Тайны гипноза. Современный взгляд (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Гримак Леонид Павлович «Тайны гипноза. Современный взгляд»

Введение

Осталось: знанье с тайной съединить.

В. Я. Брюсов



Гипноз и внушение представляют собой значительные жизненные явления, и их метафорическое отнесение в разряд магии не так уж сильно грешит против истины. Начало века — удобный повод посмотреть на актуальнейшую научную проблему гипноза со стороны, обратить внимание на ее историю, проследить живые связи с реальной действительностью и комплексом исследовательских задач будущего. Гипноз этого заслуживает, ибо он — не просто сложное психофизиологическое явление, а феномен, ставший центром притяжения интереса многих гуманитарных и медицинских наук, его механизмы заложены в самых основах человеческой психики, и потому он определенным образом проявляется во всем многообразии социальных явлений нашего бытия.

Особенно это становится заметным в современном обществе, характеризующимся бурным развитием мае-медиа, их психологической агрессивностью, растущей с каждым днем. Ежедневно обрушивающийся на психику человека сверхмощный, никем не контролируемый напор внушающих воздействий, огромен. И в этой ситуации невольно вспоминается безрадостное провидческое замечание, сделанное когда-то известным английским писателем Артуром Кестлером: «Если бы наука изыскала способ привить нам иммунитет к внушениям, — писал он, — то половину битвы за выживание рода человеческого можно было бы считать выигранной»[1]. Не надо думать, что Кестлер не ценил жизненно важных, положительных сторон внушения, он просто как никто другой видел масштабность безрассудных злоупотреблений этим феноменом.

На актуальность и важность сферы гипнотических явлений указывали многие выдающиеся исследователи гипноза. Так 3. Фрейд в 1921 г. в своей работе «Психология толпы и анализ "Я"» заявил, что внушение — это «изначальный и неустранимый феномен, фундаментальный факт психической жизни человека»[2].

Суждения выдающегося французского социального психолога Сержа Московичи в этом плане также весьма определенны: «Все явления, наблюдаемые при гипнотическом состоянии, являются результатом психической предрасположенности к внушению, которая в некоторой степени есть у всех нас. Внушаемость присутствует и в состоянии бодрствования, но мы не отдаем в ней отчета, поскольку она нейтрализуется критикой и рассудком»[3].

В свою очередь ирландский философ и гипнолог Роберт Антон Вильсон, характеризуя значение суггестий в современном обществе, замечает, что «Мир во многом представляет собой цирк, где соперничающие группы гипнотизеров пытаются гипнотизировать друг друга… И все мы находимся в глубоком гипнозе гораздо больше времени, чем сами себе это представляем»[4].

Как известно, наука существует и развивается только потому, что она постоянно выходит за свои собственные пределы (если угодно — во владения «паранауки») и, интеллектуально осваивая «запредельные» явления окружающей действительности, превращает их в научные факты. Особенно пристальное внимание науки обращено на человека. Как объект исследования он представляет собой величайшее средоточие загадок и останется таковым еще для многих поколений исследователей.

В эпицентре этих человеческих загадок, одной из многих, но очень важных (в прошлом «паранаучных») проблем, является гипноз и составляющее его основу внушение, суггестия. Термин «внушение» (suggestion — англ.) вошел в употребление в Европе с конца XV в. и связывался с представлениями о колдовстве и нечистой силе. В Кратком оксфордском словаре (1933) сообщается, что глагол «to suggest» в 1599 г. означал «подстрекать или искушать ко злу». Отношение к гипнозу, зафиксированное в этом термине, не менялось вплоть до середины прошлого века.

Интуитивно ощущая в феномене внушения колоссальный действующий потенциал и повседневно сталкиваясь с его активностью не только позитивного плана, наиболее «праведная» аналитически мыслящая часть психотерапевтов решила провозгласить сам термин «внушение» негативным, «неистинным», «вторичным». Если до определенного исторического периода термин «психотерапия» считался синонимом слова «гипнотерапия», то после вышеуказанного «семантического разоблачения» последовали и соответствующие «организационные выводы».

Вначале швейцарский психиатр Поль Дюбуа предложил вместо метода внушения разработанную им «рациональную психотерапию», воздействующую исключительно на разум и логику больного. Несколько позже «великий недруг внушения» Зигмунд Фрейд решил полностью устранить фактор директивности из психотерапевтического процесса, сохранив в нем лишь истинно «демократическую» аналитическую составляющую.

И все-таки, не веря в однозначно «дьявольскую природу» термина «внушение», мы проанализировали библейские тексты и нашли, что уже во времена их создания это слово наделялось многозначным, конструктивным и, если можно так выразиться, богоугодным смыслом. На страницах Библии термин «внушение» встречается всего лишь двенадцать раз. Несмотря на явную ограниченность рассматриваемой «выборки», результаты семантического анализа позволяют сделать несколько немаловажных выводов. С психологической точки зрения существенно важно, что внушение здесь рассматривается как процесс программирования, который может осуществляться неким субъектом по отношению к отдельному человеку или группе лиц именно в конструктивных, благонамеренных целях: «И внушай их (слова любви к господу — Л. Г.) детям твоим и говори о них, сидя в доме твоем и идя дорогою, и ложась и вставая…» (Втор. 6:7).

Внушать нечто можно и целому народу: «…внуши (курсив — Л. Г.) народу, чтобы каждый у ближнего своего и каждая женщина у ближней своей выпросили вещей серебряных и вещей золотых…» (Исх. 11:2). Представлялось, кроме того, что такое программирование могло осуществляться и в виде аутогенного процесса различными уровнями сознания. Оно могло быть результатом внутренних побуждений самих людей, не истребивших в себе грешных помыслов, когда живут они «…по внушению (курсив — Л. Г.) и упорству злого сердца своего…» (Иер. 7:24); но все-таки чаще оно выполняется посторонним лицом благонамеренно в виде воспитательного процесса: «И сие внушай (курсив — Л. Г.) им, чтобы были беспорочны» (Тим. 5:7).

Содержание внушений нигде не связано с именем дьявола, и лишь в одном месте речь идет о внушении побуждений «злого сердца своего» (несомненно, внутренних инстинктивных стимулов, отрицательно влияющих на жизнь человека). Во всех остальных случаях термин «внушение» применяется в конструктивном плане, чаще всего означая процесс формирования положительных побуждений и установок, призванных укреплять дух и праведность верующих.

Кстати, очень интересным моментом внушения, описываемым в библейском тексте, несомненно следует считать сам прием индивидуальной суггестии, который в общих чертах без изменений дошел до наших дней: «…так говорил мне Господь, держа на мне крепкую руку и, внушая мне не ходить путем сего народа…» (Исх. 8:11).

Да простят автору психоаналитики ушедшего и ныне здравствующего поколений, но на этом основании мы настаиваем: процесс внушения представляет собой угодное Богу явление, неотъемлемый атрибут жизни. Это такой же естественный признак психического взаимодействия субъектов, как, например, явления столкновения микрочастиц или макрообъектов на физическом уровне. Упомянутые явления можно использовать в негативных или благонамеренных целях, но игнорировать их как таковые, называя «вторичными» и «неистинными», по меньшей мере, неразумно.

Возможно, что именно предчувствие глубинных продуктивных потенций внушения стимулировало значительное развитие гипнологии во второй половине XX в. Не только как специфический феномен, но и как методический инструмент в экспериментальной психофизиологии гипноз дал начало формированию отдельных областей психотерапии: многочисленным комплексам аутогенных тренировок, подпороговым психотехнологиям, нейролингвистическому программированию. Все аспекты прикладного использования этих и иных методов, основанных на программирующих свойствах суггестии, подробно освещаются в предлагаемой читателю книге.

Невольно вкравшийся полемический стиль в текст введения уже сам по себе свидетельствует, что данная книга — не методическое пособие по гипнозу. В такого рода изданиях сегодня недостатка нет. Эта книга — плод многолетней исследовательской работы психофизиолога и гипнотерапевта над полученными в разное время экспериментальными фактами и наблюдениями из лечебной практики, итог трудных размышлений над теоретическими построениями, которыми изобилует гипнология; наконец, это попытка очертить сферу непознанного в целом ряду окологипнотических явлений, которые неявно вплетены в повседневную жизнь человека.

И последнее. Стремление не растворить в массе второстепенного материала научные факты большой интеллектуальной и эмоциональной значимости обусловило и своеобразие формы подачи материала. Книга представляет собой собрание композиционно законченных «разделов-новелл», рассказывающих о каком-либо важном этапе в развитии гипноза или же о существе остроактуального для гипнологии частного вопроса и тематически объединенных в главы. При этом сам собою сложился структурный контекст книги: от прошлого — через настоящее — к будущему.

В какой степени оказались осуществленными лучшие намерения автора судить взыскательному, но, надеюсь, благожелательному читателю.

Глава 1 ТРУДНОЕ ПРОШЛОЕ ГИПНОЗА

Гипноз сам по себе представляет загадку, которую предстоит разгадать.

Л. Шерток


Настоящее проявляется полнее через знание его истории, глубокое понимание гипноза невозможно без знакомства с прошлым этого сложного психического феномена. Именно исторический аспект исследования позволяет в частном экзотическом состоянии, каким гипноз считался еще 50 лет тому назад, распознать масштабное психическое явление, представляющее собой одну из фундаментальных форм психической активности индивидуального, группового и массового сознания.

В частности, социальная психология показывает, что умение управлять человеческими сообществами в значительной мере является искусством индивидуального и группового внушения, к которому прибегали уже в первобытном обществе. Именно знание природы человеческой внушаемости и компетентное использование методов, повышающих ее действенность в современном мире, превращает обычный коммуникативный процесс в манипулятивное явление с высоко программируемыми результатами.

Здесь же необходимо отметить еще одно обстоятельство, имеющее первостепенное значение для данной работы. Содержание терминов «внушаемость» и «гипнабельность» до сих пор нельзя считать окончательно установившимися. Сущность обозначаемых ими явлений все еще вызывает споры. Из-за этого некоторые авторы ставят между ними знак равенства, отдельные же исследователи, как в свое время французский гипнолог И. Бернгейм, впадают в другую крайность, утверждая, что гипноза нет, есть только внушение.

Семантический анализ этих понятий, однако, показывает, что при всей близости значений, их нельзя считать синонимами.

Внушаемостьстепень восприимчивости к внушению — определяется субъективной готовностью подвергнуться и подчиниться директивному воздействию. Внушаемость является свойством, зависимым от ситуативных и личностных (врожденных) факторов. По своей социально-психологической природе это свойство относится к общекоммуникационным реалиям общества, характеризуя выраженность контролирующих функций психики индивида, участвующего в информационном процессе.

Гипнабельность — термин, который должен интересовать, в первую очередь, врача и психолога, так как именно она характеризует степень и амплитуду лабильности нервной системы субъекта, его готовность переходить в измененные состояния психики (гипноидные фазы). При этом высокая гипнабельность совсем не обязательно должна сопровождаться выраженной внушаемостью. Встречаются лица, у которых внушения, сделанные в глубоком гипнозе, реализуются слабо.

Материалы первой части книги раскрывают не только процесс зарождения и роль гипнотических явлений в ранний период человеческой истории. Они подробно характеризуют совершенно уникальную историю гипноза и в более позднее время, когда человеческая культура находилась на высоком уровне своего развития. При этом можно смело утверждать, что нельзя найти другой области знаний, которая бы претерпела за время своего существования такое же большое количество недоразумений и драматических коллизий.

Подавляющее большинство таких неувязок объяснялось полным незнанием природы гипноза и его значения в психической жизни человека. Именно это обстоятельство послужило причиной того, что крупнейший невропатолог своего времени, возглавлявший психиатрическую больницу Сальпетриер (Париж), Жан-Мартин Шарко признал гипноз выражением болезненного состояния.

Исследуя истерию с помощью методов внушения, он, к своему удивлению, отметил много общих проявлений в симптоматике истерических больных и особенностях поведения лиц, находящихся в гипнозе. Именно поэтому Шарко пришел к выводу, что гипноз в целом есть ни что иное, как разновидность истерического расстройства и что это состояние болезненное, подобное тому, которое наблюдается у некоторых людей в результате нервного потрясения, шока. Он считал, что настоящий, «большой гипноз» может быть вызван лишь у отдельных людей — истериков, а у остальных удается получить в лучшем случае лишь слабое подобие, либо он вовсе не получается.

Материалы данной главы показывают, сколько сил пришлось приложить современникам Шарко и последующим поколениям гипнологов, чтобы опровергнуть эту невольную ошибку, в которой причина и следствие были перепутаны местами.

В поисках истины было проведено огромное количество многоаспектных исследований гипноза, в результате чего было установлено действительное положение вещей: гипноз не болезнь, а естественный нормальный процесс в здоровой психике. Это уверенно подтверждали, прежде всего, работы российских гипнологов, авторитет которых в этом вопросе был всегда на большой высоте. Такие ученые с мировыми именами, как В. М. Бехтерев, И. П. Павлов, К. И. Платонов провозглашали гипноз как естественный лечебный и оздоровительный метод.

Тем не менее научному престижу гипноза был нанесен еще один весьма ощутимый удар. Спустя 20 лет после того, как Шарко объявил гипноз болезненным состоянием, бывший приверженец гипноза 3. Фрейд под влиянием целого ряда причин, которые раскрываются в соответствующей главе, провозглашает этому феномену настоящую анафему, создав взамен ему свою собственную лечебную систему.

Это обстоятельство на много лет ощутимо затормозило развитие гипнологии, во многих странах поставив его фактически вне закона. Тем не менее рассмотрев безусловную ограниченность методов психоанализа, немалое число приверженцев фрейдовского учения перешло к освоению гипнотерапии, располагающей богатейшим арсеналом методических приемов и подходов в лечении различных заболеваний.

Характерно, что возобновившийся интерес в мире к гипнозу стимулировал новые исследования, которые существенным образом расширили наши представления об этом уникальном психическом явлении.

Оказалось, что наша повседневная жизнь достаточно многообразно проникнута гипнотическими процессами, и они представляют собой органическую часть естественной жизненной активности человека. Очень точно иллюстрируют это положение нижеследующие слова Стивена Хеллера — подлинного энтузиаста «эриксоновской психотерапии», который считает, что понятие гипноз «содержит в себе медитацию, фантазию, управляемое воображение, глубокую мышечную релаксацию — все, что вызывает обращение человека к собственному внутреннему состоянию и приобретению внутреннего опыта, который становится мудрее и важнее внешней согласованной реальности»[5].

Полная и окончательная реабилитация гипноза, как незаменимого лечебного средства, произошла в связи с многолетней подвижнической деятельностью выдающегося американского гипнолога Милтона Эриксона (1901–1980). Его ближайшие ученики: Джон Гриндер, Ричард Бэндлер, Стив Андреас, Коннира Андреас и др., продуктивно развивая разработки и концепции Эриксона, по сути дела создали самостоятельную отрасль гипнологии — нейролингвистическое программирование, способное формировать гипнотическое состояние «без гипноза».

Длительная и многотрудная судьба гипноза, наиболее общие моменты которой были очерчены выше, тем не менее щедро обеспечивает настоящее гипнологии бесценным научным опытом прошлого. Именно этим вопросам посвящается первая глава книги, которую держит в руках читатель.


Природные механизмы внушаемости

Внушение… представляет собою гораздо более распространенный и нередко более могущественный фактор, нежели убеждение.

В. М. Бехтерев


Знакомая из биологии формула «онтогенез повторяет филогенез» справедлива не только по отношению к закономерностям физического развития человека, но и применительно к становлению его психических функций. Именно филогенетический подход позволяет наиболее четко представить сущность и значение гипнотических явлений в психической жизни не одного человека, а человечества в целом.

Основой гипноза является внушение, поэтому целесообразно дать определение этому понятию в самом начале настоящего раздела. Внушение или суггестия есть непосредственное воздействие речи (информации), имеющей определенную смысловую значимость или императивный, повелительный характер, на психофизиологические функции и поведенческие реакции человека, к которому обращена речь (сигнал). Содержанию сознания, усвоенному по механизму внушения, присущ навязчивый характер, оно с трудом поддается осмыслению и коррекции, превращаясь в некую «внедренную» со стороны программу.

Формирование внушаемости, как одного из важных качеств психики, в процессе филогенеза было обусловлено спецификой развития нервной системы человека в процессе его исторического становления и географической экспансии, и этот вопрос требует специального освещения.

Следует вспомнить, что история человека началась с возникновения человекоподобного питекантропа, по разным источникам, от 1 000 000 до 500 000 лет тому назад. Это существо вело стадный подвижный образ жизни, охотилось на мелких животных, пользуясь в качестве орудия каменным ручным рубилом. Говорить питекантроп не умел, а его половые отношения носили беспорядочный характер.

Сменивший его неандерталец жил около 70 000–100 000 лет тому назад. Основой его существования являлась охота на крупных животных. Он умел делать уже более совершенные и разнообразные кремневые орудия, использовал огонь и, вероятнее всего, одежду. У неандертальца существовал групповой брак, речью он еще не обладал, рисовать не умел. Поскольку у этих переходных форм первобытного человека речи как таковой еще не имелось, надо полагать, что зачатки гипнотических явлений в их психической деятельности существовали в виде тех психосоматических реакций приспособительного типа, которые встречаются в настоящее время у животных и провоцируются сигнальным действием внешних физических стимулов. Этот вид психосоматических реакций, положивший начало более поздним формам протогипноза у человека, служил объектом исследования для многих экспериментаторов прошлого и нынешнего века. Результаты этих экспериментов имеют важное значение применительно к освещаемому вопросу.

Первым, кто сообщил о возможности вызывания у животного «гипнотического состояния», был профессор иезуит Атанасиус Кирхер. Свое исследование он провел в 1646 г. и назвал его experimentum mirabile — «чудесным опытом». Опыт состоял в том, что он укладывал курицу на бок и удерживал ее в этом положении, пока она не успокоится. Затем проводил мелом черту у самой головы курицы и переставал ее удерживать. Курица продолжала лежать в неестественной для нее позе, не шевелясь, даже тогда, когда ее потихоньку начинали толкать. Кирхер объяснял эту ситуацию тем, что курица принимает проведенную мелом черту за удерживающую ее веревку и поэтому лежит, не пытаясь встать.

Позже подобными исследованиями занимался чешский физиолог И. Н. Чермак. В 1872 г. он сообщил о возможности гипнотизации кур, уток, гусей, раков, певчих птиц. Временное обездвиживание у них вызывалось насильным удерживанием в непривычных позах или же вынужденным «созерцанием» блестящих предметов. У всех «загипнотизированных» животных исчезала чувствительность к щипкам и уколам, они переставали реагировать на свет и шум и приобретали способность длительное время сохранять неудобные позы. Вслед за Чермаком гипнотические явления у животных изучал немецкий физиолог В. Прейер, применяя те же способы «гипнотизирования».

Несколько позже систематическое изучение проблемы гипноза у животных было осуществлено В. Я. Данилевским. Первые эксперименты этого плана он начал в 1874 г. и периодически возвращался к ним на протяжении многих лет. В 1889 г. на Конгрессе Физиологической Психологии в Париже В. Я. Данилевский впервые сделал доклад о «гипнотизме» у животных, в котором указал на наличие филогенетической связи гипнотизма человека с «чудесным опытом» у животных. В окончательно же оформленном виде идея Данилевского о родстве гипноза у животных и человека прозвучала в его докладе на Четвертом съезде Общества русских врачей в 1891 г. Доклад так и назывался «Единство гипнотизма у человека и животных». Автор неопровержимо доказывал, что состояние гипнотизма может быть вызвано у самых различных животных и что явления, наблюдающиеся у них, глубоко сходны с симптомами гипноза человек. В 1898 г. вышло исследование М. Ферворна о гипнозе животных. Это явление сводилось им только к тоническим рефлексам и к рефлекторным исправлениям положения тела. В то же время гипноз человека он считал явлением исключительно психического порядка, вызываемым словесным внушением. Известно, что способность животных впадать в своеобразный гипноз наблюдается и вне экспериментов: у пауков развивается каталептическое состояние при неожиданном действии яркого света, змеи гипнотизируют лягушек, крыс и т. п.

Русский ученый И. П. Павлов рассматривал явление гипноза у животных как рефлекс самосохранения: если животное не находит спасения в борьбе или бегстве, оно становится неподвижным, чтобы не вызвать своими движениями агрессии нападающей силы. 3. Фрейд высказывал аналогичные суждения: «Особенность гипнотического состояния заключается в чем-то вроде паралича воли и движений, паралича, являющегося результатом влияния одного всемогущего лица на беспомощного, беззащитного субъекта, и это своеобразие приближает нас к гипнозу, который провоцируется у животных посредством страха»[6].

Комментируя эти исследования, известный французский психотерапевт и гипнолог Л. Шерток писал: «Гипноз животных представляет собой поведение, характеризующееся неподвижностью и оцепенением регрессивного типа… Чем выше стоит животное в филогенетическом ряду, тем большую роль в возникновении гипнотического состояния играют эмоциональные факторы (в элементарной форме они имеют место и у большинства низших животных)… Гипноз человека не имеет до сих пор удовлетворительных теоретических объяснений, поэтому исследование гипноза животных кажется полезным «возвратом к источникам»[7].

Таким образом, на основании рассмотренных материалов мы можем считать, что у тех форм первобытного человека, которые еще не обладали сформированной речью, явления гипноза существовали в виде психосоматических пассивно-оборонительных реакций на сильные неожиданные стимулы.

С появлением Homo sapiens, что произошло, по мнению различных авторов, от 25 000 до 100 000 лет тому назад, формируется уже современный и с тех пор не изменившейся вид человека, во многих отношениях резко отличающийся от более ранних его видов. Этот человек (кроманьонец) уже говорил, обладал значительными охотничьими навыками, а так же определенным изобразительным мастерством и специфической культурой. Представляет некоторую загадку то обстоятельство, — и в этом сходится большинство специалистов, — что замена неандертальца современным человеком произошла относительно быстро. Г. Ф. Осборн в связи с этим отмечал, что замена одной человеческой расы другою была «наиболее неожиданной переменой, которую мы знаем во всей доистории Западной Европы»[8].

Наиболее существенный сдвиг, который произошел в этот период развития человека, состоял в том, что новые факторы развития вытеснили прежде господствовавшие факторы видообразования на базе естественного отбора. Буквально фактор «труда» заменил собою фактор «естественного отбора». Случилось это, конечно, не сразу, на каком-то достаточно длительном историческом этапе проявлялись обе вышеуказанные тенденции. Однако с какого-то определенного времени во главе эволюции стали не врожденные инстинкты, а врожденная способность к восприятию и запечатлению опыта, передаваемого через обучение.

Главным жизненно важным качеством нервной системы на данном этапе развития стала ее способность к восприятию и запоминанию информации, получаемой в процессе обучения и накопления индивидуального жизненного опыта. Именно эти задачи эффективно решались посредством развития качеств внушаемости, обеспечивающих не только запечатления необходимой суммы знаний и умений, но и соответствующее формирование поведенческих программ.

В результате возникшего парадокса нервно-психической эволюции, обусловленного вытеснением фактора естественного отбора, нервная система человека стала характеризоваться обилием отклонений от нормы. «Нервные аномалии и связанные с этим нервные срывы, — писал по этому поводу видный российский невропатолог С. Н. Давиденков, — еще ничем не ограничиваясь в своем проявлении, могли широко развиваться в молодом человечестве, наложив свой отпечаток на всю духовную культуру того времени, а также на долгие последующие тысячелетия… Запредельная экспансия в популяции неблагоприятных вариантов нормы должна была явиться неизбежным последствием прекращения естественного отбора. В противоположность дарвиновскому "выживанию наиболее приспособленных", бывшему базой эволюции путем естественного отбора, здесь неизбежно должна была осуществиться "экспансия наименее приспособленных" далеко за те пределы, которые были возможны раньше»[9].

Исследователи считают, что именно «экспансия наименее приспособленных» послужила толчком к значительному росту подвижности нервных процессов, повышающему скорость восприятия и переработки информации, поступающей из внешней среды. Считается, что человек с нервной системой такого типа (современный человек) существует около 30 тыс. лет — всего лишь, примерно, тысячу поколений. Развитие и совершенствование речи требовало уже совершенно исключительной быстроты взаимодействия возбудительных и тормозных процессов коры головного мозга. Следовало бы говорить о какой-то совершенно особой, скоростной, стремительной, сверхбыстрой подвижности, свойственной высшей нервной деятельности человека. Наш речевой аппарат работает настолько четко и быстро, что нам теперь совершенно не нужно даже заранее обдумывать конструкцию произносимой нами фразы, а мы ее просто начинаем, следя не за грамматической ее конструкцией, а лишь за ходом собственной мысли, что, однако, не мешает тому, чтобы все слова, а так же все наклонения и падежи оказались стоящими на своем надлежащем месте.

Сформировавшаяся благодаря сверхподвижности нервных процессов человеческая речь («вторая сигнальная система») стала дополнительным мощным фактором роста внушаемости. Теперь охранительные гипнозоподобные состояния и вынужденные формы поведения определялись не только действием физических сигналов, но и «сигналами сигналов», то есть речью с ее богатством информационных параметров.

Именно с этим обстоятельством многие исследователи связывают не только нарастание разнообразия изобразительных стилей в первобытном искусстве, но и, главное, появление в нем некоторых странных особенностей. Вместо живых и реалистических изображений предшествующей культуры появляются хотя и художественные, но уже весьма причудливые фигуры полулюдей-полуживотных, действующих в сценах уже имеющих какой-то ритуальный смысл, вроде дошедшего до нас изображения эпизода поедания бизона, аналогичного ритуалу поедания медведя, существовавшему у первобытных народностей Сибири.

Именно в эту эпоху люди, вместо того чтобы прогрессировать в своем трудовом развитии и продолжать подчинять себе природные стихии, почему-то обратили внимание на странные и, казалось бы, бесполезные занятия вроде ритуальных обрядов, магии и всякого рода колдовства. «Не успев еще как следует завоевать природу, человечество сразу же пошло по пути для нас теперь не сразу понятному, — по пути создания цепи предрассудков и нелепых суждений», — так характеризовал этот период эволюции человека С. Н. Давиденков[10].

Первым и всеобщим явлением, с которым столкнулись этнографы, исследующие жизнь первобытных людей, был «анимизм» — представление об одушевленном характере всех предметов и явлений природы. Следующей ступенью универсальной формы первобытных верований явился «тотемизм» — представление о том, что определенная племенная группа ведет свое происхождение от того или иного животного, с которым племя таким образом кровно связано и внешне должно быть ему уподоблено.

Совершенно логично напрашивается вывод, что сам по себе принцип ритуального ограничения поведения и ритуальных действий в общей системе жизнедеятельности архаического человека представлял универсальную психологическую структуру, обусловленную особенностями функционирования мозга. Вместе с тем, анализируя специфику «первобытного мышления», Э. Тейлор, О. Лepya и др. указывали, что оно едва ли в чем-нибудь существенном отличается от «логического мышления» современного человека, и что дикарь, если он заблуждался, то заблуждался с помощью той самой логики, которой все мы пользуемся в настоящее время в повседневной жизни. На этих же позициях стояли и наши отечественные исследователи Л. Я. Штернберг и С. П. Крашенинников.

Но если примитивное мышление было логическим мышлением, то что же было причиной универсального логического суждения, приведшего к созданию анимистических, а в последующем и магических представлений?

Этнографы объясняют это обстоятельство действием двух факторов: во-первых, страхом первобытного человека перед внешним миром и, во-вторых, недостаточностью его знаний о внешнем мире, заставившей сделать из повседневных наблюдений хотя и неверные, но на этой стадии единственно возможные выводы. К двум вышеназванным мы добавим от себя и третью причину ошибочных суждений первобытного человека, которая состоит в исключительно высокой степени его внушаемости. Именно это качество служило препятствием для поиска реальных причин, лежащих в основе окружающих человека явлений действительности.

Чувство страха по определению большинства исследователей составляло неотъемлемую черту первобытного мироощущения. «Страх создал богов» («Primus in orbe fecit deos timor») — эти слова известны еще со времен Древней Греции. Не следует забывать, что и сам по себе страх — это состояние с преобладанием тормозных процессов в коре головного мозга, которое в свою очередь резко повышает проявления внушаемости. Учитывая это, можно говорить, что первобытный человек перманентно находился в гипнозоподобном состоянии, и большая часть его жизненных программ носила менее или более долгосрочный внушенный характер.

Весьма характерно, что этот первобытный страх и сегодня продолжает сопровождать жизнь отсталых народностей. Вот как описал известному путешественнику Кнуду Расмуссену душевное состояние своего народа эскимос Ауа: «Мы боимся! Мы боимся непогоды, с которой должны бороться, вырывая пищу у земли и у моря. Мы боимся нужды и голода в холодных снежных хижинах. Мы боимся болезни, которую ежедневно видим около себя… Мы боимся мертвых людей и душ зверей, убитых на ловле. Мы боимся духов земли и воздуха… боимся всего, чего не знаем. Боимся того, что видим вокруг себя, и боимся того, о чем говорят предания»[11].

Страх в известной степени мог быть достаточно мотивирован первоначальной беспомощностью нашего предка, но все же нельзя не усмотреть некоторого перерастания этого страха за пределы его реальной обусловленности.

Нет сомнения в том, что этот «избыточный» страх дикаря и являлся следствием прекращения естественного отбора, о котором говорилось выше, послужившего причиной широкого распространения в человеческой популяции крайних неблагоприятных вариантов нервной системы. Масса слабых, неуравновешенных и особенно инертных людей, склонных к нерешительности, сомнениям и тревоге, естественно, наложила свой отпечаток на последующие поколения и потребовала определенной компенсации этого дефекта, но, разумеется, уже не посредством совершенствования генетически наследуемых качеств, а по линии преемственности жизненного опыта. И действительно, дальнейшее развитие, движение человечества по эволюционной спирали осуществлялось уже иным путем и на ином уровне.

Своеобразный «зигзаг адаптации» проявился в том, что природная слабость, неуравновешенность и инертность основных нервных процессов центральной нервной системы человека начала уравновешиваться искусственно вырабатываемой совокупностью действий, получивших название ритуалов. Ритуал был призван устранить страхи человека. Такие исследователи как Джеймс Фрезер, Робертсон Смит и др. считали, что даже магия и религия начались не с идей, а с ритуала, с действий, часто инстинктивных, которыми человек отвечал на то или иное свое душевное состояние. Природа в представлении первобытного человека являлась просто некоторой системой сил, на которую он в состоянии непосредственно влиять, совершая то или иное условное действие.

