурная ночь. Ее губы были распухшими и помятыми. Под глазами виднелись темные тени. Царапина на горле исчезала в вороте рубашки. И он заметил, что, садясь, она чуть поморщилась — боль в ноге?

Маленькая кобылка вынесла долгую ночную скачку с лихим наездником. Он усмехнулся. Он также уловил в выражении ее лица оттенок самодовольства, может, это был вызов. Она была как гадкий ребенок, который, изображая совершеннейшую невинность, рассчитывает избежать порки.

Дюрельда подала чай и тост и вернулась на кухню.

— Субботние вечера меня утомляют, — сказала Дебби Энн. — Как-то это нужно изменить.

— Мы потеряли ваш след около одиннадцати.

Она подняла брови:

— О, правда? А мне казалось, что вы настолько поглощены друг другом, что и не заметите, если мы исчезнем.

— Она славная девушка. С ней приятно говорить. Но «поглощены» вовсе не то слово. Извини. Мне хотелось бы вызывать восторг у юных дам, но у меня не получается.

— Может быть, тебя недостаточно поощряют?

— Куда вы ходили?

Она откусила тост. Она не торопилась отвечать.

— Ну, мы погуляли туда-сюда по берегу, чтобы Трой протрезвел. Да и мне это было необходимо, если уж честно говорить. А потом мы немного поплавали под луной. Ничего особо выдающегося. Трой уже встал?

— Я его не видел.

— Он будет опять мучиться похмельем. Не так сильно, как в прошлый раз, но все равно довольно основательно.

— Кого ты пытаешься обмануть, Дебби Энн? Меня, себя, Троя или свою мать? Или всех на свете?

Она брякнула чашкой о стол и уставилась на него:

— В каком смысле обмануть? Ничего не понимаю. — Ее широко открытые глаза были совершенно невинными.

— Перед тем как Ширли ушла домой, мы отправились поближе посмотреть на яхту в лунном свете.

— Ох, — тихо произнесла она. Было видно, как под загаром она густо покраснела. — Ох! Неловко получилось, дружище.

— И только? Просто неловко?

Сузив глаза, она проговорила:

— Чего ты от меня ожидаешь? Что я буду рвать на себе волосы? Биться головой о стену?

— На это я не рассчитываю, но, может быть, тебе могло бы быть просто стыдно? Ты способна чувствовать себя слегка виноватой?

Она пожала плечами:

— Пожалуй, нет. Было бы лучше, если бы никто об этом не знал. Но ты уже знаешь. И я предполагаю, что осуждаешь меня. Ничего хорошего в этом нет, но все же это и не конец света.

— Хорошо. Это не конец света. С этим я согласен. Но это грязные отношения. Позорные.

Ее ухмылка все еще не сходила с лица.

— Рассуждения на тему морали в такую рань? Да ладно, Майк. Расслабься. Это просто еще одна случайная связь. Только и всего. Никто не виноват. К этому шло уже довольно давно. Старая как мир история. И рано или поздно это должно было случиться и случилось. Это на самом деле не имеет никакого значения, Майк.

— Для Мэри?

— Ее брак испорчен до крайности, и ты знаешь это так же хорошо, как и я. Что она потеряла этой ночью? Ровным счетом ничего.

— Я все гадаю, что она сказала бы на это?

— Ох, Майк, ну в самом деле! Неужели не догадываешься? Если она когда-нибудь об этом узнает — а я надеюсь, этого не произойдет, — я точно могу сказать, как она будет реагировать. Даже если бы я сделала подробнейшее признание, она не стала бы слушать. Она объяснила бы все так: ее бедная детка пытается скрыть, что ее изнасиловали в пьяном виде. О, семейная честь! О, какой скандал! Тебе я признаюсь, что это было довольно подло и в основном по моей вине — черт, полностью по моей вине, — и, вероятно, лучше было бы, если б этого не случилось. Но это произошло, и с этим ничего не поделаешь. Может ли это случиться опять — может, а может и нет, кто знает? Но ты не должен вести себя так, будто я какая-то преступница или вроде того.

Он нахмурился, изучающе глядя на нее:

— Мне кажется, я не понимаю тебя. Ты выглядишь скорее лукавой, чем порочной. Но ты способна на порочные, ужасные поступки. Ты — опасный, жестокий человек, никого не щадящий. Ты способна даже оправдывать свои действия.

— А почему бы и нет? Это большой суровый мир. В нем происходит много неприятных вещей.

— Думаю, это оттого, что ты пустышка, — сказал он. — Пустышка в том смысле, которого ты никогда не поймешь. В тебе нет даже ростков морали. Ты ведь и слова-то этого не знаешь?

— Это напоминает мне беседы в церкви.

— Хорошо. В тебе нет совести. Но жалость к матери?

Она посмотрела на него с откровенным недоброжелательством:

— Хватит, я все поняла.

— Что поняла?

— Всю эту твою нравоучительную бодягу. У тебя ничего не вышло с Макгайр, да? Поэтому ты заделался таким праведником? А я гадкая девчонка. А если бы у тебя все получилось, друг мой, ты не сказал бы мне ни одного слова, так? Как мне жаль тебя, миленький.

Она засмеялась, и он почувствовал, что она старается, чтобы смех звучал совершенно естественно, но в глазах у нее не было смеха. В них была настороженность. Смех показался ему еще более искусственным, когда прекратился.

— Мы не понимаем друг друга, — сказал он. — Слова для нас с тобой имеют разный смысл. Это заставляет меня бояться за моих мальчиков. Я не хотел бы, что бы они выросли похожими на тебя, Дебби Энн.

— Я — реалистка. А ты живешь в выдуманном мире.

— Ты уверена в этом?

— Совершенно уверена.

Он поднялся и посмотрел на нее сверху вниз. Яркое солнце блестело на столе и в ее волосах. Она взглянула на него холодно, с уверенной полуулыбкой.

— Дорогуша, — сказал он. — Остается надеяться, что не случится ничего, что разбудит тебя. Потому что, если ты когда-нибудь проснешься, тебе придется посмотреть на себя в зеркало. И тебе не понравится то, что ты увидишь. Вот все, что я могу тебе сказать.

Он чувствовал, что если бы она могла дотянуться, то вцепилась бы ногтями ему в лицо.

— Должно быть, очень удобно жить таким святошей? Знаешь, никто никогда ничего для меня не сделал. Я буду вести себя так, как мне хочется, черт побери. У меня нет ни перед кем никаких обязательств.

— Тебе приходится добывать кусок хлеба в поте лица? Да, жизнь твоя нелегка.

— Я вообще не понимаю, к чему весь этот…

Он не слышал остального, потому что ушел, почувствовав, что его от всего этого просто тошнит. Он пошел в гостевое крыло и вымыл руки. Он злился на себя за то, что начал этот разговор с ней. Что-то происходит с людьми. С молодежью. «Может быть, — думал он, — мы что-то отняли у них и не дали ничего взамен? Может быть, человеческая природа действительно меняется каждую тысячу лет и теперь наступило время радикальных перемен. Мне это не нравится. Понятно теперь, отчего вымерли динозавры. Появилась стая шустрых мелких млекопитающих, которые поедали яйца динозавров. Им было наплевать на динозавров. Им просто нравилось есть яйца. Интересно, что с ними случилось, когда все яйца кончились?»

~~~

Он попросил Дюрельду сообщить, когда встанет Трой, но было уже два часа, когда она пришла на пляж и сказала, что хозяин проснулся. Разъяренная Дебби Энн уехала куда-то на своей машине. Как-то так получилось, что все узнали о том, что воскресным развлечениям у Джеймисонов пришел конец. По пляжу туда-сюда гуляли соседи, но никто не заходил в дом выпить.

Он дал Трою несколько минут, а потом пошел в дом. Трой сидел на веранде и пил черный кофе. Он был чисто выбрит, одет в свежие брюки и накрахмаленную спортивную рубашку. Его глаза были налиты кровью, и его так трясло, что он с трудом мог прикурить сигарету.

Майк сел за столик и сказал:

— Еще одно приятное пробуждение?

— Вроде того…

— На пляже полно народу.

— Неужели?

Майк испытывал неловкость в его присутствии. В Трое чувствовалась необычная отстраненность. Паузы между его автоматическими репликами были слишком долгими. В глазах было странно напряженное выражение, почти как у слепого. Майк неожиданно осознал, где он видел подобный взгляд. Такой бывает у людей в состоянии шока. Однажды он приехал на место происшествия сразу после того, как оно случилось. Мужчина врезался в осветительную мачту. Она искорежила пассажирское сиденье, насмерть убив его жену. В машине находилась стопка буклетов, рекламных объявлений для маленького бизнеса, которым они занимались. Буклеты были разбросаны по всей улице. Человек выбрался из машины. Его правое запястье было, очевидно, сломано. Левой рукой он медленно, аккуратно подбирал буклеты, один за одним. Когда Майк подошел, чтобы его остановить, он посмотрел на него примерно с тем же выражением, которое сейчас было у Троя.

— Мне кажется, мы никогда не доберемся до той терапии, о которой ты говорил вчера вечером, Трой. — Майк услышал собственный голос, странно бодрый, нарочито непринужденный.

— …Терапии?

— Ты собирался напиться, чтобы вспомнить «момент истины» или как ты там это называешь?

— …Неужели?

— Да. Мне кажется, это не помогло.

— …Да. Кажется, не помогло.

— Ты в порядке?

— …Я? В порядке. А что?

— Не знаю. Ты какой-то безжизненный.

— …С похмелья, я думаю.

— Какие у нас на сегодня планы?

— …Планы?

— Что мы собираемся делать?

— …Я не знаю.

— Пойдешь со мной на пляж?

— …На пляж? Нет. Нет. Не думаю. Я… я уезжаю.

Трой встал, довольно медленно повернулся и пошел через гостиную, в направлении хозяйской спальни. Он подергивался на ходу, по его походке чувствовалось, что координация у него нарушена.

— Куда ты уезжаешь? — требовательно спросил Майк. Трой не ответил. Майк пошел за ним в спальню. Трой достал из стенного шкафа чемодан и открыл его, положив на кровать Мэри. Потом подошел к бюро и стал выбирать вещи из верхнего ящика.

— Куда ты собираешься?

— Подальше отсюда.

— Почему?

— Пора мне убираться отсюда.

— Трой. Трой! Подожди минуту.

Трой положил стопку рубашек в чемодан и выпрямился.

— Ты не сможешь меня остановить.

— Что ты исправишь своим бегством?

— Ты не поймешь, Майк.

— Полагаю, что знаю больше, чем ты думаешь. Ты был пьян. И это была ее идея, не твоя. Он поймала тебя в ловушку.

Трой уставился на него. Отстраненность исчезла с его лица. Оно исказилось в мучительном мышечном спазме.

— Не помню, чтобы мы рассылали приглашения…

— Это была случайность. Ширли и я пошли посмотреть на яхту.

— А она… знает, что ты там был?

— Да. Ее это не сильно огорчило. Я пытался поговорить с ней. Но не смог до нее достучаться.

Трой посмотрел на свой кулак.

— Я думал, Джеранна пала так низко, что ниже невозможно. Я пользовался Джеранной как палкой, чтобы наказать Мэри. Не знаю за что. Может быть, за то, что она такая чертовски хорошая. Но это с Дебби Энн — это слишком! Мне нужно убраться отсюда.

— Ты боишься, что это может случиться опять?

— Она сказала, что плавание отрезвит меня. Она отвернулась. Я разделся догола и вошел в воду. Я медленно проплыл пару сотен футов. Когда я остановился, она была уже рядом со мной и смеялась этим своим чертовым тоненьким детским голоском. Она потянула меня под воду. Я стал гоняться за ней и поймал. Мы много смеялись. Конечно, я был пьян. Но я понимал, что делаю. Я не полностью отключился. Когда мы вышли из воды, то даже не попытались одеться. Мы подхватили одежду и отправились прямо на яхту. Я не могу тебе передать, как она выглядела, Майк, — обнаженная, совершенно мокрая, смеющаяся в свете луны. Я знал, что этого делать нельзя — хуже ничего не придумаешь. Но мне было на все наплевать. Я сказал себе, что это ничего не значит для нее — судя по тому, как она все время смеялась.

— Ты уезжаешь, чтобы это снова не повторилось?

— Нет.

— Тогда почему?

— Чтобы не убить ее. Я проснулся первым рано. Я чуть было этого не сделал. Я положил руку ей на горло. Я разбудил ее. Но я не смог этого сделать. Может быть, я и во второй раз не смогу — чертовски хочется. И наконец, наступит момент, когда, вероятно, я это сделаю. Мне нужно убраться отсюда.

— Куда ты поедешь?

— Не знаю. К Джеранне, может быть.

— Что я, по-твоему, скажу Мэри?

— Скажи, что для нее так будет лучше. Скажи, чтобы она развелась со мной, как это сделала Банни.

— Ты не виноват.

— Она моя дочь, Майк!

— Падчерица.

— И это было просто здорово, Майк. Просто здорово — вчера ночью. Здорово — сегодня утром. Она действительно хороша. — Выражение невероятно зверской издевки исказило его лицо. — Попробуй, когда захочется. Это бесплатно. Платит хозяин. Будь моим гостем.

Майк молча наблюдал, как Трой собирал вещи. Может быть, это неплохое решение? Это мог бы быть самый простой выход для Мэри. И из них троих теперь только о ней одной и следует думать.

— Как насчет земельного проекта, Трой?

— Я пойду завтра к юристам и перепишу свои акции на Мэри. Может быть, ей удастся что-то спасти. Больше нет ничего… что я мог бы ей передать. Ни одной проклятой вещи. — Он достал кошелек и заглянул в него. — У тебя есть какие-нибудь деньги?

Майк проверил.

— Шестьдесят баксов. Тебе нужно?

— Обратно ты их не получишь.

— Не важно. Бери.

Трой убрал деньги. Он было протянул руку, а потом отдернул ее назад.

— В этом чертовом жесте нет вообще никакого смысла. Он ничего не значит. Мне не нужна твоя дружба, Майк. Я не хочу никаких обязательств.

— Хорошо. Значит, и этому тоже конец. — Он поколебался. — Ты собираешься взять машину?

— Нет.

— Я могу подвезти тебя до Равенны?

— Нет.

— До свидания, Трой.

Трой посмотрел на Майка — скорее, сквозь него — и вышел. Майк медленно пошел следом за ним, твердя себе, что ему наплевать. Он боролся со своим чувством сопричастности.

Вот идет Трой Джеймисон — уходит из своей жизни: пиджак на руке, под тяжестью чемодана провисло плечо. Слишком запутавшийся, чтобы стремиться выжить. Бывают времена, когда прирожденные мерзавцы, стопроцентные сукины дети превосходно устраиваются. Они процветают. И слава богу, процветают и другие — сильные и добрые. Такие, как Мэри. Но такие, как Трой, всегда проигрывают. Потому что они «серединка на половинку». Ни то ни се. Хорошая часть в них никак не может ужиться с той, что от сукиного сына.

Следовало бы производить такую операцию: удаление «сучности». Скальпель, зажимы, швы, глубокая анестезия. В зависимости от того, какая половина преобладает, — другая часть удаляется. И все выживают. И существуют два типа людей. Энергичные, полные энтузиазма, жизнерадостные сукины дети. И скучные Иисусики.

Мир станет однообразным. Нет, повременим пока с операцией…

Он вышел на тропинку. Когда он был в пятнадцати футах от дороги, он увидел сквозь огромную виноградную лозу Троя, шагавшего на юг с чемоданом в руке. Воскресный полдень. Невозможно сыграть трагедию, подумал Майк, без какого-то гротеска, без легкого намека на клоунаду. Каждый человек — комедиант для себя. Смешной мальчик положил в свою забавную сумку плюшевого медвежонка и игрушечный пистолет и убежал из дома.

Сквозь зеленые ветки он увидел подъезжавшую машину и узнал «порше» — верх у него был откинут, — Дебби Энн сидела за рулем, волосы были повязаны ярким шарфом.

— Не останавливайся, — сказал он вслух. — Не останавливайся, девочка.

На мгновение ему показалось, что она так и сделает, — она проехала мимо Троя, но вдруг остановилась и стала очень умело подавать назад, еще назад. Она приблизилась к нему, они обменялись парой слов. Потом она прибавила скорости, проскочила ярдов двадцать, вылезла из машины и стала его дожидаться.

Когда Трой подошел к ней и поставил на землю чемодан, Майк бросился бежать. Он не помнил, когда последний раз ему приходилось бежать так быстро. Ему нужно было преодолеть триста ярдов, у него не было на это сил.

Он был от них ярдах в пятидесяти, когда Трой ударил ее. Хотя левый глаз Майка заливал пот, видел он четко. Это не было шлепком. Это не было пощечиной, какими обычно обмениваются разъяренные любовники. Это был удар безжалостного и умелого профессионала — несмотря на то что бил он с правой руки. Локоть прижат. Точно рассчитанное время, правильная поза: пятки упираются в землю, чтобы в удар вложить всю силу ног, спины и плеч. Резкий рывок вперед, кулак выдвигается примерно на десять дюймов, вступает в контакт, и тут же — второй удар, такой быстрый, что у нее не было ни малейшего шанса пригнуться, или отступить назад, или хотя бы поднять руки.

Раздавшийся звук заставил его похолодеть. Такого же эффекта можно достичь, если взять нейлоновый чулок, плотно набить его сырой рубленой печенью, а потом, три раза крутанув вокруг себя, стукнуть им о каменную стену.

Дебби Энн приподняло и отбросило — она двигалась медленно, как кукла. Она приземлилась спиной на капот «порше» и лежала там почти неподвижно какое-то мгновение, прежде чем съехала вперед, вниз по тупому носу «порше», сделав один полуповорот, ударившись лицом о дорогу из песка и ракушек. Одна ее рука была трагически заломлена, другая вытянута над головой, ноги были раскинуты в разные стороны, все тело выглядело таким жалким.

Прибежал Майк, задыхаясь и бормоча проклятия. Трой мельком посмотрел в его сторону, но не на него. Он массировал костяшки пальцев на правой руке. Он взял чемодан и пиджак и пошел дальше, пошел на юг, не оборачиваясь.

Когда Майк встал на колени возле девушки, рядом неожиданно оказались четыре человека. Он не заметил, как они подошли. Это была пожилая пара в купальниках: оба коричневые, голенастые, седоволосые. Он помнил, что видел их в клубе, но не познакомился с ними. Другая пара была Мардж Лэйберн и ее муж. Все произошло почти перед их домом.

— Это Дебби Энн, — завопила Мардж. — Что случилось? Куда идет Трой? Что с ней случилось?

— Я врач, — с тихой властностью произнес коричневый голенастый мужчина. — Если вы освободите для меня место, сэр…

Майк с радостью уступил ему дорогу. Старик опустился на колени, уверенно нащупал пульс.

— Ее машина ударила? Она с нее свалилась? — требовательно вопрошала Мардж.

Врач сел на корточки.

— Я на пенсии. У меня нет лицензии для практики во Флориде. Я бы сказал, однако, что в данном случае будет неразумно дожидаться, пока приедет «скорая помощь» из Равенны. Я не хочу двигать ее больше, чем это необходимо. Мне нужно что-то, что мы сможем использовать как носилки: что-то жесткое, подушка, пара одеял и фургон. Быстро!

Мардж перестала задавать вопросы и деловито занялась организационными моментами. Когда она и ее муж поспешно ушли, врач мягко взглянул на Майка и сказал:

— Вы тоже видели, как он ее ударил?

— Да.

— Наше внимание привлекло то, как вы бежали, и мы видели, как это случилось.

— Ужасно, — пробормотала жена доктора.

— Может быть перебит позвоночник. Именно поэтому я хочу, чтобы мы были крайне осторожны. И несомненно, у нее шок. Вы видите, как обильно она начинает потеть?

Мистер Лэйберн прибыл со сломанной армейской раскладушкой. Доктор сказал, что она великолепно подойдет. К тому времени, когда они разложили раскладушку и поставили около пострадавшей, Мардж Лэйберн подогнала большой фургон-«бьюик». Рядом остановились три машины. Вокруг собралось человек двадцать, они выглядели оживленными и заинтригованными, перешептываясь и делясь домыслами друг с другом.

Доктор тщательно инструктировал Майка и Мардж Лэйберн, где и как надо ее держать, что делать, когда он подаст знак перекатить ее на раскладушку, сам он осторожно взял в руки ее голову.

— Начали, — сказал доктор, и они уложили девушку на раскладушку. Майк издал невольный возглас ужаса, когда увидел ее лицо. Вся левая сторона была окровавлена и гротескно вдавлена внутрь. Пыль и кусочки ракушек прилипли к ранам. Другая половина лица была мыльно-серого цвета и покрыта капельками пота. Растоптанные ракушки и пыль попали и на ее полураскрытые губы. Майк и мистер Лэйберн, вместе с четырьмя добровольцами, осторожно просунули импровизированные носилки в заднюю часть фургона. Доктор подоткнул вокруг нее два одеяла. Он пристроил подушку так, чтобы свести движения головы к минимуму.

— Поезжайте очень аккуратно, здесь плохая дорога, и очень осторожно делайте повороты, — сказал доктор, инструктируя мистера Лэйберна. Он повернулся к Майку: — Вы, сэр, и дама можете ехать сзади вместе с ней. Подъезжайте прямо ко входу экстренной помощи. Если вы позволите мне зайти и воспользоваться вашим телефоном, они будут предупреждены. Они приготовятся, чтобы немедленно начать действовать.

— Идите, конечно. Телефон находится рядом с входной дверью, с левой стороны, — кивнула Мардж.

К Майку подошел молодой, человек и сказал:

— Я знаю Дебби Энн. У нее в машине ключи. Я могу отогнать машину в гараж. Хорошо?

— Большое спасибо.

— Что с ней случилось?

— Она упала.

— С вершины вон той сосны?

Майк сел в машину. Движение на трассе было плотным и очень медленным, его это бесило, и он продолжительными призывами клаксона «бьюика» постарался привлечь внимание патрульной машины, направлявшейся в противоположную сторону. Через минуту она уже ехала за ними, включив сирену. Майк показал на Дебби Энн. Когда патрульная машина догнала их, Майк выкрикнул: «Больница Равенны!» — и увидел, как патрульный кивнул.

Сирена открыла перед ними дорогу. Мардж, очень собранная, держала плечи Дебби Энн, а Майк придерживал ее за бедра. После одного крутого поворота, когда им с трудом удалось сохранить неподвижность раненой, Мардж послала Майку заговорщицкую, нахальную улыбку, и он с невероятным изумлением обнаружил, что эта женщина, вероятно, могла бы ему понравиться.

В больнице их уже ждали с приготовленной бутылкой плазмы.

Когда Чарли стал отгонять машину на больничную стоянку, Мардж и Майк направились в комнату ожидания.

— Я в сомнениях, стоит ли мне позвонить Мэри до того, как мы узнаем все подробности, — сказал он.

— Разумеется, позвоните, мистер Роденски. Ей нужно будет приехать сюда в любом случае. Ребенок очень сильно пострадал.

— Пожалуй.

— Это сделал Трой, не так ли?

— Она упала.

— Последнее время он был такой странный.

— Пойду поищу телефон.

Ему сказали, что миссис Джеймисон, вероятно, около бассейна. Не может ли он подождать минуточку. Минута тянулась очень долго, потом она наконец подошла к телефону:

— Хэлло? Ох, Майк! А я подумала, что это Трой. Не знаю почему. Как дела?

— Мэри, я не могу придумать никакого способа помягче сообщить об этом. Я в больнице Равенны. С Дебби Энн случилось несчастье. Я думаю, что тебе лучше немедленно приехать сюда… Мэри?

— Я тебя слушаю, — ответила она. — Это все проклятая машина, не так ли? Она ездит как сумасшедшая. И она… умерла?

— Она не умерла! — разъяренно крикнул он. — И дело не в машине. Она… упала и разбила лицо.

— Упала? Дебби Энн?

— Да. Они сейчас занимаются с ней в реанимации.

— Трой вместе с тобой? Почему Трой не позвонил мне?

— Мы можем поговорить об этом потом, когда ты сюда приедешь. Кто ваш семейный доктор?

— Сэм Шерман, но Дебби Энн не обращалась к нему годами. Но все-таки будет лучше, если ты ему сообщишь, мне кажется. Я не пониманию, как она могла?.. Наверное, мне надо взять себя в руки. Я приеду очень скоро, Майк.

— Не волнуйся. С ней все будет в порядке.

— Она… изуродована, Майк?

— Это поправимо. Она… ты ей нужна здесь.

— Скажи ей, что я еду, Майк.

Он вернулся в комнату ожидания. Мардж и Чарли посмотрели на него.

— Как она восприняла это? — спросила Мардж.

— Неплохо. Она уже едет сюда на такси.

— Эта девочка в очень, очень тяжелом состоянии, — с трудом выговорил Чарли.

Мардж наклонилась вперед и понизила голос:

— Вам нет нужды притворяться, мистер Роденски. Я прекрасно осведомлена о том, что я вам неприятна.

— Перестань, Мардж! — сказал Чарли.

— Это совершеннейшая правда, милый. Он недвусмысленно дал мне это понять при первой нашей встрече. Возможно, я это заслужила. У меня было в тот день паршивое настроение, мистер Роденски. Чарли и я, разумеется, в курсе того факта, что у Мэри и Троя последнее время были… проблемы. Мы считаем себя их друзьями. Мы не хотели вмешиваться. Но до нас доходили слухи о другой женщине. Мы не участвовали в распространении этих сплетен. И в своих разговорах об этом между собой мы не вставали ни на чью сторону. Может быть, чуть больше мы сочувствовали Мэри, но это естественно. Чарли и я считали, что рано или поздно Трой или Мэри, а может быть, и оба они обратятся к нам за помощью. И мы не отшатнулись бы от них только потому, что это неприятная ситуация. Мы помогли бы. Это вам ясно?

— Более чем.

— И вот теперь ситуация стала крайне неприятной. Он напился и разбил «крайслер». Мэри куда-то уехала одна. Мы оба видели, как Трой шел по дороге с чемоданом. Он уходил от Дебби Энн. И ни разу не оглянулся. Он не обернулся, когда Чарли закричал, окликая его, хотя не мог не услышать. Так что совершенно очевидно, что бы ни случилось с Дебби Энн, виноват в этом именно он. Насколько ситуация может стать еще более неприятной? Мэри обожает Дебби Энн. Лично я, извините меня за резкость, считаю, что она испорченная, эгоистичная, надоедливая маленькая потаскушка.

— Мардж? — умоляюще произнес Чарли. — Ну, Мардж!

— Тихо, милый. Вы знаете, мистер Роденски, что Мэри никогда не простит Трою того, что он причинил такую сильную боль ее бесценной доченьке. Вы видите, мы здесь и готовы помочь любым доступным для нас способом. Так что не кажется ли вам, что было бы разумнее рассказать нам, что тут происходит?

Майк обдумал ее слова.

— Да, мне кажется, это было бы разумно. Может быть, мне стоило давно это сделать. Но дело тут не в моем желании. Сколько людей будут об этом знать — не важно. Замять скандал — это дело Мэри. Но передо мной сейчас стоит сложная проблема, как рассказать ей о том, что случилось с девушкой. Когда она все узнает и получит возможность все обдумать, тогда вы поговорите с ней сами. Хорошо?

Несколько минут Мардж смотрела на него с возмущением и отчаянием. А потом вдруг ухмыльнулась:

— Если мне когда-нибудь придется доверить кому-то свою тайну, Майк, я доверю ее тебе. Уверена, это останется тайной, не так ли?

— Скажу вам одну вещь, миссис Лэйберн. Во время нашей первой встречи я решил, что вы воплощенная фальшь, от кончика носа до пяток.

— И тогда вы устроили передо мной представление, не так ли?

— Конечно устроил. А теперь я пересмотрел свое мнение. Считайте, что я принес вам извинения.

— Спасибо. Мне приятно, хотя я сама не понимаю почему. Я вовсе не искала вашего одобрения, Майк. И я во многих отношениях действительно такая, какой вам показалось. Правда, Чарли?

— Ты всегда права, дорогая.

Огромный молодой доктор с невыразительным круглым лицом и короткой стрижкой, длиной примерно в одну восьмую дюйма, появился в дверном проеме, целиком заполнив его.

— Я доктор Ферсон. Кто из вас приехал с этой девушкой Хантер?

— Хантер? — тупо переспросил Майк. Потом он вспомнил, что Мардж назвала им эту фамилию, фамилию мужа Дебби Энн. Пауза предоставила Мардж возможность, за которую она могла бы немедленно ухватиться. «Мы соседи и старые друзья, а этот человек просто гостит у них в доме». Но она не воспользовалась этим шансом. Она ждала.

— Я ее привез, — сказал Майк.

Огромный молодой доктор вывел его в коридор.

— Во-первых, я расскажу вам о ее состоянии, а потом вы ответите на несколько вопросов. Мы только посмотрели мокрые снимки. Шок под контролем. Она в полубессознательном состоянии. У нее были сильные боли. Я обезболил места ушибов. Успокоительные средства нельзя давать так скоро после шока. У нее трещина в шейном позвонке, размозжен левый висок, скула вдавлена внутрь и сломана, кожа на ней разорвана, простой перелом челюсти, один зуб выбит совсем, три шатаются. Перелома черепа нет, но есть указания на очень сильное сотрясение мозга. И чуть не забыл — перелом среднего пальца на правой руке. Медсестра это заметила. Я чуть было не пропустил это. За ней необходимо пристально наблюдать. Я вызвал специалиста. Мы временно вправили челюсть на место. Кто вы и кем ей приходитесь?

— Майк Роденски. Я просто гощу в их доме.

— Гостите у нее в доме?

— Нет. У ее родителей. У ее матери и отчима то есть. Его зовут Трой Джеймисон.

— А! Строитель. Это место на Райли-Ки. Ну точно. Это решает вопрос о палате. У нас есть свободная частная палата, что довольно необычно, и мы переведем ее туда из реанимации. Кто их доктор?

— Доктор Сэм Шерман.

— Я сообщу ему. Где ее родители?

— Мать приедет сюда довольно скоро. Она сможет увидеть ее?

— Нет никаких причин отказывать ей, но только после того, как мы ее переведем, но вряд ли у них получится какой-либо разговор. Теперь вернемся к главному вопросу. Как это случилось?

— Она упала.

— Это правда?

— Она поскользнулась и упала и… ударилась лицом о бампер машины.

— Она стояла у машины?

— Да.

— Машина не двигалась?

— Нет.

— Друг мой, у вас есть шанс славненько поболтать с полицейскими. Ваша история неубедительна. Я зарегистрирую это как нападение, причем с оружием, и пусть их волнует, сколько вы им наврете.

— Хорошо, — устало сказал Майк. — Я полагаю, это останется между нами? Ее кто-то ударил.

— Чем? Вы делаете успехи.

— Кулаком.

В ответ Майк получил взгляд, полный холодного презрения.

— Послушайте, друг мой. У меня есть чем заняться, вместо того чтобы стоять здесь и вытягивать из вас правду. Если вы ее ударили, звоните адвокату. Но перестаньте тратить мое время.

— Я говорю вам правду, черт побери! Я видел, как это случилось. Он ударил ее кулаком.

Ферсон собрался уходить, потом обернулся и произнес скептически:

— Вы действительно видели это?

— Клянусь, это правда.

— Кулаком! И кто же этот шутник? Кинг-Конг? Флойд Паттерсон?

— Доктор Ферсон, когда человек не в себе, если он находится на грани нервного срыва, может ли он… стать сильнее, чем обычно?

— Какого размера этот малый?

— Шесть футов два дюйма. Весит, вероятно, около двухсот фунтов. Нельзя сказать, что он в хорошей форме. Ему сорок лет.

Ферсон нахмурился:

— Когда нормальный мужчина бьет женщину, он почти всегда инстинктивно сдерживает удар. Если такой крупный мужчина достаточно сильно озвереет… а у нее хрупкая и мелкая костная структура… вы не шутите?

Роденски с отточенным мастерством репортера рассказал Ферсону, что именно он видел.

Ферсон покачал головой:

— Хорошо, я верю. Но вам лучше немедленно связаться с полицией, чтобы они взяли этого малого. Он едва не убил ее одним ударом, черт побери.

— Я бы не стал…

— То есть вы жаждете пообщаться с копами?

— Доктор, это семейное дело. Это был ее отчим. Ее мать пока этого не знает. Я говорил вам, я всего лишь гощу в их доме. Я предпочел бы оставить этот вопрос на усмотрение Мэри Джеймисон. Может быть, она захочет подать в суд. Я не знаю. Но это ее… проблема, понимаете?

Огромный доктор мягко присвистнул.

— Ну и ну! — сказал он. — Есть еще свидетели?

Двое. Доктор-пенсионер и его жена. Он не показался мне болтливым.

— Ну, она и в самом деле упала с передка машины. Именно тогда она сломала палец. Я зарегистрирую это как падение. Уговорили. Сразу же, как только я договорюсь насчет палаты, я позвоню Сэму Шерману. Рассказать мне Сэму этот сюжет?

— Вам он поверит скорее, чем вы поверили мне. Мне кажется, он должен знать.

— Хорошо. И я оставляю на вас ее мать.

— Большое вам спасибо.

— У Сэма могут быть идеи насчет того, кто мог бы поработать с этим лицом. Она хорошенькая? Сейчас трудно сказать.

— Очень хорошенькая.

— Они будут внимательно наблюдать за ней ночью. Ее состояние нельзя назвать критическим, но такие травмы бывают коварны.

Майк поблагодарил его. Видимо, сильное дорожное движение задерживало Мэри. Майк был даже рад, потому что это дало доктору Шерману возможность приехать в больницу и осмотреть Дебби Энн до прибытия Мэри. Сэму Шерману было лет пятьдесят, он был вспыльчивым маленьким человечком, который говорил своим собственным телеграфным стилем: быстро, отрывисто, бесстрастно.

— Я принимал эту девочку во время родов, — сказал он Майку доверительно. — Третьи роды в моей практике. Было сильное кровотечение. Чуть не потерял Мэри. Прелестное дитя. Очаровательная девушка. Черт бы побрал Джеймисона! Взял камень или палку — чистая работа! Мы ждем Мэри?

— Давно, — ответил Майк, чувствуя, что он заразился этой телеграфной болезнью.

— Джеймисон?

— Собрался и уехал.

— Почему Мардж и Чарли?

— Они помогли привезти ее. Это случилось почти перед их домом.

Шерман задумчиво уставился на него.

— Мужчина избивает женщину — это не пустяк, не жульничество в бридж. Эмоции? Секс? И Мэри уехала?

— Доктор, я не хотел бы высказывать никаких догадок о…

— Прежде всего я успокою ее насчет девочки, скажите ей, что мы пригласим Ханстома из Тампы, он соберет как нужно ее лицо. Потом, когда напряжение уменьшится, вы расскажете Мэри, кто, где, как и почему. Она все равно узнает. Сильная женщина. Заслуживает уважения. Держите ее подальше от этой проклятой Мардж. Вот она.

Мэри поспешно подошла к Сэму Шерману, взглянув на Майка отсутствующим взглядом, которым она могла посмотреть на чужого человека.

— Сэм! Где она? Как она? Что произошло?

— Пойдем. Поговорим по дороге.

Майк вернулся в комнату ожидания и сказал Лэйбернам, что Мэри приехала и пошла вместе с доктором Шерманом взглянуть на Дебби Энн. Она вернулась через пятнадцать минут в сопровождении доктора, продолжая с ним спорить.

— Но я действительно хочу остаться с ней, Сэм! Действительно.

— Чушь. Опасности нет. Езжай домой. Все вы отправляйтесь домой.

— Но, Сэм!

— Может быть, завтра ты ей понадобишься. К тому времени ты будешь смертельно хотеть спать. Какой от тебя будет толк? У тебя остался «плацидил»?

— Да, есть несколько таблеток…

— Прими одну на ночь. Приезжай завтра с цветами. Улыбайся. Прекрати спорить.

Мэри позволила, чтобы ее отвели к фургону. Чарли опять занял заднее сиденье, сложил раскладушку. Майк уселся впереди вместе с Мэри. Она выглядела ошеломленной.

Когда они выезжали со стоянки, она спросила:

— Но что произошло?

— Это был несчастный случай, — ответил Майк. — Она упала.

Он ждал, что Мардж начнет ему противоречить, но она хранила молчание.

— Просто несчастный случай, — глубокомысленно произнес Чарли.

— Где она упала?

— Я расскажу тебе, как это случилось, когда мы приедем домой, — ответил Майк.

— Где Трой?

— Об этом я тебе тоже расскажу, — шепнул ей Майк и предупреждающе сдавил ее руку. Она быстро взглянула на него, и он увидел в ее глазах понимание — понимание того, что он не хочет ничего рассказывать в присутствии Лэйбернов, что бы это ни было.

— Бедная детка, — пробормотала Мэри. — Люди кажутся такими… одинокими в больнице.

— Она быстро поправится, — сказал Майк. — Она здоровая.

Когда они добрались домой, Мэри тепло отклонила предложение Мардж и Чарли о дальнейшей помощи и поблагодарила их за все, что они сделали. Дюрельда вышла встретить их во двор, когда фургон отъехал.

— Миссис Мэри, — проговорила она возбужденно, — я вас дожидаюсь. Что-то плохое тут творится, а я ничего узнать не могу. Какой-то мальчик привез машину мисс Дебби Энн обратно, сказал, что она ранена, ее забрали в больницу, так что я позвонила в больницу, и мне там объяснили, что у ней все хорошо, но ведь это не так?

— Спасибо, что дождалась меня, Дюрельда. Я тебе очень признательна. Дебби Энн сильно упала и разбила лицо, но теперь с ней все в порядке. Мне жаль, что тебе никто ничего не сказал.

— Они говорят, она лежала вся в крови на дороге, — мрачно заметила Дюрельда. — Может, ее машина переехала, думала я. Посмотрела маленький автомобиль, но там совсем не было крови.

— Ты можешь идти домой. Ты очень долго ждала.

— Я все-таки могу отнести в дом вашу сумку, перед тем как уйти, миссис Мэри. Вы совсем вернулись?

— Думаю, да, Дюрельда.

Она направилась к дому, неся чемодан, который взяла у Майка, и обращаясь через плечо к идущим за ней следом:

— Вы уехали, все здесь перепуталось, никто никому ничего не может объяснить.

— Я должен был позвонить тебе, Дюрельда, — оправдывался Майк.

— Да уж, должны были, — буркнула Дюрельда.

После ухода Дюрельды Мэри застыла в гостиной, глядя на Залив, спиной к Майку.

— Трой забрал свои вещи, — сказала она тихо.

— Да. Он уехал, Мэри.

— Совсем?

— У меня сложилось именно такое впечатление.

Она разъяренно обернулась к нему:

— Ты пытался остановить его? Пытался?

— А как ты думаешь?

— Извини, Майк. Как она упала? Что вообще происходит? Сэм вел себя странно. Мардж и Чарли вели себя странно. Тебе лучше все мне рассказать.

— Сделать тебе что-нибудь выпить?

Она невесело рассмеялась:

— Одна из маленьких радостей культуры, Майк. Люди больше не говорят — возьми себя в руки. Они не говорят «как мне не хочется тебе об этом рассказывать». Они спрашивают, не хотите ли выпить. Да. Я хочу выпить. Но если ты потратишь на это больше шестидесяти секунд, я сойду с ума.

На террасе были сумерки. Он вынес напитки туда. Она последовала за ним.

— Все в порядке, Майк. Я сижу. Я держу себя в руках. Это крепкий напиток. Давай начинай!

— Трой сильно пил вчера вечером. Сегодня он не вставал до двух. Как только он выпил кофе, он стал собирать вещи. Я немногое смог из него вытянуть. Он не захотел, чтобы я подвез его. Дебби Энн возвращался домой на машине. Она увидела, как он идет с чемоданом. Она остановилась. Видимо, он не захотел с ней разговаривать. Тогда она подала машину назад, вышла и стала его дожидаться. Я направился в их сторону. Я не слышал, о чем они говорили. И вдруг он… ударил ее.

Ее глаза в сумерках округлились и широко раскрылись, бокал застыл неподвижно на полпути к губам.

— Он что?..

— Он ударил ее, Мэри.

— И никто… никто не мог его остановить?

— Он ударил ее только один раз. Он сбил ее с ног, и она упала на капот машины. А потом свалилась на землю. А он продолжил свой путь.

— Это невероятно! Кто еще об этом знает? Кто это видел?

Он объяснил про пожилую пару на берегу, про подозрения Лэйбернов, про то, что он рассказал об этом только Ферсону и Шерману, и рассказал Ферсону только для того, чтобы избежать расспросов полиции.

— Если говорить о полиции, — сказал он, — это должна решить ты и Дебби Энн.

— Он болен, Майк. Он так болен!

— Я знаю.

— Чтобы… чтобы сделать ей так больно… Она такая милая. Она бы никому не сделала больно. Скажи мне, Майк. Неужели он способен совершить подобное?

Теперь самое время рассказать ей все, подумал он. Мы добили ее, и она стоит на коленях. Теперь ударим ее ногой в лицо. Расскажем о ее сладкой маленькой дочурке. Хватит, Роденски. Пора.

— Я не знаю, почему он это сделал, Мэри.

— Это так бессмысленно!

— Факт заключается в том, что он это сделал. И с ней все будет в порядке.

— Но подумай о психологической травме, Майк.

— Я не собираюсь размышлять об этом.

— Куда он поехал? Прямо к той… женщине, Роули?

— Вероятно.

— Мне не следовало уезжать, Майк.

— Здесь я согласен. Ты права. Тебе не следовало уезжать.

Они говорили еще, но разговор был бессмысленным. Они еще выпили, но это ее нисколько не успокоило. Наконец он уговорил ее, что приготовит для них что-нибудь поесть. Он сказал, что знает, где что находится, и сможет сделать чертовски хорошую яичницу. Он вместе поели. Она помогла убраться, потом позвонила в больницу, чтобы узнать о состоянии Дебби Энн, и скоро пошла спать. Майк отправился к себе в комнату и написал письмо сыну. Прогулялся по пляжу. Дул влажный восточный ветер, вокруг луны светился ореол. Это был тяжелый день. Он чувствовал себя слишком усталым, чтобы о чем-то думать. В постели он остро ощутил, что совершенно вымотался. Мэри была в дальнем конце дома. Он задумался, спит ли она. Он надеялся, что спит.

Глава 10

В понедельник телефон начал звонить с самого раннего утра. Сочувствующие соседи. В равеннской газете появилась заметка, такая короткая и неопределенная, что только возбудила любопытство.

«Миссис Дебби Энн Хантер из Райли-Ки, дочь миссис Трой Джеймисон, вчера в полдень была срочно отправлена в больницу Равенны после несчастного случая. Сообщают, что ее состояние удовлетворительное».