Логика в ритуалах и магических действиях была, но своеобразная. Ритуал влиял не на внешний объект, на который он был направлен, а на участника ритуала, уничтожая у него страх, тревогу, мешающие в действиях, и в этом уже начало самовнушения и измененных состояний сознания, которые впоследствии станут достоянием магии, а затем и гипноза. Объясняя механизм активности такого рода действий, С. Н. Давиденков указывал, что «всякий прием помогал, так как дело здесь не в конкретном содержании ритуала, а в общих принципах застойности и отрицательной индукции, которые во всех этих случаях остаются теми же самыми»[12].

В самом деле, что делает с точки зрения динамики корковых процессов, например, африканец племени Сафва, когда мажет лоб магическим средством, чтобы «отвратить злобу белого человека»? Он находится в состоянии тревоги вследствие застойного и аффективно окрашенного возбуждения определенных участков коры головного мозга. Эта тревога мучает его и мешает; продолжая нарастать, она приобретает черты навязчивости, и тогда посредством определенного действия человек создает в коре своего мозга новый пункт концентрированного возбуждения. При этом его смысл особого значения не имеет, лишь бы он был условно (но иногда и чисто случайно) связан с основным перевозбужденным пунктом и сам тоже обладал достаточной эмоциональной энергией, чтобы пригасить возбуждение основного очага. Действие же отрицательной индукции из этого второго очага, обеспечивающего реализацию ритуала, успокаивает остальную кору мозга.

Такова принципиальная схема влияния ритуала на дезорганизованное страхом поведение человека. К этому следует лишь добавить, что невротические реакции первобытного человека не только не подавлялись групповыми установками и традициями, но наоборот, постепенно оформлялись в своеобразный «культ», что, в конце концов, приводило к организации неврозов в определенные большие системы.

Подтверждением этому предположению служат данные антропологических изысканий нашего времени. Исследованиями обнаружено большое число неврозов и у современных народов, находящихся на сравнительно низких ступенях развития: у туземцев Новой Зеландии, бенгальских негров, жителей Мадагаскара, малайцев и пр.

Истерия, как проявление еще плохо сбалансированной, инертной нервной системы, у первобытных народов являлась стабильной формой общения и играла существенную роль в духовной жизни коллектива. Люди сообща настраивались на выполнение какой-либо деятельности, освобождались от страхов, неуверенности.

Оценивая психические особенности человека этого периода, российский антрополог К. М. Тахтарев отмечает, что «в первобытном суеверии и чародействе, сколько ни могут некоторым показаться они совершенно нелепыми, заключается, однако, здоровое ядро истины и действительной пользы», причем среди видов этой пользы автор особо указывает на «развитие веры в себя» и «улучшение самочувствия»[13].

Л. Я. Штернберг так же считал, что практика ритуала и религиозного культа сыграла огромную роль в борьбе за выживание первобытного человека. С помощью обрядовых действий улучшалось его настроение, появлялась вера в себя, а только тогда человек может преуспевать, когда он верит в свои силы. Испытывая нерешительность, сомнения и страхи, дикарь, не подозревая, естественно, о несовершенствах своей нервной системы, неизменно убеждался в том, что опасность проходит от ритуального действия, поставленные цели — достигаются.

Таким образом, появились первые формы словесно-образного внушения, как своеобразный механизм коллективной настройки нервной системы, компенсации ее недостатков. «Слабость», несовершенство внутренних механизмов мозга возмещалось системой ритуального внушения, временно стабилизирующего и укрепляющего их функции, а следовательно, и повышающего эффективность деятельности человека. Как видно, «отрицательные» последствия экспансии «наименее приспособленных» на лестнице биологической эволюции начинают постепенно и все более целенаправленно компенсироваться по линии усовершенствования социальных воздействий тренировкой высшей нервной деятельности человека.

Этот процесс растянулся на многие десятки тысяч лет и фактически не прекращается до сегодняшнего дня, тем более что происходил он до сих пор бессознательно, так сказать, стихийно. Поведение индивидуума стало все меньше определяться врожденными свойствами нервной системы и все больше — социальными требованиями коллектива. Воспитание, обучение начали играть все более существенную роль, расширяли свою сферу, дифференцировались по различным областям жизненной практики. Конкретные ритуальные, обрядовые и магические приемы, которые включались в систему воспитания, передавались от одного поколения к другому. В данном аспекте особенно важно то обстоятельство, что передача такого рода знаний очень часто осуществлялась путем запечатления, подражания и, наконец, невербального и словесного внушения.

Эти процессы приводились в действие таким социально-психическим механизмом, как «психическое заражение». В зарубежной социальной психологии считается, что это психическое явление генетически обусловлено и по своему происхождению является очень древним[14]. Считается, что «психическое заражение» имело место на всем протяжении истории и даже в современном обществе, подчас в ослабленной, почти неуловимой форме действует во многих сферах повседневной жизни. А чем глубже в прошлое, тем его эффект проявлялся все более непосредственнее и обнаженнее. В явлении «психического заражения», осуществляющемся в той или иной человеческой общности, следует различать две относительно самостоятельных реальности: подражание и внушение.

Подражание, как филогенетически более ранний процесс, восходит к физиологическому явлению, общему для всех высших животных, хотя и может принимать специфические человеческие формы. Физиологи очень давно дискутируют о том, что собой представляет «имитационный акт» (подражание) в животном мире. Суть его состоит в том, что одно животное, видя определенные действия подобного себе существа, но не испытывая тех стимулов, которые вызвали эту реакцию, копирует, воспроизводит это действие. Остается во многом неясным, как внешнее наблюдение над другой особью превращается в стимул, вызывающий срочную потребность совершить «то же самое» движение, «той же» конечностью, корпусом, головой. Предстоит еще выяснить, каким образом осуществляется физическое отождествление в двигательных реакциях одного организма с другим, находящимся рядом. Вместе с тем, биологическая польза, приспособительная роль этого генетического механизма очевидна и весьма существенна. Он способствует сохранению молодых особей в стаде, почему его иногда и называют «стадным инстинктом».

Таким образом, первым в ряду протогипнотических явлений — психофизиологических феноменов, составивших основу гипноза, — следует поставить сложный рефлекс подражания. Круг составляющих его явлений необыкновенно широк и в современном обществе. По сути дела, жизнь человека с первых дней рождения и до смерти представляет собой более или менее четко выраженный континуум подражаний, осуществляемый в различных формах.

Внушение, в отличие от подражаний, реализуется преимущественно посредством речи и его первичным механизмом является слово. Спорным и не до конца решенным является вопрос о внушающих возможностях неречевых сигналов (жестов, мимики, действий и т. п.). Отдельные авторы в неречевых факторах усматривали существенное внушающее значение. Так, В. М. Бехтерев считал внушение воздействием «путем слова и жестов», a Л. Джемсон видел в нем влияние «словом и действием».

В. Н. Куликов экспериментально установил, что применяемые самостоятельно, обособленные от слова, неречевые факторы обладают ограниченными суггестивными возможностями. Неречевые средства могут внушать, главным образом, те или иные общие психические состояния (уверенность, неуверенность, робость, спокойствие и др.). Попытки внушать испытуемым с помощью неречевых сигналов конкретные действия, идеи, взгляды, как правило, результатов не давали. Следовательно, несловесные средства надо рассматривать как средства неспецифического внушения, они получают суггестивную силу только в социальном контексте, в плане их межличностного смысла и значения. Как правило, неречевые факторы «генерируют» сигналы, которые являются источниками слов и мыслей. Из этих символов субъект должен декодировать словесную суггестивную информацию, предназначенную для него. Принципиальное значение неречевых факторов состоит в том, что они могут оказывать существенное влияние на силу словесных внушений: усилить или ослабить их.

Таким образом, внушение неречевыми средствами в филогенетическом плане следует располагать посредине между подражанием и словесной суггестией и рассматривать как этап зарождения произвольного гетеровнушения в человеческом сообществе, которое достигло своего полного развития с возникновением и совершенствованием речевого общения. Словесное внушение, в отличие от подражания, основано на более сложном психическом механизме и потому филогенетически окончательно сформировалось позже, вместе с возникновением и совершенствованием речи.

Б. Ф. Поршнев рассматривал суггестивный фактор в качестве основы общения. «Внушение в широком смысле, — писал он, — по истине универсально в человеческих психических отношениях. Оно тождественно пониманию смысла слов и речи: всякое слово, произнесенное на "знакомом" языке, это такое слово, которое неотвратимо вызывает определенное представление. Отчетливое представление становится мотивом действия, и чем оно отчетливее, тем неудержимее воля совершить это действие. Понятое слово или внушенное представление — это одно и то же. Следовательно, можно сказать, что всякая речь, обращенная к другому или другим, есть внушение»[15].

Не касаясь всех аспектов внушения, рассмотрим здесь лишь прямую диалектическую противоположность этому явлению — контрвнушение. В отличие от функций суггестии, механизм контрвнушения формируется прижизненно в процессе общего развития личности под влиянием обучения и воспитания.

В исследованиях В. Н. Куликова выявлено несколько видов контрвнушаемости.

Во-первых, выявлены ненамеренная (непроизвольная) и намеренная (произвольная) контрвнушаемость. Основой первой из них является свойственная людям некоторая степень сомнения, недоверия и критичности, проявляющаяся на неосознаваемом уровне. Их действие включается непроизвольно в момент внушения. Намеренная контрвнушаемость действует на осознаваемом уровне психики в соответствии с целями и намерениями субъекта.

Во-вторых, установлена индивидуальная и групповая контрвнушаемость. Первая обусловливается характерологическими и возрастными особенностями личности, ее жизненным опытом и сформированными установками. Под групповой контрвнушаемостью имеется в виду противодействие внушению со стороны группы, социума.

В-третьих, различаются общая и специальная контрвнушаемость. Первая основывается на общей критичности субъекта по отношению к внешним информационным влияниям. Она отличается широким диапазоном проявлений, но, как правило, небольшой силой. Специальная контрвнушаемость имеет более узкую сферу действия, вплоть до установки на одного суггестора или на конкретную информацию внушающего характера, и в этом случае бывает резко выраженной[16].

«Контрвнушаемость, невнушаемость, — считал другой исследователь суггестии — Б. Ф. Поршнев, — тождественна недоверию». Чем выше уровень развития общества и вместе с тем самого человека, тем критичнее последний по отношению к силам, автоматически увлекающим его на путь каких-либо навязываемых действий или переживаний. Иными словами, прогресс цивилизации предполагает преобладание явлений логики и убеждения над подражанием и внушением.

Но это все в будущем. Что же касается эпохи доисторического человека, то на этом этапе феномен суггестии, реализуемый на основе внушаемости, выступил в качестве мощного системообразующего фактора, позволившего человечеству достаточно эффективно противостоять не только действию многочисленных отрицательных факторов жизненной среды, но и возрастающим со временем мощным социальным потрясениям.


Протогипноз в изначальной магии

Если гипноз смог пережить религиозный период, то он сможет пережить и научный период.

Дж. Хейли


Наиболее далекий период истории, который уже освещается дошедшими до нас письменными источниками, отстоит от нашего времени на шесть тысячелетий. Эти уникальные сообщения из прошлого найдены на территории современного Ирака (древний Вавилон) и связаны с жизнью шумеров и аккадцев, заселявших Мессопотамскую низменность еще в четвертом тысячелетии до н. э., а в третьем — образовавшим ряд самостоятельных государств, начиная с городов-государств Шумера и Аккада и заканчивая Нововавилонским царством. Культура этого периода — типичный пример культуры «бронзового века».

Письменные источники в виде клинописных текстов на камне и глиняных табличках на шумерском и аккадском (ассиро-вавилонском) языках составляли, открытую раскопками (1849–1954) на месте древней Ниневии, библиотеку ассирийского деспота Ашшурбанипала, насчитывающую около 30 тыс. табличек. А не так давно итальянские археологи нашли на территории современной Сирии глиняную библиотеку правителей древнего города Эбла XXIV в. до н. э. Найденные тексты представляют собой исторические записи, законы, языковые словари, математические задачи, гимны в честь богов и пространные медицинские трактаты, в которых уже намечается выделение медицины из лечебной магии.

Среди многочисленных богов аккадцев существовал бог магии Эа (олицетворявший пресные воды и мировой океан). Он считался божественным волшебником потому, что вода являлась главным элементом при врачевании и всякого рода заклинаниях. В южных областях Вавилона бог Эа являлся главным божеством, вокруг которого сосредотачивался весь сонм прочих богов и который двигал и управлял Вселенной. Будучи богом магии, Эа одновременно считался богом мудрости, владеющим всеми ремеслами и искусствами и передающим эти умения людям. Как божественный художник, он вылепил из глины человека, дав ему жизнь. Так же весь мир и все, что в нем есть, создано Эа. Отождествляемый с первичным мифическим океаном (apsu), он по существу был богом проявленной жизни. Поэтому в борьбе с духами зла имя этого бога призывалось чаще всего и считалось наиболее действенным. Согласно воззрениям аккадцев, духи обитают в первичных элементах: в огне, земле, воздухе и воде. Везде происходит борьба богов с демонами, борьба добра со злом, и человек оказался вовлечен в это неотвратимое противостояние.

Такое понимание бытия делало магию повседневной необходимостью, а исполнение заклинаний против злых духов — высоким и жизненно важным искусством, посильным только профессионалам-жрецам. В «Большом магическом сочинении» указанного периода содержались тексты заклинаний, предназначенные для отвращения наиболее распространенных жизненных невзгод. Вот как звучало, например, одно из магических обращений к добрым силам: «Злого бога, злого демона, демона пустыни, демона горных вершин, демона моря, демона болота, злого гения, могучего У руку, злого ветра, злого демона, который на тело болезнь напускает, поражает все тело, — закляни его, дух неба! Закляни его, дух земли!»[17].

Логикой обстоятельств врачи того времени становились прежде всего заклинателями, ибо болезни в их представлении были теми же злыми духами, которых можно было изгонять лишь с помощью богов. Вспомогательными лечебными средствами являлись при этом определенные природные вещества или талисманы и амулеты с изображением богов. Примером рекомендаций лечения при помощи первоэлементов служит следующий текст: «Иди же, сын мой Мардук (сын бога Эа — Л. Г.). Возьми бадью, почерпни воды из зеркального лона реки; сообщи воде волшебную силу свою; волшебством своим сообщи ей блеск чистоты и вспрысни водой человека, сына великого бога; закутай одеждой его голову, чтобы с ним не случилось безумия! Чтобы болезнь головы… исчезла, как мимолетная мысль! Чтобы предписание Эа его излечило!.. Чтобы Мардук, первенец моря, образ цветущий создал бы!»[18].

Аналогичные рекомендации имелись и применительно второго способа врачевания: «Поставь у ограды дома образ бога Унгал-Нирра, который равного себе не имеет, и образ бога Наруди, владыки могучих богов, поставь его на пол под кроватью… Поставь образы богов-стражей Эа и Мардука у порога; поставь их вправо и влево»[19]. Одно небольшое обращение к богам интересно тем, что содержит в себе перечень средств, которыми пользовались при чародействе: «Того, кто околдовывает чье-нибудь изготовленное изображение, злой лик, злой взгляд, злой рот, злой язык, злые губы, вредный яд, о, дух неба, закляни их! Дух земли, закляни их»[20].

Сходными идеями руководствовались врачеватели в Древнем Египте. Характерно, что египетский маг-врачеватель, исходя из определенных признаков болезни, мог принимать различное участие в судьбе больного. Вердикт врача, как правило, выносился в следующих трех формулировках: «эту болезнь я буду лечить» (благоприятный прогноз), «с этой болезнью я буду бороться» (сомнительный прогноз) и «эту болезнь я лечить не буду» (в данном случае определенно установлен кармический недуг, который должен положить конец инкарнации больного в этой жизни).

Лечебные заклинания, как можно видеть в дошедших до нас медицинских источниках, применялись, с одной стороны, для того чтобы больной сам мог «непосредственно подключиться к жизни», а с другой — как средство, повышающее сопротивляемость организма.

Вот как это обстоятельство объясняется в папирусе Эберса магом-врачевателем, практиковавшем в эпоху правления Рамсеса I: «Я посещал медицинскую школу Гелиополиса, где достопочтенные учителя из большого храма внушили мне искусство врачевания; я посещал также гинекологическую школу Саиса, где божественные учителя продиктовали мне свои предписания. Я обладал заклинаниями, продиктованными самим Осирисом, а моим проводником всегда оставался бог Тот. Тот, открывший слово и письменность, автор стольких непреложных предписаний; Тот, дающий славу и власть врачам и магам, которые следуют его наставлениям. Заклинания превосходно дополняют лекарственные средства, а лекарства не менее превосходно взаимодействуют с заклинаниями»[21].

Вместе с тем, существовали магические обращения исключительной мощности, которые применялись самостоятельно без сопутствующих средств. При этом врачеватель произносил соответствующий текст от имени самого бога Ра, а больному полагалось уточнить: «Это я, это мне Бог пожелал оставить жизнь». Некоторые заклинания сочетались с приемом определенных лекарств, отваров, настоев. В этом случае каждый глоток микстуры сопровождался словами: «Идите лекарства! Идите и поймайте то, что находится в моем сердце и в моих членах»[22].

У человека архаического периода уже имелись в наличии и достаточно интенсивно функционировали психофизиологические механизмы, ответственные за формирование на всех этапах филогенеза особых состояний психики, которые сегодня принято называть гипнотическими.

Мы далеки от намерения идентифицировать трансовые состояния, имевшие место у древнего человека и у современного человека, с развитыми логическими и аналитическими способностями. Однако нет сомнения, что под иными названиями и в комплексе различных психофизиологических явлений, сопровождающих многочисленные магические культы всех рас и народностей, определенные компоненты сегодняшнего гипноза постоянно сопровождали повседневную жизнь формирующегося «венца природы».

Исходя из того обстоятельства, что первобытный человек представлял собой существо с преобладающей функцией правого полушария мозга, его восприимчивость к гетеропрограммированию была чрезвычайно высокой. Однако это психическое качество человека еще не было распознано общественным сознанием, следовательно, не имело своего собственного названия и было функционально растворено во многих культовых действиях и в сопутствующих им специфических состояниях. Именно эти психологические конструкты, принимавшие вид определенных стереотипов, основанных на элементах внушаемости, мы и рассматриваем как явления протогипноза.

Приведенные выше врачебные заклинания древних аккадцев и египтян, противопоставляемые злым «болезнетворным духам», несомненно, представляют собой частный случай протогипноза, который в далекой исторической перспективе сольется со многими другими феноменами аналогичного характера, и весь этот комплекс психических явлений будет обозначен словом «гипноз».

Специфические формы протогипноза практиковались в Древнем Египте и в виде особых тайных (эзотерических) познаний. Согласно эзотерической традиции египтяне представляют третью эру «постантлантической цивилизации». Современные психоаналитики утверждают, что энграммы (следы эволюционной памяти) соответствующего «атлантического сознания» существуют в глубинных отделах психики нынешних египтян, и с помощью методов гипноза их можно активизировать. Вот каковы обобщенные воспоминания, добытые подобным образом: «В те времена, когда человек был ясновидящим и таким образом постигал все, что его окружало, его эфирные тела не были так прочно соединены с физическими телами, как в наши дни, и в области головы эфирное тело возвышалось над физическим телом… Обладая способностью к прорицанию, атланты видели прошлое… Когда человек покидал во сне свое физическое тело, его не окружали сумерки, он входил в мир, населенный духовными существами. Он видел божественные формы так, как мы видим сегодня формы физические»[23].


Особым видом протогипноза в Древнем Египте являлись сны в храмах. Известный теософ Рудольф Штайнер, исследовавший этот феномен, характеризует его как одно из наилучших и наиболее древних средств египетских жрецов. В те времена человека, страдающего какими-либо нарушениями своего здоровья, не лечили при помощи внешних лекарственных средств. Чаще всего больного помещали в храм, где он засыпал. Это был необычный сон, это был сон сомнамбулический и настолько глубокий, что больной был способен не только видеть хаотические сны, но и настоящие сюжетные, близкие к реальности, видения. Во время этого сна он различал эфирные формы духовного мира, а жрецы владели искусством воздействия на эти видения, могли управлять ими. Представим себе больного, погруженного в сон, и находящегося рядом жреца, который занимается его лечением. После того, как больной засыпает, другими словами, проникает в мир эфирных форм, жрец управляет его сном посредством способов открытых ему как одному из посвященных. Жрец «моделировал» видения и эфирные сущности таким образом, что перед спящим, как будто под действием волшебных чар, появлялись существа, в которых он узнавал своих богов. Среди этих божественных сущностей перед душой спящего появлялись и те, которые были связаны с исцелением от любых болезней. В состоянии бодрствования вызывать воздействие подобных сил на человека было бы невозможно.

Жрецы управляли снами таким образом, чтобы могущественные природные силы проникали в тело больного, гармонизировали и упорядочивали его, поскольку жизненные потенции этого организма находились, как правило, в дисгармонии и беспорядке. Это было возможным лишь благодаря тому, что осознание больным своего «Я» было ослаблено.

Видимо, для того чтобы провести сложные образные, энергоинформационные манипуляции, жрецы использовали приемы суггестии. В некоторых случаях требовалось продлить сеансы этой терапии, и тогда применялась другая форма протогипноза — внушение на расстоянии. Необходимые для этого — способность к ментальной концентрации и сознание, обладающее большой силой воображения, развивались у жрецов в процессе достижения самых высоких уровней посвящения.

Известно, что сокровенные знания Древнего Египта со временем распространились на Ближний Восток и в Древнюю Грецию. Библейским пророком Моисеем было сказано, что народ Израиля унес священные сосуды египтян во время исхода из страны порабощения. Этими аллегорическими священными сосудами являлись таинства египетской науки, познанные Моисеем при дворе фараона.

Утверждать, что чудеса, совершенные Моисеем, объясняются познанной магией, было бы некорректно. Однако из Библии следует, что маги фараона, которые были очевидно главными иерофантами Египта, творили те же чудеса, что и Моисей. Они превращали жезлы в змей и змей в жезлы, что можно объяснить массовым зачаровыванием зрителей. Они также превращали воду в вино, в одно мгновение производили множество жаб, но они не могли заставить появиться мух или других паразитических насекомых, подобно тому как это делал Моисей, почему и признали себя побежденными.

Моисей восторжествовал и увел свой народ из страны порабощения. В это же время истинная наука стала покидать Египет, потому что, как утверждает Элифас Леви, его жрецы, оскорбив доверие народа, допустили, чтобы их высокая наука выродилась в грубейшее идолопоклонство. Известно, что Моисей, формируя «новый народ», запретил всякое поклонение изображениям, но к несчастью, народ, проведший много времени среди идолопоклонников, сохранил память об этом и в пустыне.


Еще одним мистическим персонажем Египта, также связанным с водной стихией (разливами Нила), как и аккадский бог Эа, являлся бог Тот или Тутти (бог луны), который изображался в виде человека столовой ибиса, увенчанной серпом луны. Он также считался богом мудрости, письма, летописи, ответственным за общение с душами умерших. На египетских изображениях Тот запечатлен записывающим на восковой табличке результаты взвешивания душ мертвых в Судном зале Осириса. Это был ритуал величайшей важности.

Отразившись в зеркале греческой мифологии, это восточное божество предстало в образе олимпийского бога Гермеса. Следует заметить, что исследователи истории гипноза почему-то очень мало уделили внимания этому вестнику богов. Между тем Тот-Гермес, согласно мифологии, являлся непосредственным основоположником гипноза и всех аспектов его проявлений. Известно, что непременным атрибутом олимпийца; кроме «амбросийных» («бессмертных») крылатых сандалий являлся и золотой жезл, представляющий собой средоточие сновидческой магической силы. Будучи одинаково вхож в оба мира, — жизни и смерти, — Гермес с этим жезлом в руках, усыпляющим и пробуждающим людей, выполнял одну из своих древнейших функций — как и египетский Тот, милосердно сопровождал души умерших в аид. Были у него и более простые задачи; насылать на людей при помощи своего магического жезла сновидения, чтобы донести до них изъявление божественной воли, осуществляющееся иногда во сне.

Ярким примером чуда магической силы сновидений является библейская история Иосифа, восхождение которого на вершину социальной лестницы в Египте было следствием его искусства толкования снов, целенаправленно посылаемых Святым Духом (с точки зрения египтян, в этом, несомненно, проявлялось действие «магического жезла» Гермеса). Искусство же Иосифа было ничем иным, как умением увидеть аналогии между идеями и образами. Он интуитивно чувствовал, что душа, погруженная сном в астральный свет, воспринимает отражения самых тайных мыслей, даже их предчувствий; он не сомневался, что искусство толкования символики снов есть ключ к универсальной ясности, полагая, что все разумные существа получают в снах божественные откровения.


Существует предание, что Гермес был автором 20 тыс. книг, а по некоторым источникам — 36 тыс. Среди наук и искусств, которые, как утверждают, Гермес открыл людям, были: медицина, магия, химия, юриспруденция, астрология, музыка, риторика, философия, география, математика (особенно геометрия), анатомия. Здесь также можно усмотреть прямую генетическую связь образа данного олимпийца с ранее упоминаемым аккадским богом Эа, который тоже передал людям все необходимые им знания, ремесла и искусства.

Обращение «Трижды Величайший» было принято по отношению к Гермесу по той причине, что он рассматривался величайшим среди всех философов, величайшим среди всех жрецов, величайшим из всех царей. Вместе с тем, целый ряд ранних египетских книг, приписываемых Гермесу Трисмегисту, может быть, и принадлежат ему, но, скорее всего, он как автор представлял персонификацию многих поколений писателей.

Один из немногих летописцев дохристианской эпохи Климент Александрийский в своем сочинении «Стромата», дошедшем до нашего времени, дает обширную информацию о 42 книгах Гермеса (что уже полностью согласуется с реальными возможностями человека) и о той важности, которую им придавали светские и духовные власти Египта. Одной из величайших трагедий философского мира является утеря практически всех 42 книг Гермеса. Они исчезли во время пожара в Александрии, поскольку римляне, а потом и христиане поняли, что пока эти книги не будут уничтожены, Египет им не покорится. Предание гласит, что тома, избегшие огня, были спрятаны в пустыне и их местонахождение известно только посвященным эзотерических школ.

Среди книг, которые, судя по стилю, принадлежат Гермесу, наиболее известны две его работы. Одна из них называется «Изумрудная скрижаль», а другая — «Божественный Пимандр» или «Пастух людей». Поскольку указанные сочинения, подобно большинству оккультных произведений, являются символическим выражением основополагающих философских истин мироздания, рассматривать здесь их содержание было бы нецелесообразно. Однако в плане исследуемой проблемы существенный интерес имеет одна из работ, приписываемых Гермесу, которая непосредственно затрагивает вопросы управления сознанием человека.

Предание гласит, что еще в то время, когда Гермес ходил по земле с людьми, он доверил своим последователям священную «Книгу Тота». Считалось, что эта книга содержит секреты процесса, посредством которого может быть осуществлена коррекция земной участи человечества. Относительно конкретного содержания книги сведений не имеется, однако указывается, что ее страницы были покрыты странными иероглифами и символами, которые тем, кто ознакомился с ними и знает как их использовать, дают неограниченную власть над людьми, духами воздуха и подземными божествами. Предполагается, что в книге описываются методы стимуляции некими таинственными действиями определенных участков мозга, которые проводятся в Мистериях. Эти приемы на некоторое время расширяют сознание человека, и ему в этот период становится доступным лицезрение Богов и Бессмертных.

Согласно легенде, «Книга Тота» хранилась в золотом ящике во внутреннем святилище храма. От этого ящика был только один ключ, и находился он у Мастера Мистерий. Он один знал, что написано в секретной книге. «Книга Тота» была утеряна для Древнего мира с закатом Мистерий, но преданные посвященные унесли ее запечатанной в священном футляре в другие земли. Считается, что Книга все еще существует, и к ее знаниям могут прикоснуться жаждущие истины. Мудрецы всех народов на протяжении веков сохраняют веру в то, что Гермес в «Книге Тота» открыл всем людям единственный Путь к бессмертию, проложенный среди мрака и искушений человечества.

Имеет смысл осветить те немногие исторические факты, которые демонстрируют использование явлений протогипноза уже не только в колдовских, снотворных целях, но и в качестве полноценного лечебного средства.

Так, Гомер во многих эпизодах «Одиссеи» показывает впечатляющие возможности психических воздействий, которые могут осуществлять как боги, так и люди. Ярким примером первого случая могут служить действия богини Афины Паллады, решившей разогнать незадачливых женихов Пенелопы по домам:

«В дом Одиссея, царя благородного, вшедши, богиня Сладкий сон на пирующих там женихов навела, помутила Мысли у пьющих и вырвала кубки из рук их; влеченью Сна уступивши, они по делам разошлись и недолго Ждали его, не замедлил он пасть на усталые вежды».

Примером другого случая является лечение словом, которое проводит уже смертный врачеватель. Читателю, знакомому с этой поэмой, нетрудно вспомнить описание охоты, во время которой Одиссей был ранен смертельно пораженным кабаном, и последовавшие за этим действия:

«Автоликоновы дети убитого зверя велели Должным порядком убрать и потом Одиссееву рану Перевязали заботливо; кровь же бежавшую сильно,

Заговорили…»[24].

Здесь следует отметить, что греки верили в непосредственное влияние произносимой словесной формулы не только на человека, но и на природу всех вещей, то есть признавали, что произносимое слово само по себе обладает способностью и свойством влиять на естественное течение событий. Это воззрение лежит, по-видимому, в основе древнегреческих обычаев заклинаний и магических обрядов; да и вообще на нем, должно быть, основывалась магия всех народов.

Нельзя не коснуться и более поздних исследований, посвященных герметическому корпусу работ. В числе многочисленных рукописей, вывезенных на Запад греками, покинувшими родину после падения Византийской империи (1453), оказалось и собрание философских герметических трактатов. Эти трактаты были в 1463 г. переведены на латинский язык известным итальянским гуманистом и неоплатоником Марсилио Фичино. Последний прервал работу над переводом «божественного» Платона, чтобы поскорее сделать доступными читающей Европе тексты, по его мнению, более важные, чем диалоги Платона. Слава и значение этих текстов основывались на авторитете их автора — Гермеса Трисмегиста. Фичино считал автора этих текстов боговдохновенным египетским мудрецом и современником библейского Моисея, этим обстоятельством объяснялся успех герметических сочинений.

Виднейшими герметистами эпохи Возрождения являлись такие видные мыслители, как Франческо Патрици, Джордано Бруно, Томмазо Кампанелла.

Однако в 1614 г. вышла книга швейцарского филолога Исаака де Казобона, где автор доказывал, что сочинения, приписываемые Гермесу Трисмегисту, не могли быть написаны египтянином — современником Моисея, а были созданы позже, не ранее конца I в. н. э. Изыскания Казобона привели к тому, что интерес к герметическим идеям значительно упал. И, несмотря на то, что еще в конце XVII в. труды Гермеса находились в сфере внимания таких ученых, как Роберт Бойль и Исаак Ньютон, прежней славы они уже не достигали никогда.

Мифология и история свидетельствуют, что прямыми продолжателями герметических традиций, «посредниками между богами и людьми», были маги Ордена Друидов. Они расселились по всей Галлии и Британии во времена римского завоевания (сер. I в. до н. э.). Макс Мюллер считает, что слово «друиды» означает «люди дубовых деревьев». На санскрите слово «дру» значит «лес».

Жрецы друидов были верными последователями герметических магов, их инициация исходит из Египта от аккадцев Халдеи. Орден Друидов заслуженно почитался за глубокое понимание законов природы, его посвященные хорошо знали медицину, особенно лекарственные растения, астрологию, естественную теологию, физические науки, географию.

Элифас Леви, видный трансценденталист прошлого века, утверждал, что друиды были жрецами и врачами, которые лечили магнетизмом, заклинаниями и амулетами, снабжаемыми целительными, оберегающими флюидами. Универсальными лечебными средствами, кроме того, у них считались змеиные яйца и омела. Это полупаразитирующее растение являлось символом универсальной медицины (панацеей) и входило в разряд священных, так как росло на дубе, представлявшем у друидов образ Верховного Божества. «В народе, — утверждает Леви, — укоренилась глубокая вера в магнетическую силу омелы, и ее целебные свойства ценились очень высоко».

Инициации проводились в глубоких пещерах, а неофитов просвещали относительно происхождения Вселенной, ее главных жизнетворящих сил и законов Природы, секретов астрологии, оккультной медицины. Крест и змея были священными символами для друидов. Выдающейся заслугой медицины друидов, унаследовавшей знания герметического врачевания, явилось понимание того, что причинами физической болезни являются духовные и психофизические расстройства. Магические и лечебные ритуалы, использовавшиеся жрецами друидов, основывались на уже достаточно ясном понимании того, как работает человеческий ум и как он реагирует на физические усилия, а также на содержание слова и особенности его звучания. Посредством песнопений, молитв и заклинаний, в которых акцентировались определенные гласные и согласные звуки, формировались определенные колебательные реакции, устраняющие различные функциональные нарушения и помогавшие природе реконструировать поврежденные органы и системы.

Они также применяли свое знание законов действия Слова с учетом духовной конституции человека: вызывая определенные реакции на определенные слова, тем самым стимулировали латентные центры сознания и увеличивали, обостряли их природную чувствительность.

Друиды хорошо освоили секреты египетских знаний, придающих огромное значение звучащему слову, динамике его звука. Они справедливо полагали, что каждое произнесенное слово имеет огромную силу, и определенным порядком слов можно создать канал, по которому не только сила врачующего человека, но даже сила невидимой Вселенной может сильнейшим образом повлиять на живую субстанцию человека.

Поклонение друидов принципу звучащего Слова, коим восстанавливалось человеческое здоровье, являло собой живую нить, связующую его с библейским Словом, сотворившим мир.

Прослеживая крайне извилистый путь исторического движения психических явлений представляющих протогипноз, по настоящему надо было бы подробно рассмотреть ритуалы, символы и мистерии, включаемые в тайные учения всех времен и народов. Однако, понимая нереальность такого подхода, в данном разделе мы рассматриваем преимущественно медицинские аспекты феноменов внушения, и потому сфера соответствующих исследований существенно сужается.

Более того, мы считаем, что достаточно полное представление о последующем весьма важном этапе развития психических и физических возможностей человека, ставших слагаемыми протогипноза, дает знакомство с учением и методами врачевания Истинного обладателя Королевского Секрета (Философского камня и Эликсира Жизни), Короля алхимиков и герметических философов — Парацельса.

Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм (1493–1541), назвавший себя Парацельсом («Таким же великим, как Цельс»), собрал, систематизировал и уточнил долго пребывавшие в забвении аксиомы и формулы герметической мудрости. Он посвятил всю свою жизнь изучению и изложению герметической философии. Парацельс считал, что каждый из четырех первичных элементов природы, известных с древности (земля, огонь, воздух и вода), состоит из тонкого газообразного элемента и грубой телесной субстанции. Господствующее его убеждение — все в природе является благом для чего-нибудь.

Восстановленная Парацельсом оккультная медицина была поистине универсальной и основывалась на обширной теории света, названного адептами жидким, или «пригодным для житья золотом». С точки зрения Парацельса свет — это созидательное начало, вибрации которого порождают движение и жизнь всех вещей. Свет, скрытый в универсальном эфире, излучающийся из абсорбирующих центров, — насыщает все; астрализованный в звездах, анимализированный в животных, гуманизированный в людях, растительно живет в растениях, сияет в металлах. Он производит все формы природы, считал Парацельс, и уравновешивает все с помощью законов универсальной симпатии — это тот свет, который обнажает и приводит в действие феномены магнетизма, и, будучи получен из воздуха с помощью легких, окрашивает кровь в алый цвет. Сотворенная кровь затем становится истинным Эликсиром жизни, в котором рубиновые магнетические шарики живого света плавают в золотистой жидкости. Эти сгустки света, согласно Парацельсу, излучаются вовне и циркулируют в астральном теле — это внутреннее светящееся тело, которое может передвигаться волевым усилием медитирующего человека. Упоминавшийся выше выдающийся знаток оккультизма Элифас Леви утверждает, что все изложенное здесь может быть подтверждено специальными опытами по оккультной медицине, каким бы странным и нереальным это не казалось ортодоксам от науки.

Таковы были основы медицины, установленные Парацельсом. Он лечил симпатией света и применял медикаменты не для внешнего материального тела, которое в принципе пассивно, но для внутреннего светового медиума. Чтобы излечить, например, заболевший орган тела, он создавал такой орган из воска, усилием воли переносил в него магнетизм заболевшего органа и подвергал его таким образом различным лечебным воздействиям магнетического характера.

Все формы и образы в мире, полагал этот великий оккультист, могут быть вызваны физической душой крови, и она является орудием сновидений, так как множит образы в мозгу, который во время сна бывает переполнен Астральным светом.

Проследив на изложенных здесь положениях Парацельса важнейшие принципы эфирной природы телесных функций человеческого организма и его болезней, легко усмотреть в них основные положения магнетизма, сформулированные позже Месмером, и речь о которых впереди.

Убеждение Парацельса в том, что все причины болезней происходят от нарушений невидимой природы человека, есть фундаментальный принцип герметической медицины, поскольку Гермес ни в коей мере не отрицал важности физического тела, но, тем не менее, верил, что материальная конституция человека является эманацией или объективизацией его невидимых духовных принципов. Последние же обусловлены основополагающей жизненной субстанцией — причиной всех вещей в природе. Она называется археусом или жизненной силой, которая есть синоним Астрального света или духовного воздуха древних. Эта жизненная энергия происходит из духовного тела земли. Каждая сотворенная вещь имеет два тела, одно из которых видимое и субстанциональное, а другое — невидимое и трансцендентное. Последнее состоит из эфирных аналогов физической формы, составляет оболочку археуса и может быть названо жизненным телом. Эта эфирная теневая оболочка не распадается со смертью, но остается до тех пор, пока не распадется полностью физическая форма.

Беспорядок в астральном теле служит причиной многих болезней. Парацельс считал, что человек с болезненным умом может отравить свою собственную эфирную природу и эта психическая причина, нарушая естественный ток жизненной силы, позднее проявляется как физическая болезнь. Именно в этом кроется причина влияния «ненормальностей умственного настроения» на физические болезни, а также действие доброго и злого слова на жизненные процессы человека.

Считая расстройства эфирного двойника наиболее важной причиной болезни, Парацельс во многих случаях осуществлял лечение посредством гармонизации этой субстанции, приводя ее в контакт с другими телами, чья жизненная энергия могла бы снабдить необходимыми элементами и быть достаточно сильной для преодоления болезни, существующей в ауре страдающего. Как только невидимая причина патологических нарушений бывает устранена, состояние быстро нормализуется.

Согласно учению Парацельса, созданном на основе герметической философии, существует семь главных причин болезней.

1. Дьявольские духи — создания, получающиеся в результате дегенеративных действий и существующие за счет жизненной энергии тех, к которым они прикрепляются. В секретных книгах кабаллистов говорится о том, что элементарные духи — это дети одиночества Адама, рожденные его снами, когда он тосковал по женщине, которая еще не была дана ему Богом. Парацельс считал, что кровь, теряемая женщинами при менструациях, и ночные поллюции холостяков продолжают населять воздух астральными призраками.

2. Расстройство согласования духовной и материальной субстанций. Эти две сущности, не будучи согласованы, производят умственные и физические отклонения.

3. Нездоровье или ненормальность умственного настроения (меланхолия, чрезмерные страсти — похоть, ненависть, алчность).

4. Карма — плата за несдержанность и проступки в прошлой жизни. Врач в данном случае должен вести себя осторожно, не вмешиваясь в планы Вечной Справедливости.

5. Звезды. Движение и аспекты небесных тел не вызывают болезнь, а скорее понуждают ее, приводят в действие. При этом еще древние утверждали, что «сильный и мудрый человек управляет своими звездами, а слабый и плохой человек ими управляется».

6. Неверное использование органов тела (перегрузка мышечной системы, нервное перенапряжение и т. п.).

7. Присутствие во внешних системах жизнеобеспечения посторонних субстанций, нечистот или препятствий. В данном случае имеются в виду все гигиенические аспекты жизни человека.

Та же герметическая философия, творчески ассимилированная Парацельсом, называет и семь способов (путей) борьбы с болезнями.

1. Вызывание духов и заклинания, когда врач непосредственно приказывает духу покинуть тело пациента.

2. Применение вибраций. Дисгармония тела нейтрализуется произнесением заклинаний или священных имен, игрой на музыкальных инструментах, пением, цветовой терапией. Принцип цветовой терапии, по воззрениям древних, играл особенно заметную роль на стадии выздоровления.

3. Защита с помощью талисманов, украшений, чар и амулетов, нейтрализующих отрицательные влияния различных планет и иных аспектов окружающего мира.

4. Лечение молитвой. Все древние народы верили в заинтересованное заступничество богов в облегчении человеческих страданий. Парацельс утверждал, что вера должна лечить все болезни, однако немногие люди обладают достаточной силой веры.

5. Пользование лекарственными травами. Хотя античные врачи и использовали в лечении металлы и вещества животного происхождения, для внутреннего употребления они отдавали предпочтение растительным средствам.

6. Диета, правильный образ жизни. Древние полагали, что здоровое состояние человека — это норма, а болезнь — результат отказа следовать установлениям Природы.

7. Методы «практической медицины»: очищения организма, кровопускания и т. п.

Парацельс использовал все семь методов лечения, и даже его злейшие враги не отрицали, что он достигал фантастических результатов.

Внимательный читатель должно быть заметил, что из семи перечисленных выше принципов лечения болезней, которых придерживался Парацельс, четыре первых можно отнести к группе психических воздействий, представляющих собой различные варианты протогипноза.

Интеллектуальная переработка последующими поколениями этих преимущественно информационных способов врачевания вычленит из этой пестрой смеси явлений главный феномен — гипноз как следствие суггестии. Таким образом, одной из выдающихся заслуг Парацельса явилось то обстоятельство, что он привлек внимание европейской медицины к герметическим принципам врачевания, которые во многих случаях причины физических болезней связывали с духовными и психофизическими расстройствами.

В заключение необходимо отметить, что жизнь Парацельса прошла в непрерывной борьбе; он путешествовал, дискутировал, писал, учил. В своей титанической работе он стремился в большей степени к реальным физическим результатам, чем к моральным достижениям и, будучи первым среди практических врачевателей, он не попал в круг великих адептов мудрости. Его философия была философией практического ума, он именовал ее философией проницательности. Он пророчествовал более чем кто-либо, не зная всего полностью. И как отметил ЭлифасЛеви: «Не было ничего равного его интуиции, если бы не поспешность его выводов»[25]. Он был оракулом, но не истинным учителем. Он был великим врачом, ибо он открыл универсальное лекарство, тем не менее он не смог продлить свою собственную жизнь и умер еще молодым, сраженный своими трудами и излишествами.

Ко всему сказанному следует добавить, что в своих лечебных изысканиях Парацельс больше других естествоиспытателей приблизился к познанию составляющих протогипноза (домесмеровского гипноза) и некоторые словесно-манипулятивные средства непосредственно использовал в своей лечебной практике. К такого рода средствам он относил внушающие воздействия в виде ритуальных заклинаний, произнесения священных имен, специальных молитв для облегчения страданий, а также психотерапевтическое применение талисманов и музыкальных пьес. Однако Парацельс не смог найти определенного действенного принципа, который бы объединял все эти приемы в единый комплексный психотерапевтический метод с общим названием.

Несколько позже, как будет показано ниже, это удалось сделать австрийскому исследователю Францу Антону Месмеру.


Злосчастный магнетизм Месмера

Ни один порыв не пропадает для вечно любопытствующего духа науки.

С. Цвейг


Возникновение массового интереса к явлениям гипноза в Европе связывают с именем доктора медицины Венского университета Франца Антона Месмера (1736–1815). Впрочем, один из крупнейших исследователей оккультных знаний прошлого американский специалист Мэнли П. Холл отмечает, что многие авторитеты в этой области подлинным открывателем магнетизма (гипноза) считали Парацельса, а не Месмера и что последний лишь развил искусство врачевания посредством флюидов в результате изучения трудов великого врача.

Нам кажется, что прояснить этот вопрос лучше всего в самом начале повествования о жизненном подвиге своим для того, чтобы четче увидеть его личный вклад в медицинскую науку.

В литературе, посвященной жизни и деятельности Месмера, его увлеченность магнетизмом, флюидическим лечением и создание соответствующей теории часто связывают с тем, что он случайно столкнулся с лечебным свойством магнитов и после этого начал подробно исследовать его в лечебной практике. Детальное же знакомство с биографией Месмера представляет массу фактов, свидетельствующих о том, что даже сам выбор медицинского образования оказался для него не случайным, а был связан с его неослабным интересом к учению Парацельса. За неимением в литературе прямых доказательств этим утверждениям, постараемся перечислить косвенные.

Месмер довольно поздно получил врачебное образование, став доктором медицины в 32 года. Однако до этого он уже был доктором теологии и философии. Именно широту образования подчеркивает Стефан Цвейг, когда отмечает, что в доме Месмера музицировали Моцарт, Гайдн и Глюк, а тот, кто предпочитал музыке разговоры на научные темы, имел в лице хозяина компетентного собеседника в любой области. Не торопясь на первых порах с врачебной практикой, Месмер внимательно следил за новейшими открытиями в геологии, физике, химии, математике, философии, музыке. Будучи прекрасным музыкантом, он играл на клавире, виолончели, стеклянной гармонике.

Человек с таким широким культурным и научным кругозором не мог не знать и глубоко не заинтересоваться системой медицинской философии Парацельса, равной которой по глубине теоретической мысли в то время не было. Что это было именно так, подтверждает тот факт, что выпускной работой Месмера при окончании медицинского факультета стала докторская диссертация на тему «De planetarum influxu» («О влиянии планет»). В этом научном труде допускалось воздействие планет и созвездий на человека и выдвигался тезис, что некоторая мировая сила, изливаясь через далекие небесные пространства, действует на каждую материю изнутри, что некий изначальный эфир, незримый флюид пронизывает всю Вселенную, а с нею и человека. Месмер обозначил тогда эту силу, как «силу общего тяготения».

Парацельс, как об этом было сказано в предыдущем разделе, посвятил всю свою жизнь изучению мистических и оккультных знаний в приложении к практической и теоретической медицине. Особым вниманием у него пользовались труды Тота Гермеса Трисмегиста. Парацельс был одним из немногих умов, искавших синтез искусства врачевания с древними философскими и религиозными системами. Знакомство с научными взглядами Парацельса показало, что уже во время поисков знаний в западных и восточных землях он многое узнал, в частности: от цыган — о лекарственных растениях, от арабов — секреты изготовления талисманов и науку о влиянии небесных тел на земную жизнь. Позже эти сведения, будучи обобщены и ассимилированы с герметическими знаниями, легли в основу разработанной им теории возникновения болезней и их лечения. Для нас важно то обстоятельство, что среди выделенных Парацельсом главных причин болезней (дьявольских духов, несогласованности жизни ума, отрицательного настроения, кармы, неверного использования органов тела, нечистоты) фигурировал и такой фактор, как движение и аспекты небесных тел.


Таким образом, тема диссертации на звание доктора медицины, которая была выбрана Месмером, непосредственно находилась в русле медицинской философии Парацельса. Впрочем, в том же русле оказалась и последующая врачебная деятельность Месмера, которую он начал восемь лет спустя и осуществлял всю жизнь.

Как утверждают биографы Месмера, заинтересовавшись целебными свойствами магнита в 1774 г., он уже через год пришел к выводу, что лечит не магнит, а некая «универсальная магнетическая сила» («мировой флюид»), разлитая во Вселенной и способная в определенной степени управляться силой разума особо одаренных людей. Прослеживается прямая аналогия между герметическим представлением об археусе, или основополагающей жизненной силе, о которой мы говорили ранее, и «мировым флюидом» Месмера.

Итак, основным фактором, оказавшим решающее влияние на врачебные представления Месмера о наличии в природе некоего флюида как «силы всеобщего тяготения», пронизывающей Вселенную и самого человека, явилось учение Парацельса.

Вторым моментом, бесспорно оказавшим влияние на формирование представлений Месмера о магнетических взаимодействиях в природе, был его опыт прекрасно подготовленного музыканта. Идея влияния чего-то, как правило, почти неизвестного, на что-то более или менее известное у людей музыкально одаренных заложена в подсознание самой природой и настоятельно требует своего практического осуществления в течение всей их жизни. Будучи превосходным, почти что профессиональным музыкантом, Месмер тесно общался с семьей Моцартов и стал, по выражению С. Цвейга, «крестным отцом» первого оперного произведения Вольфганга Амадея. Во врачебном представлении Месмера «мировой флюид» был той космической музыкой, которая укрепляла здоровье человека.

И, наконец, третьим весьма существенным обстоятельством, способствовавшим появлению концепции магнетизма и тому, что на протяжении нескольких десятилетий она выдерживала злостные нападки противников, была необыкновенная гипнотическая и энергетическая мощь самого Месмера, дарованная ему природой. Очень выразительно пишет о нем С. Цвейг: «…Франц Антон Месмер не первый встречный, это чувствует каждый при знакомстве с ним. Уже с внешней стороны бросается в любом обществе в глаза этот хорошо сложенный широколобый мужчина благодаря высокому росту и внушительной осанке… Благотворная уверенность излучается от этого могучего мужчины, которому, при его неистощимом здоровье, суждено дожить до преклонного возраста… Отличительной его чертой, по свидетельству всех современников, является предельное, непоколебимое терпение… Вдумчиво наблюдает этот крепкий шваб окружающие явления; и подобно тому, как проходит он через комнату, широко расставив ноги, грузно и увесисто, твердым и размеренным шагом, так и в своих исследованиях идет он медленно и уверенно от одного наблюдения к другому, медленно и непоколебимо. Он мыслит не ослепительными, блистающими вспышками, но осторожными, в дальнейшем неопровержимыми положениями, и никакое противоречие, никакое огорчение не потревожит его покоя. В этом спокойствии, в этой твердости, в этом великом и упорном терпении и заключается собственно гений Месмера»[26].

Поводом для интенсивных размышлений над целительными силами природы и тщательной практической проверки некоторых своих умозаключений послужило Месмеру модное в то время лечебное использование магнитов. В результате обстоятельного изучения положительных результатов такого лечения он понял, что дело здесь не в магнитах и что из всех природных тел сильнее всего действует на человека сам человек. В качестве активного целебного начала им была принята некая «жизненная сила», истекающая из нервов на концах пальцев и получившая условное название «магнетического флюида». В этой неизвестной субстанции он видел единственного посредника между врачом и больным.

Испытывая влияние идей Парацельса, Месмер тем не менее сделал свое врачебное открытие вполне самостоятельно, не проходя в свое время обязательной оккультной инициации и без передачи ему особых мистических знаний об универсальном факторе пространственного света. В изданных несколько позже «Афоризмах», которые современники рассматривали как сборник парадоксов, он сформулировал свои основные теоретические концепции о сущности бытия.

Месмер постулировал два модуса проявления объективной реальности: это субстанция и жизнь, производящие неподвижность и движение, которые устанавливают равновесие вещей. В процессе опытов он распознал существование «первичной материи», которая текуча, универсальна, способна к неподвижности и движению. Неподвижность субстанции определяет ее состав, тогда как непрерывность движения изменяет ее виды и формы. Эта текучая материя активна и пассивна: как пассивная она втягивается внутрь живых организмов, а как активная — выбрасывается в пространство. Благодаря материи мир и все то, что существует в нем, притягивается и отражается; это проходит через все, циркулируя словно кровь. Эта субстанция устанавливает и обновляет жизнь всех существ, является фактором их силы и может стать орудием их воли, средством преднамеренного действия.

Чудеса, по Месмеру, являются результатом исключительных воли и энергии. Феномены сцепления и эластичности, плотности и мягкости тел производятся различными комбинациями этих свойств в «универсальном флюиде» или первичной материи. Болезнь, как все физические расстройства, относится к нарушениям нормального равновесия первичной материи в так или иначе организованном физическом теле.

Организованные тела бывают симпатичны или антипатичны друг другу по причине их особенностей взаимодействия. Симпатические тела могут заботиться друг о друге, взаимно восстанавливая равновесие. Эта способность тел уравновешивать друг друга притяжением или отталкиванием первичной материи была названа Месмером магнетизмом, и поскольку она изменяется соответственно формам, в которых она действует, он назвал ее животным магнетизмом, так как, изучал эти феномены в живых существах.

Месмеровский метод лечебной практики состоял в том, чтобы с помощью движений рук — пассов, наделяющих больных флюидом, — вызвать «соматическую разрядку», «исцеляющий криз», который нес собой облегчение для пациента, а подчас и исчезновение болезненного симптома. Месмер прибегал как к непосредственным (прикосновения, пассы), так и к опосредованным лечебным манипуляциям. Во время коллективных сеансов он использовал своеобразный «чан» — большой круглый сосуд с водой, в котором находились железные опилки, камни, а также металлические прутья, выступающие над поверхностью воды, за концы которых держались больные. Иногда с целью вызвать «криз» Месмер прибегал и к непосредственному телесному контакту: потирал большими пальцами своих рук большие пальцы рук пациента, во время пассов пробегал пальцами по какому-либо участку тела или по всему телу больного.

Следует отметить, что представление о целительной роли «криза» сформировалось во врачебной среде задолго до Месмера. При магнетическом же лечении было замечено, что в тех случаях, когда явного «криза» не наступало, выздоровление нередко проходило через стадию обострения заболевания. Очень важным являлось признание Месмера, что его магнетическая сила непосредственно помогает только при нервных заболеваниях и оказывает общее оздоровляющее действие лишь косвенным образом.

Целительные действия, которые применял двести с лишним лет тому назад Месмер, дошли до нас почти в неизменном виде, да и сама теория флюидов, которую он развивал, выделив чисто психический феномен гипноза, в принципе возродилась под несколько иным названием — теории энергоинформационного поля.

Интересно в связи с этим отметить, что, стремясь к достижению тесного «телесного контакта» и, по существу, полностью отвергая «словесный диалог», Месмер в ходе сеанса нередко добивался существенного изменения психического состояния больного. Он не раз наблюдал явления искусственно вызванного сомнамбулизма, когда пациент вел себя совершенно спокойно, сохранял способность к разговору с врачом, но не воспринимал раздражений, поступающих из внешней среды. А ведь это было очень важно — в данных обстоятельствах проявлялся «момент истины», в котором зримо обозначалась точка соприкосновения двух интереснейших медицинских явлений, имеющих свою тонкую специфику, — гипноза и биоэнергетики. Однако Месмер не сумел понять значение этого состояния и извлечь из него дополнительный, программирующий лечебный эффект. Крайне робко решают эту весьма важную задачу и современные исследователи.

Всеобщее увлечение месмеровским магнетизмом как полуоккультным действием, формирующим необычные состояния психики, вскоре охватило Париж и начало проникать в другие столицы Европы. Появились многочисленные гипнотизеры, магнетические сеансы сделались модной салонной игрой, а кое-кто из врачей-любителей, вызывая у своих пациенток «любовный трансфер», позволял себе даже вступать с ними в половую связь[27].

В истории месмеризма интересно не только то, как он возник, укреплял свои позиции, завоевывал популярность, но и то, с какой неслыханной яростью боролись с этой по существу безобидной теорией представители ортодоксальной академической науки.

Однако чрезмерная популярность врача нередко бывает чревата формированием у него своеобразной профессиональной болезни — параноидальной мании величия. Он теряет возможность трезво оценивать границы своих возможностей и начинает выступать в роли пророка и мага. При этом создается неблагоприятная для врача ситуация, а именно: в процессе лечения он оказывается в определенной неосознанной зависимости от своих пациентов, поскольку общение с ними в таких ситуациях влечет за собой завышение его самооценки, способствуя тем самым непомерному проявлению самоутверждения. История медицины знает тому немало примеров. Не избежал подобной ситуации и Месмер, который постепенно пришел к убеждению, что он совершил революционный переворот в медицине и ему уготована роль благодетеля человечества.

Не колеблясь, он обращается к Людовику XVI с просьбой предоставить в его распоряжение для лечения больных один из королевских замков. Он испытывает неутолимую потребность властвовать над больными, сохраняя, правда, известную дистанцию. Ему удается достичь своей цели благодаря твердой вере в свое могущество.

К тому же Франц Месмер — желанный гость в самых родовитых дворянских домах, его охотно принимают титулованные особы, бывает он и при дворе самого «христианнейшего короля» Франции Людовика XVI. Но для полного триумфа ему необходимо, чтобы Французская академия приняла его в число своих «бессмертных» избранников. В ход идут сильнейшие связи Месмера. Через королеву Марию Антуанетту, сторонницу нашумевшего магнетического лечения, оказывается соответствующее давление на короля, который и обращается к академии.

В разгар споров вокруг деятельности Месмера Людовик XVI учредил для изучения магнетизма две комиссии, составленные из самых видных ученых. В первую входили пять членов Академии наук, и среди них астроном Байи — будущий мэр Парижа, погибший позднее на гильотине, химик Лавуазье, а также четыре профессора медицинского факультета, в том числе химик Дарсе и анатом и изобретатель печально известной машины Гийотен. Во вторую комиссию входили пять членов Королевского медицинского общества, преобразованного позднее в Медицинскую академию.

Каждая из комиссий опубликовала свой доклад по материалам исследований. В этих докладах тщательно описываются магнетические феномены и даже отмечается некоторый лечебный эффект манипуляций Месмера. Строки одного из этих документов приводит С. Цвейг: «Некоторые тихи, спокойны и испытывают блаженное состояние, другие кашляют, плюют, чувствуют легкую боль, теплоту по поверхности всего тела, впадают в усиленную потливость; другие охватываются конвульсиями. Конвульсии необычны по частоте, продолжительности и силе. Как только они начинаются у одного, они проявляются тут же и у других. Комиссия наблюдала и такие припадки, которые продолжались три часа, они сопровождались выделением мутной, слизистой жидкости, исторгаемой силою такого напряжения. Наблюдаются и следы крови в отдельных случаях».

Дальнейшие строки доклада характеризуют степень изумления ученых мужей перед сценами магнетического лечения, которые им пришлось наблюдать; «Нет ничего поразительнее этих конвульсий; тот, кто их не видел, не может составить о них никакого понятия. Удивительно, во всяком случае с одной стороны, спокойствие одной группы больных и с другой, — возбужденное состояние остальных, удивительны различные, неизменно повторяющиеся промежуточные явления и та симпатия, которая возникает между больными; можно наблюдать, как больные улыбаются друг другу, нежно разговаривают друг с другом — и это умеряет судорожные явления. Все подвластны тому, кто их магнетизирует. Если они даже находятся в полном, по-видимому, изнеможении, его взгляд, его голос тотчас же выводит из этого состояния». В докладе содержится признание двойственности магнетизма: «Судя по этому стойкому воздействию, нельзя отрицать наличие некоей силы, которая действует на людей и покоряет их и носителем которой является магнетизер»[28].

Однако, несмотря на то, что во время любого сеанса явно и зримо обнаруживалась «некая сила», действующая на состояние больных совершенно определенным образом и дающая положительные результаты, сам носитель — то, что Месмер именовал флюидом, — обнаружить не удалось. Члены комиссии видели причину наблюдавшихся феноменов в «воображении» больных (а это было для проверяющих чем-то идеальным и несущественным) и отказывались изучать «мелочь». Некоторые места докладов высокочтимых ученых вызывают такое впечатление, что все это происходило не во Франции с ее довольно свободными нравами, а в некоем исламском государстве, строго охраняющем свои обычаи. Месмера обвиняли даже в том, что его метод, применяемый врачами-мужчинами, может возбуждать эротические фантазии у женщин. В связи с этим позволительно было бы поинтересоваться: а как расценивали академики наличие мужчин-гинекологов в клинической медицине?

Во всяком случае, текст докладов настолько изобилует живописными подробностями специфического действия магнетизма (да и самого гипнотизера) на женскую чувствительность, что ради познавательного интереса его стоит представить полнее.