~~~

После того как она три раза сняла трубку сама, Мэри проинструктировала Дюрельду принимать все поступающие телефонные звонки и отвечать, что миссис Джеймисон в больнице.

Один раз звонили Майку. Он снял трубку на стенном телефоне около кухонной двери и узнал негромкий хрипловатый голос сразу же, как только Ширли сказала:

— Майк, это ведь отдельная линия, да?

— Я так думаю. Да.

— И у меня отдельная. Майк, весь Ки гудит. Говорят, что это Трой избил ее. Она сильно пострадала?

Он дал краткий отчет о повреждениях.

Она вздохнула, потом произнесла:

— Я слышала еще кое-что. Говорят, что Мэри уехала потому, что Трой… развлекался с Дебби Энн.

— Какие милые, чистые мысли возникают порой у людей.

— Мне кажется, тебе не стоит их слишком винить. Но я подумала, что это может дойти до тебя, и мне не хотелось бы, чтобы ты решил, что я…

— Я бы не подумал так.

— Спасибо, Майк. Вчера мне целый день было не по себе. Как-то жутковато.

— Вчера у меня был один из самых длинных дней в моей жизни.

— Если я что-нибудь могу сделать…

— Я тебе скажу, детка. Спасибо, что позвонила. Мы сейчас уезжаем.

Они приехали в больницу чуть позже девяти. Ее отдельная палата располагалась на третьем этаже. Сэм уже осмотрел больную и оставил сообщение для Мэри, что она, похоже, в довольно сносном состоянии и он планирует операцию на следующее утро.

— Можно ли мистеру Роденски тоже зайти к ней? — спросила Мэри дежурную медсестру.

— Насколько я знаю, да, — ответила сестра.

— Иди к ней одна, — помотал головой Майк. — Так будет лучше.

— Я хочу, чтобы ты пошел со мной. Пожалуйста.

— Хорошо.

Дверь была приотворена. Майк постучал. Специальная сестра впустила их, представилась, сказала, что пациентка чувствует себя получше, и ушла, попросив их оставаться в палате не больше десяти минут.

Кровать Дебби Энн была приподнята на несколько дюймов. Левая сторона ее лица выглядела ужасно. Порванная кожа была зашита, голова забинтована. Все разбухло, было темно-красного, болезненного цвета. Глаз был закрыт опухолью. Нос безобразно вздулся. Один угол рта тоже опух. Челюсть вправили на место и приклеили пластырем. Палец был загипсован. На шее у нее была неуклюжая шина. Ее серо-голубой глаз уставился на них, страдальческий полный горечи.

— Ох, бедное мое дитя! — вырвалось у Мэри. — Бедная моя милая девочка! — Она подвинула стул ближе к кровати и взяла в обе руки левую руку Дебби Энн. — Ты чувствуешь себя просто кошмарно?

— Ужасно себя чувствую, мамочка. — Высокий голосок казался совсем слабым. — У меня все болит.

Майк стоял позади стула Мэри. Единственный глаз девушки не был лишен выражения. Он был настороженным и внимательным. Майк вдруг осознал, что Дебби Энн не знает, что именно он рассказал Мэри, и имеет все основания тревожиться.

— Это просто жуткий, зверский, немыслимый поступок — то, что он сделал с тобой. Я думаю, он хотел таким образом сделать больно мне, дорогая.

— Ты его видела, мамочка?

— Нет, дорогая, не видела. И когда увижу, я скажу ему все, что я думаю о… обо всем этом.

— Я остановилась, потому что хотела поговорить с ним, и… и вдруг совершенно неожиданно у него… появилось на лице страшное выражение… а потом как будто что-то вспыхнуло и… и я очнулась здесь. Я подумала… он выстрелил мне в лицо… но сестра сказала… — Она медленно закрыла единственный глаз.

— Милая! С тобой все в порядке?

Глаз так же медленно приоткрылся.

— Со мной все в порядке.

— Почему он ударил тебя? У тебя есть какие-нибудь догадки?

Единственный глаз быстро метнулся к Майку, потом в сторону. Он знал, что она получила ответ на свой немой вопрос. Он почувствовал, как его мышцы напряглись.

— Я… я не хотела тебе говорить, мамочка. Мне стыдно.

— За что тебе стыдно? Ты должна рассказать мне.

Девичий голосок прерывался, казалось, шел откуда-то издалека — ее дикция была нарушена из-за поврежденной челюсти. Ей приходилось говорить сквозь сжатые зубы.

— Ширли и я поехали в субботу вечером на вечеринку к Хатчасонам. Потом мы вернулись домой. Мы немного выпили. Дома были Майк и Трой, они тоже пили. Мы как бы… стали продолжать… Трой был уже хорош. Потом мы… пошли гулять на пляж… Трой и я. И он сказал… пошли посмотрим на «Скиммер» в лунном свете. И мы пошли… чтобы поискать, нет ли на борту чего-нибудь выпить. Когда… он схватил меня, я подумала… это вроде шутки. А потом… поняла, что это не шутка. Кажется, я кричала. Но Ширли и Майк слушали пластинки. Мне… было слышно музыку. «Начнем сначала». Он… сорвал с меня одежду. Она… валяется у меня в шкафу… на полу. Перед тем как он… наконец меня отпустил, он заставил меня пообещать, что я никому не скажу. Он пригрозил, что убьет меня. Майк и Ширли тогда уже ушли. Вчера… я поехала покататься, чтобы как следует обо всем подумать… и я решила… что расскажу. Но сначала я хотела узнать… сожалеет ли он о том, что произошло. Я его увидела, и он не стал со мной говорить. Так что я вышла из машины и встала прямо перед ним. Я сказала… мы вместе должны тебе все рассказать, мамочка. А он… ударил меня. Вот почему он меня ударил. Я думаю, он… хотел убить меня. — Она издала долгий, прерывистый вздох, а потом сделала то, что должно было показаться Мэри жалкой, трогательной попыткой пошутить. — Если это и есть изнасилование… довольно трудно сделать то, что обычно советуют, — расслабиться и получить удовольствие.

Мэри поднялась так резко, что стул повалился на колени Майка. Она повернулась с невидящими глазами — ее лицо приобрело цвет грязного мела — и бросилась к дверному проему. Майк посмотрел на широко открытый серо-голубой глаз. В его выражении он прочел самодовольство, издевку, удовлетворение.

— Сука! — тихо произнес он и поспешил вслед за Мэри.

Он догнал ее в холле, у стола рядом с лифтами. Она пыталась позвонить по телефону. Дежурная сестра возражала. Мэри не обращала на нее внимания и требовала соединить ее с городом. Когда ей дали связь, она набрала «ноль», подождала мгновение и сказала:

— Соедините меня, пожалуйста, с полицией.

Майк наклонился и нажал на кнопку, оборвав связь. Она посмотрела него в дикой ярости.

— Не вмешивайся!

— Сначала мне надо поговорить с тобой.

— Убирайся от меня! — Она оттолкнула его и снова набрала «ноль».

Майк сделал глубокий вдох. Жестко и уверенно он выхватил трубку из ее руки и одновременно сильно ударил по щеке левой рукой, сильнее, чем намеревался. Она слегка покачнулась. Яростный напор исчез — ее глаза отразили внезапное просветление человека, выходящего из шока.

— Почему ты…

Он повесил трубку и схватил ее за предплечье настолько крепко, что по ее губам пробежала чуть заметная гримаса боли. Он притянул ее ближе к себе и сказал:

— Неужели у меня есть хоть одна причина, чтобы лгать тебе? — Он изобразил гнев лицом и голосом.

— Нет, но…

— Я хочу поговорить с тобой до того, как ты натворишь непоправимого.

— Но его следует…

— Позвонишь туда через пятнадцать минут, если тебе этого захочется. Как мы можем спокойно поговорить наедине, сестра?

— Процедурная сейчас свободна. Вторая дверь направо.

Он повел Мэри по коридору, толкая ее впереди себя, и закрыл за собой дверь.

Когда она повернулась к нему, он увидел, что она снова готова разъяриться.

— Я знаю, что ты близкий друг Троя, Майк, но ты не можешь покрывать его в подобной…

— Заткнись! Ты здесь для того, чтобы слушать, а не спорить. Я не защищаю Троя. Черт с ним, с Троем. Я пытаюсь удержать тебя от того, что тебе совсем не на пользу, — удержать от публичного скандала. Девчонка того не стоит. Она лжет. И она будет продолжать лгать тебе этим своим идиотским детским голоском, а если дело когда-нибудь дойдет до суда, то любой тупой адвокатишка, которого Трой захочет нанять, разнесет ее показания вдребезги.

— Но…

— Я знаю, что произошло на самом деле. Ширли Макгайр это знает, и Трой знает, и Дебби Энн знает. А ты не имеешь ни малейшего представления о том, что произошло, так же как о том, что она из себя представляет. Вчера вечером мне не хватило духу. Мне следовало рассказать тебе о том, что случилось. Она устроила это представление, потому что поняла, что я тебе ничего не сказал.

— Как ты можешь говорить с такой ненавистью о бедном ребенке…

— Будешь ты меня слушать или нет? И все время помни, что я не держусь ничьей стороны. Я просто невинный прохожий, в которого все постоянно стреляют.

И он рассказал ей. Он знал, что не сможет сделать этого деликатно, потому что тогда она откажется ему поверить. Это должна была быть шоковая терапия. Резкие слова. Факты. Он выложил все. Про ее игру с банными полотенцами. Ее рассказы о Робе Рэйнсе. О ее репутации в обществе. О ее лживости, Он всегда хорошо запоминал диалоги, то, как люди особенным образом связывают слова между собой, так что его пересказы всегда были убедительны. И после того, как он в красках изложил ей историю двух своих визитов на «Скиммер III», он повторил свои разговоры с Ширли, с Дебби Энн за завтраком и, наконец, с Троем.

Мэри была раздавлена. Она сидела на больничном стуле и, опустив голову, смотрела на зеленые плитки пола.

— Проверь, все это правда, — сказал он ей. — Обычно говорят, что жена или муж обо всем узнают последними. Черт, родители обо всем узнают последними! Я насмотрелся на это. Я видел таких в суде. Они стоят там, ничего не понимая, и твердят судье: «Но Томми всегда был таким хорошим мальчиком». Или «Джейни всегда была такой милой и вежливой со всеми». Дебби Энн совершенно наплевать на то, что она тащит тебя в жуткую грязь, когда требует, чтобы ты подала в суд за изнасилование на своего собственного мужа. Она думает только о том, чтобы поквитаться с Троем за то, что он избил ее. Она вовсе не беззащитная маленькая деточка, Мэри. Извини. Она женщина, вышедшая замуж и разведенная, праздная, пустая и, боюсь, порочная. Обожание, которым ты ее окружила, вовсе не было полезным ни для тебя, ни для нее.

Он остановился. Она сидела неподвижно, только пальцы перебирали подол юбки.

— С тобой все в порядке?

Она подняла голову и посмотрела на Майка. Ее лицо выглядело отупевшим, опухшим. Линии около рта стали глубже.

— Неужели у меня нет ничего? Совсем ничего?

~~~

Она провела с дочерью несколько больше времени, чем он предполагал. Майк начал беспокоиться. В фургоне стало так жарко, что он вышел и встал в тени большой пальмы на краю стоянки.

Когда он увидел, что она идет, зрелище это заставило его приободриться. Она шла широкими шагами, с высоко поднятой головой, солнце ласкало ее гладкие темные волосы и усталое лицо. Она двигалась с такой стремительностью, что на расстоянии ей можно было дать не сорок два, а двадцать пять. Но когда она подошла ближе, возраст стал все-таки заметен. Когда женщина входит в пору зрелости, ее красота становится совершенно иной. Мэри шла, высоко задрав сильный подбородок, рот ее имел такое выражение, как будто бы она попробовала что-то несвежее.

«Это выражение задетой гордости, — подумал Майк. — Она мужественный человек».

Он пошел с ней в ногу.

— Извини, что я так задержалась, — сказала она. — Я наткнулась на Сэма в лифте. Ее будут оперировать завтра. Хирург посмотрел на рентгеновские снимки и сказал, что считает возможным заново собрать ее скулу так, что лицо не будет перекошено. Сотрясение мозга незначительное. Результаты анализов хорошие.

Они сели в машину и поехали на юг в сторону Ки. Он чувствовал, что она расскажет о разговоре с Дебби Энн, когда решит, что готова к этому. И она созрела только в половине третьего. Он болтался в воде в сотне футов от берега, когда заметил, что она стоит на песке в юбке и блузке, прикрывая глаза от солнца. Он быстро поплыл обратно, изо всех сил стараясь выглядеть не слишком неуклюже, и вышел на берег около нее, пытаясь втянуть живот.

— Я сделала все эти чертовы телефонные звонки, Майк. Я сейчас собираюсь обратно в госпиталь.

— Я буду готов очень быстро.

— Нет, я поеду одна. — Она криво усмехнулась. — И закончу работу.

— Закончишь? — переспросил он и выбил воду из уха ладонью.

— У меня все еще есть маленькие сомнения, Майк. Мне нужно убедиться. Так что я воспользовалась одним… из ее орудий. Ложью. Я дала ей понять, что сообщила о Трое в полицию. Она была в восторге. Я села и попросила ее вспомнить детали. Я заставила ее повторить эту мерзкую историю. Она сама себе противоречила. Я изображала доверие, пока у меня лицо не свело от вранья. Тогда я показала ей! Я сказала, что не звонила в полицию и не стала бы звонить. Я назвала ее лгуньей. Я сказала, что, если бы она не была в таком состоянии, я сама избила бы ее. Она вела себя вызывающе. Заявила, что сама сообщит полиции. Я сказала: что ж, вперед! Она может звонить в полицию, и я позабочусь, чтобы Троя судили, и добьюсь того, чтобы ты, я, Ширли и Трой свидетельствовали против нее. Я сказала ей, что тогда у Троя будет основание подать против нее гражданский иск и он сможет отсудить у нее большую часть тех денег, которые она так любит. Когда она начала плакать, я снова превратилась в любящую мать. Мое сердце рвалось к ней — наперекор всему. Я сказала ей, чтобы она не пыталась каким бы то ни было образом свести счеты с Троем, объяснила, что она вела себя очень плохо, что она совершила чудовищную вещь и что ей нужно сейчас думать только о выздоровлении. Я поцеловала ее в лоб и ушла. Я нашла ее медсестру и предупредила, что некоторое время Дебби Энн будет очень расстроена. Я была с ней так холодна, Майк! Так жестока с моей деткой. И так близка к тому, чтобы расплакаться прямо перед ней. Но я не могла себе этого позволить. Я знаю, это был страшный шок. Она смотрела на меня своим единственным жалким глазком, как будто никогда прежде меня не видела.

— Может быть, и не видела.

— Если она будет достаточно хорошо себя чувствовать, когда я приду, я поговорю с ней как следует, по-женски. Как женщина с женщиной, а не как мать с дочерью.

— Ты просто ребенок, Мэри.

— Нет, Майк. До тех пор пока мне не станет очевидно, что бороться бесполезно, я буду за нее бороться! Мне это вовсе не просто. Невероятно тяжело снять завесу с глаз и по-настоящему взглянуть на собственное дитя и увидеть нечто, от чего тебе станет стыдно. Я могу навязать тебе неприятную работенку?

— Конечно.

— Попробуй найти Троя. Скажи ему, я подаю на развод немедленно. Расскажи ему о Дебби Энн и о том, что я могла бы натворить, если бы у тебя не хватило здравого смысла меня вовремя остановить. Это может его слегка напугать. Скажи ему, что Дюрельда собрала остатки его вещей и, если он сообщит мне адрес, я перевезу их в камеру хранения и перешлю ему квитанцию. Скажи ему, чтобы он не появлялся здесь ни под каким предлогом. И передай, что я хочу, чтобы он переписал на меня свои акции «Хорсшу-Пасс истейтс» немедленно.

— Я забыл тебе сказать. Он говорил, что собирается сделать это сегодня же. У юриста.

— Можешь взять машину Дебби Энн. — Она взглянула на часы. — Я уже опаздываю. Увидимся здесь вечером.

Он смотрел, как она быстро шагает по тропинке, через дорогу: легкая юбка развевается, красные туфли выстукивают ровную дробь.

~~~

Коттеджи Шелдер были погружены в тяжелую дрему сиесты. Солнце придало раздробленным, утратившим цвет ракушкам ослепительную белизну. Майк стоял, прищурившись, перед крыльцом номера 5, пытаясь заглянуть внутрь домика. «Меркьюри» не было. Он не нашел «меркьюри» и перед входом в бар «Б-29». Внутренняя дверь была открыта.

— Трой? — окликнул он. — Джеранна?

Он стукнул по входной двери. У него был ощущение, что кто-то из коттеджей через дорогу наблюдает за ним. Он чувствовал ледяной взгляд на потном затылке. Он обернулся и посмотрел назад. Половинка жалюзи встала на место.

Он пожал плечами, открыл входную дверь и вошел в коттедж. Внутри было так же жарко, как и на солнцепеке. Кушетка в маленькой гостиной была не застелена. Серые простыни кучей валялись на полу, на одной виднелась прожженная дыра размером с блюдце. На соломенном ковре — чего только не было: целлофановые обертки и пустые бутылки, мятые банки и окурки, затолканные в зеленую мыльницу, разные туфли и черный лифчик, переполненные пепельницы из ракушек и помятые комиксы, газеты, женские журналы и влажные полотенца. К стене была приклеена скотчем — над лампой с покосившимся абажуром — «Девушка Месяца» из «Плейбоя», в полный рост, с озабоченной гримаской на пустом лице, со сверкающим задом, с невероятными грудями — розовыми шарами из клоунского реквизита. Она смотрела на Майка через комнату своим ничего не выражающим типографским взглядом, в котором застыло бессмысленное, циничное, невыполнимое обещание, столь лакомое для бесконечного легиона прыщавых юнцов.

Майк не раз бывал в комнатах, подобных этой. И частенько видел там на полу мелом нарисованный контур тела. Наблюдал, как снимали отпечатки пальцев. Удивлялся, как высоко стена забрызгана кровью. Слушал грубые шутки полицейских, у которых были тяжелые лица и мертвые глаза.

Но, размышлял он, если бы что-то подобное было совершено здесь, он не стал бы писать репортаж, чтобы потешить читателя. «УБИЙСТВО НА ПОЧВЕ СТРАСТИ В ЛЮБОВНОМ ГНЕЗДЫШКЕ НА МОРСКОМ КУРОРТЕ».

Он прошел к двери в спальню. Он надеялся, что ошибается. Но он не ошибся. В углу стоял чемодан Троя. Рубашка, в которой он был вчера, валялась в ногах кровати.

Что ж, это то, чего он хочет, подумал Майк. Именно такой жизни он хочет. Это может сделать его счастливым, потому что это наказание, соответствующее всем его преступлениям. Он ничего не стоит в собственных глазах, и это его ложе с гвоздями. Это мука, к которой он приговорил себя, его церемония очищения.

На крышке бюро лежали какие-то бумаги. Он подошел поближе и посмотрел, не дотрагиваясь до них. Это была копия юридического документа. Он был датирован сегодняшним днем. И сегодня же заверен у нотариуса. Декстер Трой Джеймисон передавал семьсот акций корпорации «Хорсшу-Пасс истейтс» Мэри Кэйл Доу Джеймисон. Здесь же лежал огрызок красного карандаша. Майк перевернул документ и быстро написал:

«Трой, Мэри начинает процедуру развода немедленно. Можешь не беспокоиться о проблемах с полицией из-за Дебби Энн. Ей потребуется операция, но опасности для жизни нет. Квитанцию из камеры хранения, где будут твои вещи, тебе пришлют по этому адресу. Мэри просит тебя не пытаться с ней связаться.

Майк».

Он поколебался, держа в руке карандаш. Добавить постскриптум моему старому-престарому дружку? Маленький жест дружеского тепла? Нет, ему этого не надо. Он не хочет иметь никаких обязательств.

Он уже уходил, положив записку на середину продавленной двуспальной кровати, прижав ее половинкой кренделя, и был сильно поражен, когда наткнулся на огромную старуху в развалившихся туфлях, которая встала между дверями, закрывая ему дорогу.

— Что ты здесь делаешь?

— Оставил записку своему другу.

— Я хозяйка этого места. Они платят за двоих, а ночуют втроем. Мне сказали, что вчера кто-то приехал сюда с чемоданом, так что они теперь должны платить больше начиная с этого момента. Увидишь их — так и передай.

— Я их не увижу.

— Мне на это наплевать, лишь бы денежки шли.

— У меня такое чувство, что они здесь надолго не задержатся.

— Это было бы очень неплохо, мистер, потому что мне уж очень сильно на них жалуются. — Она развернулась, как боевой корабль, ухватилась за дверную раму, с громким ворчанием опустила свой вес на две ступеньки ниже и направилась к коттеджу.

Майк медленно шел за ней следом. Обшарпанные жалкие хижины выглядели безутешными в свете жаркого послеполуденного солнца. «Хилтон для бедных», — подумал он. В домах не убирают. Никто не вытирает пыль с веток комнатных пальм. Кто-то оставил гнить на солнце рыбу. Просто курортный рай для граждан пожилого возраста.

Роденски всунул себя в «порше», дал задний ход, развернулся и уехал.

~~~

Это было в понедельник. Во вторник утром Ханстом оперировал Дебби Энн. Сэм Шерман присутствовал на операции. Он остался доволен и был оптимистично настроен в отношении ожидаемых результатов. Когда Дебби Энн отошла от анестезии в послеоперационной, сестра уже была наготове с кусачками, чтобы быстро освободить ее челюсти, иначе Дебби Энн могла бы задохнулась, если ее начало бы тошнить.

Они поужинали в тот вечер одни в клубе. Мэри искусно парировала вопросы чересчур любопытных, останавливавшихся у их столика. Она сказала, что теперь пойдут сплетни о том, что их видели вместе, — глупые, бессмысленные сплетни, но ей все равно. Они за это выпили и поехали домой на «порше» с откидным верхом, включив на полную громкость радио Гаваны.

В среду утром Майк отвез Мэри в больницу и ждал ее там, а потом они поехали в город и посовещались с юристом, пожилым Мортоном Сталпом, с которым Майк познакомился в ходе своего расследования. У Сталпа хранились документы корпорации. Он объяснил, что нужно было сделать, чтобы изменить структуру, чтобы все документы были правильно подписаны, и пообещал немедленно предпринять первые шаги. Оттуда они поехали в офис продаж и поговорили с Марвином Хесслером.

Хесслер выглядел подавленным. Но он слегка приободрился, когда узнал, что Трой вышел из игры и что теперь положение может улучшиться. Они проговорили довольно долго. Предложения Хесслера показались Майку вполне разумными. Он решил обсудить их с экспертами, незаинтересованными людьми, прежде чем двинуться вперед.

Когда они собирались уходить, Марвин сказал:

— Послушайте, вчера сюда приезжал старикан Пурди Эльмар и всюду совал свой нос. И не хотел, чтобы кто-нибудь ему помог. Сказал, что просто хочет посмотреть. Они все так говорят. Но он определенно торчал здесь довольно долго.

— Спасибо, Марвин, — кивнул Майк.

Когда они сидели в машине, Мэри спросила:

— Неприятности?

— Не знаю. Может быть, старикан попросту надул меня. У меня было впечатление, что он слишком легко сдался. Его… нелегко расколоть. Он каждую минуту играет в покер. Теперь у меня такое чувство, что я показал ему все свои карты, а он в это время прятал туза.

— Если он захочет прижать нас, Майк, я не позволю тебе вложить деньги. Я просто этого не позволю.

— Он напугал тебя?

— Я не боюсь ни Пурди, ни кого-либо другого, и ты это знаешь. Но пытаться остановить его — все равно что пытаться остановить поезд, упав на его пути.

— Мне нужно с ним снова увидеться.

— Нам надо с ним увидеться. Нам обоим. И сказать, что Трой вышел из корпорации.

— Готов поставить одиннадцать долларов, ему об этом было все известно к полудню прошлого понедельника.

В среду вечером Мэри приготовила для них ужин. После ужина они играли в криббедж. Она была отчаянным соперником, с подлинным желанием выиграть.

В середине третьей игры зазвонил телефон.

— Не складывай карты, — сказала она, вставая.

— Да? — услышал он ее голос. — Да, это я. Что? Что такое? О! О боже!

При звуке ее голоса он быстро вскочил. Он бросился к ней. В ее лице не осталось ни единой кровинки, и глубокий загар приобрел грязно-желтый оттенок. Она пошатнулась. Он подтолкнул ее к креслу.

— Дебби Энн? — спросил он.

— Нет. Трой, — ответила она.

Он подобрал болтавшуюся трубку.

Глава 11

Проселочные дороги Флориды узкие, прямые и выщербленные. Большие грузовики с грохотом носятся по ним ночью. Ночами здесь светятся только одинокие газозаправочные станции, редкие обшарпанные мотели, ночные пивнушки, окруженные сборищем пыльных местных машин. Редкие городишки — это маленькие островки, с затемненными домами и пугающим блеском неона. Путешествующий поперек штата может заметить, что все проселочные дороги похожи одна на другую, как близнецы.

Порой в одиноких коттеджах, расположенных в глубине сосновых лесов вдоль дорог, спящие люди просыпаются от звука, похожего на звук огромной захлопывающейся двери. Когда слышишь его в первый раз, трудно понять, что это такое. Но те, кто слышат его во второй раз, уже знают, что он значит.

На этот раз зловещий звук раздался всего в восьми милях от Тамайами-Трейл, на большом повороте с дороги 565, которая идет с востока на запад и начинается на четыре мили ниже границы города Равенна. Так что были люди, которые услышали его. Немного. Но были.

В двенадцать минут девятого в тот весенний вечер, в среду, пятилетний «меркьюри» и девятилетний «десото» столкнулись на пустынном и очень крутом повороте на дороге 565 примерно в двенадцати милях на юго-восток от восточной границы города Равенна, штат Флорида.

И в это страшное мгновение, после взрыва, который прогремел в тишине ночи на две мили, мозги, сердца, печени, селезенки семи человек разлетелись на части, как упавшие на землю фрукты, которые слишком долго провисели на ветке высокого дерева.

Эксперты дорожного патруля штата приложили все усилия, чтобы реконструировать происшествие. Не было никаких следов торможения, замерив которые можно было бы определить, какой была скорость. Так что можно было лишь предполагать… Зеленый «меркьюри» направлялся на запад со скоростью примерно девяносто миль в час. Для водителя этот поворот находился справа, так что он должен был оставаться на внутренней стороне поворота. Но большая скорость даже на таком не очень сложном повороте вызвала эффект центробежной силы, которая вынесла машину в сторону, так что в точке столкновения она оказалась на двойной желтой линии. С другой стороны «десото», вероятно, ехал примерно на такой же высокой скорости, и водитель тоже не смог удержаться на внешней стороне поворота — потерял контроль. И его тоже занесло, он тоже оказался на двойной желтой линии в точке столкновения. Машины ударились с такой силой, что они отлетели друг от друга и рухнули, дымясь, — одна в неглубокую канаву на южной стороне дороги, а «меркьюри» — набок на северную ее сторону. Как во всех подобных столкновениях — лоб в лоб, — большинство пассажиров остались внутри машин. Прямое столкновение подразумевает лишь один выход наружу, и он обычно доступен лишь пассажиру, сидящему рядом с водителем. Водитель, с рулем в груди и двигателем на коленях, обычно остается на своем месте. Кроме того, в классических случаях столкновения лоб в лоб наблюдается удивительное отсутствие повреждений в задней части каждого из автомобилей. Начиная с середины, весь перед машины представляет собой сложившийся в гармошку, неузнаваемый лом. От середины и дальше, к задним фарам, — это по-прежнему автомобиль, но даже в относительно нетронутой задней части возможно отыскать потрясающие следы силы столкновения. Задние фары разбились и осыпались внутрь. Газовые баллоны вышвырнуло вперед. Задний бампер смят. Стекло заднего окна вдавлено в машину. Тяжелые предметы из багажника, пробив его стенку, летят в салон.

Через лобовое стекло «десото» вышвырнуло мужчину, из «меркьюри» вылетела женщина. По иронии судьбы, когда оба автомобиля остановились, разорванные и искореженные тела этих людей оказались лежащими не у тех машин, в которых они ехали. Это на какое-то время запутало расследование, пока один из патрульных не заметил в свете прожекторов, что трупы оставили следы торможения, кровью.

Через секунды после столкновения «десото» загорелся и ярко полыхал более десяти минут, пока пена не сбила пламя. К тому времени там уже стояли четыре патрульных машины штата, две машины графства, три «скорых помощи», две спасательные и одна пожарная машины, а еще примерно пятьдесят зрителей, остановивших свои машины на повороте. Красные огоньки легкомысленно подмигивали. Яркие прожекторы оставляли тяжелые двигающиеся тени. Какие-то мужчины делали фотографии со вспышкой. Другие растягивали рулетку вдоль тротуаров и делали вычисления. Еще один работал с рацией, передавая номера машин из Оклахомы и Нью-Йорка в вычислительный центр, чтобы ускорить опознание трупов. Приехал коронер, прибыли фотографы. Патрульные отправили любопытных восвояси. Тела погрузили, чтобы перевезти в полицейский морг в Равенне, расположенный в подвальном крыле больницы. Первое предварительное опознание было проведено на месте происшествия. Патрульный, сдерживая дыхание, осторожно вытащил портмоне из брючного кармана пассажира «меркьюри». Карман находился не на том месте, где можно было предполагать, бедро тоже было не на том месте, где ему следовало быть.

Он поднес идентификационные карточки к свету, потом позвал своего начальника:

— Похоже, парень из местных. Живет на Райли-Ки.

— Трой Джеймисон. Трой Джеймисон? Я где-то слышал это имя. Строитель? Или, может быть, занимается недвижимостью.

— Если выстроить сорок здешних парней, то окажется, что двадцать из них занимаются недвижимостью.

— Не умничай, Расс. Пусть Гарри сообщит в центр имя, адрес и телефон, и пусть начинают работать. Всех погрузили? Хорошо, теперь давайте. Цепляйте крюки и закатывайте их.

Десять минут спустя длинный поворот был снова пуст, темен и тих. По нему проезжали редкие машины, не замечая затертых пятен крови, разбросанных коробочек от фотопленки.

Процесс опознания продолжался. Прошло целых двадцать часов, прежде чем были опознаны четыре пассажира «десото». Если бы одного из них не выбросило из машины, это заняло бы еще больше времени. Все они были мужчинами, всем было по двадцать с небольшим, все пуэрториканцы, все рабочие-иммигранты. С «меркьюри» все оказалось проще. После того как в доме Джеймисонов трубку взял некий мистер Роденски и ему описали автомобиль, он предположил, что два других пассажира могут быть мужчиной и женщиной, жившими в коттеджах Шелдер на Равенна-Ки. Он сказал, что женщину зовут мисс Джеранна Роули, а мужчину он знал только как Птичку. Он дал описание внешности и примерный возраст, данные вполне совпадали с приметами трупов, что дало основание выписать ордер и послать бригаду в их коттедж. Оклахомские номерные знаки соответствовали записям в книге регистрации, которую вела миссис Шелдер. Бригада вернулась и привезла все личные вещи из коттеджа на официальное хранение, сообщив, что им не удалось обнаружить никаких документов с указанием ближайших родственников, с которыми следует связаться. И так получилось, что мистер Роденски вынужден был поехать в морг вместе с миссис Джеймисон для необходимого официального опознания ее мужа.

К счастью для миссис Джеймисон, из семи жертв столкновения только мистер Джеймисон избежал значительных внешних повреждений. Тем не менее его лицо было изуродовано, как будто на него смотрели через дефектную стеклянную панель. Простыня скрывала остальные, более серьезные повреждения. Из положения тела на месте катастрофы можно было сделать вывод, что Джеймисон спал на заднем сиденье в момент столкновения.

Роденски ввел женщину, держа ее за руку. Она смотрела на мертвого. Лейтенант подумал, что ее лицо выглядит таким же мертвым.

— Есть какой-нибудь специальный способ, как мне это сформулировать? — спросила она спокойно. — Какая-нибудь юридическая форма?

— Нет. Это ваш муж?

— Да.

— Спасибо, миссис Джеймисон. Это все, что нам нужно. Вы можете сказать директору похоронного бюро, что он имеет право забрать останки в любое время.

Она отвернулась, и Роденски вывел ее оттуда. Он проводил ее к машине. Она села.

— С тобой все в порядке?

— Да.

— Они просили, чтобы я зашел к ним.

— Зачем?

— Не знаю. Я не задержусь там надолго.

Он вернулся. Лейтенант сказал:

— Я могу только попросить вас, а вы можете отказаться. Но не могли бы вы попытаться опознать тех двоих? Предупреждаю, что вид у них малоприятный.

— Я постараюсь.

— Спасибо. Они там.

Тела лежали бок о бок, без одежды, на цинковых столах. Он посмотрел на выцветшую розу на опавшем и разорванном бицепсе. И на светло-каштановые волосы женщины, ее длинную шею, мясистые бедра.

— Я абсолютно уверен, — сказал Майк. — Это Птичка и Роули.

— Спасибо, — кивнул лейтенант. Когда он выходил вместе с Майком, он вздохнул и сказал: — Мы свяжемся с людьми из Оклахомы насчет номерных знаков и все уточним, проверим отпечатки пальцев через ФБР, но у меня такое предчувствие, что ближайших родственников этой парочки не найдется. У них с собой было достаточно денег, чтобы хватило на похороны. Их барахло будет валяться на складе и через положенное время отойдет государству.

Они дошли до выхода. Майку было видно, как Мэри съежилась в фургоне под уличным фонарем.

— Весь день они сидели в какой-то забегаловке в десяти милях к востоку от того места, где все это случилось, и напивались. Как получилось, что такой человек, как Джеймисон, оказался в обществе подобной парочки?

— Я не знаю.

— Понимаю, что не знаете. Я думаю, его жена никак не может осознать, что это случилось. Готов поспорить, он и сам не знал. Время от времени встречаешься с подобными вещами. Заметный человек, и вдруг ему приспичит развлечься — и вот он связался с каким-то мусором. Странная штука — человек, особенно тот, у которого все есть.

— Поправка. У него было почти все. А для некоторых — это то же самое, что не иметь ничего.

— О чем вы?

— Лучше мне отвезти даму поскорее домой, лейтенант.

— Конечно. Спасибо, что помогли.

Он отвез ее обратно в Ки. Она застыла под кухонной лампой.

— Думаю, что мне надо вести себя как положено, Майк?

— Что ты имеешь в виду?

— Я собираюсь выплакать все глаза. Это все настолько потрясло меня, что я пока не верю в реальность произошедшего. Но скоро я все осознаю и зареву. Спасибо, что ты рядом. — Она подошла к нему на шаг ближе, быстро и легко поцеловала его в губы и отступила назад. — Мне пора перестать постоянно тебя благодарить. Это становится скучной привычкой. Спокойной ночи, Майк.

~~~

Утром, когда телефонные звонки чуть было не свели их с ума, Майк, по внезапному озарению, решил отыскать Ширли Макгайр, которая сказала, что будет счастлива ему помочь. Утренняя газета удостоила происшествие заметкой на первой полосе, с мрачным, пугающим снимком сцены трагедии. Майк, прочитав текст, решил, что он слишком ходульный. Впервые за долгое, долгое время у него мелькнула мысль о работе: он мог бы сделать заметку лучше — картинку, заголовок, оформление и текст.

Чуть позже одиннадцати наступило затишье, и они втроем: Ширли, Майк и Мэри — пили кофе на крытой террасе. Мэри выглядела подавленной, но спокойной, без признаков депрессии.