«Магнетизируют неизменно мужчины женщин; разумеется, — гласит текст, — завязывающиеся при этом отношения — всего лишь отношения между врачом и пациенткой, но этот врач — мужчина; как бы тяжела ни была болезнь, она не лишает нас нашего пола и не освобождает нас полностью из-под власти другого пола; болезнь может ослабить воздействие такого рода, но она не способна совершенно его уничтожить…» И далее: «…Они (женщины — Л. Г.) достаточно привлекательны, чтобы воздействовать на врача, и в то же время достаточно здоровы, чтобы врач мог воздействовать на них, следовательно, это опасно и для тех, и для других. Длительное пребывание наедине, неизбежность прикосновений, токи взаимных симпатий, робкие взгляды — все это естественные и общеизвестные пути и средства, которые испокон веку способствовали передаче чувств и сердечных склонностей. Во время сеанса магнетизер обыкновенно сжимает коленями колени пациентки; следовательно, колени и другие участки нижней половины тела входят в соприкосновение. Его рука лежит на подреберье, а иногда опускается ниже… Нет ничего удивительного, что чувства воспламеняются… Между тем криз продолжает развиваться, взгляд больной замутняется, недвусмысленно свидетельствуя о полном смятении чувств. Сама пациентка может и не осознавать этого смятения, но оно совершенно очевидно для внимательного взгляда медика. Вслед за появлением этого признака веки больной покрываются испариной, дыхание становится коротким и прерывистым, грудь вздымается и опускается, начинаются конвульсии и резкие стремительные движения конечностей или всего тела. У чувствительных женщин последняя стадия, исход самого сладостного из ощущений, часто заканчивается конвульсиями. Это состояние сменяется вялостью, подавленностью, когда чувства как бы погружены в сон. Это необходимый отдых после сильного возбуждения. Поскольку подобные чувства — благодатная почва для увлечений и душевного тяготения, понятно, почему магнетизер внушает столь сильную привязанность; эта привязанность заметнее и ярче проявляется у пациенток, чем у пациентов: ведь практикой магнетизма занимаются исключительно мужчины. Разумеется, многим пациенткам не довелось пережить описанные аффекты, а некоторые, испытав их, не поняли их природы: чем добродетельнее женщина, тем меньше вероятности, что подобная догадка в ней зародится. Говорят, что немало женщин, заподозрив истину, прекратили магнетическое лечение; тех же, кто о ней не догадывается, следует от этого оградить»[29].


Сущность доклада отражала странную логику: явно усматриваемый лечебный эффект метода игнорировался полностью, а на первый план выдвигалось надуманное и не очень серьезное положение о посягательстве магнетизма на нравственные устои общества. Вывод доклада буквально так и гласил: «Магнетическое лечение, безусловно, опасно для нравов». Подобное моральное осуждение не могло не отнести саму научную проблему в разряд недостойных, не отбить у многих исследователей желание заниматься ее изучением. Отвергнув в свое время громоотвод Франклина и противооспенную вакцину Дженнера, назвав паровое судно Фультона утопией, Парижская академия и в данном случае не захотела признать факты большого научного значения.

В последующие десятилетия в академии рассматривались то одобрительные, то неодобрительные доклады о магнетизме, бурные дискуссии следовали одна за другой до тех пор, пока в 1840 г. ученые корпорации не вынесли нового заключения о том, что животного магнетизма не существует, и постановили больше этой проблемой не заниматься.

Вскоре после принятия комиссиями этих решений Месмер покинул Францию и появлялся там лишь изредка. Однако его сторонники продолжали заниматься магнетизмом, накапливая новые научные факты.

Одним из самых известных учеников Месмера был маркиз де Пюисегюр. Магнетизмом он увлекался из филантропических побуждений, так как считал, что флюид необходимо использовать не только ради избавления от болезней, но в равной степени и для «развития души» пациента. В связи с этим флюид рассматривался им как некий духовный принцип, позволяющий проникать за пределы нашего обыденного мира.

Экспериментируя с магнетизмом, Пюисегюр стремился реализовать эту его предполагаемую возможность на практике, однако долгое время получаемые им результаты лишь повторяли прежние, уже известные. Но однажды случилось неожиданное: его пациент в состоянии магнетического сна начал выполнять словесные команды, отвечать на вопросы, двигаться. Поведение спящего в точности копировало известный в медицине лунатизм, с той лишь разницей, что оно было вызвано искусственным путем. Так был открыт «магнетический сомнамбулизм». Это открытие во многом способствовало повороту магнетизма от общебиологического энергетического направления к сфере вмешательства в индивидуальные психологические проблемы личности, что и определило облик лечебного гипноза в дальнейшем. Пюисегюр первым обратил внимание на большое значение эмоционального компонента, который наличествует в отношении врача к конкретному больному. «Целительное действие непосредственного прикосновения, — писал он, — когда воля направлена на излечение больного, настолько очевидно, что многие, стоит им об этом задуматься, признают, что часто пользовались им, сами о том не подозревая. Сколько нежных матерей непроизвольно спасали свое дитя, горячо прижимая его к груди в минуту внезапного недуга! Как успокаивает и облегчает наши страдания присутствие дорогого нам человека! Я убежден, что, помимо знаний и опыта, душевная теплота врача или сиделки — это далеко не безразличный момент в лечении болезни»[30]. Открыв очень важные психологические стороны магнетизма, Пюисегюр тем не менее остался на позициях признания флюидной природы его многообразных феноменов.

Поворот от месмеровского магнетизма к сформировавшемуся несколько позже гипнозу начался уже в 1813 г., когда там же, в Париже, португальский аббат Фариа занял по отношению к флюидизму совершенно непримиримую позицию, заявив, что от врача не исходит никакой особой силы и что все происходит лишь в душе пациента. Для усыпления больных он разработал новые приемы (фиксация взора, властные повелительные команды и жесты) и с большим успехом применял их на практике.

Французский врач А. Бертран, бывший ранее решительным сторонником месмеровской теории флюидов, столь же решительно отверг ее, высказав положение об общности нервных механизмов магнетического и естественного сна. Но самый чувствительный удар по концепции флюидизма был нанесен английским хирургом М. Брэдом. В результате собственных экспериментов он пришел к выводу, что магнетический сон может наступать без воздействия внешних сил, лишь вследствие самих внутримозговых процессов пациента. Согласно его теории, «физикопсихическая» стимуляция сетчатки воздействует на мозг, вызывая у субъекта «нервный сон», который он и назвал гипнотизмом.

Этим кратким историческим экскурсом мы хотели показать, как своеобразно обошлась судьба с исключительно важным научным открытием Месмера. Непонятое научной элитой лсихофизиологическое явление редкостной значимости с простодушием, граничащим с цинизмом, было отвергнуто только потому, что в определенных случаях оно может облегчить мужчине доступ к «женской чести». Внимание комиссий Парижской академии было направлено не столько на исследование явлений межличностного воздействия, сколько на процессы универсального общеприродного масштаба, в протекание которых при определенных условиях мог вмешиваться человек. Именно это явление было названо магнетизмом.

Через 100 лет, освободив магнетизм от всех внешних влияний и искусственно ограничив реакцию индивида его «самоиндуцируемым», «самоусыпляемым» мозгом, наука создала гипноз — «полуфабрикат» месмеризма, сфера приложения которого ограничивается пределами одной личности, если, конечно, не считать отсроченных косвенных биополевых, энергоинформационных последствий. Таким образом, нынешний гипноз есть не что иное, как «усеченный» вид месмеровского «животного магнетизма», в котором осталась его психологическая составляющая (магнетический сон), но полностью отвергнута его субстанциальная часть — флюид, признаки которого, к слову сказать, в наше время возвращаются под наименованием энергоинформационных полей.

Для того чтобы достойным образом почтить память Месмера, необходимо хотя бы коротко сказать и о тех годах, которые стали завершением его земной судьбы. Ничего не зная о них, читатель не получит полного представления о подлинном величии Месмера.

Стефан Цвейг, описывая последний период жизни Месмера, видит иронию судьбы в том, что этот отчаянный искатель и экспериментатор не сделал своего решающего открытия и что явление, именуемое «месмеризмом», не является ни его учением, ни его изобретением. Он видел эту силу, работал с ней и просмотрел ее. Открытие по везде действующему правилу принадлежит тому, кто первый его сформулировал и описал. Доказал же и впервые словесно охарактеризовал явление восприимчивости человеческой психики к гипнозу и пролил некоторый свет на таинственную область бессознательного верный ученик Месмера маркиз де Пюисегюр, о чем уже говорилось ранее.

Но ведь все дело в том, что не была судьба иронична к Месмеру. Он действительно не открывал гипноза. Он открыл только то, что открыл: флюидическое лечение, дошедшее до нашего времени и получившее широкое распространение под названием биополевой терапии, энергоинформационного лечения (хотя и не получившее пока окончательного признания со стороны официальной науки).

Гипноз же и его частный случай — сомнамбулизм, открытый Пюисегюром, — является лишь составным элементом энергоинформационных (флюидических) отношений в природе. А они действительно представляют собой проявление некоторой универсальной сущности (флюида). Наполнение ею больного организма и гармоничное перераспределение внутри него, собственно, и лежат в основе того метода, который открыл для Европы Месмер. Гипноз — это лишь органическая составная часть энергоинформационного (флюидического) воздействия, «лечения биополем». По этому самостоятельному вопросу в настоящее время имеется уже немало работ. И вполне естественно полагать, что научное признание приоритета Месмера в исследовании этого явления (во всяком случае, в европейском масштабе) состоится в недалеком будущем.

Однако речь идет о последних годах жизни Месмера. Спасаясь от террора Французской революции, он, обедневший и безвестный, оказался в Швейцарии и для поддержания жизни долгое время занимался врачебной практикой. Это продолжалось 22 года. Во всей всемирной истории едва ли найдется пример столь стремительного падения с гребня шумной славы в бездну забвения и безвестности. И этот стареющий в полном духовном одиночестве человек проявляет величественную скромность и полноту стоической выдержки и мудрости. В полной глуши, лишь для самого себя, совершенно анонимно он продолжает свои опыты и тем поддерживает «ровное горение» своего научного интеллекта. И даже в тот момент, когда в 1812 г. Берлинская академия вновь вспомнила о «животном магнетизме» и пожелала заслушать доклад самого автора, он не принял этого приглашения, сославшись на то, что он стар и слишком устал от борьбы за свои научные убеждения. Справедливости ради стоит отметить и тот факт, что французское правительство назначило ему пожизненную ренту в возмещение того миллиона франков, который он потерял при обесценивании государственных счетов во время революции.

5 марта 1814 г. в 80-летнем возрасте Месмер почувствовал приближение конца и попросил сыграть ему на любимой стеклянной гармонике. Похоронили его без всякой пышности, ни в одной газете не было известия о его кончине.

Сегодняшняя ситуация в психофизиологической науке характеризуется тем, что понимание гипноза начинает все больше связываться с ранее «отсеченной» его энергетической частью, которая составляла сердцевину месмеровского магнетизма. Длительное время, неофициально складывающееся учение о дистанционно действующем излучении живых организмов, которое можно использовать в целях регуляции их уровня жизнедеятельности, для коррекции здоровья, возвращается в обиход научного мышления. Под названием физических полей биологических объектов это явление начало сегодня обсуждаться на страницах академических научных изданий.

В настоящее время некоторые дипломированные гипнотерапевты уже апробируют и начинают включать в арсенал своих методических приемов способы сопутствующей коррекции энергоинформационного статуса организма своих пациентов. В докладах, прозвучавших на конференции, проведенной кафедрой психотерапии Центрального института усовершенствования врачей (Москва, 1991) отмечалось, что такого рода коррекция существенно повышает действенность суггестивных приемов, позволяет продуктивно увеличивать периоды между очередными сеансами гипнотерапии. Иными словами, клинические наблюдения нынешних психотерапевтов весомо подтверждают практические выводы и теоретические построения Месмера.


Психоанализ — антипод суггестии

Жизнь можно понять только назад, но вся штука состоит в том, что прожить ее надо вперед.

3. Фрейд


Непростые периоды сложной истории гипноза освещаются его исследователями не очень охотно. Для этого есть разумные основания: эффективность лечебного метода не должна связываться с проблемами, которые нередко сопутствуют его внедрению в медицинскую практику. Очевидно, именно по этой причине такой талантливый писатель, как Стефан Цвейг, в своем повествовании о творчестве Фрейда в книге «Врачевание и психика» обошел молчанием те его знаменательные недоразумения с гипнозом, которые во многом предопределили создание концепции психоанализа.

Предпосылки к настороженному отношению Фрейда к суггестии возникли уже в период получения им медицинского образования, позже они достигли степени профессионального неприятия гипноза частично в силу характерологических особенностей самого Фрейда, частично — из-за сложностей психологической структуры метода. К тому же, в субъективных явлениях, составляющих сущность гипноза, он обнаружил такие скрытые подсознательные тенденции, которые, по его мнению, при определенных условиях могут быть использованы против интересов гипнотизируемой личности.

Но прежде чем говорить об этих фактах, назовем хотя бы самые основные даты биографии человека, труды которого оставили глубокий след не только в психологии, но и в психиатрии, неврологии, да и во многих областях культуры прошлого века.

Зигмунд Фрейд родился в Австро-Венгрии, в г. Фрейберге (ныне Пршибор), 6 мая 1856 г. В 1878 г. он поступил на медицинский факультет Венского университета и в 1881 г. его закончил. Следует заметить, что это был тот самый факультет, который более 100 лет тому назад вел борьбу с Месмером как с «несостоятельным знахарем» и выдворил магнетизера из Вены. Безусловно, сотрудникам и студентам факультета, скорее всего, были известны знаменитые выводы из докладов комиссий, в свое время учрежденных Людовиком XVI, о вредных последствиях лечения магнетизмом. В этих выводах содержались сакраментальные фразы о том, что «метод господина Месмера опасен, ибо эти искусственно вызванные кризы и конвульсии могут стать хроническими», а кроме того «магнетическое лечение безусловно, опасно для нравов». И вряд ли эта отрицательная установка по отношению к гипнозу, сложившаяся в самом начале врачебного пути Фрейда, не служила подспудной причиной неприязни к этому методу лечения на протяжении всей последующей жизни исследователя.

Внимательно прослеживая становление Фрейда как медика и ученого, трудно избавиться от впечатления, что негативное отношение к гипнозу было свойственно ему всегда. Следовавшие один за другим нескладные эпизоды с его практическим применением лишь укрепляли убеждение молодого врача в неприемлемости этого метода.

Однако возвратимся к началу профессионального пути Фрейда. Изучая медицину, он в первые годы заинтересовался исследованиями по вопросам сравнительной анатомии мозга, физиологии, гистологии, но не получал от этих занятий настоящего удовлетворения. Особенность его любознательности состояла в том, что он испытывал больший интерес к человеческим отношениям и социальным процессам, чем к объектам природы. Именно поэтому Фрейд избрал своей специальностью психиатрию, а в качестве конкретной области исследования — гипноз. И это, несмотря на то, что со времен Франца Месмера в медицинском цехе города Вены сохранилось упорное недоверие ко всем методам, связанным с внушением.

Впрочем, с практикой гипноза Фрейд столкнулся еще в юности. Будучи студентом первых курсов, он присутствовал на публичном сеансе датского магнетизера Хансена. Именно такого рода сеансы-спектакли, по утверждению историков гипноза, пробудили большой интерес к этому психическому явлению. А в 1880 г. в Германии появилась первая книга на эту тему, написанная известным физиологом из Бреслау Хайденхайном.

Несколькими годами раньше в Австрии работал ученый, ставший впоследствии одним из крупных исследователей гипнотизма, — невропатолог М. Бенедикт, пользовавшийся среди больных доброй и вполне заслуженной славой. В ходе лечения он установил наличие глубокого психического воздействия гипноза на истероидных больных, впадавших в странное состояние, названное им впоследствии «мистической зависимостью от врача»[31]. Именно эта опасность заставила Бенедикта реже обращаться к гипнозу и заменить его металлотерапией, которая давала сходные результаты, но не затрагивала личности больного.

В начале своей врачебной карьеры в Вене Бенедикт пытался внедрить гипноз в клинике, где он работал, для лечения истерии, однако ассистент клиники запретил ему это сделать под предлогом, что в данном методе используется животный магнетизм. Ассистента звали Йозеф Брейер, и речь о нем еще впереди.

Характерно, что и десять лет спустя, когда на одной из своих лекций Бенедикт вновь попытался положительно отозваться о лечении гипнозом, его слушатели, подобно Брейеру, отнеслись к этому враждебно и обвинили его в месмеризме. И действительно, в Германии и Австрии интерес к гипнозу в это время сопровождался немалой долей подозрительности.

Однако, несмотря ни на что, Бенедикт стал уже достаточно видной фигурой в медицинском мире. Неудивительно, что, собравшись съездить в командировку в Париж, 3. Фрейд именно к нему обратился за рекомендательным письмом к знаменитому французскому невропатологу Шарко.

Незадолго до отъезда в Париж Фрейд наблюдал лечебный гипноз в одном из частных венских санаториев, где он проработал три недели. Здесь же, как полагают, он и сам впервые попробовал свои силы в проведении гипнотических сеансов.

Врачебная стажировка в сальпетриерскои клинике у Шарко стала одним из знаменательных событий в жизни Фрейда. И, прежде всего, он был покорен личностью самого Шарко. Фрейд восхищался его умом, его манерами и видел в нем одного из самых великих врачей, чей ум граничит с гениальностью. Позже он неоднократно благодарил судьбу за то, что в самом начале врачебного пути она дала ему возможность поработать в его клинике. После смерти Шарко, в посвященном ему некрологе Фрейд высоко оценивал его преподавательский талант: «Как преподаватель Шарко был просто ослепителен. Каждая из его лекций по своей композиции и конструкции представляла собой маленький шедевр; они были совершенны по стилю, каждая фраза производила глубокое впечатление на слушателей, и вызывала отклик в уме каждого из них; лекции Шарко давали пищу мысли на весь последующий день»[32].

К периоду стажировки Фрейда в Сальпетриере относится пресловутая дискуссия о природе гипноза, которая проходила между Шарко — лидером Сальпетприерской школы — и Г. Бернгеймом, возглавляющим Нансийскую школу гипноза.

В своих исследованиях своим пришел к выводу, что психологические особенности гипноза (такие, как повышенная восприимчивость испытуемых к внушению вплоть до возможности внушения любых галлюцинаторных образов) представляют собой нечто вторичное, производное. Главные же определяющие феномены гипноза он видел в происходящих в этом состоянии физиологических сдвигах: изменениях восприимчивости органов чувств, возбудимости нервов и мышц и т. п. Было установлено, что аналогичные изменения этих функций имеют место и у больных истерией, у которых и без погружения в гипноз наблюдаются такие симптомы, как сведение мышц, каталептическая гибкость суставов, полная бесчувственность некоторых участков кожи к болевым раздражениям. Поэтому Шарко пришел к выводу, что гипноз в целом есть не что иное, как разновидность истерического расстройства, и что это — болезненное состояние, подобное тому, которое иногда наблюдается в результате нервного потрясения, психического шока.

Рассуждая и дальше в таком же духе, естественно было признать, что каждый сеанс гипноза (а они проводились тысячами) умножает истериков, т. е. самым непосредственным образом наносит вред здоровью людей.

Против этой точки зрения на гипноз решительно возражал своим. Полемика между школами велась в острых, темпераментных тонах, исключавших какой-либо компромисс. Оспаривая основные положения Шарко, глава Нансийской школы Бернгейм восклицал: «Нет! Гипнотический сон не болезненный сон! Нет! Гипнотический сон не невроз, подобный истерии. Конечно, у загипнотизированного можно вызвать истерические проявления, можно развить у него настоящий гипнотический невроз, который будет повторяться в искусственно вызванном сне. Но эти проявления не обязаны своим происхождением гипнозу, они обусловлены внушением со стороны оператора или иногда самовнушением лица особенно чувствительного… Мнимые физические проявления гипноза — не что иное, как феномены психические; каталепсия, контрактуры и т. п. являются результатами внушения. Установить, что подавляющее число людей внушаемо, — значит исключить идею невроза… Сам сон есть результат внушения. Я утверждаю: никто не может быть усыплен против своей воли… Идея производит гипноз; психическое влияние, а не влияние физическое или флюидическое определяет это состояние»[33].

Несмотря на некоторые ошибочные положения теории Нансийской школы, она постепенно завоевывала все большее признание среди врачей и ученых. Вскоре взгляд Шарко, согласно которому гипноз может быть полезен лишь в отдельных, исключительных случаях, тогда как в общем он оказывает вредное, ослабляющее воздействие на нервную систему больного, был признан несостоятельным большинством врачей и исследователей.

Борьба между Сальпетриерской и Нансийской школами закончилась победой последней. Однако результаты этой победы оказались недолговечными и со временем нападки на гипноз возобновились с возросшей силой. Нам хотелось подчеркнуть в связи с этим, что, будучи очарованным умом и силой личности Шарко, Фрейд не мог не разделять его отрицательных взглядов на сущность гипноза.

Возвращаясь к стажировке Фрейда в сальпетриерской клинике, следует указать, что он сосредоточил свое внимание на изучении истерии — болезни, в то время весьма распространенной, но загадочной, непонятной и потому воспринимавшейся с некоторым недоверием, поскольку, как выяснилось, она вызывается мыслью или же психическими конфликтами. О функциональном происхождении болезненных нарушений при истерии (слепоты, глухоты, параличей и пр.) свидетельствовали клинические опыты Шарко, во время которых он с помощью гипноза вызывал, а затем и устранял параличи конечностей и мн. др. болезненные проявления, свойственные указанному недугу. Эти же опыты убедили Фрейда и в несомненной причастности сексуальной сферы к развитию истерии. Половая «озабоченность» истериков даже при их беглом обследовании всегда выступала на первый план. В ходе же экспериментов, проводившихся в Сальпетриере, у многих пациенток возбуждение «истерогенных зон» нередко вызывало сексуальные реакции, доходившие до оргазма.

Подобные зрелища, как оказалось, далеко не способствовали укреплению душевного равновесия молодого врача. Собственное здоровье Фрейда в этот период было не в очень хорошем состоянии: его часто мучили мигрени, приступы депрессии и неуверенности, и для того, чтобы поддерживать рабочий тонус, он нередко прибегал даже к небольшим дозам кокаина. В 1886 г. Фрейд, объясняя ухудшение своего самочувствия в этот период, характеризует его как неврастению, вызванную переутомлением, тревогами, волнениями последних лет.

Ко всему сказанному следует добавить, что первоначальная настороженность по отношению к гипнотическому лечению истерии значительно окрепла у молодого Фрейда в связи со случаем из врачебной практики его друга Йозефа Брейера. Именно он открыл так называемый катартический метод лечения, заключающийся в том, что с помощью воспоминаний в гипнозе и повторных переживаний больным прошлых событий вызывается разрядка патогенных эффектов с последующим выздоровлением.

Пациентка Брейера, выраженная истеричка, в ходе полуторагодичного лечения увлеклась молодым врачом и, когда узнала, что ее кумир хочет прекратить лечение, оказалась в акушерской клинике с «предродовыми схватками». Внушив себе беременность от Брейера, она приготовилась к мнимым родам. Брейер заявил, что его метод лечения является дьявольским, и, стремясь восстановить свое душевное равновесие, отправился с женой в Венецию.

Молодой 3. Фрейд, будучи в деталях посвящен в эту историю, был также поражен мощным эротическим зарядом, который, как ему казалось, таится в гипнотическом воздействии. Рассказав об этом в письме своей невесте Марте Бернайс, Фрейд получил ответ, в котором выражалась надежда, что она никогда не окажется в положении жены Брейера. На это Фрейд заверил Марту, что ей нечего опасаться, ибо, «чтобы такое случилось, нужно быть Брейером».

И действительно, Фрейд в данном случае не приукрашивал свой моральный облик. Он придерживался весьма суровых этических правил в личной жизни. Как утверждают его биографы, пережив в 16 лет первое платоническое увлечение Гизеллой Флюсс, он, по-видимому, до женитьбы (да и после нее) не имел никаких любовных историй.

Тем не менее судьба не преминула устроить Фрейду проверку его моральных устоев, подбросив ему случай, который ранее пережил Брейер. И хотя этот случай был несравнимо проще, именно он, по всей видимости, послужил «последней каплей», переполнившей «чашу терпимого отношения» к гипнозу, после чего Фрейд полностью отказался от использования этого лечебного средства и начал усиленно искать ему соответствующую замену, какой и явился впоследствии психоанализ.

Случай, о котором идет речь, произошел где-то не позже 1892 г. Имеется в виду тот достопамятный эпизод, когда одна из пациенток-истеричек во время лечебного сеанса недвусмысленно бросилась Фрейду на шею. Эту сцену сам он описывал так: «Однажды мне довелось пережить опыт, который в самом ярком свете доказал мне то, что я давно уже подозревал. В тот день я проводил сеанс гипноза с одной из наиболее податливых моих пациенток, с которой мне блестяще удалось связывать приступы болей с породившими их в прошлом причинами. Таким образом, я снял очередной приступ, и, когда затем разбудил больную, она бросилась мне на шею. Неожиданный приход одной из служащих избавил меня от неприятного объяснения, но с этого дня мы, с обоюдного согласия, прекратили гипнотическое лечение. Я был достаточно хладнокровен, чтобы не отнести этот инцидент на счет своей личной неотразимости, и мне казалось теперь, что я уловил природу мистического элемента, скрытого в гипнозе. Чтобы устранить или хотя бы избежать его, мне пришлось отказаться от гипноза»[34].

Теперь трудно судить, насколько эта реакция Фрейда была адекватной. Артисты, поэты, художники — эта категория служителей муз не только не бывает обделена вниманием женщин, но нередко подвергается с их стороны настоящим преследованиям. Не могут пожаловаться на отсутствие интереса (иногда весьма настойчивого) со стороны женщин и врачи — не только гипнотерапевты, но и хирурги, невропатологи и др. Всегда пользовались особой благосклонностью женщин мужчины так называемых «мужественных профессий» (моряки, летчики, геологи и пр.). Однако нам не известно ни одного случая, чтобы какой-либо певец, музыкант, поэт или моряк, космонавт, шофер сменил род своей деятельности из-за того, что в своей прежней рабочей профессии был шокирован чрезмерной женской притязательностью.

З. Фрейд около пяти лет (1887–1892) регулярно применял гипноз в своей лечебной практике. Затем он ограничил сферу его использования, а с 1896 г. совсем перестал обращаться к гипнозу как лечебному средству и лишь изредка прибегал к нему в целях эксперимента. Кроме вышеуказанных моментов эротического порядка Фрейд видел недостатки гипноза в том, что его истинная сущность непонятна, он не может применяться в широких масштабах из-за ограниченности гипнабельного контингента пациентов, и к тому же он подавляет свободу личности и маскирует те компоненты внутреннего сопротивления, анализ которых составляет главную часть психотерапевтической процедуры. В «Пяти лекциях о психоанализе» Фрейд замечал по этому поводу: «Когда я обнаружил, что, несмотря на все усилия, я могу погрузить в гипнотическое состояние лишь небольшую часть своих больных, я решил отказаться от этого метода»[35].

Вместе с тем, будучи от природы одаренным аналитиком, Фрейд увидел в гипнотических отношениях формирование определенной зависимости. Он существенно углубил и расширил прежнее понимание личностной зависимости, формируемой в гипнозе, сделав ее фундаментальным понятием психоанализа и дав ей название «трансфер». В системе психоанализа это понятие стало фундаментальным. Под трансфером понимается перенос на личность психотерапевта чувств, испытанных больным в прошлом по отношению к значимым для него людям: родителям или тем, кто их замещал (кормилица, воспитатель). Трансфер называется позитивным, когда происходит перенос чувства любви или привязанности, и негативным — в случае переноса чувства вражды или злобы.

Характерно, что трансфер — это безусловная и начисто лишенная искусственности реальность, открытие которой стало революционным переворотом в психотерапевтической практике, — позволяет, наконец, придать гипнотическому отношению личностный характер. В то же время, как это ни парадоксально, трансфер приводит к тончайшей форме взаимоотстранения врача и пациента, так как вводит между двумя участниками отношения как бы третье лицо, с которым пациент ранее контактировал (один из родителей, любимый человек и пр.). Таким образом, в процессе занятия психотерапией Фрейд обнаружил, что причиной текущей болезни могут быть желания и влечения, которые ввиду невозможности их реализации, вытеснены в подсознание и индуцируют оттуда на неосознаваемом уровне болезненные симптомы.

Отказавшись от гипноза, Фрейд начал создавать свой метод, который бы позволял, подобно гипнозу, возвращать сознанию те вытесненные в подсознание и часто забытые влечения и отношения, которые стали болезнетворными факторами. Для активизации самого процесса воспоминания Фрейд вместо гипноза использовал принцип свободных словесных ассоциаций. В этом заключалась суть психоанализа. Сеансы направляемого аналитиком ассоциирования длились часами, а весь курс такого лечения мог занимать несколько месяцев или даже лет. Все последующие годы были посвящены теоретическому осмыслению метода в психологическом, естественнонаучном и социокультурном планах.

Вместе с тем обвинение в «недемократичности», незаслуженно предъявленное Фрейдом гипнозу, послужило поводом к тому, что гипноз как метод психотерапии и в Западной Европе, и в США на долгие годы был полностью вытеснен психоанализом. Получилось так, что, оказавшись неожиданным детищем гипноза, психоанализ, окрепнув, все последующее время находился в крайнем отчуждении от своего «родителя» и часто относился к нему с откровенной враждебностью. Дело доходило до того, что член психоаналитического общества мог быть даже исключен из его рядов, если становилось известно, что в своей лечебной практике он применяет методы, связанные с явлениями гипноза.

Видный французский клиницист Леон Шерток отмечает, к примеру, что еще в 1980 г. ведущий психоаналитический журнал Франции опубликовал статью под тенденциозным заголовком «Гипноз мертв». «Нет сомнения, — пишет Шерток, — что коллеги из общества психоаналитиков Парижа и Франции всегда готовы поддержать эту сомнительную констатацию. Только эти два общества во Франции, признанные Международной ассоциацией психоаналитиков, являясь последней инстанцией и служа рупором ортодоксальности, устанавливают всеобщие законы и выносят вердикты. Поскольку гипноз объявлен ересью, вопрос о пересмотре данного вердикта даже не ставится, и считать его «умершим», несмотря ни на что, остается для них лучшим способом избежать подобного искушения»[36].

И все же с 60-х гг. XX в. повсеместно наблюдается заметное охлаждение не к гипнозу, а к традиционному психоанализу. С новой силой разгорается спор о том, что он собой представляет с теоретической точки зрения. Многие авторы доказывают, что это учение никогда не достигало безусловной целостности и не удовлетворяло естественнонаучным критериям. Все решительнее раздаются голоса, утверждающие, что психоанализ — это современный миф. И действительно, многочисленные попытки экспериментально подтвердить теоретические положения психоанализа заканчивались неудачей. Терапевтическая же его эффективность, по словам тех же критиков, объясняется действием Косвенного внушения, от которого не бывает свободен ни один метод.


Добротолюбие русского гипноза

Доброта русского человека свободна от сентиментальности, т. е. от наслаждения своим чувством, и от фарисеизма: она есть непосредственное приятие чужого бытия в свою душу и защита его, как самого себя.

Н. О. Лосский


В мировой истории развития методов психотерапии русскому гипнозу принадлежит весьма заметное место не только в связи с неоспоримыми научными достижениями, чисто технологическими разработками, но и с особыми гуманистическими традициями, сложившимися в данном виде врачебной деятельности. Правда, в последнее время социально-экономические трудности, возникшие в стране, создали угрозу девальвации тех огромных духовных наработок, которые были добыты самоотверженным трудом отечественных гипнологов более чем за столетний период.

Деструктивные тенденции, возникшие в последнее время в отечественной психотерапии и гипнологии в частности, характеризуются следующими проявлениями:

— снижением уровня профессионализма, вплоть до полного его игнорирования, когда практическая психотерапия нередко оказывается в руках у лиц, не имеющих врачебного образования;

— чрезмерной коммерционализацией установившейся системы психотерапевтических услуг;

— внедрением массовых сеансов психотерапии и «целительства» в виде радиотелевизионных и «стадионных» вариантов психотерапии;

— эклектическим заимствованием зарубежных методов и технологий психотерапии, труднопостижимых для сложившегося русского менталитета и часто неприемлемых для национального характера.

Надо полагать, что большинство перечисленных недостатков будет исчезать по мере оздоровления общей обстановки в стране. Что же касается вопросов заимствования зарубежных психотерапевтических технологий, то во все времена они решались далеко не однозначно. В силу особых условий исторического развития России, усвоение и адаптация иностранного опыта всегда играли немаловажную роль в формировании ее собственных научных и культурных критериев.

Размышляя над этой особенностью русского национального характера, видный отечественный социолог и философ Н. И. Кареев (1850–1931) усматривал в ней значительное преимущество. «Мы, — писал он, — берем ото всюду то, что считаем для себя пригодным, так как поставлены в необходимость комбинировать более разнообразные точки зрения, чем западные люди… наше историческое воспитание не позволяет нам коснеть на какой-нибудь односторонней точке зрения»[37].

Другой выдающийся отечественный мыслитель XX столетия И. А. Ильин (1883–1954), соглашаясь с «открытостью» русской культуры духа, вместе с тем, убежденно заявлял, что «Россия не есть пустое вместилище, в которое можно механически, по произволу, вложить все, что угодно, не считаясь с законами ее духовного организма. Россия есть живая духовная система со своими историческими дарами и заданиями»[38].

Не надо думать, что Россия в этом смысле представляет собой исключительное явление. Генетическая память, особенности национального менталитета свойственны каждому народу, и они обусловливают специфические формы его отношений к явлениям социальной действительности и духовной культуры.

Именно этот аспект проблемы взаимоприемлемости духовного опыта различных культур имел в виду известный швейцарский психолог и психиатр К. Г. Юнг (1875–1961), когда говорил о том, что йога для западного человека является малоэффективным методом психорегуляции, так как «раскол западного ума с самого начала делает невозможным сколько-нибудь адекватное использование возможностей йоги»[39]. Юнг объяснял это обстоятельство тем, что духовное развитие Запада шло совсем иными путями, чем на Востоке, а потому оно и создало, пожалуй, самые неблагоприятные условия для применения йоги.

Анализируя особенности становления и развития русской школы гипноза и психотерапии в целом, нельзя обойти вниманием типичную черту русского национального характера, о которой говорил энциклопедист «серебряного века» В. И. Иванов (1866–1949). «Основная черта нашего народного характера, — писал он, — пафос совлечения, жажда совлечься всех риз и всех убранств, и совлечь всякую личину и всякое голое украшение с голой правды вещей. С этой чертой связаны многообразные добродетели и силы наши, как и многие немощи, уклоны, опасности и падения. Здесь коренятся: скептический, реалистический склад неподкупной русской мысли, ее потребность идти во всем с неумолимо-ясной последовательностью до конца и до края, ее нравственно-практический строй и оборот, ненавидящий противоречие между сознанием и действием, подозрительная строгость оценки и стремление к обесценению ценностей»[40].

Подобная реалистическая позиция была всегда свойственна отечественным исследователям гипноза и гипнотерапевтам, не стремившимся рядить его в роскошные мистические одежды, а наоборот пытавшимся докопаться до его «чистой реальности» и именно в таком виде использовавшим его в качестве лечебного средства.

Несомненно, что склонность русских психотерапевтов к постижению «голой правды вещей» помешала безоговорочному принятию догматики фрейдистского психоанализа. Так, в одной из своих статей В. М. Бехтерев, основатель школы русского гипноза, дает следующую характеристику этому методу лечения: «…весь метод, по-видимому, не столько сложен, сколько затуманен его авторами», благодаря чему один из учеников 3. Фрейда, Задгер, откровенно признается, что по прослушивании теоретического курса Фрейда ему «понадобилось почти три года, чтобы преодолеть все затруднения». И далее: «Нельзя не заметить при этом, что процедура лечения требует иногда для окончательного успеха столько времени, что гораздо скорее и проще провести лечение по другим методам»[41].

Оценивая степень признания своего учения в России, 3. Фрейд писал в 1914 г.: «В России психоанализ известен и распространен; почти все мои книги, как и других приверженцев анализа, переведены на русский язык. Но более глубокое понимание психоаналитических учений еще не установилось. Научные вклады русских врачей и психиатров в области психоанализа можно до настоящего времени считать незначительными…»[42].

Не изменилось положение и с течением времени. Несомненный знаток психоанализа в России А. М. Эткинд констатировал, что книги Фрейда систематически переводились на русский язык с 1904 по 1930 гг., но в университетских курсах психиатрии и психологии они редко находили отражение.

Характерно, что широкая публика принимала психоанализ более охотно, чем русская философия и медицина. Так против фрейдовского подхода к патогенезу неврозов решительно выступал видный отечественный невропатолог Л. А. Даршкевич (1858–1925). Руководитель психиатрической клиники Московского университета В. П. Сербский (1858–1917), не отвергая в целом теории Фрейда, так же считал, что психоанализ придает чрезмерное значение сексуальной этиологии неврозов. Точно такое же отношение к психоанализу было и у другого известного отечественного психотерапевта Н. Е. Осипова, ученика К. Г. Юнга, встречавшегося и переписывавшегося с самим Фрейдом.

Весьма критически относились к учению Фрейда и русские философы. Так Н. А. Бердяев (1874–1948) упрекал создателя психоанализа в «философской наивности» и утверждал, что было бы ошибочно думать, что одним аналитическим методом можно глубоко познать внутреннюю жизнь другого, т. е. познать его истинное «Я»[43]. Психоанализ в том варианте, который развивал Фрейд, был неприемлем и для Б. П. Вышеславцева (1877–1954). Он прямо указывал на то, что Фрейдом был открыт «клад глубинной душевной жизни, но справиться с ним исследователь не сумел»[44]. С. Л. Франк (1877–1950), крупный религиозный теоретик и психолог, в одной из своих критических статей характеризует фрейдизм как философски бедное и примитивное мировоззрение, в котором «плоскость его рационалистических понятий неадекватна глубине и иррациональности открытого им духовного материала»[45].

Характерно, что не было ссылок на работы Фрейда и у таких властителей дум русского общества начала XX в., как Вячеслав Иванов, Василий Розанов, Андрей Белый. Теоретиков и творцов «серебряного века» интересовали те же вопросы, что и Фрейда, но ответы на них они давали иные. Весьма показательно и то, что такой известный интеллектуал и деятель искусства, как К. С. Станиславский, разрабатывавший вопросы взаимоотношения сознания и подсознания в творчестве актера, прямых ссылок на работы Фрейда не делал.

В заключение вышеприведенных суждений, характеризующих отношение отечественных авторов к теоретическим конструкциям психоанализа, целесообразно привести здесь соответствующие высказывания М. И. Буянова — известного современного российского психотерапевта и писателя-публициста. В одной из своих книг он пишет: «На заре психоанализа я, быть может и стал бы его приверженцем, но сейчас, в конце XX в., когда психоанализ исчерпал себя, когда вскрылись многочисленные бездоказательные фантазии в этой концепции, когда стало очевидно, что терапевтическая эффективность психоанализа очень низка, всерьез касаться его не стоит. Нынешние психоаналитики превратили в пародию то, что было заложено в учении Фрейда.

Бесконечные вариации на тему Эдипова комплекса, который в реальной жизни встречается очень редко, сведение всех сложных психологических процессов только к половому влечению, стремление навязать всем без исключения людям убеждение, будто истинной причиной их невзгод является дурное отношение к ним в детстве со стороны родителей — это и многое другое привели к упадку авторитета психоанализа среди психологов (среди медиков он никогда не пользовался популярностью). Его по-прежнему любят журналисты, артисты и философы, но только не специалисты по практической психологии»[46].

И пусть простит читатель злоупотребление цитированием, но нам кажется, что последующий текст очень точно характеризует состояние психоанализа в зарубежной и российской медицине: «Психоанализ, — продолжает М. И. Буянов, — не может объяснить все или даже значительную часть событий, в его силах приоткрыть завесу над очень редкими явлениями, встречающимися в основном среди богатых и извращенных натур главным образом в артистической среде… Большинство самозванных психоаналитиков, рекламирующих себя в средствах массовой информации на необозримых просторах бывшего СССР, это такие же шарлатаны и проходимцы, как 99 % так называемых народных целителей, не говоря об астрологах, которые в ста процентах являются жуликами»[47].

Размышляя над причинами отрицательного отношения к психоанализу в России, необходимо признать, что провозглашаемый им пансексуализм расценивался русским менталитетом как «бесстыдство современной эпохи» (Н. А. Бердяев), «демонизм» (С. Л. Франк), принижающий духовную сущность человека. Это связано с тем, что русские традиции, в том числе и врачевания, предполагали бесспорное главенство в человеческом естестве его «божьей искры» — души.

Именно поэтому деятельность русских врачей XIX — начала XX вв. отличалась неподдельным гуманизмом, который был характерен и для духовных подвигов преподобного Сергия Радонежского (1314–1392): «Строителем русской духовной культуры» называл Сергия Николай Константинович Рерих.

Большой заслугой Сергия Радонежского было возвышение авторитета христианских методов врачевания. Впечатляющим «чудом», совершенным Сергием, явилось исцеление бесноватого. А уже несколько лет спустя он пользовался «многомятежной славой» чудотворца-исцелителя. Во время своих многократных душенаставнических походов по Руси он исцелял, исправлял и поучал людей силой ощущаемой в себе благодати.

Прямым продолжением духовных достижений преподобного Сергия явились не только деяния последующих православных подвижников (Кирилла Белозерского, Нила Сорского и др.), но и многоплановая работа по психологическому наставлению верующих, проводимая духовниками-старцами. Монашеский институт старчества в России был, по существу, первой стихийно сложившейся системой психотерапии, основанной на христианских принципах миропонимания. Этому способствовало и то обстоятельство, что, «оберегая душу» верующих от зла, уже первые «духовные отцы» совсем неплохо постигли закономерности управления психикой. Сложная система психосоматической регуляции по «самособиранию естества человеческого», своеобразная психокоррекция и модификация состояний всегда была важнейшим элементом православной практики «умного делания» — достижения согласия разума со всеми силами человеческой природы.

Последним из известнейших православных врачевателей тела и духа верующих был протоиерей, настоятель Андреевского собора в Кронштадте Иоанн Кронштадтский (1829–1908). Это был своего рода российский «Николай Угодник», целитель и заступник, к которому обращались в беде и болезни, и он непременно помогал. «Немощи немощных носи и тако исполнишь закон Христов» — эти слова стали правилом всей его жизни.

Особенности отечественной психотерапии и всей русской медицинской традиции очень точно отражены в статье философа А. И. Ильина «О призвании врача». «Согласно этой традиции, — отмечает автор, — деятельность врача рассматривалась как дело служения, а не дело материального обогащения».

В значительной степени это объяснялось тем, что сама болезнь понималась не как отвлеченный диагноз, а как телесное и «душевно-духовное» страдание человека. Сама врачебная присяга, которую приносили врачи, основывалась на важнейших ценностях православия и воспринималась молодыми специалистами очень ответственно.

Надо сказать, что сегодня в России, когда психотерапия лишилась навязываемых ей ранее нормативных предписаний, отдельные врачи начинают возвращаться к богатому опыту христианских целителей и включают некоторые элементы православных обрядов в комплекс психотерапевтических воздействий при выполнении особо сложных вмешательств в психическую сферу больного (при алкоголизме, наркомании, сексуальным перверзиям и пр.)[48].

Начало российской научной психотерапии заложил выдающийся отечественный специалист по внутренним болезням В. А. Манасеин(1841–1901) своей работой «О значении психических влияний», вышедшей в 1877 г. Будучи профессором Санкт-Петербургской медико-хирургической академии, он собрал обширный материал, отражающий многостороннее влияние психических факторов на здоровье человека. Изданный им курс лекций явился первым существенным теоретическим вкладом в создание системы «психического лечения болезней» в русской медицине. В материалах лекций он справедливо отмечал, что «психический способ лечения играл большую роль в донаучной медицине и был предан забвению с развитием физических и лекарственных методов врачевания».

Основу влияния психических воздействий на тело человека он видел, прежде всего, в том, что «функция внутренних органов изменяется, когда внимание отвлекается от данной части тела, или напротив того, сосредотачивается на ней». Множество собранных и систематизированных автором примеров подобного рода представляли собой первичную фактологическую базу для создания теоретических основ психотерапии. В этой работе формулировались и важные положения о необходимости как можно более полного управления функцией внимания. Зрелый, культурный человек, по мнению автора, чаще всего вырабатывает в себе эту способность. «Люди замечательные своим умом, — писал Манасеин, — в удивительной степени обладают способностью по желанию менять направление своего внимания». И далее: «…Чем богаче у данного человека запас представлений, то есть чем разнообразнее его внутренний мир, тем и внимание его будет сильнее развито»[49].

В работе приводится множество фактов, свидетельствующих о том, что даже бесстрастная мысль, управляемая организованным вниманием, является мощным лечебным средством. Еще большее значение уделяется эмоциональной сфере, проявления которой могут вызывать как болезненные отклонения, так и положительный, оздоравливающий эффект. Свой вклад в разработку «психического лечения» ученый расценивал как действия человека, «ставящего вехи для обозначения того направления, в котором ляжет будущая широкая дорога». Настоящим же прологом к последующим работам уже чисто психотерапевтического и гипнотического планов служат провидческие слова В. А. Манасеина о том, что «состояние, известное под именем биологизированного или месмерического сна, заслуживает серьезного внимания представителей нашей науки, и врачи, которые… взялись за разработку этого темного вопроса, заслуживают нашей полной признательности»[50].

Интересно, что всего лишь десять лет спустя, 30 ноября 1887 г., на заседании Московского психологического общества высокопрофессиональный доклад на тему: «Гипнотизм и внушение» был сделан молодым отечественным гипнологом и психотерапевтом Ардалионом Ардалионовичем Токарским (1859–1901). А еще через четыре года он отмечал, что гипноз уже рассматривается как теоретически обоснованный психотерапевтический метод: «…В течение последнего десятилетия сделано очень много именно в смысле систематичности практического приложения гипнотизма, в смысле создания нового терапевтического метода… Изучение внушения открыло необыкновенно могучее влияние психических воздействий, которое может быть без всякого преувеличения поставлено наряду с воздействиями факторов физических, и пользование психическими влияниями стало задачей врача, что и дало вопросу надлежащую простоту и законченность»[51].

Заслуги Токарского перед отечественной психотерапией настолько весомы, что его научно-организационную деятельность в этой области следует описать более подробно.

Русская психиатрия конца XIX в. воспитала многих врачей, прославившихся своим исключительно заботливым, гуманным отношением к больным. Такими были основоположники отечественной психиатрии И. М. Балинский в Петербурге, С. С. Корсаков в Москве. Но даже и среди таких людей своей чуткостью, вниманием и любовью к больным выделялся А. А. Токарский. В то же время при всей своей душевной доброте и мягкости он был человеком огромной воли и непреклонного характера, самоотверженным борцом за действенность и гуманизм отечественной психотерапии.

Изучением гипноза А. А. Токарский занялся с первых же шагов своей врачебной деятельности. С 1889 по 1892 гг. он знакомился с клиниками и лабораториями, исследующими гипнотизм и вопросы экспериментальной психологии в Швейцарии, Берлине, Страссбурге, Париже. Слушал лекции Г. Гельмгольца, Ж. Шарко, В. Вундта, Г. Бернгейма, работал в Нанси и Сальпетриере. В 1893 г. защитил диссертацию, стал приват-доцентом при Московском университете. Он был первым, кто организовал и начал здесь чтение курса гипнотерапии и физиологической психологии. В результате его деятельности вокруг него сложилась большая группа учеников и последователей, которые своими работами обогатили школу отечественной психотерапии (Е. Н. Довбня, П. П. Подъяпольский, В. К. Хорошко, Б. А. Токарский и др.).

А. А. Токарский не принимал на веру ни одну из существовавших в то время точек зрения на сущность гипноза — ни школы Бернгейма, ни Шарко. На основании собственных наблюдений и опытов он пришел к заключению, что каждая из них страдает односторонностью. Важное же терапевтическое значение внушения Токарский усматривал в том, что гипнотический сон является средством успокаивающим и укрепляющим нервную систему в большей степени, чем сон обыкновенный.

А. А. Токарский указывал, что у гипноза как специфического терапевтического метода есть своя область применения — это пограничные состояния. Он доскональным образом проанализировал все тонкости вопроса о показаниях и противопоказаниях к применению гипноза и внушения. Огромную ценность, в том числе и для нынешних психотерапевтов, имеет разработанная Токарским система проведения внушений, а так же анализ причин неудачных случаев при гипнотизировании.

Если А. А. Токарского гипноз интересовал преимущественно как мощный психотерапевтический метод, то другого отечественного исследователя внушенных состояний своим — как интереснейший и очень важный общефизиологический феномен. Сущностью гипноза Василий Яковлевич Данилевский (1852–1939) заинтересовался еще в студенческие годы, и эта проблема занимала его всю жизнь.

Первые шаги этого ученого в науке были сделаны в тот период, когда явление гипноза еще не имело общепринятой теоретической трактовки. Последняя складывалась в течение всей жизни Данилевского, в том числе и при его непосредственном участии. Уже почти на склоне лет — в 1924 г. — он подвел итоги своих многолетних изысканий и размышлений по этому вопросу в монографии «Гипнотизм», во введении которой говорится: «В настоящее… время мы насчитываем уже целые сотни серьезных научных сочинений, написанных по вопросам гипнотизма, которому посвящен также целый ряд периодических изданий; число врачей и клиницистов, и физиологов, признающих уже его права гражданства в науке увеличивается чуть не с каждым днем»[52].

Начав изучение гипноза с экспериментов над нормальными лягушками, а затем над теми, у которых оперативным путем удалялись большие полушария мозга, он заметил существенные различия в их реакциях. У бесполушарных лягушек гипноз вызывался значительно труднее и дольше, чем у обычных, да и само состояние отличалось рядом особенностей — не так сильно снижалась чувствительность кожи и сохранялись рефлекторные двигательные реакции. Это дало основание утверждать, что снижение чувствительности и отсутствие произвольных движений, столь характерные для гипноза, вызваны воздействием больших полушарий и именно тормозящего характера.

Основные результаты работ Данилевского по исследованию гипноза у животных были изложены в его докладе «Единство гипнотизма у человека и животных», который был представлен на IV съезде Общества русских врачей в 1891 г. в Москве. Его данные опровергали взгляды на гипноз главы Нансийской школы Бернгейма, утверждавшего, что «гипноза нет, — есть только внушение». Данилевский неопровержимо доказал, что гипноз может быть вызван у самых различных животных и без внушения, поскольку словесная форма последнего может иметь место только у человека. Непреходящая же ценность монографии «Гипнотизм» состоит в том, что в ней собраны уникальные научные материалы, освещающие различные клинические и психофизиологические стороны исследуемого явления.

Подлинным организатором русской научно-клинической гипнологии и психотерапии явился психоневролог мирового масштаба Владимир Михайлович Бехтерев (1857–1927). Примечателен такой факт: только в труде «Объективная психология» упоминаются фамилии 42-х его непосредственных учеников, многие из которых в дальнейшем приобрели широкую известность.

Выдающиеся способности и исключительное трудолюбие молодого Бехтерева позволили ему двигаться в науке с необыкновенным успехом. В 21 год он заканчивает Петербургскую медико-хирургическую академию и уже в 24 года защищает докторскую диссертацию. В 27 лет Бехтерев совершенствовал свои знания за границей в лабораториях и клиниках всемирно известных ученых: физиолога Флексига и невропатолога Шарко. У последнего он в совершенстве освоил методы гипноза. В 29 лет он стал заведующим кафедрой душевных болезней в Казанском университете.

В широчайшем диапазоне его научных интересов, направленных на комплексное изучение человека, гипноз в течение всей его жизни являлся важнейшим лечебным и исследовательским методом. На руководимых им кафедрах (вначале в Казани, а с 1893 г. в Петербургской военно-медицинской академии) и в созданном им Психоневрологическом институте проводились специальные исследования физиологических механизмов гипноза и внушения, читался курс лекций по этим вопросам. Сам Бехтерев был прекрасным психотерапевтом и постоянно применял гипноз и внушение в собственной лечебной практике. Для воплощения идеи о комплексном изучении психики человека, им был создан в Санкт-Петербурге Психоневрологический институт, переименованный впоследствии в Институт мозга и психической деятельности.

Бехтерев неустанно пропагандировал многосторонние возможности психотерапии, систематически публикуя в медицинских периодических изданиях статьи, посвященные успешному применению гипноза в лечении различных заболеваний, с примерами из собственной лечебной практики. Одновременно он проводил огромную работу и по ознакомлению широких слоев населения с естественнонаучными представлениями о гипнозе и внушении, борясь с предрассудками и заблуждениями, существующими в отношении этого метода.

Причины, лежащие в основе мощного воздействия на людей словесного внушения, Бехтерев видел в снижении критических способностей в момент восприятия словесного или эмоционального стимула. Действие внушенной мысли на поведение и деятельность организма человека может оказаться непреодолимым именно в силу своей неподвластности критическому осмыслению. При этом ученый указывал, как часто внушение может играть и отрицательную, деструктивную роль в жизни людей. И все же при объяснении сущности гипноза В. М. Бехтерев отдавал предпочтение психологическим факторам и в меньшей степени — объективно-физиологическим механизмам.

Важный этап в развитии отечественной психотерапии связан с именем Константина Ивановича Платонова (1877–1969). Будучи непосредственным учеником В. М. Бехтерева и, по его словам, «духовным учеником» И. П. Павлова, он творчески использовал теоретические разработки своих учителей в области гипнологии и создал основы учения об экспериментальном гипнозе. Окончив медицинский факультет Харьковского университета, и работая ординатором клиники нервных и психических болезней, он получил научную командировку в Военно-медицинскую академию на кафедру психиатрии, возглавляемую в то время В. М. Бехтеревым. По совету последнего в 1912 г. он подготовил диссертацию, одна из глав которой была посвящена физиологическому механизму внушения в гипнозе. Эта работа явилась одной из первых, положивших начало объективному изучению высшей нервной деятельности человека с использованием методики условных рефлексов.

Получив докторское звание, К. И. Платонов возвращается в Харьков и проводит систематические научные исследования, раскрывающие физиологическую и лечебную действенность слова, речи человека. В 1930 г. им была опубликована небольшая книга «Слово как физиологический и лечебный фактор», тематическая основа которой стала по сути дела программой его научных исследований, продолжавшихся всю жизнь. Материалы этих работ составили впоследствии обширнейшую монографию, изданную под тем же названием в 1957 г., переизданную в 1962 г. и переведенную на многие иностранные языки.

Исследования К. И. Платонова, а так же работы его многочисленных сотрудников и последователей в России и за рубежом положили начало психосоматическому направлению в медицине. Он существенно активизировал интерес медицинских специалистов к вопросам гипноза, внушения и психотерапии. В его работах было убедительно показано, что словесные раздражители в силу их исключительной физиологической и социальной значимости занимают в системе высшей нервной деятельности человека совершенно особое место. Слово заменяет, отражает и обобщает смысловое значение конкретных раздражителей внешней и внутренней среды. Вместе с тем, оно служит так же важным средством, необходимым для создания сложной системы психотерапевтических воздействий, способствующих устранению функциональных нарушений процессов высшей нервной деятельности и формирования взамен их нормальных динамических структур.

Теоретические воззрения К. И. Платонова на слово как на физиологический и лечебный фактор были положены в основу разработанной им методики лечения реактивных состояний, невроза навязчивых страхов, психосоматических заболеваний. Под его руководством психоневрологом И. 3. Вельвовским в сотрудничестве с акушерами В. А. Плотичер и Э. Л. Шугом была разработана система психопрофилактики болей при родах, длительное время применявшаяся у нас в стране и за рубежом. Оценивая успехи отечественной гипнологии, он еще в начале своей деятельности отмечал, что «в разрешении вопроса о природе гипноза мы можем с гордостью сказать — опередили Запад»[53]. Возвращаясь к этой оценке сегодня, можно найти немало аргументов в пользу того, что благодаря работам Константина Ивановича она во многом остается справедливой и 70 лет спустя.

Перу К. И. Платонова принадлежит свыше 50 печатных трудов. В целом его научно-исследовательская, литературная и педагогическая деятельность оставила глубокий след в формировании научного мировоззрения общественности на сложные вопросы психической деятельности человека и психотерапии, в частности.

В 50-70-х гг. в нашей стране существовало несколько школ, успешно продолжавших исследования гипноза. Школы клинической гипнологии были представлены именами таких ученых, как В. Н. Мясищев в Ленинграде, М. П. Кутании в Саратове, И. 3. Вельвовский в Харькове, В. Е. Рожнов и М. С. Лебединский в Москве.

Говоря о направлениях отечественных психотерапевтических школ последних десятилетий, следует назвать патогенетическую психотерапию, разработанную В. Н. Мясищевым и его учениками из психоневрологического института им. В. М. Бехтерева. Существенный вклад внесла активирующая психотерапия С. И. Консторума, главной задачей которой являлась активизация собственных нервно-психических и волевых резервов больного для активного противодействия болезненной симптоматике и включения больного в трудовую деятельность.

Существенный шаг в сторону повышения действенности лечебного внушения был сделан В. Е. Рожновым в связи с разработанным им методом эмоционально-стрессового гипноза. Впервые использованный при комплексной терапии алкоголизма, этот метод впоследствии положительно себя зарекомендовал при лечении не только многих психосоматических нарушений, но и отдельных форм психических заболеваний.

Представление о стрессогениях (состояниях, вызванных острыми эмоциональными переживаниями) в их диалектическом двуединстве патогенного и лечебного компонентов, положенное в основу концепции об эмоционально-стрессовой терапии, показало, что достигающий своих целей психотерапевтический процесс не может быть пассивным успокоением больного, только охранительно-щадящим влиянием на него. Эмоционально-стрессовая психотерапия, апеллирующая, в первую очередь, к сфере эмоций, затрагивает, волнует, «потрясает до основ», чем создает благоприятную перестройку личности больного. Как отмечает В. Е. Рожнов, при формировании основных положений метода были частично использованы критически переосмысленные идеи Г. Селье о стрессе как генерализованном адаптационном синдроме, согласно которым «полная свобода от стресса означает смерть» и, таким образом, стресс закономерно должен использоваться для лечебной активизации организма. Эмоционально-стрессовая терапия, помимо утвердившихся гипносуггестивных, аутогенных и других привычных методик включает в себя и принципы эстетотерапии, музыкотерапию, драматическое искусство, библиотерапию и мн. др. из арсенала культуры и творчества.

Достаточно полное представление о состоянии и тенденциях развития отечественной гипнотерапии дают материалы коллективного труда «Руководство по психотерапии» (Ташкент, 1985), в подготовке которого приняли участие 35 специалистов-гипнологов. На страницах этого издания получили отражение многочисленные аспекты психотерапии, начиная с нередко продуктивных подходов в народном целительстве и заканчивая богатым арсеналом методов современной медицины.

К весьма заметным научным событиям в отечественной медицине следует также отнести и сравнительно недавнюю публикацию[54], выдержанную в лучших издательских традициях российской академической науки.


Эриксон: гипнотизер милостью Божьей

Фактически, транс — это естественное состояние, которое испытывал каждый.

М. Эриксон


Исключительные изломы судьбы иногда ставят человека перед необходимостью совершить жизненный подвиг, чтобы самоосуществиться в личностном плане. Справляются с этой задачей только гиганты духа. Именно такого рода обстоятельства определили жизнь и масштабность врачебной и научной деятельности Милтона Эриксона (1901–1980) — психолога, доктора медицины, президента и председателя многих научных обществ, выдающегося гипнотизера, вынужденного передвигаться и работать в инвалидной коляске. Тем не менее интеллектуальный труд Эриксона в психотерапии бы посилен далеко не каждому физически здоровому человеку и лежит на грани медицины и искусства, науки и поэзии.