— Вы так помогли мне, вы оба, — сказала Мэри Майку и Ширли Макгайр, — я очень благодарна. Но все это не твои проблемы, Майк, почему бы тебе не попросить Дюрельду приготовить обед, вы можете взять маленькую машину Дебби Энн и уехать далеко-далеко отсюда, чтобы постараться забыть обо всем этом на какое-то время. Вы можете съездить в Марко. Там есть чудесный пляж…

Майк взглянул на Ширли и заметил быстрый проблеск интереса в ее темных глазах.

Он повернулся к Мэри и ответил:

— Спасибо. Но здесь много дел. Бюрократическая волокита. Юридические формальности. Проверка счетов. Сейфы. Я могу со всем этим помочь, Мэри.

— Я уже занималась этим раньше. Я знаю порядок действий. Я могу еще раз это сделать.

Мэри встала, когда снова зазвонил телефон. Майк сказал:

— Не вижу причин, чтобы ты все делала одна, когда я здесь и могу помочь. И… тебе надо рассказать Дебби Энн, что случилось, Мэри. Я думаю, мне следует пойти с тобой.

— Я могу ей сказать, Майк, — ответила Мэри и повернулась, чтобы пойти к телефону, но в тот момент, когда она сделала шаг, он увидел страх на ее лице и понял, что не может ее оставить.

— Говорят, что в Марко просто прелестный, прелестный пляж, — произнесла Ширли Макгайр.

— И мы устроим там отличный пикник, девочка. Но только в другой раз. Хорошо?

Майку не давало покоя выражение страха на лице Мэри, и, улучив минуту, он заявил, что готов поехать и сам рассказать все Дебби Энн. Мэри спорила, но в ее голосе не доставало убежденности.

И они договорились, что он поедет и расскажет Дебби Энн о случившемся при условии, что Сэм Шерман разрешит ей об этом сообщить. Если, конечно, как-нибудь глупая медсестра еще не принесла девушке утреннюю газету.

Майк нашел Сэма на утреннем обходе. Он сказал, что Дебби Энн вполне в состоянии узнать о трагедии, что, в сущности, он сам собирался рассказать ей, но решил, что ей будет легче услышать новости от матери. Нет. Дебби Энн еще не знает. Ее медсестра как следует подумала и отдала бесплатную газету другим больным до того, как Дебби Энн ее увидела.

И Роденски расправил плечи, втянул живот и сделал шаг к постели Дебби Энн. Цвет лица у нее был значительно лучше. Левая сторона была перебинтована. Волосы расчесаны. Ее усадили на кровати. Медсестра вышла и закрыла за собой дверь.

— А ты-то что здесь делаешь? — зажатая челюсть делала ее речь свистящей и придавала странный тембр ее голосу. — Где мамочка? Почему она не здесь?

— Она послала меня проведать больную.

— Эта чертова шина на шее сводит меня с ума. Они поставили ее так, что я могу дышать только через левую ноздрю. И удалили совершенно здоровый зуб, отличный зуб впереди, черт бы их побрал, так что я могу всасывать поганую похлебку, которой меня здесь кормят через трубочку. Знаешь, последнее, что я хотела бы видеть утром своим единственным глазом, — это ты, грязный болтливый мерзавец! Убирайся вон, бога ради!

— Любой заметил бы, что тебе стало значительно лучше.

— Каким образом, скажи, ты добился того, что мать ни с того ни с сего вдруг стала меня ненавидеть? Ты чертовски неглуп, Роденски. Ты продал ей всю историю. Спасибо тебе огромное. Ты разрушил ее любовь ко мне. Господи, как я тебя ненавижу!

— Не ее любовь, детка. Скорее ее обожание, ее к тебе уважение, гордость за тебя. Любовь ее при ней. Любовь матери нельзя просто взять и уничтожить.

— Как ты умеешь утешать!

— Я ничего не говорил ей, пока ты не вынудила меня это сделать. Тогда мне пришлось рассказать ей все в жесткой форме, чтобы она не подала на Троя в суд за изнасилование.

— А что в этом дурного?

— Обвинение провалилось бы. Ты не добилась бы приговора.

— Мне плевать на это. Я хотела, чтобы его арестовали, и заперли в маленькую камеру, и вытрясли бы из него душу. Вот что они делают с насильниками!

— Только по телевизору. Да и то в тех случаях, когда у них кожа не того цвета.

— Ох! Все равно, каким-то образом он расплатится. Даже если мне придется для этого кого-нибудь нанять. Я хочу, чтобы ему раздробили лицо так же, как он размолотил его мне. И устроили трещину в шейном позвонке, и сломали палец точно так же, как он сделал со мной. Ему не следовало меня бить!

— Что ты сказала ему?

— Он не отвечал мне. Он просто шел и шел. Это меня взбесило. И я остановилась и вышла из машины. Он велел мне убраться с дороги. Я спросила, куда он идет, а он ответил: как можно дальше от меня, насколько это возможно. И я сказала ему, что он может не волноваться — это не повторится. Ему не следует убегать от искушения. Потому что для меня одного раза было более чем достаточно. Я сказала, что это было весьма скучное мероприятие, вероятно, потому, что он чертовски стар. И тогда он меня ударил. Когда увидишь его, скажи, что рано или поздно я с ним расквитаюсь. Ты ведь любишь лезть в чужие дела? Ты суешь свой нос в жизнь других людей, потому что тогда ты чувствуешь себя важной шишкой. Убирайся вон отсюда! Меня тошнит от одного твоего вида, а они все время предупреждают меня, что нельзя допустить, чтобы меня вырвало.

— Я не могу передать ему твоих слов. Я ничего не могу ему сказать.

— Почему? Он что, действительно уехал? Я думала, это просто спектакль.

— Он сделал именно то, что собирался сделать. Он уехал подальше от тебя — так далеко, как только возможно. И ты никогда не сведешь с ним счеты.

— Это ты так думаешь.

— Я знаю. Я не могу врезать тебе промеж глаз, потому что у тебя только один глаз. И я именно такой мерзавец, который способен получить от этого немножко удовольствия. Он совершенно, абсолютно мертв, детка. Это случилось прошлой ночью. Автомобильная катастрофа. Лоб в лоб. Он один из семи погибших. Нельзя сказать, что он убил себя в полном смысле этого слова, и нельзя сказать — в прямом смысле, — что убила его ты. Так что скажем просто, если бы у тебя хватило порядочности не делать подлости, он был бы жив. А ты не оказалась бы здесь.

Глаз захлопнулся. Майк видел, как она внезапно побледнела, как сжалась в кулак здоровая рука, как по горлу пробежал спазм, — и бросился за медсестрой. Она влетела в комнату, схватила кусачки и наклонилась над Дебби Энн.

— Тебя тошнит, дорогая?

— Я… не знаю.

— Если ты абсолютно уверена, что тошнит, кивни головой, а потом растяни губы.

Они ждали в напряженном молчании тридцать секунд. В тот момент, когда Майк увидел, что бледность сходит с ее лица, Дебби Энн сказала:

— Меня не тошнит.

— Очень хорошо, дорогая. Я думаю, вам лучше уйти, сэр.

— Останься, Майк.

— Она огорчена, сэр.

— Огорчена, черт побери! — рявкнула Дебби Энн. — Я еще больше огорчусь, если больше ничего не услышу. Теперь идите отсюда, Паркинс, и дайте нам поговорить.

Медсестра поколебалась:

— Я буду прямо здесь, за дверью. Не слишком долго, сэр.

Когда дверь закрылась, Дебби Энн спросила:

— Мамочка с этим никак не связана, разумеется?

— Нет.

Он был с той женщиной?

— Да.

— И она тоже погибла?

— Оттуда ни один не выбрался живым.

— Как мамочка это переносит?

— Неплохо. Она опознала его. Она чувствует себя довольно… сносно, но она подавлена… решила сама заняться организацией похорон.

— Она… она меня в этом винит, Майк?

— Она этого не сказала.

— Как ты думаешь, будет винить?

— Она знает, что ситуация была тяжелой. И она не может не понимать, что ты чертовски ухудшила и без того тяжелую ситуацию. Ты спала с ее мужем, когда он был болен, в смятении и очень раним. Ты наградила его чувством вины, с которым он не смог жить. Я не думаю, что она сможет снова думать о тебе как о своей сладкой маленькой любимой детке. Ты меня просила? Я тебе ответил. Но тебе не нужно было спрашивать. Ты и так все это знаешь.

— О господи!

— Существует старое как мир правило. Если ты что-нибудь берешь, жизнь обязательно заставляет тебя заплатить за это.

— Это я должна была быть рядом с ним прошлой ночью, Майк. Тогда все было бы значительно проще. Хотела бы я оказаться рядом с ним!

— Не говори этого! Ушам своим не верю! Дебби Энн выражает раскаяние? Сожаление? Даже чувствует себя виноватой?

— Не нападай на меня, пожалуйста.

— А может быть, это очередной спектакль? Ты пытаешься смягчить меня по какой-то причине? Разве тебе понятно, что такое трагедия. Помнишь? Ты говорила, что можешь делать в этом огромном мире все, что тебе хочется, и не имеет значения, что думают другие. Все остальные в мире просто жлобы, кроме бесконечно прекрасной Дебби Энн.

— Что ты пытаешься сделать со мной? Господи, я и без тебя достаточно себя ненавижу…

— Достаточно? Пока еще недостаточно. Но ты на верном пути. Вспомни, что я сказал тебе об отражении в зеркале. Ты еще не увидела его? Погоди, обязательно увидишь.

— Кто были… остальные погибшие?

— Перестань менять тему. Попроси у медсестры утреннюю газету, когда я уйду, а это произойдет очень скоро. У тебя будет время все узнать. Давай пока поговорим о тебе. Взгляни на Дебби Энн со стороны. Что ты о ней думаешь?

— Я не хочу говорить об этом.

— Нет, хочешь.

— Не хочу!

— Сделай это для меня, — приказал он. — Сделай попытку. У тебя есть для этого целый день. — Он протянул ей левую руку. Единственный глаз смотрел на него с болью.

— Мерзавец! — выкрикнула она.

— Трусиха! — ответил он, но руку не убрал.

Наконец она протянула свою здоровую левую руку.

— Хорошо. Но у меня такое чувство, что мне это совсем не понравится.

— А кто сказал, что это будет приятно? — усмехнулся он и вышел.

~~~

Он вернулся в дом. Когда выдалась возможность поговорить с Мэри наедине, он сказал:

— Она еще может повзрослеть, эта девочка. Немножко поздновато, но лучше поздно…

— Как она это восприняла?

— Это встряхнуло ее. Это вывело ее из равновесия. Я постарался ее расшевелить.

— Может быть, это я виновата, что она стала такой?

— Ты должна относиться к ней иначе.

— Разве я смогу?

— Относись к ней с любовью. Любовь — это не награда. Уважение нужно заслужить и можно потерять, но не любовь.

— Майк, Майк, — произнесла Мэри, и на глазах у нее выступили слезы.

— Если ты снова собираешься поплакать, это хорошо. Иди и поплачь.

Она попыталась улыбнуться и убежала. Он беспокойно бродил по дому некоторое время, а потом вышел и устроился на берегу. Он немного поплавал — с удовольствием и отрешенностью. Он прошелся по пляжу и нашел акулий зуб, черный, как глаза Макгайр. Он попытался вызвать воспоминания о Пуговичке и напрягся в ожидании большой волны. Она пришла и ослепила его, но не смогла сбить с ног.

Майк Роденски. Плотный загорелый человек на огромном пляже — лысеющий, задумчивый и одинокий, — пытающийся снова зажечь потухшую половину сигары.

Он сел на песок. Серый краб выполз из своего песчаного домика и остановился неподвижно, уставившись на Роденски.

— Что тебе нужно? — спросил его Майк. — У тебя есть норка. У тебя твердый панцирь. Целый пляж — в твоем распоряжении. Знаешь, в чем твоя проблема, друг мой? Ты слишком счастливое существо. У тебя все чересчур хорошо. Возвращайся в норку и считай свои деньги.

Он взмахнул рукой. Краб убрался назад в свою норку. Майк лег на спину и заснул.

Эпилог

Немногим больше чем через неделю после похорон Троя Майк Роденски и Мэри Джеймисон сидели на крыльце Пурди Эльмара, настороженные и внимательные.

Пурди говорил:

— Как я вам сказал, этот Кори Хаас мог бы просто себе спокойненько сидеть и получать отличную прибыль со своей доли в этой корпорации, а вы оба недостаточно сильны, чтобы надавить на него так, чтобы он вымелся оттуда. Я пообещал вам помочь с этой сделкой, а если человек собирается помочь, ведь это естественно, что он должен что-то за это получить. Так что я просто выдавил оттуда Кори.

— Вы сказали, что выкупили его долю, — заметил Майк.

— Я так и сделал.

— Как я понимаю, это… делает нас партнерами, — произнесла Мэри.

Пурди ухмыльнулся, глядя на нее:

— У вас обоих такой вид, будто вы услышали не больно хорошие новости. Я хочу сказать вам пару слов о том, как надо вести дела. Вы небось думаете, что, раз я сунул ногу в дверь, может, я захочу и вас выставить вон. Вот и продолжайте строить догадки. Так легче заставить вас ходить на цыпочках.

— Думаю, выбора у нас просто нет, — засмеялся Майк.

— Ты только что сказал истинную правду. Я здесь, чтобы остаться. Я по-настоящему заинтересован в деле, — ответил Пурди.

— И мой юрист проверит каждый листочек бумаги, — сказал Майк.

— С твоей стороны будет чертовски глупо, если он этого не сделает. Теперь давайте пойдем и посмотрим на моего нового щенка, который появился на свет только вчера. Прехорошенький. Шатается на своих ножках…

— Послушайте, Пурди Эльмар, если Майк потеряет свои деньги…

— А теперь помолчи, Мэри Кэйл. На сегодня мы закончили разговоры о деньгах.

~~~

Через десять месяцев, когда в первом секторе «Хорсшу-Пасс истейтс» все участки были распроданы, второй сектор был выставлен на продажу до завершения окончательных работ по прокладке дорог и благоустройству. Желающих купить землю было полно, что безумно радовало директоров корпорации.

~~~

Через неделю после открытия торгов во втором секторе Майк Роденски получил письмо от сына:

«Мики и я смотрели на эти картинки, которые ты послал нам уже в тысячный раз. И мы ждем не дождемся, когда прилетим к тебе на Пасху. Было бы просто классно побывать во Флориде, но, как написал в письме Мики, одно дело арендовать дом, а другое — быть его хозяином. Ты уверен, что дом будет готов, когда мы приедем? Можно ли будет в нем жить? Мы долго и нудно спорили, какой нас ждет сюрприз. Может быть, сюрприз — яхта? Может быть, сюрприз — парусник? Я знаю, ты все равно не скажешь, потому что ты никогда не говоришь, но все равно спрашиваю. Если это яхта, то будет ли она там к тому времени, когда мы приедем? Все равно тебе следует знать одну вещь про следующее лето, даже если это яхта. Мы все уже обсудили, что ты говорил о хороших временах и всяком таком в твоем письме, и лучше тебе знать, что на следующее лето мы собираемся работать. Это значит, что у нас не будет так уж много времени для парусника, так что, если на Пасху ты уже приготовишь его, нам надо будет хорошенько им попользоваться. Ты говорил, что сделал так, чтобы из дому нам послали все вещи. Но ведь это наше барахло совсем детское, там всякая ерунда. Так что зря ты потратил деньги на пересылку, но мы можем все потом разобрать: что-то отдать, что-то выбросить, что-то оставить. Мы, наверное, можем делать это по ночам, когда слишком темно, чтобы выходить в море на яхте».

~~~

Чуть меньше чем через год после похорон Троя Мэри Джеймисон получила первое за три месяца письмо от Дебби Энн. Оно было отправлено из Лос-Анджелеса. Адрес был тот же, но тон письма — совершенно новый. Это было очень длинное письмо, и Мэри Джеймисон много раз его перечитывала.

«Не знаю, имеет ли это какое-нибудь значение для кого-то, кроме меня самой, но как-то так получилось, я вся ушла в работу и очень серьезно отношусь к Проекту. Извини, что так долго не писала, но теперь, когда у меня все в известном смысле устоялось, я решила написать. После того как я до смерти надоела Скоттам в Кармеле и потом довела до отчаяния Нэнси Энн в Ла-Джолле, я разыскала Джун Тредуэй в Лос-Анджелесе. Не думаю, что ты с ней знакома. Я настоящий профессионал, что касается того, чтобы приехать погостить к кому-нибудь и остаться практически навечно. Я нашла ее через ее родителей. Она была замужем, но неудачно, и она снимает с подругой квартиру, которая достаточно просторна, чтобы вместить еще одного человека. Но они обе работают, так что у меня были совершенно пустые дни, и можно на самом деле чертовски заскучать, когда целыми днями только и делаешь, что ходишь по магазинам, на пляж, смотришь кино и встречаешься с нудным мужчинами, которых здесь, похоже, полно. Джун работает в социальном отделе города и графства Лос-Анджелес. Много работает. Я думала, что социальные работники — это забавно, что это пустое. Но Джун рассказала мне такие странные вещи, что мне стало интересно. Я понимаю, что, если начну рассказывать тебе всю историю от начала до конца, это письмо никогда не кончится. Вот тебе картинка на сегодняшний день. Я работаю. Как тебе это? Я поступила работать стажером, и пока не могу самостоятельно разбираться в делах, и зарплата у меня жалкая. По вечерам я занимаюсь на курсах и проезжаю устрашающее количество миль на „ягуаре“, который купила, покидая Флориду. У меня едва хватает времени поесть и поспать, и я не была в парикмахерской целую вечность, но мне все это нравится, и я все время гадаю, когда все это мне осточертеет и я снова стану всегдашней бездельницей.

Я встречаюсь с парнем по имени Джордж Пикнер, который старше меня ровно на один день — факт, на который он ссылается при первой же возможности. Он выпускник университета, работает над докторской диссертацией по социологии и преподает на кафедре. Мой преподаватель. Там мы и познакомились. Но все равно он такой славный парень, что я в конце концов попыталась отвадить его. Я рассказала всю мрачную историю Деборы Энн. Бедняжка провел очень бурный вечер, но успокоился, убедив себя в том, что я — Новая Женщина. Мне он этого не доказал. Я сказала ему, чтобы он держал себя в руках, потому что все это — один из моих временных припадков, который, вне всякого сомнения, внезапно закончится, когда этого меньше всего ожидаешь.

Вырезка из газеты о том, что Роба Рэйнса лишили права практиковать, подействовала на меня неожиданно подавляюще. Могу себе представить, насколько тяжело ему и Ди. Передай Майку от меня привет…»

~~~

Через полтора года после смерти Троя Джеймисона мистер Майк Роденски, президент корпорации «Хорсшу-Пасс истейтс», накануне отъезда в свадебное путешествие сделал заявление, что он уходит из земельного бизнеса, покупает долю в газете «Джорнал-Рекорд» Равенны и после возвращения собирается принять активное участие в работе издания.

Две недели спустя Майк и его жена в счастливом, ленивом оцепенении жарились на средиземноморском солнышке, на частном пляже отеля в Коста-Брава.

— Пляжи во Флориде значительно лучше, — сонно пробормотала жена.

— Помолчи! Зато этот дешевле. Разумеется, Марко лучше, но здесь дешевле. Я люблю тебя, но ты слишком много жалуешься.

— Ты сделал денег больше, чем видел за всю свою жизнь, и теперь рыщешь в поисках дешевого пляжа! Как тебе это?

— Послушай. Здесь романтично. Ты знаешь, я мечтал увидеть Испанию. Кастаньеты. Бои быков. Молчи и наслаждайся, прошу тебя.

Она вздохнула:

— Вот что самое лучшее в медовом месяце. Все эти сладкие речи!

— Взять мой первый медовый месяц, — усмехнулся Майк. — Я очень нервничал. Теперь я пожилой, умудренный жизнью человек. Я женюсь на ходу. Небрежно.

— Думаю, я никогда не проводила время лучше, — сказала жена.

— Я ценю ваше одобрение, леди.

Она пнула его локтем.

— Самовлюбленный тип!

— Но мне и правда нет цены!

— Я оставляю это без внимания, дорогой. Мне нравится, как мы разговариваем. Забавно. Все сплошные шуточки. Мне очень хорошо.

— Одно не так, — сказал Майк. — Здесь слишком много зеленых ребятишек, проводящих свой глупенький, неумелый медовый месяц. Они не знают ему цены. Им кажется, что они живут по-настоящему. Мне думается, они забавляются, глядя на меня: нудный старикан, жаждущий прикоснуться к культуре. Если бы они узнали, что я тоже в свадебном путешествии, они расхохотались бы.

— Я тоже не совсем, как бы сказать, подросток, — ответила жена.

— Ты, слава богу, вышла из подросткового возраста, женщина. Но в сравнении со мной ты так же молода, как…

— Уберите ваши руки, сэр! Это общественное место!

— Это частный пляж. Скажи мне одну вещь, Мэри. Почему ты все время пыталась женить меня на Ширли? Я от этого нервничал.

— Она была бы тебе хорошей женой, милый.

— Такой же хорошей, как ты?

— Черт побери, нет! Но… мне почти сорок пять. Хоть я и чувствую себя на восемнадцать. Глупая, беззаботная, счастливая. Это правильно?

— Ты так себя чувствуешь? Тогда, может быть, ты вспомнишь, что ты забыла в комнате. Зажигалку, например?

Она посмотрела на него торжествующе и насмешливо.

— Я не забыла зажигалку. Моя пляжная сумка лежит здесь — она в сумке.

Майк уже был на ногах, улыбаясь, протягивал к ней руки.

— Ну вот что, пойдем обедать!

~~~

Весело смеясь и оживленно беседуя, семья Роденски отрывает себя от зернистого испанского песка, собирает пляжные вещи, делая это немного торопливо, потому что, когда стоишь на ветру, это не большое удовольствие.

Над плоским пляжем видны скалы и тропинка, которая вьется между камнями, а за ней то, что в Испании считается шоссе, а за шоссе — вычурное здание нового отеля, похожее на свадебный пирог.

Мэри первой вступает на узкую тропинку и оборачивается, засмеявшись, чтобы что-то сказать своему плотному загорелому спутнику, который идет следом за ней. В лимонном солнечном свете за ними наблюдают двое — сухощавая, давно женатая пара — английские туристы из Мэйда-Вэйл, которые сидят на камнях, завернувшись во что-то мохнатое. Они одновременно поворачивают головы и смотрят ледяными взглядами геральдических грифов, недовольно раздувая узкие ноздри.

Мужчина думает: «Где бы ни появились эти американцы, они обязательно все испортят».

Женщина думает: «А ведь она далеко не юная девушка — да, она в возрасте, но эта фигура, черт возьми! Какими мерзкими ухищрениями им удается этого добиться?»

Они дошли до конца тропинки. Мэри снова оборачивается, чтобы что-то сказать и улыбнуться, и в ответ Майк свободной рукой увесисто шлепает ее по бедру. Головы наблюдателей резко отворачиваются, и взоры двух пар серых глаз перекрещиваются — в них неистовое возмущение.

— До чего грубый народ! — бормочет он.

— Вот именно! — отвечает она.


МЫ УБИЛИ ИХ В ПОНЕДЕЛЬНИК ONE MONDAY WE KILLED THEM ALL

Пролог

Отрывок из показаний в архиве полиции Брук-Сити по делу о смерти Милдред Хейнамен, данных и подписанных Хансом Деттерманом, известным также как Немец Деттерман:

«Она хотела, чтобы Макаран обратил на нее внимание, и была в стельку пьяна, когда застукала нас в задней комнате „Воскресного отдыха“ играющими в картишки по пустячным ставкам, чтобы убить время. Она стала обзывать его по-всякому, и он в долгу не остался. Потом она заревела белугой, вышла, вернулась с порцией выпивки, встала позади него, наблюдая, как ложатся карты, и вдруг вылила весь стакан ему на голову. Он хотел заехать ей разок левой, а она увернулась, но все равно шлепнулась, потому что нетвердо стояла на ногах, и давай хохотать. Макаран взял полотенце и стал вытирать голову, а она встала и попробовала обратить все в шутку. Из бара доносилась музыка — ну она и стала под нее танцевать, приговаривая: „Помнишь меня? Я твоя девушка. Пожалуйста, дорогой, потанцуй со мной“. Но он даже не взглянул на нее, сел и пошел с пары восьмерок. Она на мгновение замерла, побледнела и вдруг как прыгнет на него сзади и давай царапать ему физиономию. Тогда Макаран вскочил, прижал ее к стене возле двери и начал лупить. Ну, мы поняли, что это добром не кончится, и остановили его. Она соскользнула на пол и села, а он вернулся к столу, и мы продолжили игру. Через три или четыре взятки она поднялась и вышла, не глядя на нас, но я заметил, что у нее лицо в крови. По-моему, это было примерно без четверти час ночи. Больше я ее никогда не видел. Она была хорошенькой девчонкой, но, думаю, Макаран устал от нее. Неудивительно — судя по тому, как она за ним бегала, когда он ее бросил».

Глава 1

Когда впереди годы, проходит неделя за неделей, и вы ни о чем особенном не задумываетесь. Но чем меньше остается до окончания срока, тем быстрее летит время. Дело свелось к месяцам, потом к неделям, и в итоге мне пришла пора ехать в Харперсберг, чтобы привезти домой из тюрьмы строгого режима единокровного брата моей жены.

Я видел, что с каждым днем Мэг нервничает все сильнее. Когда я разговаривал с ней, она смотрела мимо меня, и мне порой приходилось повторять сказанное. С детьми она стала резкой и нетерпеливой.

— Потерять целых пять лет! — вздохнув, сказала Мэг. — От двадцати пяти до тридцати — лучшие годы жизни!

— Он мог потерять и больше, — напомнил я.

— Как же он теперь выглядит? Как будет себя вести?

— Все эти пять лет, Мэг, ты виделась с ним раз в месяц. Так что я должен задавать тебе эти вопросы.

Она отвернулась:

— Мы разговаривали через стекло по телефону, и в основном говорила я. Он только слушал и иногда улыбался. Не знаю, как он поведет себя на свободе. Я… просто боюсь.

Я сказал, что с ним все будет в порядке, хотя сам в это не верил. В первый раз я вместе с Мэг поехал навестить в тюрьме Дуайта Макарана, но он велел мне больше не приходить. Поэтому я обычно подвозил Мэг и ждал в машине напротив тюремной стены, предаваясь приятным размышлениям о том, что Макарана оттуда никогда не выпустят. Мэг всегда выходила после встречи с братом как пришибленная, с неподвижным лицом и еле волоча ноги. Только проехав половину восьмидесятимильной дороги домой, она начинала приходить в себя.

— Я поеду с тобой забирать его, — заявила Мэг.

— Дуайт все ясно изложил в письме. Если мы хотим, чтобы он начал новую жизнь, лучше ему не противоречить, дорогая. Может быть, он просто не хочет снова видеть тебя возле тюремных стен.

— Возможно. — Но в ее голосе звучало сомнение.

Я не понимал причину его требования, покуда он сам мне ее не объяснил. Причины поступков людей вроде Дуайта Макарана угадать нелегко. Мы судим о других по себе. Если человек не вписывается в привычные рамки, то разбираться в его поведении все равно что гадать, насколько высоко взлетит воробей во вторник.

В полицейском участке знали, что я собираюсь привезти Макарана. В таком месте сплетни распространяются быстрее, чем в любом карточном клубе. Они даже каким-то образом пронюхали, что Мэг не поедет со мной. Нечасто копу приходится забирать из тюрьмы своего шурина. Если бы я не стал детективом-лейтенантом, это не сошло бы мне с рук так легко, но звание заставляло ребят соблюдать дистанцию.

Я знал, что тяжелее всего мне придется с Элфи Питерсом. За день до того, как я должен был привезти Дуайта, он ввалился ко мне в кабинет. Мы с ним начинали в полиции в один год, и Элфи придумывал всевозможные причины своего отставания по службе, кроме единственной верной: он слишком несдержан на язык и на руки. Но Дуайта арестовал именно Элфи, хотя это пробовали сделать многие, заработав сломанный палец или оторванное ухо. Элфи парень здоровый, ничего не скажешь.

Питерс вошел и хмуро посмотрел на меня:

— Самое лучшее, что ты мог бы сделать, Фенн, это отвезти его в противоположном направлении и высадить где-нибудь.

— Если тебе хочется поскандалить, Элфи, отправляйся в парк и ори у меня под окном.

— Ты слышал, что Макаран кричал мне в суде.

— Конечно, раз я там был.

— Так передай ему, что, если я повстречаю его в Брук-Сити и мне не понравится его физиономия, я буду колошматить по ней до тех пор, пока не придам ей подобающее выражение. Ему меня не запугать.

Я в упор посмотрел на Элфи:

— Если у тебя появится веская причина арестовать его, действуй. Если он окажет сопротивление, ты вправе принять меры, чтобы заставить его повиноваться. Но если арест окажется необоснованным, я сделаю все, чтобы ты за это ответил. Макаран не освобождается условно — он отбыл полный срок. Так что не должно быть никаких арестов за бродяжничество, подозрительное поведение или просроченную парковку. Я обговорил это с шефом. Так что ты не будешь цепляться к Макарану. А ордер на его арест тебе придется получать у шефа.

— Прекрасно, — фыркнул он. — Кто будет вручать нашему герою ключи от города? Шеф, мэр или, может быть, нам пригласить губернатора?

— Просто соблюдай осторожность, Элфи.

— Картина ясна. Этот сукин сын нуждается в особом обращении. Шурину лейтенанта Фенна Хиллиера создадут благоприятнейшие условия. Неужели потому, что он окончил колледж? Всем известно, что он прикончил Милдред Хейнамен. Должно быть, ты спятил, если позволяешь ему вернуться сюда.

Я откинулся на спинку стула и улыбнулся:

— Законы я не нарушаю. Макаран был арестован, судим и приговорен к пяти годам за непредумышленное убийство. А теперь выметайся отсюда, Элфи.

Поколебавшись, он повернулся и вышел. Разумеется, идея о возвращении Дуайта в Брук-Сити принадлежала не мне, а ему самому, и Мэг его поддержала. Она лелеяла надежду, что Дуайт станет солидным и добропорядочным гражданином и все поймут, насколько неверно о нем судили. Лично меня всегда удивляло, как это он дожил до двадцати пяти лет, никого не убив. Но что можно сделать, если любимая женщина проявляет то самое душевное тепло, которое заставляет вас любить ее? Мэг на два года старше Дуайта. У них было тяжелое детство. Она делала все, чтобы защитить его, и продолжает это делать. Он ее единственный кровный родственник, а в сердце у Мэг хватит любви на целых сорок.

Шеф полиции Лэрри Бринт поймал меня в коридоре, когда я уходил. Лэрри шестьдесят лет, он похож на утомленного школьного учителя, но обладает твердостью, в сравнении с которой вся похвальба Элфи выглядит шутовством. Лэрри без лишних слов дал мне понять, что хочет видеть меня на своем месте, когда он уйдет в отставку.

Шеф медленно направился вместе со мной к заднему выходу из нашего флигеля здания муниципалитета.

— Договорился с Питерсом? — спросил он.

— Надеюсь.

— Дело может обернуться скверно. Тебе нужно сразу предупредить Макарана. В случае чего ты будешь иметь бледный вид.

— Понимаю.

— Если он сорвется, нам придется действовать безжалостно. Он это сознает?

— Говорит, что да. Не знаю, так ли это на самом деле.

— Сколько времени он проживет с вами?

— Понятия не имею. Мне неизвестны его планы.

Мы вышли на крыльцо. Снова начался дождь. Несколько секунд Лэрри Бринт молча смотрел на меня.

— Все, что может сделать тюрьма с людьми вроде Макарана, это начинить их взрывчаткой, как бомбу. Никто не знает, где и когда эта бомба взорвется.

— Остается только ждать и наблюдать.

— Черт бы побрал этот дождь. — Он шагнул из-под навеса и тут же вернулся. — Фенн, постарайся убедить его по дороге домой убраться отсюда поскорее. Мэг будет только хуже, если он здесь застрянет.

— По-твоему, Лэрри, это имеет для него значение?

— Очевидно, нет. — Он нахмурился. Его лицо приобрело несвойственное ему озадаченное выражение. — Наверно, я старею. Слишком много думаю. Почти каждый человек, которого я знал, представлял собой смесь добра и зла. Только случайность толкала их в ту или другую сторону, поэтому справедливо, что закон дает им равные права. Но я могу припомнить семь человек, которые не соответствовали этой категории. Для таких нужны особые законы, Фенн. В случае чего их нужно убивать, как ядовитых змей. Дуайт Макаран — последний из этих семерых. Дай бог, чтобы я больше никогда не встречал таких. Будь осторожен!

Лэрри снова посмотрел на меня своими суровыми голубыми глазами и шагнул под дождь.

Когда на следующее утро я вышел из дому перед восьмидесятимильной поездкой в Харперсберг, холодные капли еще падали с неба, покрытого серыми облаками, которые задевали вершины холмов. Брук-Сити расположен в центре вымирающей местности — просто он вымирает медленнее, чем окружающие его деревни. Люди пришли сюда давным-давно, выкачали из земли все, что можно, и ушли, бросив горы шлака, пустые шахты и ржавеющие рельсы. На холмах не осталось ничего, кроме редких ферм и их обитателей с пустыми обреченными лицами. Только вспышки насилия хоть как-то нарушают тоскливое однообразие их существования. Раз в месяц в деревни приезжают грузовики, привозя в основном сухую пищу, вызывающую у жителей плоские шутки. Все живое, казалось, покинуло эти места, перебравшись куда-то еще, — живыми на холмах выглядят только вороны, кусты ягод и молодые девушки. Дуайт и Мэг пришли с холмов, из деревни Кипсейф, — теперь она заброшена, а дорога туда смыта дождями. Я родился и вырос в Брук-Сити. С каждым годом моей жизни город уменьшается в размере, съеживаясь, как старуха, у которой все меньше времени, денег и надежд.

В пятнадцати милях от Брук-Сити я застрял из-за древнего грузовика, нагруженного краденым углем, и когда наконец обогнал его, то увидел сидящую за рулем толстуху в бейсбольной шапочке. Меня не беспокоила потеря времени. Честно говоря, я вообще был готов ехать под дождем всю оставшуюся жизнь и никогда не добраться до Харперсберга. Такое ощущение возникает всегда, если вам предстоит дело, которое наверняка обречено на провал. Это все равно что больному раком обращаться к врачу, когда уже слишком поздно.

В тюрьме меня проводили в отделанный фанерой кабинет заместителя начальника Бу Хадсона.

— Черт возьми, да ведь это Фенн Хиллиер! — воскликнул он, изображая радостное удивление.

Когда я еще носил униформу, Бу Хадсон был шерифом округа Брук и с тех пор ничуть не изменился. Если вы видели его двадцать минут назад, он приветствовал вас точно так же. Прошло чуть более года с тех пор, как я повстречал его в вестибюле отеля «Кристофер» во время какого-то политического мероприятия, и он выглядел таким же дряблым, неопрятным стариком с гнилыми зубами и редкими прядями волос, выкрашенными в угольно-черный цвет. Бу развалился на дубовом стуле, расточая улыбки и с трудом втягивая в легкие и выпуская назад застоявшийся воздух, пропитанный запахом его пота.

Бу Хадсон прослужил шерифом двадцать два года, пока из-за какой-то накладки его вовремя не предупредили о федеральном рейде на один из притонов, в котором он был заинтересован финансово. Обнаружились кое-какие красноречивые бумаги, о чем сразу же начали сплетничать, но Бу был так тесно связан с администрацией нашего штата и так много о ней знал, что его смогли лишь заставить не выдвигать снова после оставшихся нескольких месяцев службы свою кандидатуру на пост шерифа. Это было почти семь лет назад, и спустя два дня после выборов комиссия по тюрьмам назначила его заместителем начальника тюрьмы Харперсберг. Как мы все знали, дело было не в том, что Бу Хадсон нуждался в деньгах. За время пребывания на посту шерифа он подбирал все, что плохо лежало, в том числе сдавая в аренду складские помещения и торгуя лицензиями на льготную продажу пива, поэтому мы не сомневались, что толстые пачки денег, недосягаемые для налоговой инспекции, припрятаны у него где-то в погребе в запечатанных банках из-под фруктов, что вошло в обычай у наших избираемых чиновников.

— Садись и расскажи, как поживаешь, — сказал Бу.

Я сел на стул подальше того, на который он мне указал:

— У меня все по-прежнему.

— Я слышал, что Лэрри Бринт все еще не прикрыл заведение на Дивижн-стрит и женщины до сих пор на него жалуются. Очевидно, Брук-Сити никогда не изменится, Фенн.

— Иначе мы не можем работать, Бу. У нас двести копов на весь город при бюджете на сто двадцать, поэтому мы предпочитаем, чтобы все неприятности происходили в одном месте, а не расползались по углам. Как только Лэрри дадут еще восемьдесят копов и двадцать машин, мы тут же прикроем этот гадючник.

Бу смачно рыгнул:

— Понятно. Мы рады видеть тебя здесь и рады избавиться от Макарана. Начальник Уоли говорит, что за двадцать восемь лет работы в пени… пенитенциарной системе он впервые встречает заключенного, к которому нельзя найти подход. На многих можно как-то воздействовать с помощью пищи, работы, одиночной камеры или каких-нибудь привилегий, а остальных достаточно просто прижать как следует, чтобы они поняли, что к чему. Но парень вроде Макарана в тюрьме делается героем — это вбивает в голову другим заключенным ненужные мысли, и контролировать их становится все труднее. — Хадсон усмехнулся. — Лучше бы ты остановил машину по дороге домой, Фенн, и снес ему полбашки, а потом отвез в Брук-Сити то, что осталось, от души советую.

— Когда я могу его забрать?

— Я распорядился, чтобы его привели, как только ты приедешь, так что он с минуты на минуту будет здесь.

Хадсон только начал говорить о делах округа, как охранник привел Макарана.

Он бросил на меня быстрый взгляд и уставился на стену позади Бу Хадсона с выражением тупого терпения рабочей скотины. Я не видел его со времени первого визита в тюрьму. Былое ребячество давно исчезло, лицо огрубело, на посеревшей коже белели шрамы, совсем коротко подстриженные рыжие волосы поредели на макушке и поседели на висках.

Макаран был одет в тот же дорогой костюм, в котором его отправили в тюрьму, но теперь он выглядел на нем абсолютно неуместно. Пиджак был слишком узок в плечах и слишком широк в талии. Большие, покрытые мозолями руки чернорабочего неуклюже торчали из рукавов.

— Он получил все свои вещи и расписался за них, Джоуи? — спросил Хадсон.

— Да, Бу, и наличные — четырнадцать долларов с небольшим, — ответил охранник.

— А он забрал какие-нибудь личные вещи из камеры?

— Нет, он отдал соседям то немногое, что у него было.

— Спасибо, Джоуи. Можешь идти.