Милтон Эриксон родился в маленьком шахтерском городке на западе Соединенных Штатов Америки в начале прошлого столетия. Его психическое становление в детстве существенно отличалось от развития обычных детей. От рождения он был лишен цветоощущения; не различал звуки по их высоте, и воспроизвести даже самую простую мелодию для него было делом совершенно невозможным. Но и это еще не все. Отмеченные нарушения стали причиной трудного формирования навыков чтения — недостатка, известного в педиатрии под названием дизлексии. В 17 лет, кроме того, он перенес приступ полиомиэлита и выздоровел полностью, благодаря единственно лишь разработанной им самим программе реабилитации. Практический вывод, который он сделал в это время сам для себя, состоял в том, что человек может научиться преодолевать трудности в жизни.

Размышляя об этой поре своего личностного становления, и вспоминая о тягостных впечатлениях периода тяжелой болезни Эриксон говорил: «У меня было огромное преимущество перед другими. Я болел полиомиэлитом и был полностью парализован, а воспаление действовало так сильно, что ощущения были также парализованы. Я мог двигать глазами и слышать. Мне было очень одиноко лежать в кровати, будучи не в состоянии двигаться и только смотреть по сторонам. Я лежал в изоляции на ферме, где кроме меня были семь моих сестер, брат, двое родителей и сиделка. Что я мог сделать, чтобы хоть как-то развлечь себя? Я начал наблюдать за людьми и всем, что меня окружало. Я скоро узнал, что мои сестры могут говорить "нет", имея в виду "да", подразумевая в то же самое время "нет". Они могли предложить одна другой яблоко и взять его обратно. Я начал изучать невербальный язык и язык движений тела»[55].

Уже заканчивая медицинский факультет, Милтон Эриксон попал на сеанс гипноза и сразу же понял, что это тот лечебный инструмент, при использовании которого полностью раскроются его преимущества: способность к исключительной наблюдательности и дар общения. Позже они действительно послужили главными составляющими его непревзойденного мастерства гипнотерапевта. После прохождения курса Висконсинского университета Эриксон завершил свое медицинское образование в Центральной больнице штата Колорадо, где ему был вручен диплом врача. Тогда же он получил и диплом психолога. Пройдя специализацию в больнице штата Колорадо по лечению психопатий, он перешел на работу в больницу Род-Айленда.

В 1938 г. Эриксон поступает на работу в Уорчестерскую государственную больницу штата Массачусетс, где становится главным психиатром службы исследований. Через четыре года он переезжает в Элоизу, штат Мичиган, где занимает должность директора лаборатории психиатрических исследований и подготовки персонала в больнице Уэйна и, кроме того, ведет занятия по психиатрии со студентами и аспирантами медицинского колледжа Уэйнского государственного университета. В тот же период он преподает клиническую психологию в Мичиганском государственном университете в Ист-Лансинге. Эриксон являлся членом Американской Ассоциации психиаторов, Американской Ассоциации психологов, а также Американской Психопатологической Ассоциации. Кроме того, он был членом многочисленных обществ медицинского гипноза в Европе, Латинской Америки и Азии. Он был также основателем и президентом Американского Общества клинического гипноза и редактором журнала, издаваемого этим обществом. В 1948 г. в связи с ухудшением здоровья он переезжает в штат Аризону, где вскоре у него появляется обширная частная практика.

После 1950 г. его профессиональная жизнь включает в себя как частную практику в Финиксе, так и постоянные разъезды по Соединенным Штатам и всему миру с целью проведения многочисленных семинаров и консультаций. В те же пятидесятые годы он гипнотизировал известного писателя Олдоса Хаксли и сотрудничал с ним, занимаясь исследованиями измененных состояний сознания. Маргарет Мид — видный американский этнограф, училась у него свыше сорока лет и фактически стала членом Общества клинического гипноза. В 1952 г., к примеру, Эриксон был активным участником конференций в Мэйси, на которых такие авторитеты как Грегори Бэйтсон, Маргарет Мид и видный психоаналитик Лоуренс Кьюби обсуждали проблемы, заложившие основы кибернетики.

И все же большинство неспециалистов и даже многие психотерапевты никогда не слышали о нем, и когда упоминалась фамилия Эриксон, они обычно спрашивали: «Да, конечно, это Эрик Эриксон?», имея в виду другого известного американского психолога, автора книги «Детство и общество».

Следует отметить, что в США теоретические воззрения в вопросах гипноза в годы, когда Эриксон получал медицинское образование, характеризовались крайним эклектизмом. Гипноз в том виде, в каком он был широко распространен в Европе со времен Месмера, Америке был мало известен. В кругах психологически ориентированных специалистов он считался чем-то вроде синтеза психоанализа с буддизмом, быстро выводящего на уровень низшего сознания, и назывался «управляемой медитацией». Некоторыми авторами он даже именовался «астральной проекцией» и считался путешествием отдельно выделенного «Я» вне тела.

Вся психология и психиатрия того времени базировалась на конструкциях психоаналитического учения, в котором к тому же искусственно аргументировалась какая-то глубинная ненависть к явлениям внушения и гипноза. Поэтому в США внушенный сон вначале применялся лишь зубными врачами в качестве обезболивающего средства.

Однако уже в 1958 г. условия использования гипнотерапии были уточнены в докладе комиссии Американской медицинской ассоциации (А.М.А.). В нем отмечалось: «Обучение дисциплинам психодинамической психологии и психиатрии существенно необходимо для понимания феноменов гипноза… Использование гипнотических приемов в терапевтических целях предоставляется тем, кто по своей теоретической и практической подготовке удовлетворяет всем требованием, необходимым для установления полного диагноза болезни, подлежащей лечению. Гипноз должен проводиться только врачами, отвечающими этим условиям, и при всех обстоятельствах не должен никогда быть единственным методом терапевта»[56].

В 1960 г. А.М.А. разработала планы преподавания гипноза, которые обсуждались на собрании представителей 22 медицинских школ США и Канады. С этого времени в Америке гипноз является предметом обучения на медицинских факультетах, на уровне университетского и постуниверситетского образования.

Пионерские открытия Эриксона в области гипноза связаны с основным видом его врачебной деятельности — психотерапией и касаются, главным образом, прикладных методических сторон управления суггестивным процессом. Эриксоновский гипноз полностью отказался от таких внешних атрибутов внушения, как «орлиный взгляд», стеклянный шарик, звучащий метроном, пассы и мн. др., и переключился на работу с интрапсихическим состоянием и поведением пациента. Эту свою позицию выдающийся психотерапевт объяснял тем, что можно научиться «надежным» приемам гипнотизирования, но нельзя познать заранее надежные, раз и навсегда заданные методы формирования транса, с помощью которых можно было бы всегда справляться со всеми гипнотическими явлениями и психологическими реакциями на эти явления. Эриксон полагал, что духовный рост и развитие человека бывают нарушены и направлены по ложному пути множеством причин, и задача психотерапевта как раз и заключается в том, чтобы вернуть его на собственный «истинный путь» и закрепить его движение в правильном направлении. Именно поэтому гипноз рассматривался Эриксоном как система подходов, «набор процедур», психических алгоритмов, которые можно использовать для того, чтобы получать нужные измененные состояния сознания. Конкретное же поведение врача с конкретным больным обусловливается индивидуальными особенностями последнего.

По этой же причине у Эриксона не было «неподдающихся» пациентов. Он очень внимательно наблюдал за поведением гипнотизируемых и, в зависимости от реализации внушений в сеансе, выбирал наиболее подходящие формы суггестивных воздействий. Эриксоновский гипноз означает развитие навыков гипнотизера до такой степени, что появляется возможность вводить человека в транс в ходе разговора, где даже не упоминается слово «гипноз».

Еще одним моментом, повышающим эффективность эриксоновского гипноза, является многообразное использование мысленных образов в качестве суггестивных раздражителей. Важность этого рода воздействий сам Эриксон часто характеризовал словами: «Гипноз — это передача образов». Имелось в виду, что образы постоянно управляют нашей жизнью.

Карл Прибрам, нейрофизиолог из Стенфордского университета, ввел в употребление термин «образы достижения» и выдвинул идею, что человеческая психика организует себя в соответствии с глубинными образами достижения, определяющими направления жизни и деятельности человека. Как правило, эти глубинные образы отличаются высокой устойчивостью. Они могут меняться только в двух типах ситуаций: в состоянии релаксации, когда внимание бывает направлено внутрь себя, или же в процессе ритмического движения (танцы, ходьба, бег). Именно эту важную закономерность учитывает эриксоновский гипноз, задавая такие физиологические состояния, в которых человек получает возможность создавать новые образы достижения, что в свою очередь, позволяет ему по-иному направлять свою жизнь, чтобы самоосуществиться в мире дезорганизации и стресса.

К сфере образных воздействий Эриксон относил соответствующие мыслеформы не только бытийного, но и поэтического плана, напоминая о том, что поэзию человек воспринимает не только умом, но и переживает телом (соматически). Именно поэтому его терапевтические метафоры, речь о которых пойдет ниже, отличаются своеобразной поэтичностью.

Немалой заслугой Эриксона является и то обстоятельство, что он первый обратил внимание на большие терапевтические возможности «малых» (поверхностных) форм гипноза, которые он обозначал как транс. В гипнологии традиционного направления у некоторой части практикующих психотерапевтов бытовало мнение, что лучший лечебный эффект дают более глубокие стадии гипноза. Эриксон на примерах обширнейшей практики показал высокую коррекционную эффективность даже поверхностных форм внушенного сна, наибольшим проявлением которых является так называемая гипотаксия (по терминологии К. И. Платонова).

Транс, согласно Эриксону, является тем состоянием, которое облегчает любое обучение и в наибольшей мере способствует принятию желаемого изменения. Речь идет не о внушенном дремотном состоянии. Фактически транс — это одна из форм естественных состояний, хорошо знакомых каждому человеку (мечтания, медитации, молитвы).

Говоря об истоках нетрадиционных гипнотехнологий Милтона Эриксона, прежде всего следует отметить здесь положительную роль теоретических взглядов Л. Къюби — психофизиологически ориентированного психоаналитика. Именно после совместной работы с ним, считает Л. Шерток, Эриксон разработал оригинальные методы психотерапии, которые опирались не только на психоанализ, терапию обусловливания, обучения, но и на множество других, самых разнообразных психотехник.

Теоретические взгляды Кьюби, творчески использованные в практической работе Эриксона, касались в основном придания приоритетного значения сенсомоторным, соматическим аспектам в механизмах гипноза по сравнению с чисто психологическими факторами, участвующими в этом процессе. С этой точки зрения формирование гипнотического состояния рассматривается в виде последовательной деструкции регуляторных механизмов, определяющих отношение гипнотизируемого с окружающей средой. Таким образом, происходит постепенная изоляция субъекта от всех источников возбуждения, кроме гипнотизера, то есть частичная «дезафферентация».

Важно, что гипнотизируемый субъект воспринимает словесные внушения гипнотизера так, словно они исходят не от какого-то постороннего лица, а от него самого[57]. Большую роль в технологиях гипнокоррекции Эриксона играли высказывания Кьюби об аналогии процессов гипноза и сенсорной депривации, и что гипноидные состояния можно вызывать путем одних лишь сенсомоторных манипуляций, в том числе и в области актуализируемых представлений. Путем селекции внушаемых сенсорных реакций (или, что то же самое, их торможения) в сознание «допускается» только та информация, поступающая из внешней среды, которая не противоречит логике общей суггестивно «конструируемой» обстановке.

Именно в этом положении гипнотизируемый уже бывает не способен отличать действительный внешний мир от своих собственных представлений. Ведь любое достаточно интенсивное воспоминание несет на себе отпечаток реальной действительности. И этот принцип был очень продуктивно использован в приемах гипнотизирования, практикуемых Эриксоном. Для того чтобы ввести субъекта в транс, он просил его вспомнить хорошо запомнившийся случай естественного пребывания в «дремотном», «просоночном» состоянии.

И наконец, главной особенностью эриксоновского гипноза является замена традиционных формул словесных внушений рассказыванием историй, навеянных проблемой данного больного. Именно рассказывание «обучающих историй» (термин Сиднея Розена) составляло один из главных элементов психотерапии Эриксона, в которой метафора заменяла прямолинейное словесное внушение. Более того, его обучающие истории не содержали необходимых интерпретаций, и были рассчитаны на продуктивность собственной психической работы в виде инсайта.

В предисловии к книге Д. Гордона «Терапевтические метафоры» его автор Р. Бендлер, отмечая большую психологическую и лечебную действенность метафоры, пишет: «Как в письменной истории, когда она возникла, так и в мифах, ведущих в самые далекие и сокровенные глубины воспоминаний человека о своем опыте, метафора использовалась как механизм, при помощи которого передавались и развивались идеи. Шаманы, философы, проповедники — все они в сходной манере интуитивно сознавали и использовали мощь метафоры, начиная с известной аллегории с пещерой у Платона и кончая учением Дона Хуана, метафора всегда присутствовала в них как средство изменения людей и воздействия на их поведение»[58].

Для слушателя, внимание которого поглощено рассказом, внешний мир исчезает. По мере того как интерес все больше привлекается к истории, его взгляд обращается внутрь и окружающая реальность перестает для него существовать. В очень далеком 1794 г. девятилетнему мальчику делали хирургическую операцию по удалению опухоли. Поскольку обезболивающих медикаментов в то время еще не было, оперируемого пытались отвлечь, рассказывая такую увлекательную историю, что, как вспоминал он впоследствии, совершенно не чувствовалось боли. Через 18 лет этот мальчик принес издателю придуманную им сказку «Белоснежка», подписанную — «Якоб Гримм». Такова власть очарования мастерским рассказом.

И все-таки, терапевтические метафоры Эриксона — это продукт американской традиции юмора, захватывающего сюжета и блестящего остроумия, ярчайшим представителем которых был Марк Твен. Ведь его новеллы носили не только развлекательный, но и своеобразный «терапевтический» характер.


В последние годы своей жизни рассказывание обучающих историй для Эриксона стало основным приемом, который он использовал как для различного рода психологических коррекций, так и для лечения. Понятно, что услышанная житейская история в качестве своеобразного психологического воздействия активизирует гораздо большее число ассоциативных связей коммуникативной системы, чем прямое словесное внушение того же плана. К тому же последнее часто сопровождается еще и проявлениями контрвнушения.

Считается, что истории создают эффект резонанса: слушая рассказ о чем-либо, пациент обязательно припоминает подобные случаи из своей жизни, идентифицируется с действующим лицом услышанного события. Это открывает прямой доступ к нужным психическим механизмам пациента. Анализ многочисленных историй, которые Эриксон рассказывал своим пациентам, показывает, что в самом общем виде их можно подразделить на три группы, в которых посредством соответствующего сюжетного хода выполнялись следующие терапевтические действия:

— давались описания естественных форм транса, свойственных человеку;

— раскрывались внутренние резервы личности в целях активизации психических механизмов научения;

— характеризовались способности, которыми человек владеет, и, следовательно, может использовать в целях коррекции своих недостатков.

Следует, однако, отметить, что в целом оправданный и рациональный метод обучающих историй получил неожиданное развитие в книге Дэвида Гордона «Терапевтические метафоры» в виде притязания на самостоятельный вид психотерапии. В весьма сдержано написанном предисловии к данной работе Р. Бендлера говорится о том, что «практические знания в этой книге маскируются под видом приятного чтения; их можно увидеть, услышать, почувствовать, но что гораздо важнее, их можно использовать». Думается, что своеобразие стилистики и композиции данной книги как раз существенно осложняет в ней поиск практически полезных сведений, лишний раз убеждая, что лучшее нередко бывает врагом хорошего.

Несмотря на то что некоторые гипнотехнологии Эриксона оценивались специалистами далеко не однозначно, после смерти он из противоречивой фигуры в терапии превратился в образ психотерапевта, вызывающий однозначное восхищение. И так же, как в свое время Фрейд, он приобрел статус культовой фигуры со множеством почитателей, собирающихся на форумы Общества Друзей Эриксона, созданного в его честь.

Многие научно-практические разработки, методы и исследовательские идеи Эриксона оказались достаточно плодотворными и дали начало развитию ряда совершенно новых психотерапевтических технологий.

У американцев почему-то не привился термин «гипнотизировать». Они выражаются более высокопарно: «наводить гипнотический транс». Также замысловато у них принято называть и соответствующих врачебных специалистов. К примеру, ученик Эриксона — доктор психологических наук Стивен Хеллер, гипнолог и клинический психолог, в научно-практических кругах медицинских работников 70-х гг. был известен в качестве преподавателя и тренера эриксоновского метода и своего собственного метода «бессознательной перестройки».

На своем семинаре «Клинический гипноз: инновационные техники» Хеллер одним из первых представил то, что впоследствии стало известно под названием «эриксоновской психотерапии». Впоследствии он прославился под именем «Колдуна», став «тренером тренеров» и проводя семинары для практикующих врачей и клиницистов. Кроме того, он проводит большую научно-просветительскую работу, будучи частым гостем на радио и телевидении.

Активизации интереса в обществе к лечебной и научной деятельности Эриксона способствовали публикации работ и другого его ученика — Джона Хейли, учившегося у него 17 лет и ставшего лидером в области семейной психотерапии[59].

Однако ближе к нашему времени идеи Эриксона широко распространили в своих работах и на практических семинарах Ричард Бэндлер и Джон Гриндер. Их подвижническая работа состояла в том, что в 70-х гг. они вместе проанализировали психотехнологии выдающихся психотерапевтов: Фрица Перлза — основателя гештальт-терапии, Вирджинии Сатир — семейного терапевта и Милтона Эриксона — создателя нетрадиционных методов гипнотерапии. Бэндлеру и Гриндеру удалось вскрыть своеобразие индивидуальных психотехнологий вышеуказанных авторов, и в результате была создана изящная модель быстродействующих психических воздействий, названная нейролингвистическим программированием. Надо сказать, что также как и совершенно оригинальное название метода, набор и конструктивные особенности его психотехнологий представляют собой полностью новую разработку в данной области терапии.

Глава 2 ГИПНОГЕННАЯ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ

Люди только потому считают себя свободными, что свои действия они осознают, а причины, которыми эти действия определяются, не знают.

Б. Спиноза


Принято думать, что гипноз и явления внушения представляют собой лишь «продукт» произвольной психической деятельности человека, который может быть получен в специально задаваемых для этого условиях. Задача настоящей главы — показать, насколько глубоко и многообразно проникнута гипноидными состояниями и суггестивно обусловленными действиями и мыслями наша обычная повседневная жизнь. По существу все межличностные отношения людей строятся по принципу психологической взаимоиндукции (т. е. — взаимовнушения), в процессе реализации которой роли индуктора и субъекта индукции далеко не всегда определены однозначно, а нередко бывают связаны с действием временных ситуативных факторов, часто меняющихся даже в ходе общения.

Но гипноз — это не только процесс взаимодействия двух лиц или группы людей. Особые формы этого явления свойственны и для разнообразных типов человеческого одиночества. И несомненно, что по своей важности по отношению к психическому здоровью и самочувствию человека эти трансовые явления требуют значительно больше внимания со стороны исследователей, чем им уделялось до настоящего времени.

Дело в том, что состояния одиночества, а также весь период суток, которому свойственно доминирование «ночной психики», — это время жизненного самопрограммирования и перепрограммирования личности. И эти процессы могут проходить как положительно, так и отрицательно в зависимости от специфики жизненных обстоятельств и самочувствия индивида.

Функционирование человека как информационной системы, имеет ту особенность, что в период бодрствования, в состоянии рабочего возбуждения повышается его статус как генератора внешне направленных внушений. Наоборот, падение психической активности субъекта снижает степень его алгоритмизационной упорядоченности и информационной силы, и он становится преимущественно приемником внушений. И, что особенно важно, в этом состоянии могут прочно фиксироваться не только посторонние суггестии, но и свои собственные, навеянные различного рода опасениями, страхом, «дурными мыслями». Особую роль в этих негативных процессах может сыграть наше обычное бытовое зеркало — об этом говорится подробно в соответствующем разделе.

В современной психологической литературе, пожалуй, впервые ставится вопрос о гипногенной природе радости. Именно на этом «позолоченном поводке» жизнь старается провести каждого из нас через все свои «зоны повышенного риска». Для многих этот прием сомнительного свойства заканчивается относительно благополучно, но, к сожалению, ослепляющий блеск «поводка радости» для многих смертных оказывается непосильным испытанием и заканчивается алкоголизмом, наркоманией, необузданностью сексуального поведения.

В настоящее время несколько многообещающих гипносуггестивных методов осуществляют экспериментальный прорыв в исследовании природы базовых явлений психики. Речь идет о психологических аспектах пространственных восприятий, непосредственно отражающихся на самочувствии человека, а также о возможности формировать временные модели жизни конкретного человека. Материалы данной главы дают представление о трудностях первых экспериментальных подступов с использованием гипноза к фундаментальным явлениям природы: времени и пространству. Но результаты, полученные в этом направлении исследований, вселяют несомненный оптимизм, даже при самом критическом к ним отношении.

Совершенно неожиданные аспекты гипногенного воздействия объектов и явлений окружающей действительности на психику человека складываются в связи с широкой технизацией современного общества. Так, в ряду технических средств, ставших неотъемлемой принадлежностью нашего жизненного уклада, важное место принадлежит персональному автомобилю. Внося массу неоспоримых преимуществ в наш быт, этот вид транспорта при определенных режимах движения может приобретать свойства своеобразного стимулятора гипноидных состояний, снижая уровень бодрствования водителя до опасных значений, чреватых аварийными ситуациями.

Актуальность данной проблемы, имеющей непосредственное отношение к непрерывно растущим показателям дорожного травматизма, не подлежит сомнению. Тем не менее в гипнологической литературе этот вопрос исследуется впервые и, надо полагать, результаты его обсуждения окажутся полезными для соответствующих специалистов.

Заключается глава материалами, характеризующими глубинную гипнотическую природу крупномасштабной социальной реальности, какой является всякая война.

Опасность такого рода тотальных форм деструктивного гипноза в наше время многократно возрастает, поскольку еще никогда не было столь действенно массовое внушение, никогда еще политики-манипуляторы не располагали столь развитыми, сконструированными на основе последних научных достижений агитационными технологиями, не пользовались столь вездесущими средствами массовой информации, как в наши дни.

Война, представляя собой проявление инстинкта борьбы, направленного против собратьев по виду, тем не менее всегда способствовала сохранению продуктивных систем человеческого сообщества. Однако так было до тех пор, пока мощность используемого в войнах оружия не доходила до пределов, грозящих тотальным уничтожением жизни. Последнее обстоятельство делает «внутривидовую агрессию» совершенно неприемлемой и требует неотложного и коренного пересмотра тех, все еще популярных психологических установок, которые и сегодня могут служить поддержкой этому страшному виду массового гипноза.


Великий «гипнотизер» зеркало

У каждого зеркала есть свой мир, особенный.

В. Я. Брюсов


В одном из древнегреческих мифов содержится весьма любопытная аллегория, в которой зеркало оказалось связанным не только с возникновением человечества, но и с повседневной регуляцией его психических и телесных функций. Упомянутая история началась с жестокого конфликта, случившегося между Вакхом (Дионисом) и Титанами.

Вакх был сыном царя богов Зевса и дочери фиванского царя Кадма Семелы и на олимпийском уровне олицетворял материальное начало низшего земного уровня. На правах устроителя земных сфер, он являлся законным повелителем «богов первого поколения» — Титанов («Богов стихий»), воплощавших идеи в конкретные материальные формы на земном плане. Однажды, позавидовав близости сына Зевса к своему отцу, Титаны решили убить его, а для того, чтобы завлечь Вакха в материальный мир, заставили его смотреться в зеркало. Видя свое изображение в зеркале, Вакх принимает его за свое подобие и, следуя своему боготворческому призванию, одушевляет его, вследствие чего оказывается в «мире иллюзий» — низшем материальном мире, сотворенном богами стихий. Здесь Титаны разрывают Вакха на куски и съедают. Только его сердце было спасено богиней Афиной Палладой, и это обстоятельство позволило ему воскреснуть во всей своей прежней красе. Демиург Зевс, разгневанный преступлением Титанов, поразил их молнией, а оставшийся от них пепел, в котором содержались частицы Вакха, использовал для создания человеческой расы.

Приходится лишь удивляться, с какой поразительной точностью эта древнейшая аллегория отразила сложнейший комплекс явлений, связанный с выражением вакхических черт характера в психическом облике человека и с многоплановой ролью зеркала в его жизни, тайны которой только начинает постигать современная наука.

Первым и наиболее очевидным следствием, вытекающим из этого мифа, следует признать тот факт, что каждый из смертных действительно носит в себе частичку эмоционального начала Вакха, и это обстоятельство доставляет ему не только радости.

Второй момент, обусловленный наличием в душе человека «частицы Вакха», проявляется способностью сохранять ясность души в процессе самопознания, постигать и корректировать в соответствии с требованиями реальной действительности свою индивидуальную натуру.

И третий момент, который непосредственно относится к теме данного раздела, связан с унаследованной человеком от Вакха способностью воплощать идею в конкретную материальную форму. В нашем случае это и есть повседневный гипноз, в котором отвлеченная мысль, желание человека в виде «вакхической идеи» оказывает на воспринимаемую в зеркале собственную телесную оболочку непрерывное и мощное «оживляющее» влияние.

В основе психической действенности зеркала лежат два природных явления: во-первых, способность зеркала отражать предметы и, во-вторых, то, что мы можем распознавать предметы по их зеркальным отражениям. Кстати, это последнее доступно лишь организмам с высокоразвитой нервной системой. Из всех животных, с которыми проводились соответствующие опыты, только шимпанзе и орангутанги принимались стирать красное пятно на лбу, увидев в зеркале свою испачканную физиономию. Гориллы же, павианы и макаки-резусы не отождествляют себя со своим отражением.

Формирование функций восприятия зеркальных образов и особенностей реагирования на них представляет важный момент в понимании механизмов человеческой рефлексии, ее продуктивной, изначально созидательной функции и, в частности, влияния иллюзорных образов на вполне материальные процессы нашего организма.

Наличие у зеркала определенных «чарующих» свойств впервые отметил древнеримский поэт Пентадий в стихах о Нарциссе:

Тот, чей отец был поток, любовался водами мальчик,
И потоки любил — тот, чей отец был поток.
Видит себя самого, отца увидеть мечтая,
В ясном зеркальном ручье видит себя самого.
…Замер, дрожит, изумлен, любит, смотрит, горит, вопрошает,
Льнет, упрекает, зовет, замер, дрожит, изумлен,
Кажет он, сам, что влюблен, ликом, просьбами, взором, слезами,
Тщетно целуя поток, кажет он, сам, что влюблен[60].

В данном случае речь идет о психическом состоянии так называемой рефлексии — явлении, сопровождающем процесс самопознания: «дрожит, изумлен, любит, смотрит, горит, вопрошает, льнет, упрекает, зовет…» В общем, Нарцисса, если помнит этот стих читатель, избыток самолюбования привел к беде: он захлебнулся в ручье. Обратим на этот факт внимание — в него поэт вложил глубокий смысл, значение которого станет более понятным из последующего текста.

Для того чтобы, видя в зеркале некий предмет, например, человеческое лицо, понимать, что перед нами не сам предмет, а его отражение, нужна особо развитая рефлексивная способность сознания. Как это ни странно, наиболее сложная рефлексивная ситуация возникает, когда человек, вопреки очевидности, должен признать в смотрящем на него лице самого себя. Достигается такое видение своеобразным способом: подсознательно перед зеркалом мы разыгрываем маленький спектакль, в котором изображаем себя и в то же самое время — «некоего другого» для того, чтобы убедиться в правильности отражения. Именно в процессе такой игры мы убеждаем свое «Я» в том, что с этим зрительным образом у нас существует совершенно реальная, видимая и психически ощущаемая связь.

Первым, кто обратил серьезное внимание ученых на прямую гипнотическую функцию зеркала, был известный французский психолог Жак Лакан. В 1949 г. на XVI Международном конгрессе по психоанализу он прочитал доклад на тему: «Стадия зеркала и ее роль в формировании функции "Я". Эксперименты Лакана состояли в том, что он подносил зеркало грудным детям и убедился, что они реагируют на свое отражение точно также, как павианы и макаки-резусы (до гориллы или шимпанзе Homo sapiens младше шести месяцев в этом отношении явно не дотягивает). А еще в докладе Лакана содержалась любопытная ссылка на уже известные эксперименты с животными, из которых следовало, что зрительный образ (gestalt) способен оказывать на организм кардинальное воздействие, даже если животное не отождествляет себя со своим зеркальным отражением.

Например, если голубку содержать с рождения в полном одиночестве, она так и останется неполовозрелой, даже достигнув физиологически детородного возраста. Но стоит ей лишь раз увидеть себя в зеркале, как сразу же запускается процесс созревания птичьих половых желез. Точно так же обстоят дела у многих других животных, включая насекомых.

Идеальный зрительный образ может материализоваться весьма ощутимо. На этот счет известен давний, еще в 1915 г., классический опыт русского энтомолога Б. П. Уварова с луговыми кобылками: саранчой становились лишь те из них, которые росли в обстановке скученности и постоянно лицезрея себе подобных (обратим внимание: в эксперименте Уварова им было достаточно видеть собратьев через стекло). И только в этом случае они приобретают способность, а вернее потребность собираться в грозные стаи саранчи. Если же кобылка «нелюдима» с раннего детства, то из нее вырастает совершенно безобидное существо.

В связи со всем этим Лакан ввел в научный обиход выражение «силовое поле желания», которое в конкретном плане пытается объяснить влияние зрительного образа, а в более общем — затрагивает проблему красоты — самого смысла этого понятия, а также его общебиологического и, разумеется, эротического (психоанализ без этого просто не психоанализ) начал.

«Стадию зеркала» в формировании человеческого «Я» у ребенка Лакан выделил в связи с тем, что ребенок действительно некоторое время отстает в развитии, так называемого «инструментального мышления» от детеныша шимпанзе, но, начиная с шестимесячного возраста также начинает опознавать изображение в зеркале как свое собственное. При этом ребенок делает жесты, стараясь уточнить связь видимого с собственным телом и окружающей обстановкой. На специфическом языке психоаналитиков Лакан это описывает так: «Радостное усвоение ребенком зрительного образа на стадии infans, т. е. ребенком, кормящимся грудью и не способным самостоятельно передвигаться, является идеальной ситуацией для изучения символической матрицы, где "Я" оседает в своей первоначальной форме — прежде чем будет объективировано в диалектике идентификации с другим и прежде чем язык восстановит функционирование этого "Я" во всеобщем в качестве субъекта»[61].