Джоуи удалился. Бу Хадсон положил конверт на край стола, куда мог дотянуться Дуайт:

— Здесь твой пропуск, Макаран, двадцать долларов, которые мы обязаны выдать тебе по закону штата, а также три доллара и шесть центов — стоимость автобусного билета из Харперсберга в Брук-Сити. Распишись в получении.

Макаран взял конверт и с оскорбительной тщательностью пересчитал содержавшиеся в нем деньги, потом спрятал банкноты в бумажник из крокодиловой кожи с золотыми краями, а мелочь выбросил в мусорную корзину. При этом его лицо сохраняло отсутствующее выражение.

Бу Хадсон побагровел:

— Вот из-за таких штучек, Макаран, ты не вышел отсюда ни на один день раньше срока. Если бы ты вел себя как следует, то тебя бы освободили полтора года назад, а сегодня сняли бы все условия досрочного освобождения.

Дуайт повернулся ко мне и заговорил хриплым голосом, почти не шевеля губами:

— Теперь срок истек и я могу уйти?

— Да.

— А что со мной произойдет, если я слегка порву этот толстый мешок с дерьмом? — Он пренебрежительно указал на Хадсона.

— Эй, полегче! — Голос Бу перешел в визг.

— Очевидно, он прикажет своим людям вздуть тебя как следует и вышвырнуть за ворота.

Дуайт посмотрел на Хадсона.

— Не стоит руки марать, — сказал он. — Почему бы тебе не околеть побыстрее, Хадсон, вместо того чтобы продолжать гнить заживо и отравлять воздух? Перестань цепляться за жизнь, и ты подохнешь через месяц.

— Ты еще вернешься сюда, — заорал Хадсон, — и я тебя в бараний рог согну! Будешь хныкать, как девчонка! Я всем здесь скажу, как с тобой поступить, ты, паршивый…

— Пошли, — прервал его Дуайт Макаран, и я последовал за ним из кабинета.

Нас проводили под моросящим дождем к воротам. Охранник позвонил по телефону и подал сигнал на башню поднять наружные ворота. Мы перешли дорогу к автомобильной стоянке. Внезапно я понял, что Дуайта нет рядом со мной. Оглянувшись, я увидел, что он стоит под вязом, упершись кулаками в бока и уставившись на мокрые листья. Мимо проехал мальчик на велосипеде. Макаран проследил за ним взглядом, потом расправил массивные плечи, словно стряхивая с себя вес проведенных в тюрьме лет. Во всяком случае, когда он повернулся и зашагал ко мне, его походка слегка изменилась, а одежда стала казаться более подходящей.

Глава 2

Садясь со мной в автомобиль, Макаран выглядел так, словно я подвозил его от дома до бакалейной лавки.

— Для машины шестилетнего возраста она прошла не слишком много миль, — заметил он, как только мы отъехали от стоянки.

— Когда мы ее купили, она была почти новая. Мы совершили на ней только одно путешествие. А так, если не считать ежемесячных визитов в тюрьму, мы ездили только по городу — в основном Мэг.

— Она приезжала сюда лишних шестнадцать раз, когда не могла меня видеть. Хадсону следовало предупредить ее.

— По крайней мере, Мэг оставляла для тебя передачу. Ей это было приятно, даже если она тебя не видела.

— Останови там, где можно купить сигареты, ладно?

Я затормозил у заправочной станции. Когда мы снова выехали на шоссе, я время от времени бросал взгляд на Дуайта. Неловкое молчание может возникать, только когда люди осознают присутствие друг друга. Но Макаран был настолько равнодушен к производимому им впечатлению, словно сидел в машине один. Высокий лоб, светло-голубые глаза, складка рта отдаленно напоминали мне черты лица моей жены. Это выглядело нелепым парадоксом — как будто кто-то осквернил портрет Мэг.

Дуайт принадлежал к тем мужчинам, которые не кажутся особенно крупными, если не обращать внимания на некоторые детали — вроде необычайно плотных запястий. Тогда начинаешь осознавать, что все остальное пропорционально им, и они начинают выглядеть массивными и несокрушимыми. Наши холмы прочесывают в поисках таких крутых ребят, их учат играть в футбол, тренируя до тех пор, пока не передадут в профессиональную лигу. Макаран был защитником в сборной университета штата. Когда травма колена отразилась на его скорости, университет перевел его в полузащиту. Он играл один профессиональный сезон у «Медведей», прежде чем убил Милдред Хейнамен.

— Ты хотел, чтобы я приехал за тобой один, — заговорил я.

— Чтобы ты смог описать мне, что меня ожидает, прежде чем я окажусь в городе. Может, ты не все сумел бы сказать в присутствии Мэг.

— Почему ты хочешь вернуться в Брук-Сити?

— Чтобы нанести приятный визит, моей любящей сестре.

— Ты намерен остаться у нас надолго?

— Я еще не решил.

— Дуайт, я постараюсь забыть о Мэг и взглянуть на ситуацию с точки зрения копа, — продолжал я, надеясь, что моя речь не выглядит продуманной заранее. — Ты не был особенно популярен в городе и до того, как убил единственную дочь Пола Хейнамена. Это ведь не то же самое, что прикончить дочку работника с мельницы.

— Да ну? Вы пытаетесь убедить меня, лейтенант Хиллиер, что не все равны в глазах закона?

— Брось, Дуайт. Пол Хейнамен все еще издатель «Брук-Сити дейли пресс» и директор коммерческого банка. Он по-прежнему занимает видное положение в своей партии. В этом отношении ничего не изменилось. Ни он, ни Пол-младший не хотят, чтобы ты торчал в городе, напоминая им о том, что произошло с Милдред. Учитывая их влияние, как ты надеешься получить работу?

— Пока что мне не нужна работа, зятек. Я приберег кое-какие денежки.

Я подавил желание накричать на него и продолжал тем же рассудительным тоном:

— Не порицаю тебя за желание… сделать подобный жест.

— Жест? Брук-Сити кое-что взял у меня, и я хочу это вернуть.

— Ты не можешь вернуть потерянные пять лет.

— У меня отобрали свободу, способ, которым я зарабатывал на жизнь, и тысячу восемьсот двадцать шесть ночей.

— Месть — не очень хороший выход…

— Месть? Кому, лейтенант? Я убил Милдред, не так ли? Она была дрянной девчонкой со скверным характером, согласен, но нельзя же убивать людей только потому, что у них дурные манеры. Это антисоциально.

— Очевидно, мне не удастся выставить тебя из города.

— Законным путем — нет. А ты уважаешь закон.

— Но я предупреждаю тебя: постарайся не особенно бросаться в глаза. Вчера в «Пресс» появилась редакционная статья в черной рамке под названием «Реабилитация в современном стиле». Выглядела она не слишком приятно.

— Я должен подать в суд за клевету?

— Слишком много людей не желают твоего возвращения. Если они поймут, что не в состоянии выгнать тебя из города, то постараются, чтобы ты снова оказался в Харперсберге.

— Примерно это я и предполагал.

— Так что тебе не стоит торчать здесь слишком долго.

— Но все складывается именно так, как я хотел, Фенн. Кто может меня тронуть? Моя дорогая сестра замужем за полицейским. Она мне все уши прожужжала о том, какой ты добросовестный офицер.

— Но я не смогу тебе помочь…

— Ты имеешь в виду, что в Брук-Сити есть скверные люди, которые могут манипулировать законом в своих интересах? Ну, если они в состоянии это делать, лейтенант, то чего стоит ваша добросовестность? Бесплатных яблок и бесплатного кофе?

— Есть практические соображения, которые нельзя не учитывать…

Внезапно в его речи появились гнусавый акцент и невнятная дикция жителя холмов.

— Полицейский не может защитить своего родственника? Возможно, за тобой наблюдают, чтобы ты не защищал меня слишком усердно? «Бедный лейтенант Хиллиер, — сочувствуют они. — Заполучил шурина-головореза. Но он достаточно смышленый, чтобы придумать для себя какое-нибудь поручение в соседнем округе, покуда мы втопчем этого убийцу лицом в грязь». — Дуайт усмехнулся и заговорил без всякого акцента: — Ты разрываешься между Мэг и чувством долга.

— Я на это не напрашивался.

— Хорошо, что Мэг не вышла за молочника. Может, в доме было бы побольше денег, но это не было бы так полезно для меня.

— Должно быть, это чертовски легкий и приятный образ жизни, Дуайт, думать о людях только с той точки зрения, с какой ты можешь их использовать. Ты использовал Мэг всю жизнь, как, впрочем, и всех, кто был в пределах твоей досягаемости.

— Это моя величайшая беда, Фенн, и я благодарен тебе за то, что ты сорвал повязку с моих глаз. Теперь я понимаю — мне следует сосредоточиться на том, что я могу дать, а не что могу взять. Истинное счастье заключено именно в этом. Самоотверженность, преданность, смирение. Да, сэр, смиренные унаследуют землю.

Я посмотрел на него и увидел знакомую сатанинскую усмешку.

— Ты не изменился.

— Как ты можешь быть в этом уверен? Может, мое величайшее желание — стать таким, как ты? Должно быть, здорово стать Фенном Хиллиером, борцом за справедливость! Если человек знает, что поступает правильно, то для него не имеет значения, что любой член муниципального совета, начиная от мэра, может плюнуть ему в лицо и отойти как ни в чем не бывало. Ему не важно, что он никогда не покупал и не купит новую машину, что он может позволить себе пару шнурков для ботинок только в год, оканчивающийся нечетным числом. Не важно, что он навсегда застрял в грязном городишке, раз ему позволяют носить оружие и звезду и защищать человеческие права. Но теперь, малыш, ты со мной в одной лодке, поэтому держи голову пониже, так как ты не знаешь, что я выкину в следующую минуту и как это отразится на Мэг, на тебе и на детях.

Автомобиль спускался по серпантину, а я так рассвирепел, что довел скорость до семидесяти. Я мог бы избавить от мучений многих людей, если бы свернул вправо и направил машину в обрыв.

Да, но какое состояние самоотверженно погибший коп может оставить жене и детям?

Вскоре я нарушил пятнадцатимильное молчание, спросив:

— Это действительно было тяжело?

— Да, только не в начале и не в конце срока. Вначале было легче, потому что губернаторский комитет все еще заседал и они ждали указаний. Кое-что должно быть известно каждому копу, лейтенант. Тюремному начальству может поступить указание, чтобы заключенный чувствовал себя как в отеле — разве только без женщин; или же, напротив, превратить его жизнь в ад, заставив мотать срок на полную катушку. Именно такое указание они получили насчет меня. Хадсон болтал чушь, будто я мог выйти на свободу полтора года назад. Они просто ждали, пока этот чертов комитет прекратит заседать. А под конец стало легче, возможно, потому, что они просто устали. Когда убедишь человека, что, даже если он станет прижигать тебе пятки раскаленным железом, ты все равно будешь только усмехаться, у него пропадает энтузиазм. Но в середине срока было скверно. Это не та ситуация, когда они стараются не оставлять на тебе следов. Тебя могут приковать к решетке и дубасить половинкой бейсбольной биты. Когда бита трескалась во время игры, от нее аккуратно отпиливали обломок с рукояткой для Бу Хадсона. Он так пыхтел, упражняясь на заключенных, что, казалось, вот-вот свалится в обморок. Я либо сидел в одиночке, либо выполнял самую тяжелую, грязную и опасную работу. Мне выделили худшую камеру в старом блоке — неотапливаемую зимой и раскалявшуюся докрасна летом. Меня били, пытали, накачивали касторкой так, чтобы лопнули кишки. Когда я начинал околевать, меня запихивали в больницу, хотя я ни разу об этом не просил. Да, лейтенант Хиллиер, это в самом деле было тяжело. Может быть, они бы не так усердствовали, несмотря на указания, но, когда человек не хнычет, не просит пощады, даже не вытирает кровь с лица и встает, пока его держат ноги, это доводит их до белого каления.

— По-твоему, было разумно играть в такие игры?

— Я получил то, что хотел.

— Что именно? Чувство глубокого удовлетворения? От того, что не поддался?

— Нет, Фенн, у меня на все есть свои причины. Ты этого никогда не понимал. К тому же это помогло мне обзавестись полезными друзьями, и не только.

— Что ты имеешь в виду?

— Я начал то, что Уоли, Хадсон и все их жалкие тюремщики не смогут остановить. Они теряют контроль. Им еще неизвестно, насколько плоха ситуация, но скоро они это узнают, лейтенант. Они находятся в клетке со львами, которые поняли, что не следует бояться ни свистка ни бича. Признаюсь, я испытываю от этого удовлетворение.

— Тюремная система в этом штате… не соответствует общенациональным стандартам.

— Это уж точно!

— Не хватает денег, чтобы нанять достаточно квалифицированных…

— Харперсберг построили в расчете на восемьсот заключенных, а туда запихнули тысячу семьсот и еще до того, как я туда попал, запретили все гражданские инспекции, иначе налогоплательщики, увидев, что там творится, с криками возмущения выбежали бы на улицы.

— Но разве гражданские чиновники совсем не посещают…

— Им устраивают краткую экскурсию по блоку «А», где все постоянно улыбаются, они посещают одну больничную палату, потом выслушивают маленькую речь прирученного психолога и угощаются большой порцией бурбона в кабинете начальника. Ты делаешь великое дело для закона и порядка, арестовывая крутых парней вроде меня и отправляя их на отдых в Харперсберг.

— Не я решаю, куда…

— Но ты часть этой гнилой системы, малыш, и держишь рот на замке, так как, если ты его откроешь, они снимут с тебя значок и добрый старый, Бу Хадсон перестанет с тобой здороваться.

— Тогда обратись к репортеру из правительства штата и сообщи ему, что здесь творится. Покажи свои шрамы.

Макаран удивленно зыркнул на меня:

— Господи, Хиллиер, я не хочу ничего реформировать. Мне наплевать, даже если они будут есть на ленч приговоренных к пожизненному заключению. Я просто помогаю тебе гордиться твоей работой и хочу, чтобы Мэг тобой гордилась, а твои детки обожали своего достойного и добросовестного папашу.

— Говори о Мэг что угодно, но оставь детей в покое.

— Или что? Спокойно, лейтенант. Поехали дальше.

К этому времени дождь прекратился, и я поехал вокруг западного холма, откуда Дуайт впервые за пять лет увидел беспорядочно заполнявшие долину в шести милях от нас мрачные здания Брук-Сити. Мы спустились по пологому склону и въехали в город вместе с грузовиками по шестидесятому шоссе — мимо фабрик, баров и мусорных свалок.

— Сделай круг по городу, — попросил Дуайт. — Поезжай по Сентр-стрит, а потом возвращайся на Франклин-авеню.

Я повиновался. Пятнадцать кварталов в одну сторону и пятнадцать в другую. Дуайт впервые проявил признаки интереса, склонившись вперед и вертя головой из стороны в сторону. После экскурсии он откинулся на сиденье и промолвил:

— Веселенькое местечко, не так ли? Я не думал, что город может стать еще хуже, но это произошло.

— Сейчас здесь почти двадцать процентов безработных. Большинство из них живут на пособие. Мебельная фабрика закрылась в прошлом году. В центре сорок магазинов стоят пустыми. За четыре года не построили ни одного нового дома. Грузовики, как правило, проезжают мимо, не останавливаясь. Те, кто могли уехать отсюда, уже это сделали.

Я подъехал к моему дому на Сидар-стрит. Это маленькое каркасное строение примерно сорокалетней давности, но с большим участком, где даже растут несколько недурных деревьев. Треть домов на Сидар-стрит пустует, участки заросли сорняками, окна заколочены, краска облупилась. Был почти час дня, когда я свернул на подъездную аллею. Хотя улица пустовала, я не сомневался, что взгляды соседей устремлены на нас. Зрелище было достаточно увлекательным, чтобы оторвать их от дневной телепередачи. Еще бы — коп и убийца!

Я остановил машину, не доехав до гаража. Лулу радостно выбежала навстречу, прыгая, скуля и виляя хвостом. Эта довольно крупная белая собака с небольшими пятнышками настолько эмоционально неуравновешена, что не менее шести раз в день почти истерически требует доказательств хозяйской привязанности. Я с трудом избежал ее грязных передних лап. Лулу бросилась приветствовать Макарана, но он так сильно ударил ее коленом в грудь, что она отлетела на добрых шесть футов. Поднявшись, собака опустила уши, поджала хвост и с отчаянным обиженным визгом помчалась по лужайке, скрывшись за углом гаража.

Возможно, глупо придавать большое значение такой мелочи. Я мог бы понять вспышку гнева и даже преднамеренную жестокость. Но Макаран, насколько я заметил, не испытал ни раздражения, ни удовлетворения. Трудно описать то, как он это сделал. Если муха жужжит возле вашего лица и вы прихлопнете ее ладонью, вам все равно — убили вы ее, искалечили или просто отогнали. Результат один и тот же — муха перестала вас беспокоить. А если бы вы убили муху и вас упрекнул за это индус, вы бы посмотрели на него как на сумасшедшего. Чтобы понять его точку зрения, вам пришлось бы погрузиться в индийскую философию и осознать, почему каждая форма жизни считается священной.

У меня похолодел затылок. Я ощутил себя индусом, столкнувшимся с чужестранцем, который никогда не поймет его философии. Он выглядел и говорил как человек, но мы просто не могли родиться на одной планете. Я чувствовал тяжкий груз эмоций, которыми не был обременен Дуайт Макаран. До сих пор я испытывал дурные предчувствия, но одним небрежным ударом колена он превратил их в примитивный абсурдный страх.

Мэг выбежала на заднее крыльцо и бросилась через двор к Дуайту, и на мгновение мне представилось кошмарное видение: колено, отбрасывающее ее на землю вслед за собакой.

Обнявшись, они направились к дому. Мэг засыпала брата вопросами, не давая ему возможности открыть рта. Я последовал за ними, вдыхая ароматы приготовленного Мэг ленча, который, как она надеялась, сотрет воспоминания о пяти годах тюремной баланды.

Глава 3

Сколько я себя помню, я всегда хотел стать полицейским. У многих мальчишек это желание проходит с возрастом, но у меня, наоборот, оно с годами укреплялось, сам не знаю почему. Многие становятся копами, когда другие мечты оказываются неосуществимыми. Они соглашаются на работу в полиции как на компромисс с реальностью.

Возможно, в этом есть смысл, все еще не совсем понятный нам. В каждом сообществе должны быть люди, которые руководят, строят, лечат, служат Богу. Но точно так же там должны быть законы и те, кто проводит их в жизнь. Подобно тому, как по какой-то непостижимой для нас закономерности во время каждой войны увеличивается процент рождения мальчиков, быть может, существует такая же закономерность и в распределении профессий, дабы человеческие сообщества могли относительно нормально функционировать.

Без нас, кому предназначено быть полицейскими, вы бы не были в безопасности по ночам у себя дома, не говоря уже о том, что этот бизнес слишком отчаянный, чтобы целиком доверить его случайным людям.

Я хороший коп. Это трудная, скучная и неромантичная профессия. Будучи в армии, я большую часть срока провел в военной полиции, а потом учился в школе ФБР. Я проштудировал массу источников по криминалистике, социологии, психологии, даже по государственному управлению, имел отличные оценки по стрельбе, побывал во всевозможных переделках и даже убил двух человек — одного в переулке, другого на автобусной остановке. Иногда они снятся мне, как и изящная женская туфля на высоком каблуке, которую я подобрал на месте очередного побоища и в которой оказался кусок ступни. Однажды мне всадили пулю в мякоть бедра, а в другой раз огрели утюгом по голове. Трижды меня упоминали в числе особо отличившихся. В течение одиннадцати лет я прошел путь от стажера, через два ранга патрульного и три — детектива, до золотой звезды детектива-лейтенанта. В среднем я работаю около семидесяти часов в неделю вместо положенных сорока восьми и не получаю никакой платы за сверхурочные. Каждые две недели мне выдают чек на сумму, которая после всех вычетов сводится к ста восьмидесяти долларам шестидесяти центам. Это самые большие деньги, какие я только получал за всю мою жизнь. Если я останусь в том же звании, то после тридцати лет службы смогу выйти в отставку с пенсией сто шестьдесят пять долларов в месяц.

Если бы какая-то неведомая сила не побуждала бы меня стать копом, сейчас я бы всего этого не вынес.

Но самое худшее — хуже нищенского жалованья, сверхурочной работы, несправедливых законов, которые приходится осуществлять, — это постоянная необходимость рационализации. Вы никогда не в состоянии выполнить работу должным образом. Приходится выжимать максимум из усталых людей, устаревшего оборудования, равнодушной общественности. Вы клянчите, льстите, настаиваете, зная, что самое большее, на что можно рассчитывать, — это три лоханки, хотя крыша течет в пяти местах.

Я познакомился с Маргарет Макаран, когда патрулировал улицы. Погода была жуткая — капли дождя замерзали на лету. Магазины, торгующие автомобильными корпусами и крыльями, за один день получили недельную выручку. Без четверти три мне и моему старшему напарнику Лу Бриссу сообщили, что возле начальной школы Холла Палмера произошел несчастный случай. Причиной оказалась скорее глупость, чем неосторожная езда. Регулировщик внезапно засвистел, напугав сидевшего за рулем старика, и тот надавил на тормоза с такой силой, что машину занесло и она задела девочку, которая, упав на ледяной тротуар, сломала запястье и получила рваную рану на голове.

Единственными взрослыми свидетелями были регулировщик, старик водитель и мисс Маргарет Макаран, учительница, преподававшая в первом классе. Она находилась там, чтобы помочь детям перейти улицу в скользкую и сырую погоду, прежде чем вернуться в школу и закончить работу.

Когда мы прибыли туда, школьницу уже поместили в машину «Скорой помощи», а регулировщик сообщил нам, что учительница, которая видела происшествие, сейчас в школе, откуда звонит матери пострадавшей девочки. Брисс послал меня в школу, но, думаю, знай он, насколько учительница не соответствует традиционному представлению о людях этой профессии, предпочел бы поговорить с ней сам. Я ожидал, что мне придется вытягивать более или менее связную информацию из истеричной старой девы. Маргарет была в учительской, разговаривала с другими педагогами, и, когда я вошел, мне указали на нее. В комнату проникал тусклый дневной свет, а на столах горели лампы, но от Маргарет, казалось, исходило сияние — как будто она впитывала весь свет и отражала его. Может быть, причина была в гриве темно-рыжих волос, отливавших металлическим блеском, но при этом выглядевших такими мягкими, что их хотелось потрогать. Волосы казались растрепанными, но, присмотревшись, вы убеждались, что они причесаны настолько аккуратно, насколько это возможно. Кожа, несмотря на бледность, отливала блеском, свидетельствующим об отличном здоровье. Зеленые глаза выглядели почти неправдоподобно яркими. Она была крупной девушкой, но это не мешало ей двигаться с непринужденным изяществом. Черты лица выглядели несколько тяжеловесными для красоты в ее классическом понимании, но, когда она вопросительно на меня посмотрела, я почувствовал себя глупым мальчишкой, нарядившимся полицейским для какого-то маскарада. Позже я узнал, что вчера ей исполнилось двадцать два года.

Мы прошли в маленькую комнату, где я сел за стол, положив перед собой записную книжку, а Маргарет — на стул рядом. Голос у нее был низкий и чуть хрипловатый, а в грамотной речи ощущались интонации, свойственные обитателям холмов.

Да, она видела, что произошло. По ее мнению, регулировщик допустил ошибку. Учитывая скользкую дорогу, ему следовало пропустить ту машину и остановить следующие за ней. Она увидела, как автомобиль начало заносить, и бросилась отталкивать детей назад, но поскользнулась и ударилась коленом, поэтому не успела оттащить маленькую Шерли. Если бы ее там не оказалось, машина могла сбить полдюжины детей. Водитель повел себя, как сумасшедший, — вцепился в руль и не отпускал тормоз, когда начался юз.

Записав ее показания, а также имя, адрес и номер телефона, я должен был посмотреть на нее. Она находилась так близко, что я ощущал неуверенность, как человек, собирающийся взглянуть на пламя сварочного аппарата. Если бы я просто поблагодарил ее и откланялся, все было бы кончено.

— Этот адрес, мисс Макаран. Вы… живете с вашей семьей?

— Какое отношение это имеет к несчастному случаю?

Я намеревался изобрести какое-нибудь ерундовое объяснение, но, глядя в зеленые глаза, отказался от этой мысли:

— Абсолютно никакого.

Это был вызов, и я видел, что он обдуман и принят. Тут есть один аспект, который вам не понять, если вы не выросли в местности, где имеются холмы и равнины и где люди обитают давным-давно. В наши дни различия не столь велики, но они все еще существуют и, возможно, будут существовать всегда. Люди с холмов считают себя более крутыми, проницательными, реалистичными и непокорными, чем мягкие и послушные жители равнин. Они противопоставляют свою прямоту и честность лицемерию и крючкотворству своих равнинных соседей и питают глубокое отвращение ко всем символам власти. Мне говорили, что такое бывает во всем мире, где есть горы и старинные обычаи.

Мы уставились друг на друга через барьер, воздвигнутый нашим воспитанием.

— Краун-стрит, 26 — частный дом, — сказала она. — Миссис Дьюк сдает комнаты школьным учителям. Кроме меня, там живут еще двое. Она использует дом как маленький пансион. Я поселилась там, когда начались занятия в сентябре. Это мой первый год преподавания. Что еще вы хотите знать?

На Маргарет были темно-серые жакет и юбка, зеленый свитер и резиновые боты с пряжками. На коленях лежало серое пальто, которое выглядело дешевым, изношенным и недостаточно теплым. Ни часов, ни колец, ни других украшений. Кожа на руках потрескалась. Гораздо позже я узнал, что она стеснялась своих больших рук и ног.

Должно быть, именно так офицер оккупационной армии допрашивал бы гражданскую девушку, видя в ее глазах презрение, с которым он ничего не может поделать.

— Парень по имени Дуайт Макаран из этого района, — продолжал я, — играет в команде…

— Он мой единокровный брат.

— У вас есть машина?

— Нет.

— Мой напарник ушел с регулировщиком и оставил мне патрульную машину. Я собираюсь поехать в больницу и навестить девочку. Хотите со мной?

— Нет, благодарю вас. Она не сильно пострадала.

— Может быть, подвезти вас домой?

— Спасибо, нет. У меня еще есть работа.

— Возможно, мы могли бы как-нибудь вечером…

Она поднялась:

— Спасибо, я редко хожу куда-нибудь.

Я не мог выбросить Маргарет из головы, поэтому стал ей названивать, но она с холодной вежливостью отклоняла каждое приглашение. Тогда я стал искать людей, которые могли бы что-нибудь рассказать мне о ней. Это было нелегко, но понемногу я собрал кое-какие сведения. Маргарет родилась в сорока милях от города, в маленькой деревушке Кипсейф. Она была единственной дочерью Реда Макарана, свирепого пьянчуги, чей характер не позволил ему прожить достаточно долго, чтобы обзавестись другими дочерьми. Мать Мэг умерла от менингита, когда девочке было всего три месяца. Трагедия сделала ее отца еще более буйным и непредсказуемым. После недолгих ухаживаний во время пьяных уик-эндов в Брук-Сити он снова женился на молодой тупоголовой шлюшке с Дивижн-стрит и привез ее в деревню. Когда Мэг было два года, вторая жена Реда родила Дуайта. Спустя шесть месяцев Ред Макаран застукал ее в конюшне с весьма крутым соседом и повел себя так неосторожно, что получил смертельный удар ножом. Через три дня после того, как соседа — он был отцом девятерых детей — приговорили к двадцати годам, вторая миссис Макаран оставила двух малышей на ферме дяди Реда и исчезла навсегда в компании старшего сына убийцы ее мужа. Дядя был туповатым и безденежным стариком, страдающим артритом и женатым на глухонемой.

Если бы Мэг не была настолько смышленой, способной и красивой девочкой, что ею заинтересовались школьные учителя, ее жизнь могла бы сложиться совсем по-другому. Когда ей было десять лет, а Дуайту восемь, ее двоюродный дед угодил под трактор и умер, его вдову поместили в заведение для престарелых, а ферму продали из-за неуплаты налогов. Мэг и Дуайт стали бы подопечными округа, если бы их не взял к себе один из учителей.

После того как Мэг начала получать все существующие награды и стипендии, Дуайт стал проявлять себя на спортивном поприще. Мэг получила право на двухлетнее бесплатное обучение в педагогическом училище штата, поэтому быстро смогла обзавестись дипломом и начать зарабатывать на жизнь, помогая Дуайту оплачивать образование в колледже.

Самое колоритное впечатление во время моего внеслужебного расследования сложилось у меня благодаря рассказу одного старика: «Я много раз видел этих двух темно-рыжих оборванных ребятишек — сестра была старше и крепко держала брата за руку. Они вдвоем были против целого мира — девочка понимала это лучше. Она следила, чтобы брат был сыт, и всегда его защищала. Когда он куда-нибудь уходил без нее, она выглядела как курица, которая высидела утенка и испуганно кудахчет, когда тот бежит к пруду. В старших классах, когда парень стал шляться по ночам с крутыми ребятами старше его, она изо всех сил старалась уберечь его от неприятностей — на холмах любые танцульки могли окончиться стрельбой или поножовщиной. Он трижды побывал в окружном суде — дважды отделался предупреждением, а в третий раз был отпущен на поруки. Как бы сестра его ни защищала, его приговорили бы к принудительным работам, если бы не помнили, как он здорово играет в футбол. Никогда не забуду, как эти двое идут босиком по пыльной дороге, рыжие головы сверкают на солнце, у девчонки подбородок выпячен, как у королевы, хотя в кармане денег только на кусок черствого хлеба».

Маргарет не желала иметь ничего общего с копом с равнины. Несколько раз я унижался, поджидая ее у школы и проходя рядом с ней шесть кварталов до Краун-стрит. Она отвечала на вопросы, но не более того. Но тогда я уже знал о ней кое-что и пытался втолковать ей, что мир обошелся с нами примерно одинаково. Мои старики тоже умерли, правда, их никто не убивал, да и я был тогда постарше ее. В участке надо мной смеялись, но я не обращал на это внимания. Однако, когда Элфи Питерс начал говорить о Мэг гадости, я дождался конца работы и повел его за ремонтный сарай, где улаживались подобные дела. Потом мне рассказывали, что первые десять минут Элфи провел, смеясь, паясничая и сбивая меня с ног, так что некоторые даже хотели нас остановить. Я тощий, долговязый, довольно неуклюжий и выгляжу куда слабее, чем есть на самом деле. Мне говорили, что Элфи постепенно взялся за дело всерьез, пытаясь меня нокаутировать. Но мало-помалу он уставал и уже не мог так быстро увертываться от моих тяжелых ударов, обрушивавшихся на него, как мешки с камнями. Так как Элфи падал все чаще, я получал возможность перевести дыхание, и наконец он упал и остался лежать. Мне рассказывали, что я тряс его и требовал обещания не произносить больше ни слова о Маргарет Макаран, хотя он валялся без сознания. Но когда Элфи привели в чувство в приемной городской больницы, он извинился, хотя было видно, что это дается ему с трудом.

— В следующий раз, приятель, я не стану так долго прыгать вокруг тебя, — добавил Элфи.

— Назови время, — предложил я.

— Назову, когда буду готов, — отозвался Элфи, отведя взгляд, но я понимал, что готов он никогда не будет.

Однажды майским вечером я подошел проверить плохо припаркованную машину. Когда я выпрямился, после того как заглянул внутрь посмотреть, нет ли там кого-нибудь спящего, пьяного или потерявшего сознание, то услышал легкое движение позади, собрался повернуться — и очнулся спустя шестьдесят часов с двадцать одним швом на голове. Тяжелое сотрясение мозга и кома. Машина оказалась краденой. Пьяница, который угнал ее, вышел ненадолго, захватив с собой лом, так как, по его словам, боялся кошек. Он не помнил, как ударил меня. Газета раздула из этого целую историю, так как, если бы я умер, что, по мнению врача, было весьма вероятно, это была бы кража, отягощенная убийством. В панике проехав пять миль, пьяница врезался в столб. В лаборатории на ломе обнаружили мои волосы и кровь.

Я пришел в себя в четверг, а в субботу мне позволили принимать посетителей. Проснувшись после дневного сна, я увидел Мэг, сидящую у моей кровати.

— Как вы себя чувствуете, Фенн? — серьезно, по-учительски спросила она, впервые называя меня по имени.

— Скорее хорошо, чем плохо, Маргарет.

— Меня обычно называют Мэг.

— Я рад, что вы навестили меня, Мэг, но для меня это сюрприз.

— Для меня тоже. Наверно, мне следует объяснить, почему я пришла.

— Я бы хотел это знать.

Некоторое время мы молча смотрели друг на друга. Мэг легко может лгать по мелочам — такая ложь облегчает повседневную жизнь. Но если речь идет о чем-то важном, она говорит правду, не считаясь с последствиями.

— Другие учителя поддразнивали меня из-за вас, Фенн. Я надеялась, что вам скоро надоест цепляться ко мне. Но во вторник газета сообщила, что вы можете умереть, не приходя в сознание. Подруга сказала мне, что это решит мою проблему, — она таким образом пыталась пошутить, но шутка вышла мерзкой. Я села на автобус и проехала до конца маршрута, плача всю дорогу. Раньше мне казалось, что вы просто назойливый приставала. Но внезапно я поняла, что, если вы умрете…

— Ну вот, вы опять плачете. Сейчас-то для этого нет причин.

— У меня слезы текут сами собой.

— Думаю, Мэг, нам лучше пожениться.

Она улыбнулась так, что у меня едва не остановилось сердце, но не перестала плакать.

— Только после того, как вы поухаживаете за мной, Фенн, и сделаете мне предложение.

— Но я уже ухаживал за вами.

— Сейчас это должно быть по-другому.

Мэг притронулась к моей руке и быстро вышла. Я поцеловал место, которого коснулись ее пальцы, думая, что если меня не выпишут в воскресенье, то я уйду сам, даже если придется сломать стену.

Все действительно оказалось по-другому. Мэг принадлежала к тем девушкам, которые даже в объятиях мужчины не забывают о гордости и достоинстве.

— Ты должна кое-что понять, — сказал я ей. — В случае надобности я могу многое изменить в своей жизни, но только не перестать быть копом. Может быть, тебе стоит подождать лучшей возможности и выбрать лучшую жизнь в лучшем месте.

— Ты тоже должен кое-что понять, Фенн Хиллиер, — ответила она. — Для меня имеет значение только любовь. Теперь ты вся моя жизнь, и я люблю тебя так сильно именно потому, что ты такой, какой есть. Лучшей жизни для меня быть не может, и вместе мы будем в самом лучшем месте в мире, где бы ни оказались.

Ухаживание — старомодное слово, и Мэг придавала ему старомодный смысл, поэтому я мог лишь догадываться о страстности ее натуры вплоть до самого медового месяца, опровергшего те презрительные представления, которые мы, жители равнин, питали в отношении девушек с холмов. У нас были две свободные недели в конце августа, взятый взаймы автофургон и очень мало денег. Первые две ночи мы провели в отеле в городе, находящемся в пятидесяти милях от Брук-Сити, а потом отправились на холмы, где жили в также позаимствованной палатке. Мэг знала, как добраться до самых отдаленных глухих мест. Двенадцать дней и ночей мы прожили у пруда, при этом нам пришлось тащить туда все снаряжение мили две с того места, где заканчивалась лесовозная дорога. Это была дикая местность, где практически не ступала нога человека. Мы бродили по лесу, разговаривали, ели с волчьим аппетитом и — в лучшем смысле этого слова — познавали друг друга.

Первое время нам не удавалось избавиться от дурацкой стыдливости. Несмотря на желание доставить друг другу удовольствие, мы занимались любовью «по правилам», словно пытаясь воплотить на практике то, о чем ранее читали.

Воспользовавшись лопатой, которую мы захватили, я расширил маленький пруд, и мы по очереди в нем купались. Чтобы залезть в ледяную воду, требовалась немалая сила воли. На четвертый день я собирал хворост, и мне показалось, будто Мэг зовет меня. Я решил, что она закончила купание, и направился к пруду. Шум ручья не позволял ей слышать мои шаги. Я остановился за кустами, наблюдая за собственной женой украдкой, словно вор. Белое тело, желтые блики солнца, блестящие волосы, темная вода, доходящая ей до середины бедер… Мэг осторожно выбралась на берег. На ее губах играла улыбка.

Внезапно я осознал, что эта женщина — моя на всю жизнь, а не только на период медового месяца. Чувствуя, как будто гора упала у меня с плеч, я подошел к ней, увлек ее на траву и овладел ею, не думая ни о каких правилах и повинуясь тому, что велит мне мое сердце и мое тело. Мы смеялись и отпускали непристойные шуточки насчет того, что внезапно с нами произошло, понимая, что для этого существует совсем другое название.

В оставшиеся дни и ночи мы постепенно усваивали тот любопытный парадокс, который портит жизнь многим супружеским парам. Когда два тела дарят друг другу радость, не обременяя себя нелепыми условностями, секс превращается в привычную радость, которой можно предаваться в любом настроении, становится частью жизни, не более и не менее важной, чем другие. В противном случае неполное удовлетворение вызывает напряженность, придающую сексу ложную важность, — желания не дают покоя, как видения пищи голодному. Такие мелочи, как тщательный расчет времени взаимного оргазма, кажутся необычайно серьезными, хотя истинные любовники понимают, что варианты любви подобны бесконечной книжной полке. Развязка в одной книге может быть счастливее, чем в другой, но главное удовольствие сосредоточено в самом чтении, в том, как начинается каждая история, как она развивается, какие приключения приходится испытать героям, прежде чем она подойдет к концу. Если одно окончание выглядит не вполне убедительным, то другое может оказаться куда лучше, а третье — и вовсе подлинным шедевром. Озабоченным людям кажется, будто они держат в руках последнюю книгу на полке. Они монотонно повторяют текст, теряют нить истории и без всякой радости пробираются сквозь перипетии сюжета, думая только о том, чем все кончится.

Я мог положить руку на плечо моей учительницы и услышать в ответ: «Наконец-то!», или «Еще фасоли или еще сосисок?», или «Принеси банку пива». Она могла наклониться и поцеловать меня в затылок, а я бы встал и пошел с ней на прогулку, или отправился бы за хворостом, или повернулся и привлек ее к себе. Озабоченные никогда не понимают, что от них хотят, а влюбленные понимают всегда.

К тому времени, как мы упаковали вещи и поехали назад в город, я уже знал, что мне достался приз куда более редкий, чем можно было рассчитывать, и удивлялся своей удаче. Последние холостяцкие сомнения испарились начисто. Я знал, что этой женщины хватит мне на всю мою жизнь. Мы оба пели, спускаясь по серпантину среди холмов, хотя ни у нее, ни у меня нет музыкального слуха. Не беда, когда хороший медовый месяц подходит к концу, но боюсь, что хорошие случаются не так уж часто.

Единственное облачко у меня на горизонте было таким маленьким, что мне приходилось всматриваться, чтобы увидеть его. Единокровный брат Мэг приехал из соседнего штата, где подрабатывал летом на строительстве дороги, чтобы быть посаженым отцом на нашей свадьбе. В тот раз я впервые его увидел, и мне не понравились ни он сам, ни его поведение.

Но ради Мэг я сказал, что в восторге от него.