В переводе на нормальный человеческий язык это означает вот что: при первом взгляде грудного младенца в зеркало для него заканчивается неопределенность: кто я и где я? Именно этот момент создатели психоаналитических теорий назвали «первичным нарциссизмом», подчеркнув этим гипнотическую силу зеркала.

Созидательная регуляторная функция зеркала началась с того, что воспринимающий свое отражение человек уже с древнейших эпох стремился определенным образом украсить свою внешность (яркими пятнами глины, цветными перьями, татуировкой и т. п.). И для дикаря, и для современного человека смотрение в зеркало — это начало перехода пассивной составляющей рефлексии (восприятия самого себя) в ее активную фазу, — создание образа «Я», соотнесение с теми представлениями, впечатлениями, что сложились раньше, и самое главное — это переход к активным действиям «самосовершенствования», затрагивающих пока только внешность.

Эта, кстати не самая важная, гипнотическая функция зеркала сохраняется на протяжении веков, и нет признаков того, что она ослабнет в будущем. Слишком большой тяга к зеркалу бывает в юности, когда внешности придается особо важное значение. Старшеклассники, проводящие долгие часы перед зеркалом или уделяющие слишком много внимания нарядам, делают это не только ради самолюбования, но, нередко, из чувства тревоги за свою внешность и стремления сделать ее лучше. Как известно, броские наряды, привлекающие внимание ухищрениями туалета, часто бывают демонстрацией уверенности, что с внешностью его обладателя все обстоит вполне благополучно.

Подсознательная потребность в юном возрасте чаще видеть себя в зеркале — это не только реализация и утверждение своего «Я» посредством самолюбования, но еще и очень важная психобиологическая работа по самосозиданию внешнего облика и внутреннего содержания своей личности. Блестящая поверхность зеркала всегда производит гипногенный эффект, в значительной степени снижая уровень бодрствования, формируя измененные «просоночные» состояния психики. В юном, биологически «сверхпластичном» возрасте и субгипноидном (легком гипнотическом) состоянии каждый раз в правом полушарии происходит аналоговое моделирование своего желательного будущего образа посредством представления этого образа. И эту функцию зеркала следует считать особенно важной.

Казалось бы, видеть свое отражение — это видеть себя другим, реальным, видеть объективно, что означает дистанцироваться от себя, от собственного тела, как своего. Но вот этого-то и не происходит. Мы почти мгновенно «обживаем» свое зеркальное отражение, делая его своим, оно перестает быть реальным и становится воображаемым, т. е. переводится на уровень моих стратегий обладания. Стремясь быть ближе к желательному образу, мы начинаем манипулировать собственным отражением (ищем нужное выражение лица, приемлемую осанку, удачный поворот головы и т. п.) и тут же субъективно сменяем фотографическую точность на расплывчатый образ «потребного будущего», которым и оживляем видимое в зеркале, вытесняя его фотографизм.

«Тело моего Другого (зеркальное отражение), — пишет по этому поводу психолог В. Подорога, — становится моим телом»[62]. И этот процесс сотворения своего будущего образа в долговременной памяти, как «перспективной модели моего телесного "Я", становится уже действенным психофизиологическим инструментом, посредством которого "строится" реальная телесная оболочка». Таким образом, проводя аналогию с мифом о Вакхе, посредством зеркала совершается подспудная работа «по проявлению идеи на видимом материальном плане».

У ребенка после рождения и до четырехмесячного возраста какой-либо реакции на зеркало не наблюдается. С четвертого месяца жизни он начинает обращать внимание на свое зеркальное отражение и постепенно узнавать в нем себя и своих родителей, улыбаться им.

Психолог В. С. Мухина описала эпизод, когда один из ее мальчиков-близнецов в год и девять месяцев впервые увидел себя в зеркале. Удивленный собственным изображением, он показывает пальцем в зеркало и радостно восклицает: «Вотин Я!» Затем указывает пальцем на себя: «Вотин Я!» Подведя мать к зеркалу, он указывает на ее отражение: «Вот мама!», потом на мать: «Вот мама!» И так много раз. Игра с зеркалом, к которой подключился и второй близнец, затем продолжалась в течение нескольких месяцев, когда они время от времени устраивали своеобразные «зеркальные игры»[63].

В психологической литературе, к примеру, описана первая реакция удивления ребенка, когда он одновременно видит перед собой отца и его зеркального двойника (О. М. Тутуджян, 1966). Самое интересное здесь то, что предпочтение все-таки отдается живому родителю, а не его отражению. Следовательно, в возникшей перед ребенком совершенно новой задаче — отличить реальный образ от его зеркального двойника — значительной трудности на самом деле не содержится. Нет сомнения в том, что живой человек доставляет большое количество дополнительной информации (запах, легкие шорохи, особенности зрительного восприятия), которая позволяет ребенку легко осуществлять правильный выбор. Взрослый человек сравнительно легко справляется с аналогичной задачей, даже при самых жестких условиях эксперимента (купирование всех дополнительных признаков), если в качестве оригинала выступает хорошо знакомое лицо. Дело в том, что для каждого лица характерна асимметрия, которая в зеркальном отражении приобретает противоположную направленность, и потому это же лицо в зеркале всегда выглядит необычно, не так как оно воспринимается в реальной действительности вне зеркала.

Художники, артисты, кинорежиссеры хорошо осведомлены об особенностях асимметрии человеческого лица и часто используют их в своей работе. Так, С. М. Эйзенштейн говорил, что в каждом лице заключена многоликость и при этом мы все — двуличны, имея в виду, что изображения правой и левой половин человеческого лица неодинаковы, и если смонтировать портреты определенного человека из одних правых или левых половин лица одной и той же фотографии, они будут сильно отличаться друг от друга.

«Правое лицо» такого человека, состоящее из правых половин, будет выглядеть старше возраста оригинала и в большей степени сохранит характерные особенности настоящего лица. «Левое лицо», смонтированное из левых половин, оказывается всегда моложе настоящего и теряет его индивидуальные особенности.

«"Правое лицо", — писал Эйзенштейн, — как показывает опыт, независимо от того, будут ли это современные фотографии или египетские, греческие, готические портреты, объединит личное и индивидуальное из черт данного лица. В то время как "левое" — типовое, видовое — выявит то общее, что данное лицо имеет с соответствующей группой или породой людей. У левши — наоборот. В тех же случаях, когда у персонажа видовое преобладает над индивидуальным, мы тоже имеем обратную картину. Так будет во всех случаях низкого уровня индивидуального развития — например, у детей. Любопытно также, что в облике половинок лица имеется еще различие возрастной характеристики: имеет место тот факт, что левая половинка физиогномически будет вполне отвечать настоящей, "современной" правой лишь через ряд лет (восемь, десять, тридцать…). К тому времени и правая, конечно, "уйдет" дальше. Но левая будет былой правой на такое же количество лет обратно. Здесь примечательно то, что правые половинки лица, относящиеся к разным возрастам, могут совпадать или не совпадать, но всегда совпадают в единстве и схожести любые левые половинки любых возрастов. Видоизменение и развитие левой стороны значительно менее отчетливо и значительно более медленно. Левая и правая стороны лица оказываются, таким образом, принадлежащими к разным фазам поступательного развития, отставая в своем развитии одна от другой»[64].

В связи с вышесказанным представляют интерес опыты по восприятию искаженных отражений собственного лица в зеркале. Швейцарский психолог Р. Мейли описывает лабораторные опыты, для которых был построен специальный прибор, позволяющий проецировать на экран фотографию, произвольно сужая или расширяя изображение.

Перед испытуемым находилось зеркало, в котором он мог видеть свое изображение и проекцию его фотографии на экране, поперечные размеры которой он мог произвольно изменять, вращая ручку, чтобы получить образ, аналогичный тому, что он видит в зеркале.

Испытуемыми в опытах были в основном близнецы от 7 до 17 лет. Полученные результаты показали, что с возрастом расхождения между истинным и воспринимаемым образом возрастают. Это значит, что по мере взросления формируется внутренний идеальный образ собственного лица, и вносимые испытуемыми искажения в проецируемые изображения объясняются безотчетным желанием соответствовать своему субъективному образу. Поскольку детализация образа следует за формированием личности, надо полагать, что это расхождение между действительным и существующим в представлении субъекта видом своего лица увеличивается с возрастом и вносимые временем изменения в черты его внешности очень часто оказываются неожиданными.

С мрачноватым юмором об этом рассказывал выдающийся итальянский режиссер Федерико Феллини: «Утром… в ванной я, как бы случайно, стараюсь три-четыре раза пройти взад-вперед перед зеркалом, краешком глаза наблюдая за собой. Потом решаюсь и вновь смотрю на себя: новые убытки? Новые аварии? Катастрофы? А взгляд? Разве можно доверять человеку с таким лицом?»[65].

На основании всего вышесказанного можно сделать вывод о неодинаковых способах различения истинного человеческого лица и его зеркального отображения, которые используют ребенок и взрослый человек. Первый ориентируется на дополнительные физические признаки, свойственные живому объекту, тогда как второй — улавливает изменения «структурных» элементов самого лица, что, безусловно, представляет более высокий уровень распознавания.

Строго говоря, настоящего своего лица в зеркале человек практически не видит. Готовясь рассматривать себя в зеркале, мы невольно принимаем определенную позу и ролевую маску. В результате у нас меняется выражение лица, теряется его непосредственность и непринужденность. Мы, что называется, бессознательно, «гипнотически» предъявляем зеркалу «себя идеального». Поэтому случайно, непреднамеренно встретив свое изображение в зеркале, мы, как правило, бываем удивлены незнакомыми нам чертами своего лица.

Именно такой случай описан в рассказе Л. Моравиа «Трельяж». Молодой адвокат, рассматривая только что доставленное из магазина зеркало, вдруг увидел в нем не привычного себя, а какого-то собственного двойника, к которому он испытал сильное чувство антипатии, как к совершенно незнакомому человеку. К чувству антипатии примешалось еще и ощущение какой-то отчужденности. Первой мыслью, которая пришла ему в голову, когда он увидел свое отражение, было: «…неужели возможно, что этот человек в зеркале действительно "Я"?» Интересно, что жена героя рассказа очень точно распознала его состояние: «Я понимаю тебя. В тебе будто бы сидят два человека: один, который обманывает, и другой, который обманут. Так я — с этим вторым, именно его я и люблю»[66].


Характерно, что герой рассказа рассматривал только что приобретенное зеркало как предмет, а не смотрелся в него. Поэтому он не «готовился» к восприятию в нем собственного облика. В результате то, что он увидел, оказалось для него неожиданным, странным образом расходящимся с привычным, видимо более значительным представлением о себе, почему и вызвало чувство недовольства увиденным. Точно такое же недовольство возникает обычно у человека, когда, например, он совершает несвойственный ему поступок, характеризующий его не с лучшей стороны. В этих ситуациях происходит неожиданная встреча человека со своим вторым неизвестным «Я», которая не всегда может вызвать чувство внутреннего удовлетворения.

Зеркало действительно время от времени «улавливает» изменяющуюся (внешнюю и внутреннюю) составную часть нашего «Я», «шокируя» другую, пожизненно не изменяемую составляющую нашей личности. Для последней свойственно удивительное постоянство внутренней основы мироощущения. В. В. Вересаев так передает это субъективное переживание неизменной составляющей нашего «Я»: «Не знаю, испытывают ли что-нибудь похожее другие, но у меня так: далеко в глубине души, в очень темном ее уголке, прячется сознание, что я все тот же мальчик Витя Смидович; а то, что я «писатель», «доктор», что мне скоро шестьдесят лет, — все это только нарочно; немного поскрести — и осыплется шелуха, выскочит маленький мальчик Витя Смидович»[67].

Этот интересный феномен — наличие в сознании человека как бы двух разных ипостасей, — проявляющийся иногда как ощущение раздвоения личности, довольно интересно описан французским спелеологом Мишелем Сифром в книге «Один в глубинах земли». «С того дня, — пишет он, — когда мне пришлось впервые заглянуть в зеркальце, я уже не расставался с ним». С интересом наблюдает истинный Мишель за «подопытным Мишелем». Вдруг на каком-то этапе возникло неуловимое, непонятное и… ошеломляющее впечатление, словно он раздвоился и потерял контроль над своим вторым «Я» и на смену чувству «внутреннего контролера по отношению к самому себе пришло чувство неприязни к своему образу»[68].

Сифру, видимо, неожиданно открылась его глубинная сущность. Представление о самом себе разошлось с тем, что он увидел, и это вызвало в нем подсознательный протест, чувство отчужденности от своего зеркального образа.

В гипногенном воздействии зеркала возникновение ситуации отстраненности и отчужденности субъекта от своего видимого отражения часто является лишь начальным этапом последующего «независимого» поведения воспринимаемого двойника. Выход последнего из повиновения отражаемому оригиналу нередко имеет место в трудных состояниях одиночества, бессонницы, алкогольного опьянения. В случае сочетаний этих или подобных условий могут возникать беспокойство, тоска, чувство безысходности, галлюцинации. Очень точно описано это состояние в поэме Сергея Есенина «Черный человек»:

Друг мой, друг мой,
Я очень и очень болен,
Сам не знаю, откуда взялась эта боль.
То ли ветер свистит
Над пустым и безлюдным нолем,
То ль как рощу в сентябрь,
Осыпает мозги алкоголь.
…Я не видел, чтобы кто-нибудь
Из подлецов
Так ненужно и глупо
Страдал бессонницей.

Общение со своим зеркальным двойником в этом трудном состоянии трансформирует последний в галлюцинаторного оппонента — «черного человека», с которым поэт общается как с посторонним, ведущим себя самостоятельно, активно и все более вызывающе: «на кровать садится», «спать не дает всю ночь» и т. п. В связи с этим возникает конфликтная ситуация, заканчивающаяся эмоциональным взрывом:

Я взбешен, разъярен,
И летит моя трость
Прямо к морде его,
В переносицу.

Звон разбитого стекла устраняет гипноидное состояние и приводит к полному восстановлению нормальных, привычных связей с миром, к трезвой оценке ситуации:

…Месяц умер,
Синеет в окошке рассвет.
Ах ты, ночь!
Что ты, ночь, наковеркала?
Я в цилиндре стою.
Никого со мной нет.
Я один…
И разбитое зеркало…[69]

Для человека с менее тонкой душевной организацией, чем у поэта, до подобных конфликтов с собственным отражением не доходит. Но не потому, что этого не может произойти в принципе, — просто мы подсознательно ощущаем опасность и отходим от зеркала. То есть делаем то, чего не сделал вовремя Нарцисс.

«А если не отойдем?» — спросите вы. — «Если пересилим себя и заставим подольше пообщаться с собственным отражением. Что будет тогда?»

Плохо будет. Зеркало — не игрушка, а весьма действенный предмет, способный вызвать неприятности, особенно у лиц юношеского возраста и так называемого «художественного» (истероидного) типа. Типичными являются следующие примеры.

Своеобразным сеансом самогипноза перед зеркалом начинается часто встречающееся в молодежной среде заболевание — так называемая психогенная «анорексия», выражающаяся в стойком отказе от пищи. Некая юная особа, услышав в свой адрес комплимент, вроде «пончик» или «пышечка», приходит домой и стремглав бросается к зеркалу в поисках подтверждения сказанному. В последующие дни длительные выстаивания у зеркала (в том числе и в обнаженном виде) продолжаются, в течение которых тщательно обдумывается, какие «выпуклости» собственной фигуры подлежат безоговорочной ликвидации, чтобы она стала «идеальной». Такого рода самогипноз формирует своеобразную одержимость неприятия пищи. Врачи приходят в недоумение, когда убеждаются, что «живой вес» такой пациентки держится в пределах 30 кг вопреки всем принимаемым мерам. И действительно, выведение практически здорового подростка из состояния этого «зеркального самогипноза» бывает очень трудным.

Проявление типичного «эффекта Нарцисса» очень точно отмечено в рассказе Валерия Брюсова «В зеркале». Описываемая история началась с невинного увлечения девочки разглядыванием себя в большом зеркале. С течением времени она придумала для себя целую серию игр с несколькими зеркалами и среди их «перекрещивающихся миров, входящих один в другой, колеблющихся, исчезающих и возникающих вновь», она привыкла так проводить многие часы и целые дни. «Эта вывернутая действительность, отдаленная от нас гладкой поверхностью стекла, почему-то недоступная осязанию, влекла меня к себе, — отмечает героиня рассказа, — притягивала, как бездна, как тайна».

Непомерное увлечение девушки зеркалом у молодой женщины превратилось в дурную страсть, вынуждая ее долгие дни и вечера проводить у домашнего трюмо. Естественно, гипнотический эффект блестящей поверхности должен был проявиться раньше или позже. Зазеркальное пространство стало для нее особым, независимым миром, а поведение собственного отражения приобрело самостоятельный, произвольный характер. Общение и непрерывная нравственная борьба с собственным иллюзорным двойником, также как и в поэме Есенина, составила необычный сюжет рассказа.

Причиной конфликта послужило стремление зеркального отражения поменяться со своим оригиналом местами. Эта борьба закончилась победой зеркального двойника в один из дней, когда его хозяйка почувствовала себя находящейся в зазеркальном пространстве. После этого, отмечает героиня, началась ее жизнь как отражения. Теперь борьба «оригинала», попавшего в «зазеркалье», уже продолжалась со своим «двойником», играющим роль «хозяйки дома» и «настоящей жены своего мужа». Невероятными усилиями воли «оригиналу» все же удалось «втолкнуть» свое отражение в мир зеркала, а самой возвратиться к действительности.

Конец этой истории так передает сама героиня: «Меня перевезли в психиатрическую лечебницу, где я нахожусь и теперь… Но я не хочу оставаться здесь… У меня есть одно дело, которое мне необходимо совершить как можно скорее. Я не должна сомневаться, что я это — я. И все же, когда я начинаю думать о той, заточенной в моем зеркале, меня начинает охватывать странное колебание: а что, если подлинная я — там? Тогда я сама, я, думающая это, я, которая пишу это, я — тень, я — призрак, я — отражение. В меня лишь перелились воспоминания, мысли и чувства той, другой меня, той, настоящей. А в действительности я брошена в глубине зеркала в небытие, томлюсь, изнемогаю, умираю. Я знаю, я почти знаю, что это неправда. Но чтобы рассеять последние облачка сомнений, я должна вновь, еще раз, в последний раз, увидеть зеркало. Мне надо посмотреть в него еще раз, чтобы убедиться, что там — самозванка, мой враг, игравший мою роль в течение нескольких месяцев.

Я увижу это, и все смятение моей души Минет, я буду вновь беспечной, ясной, счастливой. Где это зеркало, где я его найду? Я должна, я должна еще раз заглянуть в его глубь!..»[70].


Вышеописанными явлениями возможности зеркала, как предмета активно влияющего на психику человека, не заканчиваются. Способность зеркала быть «психологической ареной» действия идеи на отражаемый в нем образ сделала его одним из важных инструментов в оккультной практике. Этот аспект зеркала послужил основанием для выделения самостоятельной ветви магии, использующей его гипногенную и «жизнепроявляющую» роль.

Как уже говорилось, зеркало отражает не только наш внешний облик и направляет течение мыслей, но при определенных условиях оно может визуализировать и суть наших мыслеформ, порождаемых сознанием и подсознанием. Именно на этой основе возникли многочисленные «зеркальные методы» гаданий. В недалеком прошлом имелась обширная литература с описанием способов такого «магического искусства». В качестве отражательных поверхностей рекомендовалось использовать не только зеркала, но и стаканы с водой, увеличительные стекла на темной подкладке, обручальные кольца, стеклянные шарики. Считалось, что лучший галлюциногенный эффект дает сосредоточение взора на поверхности полированного хрусталя, окруженного черным сукном и предохраняемого от попадания прямого света.

С психофизиологической точки зрения во всех этих случаях зеркальная поверхность действует на орган зрения в качестве «белого шума» зрительной модальности. В теории информации «белым шумом» называют сигнал любого вида, частоту и амплитуду которого невозможно предвидеть. Применительно к зрительному сигналу, «белым шумом» («абсолютным хаосом») можно назвать световое пятно, интенсивность и положение которого на экране непредсказуемы. При определенных условиях наблюдения и состояния наблюдателя упомянутый «зрительный хаос» порождается зеркальными поверхностями и весь секрет его «магического эффекта» состоит в том, что он стимулирует функции припоминания, способствует извлечению из долговременной памяти каких-то обрывков ранее полученной информации, из которых и строятся мысленные зрительные картины.

Теорию формирования галлюцинаций в свое время разработал французский психолог А. Бине (1857–1911) — один из основоположников экспериментального изучения высших психических функций. Согласно его представлениям, всякая галлюцинация имеет свой исходный пункт в реальном чувственном восприятии. Воздействующее внешнее или внутреннее (припоминаемое) раздражение может быть очень слабым, но все-таки оно служит как бы направляющим стимулом, который активизирует процесс извлечения прошлых впечатлений из сферы бессознательного.

«Зеркальные гадания» используют именно этот механизм порождения галлюцинаций: субъект смотрит на блестящую поверхность до тех пор, пока не появятся образы, соответствующие той задаче, которую он перед собой ставил. Характерно, что такие гадания получаются лучше у женщин и детей. Вызываемые при этом видения часто не имеют никакого практического значения. Однако бывает, что в зрительных представлениях воспроизводятся сюжеты давно минувших встреч, прочитанных когда-то книг, содержание прежних разговоров. Описано немало случаев, когда с помощью данного приема удавалось вспомнить забытый адрес, номер платежной квитанции и т. п. Однако бытует мнение, что видения, воспринимаемые в зеркале, могут носить и пророческий характер. При этом исследователи отмечают, что субъект, который проводит такой опыт, непроизвольно впадает в легкий гипнотический транс. Каких-либо вредных последствий на здоровье занятия «зеркальным гаданием» не оказывают.

Характер воспроизводимых с помощью такого приема образов бывает различен: иногда они настолько ярки, что напоминают реальные чувственные восприятия, однако их размеры, естественно, ограничены величиной поверхности, на которую проецируется визуализация (стеклянный шар, стакан с водой, зеркало и т. п.).

Некоторые испытуемые утверждают, что возникающие образы они могут рассматривать одинаково со всех сторон. Иногда картины видятся неокрашенными, наподобие черно-белых фотографий. Интересно, что воспринимаемые предметы могут быть увеличены, если на них смотреть через лупу. Таким образом, к примеру, один из испытуемых мог прочитать воображаемый текст, который без увеличения казался ему очень мелким и неразборчивым.

Есть у зеркала и еще одна магическая роль, которая, выражаясь языком легенды о Вакхе, способствует «проявлению идеи на видимом материальном плане». Она пользуется большой популярностью у оккультистов различных направлений и применяется для развития личностной магической силы. Именно поэтому опытные мистики рекомендуют общаться со своим зеркальным отражением ежедневно и в обязательном порядке. В одном из руководств приводится специальное упражнение такого рода. В тот момент, когда вы утром чистите зубы или умываетесь, мгновенно войдите в трансовое состояние, посмотрите прямо в глаза своему отражению в зеркале и громко произнесите: «Я люблю тебя. Ты — великолепен (на). Ты — красив (а). Ты можешь сделать все, что захочешь. Ты особенный (ая). Ты — абсолютное совершенство». Такого рода фразы необходимо произносить громко, абсолютно убежденно, с полным пониманием важной цели этого упражнения, блокирующего вашу природную застенчивость. Именно последняя мешает способности «излучать» те качества, которые делают человека привлекательным, достойным любви других[71].

Как видно, древнегреческая аллегория с Вакхом, смотрящимся в зеркало, полностью и многообразно реализовалась в земной жизни: человек, получивший частицу Бога, приобрел возможность с помощью зеркала непосредственно материализовать идею своей внешности. Этот же предмет обладает свойством ввергать смертного в «мир иллюзий», где могут быть постигнуты крупицы неведомого, но чаще здесь его подстерегают опасности.

Все вышесказанное может навести читателя на мысль, что существуют некоторые основания для формулирования своеобразных правил пользования зеркалом в повседневной жизни. Я соглашусь с таким допущением, потому что уже давно сформулировал эти правила для себя лично.

1. Не относитесь к зеркалу пренебрежительно; этот предмет достоин большого уважения.

2. Увидеть свой «натуральный вид» в зеркале можно только мимолетным взглядом.

3. Не смотритесь лишний раз в зеркало в плохом настроении и в нетрезвом состоянии.

4. Не злоупотребляйте «терпением зеркала» каким бы превосходным не было ваше самочувствие.

5. Следуйте мудрому совету ведьм: любите свое отражение в зеркале и всячески побуждайте его к здоровью и добрым делам.


Самогипноз одиночества

Через момент одиночества рождается личность, самосознание личности.

Н. А. Бердяев


В человеке, как существе социальном, исторически развивавшемся в больших группах, филогенетически выработалась и закрепилась потребность к постоянному общению с себе подобными, которое чисто рефлекторно вызывает рост интенсивности бодрствования. Поэтому потеря контактов с другими людьми, длительное одиночество являются для него с одной стороны серьезным фрустрирующим фактором, но с другой стороны выступают предпосылкой для формирования слабых гипнотических (трансовых) состояний, которые представляют собой основу для более продуктивного осуществления процессов самовнушения и аутопрограммирования. Различают абсолютное и относительное одиночество. Первое встречается сравнительно редко и, если исключить специальные эксперименты, — чаще всего бывает следствием несчастных случаев (обвал в шахте, происшествие в безлюдной местности, на море и т. п.).

Для относительного одиночества жизненных предпосылок оказывается значительно больше. По продолжительности, степени изоляции и по своему происхождению формы относительного одиночества могут быть самыми разнообразными. Так, например, в условиях относительного одиночества протекают многие виды профессиональной деятельности, когда общение с другими людьми осуществляется лишь эпизодически (летчики-истребители, водители автотранспорта, космонавты и т. п.). О различных степенях относительного одиночества можно говорить и в тех случаях, когда оно возникает из-за нарушения привычных коммуникативных связей. Бывает, что человек по тем или иным причинам лишается социального общения и на протяжении какого-то времени не может (или не хочет) непосредственно и полноценно контактировать с другими людьми (болезнь, критическая ситуация, пребывание в иноязычной среде). Эти условия, как правило, приводят к формированию трудных состояний, так как характеризуются противоречивостью положения: относительная изоляция снижает уровень бодрствования, одновременно обостряя необходимость самостоятельной критической оценки своего состояния, правильности принимаемых решений, качества деятельности. Вне общения с другими людьми, естественно, становится значительно сложнее корректировать свой образ мыслей, поступков, настроения.

Наиболее ярко характерные черты одиночества проступают в тех случаях, когда человек вынужден длительное время находиться в таких естественных условиях, которые ограничивают его общение с другими людьми, как, например, спелеологи, одиночки-мореплаватели. Моделью такого рода условий можно считать индивидуальную изоляцию в лабораторных условиях. Она содержит все признаки строгого одиночества: сенсорную депривацию, социальную депривацию и фактор «заключения».

Сенсорная депривация связана со снижением интенсивности и уменьшением разнообразия притока раздражителей, поступающих из внешней среды. Социальная депривация обусловлена отсутствием возможности общения с другими людьми, или же общение возможно лишь со строго ограниченным контингентом людей. В этом случае человек не получает привычной социально-значимой информации, не может реализовать чувственно-эмоциональные контакты, которые возникают при общении с другими людьми. Характеризуя недостаточность сенсорного притока, известный американский психотерапевт Э. Берн вводит понятие «структурирование времени». «Структурный голод столь же важен для жизни, — считает он, — как и сенсорный голод… Структурный голод связан с необходимостью избегать скуки… Если скука, тоска длятся достаточно долгое время, то они становятся синонимом эмоционального голода и могут иметь те же последствия. Обособленный от общества человек может структурировать время двумя способами: с помощью деятельности или фантазии»[72].

Термин «структурирование времени», на наш взгляд, недостаточно точно отражает сущность определяемого им психологического явления. Будет точнее под этим термином подразумевать наполненность времени деятельностью, ибо только деятельность и структурирует поток бодрствующего сознания. Фантазии же, о которых говорит Берн, это ведь тоже своеобразная деятельность. Поэтому в дальнейшем мы будем вместо словосочетания «структурирование времени» употреблять выражение «наполненность времени». Такое уточнение имеет прямей смысл, потому что самогипноз одиночества как и психическая деятельность по реальному программированию собственной личности, и как фантазия — (общение в памяти) — или же грезы «на заданную тему» — представляет собой мощный способ именно наполнения времени деятельностью.

Умение занять себя, найти подходящую форму деятельности, самообщения играет особенно важную роль в экстремальных условиях жизни.

Рациональное использование избытка свободного времени в вынужденном одиночестве позволяет сохранять на вполне приемлемом уровне психофизиологические функции организма.

Убедительной иллюстрацией к этому положению может служить печальный опыт одиночного заключения Льва Разгона. «Мой тюремный день был расписан почти по минутам, — рассказывал он. — Я одновременно сочинял несколько книг: в разное время дня — разные книги. Я их придумывал по страницам, главам, частям. Иногда — как будто я сидел за столом, за бумагой — я подолгу задумывался над какой-нибудь фразой, словом… Одной из этих "книг" были мои воспоминания о годах детства. Она так тщательно "написалась" в голове, что в лагере во время моей ночной работы нормировщиком, я ее очень быстро, без всяких помарок, перенес в толстую общую тетрадь, присланную мне из Москвы… Другая сочиненная в голове книга называлась "Легенда о Сталине". Надо сказать, прелюбопытная получилась книженция!

У меня были достаточно солидные источники информации, побольше, чем у многих его биографов. Кроме того, я не обязан был соблюдать в отношении моего героя видимость научной объективности… Я почти закончил эту "Легенду". Но на бумаге не восстановил, и она ушла в небытие.

Потом был "музыкальный час", — когда я вспоминал музыку. И много времени я отводил предстоящему судебному процессу… В программу моих ежедневных заданий входила еще шестикилометровая прогулка. Камера имела пять шагов в длину, три в ширину. По диагонали — семь шагов. И я гулял. Проходя мимо стола, я каждый раз перекладывал спичку и таким образом считал шаги. Очень быстро я научился делать это совершенно автоматически. По тому, сколько раз спички перешли с одного места на другое (что я тоже отмечал), я узнавал пройденное расстояние. Само собою, большинство моих сочинительств и других умственных игр происходило во время прогулки»[73].