Любой профессиональный юрист заверит вас, что не существует такой вещи, как характерные для преступников черты лица. Бывают убийцы, похожие на серьезных и преданных своему долгу священников, и обезьяноподобные профессора; бывают похожие на крыс банкиры и министры с неандертальской внешностью.

Но если вы припрете к стене полицейского офицера, он признается, что ощущает в людях, способных на преступное насилие, почти неуловимую внутреннюю отчужденность. Нелепо использовать слово «психопат» — оно ровным счетом ничего не означает. Его применяют ко всем людям, к которым мы испытываем отчужденность, не позволяющую установить с ними близкий контакт.

Полицейский не имеет каких-то особых ключей к человеческой личности. Он просто догадывается, и его догадки — результат целой амальгамы, смеси множества маленьких разнородных впечатлений, любое из которых бессмысленно само по себе. Например, когда мужчина выглядит крепким и полным жизненных сил, одевается тщательно и дорого, не имеет четкого мнения насчет абстрактных вещей вроде политики, избегает всего, что требует упорных усилий, заботится о ближайших минутах, но не думает о будущей неделе, ненавидит оставаться в одиночестве, обладает большим внешним обаянием и привлекательностью, любит вести активную, наполненную событиями жизнь, проявляет склонность к преувеличению и драматизации, лжет по поводу денег, забывает о своих обещаниях, не имеет конкретной цели в жизни, потворствует своим слабостям, использует любящих его людей и не имеет продолжительных привязанностей, — то маленькие колокольчики где-то в глубине подсознания начинают тревожно позвякивать.

Такие люди внешне чрезмерно дружелюбны. Они быстро смеются вашей первой шутке и отходят в сторону посреди второй. Их улыбки отрепетированы перед зеркалом. Они никогда не проявляют беспокойства. Для них величайший грех — не столько согрешить, сколько быть на этом пойманными. Добавьте постоянную нужду в деньгах и беспечность в обращении с ними, а также бессовестное использование женщин в своих интересах, и опытный коп насторожится, так как подобное сочетание он уже видел раньше и это зрелище означало для него приближение грязной работы. Коп не скажет: «Этот человек собирается совершить преступление». Он просто подумает: «Этот человек способен на насильственные действия. Будем надеяться, что такого не произойдет».

Познакомившись с Дуайтом на свадьбе, я хотел с ним подружиться, потому что он был братом моей жены, но у меня быстро возникло впечатление, что Дуайт к этому отнюдь не стремится. Его сестра влюбилась в копа с равнины, и тут уж ничего не поделаешь, но, если бы у нее была хоть капля здравого смысла, она нашла бы себе мужа с деньгами, — это было написано у него на лбу крупными буквами.

Я наблюдал, как Дуайт ведет себя с ней, с гостями на свадьбе, с подругой Мэг по педагогическому училищу, и мне все это не нравилось. Он разыгрывал из себя звезду футбола, а перед нашим отъездом уже был здорово пьян.

Вернувшись после медового месяца, мы узнали, что Дуайта уволили за прогулы. Очевидно, он каким-то образом пробрался в комнату Мэг в доме миссис Дьюк, так как ее радиоприемник и портативная пишущая машинка исчезли. Я обнаружил их в единственном ломбарде Брук-Сити и выкупил, не без некоторого давления, за ту же цену, за которую он их заложил, — то есть за двадцать долларов. Дуайт оставил Мэг записку, сообщая, что собирается немного побездельничать и вернется в школу в начале сентября. Вскоре Мэг узнала, что ее хорошенькая подружка по училищу, Джинни Поттер, уехала вместе с ним. Они воспользовались машиной, которую Джинни купила на первый учительский заработок. Джинни написала родителям, что отправилась в экскурсионную поездку с другой девушкой. Последняя открытка от нее пришла из Батон-Руж. Спустя две недели, через несколько дней после того, как Джинни должна была явиться в школу перед началом нового учебного года, она позвонила родителям из третьеразрядного отеля в Новом Орлеане — больная, изможденная и отчаявшаяся. Брат прилетел туда и забрал ее. Никаких следов машины обнаружить не удалось. Дуайт давно бросил Джинни, и она даже не знала, что стало с ее одеждой, кроме платья, которое было на ней. Вернувшись домой, Джинни пыталась покончить с собой и провела больше года в санатории, а когда вернулась, через несколько месяцев вышла замуж за одного из друзей ее отца, потерявшего жену в результате несчастного случая на море.

Припоминаю, как Мэг сказала, услышав о Джинни:

— Право, Фенн, Дуайт ведь не похищал ее. Она уже совершеннолетняя. Просто они оба натворили глупостей.

— Допустим, он ее не похищал, но мог бы хоть немного о ней позаботиться.

— Не нам судить его, дорогой. Мы не знаем, что произошло в Новом Орлеане. А он еще совсем мальчик — ему ведь всего двадцать один год. Может быть, он подумал, что, если уйдет от Джинни, она вернется домой. Откуда ему было знать, что она останется там одна и дойдет до такого ужасного состояния?

— По-моему, он прихватил все ее деньги.

— Он знал, что Джинни может затребовать деньги по телеграфу. Думаю, он начал чувствовать себя виноватым и поэтому ушел.

— Возможно, — согласился я и переменил тему.

Что еще мне оставалось? Я не мог объяснить молодой жене, что и она, и Джинни Поттер являются жертвами Дуайта и что у него, если судить о случившемся трезво, еще будет множество других жертв, прежде чем он окончит свои дни. Я начал сознавать, что тоже становлюсь его жертвой, хотя и косвенной.

Глава 4

Итак, я привез Макарана из Харперсберга, воссоединил его с любящей сестрой и понаблюдал, как он пинает нашу собаку.

Мэг отвела Дуайта в приготовленную для него комнату. Когда мы купили этот дом, в нем было две спальни. Ночами и выходными днями я переделывал боковое крыльцо в еще одну спальню, поэтому Бобби и Джуди получили по своей комнате. В течение трех лет комната Дуайта принадлежала Бобби, которого не слишком радовало возвращение к Джуди, пусть даже временное. Он украсил свой маленький мирок так, как казалось уместным восьмилетнему мальчику, и считал унизительным пребывание среди кукол шестилетней сестры.

Стоя в дверях, я смотрел, как Мэг показывает Макарану все, что она для него приготовила. Мэг упаковала его вещи пять лет назад и недавно все привела в порядок: выглаженные костюмы, куртки и джинсы повесила в шкаф поверх ряда начищенных до блеска туфель и аккуратно разложила по ящикам комода рубашки, носки, нижнее белье и свитеры. Она даже поставила спортивные призы Дуайта на полку, где Бобби держал модели гоночных машин, заново отполировав кубки и значки.

Дуайт окинул все это быстрым равнодушным взглядом, сел на кровать и заметил:

— Приятно выглядит, сестренка.

— Я старалась изо всех сил, — удрученно отозвалась она.

Протянув руку к радио Бобби, он нашел какую-то дешевую имитацию диксиленда и включил звук на полную мощность. Мэг подошла к бюро, вынула банковскую книжку, села рядом с братом и начала громко объяснять ему все цифры, стараясь перекричать музыку.

— Это осталось на счете после выплаты гонорара адвокату, дорогой. А это я выручила за машину. На прошлой неделе я попросила вписать проценты — таким образом, это все твои деньги.

— И как я их получу?

— Что? О, мы пойдем в банк и выпишем для тебя карточку, чтобы ты мог брать деньги в любое время, когда они тебе понадобятся.

— А ты можешь получить их сейчас?

— Конечно.

— Тогда мне не нужна карточка. Просто забери деньги.

— Но зачем тебе столько наличных?

Дуайт выключил радио:

— Забери деньги, Мэг, и отдай их мне. Так будет проще.

Я не стал дожидаться ее ответа и вышел посмотреть на Лулу. Я знал, где она прячется, присел на корточки и заглянул под гараж. Лулу забилась подальше, уткнув морду в лапы и с укором смотря на меня. Я объяснил ей, почему она лучшая в мире собака, но это не подействовало. Если в моем присутствии с ней обошлись самым ужасным образом, значит, я в этом участвовал, и никакая лесть не смягчит ее разбитое сердце.

Я вернулся в кухню. Там была только Мэг, склонившаяся над духовкой.

— Что мне больше всего нравится, — сказал я, — это необычайное дружелюбие твоего братца.

Она выпрямилась и сверкнула на меня глазами, похожими на зеленые льдинки:

— Если бы он провел пять лет плейбоем на курортах, то был бы куда дружелюбнее, можешь не сомневаться. Никто из нас не ожидал, что это пройдет легко. Так что не будем еще больше осложнять ситуацию.

Я подошел к Мэг и обнял ее. Услышав звук душа, я понял, что Дуайт избавляется от тюремного зловония.

— Не будем из-за него ссориться, — сказал я, отпуская Мэг.

Она вздохнула и посмотрела на меня полными слез глазами:

— Что они с ним сделали? Почему он так изменился? Что в этом хорошего? Какова вообще цель тюрьмы?

— Наказание. Устрашение других. Исправление. Но главным образом, по-моему, официальная организованная месть. Тех, кого не могут сломать тюремщики, доламывают другие заключенные. Когда-нибудь, если человека признают виновным, к его голове прикрепят какое-нибудь приспособление, оно загудит и полностью прочистит ему мозги, оставив в них столько, сколько там было, когда он появился на свет. Потом оно загудит снова и наделит его новым ассортиментом привычек, способностей, воспоминаний и желаний, возможно, скопированное у какого-нибудь образцового гражданина. Но это будет очень нескоро. А пока что преступников сажают в тюрьму и выпускают на свободу совсем озверевшими. Но это меня не касается, и я не люблю об этом думать, так как моя работа начинает казаться не такой уж полезной, как я надеялся.

— Дуайт говорил что-нибудь о своих планах?

— Ничего конкретного. Он считает, что Брук-Сити скверно с ним обошелся.

— И он прав, не так ли?

— И да и нет. Да — в том смысле, что к нему отнеслись пристрастно; нет — в том, что беспристрастное правосудие настолько редко, что он не имел никаких оснований на него рассчитывать. Если Дуайт попытается качнуть весы в другую сторону, вернуть то, чего, как он считает, его несправедливо лишили, он скоро обнаружит, что играет краплеными картами.

Звук душа прекратился. Мэг начала подавать еду на стол. Я вышел и сел на ступеньки заднего крыльца. Если с Дуайтом обошлись несправедливо, то это была та же самая несправедливость, к которой я давно пытаюсь привыкнуть и которая встречается по всей стране. Пороки коренятся в самой структуре нашей юридической системы, и куда лучшие умы, чем мой, отчаялись от них избавиться.

Как правило, прокурором является молодой юрист. Возможно, у него есть политические амбиции, а может быть, он просто старается произвести благоприятное впечатление, которое поможет ему, когда он займется частной практикой. В обоих случаях его будущий успех зависит от доброй воли людей, именующих себя опорой общества, — людей, которые владеют магазинами, фабриками, банками и тому подобным.

Полиция производит арест, предъявляет обвинение, завершает расследование и передает дело прокурору. Прокуратура — учреждение обычно с низким жалованьем и весьма ограниченным бюджетом. В каждом конкретном случае прокурор должен решить, сколько времени и усилий стоит вложить в обвинение. Предположим, преступление совершено другом, родственником или ценным работником местного бизнесмена. Обвинитель знает, что ему будет противостоять опытный защитник. Нужно ли вкладывать в это дело максимум усердия, времени, энергии и денег? Зачем ему тщательно проверять всех присяжных с целью добиться состава жюри, которое вынесет вердикт о виновности, если судья и без того достаточно суров? Прокурор может для очистки совести ограничиться рутинной подготовкой, а потом добиваться осуждения обвиняемого со всеми внешними признаками рвения. Он может протестовать против самых веских доводов защиты. Но если во время перекрестного допроса свидетеля защиты прокурор поймет, что может поймать его в западню, но не сделает этого, кто обвинит его, что он сознательно изменил направление допроса? А возможно, и весь ход процесса? Или, понимая, что осуждение неизбежно, введет незаметно какой-нибудь элемент, который при апелляции может привести к отмене приговора?

Однако, когда обвиняемый совершил преступление против людей, способных положительно влиять на будущее прокурора, зрители, хотя им кажется, будто они присутствуют на таком же спектакле, что и прежде, видят работу не менее тщательную, чем сборка баллистической ракеты. Они видят, как неуверенность защиты разбивается вдребезги о великую убежденность обвинения в присутствии неумолимого судьи и самого безжалостного состава присяжных, какой только мог подобрать прокурор. И он предстает перед публикой не пропускающим ни единого слабого места в аргументах защитника и в то же время избегающим любых процессуальных ошибок.

Такое происходит если не в каждом городе, то в большинстве. Предположим, вы прокурор и не получаете из государственных фондов достаточно денег на тщательную подготовку каждого дела. Как же вы будете расходовать и экономить эти скудные средства? Эта проблема распространяется и на полицейское расследование. Если у вас не хватает времени и людей для изучения всех материалов, на каких именно вы сосредоточитесь? Там, где профессиональный прокурор назначен на длительный срок, проблема уменьшается. Но если на его месте такое редкое животное, как страстный защитник угнетенных, заклятый враг привилегий, та же проблема возникает вновь, хотя и по другим причинам.

В итоге правосудие зависит от того, кто вы такой, а не что вы сделали.

Дуайт Макаран убил единственную дочь самого влиятельного человека в Брук-Сити. Требование о переносе слушания дела в другой округ было подано слишком поздно и отклонено.

Если бы он убил таким же образом и по таким же причинам девушку вроде той, которую его отец нашел на Дивижн-стрит, дело могло даже не дойти до суда.

После первого сезона в профессиональной футбольной команде Макаран в середине января прибыл в Брук-Сити с намерением установить деловые связи, которые помогут ему продержаться в межсезонье и остаться на плаву, если он вылетит из команды. Он давал интервью и делал прогнозы местным спортивным репортерам, а также начал продавать страховые полисы для агентства «Атлас», так как старый Роб Браун стал слишком слаб для того, чтобы самому искать клиентов. Проработав там две недели и осуществив всего одну продажу, Дуайт решил, что это ему не подходит. Позднее Роб говорил, что эта авантюра обошлась ему долларов в триста.

Некоторое время Макаран торговал спорттоварами. Неделю он провел за столиком портье в отеле «Кристофер», но был уволен за пьянство. Уличные регулировщики устали делать ему предупреждения за неосторожную езду по городу в его голубом автомобиле с откидным верхом и стали присылать ему повестки. К тому времени он уже начал шляться в сомнительной компании.

Я знал, что Дуайт бывает в притонах на Дивижн-стрит, но не понимал, что это означает, пока Лэрри Бринт не позвал меня в свой кабинет и не сообщил, закрыв дверь:

— Питерс получает сведения от одного информатора и вышел на что-то, связанное с твоим шурином. Джефф Кермер платит ему дважды в неделю.

Должно быть, я выглядел шокированным.

— За что?

— Стукач Элфа утверждает, что Джефф использует его для расправ с непослушными. Этой зимой люди немного распоясались, так как Джеффу не хватало рук, и Макаран помогает призвать их к порядку.

Я вспомнил недавно угодившего в больницу владельца «Медного кольца» на углу Дивижн-стрит и Третьей улицы. Он поступил туда с переломанными запястьями, вывихнутым плечом, несколькими внутренними кровоизлияниями и историей о том, будто упал с лестницы своего погреба. Мы расспрашивали его в больнице, не сомневаясь, что напрасно тратим время.

— Дейви Морисса? — спросил я.

— Говорят, что его отделал Макаран и что Кермер был доволен работой.

— Мне это не нравится.

— Я поговорю с Джеффом, а ты сделай внушение своему герою.

Но от Дуайта я ничего не добился. Он изображал оскорбленную невинность. Якобы Джефф Кермер — просто его друг и Дуайт торчал в его заведении, «Воскресном отдыхе», только потому, что Джефф делал для него скидку в баре, считая, будто он привлекает клиентов. Честное слово, никто ему не платит. У него намечается кое-какое дело, но неизвестно, выгорит ли оно. Двое друзей одолжили ему деньги. Мне следует знать, что парень из профессиональной лиги не может связываться с людьми, которых несколько раз арестовывали за азартные игры в неположенных местах. Его бы немедленно вышвырнули из лиги. А вот пользоваться скидкой в баре не значит на кого-то работать.

Я говорил с ним в его квартире на Бруквее в одиннадцать утра. Так как было очевидно, что наша беседа ни к чему не приведет, Милдред Хейнамен вышла из ванной, облаченная в большое желтое полотенце на манер малайского саронга, и весьма неумело изобразила удивление. Это была худая темноволосая девица, беспорядочная, как мартовский ветер, чью красоту портил рот, слишком дряблый и подвижный. Она произносила каждое слово так, будто разговаривала с умеющими читать по губам.

Я стоял возле двери. Дуайт сидел за столом в халате с газетой в руке, потягивая кофе и явно нуждаясь в бритье.

— Позвольте представить вам детектива-сержанта Хиллиера, мисс Хейнамен, — с иронической учтивостью сказал он.

— Мы уже знакомы, верно? — отозвалась Милдред, активно работая губами. — Встречаемся время от времени. Дуайти, милый, ты должен заставить их сделать что-нибудь с горячей водой. Куда я дела мои сигареты? Ага, вот они.

Мы действительно были знакомы. Людей часто удивляет, что брат и сестра бывают абсолютно не похожими друг на друга. Пол-младший, который был всего на четыре года старше сестры, казалось, родился пятидесятилетним, всегда отличаясь ужасающей серьезностью, правильностью и благонадежностью. Их мать умерла, когда Полу-младшему было четырнадцать. Милдред выгоняли из всех школ, куда ее отдавали, в том числе из швейцарской. В восемнадцать лет она начала получать доход с трастового капитала, оставленного ей щедрой бабушкой. Милдред жила, как матрос, временно отпущенный на берег, которому кажется, будто в мире никогда не будет достаточно постелей и бутылок, никакая машина не может ездить достаточно быстро и никакая вечеринка — длиться достаточно долго. Она отправлялась в дальние поездки, повинуясь импульсу, а ее возвращения в Брук-Сити были столь же непредсказуемыми. Ее пребывание в городе всегда становилось для нас проблемой. Милдред было двадцать два года. Разумеется, отцовская газета молчала о ее похождениях. Она настолько привыкла к тому, что мы вытаскивали ее из всех неприятностей, что начала искренне верить, что полиция находится на жалованье у ее отца.

Я участвовал в одном из самых пикантных эпизодов, когда пребывал еще в самом низшем ранге детектива. Состоятельная пара по фамилии Уокер весной отправилась в Европу. Их сын привез на пасхальные каникулы двух приятелей из колледжа в стоящий пустым дом в районе Хиллвью, неподалеку от жилища Хейнаменов. Как нам удалось выяснить, трое мальчишек засели в доме вместе с Милдред и изрядным количеством выпивки. Вечеринка продолжалась пять дней и ночей, покуда один из приятелей юного Уокера внезапно не умер. Мы прибыли туда через десять минут после звонка перепуганного Уокера. Парень был слишком пьян, чтобы его расспрашивать. Другого мальчишку мы нашли храпящим в постели. Они умудрились превратить дом в свинарник. Голая Милдред Хейнамен лежала без сознания в розовой ванне. К счастью, пробка была дефектной и вода вытекла, иначе она бы просто утонула. На фоне розового фарфора ее тело выглядело серым, безжизненным и столь же привлекательным, как труп в концентрационном лагере.

Мертвый парень оказался жертвой техники. Ему не понравилось качество изображения на телеэкране, поэтому он снял заднюю стенку телевизора и, не выключив его, начал ковыряться внутри. Удар током отбросил его на восемь футов. Его лицо было краснее, чем при любом загаре, но нам пришлось произвести бесполезную, хотя и обязательную процедуру попытки реанимации.

Я собирался предъявить все возможные законные обвинения, но, когда стало ясно, что мои действия будет трудно контролировать, меня отстранили от дела. Слуги Хейнамена привели дом Уокеров в безупречный порядок. Милдред быстро спровадили в санаторий. Кто-то как следует натаскал юного Уокера и его беспутного приятеля. К тому времени, когда прибыли родители погибшего парня, дело выглядело трагической случайностью: трое друзей сидели за пивом, Ронни вызвался починить телевизор, но по ошибке вытащил из розетки шнур торшера. Вердикт коронера — смерть в результате несчастного случая.

Лэрри Бринт прочитал мне лекцию:

— Тебе платят за то, чтобы ты был копом, Хиллиер, а не моралистом и реформатором. Ты проводишь в жизнь не христианскую этику, а законы. Это был несчастный случай. Какой смысл предъявлять кому-то моральные обвинения? Какая была бы польза, если бы мы доказали, что юный Уокер, бог знает почему, ждал двадцать минут, прежде чем позвонить в полицию? Кому бы стало легче, если бы мы сообщили родителям парня, как он провел последние пять дней жизни? Тебя тошнит от этой истории, и меня тоже. О’кей, в противном случае мы были бы скверными копами и еще более скверными людьми. Но не позволяй этому чувству мешать работе, за которую тебе платят. Изменять мир — не наша задача. От нас требуется только сделать Брук-Сити относительно безопасным местом для проживания и обеспечить его обитателям защиту на полтора бакса за каждый бакс, которым они нас финансируют. Ты не судья, не присяжный и не прокурор.

Я вспоминал его слова, глядя на Милдред в желтом полотенце. Она закурила сигарету, а когда Дуайт лениво протянул руку, дала ему другую и зажгла ее. Оба смотрели на меня, и я внезапно осознал, насколько они похожи. Их связь казалась неизбежной. Конечно, она долго не продлится — в той жизни, какую они ведут, ничто не продолжается слишком долго. Но какое-то короткое время им было суждено провести вместе.

— Сержант пришел сказать, чтобы я прекратил работать на Джеффа. Он вбил себе в голову эту нелепую идею.

— Джефф просто лапочка, — отозвалась Милдред. — Он такой забавный. Мы действительно там тусуемся, сержант, но это не значит, что мы на него работаем. В прошлом году я шутки ради пыталась уговорить Джеффа поместить меня в список телефонов его девушек, просто чтобы посмотреть, как это выглядит, но он и слышать не пожелал — испугался папы.

— Мы не хотим отрывать тебя от работы, Фенн, — многозначительно сказал Дуайт.

Идя к лифту, я слышал их смех.

Позже я узнал, что Лэрри ничего не добился от Джеффа Кермера. Джефф лишь подтвердил сказанное Дуайтом. Мы терпели существование Дивижн-стрит. Мы нуждались в Джеффе Кермере и использовали его, а он нуждался в нас и, соответственно, нас использовал. Это прагматичные отношения, которые ужаснули бы борцов за реформы, если бы они о них знали. Но в результате наш уровень почти всех категорий крупных и мелких преступлений значительно ниже среднего общенационального уровня по статистике ФБР. В соседних городах он куда выше, несмотря на более солидный полицейский бюджет.

Это разделение власти и влияния, а не сговор. По неписаному соглашению Кермер ограничивает свою деятельность районом Дивижн-стрит и может практически безнаказанно управлять девушками по вызову, местным профсоюзным рэкетом, дансингами и игорным бизнесом. В благодарность он избавляет весь город от организованной наркоторговли, порнографии, вооруженных ограблений, взломов сейфов и угонов машин. Мы внедряем в его организацию две группы осведомителей — тех, о которых он знает, и тех, о которых не знает. Конечно, мы не можем рассчитывать, что Джефф предотвратит все спонтанные любительские преступления, но надеемся, что он не допустит в город профессионалов. Если с их стороны возникнут какие-нибудь попытки и он не сможет им воспрепятствовать, нас об этом уведомят. Если кто-то в сфере его влияния станет слишком алчным, нас известят, что Джефф не возражает против рейда и арестов, которые удовлетворят реформистские элементы. В контролируемом городе не место пришлым громилам. В благодарность за то, что они не переносят свою деятельность в Брук-Сити, мы согласились отказаться от системы брать всех посторонних на подозрение.

При этом полицейский департамент не связан ни с каким подкупом. Кермер получает финансирование, необходимое для сохранения статус-кво, но никто из его сборщиков дани не посещает Лэрри Бринта. Джефф слишком умен, чтобы пытаться подкупить полицию. Если в контролируемом городе полиция продажна, это нарушает баланс сил, и город постепенно становится настолько широко открытым, что вездесущие реформисты обретают достаточно сил, чтобы его возглавить. В том случае, когда какой-нибудь коп оказывается настолько глупым, чтобы принять взятку, Кермер сообщает об этом шефу Бринту, и копа отстраняют от дел. В итоге коррупция помогает полиции оставаться неподкупной и высокопрофессиональной, а налогоплательщики видят, что их деньги приносят реальную пользу.

Для Лэрри Бринта это соглашение является разумным компромиссом. Но он знает, что подобное равновесие не может сохранятся вечно, так как оно строится на сугубо личной основе. Люди болеют и умирают, а у тех, кто приходит им на смену, могут быть совсем иные представления. К тому же положение Лэрри было статичным, а Джефф Кермер становился все сильнее. Он уже давно расширял свой бизнес за счет легального предпринимательства, постепенно объединяясь с влиятельной коммерческой группировкой. Эта двойственность интересов удерживала его от попыток скрыть подробности убийства Милдред Хейнамен. Подобно тому, как его нелегальная деятельность зависела от расположения шефа Бринта, законный бизнес мог процветать лишь при поддержке группировки, возглавляемой Полом Хейнаменом.

Убийство произошло спустя шесть недель после того, как я говорил с Макараном и Милдред на квартире Дуайта.

Полицейское расследование выявило следующие факты. Макаран порвал с девушкой, и это привело ее в бешенство. Ее гордость была задета. Милдред много пила, и Дуайт старался не попадаться ей на глаза. В ту субботу она застала его в полночь в одной из комнат «Воскресного отдыха» за игрой в покер. Дуайт велел ей убираться. Они осыпали друг друга бранью. Потом Милдред подошла к бару, вернулась с выпивкой, стала давать игрокам непрошеные советы и внезапно вылила весь стакан Дуайту на голову. Он попытался ее ударить, она увернулась, но так плохо держалась на ногах, что упала, продолжая смеяться над ним. Дуайт взял полотенце, вытер голову и вернулся к столу, не обращая на нее внимания. Тогда Милдред, рассвирепев, бросилась на него сзади, он встал, прижал ее левой рукой к стене возле двери, а правой стал изо всех сил бить по лицу, пока она не перестала сопротивляться. Избиение могло бы продолжаться и дальше, если бы другие игроки его не оттащили. Милдред рухнула на пол в полуобмороке, а компания продолжила игру. Минут через пять она встала и вышла, не сказав ни слова. Люди в баре заметили, что ее лицо распухло и посинело. Милдред вышла из «Воскресного отдыха» примерно без десяти час. Служанка слышала, как ее автомобиль подъехал к дому около половины второго, хотя поездка должна была занять не более пятнадцати минут. Почти весь следующий день Милдред провела в постели, жалуясь на головную боль, тошноту и затуманенное зрение. Один раз она попыталась встать, но у нее закружилась голова, и ей пришлось лечь снова. Когда в понедельник в полдень служанка обнаружила ее мертвой, коронер, используя метод температурной экстраполяции, установил, что смерть наступила приблизительно в три часа ночи. Учитывая лицевые повреждения, было затребовано и получено разрешение на вскрытие. Причиной смерти оказался травматический разрыв кровеносного сосуда левого полушария мозга, сопровождавшийся повышением давления, которое, в свою очередь, вызвало недостаточное поступление крови в глубокие секции мозга, контролирующие дыхательную и сердечную деятельность. В районе кровоизлияния не было обнаружено никаких аномалий или новообразований. Два специалиста-консультанта согласились с мнением коронера, что ушибы на лице указывают на сильные удары, которые могли явиться причиной разрыва сосуда. Три свидетеля избиения были допрошены отдельно. Они охотно дали показания, не содержащие значительных противоречий.

Принцип разумного сомнения — один из важнейших ингредиентов в области юриспруденции. Любой толковый адвокат воспользовался бы тем фактом, что девушка, несомненно, была пьяна. Вскрытие не смогло установить точное время мозговой травмы. Милдред могла упасть до того, как ее избил Макаран, выпасть из машины по дороге домой или подняться среди ночи и свалиться на пол в собственной спальне.

Макарана обвинили в убийстве второй степени. Хейнамен использовал все свое влияние, и молодой прокурор Джон Финч явился на процесс во всеоружии. Уже в середине заседания можно было легко догадаться, чем кончится дело. Защитник попросил перерыв, посоветовался с Финчем и заявил о согласии признания вины, если обвинение будет сведено к непредумышленному убийству. Макарана приговорили к пятилетнему заключению в тюрьме Харперсберг.

Если бы Пол Хейнамен-младший настолько потерял бы над собой контроль, что избил пьяную шлюшку в одном из салунов на Дивижн-стрит, а она вышла бы на своих ногах и умерла лишь спустя сутки, то он едва ли провел бы в камере даже пять дней. В его случае сомнение, которое толкуется в пользу обвиняемого, было бы признано более чем разумным.

Я посетил Дуайта в его камере после приговора, когда он ожидал перевода в Харперсберг.

Он приветствовал меня улыбкой, больше похожей на звериный оскал:

— Грязный коп!

Я прислонился к решетке. Дуайт сидел на койке, стиснув кулаки.

— Ты так говоришь, будто это я тебя засадил.

— Целых пять лет! Все можно было устроить.

— Каким образом?

— Один из ваших патрульных мог заявить, что видел; как она остановила машину на полпути домой, вышла, споткнулась и ударилась головой.

— Еще бы! Мы всегда так делаем для друзей.

— Почему Кермер мне не помог? Двое из тех ребят, которые играли со мной, работают на него. Я говорил Джеффу, что нужно сделать. Они должны были изменить показания на суде и заявить, что Милдред ударилась головой, когда упала на пол, вылив на меня свою выпивку, что она с самого начала вела себя странно, что ее лицо было распухшим, когда она уже вошла, а я просто несколько раз шлепнул ее, чтобы поскорее выпроводить. Неужели это так трудно?

— И он согласился?

— Он подмигнул и сказал, чтобы я не волновался. Но когда его ребята рассказали все как было, я понял, что пропал.

— Возможно, Кермер нуждается в Хейнамене больше, чем в тебе, Дуайт.

— Как бы я хотел, чтобы эта грязная, пьяная, губастая шлюха оказалась сейчас здесь! Я бы так с ней разделался, что все происшедшее показалось бы ей удовольствием. Только подумать, целых пять лет!

— Возможно, только три с половиной, если ты будешь вести себя как следует.

— У меня такое чувство, зятек, что я не буду вести себя как следует. — Он устремил на меня странный взгляд, от которого мне стало не по себе. — Я в долгу у тебя, коп. Я в долгу у Кермера, Хейнамена, этого чертова города и ублюдочной системы, из-за которой мое имя треплют все газеты страны. Но я еще попаду сюда снова. А пока желаю тебе приятно провести пять лет с моей сестрой.

— Не болтай чепуху, как глупый мальчишка.

Дуайт посмотрел на свою ручищу и медленно согнул пальцы:

— Я немного пересолил. Бил ее слишком сильно и слишком долго. Нужно было прекратить, когда она обмякла, но я уже вошел в ритм и не мог остановиться. — Он озадаченно наморщил лоб. — Знаешь, я даже не сердился. Это было как игра в мяч — самое главное поймать ритм. — Его голос стал жалобным и пронзительным. — И самое обидное — из-за такой девки, как Милдред! Она ведь гроша ломаного не стоила. Ей было наплевать на себя. Она даже любила, когда ее колотят при всех. Господи, неужели из-за этого можно потерять пять лет?

— Мэг спрашивает, что она может сделать, — сказал я.

Дуайт снова посмотрел на меня:

— А что она собирается делать? Прислать мне ленч для пикника?

— Ты хочешь ее видеть?

— Нет.

— Тебе нужны сигареты или что-нибудь еще?

Дуайт молча уставился в пол. Я подождал немного и вышел. Он так и не поднял головы. Меня и многих других интересовало, сможет ли он приспособиться к Харперсбергу. Мы думали, что вся крутость Дуайта — чисто мускульный рефлекс, что его быстро превратят в жалкого нытика. В этом мире хороших и плохих парней слишком легко веришь в миф о безвольном злодее. Но наши предположения не оправдались.

Глава 5

Мэг позвала меня из кухни, и я отправился на запоздалый ленч с блудным братом. Дуайт облачился в желтый свитер и серые слаксы; его коротко остриженные волосы еще были влажными после душа. Мэг подала в большом количестве те блюда, которые он любил больше всего. Она пыталась поддерживать легкомысленный разговор, но в ее голосе слышалось беспокойство.

Я знал, что ее тревожит, и не знал, как ей помочь. Дело заключалось не только в угрюмом равнодушии Дуайта, но и в том, что в его поведении явственно чувствовался отпечаток лет, проведенных в тюрьме. Полицейская работа учит нас безошибочно подмечать такие вещи. Я могу идти по оживленной улице и сразу определить бывших заключенных, отмотавших большой срок, хотя некоторые из этих людей могут оказаться военными в штатском. Они утрачивают нормальную подвижность и эластичность лицевых мышц; в их взгляде, голосе, жестах ощущается странная сдержанность. Примерно такой же эффект достигается, когда обычного человека в шутку заставляют ходить, сидеть, разговаривать и выпивать, держа на голове книгу.

— Все в порядке? — слишком часто спрашивала Мэг.

— В полном порядке, сестренка, — отвечал Дуайт голосом, в котором слышалось эхо тюремной камеры и прогулочного двора.

Один раз он посмотрел на свой свитер и потянул за него:

— Какой яркий. Он меня все время отвлекает. Я привык к серому цвету.

Я видел, что Дуайт старается есть медленно. Большинство тюремных беспорядков начиналось в столовых, поэтому контроль там был наиболее строгим. В Харперсберге заключенные входят туда гуськом и молча выстраиваются у длинных столов, куда уже подана пища. По свистку надзирателя они садятся и также молча начинают есть. Одни охранники, с дубинками, ходят по помещению, а другие, с огнестрельным оружием, наблюдают с галереи. По второму свистку, через пять минут, заключенные встают, поворачиваются лицом к проходу и выходят, начиная с дальних столов, неся посуду. За дверью они разделяются на четыре ряда для пересчета ножей и вилок. На все про все им отводится девять минут, поэтому бедняги торопятся, давятся своей баландой и постоянно пребывают голодными.

Дуайт изо всех сил пытался не спешить приспособиться к новому ритму жизни. Но еды было слишком много, и она была слишком сытной. В конце трапезы он внезапно побледнел, извинился и выбежал. Вскоре до нас донеслись звуки, свидетельствующие о том, что его выворачивает наизнанку.

По лицу Мэг текли слезы.

— Он совсем на себя не похож! — с отчаянием в голосе промолвила она.

— Ему нужно время, чтобы привыкнуть.

— Я хотела совсем другого, Фенн.

— Потерпи.

— Я так старалась.

— Ты все делаешь как надо.

— Но что ему нужно? — воскликнула Мэг.

Зазвонил телефон. Догадываясь, что это частичный ответ на ее вопрос, я снял трубку и услышал молодой хрипловатый женский голос.

— Дуайт Макаран дома?

— А кто его спрашивает?

— Просто приятельница.

— Я лучше скажу ему, чтобы он позвонил вам. Если вы дадите мне ваш номер…

В этот момент появился Макаран:

— Это меня? Дай мне трубку. — Он выглядел напряженным, но, услышав голос в трубке, сразу расслабился. — Ах, это ты… Что?.. Конечно, приятно оказаться на воле. А что еще я могу сказать?.. Нет, не так скоро. Дай мне несколько дней, малышка… Я должен привыкнуть к свободе. Пока. — Дуайт повесил трубку и посмотрел на меня. — Хочешь знать содержание разговора, коп? Хочешь, чтобы я попросил разрешения пользоваться телефоном?

— Кто это такая?

— Девушка, которую я никогда не видел, лейтенант. Но она писала мне письма и прислала свою фотографию. Девочка просто хотела меня подбодрить. Ей было всего семнадцать, когда меня отправили в Харперсберг, но сейчас она уже взрослая девушка.

— Кто она, дорогой? — спросила Мэг. — Мы ее знаем?

Он пожал плечами:

— Может, знаете, а может, и нет. Она блондинка, ее зовут Кэти Перкинс.

— В средней школе есть учитель истории по имени Тед Перкинс, — сказала Мэг. — У него пять дочерей.

— Эта — средняя из пяти. — Дуайт улыбался, как кот в рыбной лавке. — Я ее герой.

— Это не свидетельствует о ее благоразумии, — заметил я.

Мэг повернулась ко мне:

— Что ты хочешь этим сказать? У Перкинсов хорошая семья. Думаю, одна из их девочек подошла бы Дуайту куда больше, чем Милдред Хейнамен. Неужели только потому, что он побывал в тюрьме, достойные люди не должны иметь с ним дело? Право, Фенн, это уж слишком!

Позднее я поехал в полицейское управление. Оно расположено во флигеле из песчаника, пристроенном к псевдогреческому зданию муниципалитета в начале двадцатых годов. Напротив находится серый мрачный дом, где помещается суд округа Брук. Я припарковался у задней стены нашего флигеля. Открыв дверь, я услышал предупреждающие крики и увидел девушку, бегущую мне навстречу со всех ног. Она оттолкнула меня к двери, но я схватил ее за запястья.

Она визжала, вырывалась и успела дважды пнуть меня ногой, а когда я прижал ее к стене, начала кусаться. Детектив Рэглин и надзирательница, которую мы прозвали Железная Кейт, подбежали и схватили ее. Я тут же отошел в сторону, так как от этой девицы исходил отвратительный запах. На ней были черные джинсы с узорчатым поясом и грязный светло-зеленый свитер, надетый на голое тело. Она стояла тяжело дыша и глядя в пол. Ее светлые волосы у корней были совсем черными.

— Извини, Фенн. Она вдруг побежала, как заяц, — сказал Рэглин. Его лысина порозовела от гнева.

— Кто она такая? — спросил я.

— Недавно в городе и уже пыталась обобрать пьяного. Прицепилась к нему на автобусной остановке. Ее задержал Чак Уэст. Он последовал за ними к одному из пустых гаражей на Олдермен-стрит. Когда он вошел в гараж, дружок девушки, который поджидал их там, уже оглушил пьяного и они вдвоем шарили у него в карманах.

— Ничего подобного, — скрипучим голосом заговорила девушка. — Этот пьянчуга шел за мной и упал. Мы с Томми хотели привести его в чувство, а нас арестовали ни за что ни про что.

— Сейчас мы пойдем в бассейн с золотыми рыбками, дорогуша, где ты заведешь кучу новых друзей, — пообещала Железная Кейт.

Девушка попыталась сопротивляться, но Кейт посильнее стиснула ее запястье, и она покорно поплелась рядом с надзирательницей.

— Такие, как она, шляются из города в город, обчищая по дороге пьяных, — сказал Рэглин. — А в результате они получают от нас бесплатную ванну, пищу, койку и билет на автобус.

— Чего ради она тогда пыталась сбежать? Запроси соседние города об этой парочке, а потом вместе с Россменом намекни им, что мы можем свалить на них убийство бродяги, случившееся три недели назад. Девушка выглядит слишком тертой, чтобы устраивать эту дурацкую выходку с побегом, не будь у нее серьезных причин.

Рэглин понимающе кивнул:

— О’кей, но я должен проверять заправочные станции…

— Ничего, Рэгс, я изменю график дежурств.

Я поднялся в общую комнату. Одиннадцать столов из пятнадцати пустовали. Три-четыре человека болтали по телефону. Детектив-сержант Джонни Хупер расположился в моем кабинете, закинув ноги на стол. При виде меня он вскочил, покраснел и попытался спрятать книгу, которую читал. Это был мой экземпляр «Руководства для полицейского надзирателя» Скотта и Гэррета.

— Сегодня спокойный день, Фенн, — виновато произнес Джонни. — Совсем нечего делать.

Джонни Хупер — хороший коп. Хотя он выглядит двадцатилетним, ему уже двадцать восемь. Это высокий светловолосый деревенский парень, недавно женившийся, недавно повышенный в звании и слегка неуверенный в себе, хотя я знал, что в серьезных обстоятельствах он не подкачает. Джонни стал рассказывать мне об аресте, произведенном Чаком Уэстом, а я сообщил ему о распоряжениях, которые отдал Рэгсу. Казалось, он вот-вот заплачет из-за того, что сам до этого не додумался. Я поручил ему проверять по телефону заправочные станции. Недавно у нас произошла кража нескольких коробок автомобильных «дворников» разных размеров, работа походила на дело рук местного любителя, которому могло хватить ума сбывать их здесь же. Через пятнадцать минут Джонни доложил, что напал на след и сейчас поедет проверять, насколько он горячий. Я похвалил его за быструю работу, а Джонни объяснил, что он начал обзванивать станции не в алфавитном порядке, как в справочнике, а с западной окраины, которая выглядела наиболее вероятной, и в результате уложился в пятнадцать минут вместо часа.

Лэрри Бринт узнал о моем появлении и попросил меня подняться к нему в кабинет. Я вошел и сел на зеленую кожаную кушетку. Лэрри откинулся на спинку стула, внимательно слушая мой рассказ о поездке в Харперсберг и о том, что я думаю о Дуайте Макаране.

На стене висел громкоговоритель, звук которого был включен на минимальную мощность. Казалось, услышать что-либо было невозможно, однако я несколько раз находился в кабинете, когда одна из патрульных машин передавала код срочного сообщения, и видел, как Бринт, прерываясь на полуслове, включал звук на полную мощность.

Лэрри не спрашивал, как, по моему мнению, поведет себя Макаран.

— В редких случаях, работая над человеком достаточно долго, — заговорил он, сгибая пальцами скрепку, — создаешь новое существо — иногда святого, иногда монстра, а иногда безобидного идиота.

Скрепка сломалась. Бринт встал, подошел к окну и стал смотреть на город, раскачиваясь взад-вперед на каблуках.

— Какой-нибудь смышленый и алчный до денег тип, — продолжал он, — если бы его освободили от подоходного налога, мог бы приехать сюда, привести в порядок заброшенную фабрику, нанять опытных людей и производить товары, которые стали бы покупать… Сегодня утром ко мне приходил Скип Джонсон, повел меня в свой клуб и угостил ленчем за четыре доллара. Забавно, как человек, родившийся на городской свалке, может разбогатеть, изготавливая одежду из крысиных шкур.

— Он приходил из-за Макарана? — спросил я.

— Да, но такие люди никогда ни о чем не говорят напрямик. Старый Пол Хейнамен не желает, чтобы Макаран оставался в городе. — Лэрри вернулся к своему стулу и со вздохом опустился на него. — Впрочем, это не секрет. Но Джефф Кермер тоже этого не желает, хотя это не так очевидно. Скип Джонсон связан с ними обоими по линии бизнеса. По их мнению, любой надежный и компетентный шеф полиции должен быть в состоянии выставить из города нежелательную личность, а когда он не может этого сделать, муниципальному совету следует обратиться к уполномоченному по общественной безопасности — если только они сумеют застать старого Эда трезвым — с требованием отстранить от работы шефа и его доверенных помощников на время полномасштабного расследования деятельности полицейского департамента.

— И что ты ему ответил?

— Что это меня вполне удовлетворило бы. Меня могли бы отправить на пенсию прямо сейчас, а не заставлять трубить еще пять лет. Я давно вдовец, сын с невесткой охотно предоставят мне комнату в их доме в Эль-Пасо, а тамошнее солнце пойдет мне только на пользу. Конечно, добавил я, мне придется постараться перевести тебя, Джонни Хупера и еще пару ребят в города, где полиция не обслуживает газеты и разных гнид вроде Кермера. Тогда он и Хейнамен смогут спокойно наблюдать, как город проваливается в пекло. После этого я поблагодарил его за ленч. Думаю, мой ответ ему не понравился, хотя этот тип никогда не перестает улыбаться.

— Ты сможешь выйти из этого положения, Лэрри?

Он устало улыбнулся:

— Меня это не слишком заботит. В противном случае Скип припер бы меня к стене. Они ведь годами ходили вокруг меня, ища ручку, за которую можно ухватиться, и кнопку, на которую можно нажать.

— Для меня было бы легче, если бы мы выпроводили Макарана из города. Но это нужно сделать так, чтобы Мэг ни о чем не догадалась.

— Пока Скип говорил, я размышлял, как бы мы могли это проделать. Возьми из наших запасов оружие, которое невозможно отследить, и спрячь его в комнате Макарана в таком месте, где он на него не наткнется. Потом уведи куда-нибудь Мэг, а мы явимся с ордером на обыск и предоставим ему выбор — убраться из города или провести еще какое-то время с Бу Хадсоном.

— Он расскажет Мэг.

— Ни он ни она не узнают, что ты в этом участвовал.

— Мэг безоглядно предана своему брату, Лэрри. Она с трудом пережила эти пять лет. Если Макаран вернется в тюрьму, это разорвет ей сердце. Конечно, наш брак выдержит и такое, но он уже не будет прежним ни для нее, ни для меня.

— Не волнуйся, я просто размышляю вслух. Я не могу допустить, чтобы мною помыкали, притом без всяких на то оснований. Макаран что-то замышляет, иначе он не стал бы сюда возвращаться. Пока я не узнаю, что у него на уме, я хочу, чтобы он оставался поблизости. Мне вовсе не улыбается гоняться за ним по холмам.

— Но что мне делать, Лэрри, если они добьются твоего отстранения?

— Мы пойдем к твоей жене, и я объясню ей, почему это произошло. А потом мы отправимся к Ральфу Ковальскому, единственному адвокату в городе, которого Хейнамен не в состоянии запугать, втянем в эту историю генерального прокурора штата так, что ему не удастся вывернуться, и поднимем такую бучу, что они больше не посмеют снова нам досаждать.

— Надеюсь, ты не намекал на такую возможность Скипу Джонсону?

— Конечно нет!

— А он ничего не говорил о моем положении? Я имею в виду, они понимают, что моя семья…

— Ты когда-нибудь бывал в клубе «Долина Брука», Фенн?

— Один раз. Когда судомойка пырнула ножом повара-француза.

— Твой старик работал с паровым молотом в литейном цехе, а ты — коп. Каждый город должен иметь копов, почтальонов, электриков, мусорщиков, дворников, водителей машин «Скорой помощи» и телефонистов. Примерно через час Скип Джонсон войдет в бар клуба «Долина Брука» и сообщит старому Полу, какой я упрямый и нахальный сукин сын. Но Джефф Кермер не попадет в этот клуб, даже если доживет до четырехсот лет и получит семь миллиардов наличными. Дальше обычного городского клуба его не пустят. Старый Пол и Скип знают, что один из моих офицеров — зять Макарана. Для них это всего лишь забавный факт, в который они не станут вдаваться. Ты для этой публики еще менее важен, чем бармен, который смешивает им коктейли. На твои личные проблемы они плевали с высокого дерева. Для нас самое лучшее, если Джефф Кермер окажется более нервным, чем я думаю.

— Что ты имеешь в виду?

— Если он окажется очень нервным, то может попросить о маленькой помощи в благодарность за то, что снимает пенки и вышвыривает их из города. Джефф не обращался за помощью такого рода более десяти лет.

— То есть ему понадобится специалист?

— Да, специалист по дезинфекции с популярным дробовиком двенадцатого калибра.

— Но он не настолько нервный.

— Да, но, по-моему, может стать таким. С годами Джефф расслабился. Слишком долго у него все получалось. Слишком много бизнесменов называют его по имени. Какой вред можно причинить человеку, которому всегда предоставляют ложу на чемпионате страны по бейсболу и который жертвует в объединенный фонд чеки с четырехзначными числами?

— Мы оба знаем, что Макаран думает, будто Кермер его подвел, но…

— Но — что?

— Я не могу себе представить, чтобы Дуайт решился на необдуманный дерзкий шаг.

— За пять лет человек может придумать достаточно способов, как убить одним ударом двух зайцев, используя свой опыт работы на Кермера. Нам остается только ждать и не спускать глаз с твоего…

Лэрри метнулся к громкоговорителю и включил звук на полную мощность. Поступило сообщение о пожаре на складе красок в северном конце Франклин-авеню. Первая патрульная машина требовала прислать еще четыре, чтобы контролировать транспорт и толпу. Мы вышли в коридор, чтобы посмотреть в окна на северной стороне. Слышался вой сирен, в серое небо поднимался столб красноватого дыма, в котором, словно молнии, мелькали языки пламени. Я вернулся вместе с Лэрри в его кабинет. Он подошел к фотокарте города, занимавшей целую стену, — воспоминание о тех благословенных днях, когда Брук-Сити мог позволить себе такую роскошь.

— Вот это здание, — указал на карту Лэрри. — Там снесло крышу, так что огонь мог бы перекинуться на другие дома, но, к счастью, рядом ничего нет. Пошли посмотрим, Фенн.

Он всегда испытывал чисто детский интерес к пожарам. Мы отправились к складу. Здание горело вовсю, и нескольким пожарным внутри стало дурно от дыма, несмотря на противогазы. Я вернулся в участок. Джонни Хупер привез одного из трех человек, которые украли «дворники». Вору не терпелось дать показания на своих сообщников в расчете на некоторое послабление. Над долиной сгущались влажные холодные сумерки. Я проверял, сколько дел осталось незавершенными, утешаясь тем, что недоработок все равно не избежать. В редкие спокойные дни всегда находятся свободные сотрудники, которым можно поручить устранение недоделок или анализ нового материала, если таковой поступит.

Однако иногда круговерть событий засасывает до такой степени, что приходится сосредотачивать все усилия, дабы что-нибудь не упустить из виду. Скажем, вы располагаете сорока подчиненными и одной тысячей семьюстами шестьюдесятью рабочими часами в неделю. Но при этом вы должны учитывать отпуска, болезни, явки в суд, курсы повышения квалификации, стрельбу в тире, отставки, повышения. Все оставшееся нужно приспособить к требованиям текущего дня, используя каждого сотрудника наилучшим образом.

К вечеру темп всегда ускоряется. Патрульные могут арестовывать разную мелочь, но, когда речь заходит об определенной категории правонарушений, они обращаются к детективам. Я говорил себе, что сегодня слишком занят, чтобы вернуться домой вовремя, хотя и понимал, что это всего лишь очередной занудный вечер. Из «Дейли пресс» доложили об исчезновении полудюжины полок. Постоялец гостиницы на Дивижн-стрит, больше похожей на ночлежку, повесился на детской скакалке, безграмотно написав йодом на голом теле несколько ругательств. Торговец, остановившийся в отеле «Кристофер», сообщил, что его номер обчистили, унеся одежду и образцы товаров. Влюбленный подросток и его пятнадцатилетняя подружка сбежали в машине ее отца. Хорошенькая жена молодого врача пожаловалась, что в течение месяца ей звонят по телефону и посылают письма с непристойностями. Женщина принесла в городскую больницу своего полуторагодовалого ребенка, зверски избитого пьяницей мужем; его состояние оценивалось как критическое. Пятидесятилетний придурок, изображавший меткого стрелка, оторвал себе полступни, балуясь с незарегистрированным револьвером 45-го калибра. Угнанная машина. Грабеж с применением насилия. Пожилая женщина не может вспомнить свои имя и адрес. Эксгибиционизм в мемориальном парке Торранса. Вандализм в церкви. Старик, разыскивающий молодую девушку, которой одолжил все свои сбережения.

Таковы были беды сегодняшнего вечера. Стью Докерти торчал в участке, сообщая о них. В Брук-Сити обычно выходило четыре газеты, если считать утренний и вечерний выпуски, которые издавал Хейнамен. Когда единственный его конкурент умер в 1952 году, Хейнамен выпускал вечернюю газету еще один год, после чего прикрыл ее. «Брук-Сити дейли пресс» сдают в набор в полночь. Стью Докерти — полицейский репортер, чья деятельность, помимо нашего учреждения, охватывает службу шерифа в соседнем здании и обыденную суматоху уголовного суда.

Это щеголеватый элегантный мужчина лет сорока с лишним, со всеми признаками тщеславия — остроносыми туфлями, армейскими усами, тщательно завитыми седеющими волосами, твидом, фланелью, кашемиром, массивными золотыми аксессуарами, томной вежливостью и слабым намеком на британский акцент. Новички в полиции обычно составляют о нем неверное представление. Со временем они узнают о его трех браках, поразительному таланту к любой игре, не менее поразительной способности к выпивке и бесшабашной смелости, превращающей любую опасность в специально спланированное для него развлечение. Его отчеты безупречны, он правильно записывает имена, всегда старательно отмечает заслуги и защищает департамент от всех несправедливых нападок — даже от собственного издателя. Стью обычно приходит после ленча, узнает все новости за прошедшие двенадцать часов, при этом не путаясь ни у кого под ногами, и печатает отчет на машинке, которую хранит в углу комнаты моей бригады, со скоростью, приводящей в изумление клерков. Закончив работу, он тут же принимается за события второй половины дня и поздно вечером звонит в машинописное бюро, чтобы продиктовать отчет.

Стью также продает статьи в журналы, специализирующиеся на криминальной тематике, пишет речи местным политикам и подрабатывает в рекламных агентствах.

Я сказал Мэг, что не вернусь домой к обеду, постаравшись придумать правдоподобные причины. Около восьми вечера я вышел, чтобы перекусить где-нибудь, и увидел, как Докерти прячет текст в конверт.

— Этим вечером не произошло ничего интересного, Стью, — заметил я, остановившись.

Он пожал плечами:

— Мужчина повесился на скакалке. Избитый ребенок. Стрелок, едва не оставшийся без ноги. Хотя я сумею растрогать читателей историей со старым заимодавцем, одолжившим юной незнакомой леди свои сбережения.

— Нам тут нечего делать. Ничего похожего на мошенничество.

— Знаю. Это скорее любовь с первого взгляда.

— Хочешь пойти со мной перекусить?

— Да, только подожди, пока я продиктую текст.

В кафе Шиллигана в здании суда я подкрепился сосисками с фасолью, покуда Стью потягивал бочковое пиво.

— Я слышал, Фенн, у тебя в доме теперь проживает убийца.

— Когда женишься, не знаешь, каким обзаведешься шурином.

— Мне везло, попадались в основном отличные ребята. Я с ними превосходно уживался, чего нельзя сказать об их сестрах. Впрочем, мне не встречались такие жемчужины, как твоя Мэг.

— Она тоже не в восторге от ситуации. Уж больно ее братец угрюмый.

— Угрюмый, и только?

— Еще неисправимый, озлобленный, крутой и очень опасный.

— Значит, грядут неприятности?

— Возможно.

— Какого рода?

— Не знаю, но, скорее всего, такого, из которого он постарается извлечь выгоду.

— Используя твой дом в качестве базы? Тебе это не пойдет на пользу.

— А что я могу сделать? Мэг считает, что ее маленький братишка нуждается в повседневной заботе старшей сестры.

— Ты можешь сделать то, что советует тебе шеф Бринт, — дождаться, пока Макаран нарушит какой-нибудь закон настолько явно, чтобы Мэг не смогла обвинить тебя в его аресте. Что она в действительности о нем думает?

Я беспомощно пожал плечами:

— Мэг всегда думает то же, что говорит. Она считает все поступки своего брата мальчишескими проказами. Когда Дуайт подрабатывал громилой у Кермера, я пытался ей рассказать об этом, но она только отмахнулась. Мэг даже не могла поверить, что он избил дочь Хейнамена, пока не услышала свидетельские показания, но и тогда она убеждала себя и других, что «мальчик» не мог ударить ее очень сильно. Когда его отправили в тюрьму, Мэг первые полгода вела себя как зомби, да и сейчас еще не совсем отошла. Господи, видел бы ты их вдвоем! Она как ребенок с любимым котенком, который вырос в тигра, но ребенок искренне убежден, что это всего лишь домашняя киска. Я не могу переубедить ее, Стью. Как только я пытаюсь заговорить об этом, она сразу же ощетинивается. Ее маленькому братишке не повезло, а как только он придет в себя, то найдет хорошую работу, познакомится с приличной девушкой, остепенится и будет по субботам играть в мяч с друзьями! Мэг смотрит на него невидящими глазами, иначе она поняла бы, что всю жизнь ошибалась на его счет.

— Что хорошего в женщине, которая не ведет себя так, как подсказывает ей сердце? Кому нужна женщина, которая видит все таким, какое оно есть на самом деле?

— Но это плохо кончится и для нее, и для меня, а воспрепятствовать этому нет никакой возможности. Все равно что катиться по склону холма без тормозов.

Стью посмотрел на меня с неожиданным сочувствием:

— Если тебе повезет так, как ты того заслуживаешь, Фенн, то случится что-нибудь, что заставит Мэг взглянуть на брата не через розовые очки. Как только она это сделает, наваждение кончится. Мэг — сильная женщина. Она начала жизнь в яме, но смогла сама оттуда выбраться и вытащить брата. Даже более слабые люди переживают и не такое. Помнишь, что произошло в семье Брамбеков пять лет назад? Их единственный сын, красивый парень, студент, признался в двух убийствах и изнасилованиях и умер на электрическом стуле.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду. Они продолжают жить, но много ли радости осталось в их жизни? Мэг всегда была такой жизнерадостной — наполняла дом смехом и пением, шутила со мной и детьми. Когда Дуайта забрали, в доме стало тихо как в гробу. Я просыпался по ночам, чувствовал, что она не спит, и ничего не мог ей сказать.

К нам подошел Рэглин, и я пригласил его за наш столик.

— С этой парочкой мы сорвали куш, — усмехнулся он. — В Толедо сразу ими заинтересовались. Десять дней назад парень и девушка ограбили там заправочную станцию, удирая, задавили насмерть старую леди, потом прокололи шину и смылись пешком. Сначала мы с Россуэллом поработали над парнем, но он все отрицал. Тогда мы взялись за подругу — сказали ей, что ее дружок утверждает, будто в Толедо она сидела за рулем. Разумеется, она не догадалась, что мы связались с Толедо, и решила, что, раз нам известно столько подробностей, значит, парень раскололся. Девчонка во всем призналась и подписала показания.

Докерти вынул свой отчет, и я оставил их вдвоем. Возвращаясь в участок, я вспоминал панику во взгляде девушки, ее худые запястья в моих руках. К тому времени, как ее выпустят, она уже будет повидавшей виды женщиной, наевшейся тюремной баланды, с покрасневшими от работы в прачечной руками, и, возможно, даже не сумеет вспомнить лицо своего Томми.

~~~

Я прибыл домой в самом начале одиннадцатого. Дети уже легли. Мэг сидела на кушетке, зашивая штаны Бобби. Дуайт смотрел телесериал, развалившись в моем кресле. При моем появлении он обернулся и пробормотал приветствие, не делая попытки встать. Мэг с беспокойством смотрела на нас обоих, но расслабилась, когда я сел на кушетку. Мы с ней перекинулись несколькими фразами во время рекламной паузы, но Дуайт хранил молчание. Когда в половине одиннадцатого сериал закончился, он поднялся, зевнул, сказал «пока» и отправился спать.

Я уменьшил звук телевизора и снова сел рядом с Мэг:

— Как он себя вел?

— Нормально. После ленча немного подремал, вышел на задний двор, а потом все время смотрел телевизор, прервавшись только ненадолго, чтобы торопливо пообедать.

— Ты чем-то встревожена.

— Нам четыре раза звонили неизвестные по телефону, говорили гадости и вешали трубку.

— Черт бы их побрал!

— Не расстраивайся. Это вроде болезни.

— Но трубку мог взять кто-нибудь из детей.

— Я сказала им, что сама буду отвечать на звонки. Несколько машин очень медленно проезжало мимо — очевидно, сидящие в них глазели на дом.

— Это долго не продлится.

— Я спросила у Дуайта, не станет ли ему легче, если он расскажет мне о тюрьме. Он ответил, что ему станет легче, если я буду держаться от него подальше.

— Милый мальчик, ничего не скажешь.

— В детстве Дуайт всегда так поступал, когда замышлял что-то, чего не следовало делать. Если он опять попадет в передрягу, я не смогу этого вынести.

— Мы по возможности должны не спускать с него глаз.

— Извини, он просто не знал, что ты всегда сидишь в этом кресле.

— Мне не обязательно все время сидеть на одном месте.

— Но это твой дом, у тебя свои привычки…

— Лучше скажи, как реагируют дети.

— Дуайт, мне кажется, равнодушен к детям. Думаю, они действуют ему на нервы.

— Ну это уже черт знает что!

— Он просто не обращает на них внимания. Бобби ведет себя сдержанно, но Джуди все время с ним заговаривает. Ты ведь ее знаешь — она убеждена, что все ее любят. Это напоминает мне ту девушку, которая звонила ему по телефону, — Кэти Перкинс. Дуайт говорил с ней довольно долго. Я старалась не слушать, но мне показалось, что она хотела прийти повидать его, а он ей запретил. Я звонила по какому-то поводу Бетти Роблинг и спросила ее о Кэти. Бетти говорит, что она славная девушка, но довольно странная и непредсказуемая. В прошлом году она не вернулась в колледж и сейчас работает в офисе телефонной компании. Для Дуайта было бы лучше, если бы он смог… найти подходящую подругу.

Я снова вспомнил напряженное лицо девушки, которая пыталась бежать. Она выглядела более подходящей для Дуайта Макарана.

Лулу осторожно вошла в гостиную и тихо заскулила.

— Каждый раз при виде Дуайта она визжит и убегает, — пожаловалась Мэг.

— Потому что он ударил ее, — объяснил я.

Мэг недоуменно посмотрела на меня:

— В шутку?

— Нет. Когда мы приехали, как раз перед тем, как ты вышла, Лулу начала прыгать на него. Ты знаешь, она всех так приветствует. Он изо всех сил пнул ее коленом.

— И бедная Лулу думает, что он сделал это нарочно?

— Да, и я тоже. Она отлетела на шесть футов и спряталась под гаражом.

— Но если Дуайт так поступил, значит, ему показалось, что…

Мэг умолкла и отвернулась. Я положил руку ей на плечо, но она встала и медленно направилась в нашу спальню. Я слышал, как закрылась дверь. Лулу ткнулась мордой мне в ногу. Я почесал ее за ухом, и она снова заскулила. Ей не нравилось происходящее в доме, и мне тоже.

Но я не мог успокоить ни ее ни Мэг.

Без Мэг я превратился бы в холодного и расчетливого парня. У меня логический ум, зато у Мэг горячее сердце. Я могу не говорить ей всего, что должен сказать, но знаю, что инстинкт поможет ей понять остальное.

Лулу смотрела на меня преданными карими глазами. Меня интересовало, похожие ли глаза у Кэти Перкинс.

~~~

Через два дня я отправился в среднюю школу и побеседовал с мистером Теодором Перкинсом в его кабинете после окончания дневных уроков. Это был высокий, лысый, добродушный мужчина, который охотно согласился поговорить со мной, узнав, кто я.

— У меня славные девочки, лейтенант Хиллиер. Две старших уже замужем, одна очень счастлива, а другая, к сожалению, нет. Их мать умерла семь лет назад. Ее родители были против нашего брака. Мы сбежали и никогда об этом не жалели. Но мы не имеем права принуждать детей быть во всем похожими на нас. У каждого свой путь. Кэти двадцать два года — она уже взрослая. Но когда это началось, она была мечтательным и впечатлительным ребенком. Я думал, все пройдет, как обычная детская фантазия. Откуда я мог знать, что это продлится пять лет?

Я не стал объяснять ему, что в такой истории нет ничего необычного. Когда сколько-нибудь презентабельного мужчину отправляют в тюрьму за убийство на почве страсти и газеты создают ему рекламу, женщины пишут ему письма и пытаются навещать, убежденные, что должны скрасить его загубленную жизнь.

— Последние полгода, лейтенант, Кэти была все более напряженной, ожидая освобождения Макарана. Она думает, что любит его.

— Они никогда не встречались.

— Знаю. Но они переписывались. В конце концов, кто знает? Возможно, он ей подходит.

— Макаран никому не подходит, мистер Перкинс.

— Однако он живет в вашем доме.

— Потому что он единокровный брат моей жены и она его очень любит. Но Макаран вменил себе в обязанность портить мне жизнь, так как я — коп. По-моему, он жестокий, злобный и опасный человек.

На его лице появилось выражение боли.

— Я пытался убедить себя, что это не так, лейтенант Хиллиер. С Кэти я не могу говорить об этом. Она слишком упряма. Не могли бы вы с ней побеседовать?

— Думаю, я мог бы попытаться.

Я заранее договорился с Кэти Перкинс о встрече, когда она будет уходить с работы в пять часов вечера. Это была высокая блондинка с карими глазами и хорошеньким, круглым, почти детским личиком. Она держалась напряженно и несколько вызывающе. Мы разговаривали за кофе в закусочной, находящейся на расстоянии полквартала от офиса телефонной компании.

— Я бы не стала с вами встречаться, если бы отец не заставил меня пообещать, что я это сделаю.

— Очевидно, я вмешиваюсь в то, что меня не касается, Кэти.

Это ее слегка обезоружило.

— Возможно.

— Почему вы написали ему в первый раз?

— Потому что все были против него! — горячо отозвалась она. — Это несправедливо. На его стороне никого не было. Они травили его, как свора собак. А теперь он еще больше нуждается в поддержке.

— Как же вы смогли так увлечься мужчиной, с которым никогда не встречались?

— Но я с ним встречалась. Отец об этом не знает, а Дуайт забыл. Может быть, он вспомнит, когда увидит меня. Это произошло, когда он работал в магазине спорттоваров. Тогда я была еще ребенком. Я пришла покупать туфли для игры в шары, но мне не хватило денег. Дуайт нашел кучу несуществующих дефектов в туфлях, которые я выбрала, и снизил цену. Он был весел и ласков со мной. Это было до того, как он связался с той ужасной женщиной. Она испортила ему жизнь. Я не верю, что Дуайт убил ее. Просто он такой большой и сильный, что мужчины завидовали ему и постарались упрятать его в тюрьму. Они не хотели, чтобы Дуайт вернулся сюда, но он пообещал мне в письме, что вернется. Вы не можете себе представить, какие чудесные письма он мне писал. Никто не понимал его.

— Он умеет быть очаровательным — особенно с хорошенькими девушками.

Кэти покраснела:

— Его письма были не просто очаровательными. Они были искренними.

— И что же будет дальше?

— Не знаю. Я хочу помочь ему, но не знаю, позволит ли он мне. Я должна подождать, пока Дуайт захочет меня видеть. Как он себя ведет?

— Ест, пьет и смотрит телевизор. Если выходит из дому, то только на задний двор.

— Мне очень хочется быть рядом с ним, но я не могу, пока он не почувствует, что готов к этому.

— А что, если вы узнаете, что он совсем не такой человек, каким вы его вообразили, Кэти?

— Но я знаю, какой он. Сейчас Дуайт оскорблен и рассержен, но человек он мягкий — только люди не дают ему возможности это доказать.

— Так знайте, что этот «мягкий человек» за две сотни в неделю служил наемным громилой у Джеффа Кермера. Джефф поручил ему мягко уладить дело с Дейвидом Мориссой. Рост у Дейвида всего пять футов шесть дюймов, а вес — сто сорок фунтов. Дуайт мягко сломал бедняге оба запястья и половину ребер, а заодно вывихнул плечо. Джефф был очень доволен работой, так как именно за это он ему и платил.

Карие глаза расширились.

— Вы все это выдумали!

— С какой целью?

Кэти медленно покачала головой:

— Не знаю. Наверное, у вас есть какая-то причина. Может быть, не вы пришли к моему отцу, а он пришел к вам и попросил поговорить со мной.

— Нет. Я просто не хочу, чтобы вы заранее оправдывали все, что говорит и делает Макаран, чтобы вы принесли себя в жертву этому вашему «роману в письмах». Я хочу, чтобы вы поняли: все, что он вам писал, — притворство, ложь. В Дуайте нет ни капли мягкости — он всего лишь собирается вас использовать.

— Это не так, — возразила она. — Не верю.

— Оставьте в душе хоть немного места для сомнения и дайте ему шанс развеять или подтвердить его. Будьте осторожны — это все, о чем я прошу. Если Дуайт посвятит вас в свои планы и они не покажутся вам… особенно мягкими, дайте мне знать. У него всегда был дар использовать женщин и внушать им доверие к себе.

— Но на этот раз он…

— Если вы полагаете, что между вами могут возникнуть искренние отношения, немного скептицизма и трезвый взгляд друг на друга дела не испортят.

— Почему вас это так беспокоит?

— Потому что, честно говоря, побаиваюсь за вас и за него, не могу себе позволить даже малейшего риска. Я поставил на карту все — мою жену, мой брак, мою работу, мою репутацию и репутацию моих друзей.

— Понятно. Как вы думаете, когда Дуайт захочет меня видеть?

— Не знаю.

— Я каждый день разговариваю с ним по телефону. По-моему, ему нужно время, чтобы стать самим собой — таким, каким он был до того, как его посадили за решетку. И возможно, мы оба немного робеем и смущаемся. После того как пишешь друг другу личные письма, нелегко то же самое говорить в глаза.

— Сожалею, но не могу представить себе Дуайта робким и смущенным.

— Потому что вы не знаете его по-настоящему.

— А вы?

Девушка выпятила подбородок:

— А я знаю!

— Я мог бы рассказать вам еще кое-что, но вы все равно мне не поверите, не так ли?

— Так.

— И все же, Кэти, не торопитесь. Не совершайте необдуманных поступков.

— Постараюсь. — Она встала. — Мне нужно идти. Вы… вы оказались лучше, чем я думала. Не таким, как писал о вас Дуайт. Он утверждал, что вы холодный, эгоистичный, черствый человек, которому на всех наплевать и который заботится только о букве закона. Дуайт писал, что не понимает, как его сестра может вас выносить.

— Я и сам этого не понимаю.

Кэти слегка покраснела:

— Я думала, что, когда мужчина выходит из тюрьмы, ему не терпится… увидеться с девушкой. — Она вздохнула. — Дуайт очень странный.

— Тут я с вами согласен.

Когда мы вышли из закусочной, я проводил Кэти к автобусной остановке на углу. Ветер шевелил ее светлые волосы и узкую юбку. Походка у нее была как у настоящей леди. Но я знал, что она всего лишь одна из жертв, которых Макаран нанизывал, как бусинки, на нитку.

~~~

Прошло два дня, и мое беспокойство нисколько не уменьшилось. Мне не хотелось вечерами возвращаться домой, я испытывал угрызения совести, задерживаясь на работе без особой на то необходимости. Даже когда Дуайт находился в бывшей комнате Бобби за закрытой дверью, я ощущал его присутствие. Для меня это было подобно слабому едкому запаху непонятного происхождения, который вызывает тревогу, так как может означать нечто, способное привести к пожару.

Мне пришлось снова побеседовать с Бобби. У нас уже был долгий разговор перед тем, как я привез Макарана из Харперсберга, когда другие мальчишки начали его дразнить. Мэг сказала мне, что Бобби ведет себя очень странно. Поэтому утром в следующую субботу мы отправились с ним на спортплощадку и сели на скамейку. Бобби держал себя очень сдержанно. Я надеялся, что наши дети будут походить на Мэг, но оба унаследовали мои влажные черные волосы, желтоватую кожу и унылую вытянутую физиономию, хотя Джуди настолько жизнерадостная малышка, что ей это почти не мешает.

— Полагаю, ребята здорово тебя донимают, — заметил я.

— Не очень.

— Помнишь, я говорил, что нужно повторять про себя, чтобы это тебя не беспокоило?

— Конечно.

— Ну и как — помогает?

— Пожалуй, — отозвался он с напускным равнодушием.

— Бобби, для твоей мамы это очень трудное время. Она любит нас, но любит и своего брата. К тому же она знает его гораздо дольше, чем нас. Мы должны ей помочь — вести себя, как будто все в полном порядке, даже если это и не совсем так.

— Не понимаю, как она может любить его так же, как нас.

— Любовь не подчиняется рассудку, Бобби.

Несколько секунд он сидел молча, потом повернулся ко мне. Его лицо было бледным и напряженным, а глаза превратились в щелочки.

— Я ненавижу этого грязного убийцу!

— Эй, полегче!

— Я его ненавижу! Если бы в него всадили пулю, я бы смеялся от радости!

— Смотри, как бы мне не пришлось тебя наказать.

— Наказывай. Меня это не заботит. Что бы ты ни сделал, это ничего не изменит.

— Ну а что Дуайт сделал тебе?

Лицо Бобби внезапно приняло таинственное выражение.

— Мне он ничего не сделал.

Я слишком поднаторел в допросах, чтобы не заметить, как он слегка подчеркнул слово «мне».

— Значит, Лулу?

— Нет.

— Джуди?

— Нет.

— Твоей маме?

— Я обещал никому не рассказывать.

Мне не понадобилось много времени, чтобы все из него вытянуть, так как он сам тяготился необходимостью выполнять данное обещание. Однажды Бобби вернулся домой из школы. Мэг и Дуайт спорили на кухне так громко, что не слышали, как он вошел. Бобби видел, как Дуайт ударом кулака в живот сбил Мэг с ног, ушел в свою комнату и хлопнул дверью. Мэг с трудом поднялась, у нее началась рвота. Потом она увидела плачущего Бобби, увела его в нашу спальню, постаралась успокоить и заставила пообещать, что он никому ничего не расскажет. Сейчас глаза у Бобби снова были на мокром месте, хотя он пытался это скрыть. Я не стал его утешать, так как рядом на площадке играли его друзья.

— Мама понимала, что, если я тебе расскажу, ты снова отправишь его в тюрьму. По-моему, ему там и место. Он сделал маме больно. Это совсем не похоже на детские драки. Ты засадишь его за решетку?

— Твоей маме этого бы не хотелось, Бобби. Ей бы это причинило тяжелую боль.

— Но он… он разрушает наш дом!

Друзья окликнули Бобби, но он не обращал на них внимания.

— Со временем все образуется, — сказал я ему. — Потерпи. Старайся вести себя так, чтобы мама о тебе не беспокоилась. А теперь иди играть с приятелями.

— Ты сообщишь ей, что я тебе все рассказал?

— Это как ты хочешь.

Бобби задумчиво нахмурил брови.

— Думаю, папа, она должна знать, что тебе все известно, — сказал он через несколько секунд. — Ты ведь побьешь его так же, как он побил ее?

Мне пришлось спасать собственную гордость:

— Едва ли мама мне позволит. Ведь он ее брат.

Некоторое время я наблюдал, как Бобби бегает с приятелями, потом пошел домой. Мэг ушла в магазин, а Дуайт торчал в своей комнате. Когда Мэг вернулась, я помог ей отнести покупки. Из комнаты Дуайта доносились звуки радио. Я смотрел, как Мэг раскладывает продукты. Мне нравится, как она двигается — спокойно, быстро и уверенно.

— Живот еще болит? — спросил я.

Мэг застыла, положив руку на дверцу холодильника, потом медленно повернулась ко мне:

— Ведь Бобби обещал…

— Ты знала, почему ребенок ведет себя так странно, что его тяготит.

— Догадывалась.

— И хотела, чтобы я сам вытянул это из него? Это было не так легко.

— Но я не была в тебе уверена…

— Ты заботишься о своем брате, но мы оба заботимся о наших детях. Я не хочу, чтобы их чрезмерно оберегали от всех неприятностей. Но Бобби видел такое, что опрокинуло все его представления о жизни. Он надолго это запомнит.

— Дуайт не знал, что Бобби рядом…

— Ну и что это меняет? Ситуация невозможная — ни для тебя, ни для детей. Ты не можешь выгнать его из дому, а мы не можем продолжать жить с ним.

Мэг подошла ближе и с тревогой посмотрела на меня. Я старался говорить спокойно и рассудительно, хотя она могла лишь догадываться, каких усилий это мне стоило.

— Многие мужья не ладят со своими шуринами. — Мэг попыталась улыбнуться.

— Дело совсем не в том, и ты отлично это знаешь. Ты не можешь относиться к этой ситуации как к обычной. Мы сейчас же пойдем к Дуайту и скажем, что он должен уехать. Ты ведь сняла для него со счета почти три тысячи долларов, и если считала своим долгом заботиться о нем, то он освободил тебя от этой обязанности.

— Пожалуйста, Фенн, выслушай меня. Дуайт не хотел причинить мне боль. Он уже извинился.

— Как любезно с его стороны!

— Я знаю, что ты сердишься. Но не вини его. Даже если пса долго держать на цепи и бить, а потом отпустить на свободу, он начнет бросаться на людей. Этот эпизод ничего не значит. Ты должен быть терпеливым…

Я схватил ее за руки и притянул к себе:

— Расскажи мне кое-что об этом псе. Он впервые на тебя бросился?

— Ну… да.

— Мэг!

— Так было в первый раз. Я имею в виду, раньше мы часто ссорились и дрались, но ведь мы были практически детьми. Иногда казалось, что весь мир против нас, и Дуайт… вымещал это на мне. Это ровным счетом ничего не значило. — Она попыталась вырваться, но я не отпустил ее.

— Он должен уехать. Ради Бобби и Джуди. Ради тебя.

— Разве я часто просила тебя о чем-нибудь, Фенн?

— Нет.

— Дуайт чего-то ждет — я сама не знаю чего. Он торчит здесь, как на автобусной остановке. С тех пор как ты привез его, он не выходил дальше заднего двора. Мы и поссорились, когда я пыталась выяснить, чего он дожидается. Когда нам звонят и я снимаю трубку, Дуайт наблюдает за мной, а узнав, что это моя подруга, сразу уходит к себе. Когда приходит почта, он стоит в холле и ждет, пока я принесу ее. Когда рядом останавливается машина, он подбегает к окну. Как обычно ведет себя человек, просидев пять лет в тюрьме?

— Занимается разными мелочами, которых не мог делать раньше. Гуляет по улице. Водит машину. Покупает еду. Ходит в кино. Назначает свидания. Многие из них просто бродят целыми днями, милю за милей, чтобы привыкнуть к свободе. Городские — по улицам, а деревенские — по полям и лесам.

— А может быть, Дуайт просто боится покидать дом?

— Нет. Я передал ему обещание Лэрри Бринта, что его не будут преследовать.

— Значит, он в самом деле чего-то ждет. И беспокоится все сильнее. Что бы это ни было, это должно произойти скоро. Поэтому я прошу тебя: позволь ему дождаться. Обещаю, что больше не стану его раздражать. Я пойму, что все кончено, когда Дуайт расслабится. А если этого не случится, мы попросим его уехать. — Она освободила руки. — Но я помогу ему найти жилье и буду навещать его, если он заболеет, заберу его сюда, а если попадет в беду, буду с ним до самого конца.

— Я не просил тебя не видеться с ним.

— Дуайт может остаться?

— Пока не прекратится это таинственное ожидание или пока он снова не пристукнет кого-нибудь, а если не произойдет ни того ни другого, то на десять дней.

— А можно на две недели?

Так как это была большая победа, чем можно было рассчитывать, я согласился. Мэг поцеловала меня и продолжила разбирать покупки.

— Бобби хотел мне рассказать, но он дал тебе слово, а для него это важно, — сказал я. — Теперь ему будет не по себе.

Она посмотрела на меня:

— Но, дорогой, я ведь сама тебе все рассказала, верно?

Поняв значение ее слов, я мог только сесть и усмехнуться.

Обещание сдержано — взаимное доверие между родителями не нарушено. Сердце подсказывает женщинам выход из подобных ситуаций.

Мэг села на корточки и принялась перекладывать продукты в холодильнике, чтобы освободить место.

— Если Дуайт поймет, что есть люди, которые любят его, с ним будет все в порядке.

— Люди? В скольких он нуждается?

— Двоих может быть достаточно. Меня и Кэти Перкинс. Она была здесь вчера.

— Ты мне об этом не говорила.

Мэг встала, закрыла дверцу и серьезно посмотрела на меня:

— Кэти славная девушка, дорогой. У нее любящее сердце. Она беспокоится о Дуайте так же, как я. Я не хотела тебе рассказывать о ее приходе, чтобы не давать тебе лишнего повода вмешиваться. Ты ведь тоже виделся с ней и ничего мне не сообщил.

— А она поделилась с тобой, о чем я с ней говорил?

— Нет. Она рассказала Дуайту, а он — мне, после ее ухода.

— Ей не следовало этого делать.

Макаран появился в дверях и ухмыльнулся:

— А тебе не следовало ожидать, что у моей хитрой маленькой подружки будут от меня секреты. Ты пытался сделать из нее стукача, Хиллиер, но это было глупо. Кэти так меня любит, что я просто не могу держать ее на расстоянии. Она рассказывает мне все.

Несколько секунд я смотрел на него. Дуайт не отвел взгляд.

— Я не пытался сделать из Кэти осведомителя, Макаран. Пойми, мне ведь просто любопытно все, что тебя касается. Будь она крутой маленькой шлюшкой, меня бы это не беспокоило. Но Кэти производит очень приятное впечатление. Если я вижу, как ребенок играет с гремучей змеей, то предупреждаю ребенка.

— Фенн! — сердито воскликнула Мэг.

— Пусть забавляется, — сказал ей Дуайт. — Он ведь коп с головы до пят, сестренка.

— Может быть, тебе лучше ударить ее кулаком в живот, чтобы доказать, какой ты крутой, — предложил я.

Дуайт вопросительно посмотрел на Мэг.

— Я… рассказала ему, — с трудом вымолвила она.

— Разве это его дело? Он знает, что я потом хотел отрубить себе руку?

— Он бы в это не поверил. Пожалуй… это действительно не его дело.

— Твой муж считает все чужие дела своими, сестренка. Иначе чего ради он сообщил Кэти, что я был наемным громилой и расправился с Дейви Мориссой? Неужели ты думал, Хиллиер, что такая славная девочка поверит, будто я изувечил несчастного заморыша в его же собственном гараже, где я ждал, пока он приедет в большом розовом «кадиллаке»? У меня такое мягкое сердце — я бы не смог вынести его криков даже через кляп, который воткнул ему в рот. Я бы никогда не смог вывихнуть бедняге плечо после того, как сломал ему оба запястья и подвесил за шиворот на крюк на стене гаража, подождал, пока он придет в чувство, сломал ему ребра и объяснил, что это маленькое предупреждение от Джеффа — впредь не утаивать процент с выручки. Кэти знает, что я не мог сделать ничего подобного, а сестренка больше не будет рассказывать тебе о наших семейных делах, так как не хочет, чтобы я все время ощущал, как меня преследует мой легавый зятек. Если хочешь, Хиллиер, поговори с Кэти еще разок. Я объяснил ей, как тебе не терпится снова упрятать меня в Харперсберг. Она считает тебя чудовищем.

Он снова усмехнулся, подмигнул и вышел. Через несколько минут я услышал звуки футбола по телевизору. Я посмотрел на Мэг — вид у нее был скверный.

— Ну и как тебе это понравилось? — осведомился я.

— Он просто пошутил насчет того человека, — неуверенно отозвалась она.

— Тем не менее ты не сказала ему, что Бобби сообщил мне о том, как он тебя ударил.

— Пожалуйста, Фенн, не говори об этом больше.

— Ты впервые посмотрела на то, чего никогда не хотела замечать, а сейчас пытаешься убедить себя, будто ничего не видела.

— Это всего на две недели. Я ведь обещала.

— Надеюсь, ты не пошла за покупками, чтобы он смог остаться наедине с Кэти Перкинс?

— Нет, но…

— Как они вели себя вместе?

— Сначала она робела и нервничала. Но Дуайт был с ней очень ласков. Я слышала, как они разговаривают и смеются в гостиной. По-моему, она немного всплакнула, но когда уходила, ее глаза сияли. А у него на лице я заметила следы губной помады. Может быть, дорогой, Кэти заставит его понять, что…

Я подошел к Мэг и обнял ее.

— Я так боюсь, — прошептала она. — Боюсь за всех нас — и за Дуайта.

— А вдруг это и в самом деле сработает, — сказал я.

Не исключено, что я и сам немного этому верил. В конце концов, всегда надеешься на удачу и, даже зная, что колесо заедает, не можешь выйти из игры.

Глава 6

Следующим утром, во вторник, мне пришлось провести час в суде округа Брук, слушая, как один из моих подчиненных дает показания по делу о разбойном нападении. Прокурор предупредил Лэрри, что наш человек может оказаться не вполне адекватным своей задаче, поэтому Лэрри попросил меня понаблюдать за происходящим в суде. Хэролд Брейгер был достаточно смышленым парнем, настолько хорошо справлявшимся с обязанностями патрульного, что мы произвели его в детективы второй степени. Но защитником был Т. С. Хаббард, которому не откажешь в проницательности.

Брейгер добросовестно прошел предписанный мною курс обучения дачи свидетельских показаний и даже расписался в библиотечном листе, что прочитал два рекомендованных текста.

Я сидел и с тоской слушал, как он разваливает все дело. Конечно, Брейгер был смышленым и речистым, но все же не таким изворотливым, как Хаббард. Богатый лексикон может повредить полицейскому, дающему показания. Если он сначала называет подсудимого «упорным», а чуть позже — «негибким», толковый адвокат сосредоточится на различных нюансах этих определений и запутает свидетеля в семантических джунглях, которых он мог бы избежать, назвав обвиняемого «упрямым» и придерживаясь этого эпитета. К тому же Брейгер от волнения забыл одно из важнейших правил — не позволять защитнику задавать темп перекрестного допроса. Я учу своих ребят ждать, пока зададут вопрос, и, каким бы простым он ни оказался, медленно считать до пяти, прежде чем отвечать. Это создает впечатление вдумчивости, искренности и надежности, а когда вопросы становятся более сложными, помогает свидетелю избежать ловушки, дает обвинителю возможность протестовать, а судье — потребовать объяснения вопроса. Если ловушка очевидна, можно сосчитать до пяти и попросить повторить вопрос. Но Брейгер отвечал так быстро и охотно, что запутал и себя и присяжных, смешивая факты с личными впечатлениями.

Обидно, когда хорошо обоснованное дело рассыпается в пух и прах из-за мелких юридических погрешностей. Еще обиднее проигрывать из-за того, что офицера, проводившего следствие, ловкий адвокат вынудил отклониться от фактов.

В начале первого, когда покрасневший от негодования детектив Брейгер сидел у меня в кабинете, позвонила Мэг.

— Произошло то, чего мы ждали, — сообщила она. — Дуайт вышел из дому и уехал на такси. Ты можешь говорить, дорогой?

— Подожди минутку, — сказал я и прикрыл ладонью микрофон. — Иди, Хэрри, и, ради бога, перестань чувствовать себя оскорбленным. Хаббард делал то, за что ему платят. Если ты не справляешься в качестве свидетеля на процессе, то твоя полезность на службе весьма ограничена. Это часть нашей работы, и ты должен выполнять ее как следует. В следующий раз тебе придется снова пройти курс подготовки. А теперь иди и скажи Джону Финчу, что я велел передать тебе для изучения запись твоих показаний. Когда прочтешь ее, напишешь мне специальный рапорт о том, что, по-твоему, ты сделал неправильно.

Когда он вышел, я попросил Мэг рассказать, что произошло.

— Минут сорок назад Дуайту принесли срочное письмо в плотном белом конверте. Он расписался в получении и забрал его в свою комнату, а примерно через десять минут вышел и уехал на такси. Дуайт выглядел нервным и возбужденным, хотя пытался это скрыть. После его ухода я заглянула к нему в комнату. В большой пепельнице лежала куча черного пепла.

— В каком такси он уехал?

— «Блу лайн».

— Ты спросила его, куда он собрался?

— Он ответил, что за покупками.

— Ладно, дорогая, я подумаю, что можно сделать.

— После его отъезда еще не прошло и десяти минут.

Сначала я занялся такси. «Блу лайн» — самый большой таксопарк в городе с радиофицированными машинами. Диспетчер сообщила мне, что водитель, взяв пассажира, доложил, что едет на угол Западного бульвара и Эндрюс-стрит. Это место находилось за чертой города. По словам диспетчера, водитель должен сообщить о доставке пассажира и, возможно, попросит перерыв на ленч в этом районе. Я попросил ее узнать у него, не упоминал ли Макаран, зачем он туда едет.

Некоторое время я сидел, размышляя, следует ли послать туда кого-нибудь. Диспетчер позвонила и сказала, что, по словам шофера, пассажир подыскивал себе машину. Это походило на правду. Крупные пункты продажи находились именно в том направлении. Я позвонил в отдел регистрации автомобилей в полуподвале здания суда и велел следить за новой регистрацией на имя Дуайта Макарана и сообщить мне, как только продавец придет оформлять сделку. Следующий шаг был потруднее. Почта работает по принципу конфиденциальности, стараясь сообщать как можно меньше. Для действий по официальным каналам требовалось разрешение судьи, поэтому мне пришлось использовать друга, к чьей помощи я прибегал раньше. Я позвонил ему, а после ленча поехал поговорить с ним. Письмо было отправлено вчера из Питтсбурга с требованием расписки в получении. Расписка была адресована в Питтсбург Томасу Робертсу. Конверт был объемистым и весил около шести унций. Адрес написан синими печатными буквами, — возможно, почтовой шариковой ручкой, — а клапан дополнительно заклеен скотчем.

Вернувшись в участок, я узнал, что мне звонили из отдела регистрации машин. Они зарегистрировали продажу компанией «Топ грейд моторс» Дуайту Макарану многоместного «понтиака» выпуска двухлетней давности и присвоили ему новый номер ВС 18-822. Один из торговцев явился оформлять продажу.

Так как мне не хотелось сталкиваться с Макараном, если он все еще был там, я позвонил в «Топ грейд» и попросил его к телефону. Мне сказали, что он уехал двадцать минут назад в купленной машине. Я оставил на дежурстве Джонни Хупера и поехал в «Топ грейд».

Это один из крупных пунктов продажи автомобилей, где, возможно, сбывают краденый товар чаще, чем в других. Солнце ярко светило, но холодный ветер поднимал тучи пыли, трепля транспаранты, флажки и навесы. В центре находилась сверкающая алюминием будка, где заключались сделки. Под ярким защитным навесом выстроились предназначенные для продажи автомобили, с которых двое мужчин постоянно смахивали пыль. Один из торговцев, оживленно жестикулируя, обрабатывал молодую пару, с сомнением разглядывающую пикап. Когда я вышел из машины, ко мне направился улыбающийся толстяк, говоря на ходу:

— Мы не станем зарабатывать на тебе, приятель. Любой, кто знает, сколько времени пользоваться тачкой, прежде чем продать ее…

— Полиция, — прервал я. — Кто здесь главный?

Улыбка моментально увяла.

— Ломбардо. Он внутри.

Ломбардо оказался коренастым типом, моложе большинства его продавцов, но с такой же бессмысленной улыбкой на физиономии. Он сидел в своем офисе, болтая с двумя подчиненными. Мое имя было ему знакомо.

— Честное слово, лейтенант, я как раз говорил этим ребятам, что продажа этому Макарану тачки за наличные до добра не доведет. Но разве я мог ему сказать, что не возьму его деньги, так как он отмотал срок? За это можно схлопотать в челюсть. Когда я послал Чарли за номерами, то велел ему сначала позвонить в банк и проверить, все ли в порядке с этими деньгами. Так что я действовал по закону…

— Не сомневаюсь, что закон вы знаете, Ломбардо. У вас для этого достаточно причин. Успокойтесь — это были его деньги.

Он сразу расслабился:

— Это хорошая машина, но я не хочу получать ее назад. Честно говоря, лейтенант, это была единственная удачная сделка за два месяца. Приходится продавать оптом несколько почти новых машин, чтобы выплачивать аренду. Если вы приехали в собственном автомобиле, я мог бы сбыть его прямо сейчас.

— Для личных дел я использую свою машину.

— Чем мы можем вам помочь, приятель?

— Я хочу поговорить с продавцом.

— Зачем?

— Затем, Ломбардо, что я могу превратить личное дело в полицейское быстрее, чем вы перевести назад спидометр. Вы знаете, что Макаран — мой шурин, но вам это не поможет. Завтра я могу прислать сюда инспекторов, которые заморозят продажу всех машин, не прошедших полный техосмотр. Штат может захотеть провести специальный аудит ваших налогов с оборота.

Улыбка наконец исчезла.

— Продавец, который вам нужен, — Джейк Эйбел; он договаривается с теми ребятами насчет пикапа. Может быть, вы подождете минуту? Есть шанс, что ему удастся их обработать.

— Ладно, подожду.

— Тысяча благодарностей! Вы хороший парень, лейтенант, и мне не хочется причинять вам лишнее беспокойство.

— Кажется, в радиусе пятидесяти миль все знают Макарана и то, что он мой шурин.

Улыбка появилась вновь.

— Новички, может, и не знают. Но те, кто живут здесь не менее пяти лет, вряд ли могут об этом забыть.

Я посмотрел в окно и увидел, что пара покидает стоянку. Продавец повернулся и уныло побрел к офису. Я вышел и перехватил его в двадцати футах от здания.

— Эйбел? Лейтенант Хиллиер из полиции города. Ломбардо говорит, что вы можете рассказать о продаже Макарану многоместного «понтиака».

У него были румяная физиономия, круглое брюшко и зеленый твидовый жакет.

— Конечно. Хорошая сделка. Синий «понтиак» без единой вмятины, мощный мотор, радио, отопление, амортизатор в полном порядке. Многоместные автомобили всегда хорошо идут. Он бы не простоял у нас даже десяти дней, но сейчас торговля двигается медленно. Мы оценили его в две тысячи пятьсот девяносто пять долларов, но из-за стертых покрышек снизили цену до двух тысяч трехсот. Что еще вы хотите знать? Так как вы вышли из офиса, вам уже известно, что он заплатил наличными.

— Он нашел то, что искал?

— Думаю, что да. Он сразу сказал, что ему нужен многоместный автомобиль с мощным мотором. Видите вон тот зелено-белый «бьюик»? Ему эта машина не понравилась из-за ярких цветов. А тот темно-зеленый «крайслер» не подошел, так как кондиционер и мощные тормоза уменьшают количество лошадиных сил. Мы вывели «понтиак» на дорогу, и он на нем проехался, так круто свернув на Эндрюс-стрит, что я испугался, как бы коп это не увидел.

— А какие еще у него были требования к машине?

— Больше никаких не припоминаю. Он парень неразговорчивый, так что я быстро прекратил попытки завязать знакомство. Ему нужна была машина, а не приятель.

— Он болтался поблизости, пока вы ждали номера?

— Ходил в тот ресторанчик, а когда вернулся, мы уже приколачивали номера.

Я поблагодарил его, сел в машину и включил мотор, но мне пришла в голову одна мысль, поэтому я вернулся в офис и спросил Ломбардо о деньгах.

— Двадцать три сотенные купюры, — ответил он. — Новые, но не совсем. Нет, он достал их не из пачки и не из бумажника, а вошел сюда с деньгами в руке, не стал пересчитывать и сразу бросил их на стол. Я пересчитал их дважды.

Вернувшись в участок, я первым делом позвонил Мэг. Она сказала, что Дуайт еще не возвращался. Я сообщил ей, что он купил машину.

— А ему известно, что ты это знаешь?

— Нет, милая. Так что изобрази удивление, когда он приедет. Не хочу, чтобы он знал, что я его контролирую.

— Лучше бы я не рассказывала тебе о письме.

— Почему?

— Не надо за ним следить, Фенн. Он ведь имеет право купить машину, не так ли?

— Конечно.

— Тогда почему ты не можешь оставить его в покое?

— Дорогая, мы поговорим об этом позже. Как ты передала ему деньги, которые взяла в банке?

— Просто отдала ему вместе с книжкой, где были указаны проценты.

— В каких они были купюрах? Там было больше двух тысяч восьмисот долларов, верно?

— Две тысячи восемьсот шестьдесят шесть долларов сорок один цент. А зачем тебе знать, в каких они были купюрах?

— Пожалуйста, милая…

— Ну, Дуайт не говорил, какие купюры ему нужны. Поэтому я попросила дать мне десять стодолларовых банкнотов и тридцать пятидесятидолларовых, чтобы пачка была не слишком объемистой. Помимо этого, там были еще шесть десяток, одна пятерка и один доллар. Так зачем тебе это знать?

Вошел Хупер, и я подал ему знак сесть.

— Он уплатил за машину наличными — двадцать три сотенных банкнота.

Последовала пауза. В трубке слышалось дыхание Мэг.

— Может быть, он зашел в банк и поменял пятидесятидолларовые купюры на сотенные?

— Такси доставило его прямо на Западный бульвар, где торгуют подержанными машинами.

— Тогда он мог побывать в городе в другой день, когда я ходила за покупками. Я не могу утверждать, что Дуайт ни разу не уходил из дому и не бывал в банке. Вчера после работы снова приходила Кэти Перкинс. Возможно, она принесла ему деньги.

— Мэг, почему ты увиливаешь от простого и очевидного ответа? Ведь деньги прислали ему по почте, не так ли?

— Хорошо, пусть так. Может быть, Дуайт одолжил их или кто-то был ему должен. Это ведь не наше дело.

— Почему же он сжег конверт?

— Я не должна была рассказывать тебе об этом, Фенн, — устало промолвила Мэг и положила трубку.

Джонни Хупер вопросительно смотрел на меня. Я колебался, но, поняв, что не следует скрывать дело, которое может стать полицейским, выложил ему все спокойно и быстро.

Джонни тихо присвистнул:

— У этого парня есть друзья. Возможно, он получает от них приказы. «Сиди на месте, пока не получишь от меня известий». Или «Сожги это письмо и купи быстроходную машину». К тому же он заводит новых друзей, верно? И чего это славные девушки липнут к таким опасным типам? Поручу кому-нибудь проверить ее банковскую книжку, ладно? А как насчет расписки в получении письма из Питтсбурга?

— Тут не за что зацепиться. Нет доказательств, что совершено или планируется какое-то преступление. Кроме того, это старый трюк. Человеку, который послал деньги, не нужна расписка. Он хочет знать, что деньги доставлены. Поэтому он позвонит на почту, назовется Томасом Робертсом и спросит, есть ли что-нибудь для него. Ему ответят утвердительно, и он скажет, что придет и заберет это, но, разумеется, так и не появится. Он единственный раз воспользуется этим именем и поймет, что Макаран получил деньги.

— Пускай проследят звонок на почту.

— Ты отлично знаешь, Джонни, что звонок из автомата проследить невозможно. Такое случается только в кино. Конечно, можно договориться, чтобы на почте попросили оставить номер телефона и пообещали перезвонить, но у меня есть чувство, что это не сработает.

— Значит, Макаран искал многоместный автомобиль. Для чего?

— Черт его знает. Для перевозки вещей — мехов, одежды, бутылок — больше подходит фургон.

Джонни бросил на меня странный взгляд:

— Тебе не кажется, Фенн, что нас собираются перехитрить?

— Лучше бы этого не произошло.

— Думаю, мы оба знаем, где он завел себе этого дружка из Питтсбурга.

— Да, но неплохо бы в этом убедиться. Только не по телефону. Пожалуй, тебе придется съездить в Харперсберг. Я договорюсь с шефом.

~~~

Лэрри Бринт терпеливо меня выслушал.

— При обычных обстоятельствах, — сказал он, — я не разрешил бы поездку в Харперсберг на таких неопределенных основаниях. Хуперу пришлось бы использовать для этого выходной день, и то я не стал бы договариваться с Хадсоном. Но на меня давят, чтобы я убрал из города Макарана. Я не хочу и не буду этого делать, но не желаю, чтобы он что-нибудь натворил и кто-то пострадал. Хупер может съездить туда завтра. Я позвоню Бу Хадсону. Скажите Хуперу, чтобы искал среди освободившихся недавно — не более трех-четырех месяцев назад. Думаю, что это должен быть одиночка, не связанный с организованной преступностью, так как все знают, что мафию в наш город не допускают.

Я все объяснил Джонни и вернулся домой в начале седьмого. Синий многоместный автомобиль стоял возле моего гаража, что не пошло на пользу траве. Я вышел из машины и осмотрел его. Следы колес четко отпечатались в мягком дерне. Я присел на корточки. Так и есть — Дуайт поставил новые нейлоновые покрышки, которые создают слишком много шума на ровной дороге, но хороши для грязи и снега.

Я посмотрел на указатель пройденных миль — четырнадцать тысяч.

— Нравится? — Макаран испугал меня. Я не слышал, как он подошел сзади.

— Твоя?

— Купил сегодня.

— Неплохая машина.

Дуайт ухмыльнулся, но казался настороженным.

— Нужно немного отрегулировать двигатель.

— Покрышки новые?

— Сегодня поставил.

— Ты, наверно, остался почти без денег?

— На какое-то время хватит. Сегодня я нарушил закон, Фенн. Купив покрышки, я поехал дальше и внезапно сообразил, что мои права давным-давно просрочены. Поэтому я быстро прошел проверку и получил новые. Мы, законопослушные граждане, не должны рисковать.

— Рад, что ты это помнишь. Как насчет страховки?

— Она мне необходима?

— В следующем году ты будешь обязан застраховать машину.

— Но сейчас еще этот год. Я буду осторожен.

— Ты был очень осторожен с тех пор, как вышел на свободу.

— Я изменился. Мне казалось, ты это заметил.

— Я все замечаю — в том числе твое поведение с Кэти Перкинс. Меня удивило, что ты не затащил ее в постель. Это бы не составило труда — нужно было только убедить ее, что это терапия. Очевидно, тебе сейчас не нужны осложнения. А может быть, кто-то приказал тебе держаться подальше от глупых девчонок.

— Никто мне не приказывает, зятек. Просто ты коп с головы до пят.

— Мы можем узнать друг друга на расстоянии четверти мили, Макаран. Тебе известно, кто я, а мне — кто ты.

— Хочешь попробовать со мной справиться? — Дуайт расправил плечи и выпятил подбородок. Очевидно, мне следовало насторожиться, но он выглядел настолько нелепо, что я рассмеялся. Его лицо побагровело, а на лбу обозначились белые шрамы.

— Мы на школьном дворе? — осведомился я. — Или на пикнике в холмах? Ты мог избивать многих, Макаран, — Милдред, Мэг, Дейви Мориссе. Возможно, ты справился бы и со мной, но я не дам тебе шанса. Только попробуй, и я достану револьвер, превращу твое колено в месиво, а когда ты будешь падать, расквашу тебе физиономию.

— Жалкий коп! — прошипел он.

— Не стану спорить, — улыбнулся я и прошел мимо него в дом.

Мэг спросила, почему я так глупо улыбаюсь. Я ответил, что, выражаясь образно, померился силами с ее братцем и обнаружил в себе неведомые до сих пор способности, а потом выразил восхищение новым автомобилем. После этого я направился в гостиную, где ко мне бросились Лулу, Джуди и Бобби. Дети смотрели «Трех комиков», но вскоре Мэг позвала их обедать. Теперь малышей кормили раньше, так как сидеть всем вместе за одним столом с Макараном было бы лишним напряжением для каждого.

Вошел Дуайт и, не глядя на меня, растянулся на кушетке. Мы послушали вечерние известия и прогноз погоды. Потом Дуайт стал смотреть какой-то фильм про приключения под водой, а я попытался читать журнал новостей за неделю, но меня они мало интересовали. Не думаю, что они вообще кого-нибудь интересуют. Для нас больной зуб мудрости, увеличение расхода воды или три дождливых дня подряд значат больше, чем события в Конго. Возможно, так было всегда. Но теперь идут такие потоки информации, так много людей старается рассказать о вещах, которые сотрясают мир, что начинаешь чувствовать, будто кто-то вот-вот — случайно или намеренно — превратит тебя в ничто. Когда находишься в одной комнате с десятью людьми, которые одновременно рассказывают о десяти кошмарных событиях, поневоле перестаешь слушать и думаешь о том, что пора бы сходить в парикмахерскую. Раньше меня беспокоило, что, глядя на диктора, я просто смотрю, как он шевелит губами, и не слышу ни слова, как будто я выключил звук, но потом я узнал, что со многими происходит то же самое. Все говорят нам так много, что мы перестаем слышать.

Я пытался читать о поддержке образования, но строчки расплывались у меня перед глазами, так что я с таким же успехом мог бы держать журнал вверх ногами. Мои мысли занимало то, что планировал Макаран. В ушах у меня звучали его слова, сказанные по дороге из Харперсберга: «Брук-Сити кое-что взял у меня, и я хочу это вернуть».

Помимо этого, меня беспокоила проблема ночной смены, так как трое моих людей слегли с гриппом, а также ход трех текущих дел, застопорившихся из-за отсутствия улик.

Мэг позвала нас обедать. Дети снова заняли место у телевизора на полчаса перед сном. Мэг пыталась поддерживать за столом непринужденную атмосферу, и я помогал ей по мере сил, но в присутствии Макарана это было все равно что играть на банджо в склепе. Теперь он казался полностью ушедшим в себя.

Под конец трапезы, когда Мэг рассказывала мне, что один из наших соседей собирается попытать счастья в Аризоне, Макаран бросил вилку на тарелку и заявил:

— В четверг Бобби может перебираться в свою комнату. Я уезжаю. Надеюсь увидеть, как ты плачешь горючими слезами, Хиллиер.

— Куда ты перебираешься? — спросил я.

— Освобожденные условно должны отчитываться в своих передвижениях, но я — нет. Не забывай, что я отмотал свой срок.

— Я не забываю об этом ни на минуту. Это был всего лишь вежливый, братский интерес. Когда говорят, что кто-то уезжает, всегда спрашивают куда.

— Прекратите! — прикрикнула на нас Мэг. — Куда ты собрался, дорогой?

— Никаких секретов. Поживу какое-то время на холмах — погода уже достаточно мягкая. Как только отрегулирую машину, соберу пожитки и поеду туда. Я уже давно не жил сам по себе — хочу вспомнить, каково это.

Дуайт улыбнулся ей. И монолог и улыбка внушали такое же доверие, как конфедератские деньги, но Мэг выглядела довольной и даже захлопала в ладоши.

— По-моему, это превосходная идея, Дуайт.

— Лучше, чем торчать в вашем доме, хотя, конечно, у меня не будет ни такой сытной еды, ни такой мягкой постели.

— Ты ведь никогда не любил одиночества.

— Одиночество начинаешь ценить, когда тебя его лишают, сестренка. Очевидно, как и все остальное. Если мне будет слишком одиноко, я пойду в субботу вечером на танцы и найду себе девчонку, которая согласится пожить немного в палатке.

— Смотри, как бы ты не влип в историю. — В их голосах все сильнее слышался акцент жителей холмов.

— Я найду такую, из-за которой никто не станет суетиться. А может быть, заберу к себе Кэти Перкинс.

Мэг сразу перестала улыбаться:

— Не делай этого, Дуайт. Возможно, тебе удастся ее уговорить, но ей нужно совсем не это.

— Ты так хорошо знаешь, что ей нужно?

— Она хочет помочь тебе обрести себя, если ты дашь ей возможность.

— Среди подарков для счастливых новобрачных? — скверно усмехнулся он. — В электрифицированной кухне? Живя от зарплаты до зарплаты? С детишками и их пеленками?

— Что в этом такого ужасного?

— Ничего, сестричка. Это просто райское блаженство. Я мог бы быть так же счастлив, как ты со своим копом, только человеку можно сказать, что он покойник, когда он перестает улыбаться.

— Если ты так чувствуешь, — сказала Мэг, — то больше не встречайся с этой девушкой.

— Разве я гоняюсь за ней? Я ведь уезжаю, верно? Что еще тебе нужно?

После долгой паузы Мэг спросила:

— И как долго ты там пробудешь, Дуайт? Что ты станешь делать потом?

— Не знаю. Я не могу строить планы, пока не отдохну. Не знаю, сколько это займет времени. У меня осталось несколько сотен, так что я смогу пробыть там до конца лета. А потом вернусь сюда или отправлюсь в другое место. Я дам тебе знать.

Мэг тепло улыбнулась:

— Рада это слышать, Дуайт. Я боялась, что ты… слишком озлобился и будешь копить в себе желчь, пока не попадешь в очередную переделку.

Дуайт поднялся:

— Мне пришлось худо, но с этим покончено. Если я буду болтаться здесь, они начнут доставать меня снова. Я знаю, что для тебя это было нелегко, Фенн. Если на тебя станут давить, можешь сказать, что ты вышвырнул меня.

Он вышел. Я уставился в кофейную чашку и медленно покачал головой:

— Твой брат принимает нас за дураков?

Улыбка сбежала с лица Мэг.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что он никогда не станет хорошим актером, дорогая.

Она посмотрела на меня с выражением, весьма похожим на ненависть:

— Ты заранее уверен в том, что он опять сорвется! Не хочешь дать ему ни одного шанса!

— По-моему, ты не права.

— Он старается изо всех сил…

— Каких сил и на чьи деньги? Неужели ты не видишь, что с тех пор, как Дуайт вышел из тюрьмы, он ни разу ни на что нормально не прореагировал? Не видишь, что он все время играет роль? Дуайт ведет себя не как человек, освобожденный после пятилетнего заключения, а как затаившийся зверь.

— Но теперь он…

— Теперь он получил от кого-то известие, кончил выжидать и выбирается из берлоги.

Мэг умоляюще посмотрела на меня:

— Неужели ты не можешь ради меня хоть немного доверять ему?

— Я только хочу знать, что у него на уме.

— Но если он действительно хочет исправиться, то ты не должен был говорить с Кэти…

— Я думаю о ней только как о «бедной Кэти», Мэг. Ей не избежать беды, если она не бросит его.

— Фенн, ты должен обещать мне, что прекратишь следить за каждым шагом моего брата. В нем что-то изменилось, и это меня немного пугает. Но я верю, что он не хочет новых неприятностей.

Я скрестил пальцы, как ребенок, который хочет кого-то обмануть:

— О’кей.

— Твоя работа сделала тебя слишком подозрительным, дорогой.

— Возможно, таковы издержки профессии?

Мэг снова казалась довольной:

— Дуайт хорошо знает холмы. Я сама иногда по ним скучаю. Может, отправимся туда этим летом с палатками? У Бобби и Джуди не было возможности полюбить их так, как люблю я. Конечно, среди холмов я провела самые жалкие годы моей жизни, но ведь это не их вина.

— Что ж, можно попробовать.

— Как бы я хотела, чтобы мы могли купить маленький участок земли, построить хижину и разбить сад. — Она встала и печально улыбнулась. — Впрочем, против яхты, виллы и бриллиантов я бы тоже не возражала. Пойду загоню детей спать. Ты еще посидишь?

— Да, немного. Должен продумать ночную смену — может быть, снять с дежурства нескольких патрульных.

Мэг налила мне кофе и пошла урезонивать детей.

~~~

В среду воспоминание о скрещенных пальцах не уменьшило у меня чувство тревоги, когда я выяснял, где ремонтируют новую машину Макарана. Мне повезло на пятом телефонном звонке — они должны были закончить работу к трем часам. В четыре я послал Россмена в гараж «Куолити», и спустя сорок минут он вернулся с докладом. Россмен — спокойный и солидный молодой человек, больше похожий на банковского клерка или страхового агента, чем на детектива. Но в отличие от Хупера у него нет ни стремления, ни таланта к руководящей деятельности.

— Как вы помните, Фенн, там ремонтируют серийные и малолитражные автомобили. Ремонт мотора обошелся Макарану в восемьдесят восемь долларов наличными. Они изменили там кое-что, и парень, который производил ремонт, сказал, что теперь машина будет мчаться, как реактивный самолет.

— Ты как-нибудь объяснил свой визит на случай, если Макаран снова к ним обратится?

— Ваш звонок я объяснить не мог, но, судя по тому, что вы им говорили, они вряд ли станут о нем упоминать. Я просто спросил, нельзя ли как-нибудь усилить мощность моей машины, а когда они стали рассказывать мне, как только что поработали над «Понтиаком», я потихоньку выяснил, что они с ним проделали и сколько это стоило. Хотите, чтобы я составил письменный рапорт?

Вопрос мне не понравился, так как он подразумевал личный аспект. Но я усвоил, что контролировать ситуацию в разговоре с подчиненными можно, отвечая вопросом на вопрос.

— А есть причина, по которой ты не должен так поступать?

Бен Россмен выглядел смущенным:

— Но ведь досье как такового не существует, верно?

— Если ты напишешь рапорт, оно появится.

— Под каким разрядом?

— А как бы ты его определил?

— Ну, можно завести досье на известного преступника и присвоить ему регистрационный номер. Будем фиксировать его действия и указывать на документах этот номер.

— Как мы делали раньше, Бен. Потом можно запросить в Харперсберге тюремные характеристики и фото при освобождении, приобщив их к делу.

— Вы правы. Простите, лейтенант, я об этом не подумал.

— Досье уже заведено, Бен. Я завел его в тот день, когда привез Макарана в город. По-твоему, оно понадобится?

Россмен казался удивленным:

— Лучше иметь его под рукой, когда Макаран начнет пользоваться этой машиной.

— Возможно, ему просто нравится водить реактивный самолет.

— А может быть, нам повезет и он врежется в дерево.

Глава 7

Сержант Джонни Хупер вернулся из Харперсберга в половине девятого вечера, позвонил мне домой и сообщил, что узнал кое-что интересное. Макаран развалился в гостиной, а Джонни как раз собирался полакомиться приготовленным молодой женой обедом, поэтому мы договорились, что я приеду к нему.

Когда я сообщил об этом Мэг, она печально улыбнулась и выразила надежду, что будет мальчик. Это была семейная шутка. Когда мы только поженились, Мэг прочитала в журнале, что жены акушеров еще менее, чем жены бизнесменов, могут планировать что-либо заранее. Так как жены полицейских там не упоминались, она обвинила меня, что я занимаюсь акушерством на стороне.

Я вспомнил эту шутку, когда Мими Хупер открыла мне дверь. Хотя я давно ее не видел, но знал, что она через месяц должна родить первого ребенка. Мими была маленькой веселой девушкой с черными как смоль волосами — в отличие от блондина Джонни. Они жили в приятной просторной квартире в одном из старых домов к западу от мемориального парка Торранса. Девичья фамилия Мими — Литтлфилд, и дом построил ее прадед, разбогатевший на торговле древесиной. Она дальняя родственница Хейнаменов. От солидного состояния Литтлфилдов осталось немного. Деньгами распоряжался коммерческий банк, разделивший доход между Мими и ее двумя братьями. Дом является частью состояния, и за разрешение Мими и ее мужу занимать в нем квартиру банк вычитает чисто номинальную сумму из ее части дохода, равняющейся сотне с лишним долларов в месяц. Для карьерного копа Джонни устроился совсем неплохо. Если не приходится вести постоянную битву с семейным бюджетом, с прочими неприятностями, справиться гораздо легче.

Хуперы уже заканчивали обед. Я сел и выпил с ними кофе. Джонни выглядел усталым и подавленным. Мими то и дело подкалывала его как бы невинными замечаниями.

Наконец он вздохнул и промолвил:

— Мими на стороне бедного преступника, преследуемого гестапо.

Она нахмурилась и обернулась ко мне:

— Если человек отбыл срок, почему нельзя оставить его в покое? Разве общество не обязано помогать обрести в нем место таким людям, как Дуайт Макаран? Он был всего лишь профессиональным спортсменом, который связался с дурной компанией и с ужасной девушкой.

— На нас оказывают давление, чтобы мы выставили его из города, Мими.

— И вы считаете, что должны это сделать?

— Я говорил ей, что мы не предпринимаем ничего подобного, — сказал Джонни.

— Иногда, Мими, мы выставляем из города посторонних, если они собираются заниматься здесь делами, которые нам не нравятся. У нас есть специальный список муниципальных постановлений, которые мы не можем осуществлять в обычных условиях. Но если человек все время слоняется без дела, мусорит, плюет на тротуар, нарушает правила уличного движения, мы вынуждены принимать меры. Судьи сотрудничают с нами, назначая максимальные штрафы, однако на таких людей предупреждения обычно не действуют, приходится отправлять их в тюрьму. Поддерживать в городе порядок — настоящее искусство, а в контролируемом городе вроде нашего легче управиться с теми, кто стремится… нарушить равновесие. При этом следует учитывать личные факторы. Если бы я не работал в полиции или если бы Макаран не был моим шурином, Лэрри, возможно, привел бы механизм в действие, и Макарана уже бы не было в городе. Он здесь не пользуется никаким влиянием. Но и мы не давим на него.

— Тогда что Джонни понадобилось в Харперсберге?

— Шеф Бринт, Джонни, я и… еще кое-кто полагают, что Макаран опасен. Нам знаком этот тип людей. Но Мэг не может в это поверить.

— Конечно, он выглядит крутым, но нельзя же судить человека по внешности.

— Нам не нравится, как он себя ведет и что делает. Мы должны защищать себя. Если Макаран что-нибудь натворит, это будет выглядеть нашим промахом. Тогда нашу команду постараются разрушить, а у нас хорошая команда. И еще нам здорово помогает, если наши жены верят, что мы знаем свое дело.

Мими улыбнулась:

— Очевидно, я могу считать, что меня отшлепали?

— Я не имел это в виду.

Она склонила набок хорошенькую головку и вопросительно посмотрела на меня:

— Очевидно, Фенн, я все еще не привыкла быть замужем за полицейским. Думаю, я приучила себя к мысли, что какой-нибудь подонок может в него выстрелить. Но и ему и вам нравится ваша работа, и вы оба занимаетесь этим не ради денег. Меня беспокоит то, как вы миритесь с существующей ситуацией. Я говорю о соглашении с Джеффом Кермером и о том, как вы поворачиваете закон в разные стороны для разных людей.

— Общественные институты несовершенны. Мэг может рассказать вам о политике в системе школьного образования. Каждому предоставляется один и тот же выбор. Можно работать, не обращая внимания на всю грязь, можно научиться получать от нее даже удовольствие и, наконец, можно уйти. Не знаю насчет Джонни, но я испытываю извращенную циничную гордость, выполняя полицейскую работу. Полицейские фильмы и телесериалы заставляют меня смеяться и плакать — не знаю, что чаще. Если меня убьют, город примет участие в расходах на похороны, но если арестую не того, кого надо, или не смогу найти того, кого должен арестовать, меня сожрут заживо. Давая показания в суде, я служу мишенью для адвоката. Люди думают, что я стал копом, потому что играю на чьей-то стороне, или я чей-нибудь родственник, или просто садист, а может быть, слишком глуп, чтобы заниматься чем-то еще. Больше всех нас уважают профессиональные преступники, которые сразу узнают хорошего копа, когда видят его в действии.

— Мне бы тоже хотелось знать, почему я не бросаю это занятие, — сказал Джонни. — Это похоже на мальчика, сбежавшего из богатого дома, которого родственники нашли через сорок лет в цирке подчищающим каждый день за слонами. Они сказали ему, что он прощен и может вернуться в лоно семьи, а он ответил: «Что? Бросить шоу-бизнес?»

Мими шутя ткнула его кулаком в бок:

— О’кей, я усвоила урок. Теперь идите в другую комнату и практикуйтесь там в вашем ремесле, пока я буду подчищать за вами.

Мы вышли в гостиную. Джонни сел и уставился в пустой камин.

— Честно говоря, — промолвил он, — сейчас наша работа кажется мне куда более бессмысленной, чем обычно.

— Из-за Харперсберга?

— Я никогда раньше там не бывал.

— Из пятидесяти штатов, Джонни, наша тюремная система находится на сорок пятом месте. Не забывай об этом. Тюрьмы нуждаются в деньгах, а так как администрация штата не в состоянии их раздобыть, мы имеем плохую тюремную систему, плохую школьную систему, плохие программы для престарелых и нуждающихся, наконец, плохие дороги. Мы бедные родственники, Джонни, вроде Западной Вирджинии и Миссисипи.

— Господи, Фенн, они там буквально сидят друг на друге! Их там держат какое-то время в этих жутких условиях, а потом вышвыривают на свободу, как больных животных! Я сам отправил туда нескольких человек. И что в этом хорошего?

— По словам Бу Хадсона, это заставляет их бояться попасть туда снова.

— Как бы то ни было, мне удалось узнать то, зачем я туда ездил. Правда, на это ушло много времени. У них сидит один стукач, которого держат в одиночке, так как преступники вынесли ему смертный приговор. Его уже пырнули ножом, но он выжил. Сейчас его пытаются куда-нибудь перевести, но Хадсон говорит, что до него все равно доберутся. В Харперсберге он якшался с компанией, к которой принадлежал Макаран, покуда они не узнали, что один из надзирателей превратил его в информатора. Первые два года Макаран держался сам по себе, пока его не приняли в эту группу. Это весьма крутая пятерка, в которой Макаран пробыл меньше других. Лидером у них был Морган Миллер. Вот его тюремное досье с фотографией.

Я посмотрел на снимок. Лысая голова, узкое, продолговатое лицо. Два приговора в Огайо и несколько арестов без передачи дела в суд. Один срок за кражу со взломом, другой — за вооруженное ограбление. В нашем штате получил пятнадцать лет за ограбление банка в Кайндервилле, у северной границы.

— В банке они чисто сработали, — продолжал Джонни. — Их было трое, и они ухитрились затеряться на целых семь месяцев. Потом одна женщина проболталась, и ФБР вышло на след одного из них, и он привел их к Миллеру, но во время ареста был убит. Шайка похитила более девяноста тысяч долларов, и около пятидесяти пяти тысяч удалось вернуть. Миллер сказал, что они разделили деньги и расстались в первую же ночь после ограбления. Он не выдал третьего соучастника, которого только через три года обнаружили в Калифорнии, и тот умер от какой-то болезни, пока решался вопрос об его экстрадиции.

— Ограблением руководил Миллер?

— Свидетели утверждали, что он отдавал приказы.

— И работа была профессиональной?

— Быстрая, грубая, но хорошо спланированная. Они явились за несколько минут до закрытия, оглушили охранника, затолкали всех в заднюю комнату, перерезали сигнализацию, заперли двери и забрали деньги. Все заняло три минуты.

— А как вела себя в тюрьме пятерка Моргана?

— Другие заключенные не хотели с ними общаться. Макаран был самым молодым из этой группы отчаянных. К другим не применяли никакой спецобработки. Двое из них, Дейтуоллер и Костинак, приговорены к пожизненному заключению, а третий, Келли, — к тридцати годам.

Я снова посмотрел на досье:

— Морган Миллер вышел на свободу два месяца назад.

— Отсидев пятнадцать лет. Обрати внимание на оценку психологом возможности продолжения преступной деятельности. Вероятность — девяносто процентов. Следовало бы поставить все сто, но такой оценки не дают никому. Девяносто — это максимум.

— Миллер был освобожден условно?

— Он никогда не обращался с такой просьбой.

— И он вернулся в родной город?

— Да, Янгстаун в Огайо.

— На каком расстоянии это от Питтсбурга? Миль шестьдесят?

— Не больше, а может, и меньше.

— Завтра утром проверим.

— Фенн, если деньги Макарану прислал Миллер, то где он их взял?

— Посмотри на его биографию. Это же прожженный профессионал, Джонни. Сколько ему лет? Сорок семь. Из них двадцать один год он провел в заключении. Два года, четыре года, пятнадцать лет. Он по натуре одиночка, но ему нравится руководить. Миллер считает себя мастером ограбления и наверняка думает, что в минувший раз ему просто не повезло. Он знает, что организация такого преступления требует денег. Возможно, на подготовку к ограблению банка в Кайндервилле ушел целый месяц. Поэтому Миллер никогда не позволил бы себе разориться, понимая, что в таком случае ему пришлось бы рисковать из-за мелочей, чтобы содержать себя. Значит, он всегда готовит финансы для следующей операции. Несколько тысяч хранятся где-то зарытыми в консервной банке. Я читал о случаях, когда преступники на несколько лет зарывали половину добычи. Они люди бережливые и умеренные. Кажется, их волнуют не столько деньги, сколько сам процесс их добывания, так как они вкладывают их во все более крупные операции. Но для более крупных операций нужно большее количество участников, а чем их больше, тем вероятнее, что кто-то из них погорит или проговорится. Они убеждают себя, что отхватят колоссальный куш и заживут безбедно в Мексике до конца дней, но эта мечта, как правило, никогда не осуществляется.

— Стал бы такой человек, как Миллер, связываться с любителем вроде Макарана?

— В Харперсберге администрации Дуайта не удалось обломать. Это не могло не прийтись по вкусу Миллеру. Дуайт — сильный, проворный и крутой парень. Это делает его полезным. К тому же он достаточно смышлен, образован и переполнен ненавистью. Думаю, Миллер не возражал бы против трех Макаранов.

— Значит, они попытаются грабануть один из здешних банков?

— Хейнамен — директор коммерческого банка. Но нам лучше не увлекаться догадками. Если мы сложим два и два и получим семь, то можем не уделить должного внимания четырем.

— То есть речь идет о чем-то попроще?

— Миллер может замышлять операцию далеко отсюда. Но Макаран способен у нас что-нибудь поджечь на прощанье.

— Он завтра уезжает из города?

— Я использовал все три смены, чтобы держать его под стопроцентным наблюдением. Его не упускали из виду после того, как он уехал из авторемонтной мастерской, а сейчас ребята дежурят на расстоянии полквартала от моего дома. Будем надеяться, что в городе ничего не случится и мне не понадобится их отзывать.

— Но завтра он отправляется на холмы?

— Похоже на то. И мы потеряем его из виду, как только он окажется за городской чертой. Два года я держал в столе рекламный проспект одного приспособления, надеясь, что Лэрри его купит. Это коротковолновый миниатюрный передатчик, работающий на батарейках. Он передает стандартный сигнал в течение шестидесяти часов. С помощью двух пеленгующих антенн на полицейских машинах легко определить его местонахождение. Такой передатчик можно спрятать в обычном автомобиле за тридцать секунд.

— Здорово! Но шансов воспользоваться этой штукой будет не так уж много.

— Вот потому Лэрри и брыкается. Мне понадобилось четыре года, чтобы уговорить его обзавестись оборудованием для прослушивания телефонных разговоров, и пять лет, чтобы он позволил мне установить «жучки» в малой комнате для допросов. Бесполезно мечтать о том, что не имеешь надежды получить. Спасибо за работу в Харперсберге, Джонни.

— Это место не дает мне покоя. По-моему, оно вот-вот взорвется. У меня с тех пор не проходит странное ощущение в затылке.

— Хадсон выглядит нервным?

— Думаю, он слишком привык к обстановке, чтобы это ощущать. Кажется, будто каждое твое слово через полминуты становится известно во всех камерах. Заключенные подчиняются приказам, но они словно ждут чего-то важного. В прогулочных дворах не слышно ни смеха ни шуток.

— Может быть, там всегда так, — заметил я, вставая.

— Уже уходишь? Как насчет выпивки?

Мими появилась в дверях:

— Не уходите так быстро, Фенн. У меня не так много возможностей для общения.

— Мне нужно отрегулировать смену.

— Не возражаешь, если я пойду с тобой? — предложил Джонни.

— Если хочешь. Но это не обязательно.

Мими усмехнулась с безнадежным видом:

— Конечно, он пойдет, Фенн. И вы оба найдете себе какое-нибудь неотложное дело. А мне придется сидеть одной допоздна.

~~~

Спустя три минуты после того, как мне доложили, что Макаран покинул город в четверг в шестнадцать сорок пять и направился на юг в сторону холмов по 882-му шоссе, Мэг позвонила мне и сказала:

— Дуайт недавно уехал, дорогой.

Мне удалось сдержаться и не ответить: «Да, я знаю».

— Вот как? — отозвался я.

— Он просил меня, чтобы я передала тебе привет и благодарность за то, что ты разрешил ему пожить у нас. Дуайт был возбужден, как мальчишка. Свою машину он набил доверху.

Это я тоже знал. У меня имелся частичный список ее содержимого.

— Если собираешься жить в палатке, нужно много снаряжения.

— Когда ты придешь домой?

— Наверно, в начале седьмого.

Я положил трубку. Мне было известно, что Макаран сегодня ездил в город, остановился возле телефонной компании и позвонил из автомата. Вскоре девушка, соответствующая описанию Кэти Перкинс, подошла к его машине. Он отвез ее домой, вошел туда вместе с ней и оставался там двадцать пять минут, потом быстро вышел, хлопнул дверцей машины и уехал.

Поддавшись любопытству, я позвонил в телефонную компанию. Мне сказали, что Кэти заболела и ушла домой. Я позвонил туда и попросил ее к телефону. Молодой женский голос ответил, что Кэти больна и не может подойти. Тогда я попросил мистера Перкинса.

— О, лейтенант Хиллиер! Я как раз подумывал вам позвонить. Не могу ничего добиться от Кэти. Она… не в очень хорошем состоянии. Макаран сегодня был здесь с ней наедине. Я сильно из-за нее беспокоюсь. Может быть, она поговорит с вами.

Я велел Рэгсу позвонить Мэг и сказать, что буду позже, чем обещал. Кэти была в своей комнате, а мистер Перкинс оставался на первом этаже с двумя младшими дочерьми. Дверь в спальню Кэти была открыта. Она сидела за столиком, глядя на сумерки за окном. Я кашлянул и спросил:

— Можно поговорить с вами?

Кэти не обернулась и даже не пошевелилась. Кажется, прошло бог знает сколько времени, прежде чем она монотонно произнесла:

— Входите и закройте дверь.

Когда я остановился в шести футах от нее, она медленно повернулась ко мне. Один карий глаз смотрел на меня с детской серьезностью, другой распух, посинел, как слива, и оставался закрытым. На щеке виднелась царапина, а на подбородке — синяк. На ней был светло-голубой стеганый халат.

— Вы были правы, — произнесла Кэти, едва шевеля губами.

Я присел на сундук у окна:

— Что случилось?

— Дуайт позвонил мне на работу, и я вышла к нему. Он выглядел радостным и возбужденным — совсем не таким, как у вас дома. Дуайт велел мне тайком упаковать вещи и в любой момент быть готовой к отъезду. Он сказал, что уезжает сегодня и даст мне знать через пару недель или еще раньше, где мы встретимся, и чтобы я потихоньку приготовила деньги на билет, так как мне придется сначала уехать автобусом или самолетом в другой город, походить там по универмагам, убедиться, что за мной не следят, а потом покрасить волосы, взять себе другое имя и отправиться к месту нашей встречи. Я ответила, что некому и незачем за мной следить, а он объяснил, что к тому времени, как я получу от него сообщение, причина появится, потому что полиция станет следить за всяким, кто может привести ее к Дуайту Макарану. Он добавил, что мы будем жить богато, но я ответила, что такая жизнь мне не по душе. Мы сидели в машине и спорили — мне пришлось повторить ему раз десять одно и то же, прежде чем он начал мне верить. Дуайт заявил, что если я люблю его, то должна бежать к нему по первому зову. Я ответила, что хочу не только любить его, но и уважать и его и себя, а это означает пожениться, завести детей и не скрываться от полиции. Какая разница, сказал он, раз нас все равно никогда не поймают, и назвал меня маленькой ханжой. Я заплакала, поняв, что он совсем не такой человек, каким я его считала. Тогда Дуайт внезапно изменил тон, признал, что был не прав, и дрожащим голосом сообщил, что попал в переделку и вынужден совершить скверный поступок, который приведет его в руки полиции, если я ему не помогу, и что он объяснит мне все наедине. Поэтому я приехала с ним сюда, но как только Дуайт убедился, что дома никого нет, он начал срывать с меня одежду, выражая радость, что я хоть и отказываюсь присоединиться к нему позже, но готова сделать ему маленький подарок на прощанье. Он заявил, что это будет приятным сентиментальным окончанием нашего пятилетнего романа. Я стала кричать и вырываться. Это происходило в гостиной и напоминало ночной кошмар, когда какой-то зверь настигает тебя, а ты не можешь шевельнуть и пальцем и никто не в силах тебе помочь. Я ударила его коленом, мы скатились с кушетки на пол, и Дуайт стал бить меня кулаками по лицу. При этом он даже не сердился, а продолжал усмехаться и даже что-то напевать. В конце концов я почувствовала, что вот-вот потеряю сознание, прекратила сопротивляться, и он… изнасиловал меня. Потом я заползла на кушетку, накрылась шерстяным платком и беззвучно плакала. Хлопнула дверца холодильника, и Дуайт вернулся в комнату, доедая куриную ножку. Он выбросил кость в камин, облизал пальцы, ухмыльнулся и сказал, что побыл бы со мной еще, но у него много дел. Я внезапно осознала, что, если Дуайт уедет, я больше не увижусь с ним и не смогу его убить. Тогда я заставила себя улыбнуться. Это его удивило. Я сказала, что теперь он должен взять меня с собой. Дуайт подошел к кушетке, присел на корточки и уставился на меня, а потом сказал, что как раз собирался меня предупредить, чтобы я не вздумала обращаться в полицию, так как я посещала его у вас, сама привела его в пустой дом, а придя сюда, позвонила на работу и солгала, будто заболела. Я вынудила себя засмеяться и сказать, что люблю его. Когда говоришь мерзкой скотине такие слова, они обжигают тебе рот. Но я добавила, что приеду к нему, когда и куда он захочет. Кажется, мне удалось его убедить. Дуайт сказал, что все вышло забавно, а я ответила, что тут ничего не поделаешь — такая уж я женщина. Но он все еще был настороже и заявил только, что, возможно, даст о себе знать. Я даже заставила себя поцеловать его мерзкие жирные губы. Понимаете, я не могла ему позволить уйти из моей жизни и расстаться с надеждой увидеть его мертвым. Поэтому я сказала, что соберу вещи и буду ждать. Мне и в голову не приходило, что я могу захотеть кого-то убить. Дуайт вышел с довольным видом, как будто сделал что-то очень хорошее. После его ухода я еще немного поплакала, потом встала, подобрала разорванную одежду, сделала что могла, чтобы… не заиметь от него ребенка, приняла горячую ванну, выпила отцовский транквилизатор и просто сидела здесь. Я не чувствовала ничего, кроме ненависти. Мне хочется, чтобы Дуайт вызвал меня, если он это сделает, я поеду к нему. Отцу я ничего не смогла рассказать, а вам доверяюсь, потому что, если у меня ничего не выйдет, вы должны добраться до Дуайта. Я сообщу вам, если получу от него известия. Кем я себя считала? Миссионером? Сказочной принцессой? Почему он казался мне таким романтичным? Но теперь я поумнела, лейтенант. В один прекрасный день он узнает, что совершил ужасную ошибку…

Губы Кэти дрогнули, и она уронила голову на руки. Я коснулся ее плеча, но она задрожала, и я сразу же убрал руку. Окинув взглядом комнату, я увидел на полке коллекцию маленьких кукол в крестьянских одеждах. У моей дочки есть кукла в мексиканском платье, которую она обожает. С полки на меня глазела большая кошка из черепахового панциря.

— Думаю, Кэти, — заговорил я, — что, если Дуайт даст о себе знать, вы должны сразу сообщить об этом нам. Вы смелая девушка, но мы не позволим вам подвергать себя опасности. Я пришлю к вам врача — доктора Сэма Хессиана, — чтобы он осмотрел вас. Можете на него положиться, он хороший старик. А вашему отцу я скажу, что это из-за поврежденного глаза: вы поссорились с Макараном, он избил вас и ушел, а вы пребываете в таком настроении, потому что поняли, каков он на самом деле, и ваше сердце разбито.

— Что верно, то верно — мое сердце действительно разбито. — Она выпрямилась. — Мне казалось, только сумасшедший может захотеть убить кого-нибудь.

— Проследите, чтобы ваша разорванная одежда не попалась на глаза отцу.

— Конечно. — Кэти встала, и ее лицо исказила судорога боли. — Все меня предупреждали, но я никого не желала слушать. Мой белый рыцарь, мой бедный преследуемый герой томился в тюремной камере, ожидая, когда его освободят и я смогу утешить его своей любовью. Зачем он дурачил меня своими письмами? — Она внимательно посмотрела на меня. — А почему вы сюда приехали? Вам позвонил мой отец?

— Нет. Мы следили за Макараном до пяти часов, когда он пересек черту города и поехал в сторону холмов. Мне доложили, что он провел с вами здесь двадцать пять минут. Я забеспокоился и решил позвонить.

Перед возвращением домой я заехал в управление и позвонил оттуда Сэму Хессиану. Он сказал, что для осмотра ему понадобится его медсестра, поэтому он отвезет Кэти Перкинс в свой офис и доставит домой, если не найдет причин для госпитализации. Помимо исполнения обязанностей коронера, Сэм часто сотрудничал с нами и осматривал многих жертв изнасилования. Он утверждает, что, хотя такая позиция недостойна врача, насильников нужно кастрировать, и согласен производить эти операции бесплатно. Поговорив с ним, я сел за стол и задумался о том, стоит ли рассказывать Мэг, что натворил ее любимый братец. В конце концов, Дуайт убрался из города, и я чувствовал, что он специально сделал невозможным свое возвращение.

Своим рассказом я бы поверг в ужас Мэг и невольно еще раз продемонстрировал бы собственную непогрешимость. К сожалению, ничего уже не изменишь. К тому же Кэти не понравится, если кто-нибудь еще узнает о произошедшем. Поэтому я убедил себя, что с моей стороны правильнее будет промолчать.

Я подумал о Макаране, проводящем ночь на холмах. Он определенно готовится к очередной грязной авантюре, и я вновь задал себе вопрос: что он замышляет? Ведь он знал, что после его нынешней выходки мы не оставим его в покое.

Теперь я по-другому оценивал предложение, которое сделал мне Бу Хадсон в тот день, когда я забирал Макарана из Харперсберга. Если бы я продырявил ему башку, Кэти Перкинс сейчас не была бы в столь отчаянном положении. Меня не оставляло мрачное предчувствие, что, когда все будет кончено, идея Хадсона станет выглядеть еще более логичной и убедительной.

Но для служителя закона такие мысли опасны, а в моем случае просто нелепы, так как я отлично знаю, что никогда не мог бы стать палачом. Макаран только бы рассмеялся, догадавшись о моих мыслях. Меня интересовало, о чем он сейчас думает, но мое воображение было неспособно это постигнуть. Не можем же мы представить себе, какие сладкие сны видит крокодил!

Перед моим уходом поступили все рапорты, и я располагал отпечатанным списком всего, что Макаран приобрел за наличные. Он делал покупки в супермаркете, скобяной лавке, военторге и еще нескольких местах. Походная плитка, топор, складной нож, газолиновый фонарь, складная палатка, одеяла, непромокаемые подстилки, лопата, веревка, японский бинокль, транзистор, консервы почти на сотню долларов, чайники, сковородки, бумажные тарелки и чашки, ящик бурбона, шесть колод игральных карт, одежда, пила, молоток, отвертка, сверло, гвозди и шурупы, пятнадцать десятифутовых досок, дверные петли, столярный клей, несколько четвертьдюймовых листов фанеры, один большой электрический фонарь и два маленьких, два надувных матраца, два спальных мешка, журналы и книги в бумажной обложке на десять долларов, удочка и принадлежности для рыбалки, большая аптечка, два ножа в ножнах, плавки, измерительная рулетка, ведро, таблетки для очистки воды.

Я отнес список Лэрри Бринту и наблюдал за ним, пока он изучал его, делая пометки красным карандашом напротив интересовавших его предметов.

— Едва ли Макаран собирается проводить время в одиночестве, — заметил он.

— Да, не похоже.

— Зачем ему столько инструментов и материалов?

— Думаю, у него есть на примете какое-то место, где он хочет соорудить себе временное жилье.

— Возможно. Хорошо бы знать, куда он направился. Повидайся утром с Бабом Фишером — может, он сумеет нам помочь.

— Вряд ли.

— Да, шериф из Фишера никакой.

Впервые за долгое время мы обедали с детьми, и нам казалось, будто Макаран пробыл у нас полгода, а не менее двух недель. Мэг сказала, что ее брат забрал все свои вещи. Она спросила его о торчащих из багажника досках, и он отделался шуткой насчет гаража для новой машины.

Когда дети отправились спать, стало особенно приятно ощущать, что в доме нет посторонних. Я знал, что Мэг чувствует то же самое, но не хочет в этом признаваться, так как это выглядело бы проявлением нелояльности к брату. Но она казалась повеселевшей, а когда пришло время ложиться, посмотрела на меня так, что у меня пересохло в горле и я понял, что мы вдвоем отпразднуем это событие. Выключая в кухне свет, я увидел усмешку Лулу. Впрочем, она улыбалась нам весь вечер.

В пятницу в десять утра я прибыл в офис шерифа Баба Фишера, находящийся в здании суда. Он служит живым примером того, каким идиотизмом является превращение любой юридической должности на оперативном уровне в выборную. Баб уже три года занимал пост шерифа округа Брук. Ему скоро исполнится шестьдесят, и он с восемнадцати лет находится на жалованье у округа с помощью простого приема — выдвижения своей кандидатуры во время предварительных выборов на любую должность, куда баллотируется несколько человек, проницательной догадки по поводу личности победителя и передачи этой личности в решающий момент своих нескольких сотен голосов. И победитель платит за услугу какой-нибудь второразрядной должностью. Баб баллотировался на пост шерифа по тому же принципу, но за три дня до предварительных выборов самый вероятный кандидат внезапно умер, а кандидат номер два угодил под суд за неуплату налогов. В результате Баб Фишер, к своему величайшему удивлению, был избран шерифом округа Брук.

Баб выглядит точно так, как должен выглядеть шериф в скверном фильме. Высокий, дородный, седовласый, с грубым голосом, в поношенном джинсовом костюме, ковбойской шляпе и с серебряной звездой. От сорокалетнего употребления дешевого виски на его физиономии полопалось достаточно сосудов, чтобы придать ей обветренный вид, а сорокалетние политические махинации убедили его, что самое главное — со всеми ладить.

— Рад тебя видеть, Фенн! Присаживайся. Надеюсь, у тебя все в порядке?

Когда я объяснил Бабу, что мне нужно, все его веселье мигом испарилось, а лицо приобрело выражение обиженного ребенка.

— Это не так легко, как может показаться, Фенн.

— Неужели у вас там недостаточно людей, шериф? Ведь холмы занимают большую часть округа Брук.

— По-твоему, все, что я должен сделать, это посмотреть на карту?

— Разве на холмах никогда не нарушают закон?

— Еще как нарушают, и это тебе отлично известно. Но у меня соглашение с тамошними ребятами. — Он поднялся и заковылял к висящей на стене карте. Я последовал за ним. — Как видишь, здесь только три более или менее крупных населенных города — Лорел-Вэлли, Стоуни-Ридж и Айронвилл. В каждом имеется шеф полиции с парой помощников, автомобилем и местом, куда запирают пьяниц. В четырех населенных пунктах поменьше всего по одному констеблю, да и те заняты неполный рабочий день. Все дела они улаживают сами, если, понятно, это не убийство, не изнасилование или не что-нибудь в таком роде, — тогда они вызывают меня. Полиция штата патрулирует только 882-е шоссе, преимущественно днем, да и то не всегда. Эти люди любят сами заниматься своими делами, и я это только приветствую. Самый верный способ все испортить — это послать туда кого-нибудь только для того, чтобы присматривать за кем-то. Они не хотят, чтобы у них шарили я, ты, егери, налоговые инспектора или ребята из ФБР.

— Но Бу Хадсона там принимали хорошо.

— Не потому, что он был шерифом. К тому же он сделал своими помощниками пару тамошних ребят, чтобы они соблюдали его интересы. Эти парни ушли в отставку, как только истек срок Бу. Холмы в моем округе занимают территорию в две тысячи четыреста квадратных миль, где проживает шесть или семь тысяч человек, многие из которых готовы всадить в тебя пулю, если ты переступишь границу того, что они считают своими владениями. Многие пытались найти там убежище, но рано или поздно сталкивались с местными и нарывались на неприятности.

Я вспомнил, как Лэрри Бринт рассказывал мне о происшествии в начале Великой депрессии. Ночью возле здания суда припарковали и бросили машину с кентуккийским номером. Выяснилось, что она принадлежала бизнесмену из Лексингтона, который с двумя приятелями отправился на наши холмы охотиться на оленей. Все их снаряжение вплоть до ружей оказалось в автомобиле. Уж непонятно, откуда просочился слух, что в их лагерь случайно забрела пятнадцатилетняя девочка, которую они якобы напоили и изнасиловали. Говорили, что это произошло в районе Стоуни-Риджа, но ни точное место, ни личность девочки так и не установили. Зато в том, что случилось с тремя мужчинами, не было никакой тайны. Одного нашли на переднем пассажирском сиденье их вместительного автомобиля, а двух других — привязанными к передним крыльям, как привязывают дичь. Все трое были убиты метким выстрелом в спину, которым опытный охотник приканчивает оленя на бегу.

— Но Макаран сам родом с холмов.

— Тогда у него, возможно, не возникнет осложнений. Можно я задам тебе вопрос, Фенн? Скольких людей на холмах ты был бы рад отправить за решетку?

Я пожал плечами:

— Тридцать или сорок — точно не знаю.

— Кто-то из них когда-нибудь появлялся в городе и давал тебе шанс это сделать?

— Насколько мне известно, нет.

— А ты хоть раз пробовал заполучить их?

— Да, когда не имел достаточно опыта. Как-то один старый замухрышка умудрился отправить двух крепких молодых копов в больницу. Он их нокаутировал, прошелся по ним ногами и бросил их револьверы в почтовый ящик. Я проследил его до Лорел-Вэлли и узнал, кто он, но не мог заставить тамошних полицейских арестовать его. Тогда я взял себе выходной и сам отправился туда в надежде взять его на пушку и уговорить вернуться со мной. Старик внимательно меня выслушал, а потом последовал за мной в своем старом драндулете в Лорел-Вэлли и представил меня пяти благонамеренным горожанам, которые были готовы поклясться, что старый Том больше года не бывал в Брук-Сити. Я уже собирался уезжать, когда он наклонился к окну моей машины и сказал: «Спасибо, что были со мной вежливы. Я мог бы доказать, что в тот вечер даже не приближался к городу, но скажу вам, как все было на самом деле. Я стоял поздно вечером у витрины магазина и разглядывал симпатичные колечки, а эти два молодых нахала подошли ко мне сзади, ощупали карманы и стали толкать и называть папашей. Я попросил их не распускать руки, но они засмеялись и стали дергать меня за бороду. Нрав у меня вспыльчивый, поэтому я отметелил их как следует и вернулся домой раньше, чем собирался. Если бы я чувствовал, что был не прав, то спустился бы в город даже босиком среди зимы. Передайте этим ребятам, что старость нужно уважать. Вы говорите, что они доложили, будто я был пьян. Будь я в самом деле пьян, они бы уже ничего не могли докладывать. На мой двадцать третий день рождения я здорово набрался и пришел в себя через месяц в пятистах милях от дома и без единого цента в кармане. Я приплелся домой пешком через одиннадцать суток, дал зарок не брать в рот ни капли и сдержал слово. Если бы вы обошлись со мной грубо, то долго не смогли бы ни ходить, ни разговаривать». После этого он кивнул и удалился.

— Значит, если я верно понял, ты не слишком рассчитывал на мою помощь? — с надеждой осведомился Баб Фишер.

— Честно говоря, не слишком.

На его лице отразилось явное облегчение.

— Ну вот, сам видишь, как обстоят дела.

— Может быть, шериф, вы придумаете какой-то способ узнать то, что мне нужно, который не будет стоить вам ни единого голоса?

— Если человек все время думает о голосах…

— То его всегда будут избирать.

— Ты отлично знаешь, что я хотел сказать не это. — В его голосе появились жалобные нотки. — Я стараюсь выполнять свою работу как следует.

Я поднялся, сожалея о потраченном времени. Немногие стоящие помощники шерифа ушли со службы, так как не могли работать с Бабом. Вакансии он заполнил своими никуда не годными дружками. Бюджет офиса шерифа все еще был значительным, так как Бу Хадсон смог в свое время добиться его повышения, но деньги почти не расходовались на поддержание закона в малоцивилизованных районах округа. Радиосеть пришла в негодность, автомобили находились на последнем издыхании, а процент нераскрытых преступлений неуклонно повышался. Окружной прокурор возвращал дела для доследования, которое так и не проводилось. Осужденных становилось все меньше и меньше. При этом Баб Фишер посещал каждую конференцию шерифов в радиусе семисот миль. Я мог бы сказать Бабу, что с ним случится, но он бы мне не поверил. Ему так долго везло, потому что в контролируемом им районе не происходило ничего серьезного. Но рано или поздно это произойдет, и он не будет знать, что нужно делать. Тогда прокурор штата пришлет следователей, Фишера отправят в отставку за некомпетентность и назначат нового шерифа. По иронии судьбы, если назначенный будет профессиональным служителем закона, ему вряд ли удастся остаться на этом посту при очередном переизбрании, разве что он окажется подлинным гением, но тогда он вряд ли захочет расходовать свои таланты на Брук-Сити.

— Как ваши ребята справляются с поисками водителя, который скрылся, сбив пешехода? — спросил я.

— По-моему, Фенн, нам не за что зацепиться. Прошло уже больше месяца и…

— Не за что зацепиться? Господи, да ведь вы знаете марку, цвет и год выпуска машины благодаря спектроскопическому анализу окрашенной земли на штанах мальчика! Вы знаете, что автомобиль зарегистрирован в этом штате, и даже первые две цифры номера. Я говорил вам, что вы должны отправить человека на север штата, чтобы он составил список всех машин этой марки с подходящими номерами, а потом использовал кусок старой сапожной кожи, чтобы найти машины нужного оттенка или даже перекрашенные с тех пор, как это произошло.

Фишер печально покачал головой:

— Я охотно бы это сделал, мой мальчик. Но у нас столько работы, что я не могу взвалить это хлопотное дело на одного сотрудника.

Я слышал, как «сотрудники» болтают и смеются в соседней комнате.

— Может, есть другой способ?

Он подмигнул мне:

— Не беспокойся, у нас имеется ниточка. Мы идем по следу.

Я видел фотографии мальчика, сбитого машиной. Приблизительная скорость в момент происшествия — семьдесят — восемьдесят миль в час. Лучше бы я не вспоминал эти фотографии. Чувствуя, что не смогу держать себя в руках, если продолжу беседу с шерифом Фишером, я быстро вышел.

— Заходи почаще! — крикнул он мне жизнерадостно вслед.

Глава 8

Дни и ночи сменяли друг друга. Я с радостью вернулся к обычной нашей будничной круговерти, но меня не оставляло беспокойство и предчувствие беды, похожее на то, которое я испытывал перед освобождением Макарана. Теперь оно стало более смутным и неопределенным, но выносить его было ничуть не легче.

Мэг была весела и счастлива. Ей ничего не стоило убедить себя, что Дуайт, проведя лето на холмах, вернется отдохнувшим и начнет новую жизнь. К тому же она чувствовала, что осенью ей представится шанс вернуться к преподаванию в школе.

Приходящий в упадок город создает необычные проблемы. Все государственные предприятия работают не в полную силу. В больнице всегда полно свободных мест. Молодые пары уезжают при первой возможности, а это означает уменьшение числа детей и пустующие классы. Школы нуждаются в учителях, только чтобы заполнить вакансии. Когда Джуди пошла в детский сад, мы уже знали, что не можем позволить себе иметь столько детей, сколько нам бы хотелось. В том же году Мэг попыталась устроиться на работу. Забот по дому было мало для ее чудовищной энергии. В прошлом году она снова подала заявление и едва не была принята. Теперь Мэг приблизилась к самому началу списка, и ей сказали, что она может твердо рассчитывать на успех. В школе она проводила бы столько же времени, сколько дети, так что особой проблемы в семье это бы не составило, зато облегчило бы наше финансовое положение.

Мэг часто спрашивала меня, когда мы можем получить известия от Дуайта. Я отделывался неопределенными, ничего не значащими ответами.

Лэрри Бринта тоже интересовало, когда мы услышим о Дуайте, впрочем, как и Джонни Хупера, и меня самого. Можете называть это шестым чувством копа. Очень часто тревожные ожидания не сбываются, — это часть нашего повседневного образа жизни, — но так происходит не всегда.

Впрочем, работы нам хватало и без забот о Макаране. Преступления в районах экономического застоя имеют определенную специфику. Мы были избавлены от профессиональной организованной преступности — об этом заботился Джефф Кермер. А люди, имеющие работу, старались не вступать в конфликт с законом, опасаясь ее потерять. Но в Брук-Сити уже давно отмечался рост актов насилия, порожденных отчаянием. Кухонные ссоры нередко заканчивались безобразной поножовщиной. Люди искали всевозможные способы бегства от действительности — вели машину на максимальной скорости, залпом выпивали дешевые полупинтовые бутылки виски в переулке рядом с винным магазином, потому что от них быстрее пьянеешь, просаживали деньги в заведении Кермера, а потом пытались подстеречь выигравшего по дороге домой, путались с женами и дочерями соседей, бросались с безумной яростью на человека, который случайно их толкнул, зверски избивали жен и детей, совершали спонтанные и абсолютно нелепые кражи, выписывали чеки, заставлявшие насторожиться даже самого тупоголового продавца.

Совершившие такие преступления мужчины и женщины заполняли тюремные камеры, терзаясь раскаянием и зная, что ничего подобного бы не случилось, если бы не закрылись мебельная фабрика или завод по производству газонокосилок, не обанкротился владелец пекарни или если бы Сэм, демобилизовавшись, не настоял на возвращении в этот паршивый, грязный, зловонный городишко.

Мы делали свое дело, иногда от души его ненавидя, но пытаясь не забывать о милосердии. При этом мы все же пробовали множество способов получить хоть крупицы информации с холмов, но бесполезно. Макаран в своей нагруженной всякой всячиной здоровенной машине как сквозь землю провалился.

Спустя неделю после отъезда Дуайта из города Пол Хейнамен-младший пришел повидать шефа Бринта, и Лэрри направил его ко мне. Мы пошли в кафе Шиллигана в здании суда. Был первый по-настоящему жаркий день в году, я формально находился не на дежурстве, и мне хотелось выпить темного горького пива, которое Шиллиган держал в бочках. К тому же я подумал, что в кафе Пол будет вести себя более свободно, чем в моем кабинете. Мы заняли отдельную кабину, и он попросил кофе со льдом — возможно, это был единственный такой заказ в тот день у Шиллигана. Пол был явно не в своей тарелке, и я не собирался облегчать его задачу. У него толстая физиономия с голубыми глазами навыкате и чопорно поджатыми губами, толстая жена и двое толстых детей. Он живет с ними в отцовском особняке в районе Хиллвью. Одевается Пол так, словно ему на двадцать лет больше, чем на самом деле. Он убежден, что мир создан для того, чтобы обеспечить ему благоприятное окружение, поэтому в его обязанности входит жить в соответствии со своим финансовым и социальным положением. Его официальная должность — помощник издателя «Брук-Сити дейли пресс». Пол состоит в дюжине обществ и комитетов и старается подражать отцовской властности и безжалостности, но он принадлежит к людям, которые отважно направляются к сквернословящему пьянице, дабы урезонить его, но в итоге извиняются перед ним за беспокойство. Я всегда чувствовал, что смерть сестры явилась для него колоссальным облегчением. Несмотря на дикий нрав, Милдред была любимицей отца и постоянно смущала Пола-младшего, ставя его в неловкое положение.

— Шеф Бринт сказал, что вы можете ответить на мои вопросы, лейтенант. — Подчеркнув слово «вы», он давал понять, что считает эту идею нелепой.

— Постараюсь изо всех сил.

— Что? Ну, я буду вам очень признателен. Моего отца интересует Дуайт Макаран.

— Что именно он хочет о нем знать?

— Отец считал судебной ошибкой смягчение обвинения до непредумышленного убийства. Это… вызвало его недовольство.

— Макаран тоже считал это судебной ошибкой, но не совсем в том же смысле.

— Моему отцу казалось оскорбительным, что этому человеку позволили вернуться в Брук-Сити.

— Вы дали ясно понять это в вашей газете, расшевелив при этом осиное гнездо.

— Макарану нельзя было разрешать возвращаться сюда, словно ничего не произошло.

— Если бы вы купили город и обнесли его оградой, то могли бы этого не допустить.

— Это шутка, лейтенант?

— Нет, просто единственный законный способ не допускать Макарана в город, который приходит мне в голову.

— Можно придумать и другие. Такие вещи как-то устраивают.

— Иногда.

— Он не только вернулся, но и жил в