Хорошим способом наполнения времени является игровая деятельность, направленная как бы на самого себя (решение кроссвордов, ребусов, шахматных задач и т. п.). Такой тип игровой деятельности известен под названием «лудизм». Его отличие от соревновательной игры в том, что такая игра стимулируется стремлением сообразить, найти решение, а не чувством соревнования и соперничества с другим.

Таким образом, творчество (очень часто литературное), обращение к искусству является одним из способов преодоления монотонии в условиях одиночества и изоляции. Л. С. Выготский, исследовавший эти вопросы, писал, что «искусство есть необходимый разряд нервной энергии и сложный прием уравновешивания организма и среды в критические минуты нашего поведения. Только в критических точках нашего пути мы обращаемся к искусству…»[74].

Еще одним видом преодоления тягостного состояния является возникающая в условиях одиночества повышенная потребность в самоанализе, служащая своеобразной психической разрядкой за счет интенсификации самообщения. Одиночество, абсолютное или относительное, как правило, стимулирует процесс автокоммуникации, способствует росту внутреннего внимания к наличному состоянию индивидуума. Именно на фоне низких уровней бодрствования, характерных для одиночества, облегчаются процессы аутопсихоанализа, пересмотра своих личностных программ и их закрепления посредством своеобразных аутогипнотических сеансов.

Так, например, герой «Записок мертвого дома» Ф. М. Достоевского, попав в острог, оказался, по его выражению, в страшном душевном уединении, несмотря на наличие рядом сотни товарищей по беде. «Одинокий душевно, — говорит он, — я пересматривал всю прошлую жизнь мою, перебирал все до последних мелочей, вдумывался в мое прошедшее, судил себя один неумолимо и строго и даже в иной час благословлял судьбу за то, что она послала мне это уединение, без которого не состоялись бы ни этот суд над собой, ни этот строгий пересмотр прежней жизни. И какими надеждами забилось тогда мое сердце! Я думал, я решил, я клялся себе, что уже не будет в моей будущей жизни ни тех ошибок, ни тех падений, которые были прежде.

Я начертал себе программу всего будущего и положил твердо следовать ей. Во мне возродилась слепая вера, что я все это исполню и могу исполнить… Я ждал, я звал поскорее свободу; я хотел испробовать себя вновь, на новой борьбе. Порой захватывало меня судорожное нетерпение…»[75].


Из этого отрывка видно, что вынужденное уединение героя послужило причиной не только и не столько пассивной рефлексии, созерцанию картин своего прошлого, сколько активной внутренней деятельности по перспективной, работе над своей личностью и судьбой.

Для индивидуальной изоляции характерен так называемый «фактор заключения». Он связан с лишением возможности свободного передвижения, соприкосновения с окружающей средой и с вынужденным нахождением в ограниченном пространстве. Кроме него существуют, как уже говорилось выше, факторы социальной и сенсорной депривации. Эксперименты, в которых исследовалось действие этих факторов на состояние человека, показали, что существенные изменения в психофизиологическом состоянии происходят уже при воздействии одного лишь фактора «заключения». Изменения электроэнцефалограммы свидетельствуют о снижении уровня бодрствования, ухудшении возможностей мыслительной деятельности. Появляется чувство беспокойства, тревоги, изменяются параметры самооценки состояния и т. д. Добавление к «заключению» двух других факторов — социальной и сенсорной депривации — увеличивает число сдвигов в психическом состоянии, а сами воздействующие условия переносятся все тяжелее.

Длительное пребывание человека в условиях индивидуальной изоляции превращает последнюю из психологически целесообразного охранительного фактора в отрицательное воздействие. При этом нарастание интенсивности тормозных процессов, появление гипноидных состояний может привести к целому ряду нарушений в области восприятия, мышления, памяти, внимания, эмоциональных процессов. У испытуемых возникает состояние напряжение, появляется раздражительность, несдержанность, эмоциональная неустойчивость, ухудшается умственная работоспособность, понижается способность концентрации внимания и т. п. Особенно жесткие условия индивидуальной изоляции — полная тишина, темнота, постоянная оптимальная температура и т. п. — вызывают довольно серьезные отклонения в психических процессах, вплоть до галлюцинаций.

Затянувшееся вынужденное одиночество может стать причиной возникновения не только трудного состояния, но и настоящего невроза. Специальное изучение этого вопроса показало, что люди, жизнь которых бывает отягощена такого рода проблемой в естественных условиях бытия, могут быть распределены по трем группам.

Первую группу составляют молодые люди от 18 до 28 лет. Острое переживание социального одиночества происходит у них вследствие отторжения от родительской семьи, сложностей адаптации к новым условиям жизни (учеба или работа в другом городе), разрыва любовных отношений и т. п.

Во второй (29–38 лет) и третьей (39–55 лет) группах аналогичные кризисные состояния вызываются, как правило, распадом семьи или же реальной утратой близкого человека. Наиболее характерными для этих случаев являются переживания острого чувства одиночества, душевной боли, безысходности, ощущения собственной ненужности, пессимистическая оценка будущего. Вместе с тем, характерные для них состояния с преобладанием тормозных процессов делают их повышенно внушаемыми как по отношению к собственным, иногда случайно возникающим мыслям и психическим установкам, так и по отношению к другим лицам, особенно проявившим к ним хотя бы минимальное внимание. В результате, одинокие нередко становятся жертвами личных рискованных или суицидных действий или же попадают в кабальную зависимость к различного рода противоправным формированиям (псевдорелигиозным сектам и преступным объединениям).

Часто у человека в ситуации одиночества формируется стремление к уходу в себя, углубление в переживания, Происходит сужение круга контактов, может нарастать чувство отчужденности, враждебности к окружающим, активизация эгоцентрических установок, сопровождаемых раздражительностью, обидчивостью, конфликтностью. Эти группы различаются продолжительностью кризиса, его остротой и последствиями. Представители первой и второй групп, как более молодые и имеющие большой запас перспектив, проходят эти состояния быстрее и с меньшими издержками.

Немалое значение для преодоления трансовых состояний одиночества имеет собственная активность и готовность к этим ситуациям. Это хорошо видно, если рассмотреть и сравнить данные экспериментов и описания случаев вынужденной изоляции.

Состояние одиночества в естественных условиях существенно отличается от индивидуальной изоляции в строгом эксперименте. Так, например, у мореплавателей-одиночек, полярных исследователей не происходит изменений в познавательных способностях. Причина — в их вынужденной постоянной активности: перед ними все время встают новые и новые задачи, от правильного и быстрого решения которых порой зависит жизнь. Снижение же активности, увеличение числа элементов сенсорной депривации (слабое освещение или полная темнота, тишина, пониженная двигательная активность) действительно вызывают ухудшение памяти, затрудняют осмысливание и обобщение чувственных восприятий. И наоборот, появление возможностей даже минимального общения, при тех же условиях сенсорной депривации, как, например, в групповой изоляции, снимает ряд существенных моментов, присущих индивидуальной изоляции. Правда, следует сказать, что пребывание в замкнутой группе людей выдвигает перед человеком другие, не менее сложные проблемы и трудности.

Итак, можно констатировать, что существует ряд условий, способствующих успешному перенесению индивидуальной изоляции. Это, прежде всего, максимально возможная включенность в целенаправленную деятельность, высокая адекватная мотивация, четкое осознание необходимости решения задач исследования или путешествия как своих личных. Замечено, что одиночество легче переносят люди, хорошо информированные о возможных психических состояниях, «ориентирующиеся» в реакциях организма и самочувствия в условиях изоляции, знающие способы самоорганизации деятельности в этих условиях. Ситуация изоляции является, таким образом, стрессовой и экстремальной для индивида настолько, насколько он сам воспринимает ее как таковую.

Однако одиночество — это не только трудное состояние, которого следует избегать. Одиночество в виде своеобразного социального голода, как и дозированное физиологическое голодание, может быть полезно и необходимо человеку как средство лечения души, восстановления себя, своей самости, средство самопрограммирования и самосовершенствования. Более того, человеку жизненно необходимо периодически оставаться наедине с собой, со своими мыслями и чувствами, со своими сомнениями и тревогами, находить лишь в самом себе и слушателя и собеседника, и советчика, и утешителя.

Силу благотворного воздействия одиночества на человека заметили давно. Одиночество как обязательное условие очищающих ритуалов или даже как образ жизни — отшельничество — было весьма распространенным явлением в ряде религий. Оно представляло собой добровольную самоизоляцию, отречение от мира, общества, семьи, уединение в пустынных местах. Это состояние культивировалось как в древневосточных религиях: буддизме, брахманизме, иудаизме, так и в христианстве, где отшельничество изначально получило распространение в III–IV вв. в связи с преследованием христиан. Позже отшельничество стало волевым подвижничеством во имя веры, актом религиозного самосовершенствования, в котором явления самогипноза в личностном программировании занимали важнейшее место.

Отшельники, или анахореты, удалялись из социума и уединенно жили в пещерах, подвергая себя различным истязаниям, отказываясь от нормальной пищи и одежды. Тем самым подчеркивалось презрение к собственной плоти, к мирским ценностям, но это же обстоятельство и способствовало формированию у отшельника гипноидных, трансовых состояний психики, облегчающих прохождение процессов самовнушения. Со временем церковь ввела новую форму отшельничества — монашество, организованное на основе монастырских уставов и поддающееся контролю со стороны высших религиозных структур. В любом случае пребывание в строгом и длительном одиночестве представляло собой весьма трудное испытание, которое требовало помимо специальной психической подготовки еще и определенных моральных качеств.

На Руси издавна, еще со времен церковного раскола, уходили в отшельничество, в скиты старцы и старицы, не согласные с моралью и деяниями своего общественного окружения. Длительное время, соблюдая в одиночестве строгий монашеский режим, проводя большую часть времени в молитвах, такие отшельники вырабатывали высочайшие духовные качества, глубокое понимание человека, механизмов его душевной жизни, знание способов помощи страждущим, творили подвиги, то есть обретали те свойства, что издревле получили название «святости».

В христианском подвижничестве одиночества православные богословы видели наиболее короткий путь верующего к себе, а следовательно, и к Богу. Именно мистико-аскетической традицией в ее классический период IV–VII вв., как и в последующие времена, вырабатывалось новое понимание психической деятельности человека и новые способы обращения индивидуума с самим собой. Надо сказать, что многое из того, что было добыто богатейшей христианской отшельнической практикой самоорганизации и самопрограммирования человека до сих пор остается неизвестным даже психологической науке, «не доведенным до сведения» современного сознания.

Между тем, человек в этой практике предстает как динамичное целое, недробимое и в то же время сложносоставное и многообразно активное, истинный характер которого совершенно непередаваем ни механическими, ни органическими моделями. Основной характеристикой этой сущности, находящейся в постоянном движении к полноте бытия, является непостижимая способность и тяга к преображению, к тому, чтобы таинственно собрав в себе здешнее бытие в некий единый фокус, достичь его трансформации, претворив его в новую жизнь, свободную от ига бренности и смерти.

Надо признать, что как по высоте психологической задачи, так и по реалистической полноте ее выполнения, такого рода личностная работа и сегодня достижима немногими, хотя полторы тысячи лет тому назад к ней относились уже достаточно спокойно. И надо признать, что эти чрезвычайно сложные преобразования в человеческой психике могут осуществляться, как это известно современной науке, лишь с помощью тех механизмов, которые ответственны за формирование обычных гипнотических явлений.

Не касаясь специальных богословских вопросов, занимающих в христианской аскезе центральное место, рассмотрим здесь лишь внешнюю, методическую сторону самопрограммирования или «умного делания» — в терминологии православия. Оно включает в себя все важнейшие элементы психофизических действий, вызывающих более или менее глубокие трансовые состояния, на фоне которых формируются, тренируются и закрепляются конкретные психологические установки и образования.

Начальные этапы «умного делания» отмечены в характеристике молитвенной практики афонских исихастов Св. Григорием Паламой, придававшим огромное значение элементам психосоматической техники (особой регуляции дыхания, определенному положению тела и пр.). «Особенно уместно учить смотреть в самих себя, — утверждается в соответствующем наставлении, — и посредством дыхания вводить собственный ум вовнутрь начинающих… Некоторые советуют внимательно следить за вдохом и выдохом и немного сдерживать дыхание»[76].

Второй важной составляющей, способствующей росту интенсивности трансовых состояний одиночества, и, следовательно, облегчению реализации процессов самопрограммирования, является так называемое духовное очищение, предусматривающее познание «тварной» природы человека и избавление его от страстей, сил хаоса и разлада.

Понятно, что устремляющийся к Богу человек должен выступать уже в качестве определившегося цельного единства, лишенного внутренней неуверенности и душевных колебаний в связи с выбором своего пути.

Однако такие единство и цельность суждений сами по себе отнюдь не обеспечены человеку. Их нужно достигать в процессе целенаправленного морального усилия, внутренней работы, и это есть первый этап самопрограммирования в трансовом состоянии одиночества. В результате таких усилий человек должен выйти из хаоса повседневности, из внутреннего разлада и разбросанности, собрать себя из рассеяния дурной множественности — в единство.

В православной духовной практике эта психологическая работа обозначена как «собирание» тела, души и ума — в зависимости от сферы, в которой проявляется данная активность. «Собирание» тела осуществляется посредством комплекса психосоматических приемов, позволяющих легче притормаживать и подавлять вегетативную импульсацию, служащую помехой в общении с Богом в словах, делах и мыслях. Смысл переустройства душевной сферы определяется одной ключевой человеческой особенностью: наличием феномена страстей, чувственных наклонностей души, имеющих тягу к непомерному росту и подавлению морально-этических проявлений личности. Развитие страсти деформирует душевную сферу, несет с собой дисгармонию и неуравновешенность, разлад и психорегуляционный хаос. За много столетий работа по преодолению страстей была развита православной аскетикой в тонкое искусство и в обстоятельную опытную науку, и современной психотерапии здесь есть чему учиться.

Одной из весьма важных методических находок в работе по изживанию страстей является покаяние, которое представляется как глубочайшее сокрушение о грехах (следствиях, вещественных проявлениях страстей), острое переживание своего впадения в страсть как порчи и осквернения человеческой природы. При этом само по себе страстное начало человека не уничтожается, но оно преобразовывается в некое абсолютно положительное состояние, направленное к Богу.

Примерно таким же образом психологическая практика аскетизма поступает и с задачей «собирания разума». Провозгласив, что плоды разума — сведения о мире, организованные в научное знание и логические методы, — обладают духовной ценностью, «монашествующие» не отказываются от признания научных достижений и видят в них проявление Божественной мудрости. «Введение ума внутрь», «хранение ума» (от греховных вмешательств мыслей — Л. Г.) позволяет выдерживать принцип участия разума, его согласия и единства со всеми силами человеческой природы в общей «работе сердца», в работе самособирания человека.

Как видно, достижение трансовых состояний посредством одиночества и последующее устранение эмоциональных и интеллектуальных компонентов психики, как потенциальных помех развившемуся трансу, делает задачу целенаправленного словесного самопрограммирования практически беспроблемной. И эта задача и в долгосрочном, и в оперативном планах решается, как известно, с помощью разнообразных молитв как установленных, так и произвольных форм.

Казалось бы, в наше время, ознаменованное космическими полетами, всеобщей компьютеризацией и «информационной паутиной» Интернета, давно уже исчезли духовные предпосылки для отшельничествующего одиночества как стиля жизни. Тем не менее в исключительных случаях такого рода явления, оказывается, бывают и в наши дни. Так, газета «Советская Россия» (1989,25 августа) сообщала, что в труднодоступном и глухом месте смоленского леса живет Аптон Фомич Смирнов, 1915 года рождения. После войны поселился он в небольшой землянке и с тех пор никуда не уходит. Придерживается старой веры, постоянно совершенствует дух свой. Раз в день питается чем бог пошлет, зимой и летом ходит босой. В том же году «Комсомольская правда» (22 июня) писала о четырех молодых людях (двое с университетским образованием), поселившихся в качестве отшельников-промысловиков на юге Таймыра. «В этих условиях, — объяснял один из них, — мы пытаемся прийти к себе самим».

С точки зрения психологической науки эти люди представляют исключительный интерес. Но, увы, мы охотно изучаем «статистическую средину» (это стало правилом большой науки), но мало интересуемся экстремумами, исследование которых могло бы привести к результатам весьма далеким от усредненных, среднестатистических.


Таким образом, одиночество не всегда есть результат психологического срыва, недостатков в развитии личности. Наоборот, оно может быть одним из необходимых условий ее совершенствования в тесном и постоянном общении с природой и собой. Человек интуитивно чувствует, что в состоянии одиночества ему бывает легче скорректировать свои жизненные программы, переориентироваться, перестроить систему значимых ценностей. Именно такая внутренняя работа позволяет с наименьшими жизненными потерями переключиться на иные, более приемлемые сферы самореализации.


Грезы «ночной психики»

… Даже и ночью учит меня внутренность моя.

Пс. 15:7.

Тот, кто становится владыкой своей ночи, обретает власть и над собственной жизнью.

А. Менегетти


В отличие от состояний одиночества, которые можно считать главным условием формирования долговременных жизненных программ, рассчитанных на годы и десятилетия, специфика «ночной психики» предусматривает создание краткосрочных, оперативных гипнопрограмм деятельности на предстоящий день или несколько последующих. При этом термином «ночная психика» мы обозначаем комплекс психических явлений, характерных для функционирования человека в ночное время, и представляющий собой в различной степени выраженные трансовые состояния.

Наверное, каждому приходилось замечать, что его состояние, восприятие действительности и диапозон самоощущений в ночное время по многим параметрам существенно отличаются от дневных. Избавившись от круговерти дневных забот и получив передышку от информационных нагрузок, ночью мы более непосредственно переживаем бытие как таковое, получаем возможность интуитивно ощутить свои интимные связи с природой, осознать неукротимость течения времени.

В ночные часы само существование природы становится ближе к нам, непосредственнее ощущаются и наши связи с ней, а сами переживания приобретают какую-то особую глубину и остроту. Ночью усиливается чувство одиночества, человек остается один со своими мыслями, страхами, грозными образами. Темнота вызывает беспокойство, изменяются картины действительности: они делаются таинственными, загадочными, а человек может почувствовать себя одиноким, бессильным, непонятым окружающими, оставленным всеми. С поразительной глубиной и точностью передал это состояние Ф. И. Тютчев в стихотворении «Бессонница»:

Часов однообразный бой,
Томительная ночи повесть!
Язык для всех равно чужой
И внятный каждому, как совесть!
Кто без тоски внимал из нас,
Среди всемирного молчанья,
Глухие времени стенанья,
Пророчески-прощальный глас?
Нам мнится: мир осиротелый
Неотразимый Рок настиг —
И мы, в борьбе, природой целой
Покинуты на нас самих;
И наша жизнь стоит пред нами,
Как призрак на краю земли,
И с нашим веком и друзьями
Бледнеет в сумрачной дали…

Итак, ночные часы часто воспринимаются человеком как неуютное время, вызывающее тревожные ассоциации. Но ночное время — это не только «сдвиг в психологии», к сожалению, оно нередко вызывает и ощутимый физиологический дискомфорт, вплоть до различного рода болезненных ощущений.

В функционировании нашей психики существуют две фазы. Одна — дневная, представляющая собой порождение цивилизации, культуры и ответственная за сознательные явления, включающие логику, расчет, прагматизм. Научные исследования связывают эту фазу с функцией левого полушария мозга.

Другая фаза — ночная — несет в себе следы нашего эволюционного прошлого, присутствующего в настоящем биологическом содержании нашего организма и интуитивно отражающего глубинные связи с окружающей природой. Именно поэтому ночная психика, затрагивая филогенетически более старые связи и механизмы нашей психологии и биологии, тоньше и острее улавливает потенциальные и реальные угрозы организму и в большей степени, чем дневная, обладает прогностическими свойствами. Как правило, она связана с функционированием правого полушария мозга.

По-видимому, самую тягостную для человека пору ночи имел в виду И. Ефремов, говоря о «часе быка» — о двух часах ночи. Так называли наиболее томительные ночные часы незадолго до рассвета, когда по понятию древних, властвуют духи зла и смерти. Монголы Центральной Азии определяли его так: «Час быка кончается, когда лошади укладываются перед утром на землю».

Своеобразное содержание ночной психики отразил в одной из дневниковых записей JI. Н. Толстой: «…вчера, потушив свечу, стал щупать спички и не нашел и нашла жутость. "А умирать собираешься! Что ж, умирать тоже будешь со спичками?" — сказал я себе, и тотчас же увидел настоящую свою жизнь в темноте и успокоился. Что такое этот страх темноты? Кроме страха невозможности справиться в случае какого-нибудь случая, это страх отсутствия иллюзий главного из чувств — зрения, это страх перед созерцанием своей истинной жизни»[77].

Феномен «ночной психики» создает особенно много проблем людям, страдающим неврозами, сердечно-сосудистыми и др. заболеваниями. Простой страх перед бессонницей — сравнительно безобидная форма расстройства ночной психики. Проявляется он в виде своеобразного невроза ожидания, когда человек лежит, закрыв глаза, с настороженным сознанием и «вибрирующими нервами» из-за своеобразного конфликта между постоянной направленностью мысли на желание заснуть и подспудной уверенностью, что заснуть все равно не удастся.


У сердечно-сосудистых и депрессивных больных нередко возникает страх перед сном из-за боязни заснуть «беспробудно». Больные в таких случаях заставляют себя не спать — ходят, читают по ночам, принимают определенную, заведомо неудобную позу, чтобы не спать крепко и не пропустить того приступа, ухудшения состояния, который уже не даст возможности самостоятельно проснуться.

В «Скучной истории» словами ее персонажа — старого человека — А. П. Чехов очень ярко описал типичное поведение такого рода больных. «Я просыпаюсь после полуночи и вдруг вскакиваю с постели. Мне почему-то кажется, что я сейчас внезапно умру. Почему кажется? В теле нет ни одного такого ощущения, которое указывало бы на скорый конец, но душу мою гнетет такой ужас, как будто я вдруг увидел громадное зловещее зарево… Ужас у меня безотчетный, животный, и я никак не могу понять, отчего мне страшно: оттого ли, что хочется жить, или оттого, что меня ждет новая, еще не изведанная боль?»[78]


Описываемые состояния часто являются основным фоном, на котором при определенных условиях разыгрываются разнообразные формы нарушений сна. Особенно легко это происходит у людей в начальных стадиях неврозов или же соматических заболеваний, когда на общий гнетущий фон накладываются неприятные, ноющие ощущения в тех или иных органах и частях тела. Они усиливаются к середине ночи, происходит нарастание эмоциональной напряженности, возникают явления никталгии — головная боль или чрезвычайно тягостные и болезненные ощущения в нижних конечностях, может сформироваться так называемый синдром «беспокойных ног», вынуждающий таких людей просыпаться через полтора-два часа после засыпания.

Трансовые формы ночной психики представляют собой лишь одну незадачливую сторону нашего генетического наследия. Их отрицательная роль нередко дополняется тем обстоятельством, что, будучи по существу «гипноидными фазами» (по терминологии И. П. Павлова), они легко и прочно фиксируют в памяти человека какие-либо случайные воздействия или его же «экзотические» мысли, делая их устойчивыми, навязчивыми, осложняя и без того непростую жизнь невротиков.

Вторая, уже более продуктивная сторона ночной психики, представлена собственно состоянием сна и весьма странными процессами жизнедеятельности, происходящими в нем — сновидениями, которые с полным основанием можно называть сеансами самопроизвольного гипноза. Сложная психофизиологическая природа этих жизненно важных процессов, выполняющих разносторонние адаптационные функции организма, требует более подробного изложения.

В настоящее время почти все гипотезы так или иначе исходят из предположения об адаптационной роли сна и сновидений: эти процессы способствуют формированию приспособительных реакций к условиям существования. Однако каким образом это происходит? Так как во сне мы практически сенсорно изолированы от внешнего мира, то очевидно, что приспособительная функция сна направлена не вовне, а внутрь, на переработку тех впечатлений, которые были получены во время предшествующего бодрствования, и на функциональную подготовку организма к предстоящей после сна деятельности. Для того чтобы полнее охарактеризовать комплекс нервных явлений, участвующих в этом процесс, необходимо хотя бы очень коротко охарактеризовать «анатомию» ночного сна.

Сон представляет собой сложно организованное функциональное состояние мозга, во время которого отмечаются выраженные изменения во всех физиологических системах. Если воспользоваться наиболее распространенной схемой физиологической организации ночного сна, следует указать, что весь его период естественно подразделяется на 4–5 полуторачасовых во многом аналогичных циклов. Каждый из этих циклов содержит две самостоятельные разновидности сна — фазы: медленный сон (ФМС) и быстрый сон (ФБС), длящиеся по 6–8 минут, При засыпании человек погружается в медленный сон, последовательно проходя 4 стадии: дремоту, поверхностный сон, сон средней глубины и глубокий сон. После завершения фазы медленного сна следует резкий переход в фазу быстрого сна.

Во время ФМС (обычного глубокого сна) замедляется ритм дыхания, сердечной деятельности, стабилизируются иные физиологические функции, происходит как бы энергетическое восстановление систем организма.

В отличие от медленного сна, быстрый характеризуется заметной активизацией всех функциональных систем организма и, в частности, глазодвигательной активностью, которая и помогла выделить эту фазу сна в качестве самостоятельной. И самое замечательное состоит в том, что быстрый сон оказался функционально связанным со сновидениями: в 80–90 % случаев человек, разбуженный в это время, охотно рассказывает содержание только что увиденных снов. Но если спящего будить хотя бы через несколько минут после окончания быстрого сна, он забывает большую часть своего сновидения.

Странности быстрого сна ставят перед исследователями массу вопросов, требующих своего решения. Большой знаток сна и связанных с ним явлений профессор А. М. Вейн так комментирует это обстоятельство: «Быстрый сон — что же это такое? Глубина и поверхностность, пассивность и активность — все переплетено в нем самым причудливым образом. Полно, да сон ли это! Не бодрствование ли это, обращенное вглубь? А может быть, это третье состояние, третья форма жизни? Первая — бодрствование, вторая — медленный сон, третья — быстрый. Такие мысли приходили в голову многим исследователям, когда они начали сталкиваться то с одним, то с другим парадоксом быстрого сна»[79].

Известно, что быстрый сон в свое время получил название парадоксального из-за того, что он сочетает в себе очень глубокое сонное торможение с выраженной десинхронизацией ритмов электроэнцефалограммы, которая скорее свойственна бодрствованию или же глубокому гипнотическому состоянию, но не обычному сну. В 1953 г. чешский исследователь В. Кракора отметил, что у испытуемых, выполняющих в гипнозе какие-либо внушения, ЭЭГ такая же, как в состоянии бодрствования. Позже М. П. Невский (1962) в глубоких фазах гипнотических состояний на ЭЭГ установил наличие смешанных ритмов, то есть разночастотных колебаний, характерных для нормального бодрствования. С этой точки зрения есть основания рассматривать стадии быстрого сна как проявление естественных фаз самогипноза, призванных осуществлять образное и информационное моделирование остро актуальных проблем личности.

Прямых высказываний, подтверждающих эту гипотезу, в литературе не встречалось, однако косвенных имеется немало и, пожалуй, стоит здесь сослаться еще раз на слова А. М. Вейна, считавшего, что «сравнивать гипноз со сном есть все основания, и недаром в переводе с греческого "гипноз" и означает сон»[80]. Непосредственное отношение быстрого сна к явлениям естественного гипнотического моделирования актуальных задач личности хорошо увязывается с тем обстоятельством, что этот вид сна представляет филогенетически более раннюю разновидность фазовых состояний, чем сон медленный.

Российский физиолог А. Н. Шеповальников установил, что медленный и быстрый сон формируются у ребенка в разные сроки: сначала быстрый, потом медленный. Следовательно, быстрый сон — это сохранившийся филогенетический механизм «сумеречного мышления» древнего человека (PfeifferJ. Е), которое представляло собой различные уровни «просоночного» состояния или иными словами — гипноза.

Вслед за быстрым сном у детей развивается фаза медленного сна: глубокий сон (IV стадия), на третьем месяце — сон средней глубины (III стадия), в 2–3 года — поверхностный сон (II стадия) и только в 8-12 лет — дремота (I стадия). До восьми лет дети почти не умеют дремать. Электроэнцефалограмма медленного сна с возрастом претерпевает заметные изменения, а быстрого почти не меняется: как у младенца, почти такая же и у взрослого. Это еще одно свидетельство филогенетической древности быстрого сна.

Для медленного сна характерна своеобразная психическая деятельность, напоминающая мысли и воспоминания, которую называют «концептуальным мышлением», обеспечивающим оценку воспринятой информации, ее дифференциацию, распределение и ранжирование по проблемам. Следовательно, медленный сон — это уже собственные филогенетические наработки Homo sapiens.

Именно во время сна, когда нет взаимодействий с внешним миром, и создаются благоприятные условия для переработки и адаптации воспринятой в бодрствовании информации, которая будет наилучшим образом отвечать потребностям личности в ближайший период активности. При этом преобладающую роль начинает играть характер переработки информации, определяющийся содержательной стороной сновидений, то есть функцией медленного сна.

Специальные исследования показали, что сновидений как таковых в медленном сне как будто нет, но определенная психическая деятельность при этом наличествует определенно. Установлено, что в медленном сне не бывает ярких зрительных картин и событий, присущих настоящим, сновидениям, но есть почти чистое размышление, «думание», и в основном о событиях минувшего дня и задачах предстоящего. Таким образом, есть основания полагать, что в медленном сне отбираются наиболее актуальные «мыслительные» и эмоциональные темы, которые составляют сюжетную основу сновидений в последующем быстром сне. При этом поведенческое, сюжетное и функциональное моделирование актуальных ситуаций, несомненно, происходит на основе фундаментальных гипнотических механизмов. Последние представлены в мозгу структурами средних отделов ствола (так называемыми ретикулярными ядрами варолиева моста). Если разрушить эти структуры, исчезает быстрый сон, который, как известно, продуцирует сюжетные образы сновидений и, следовательно, формирует визуальные галлюцинации в гипнозе.

Цели и задачи образно-информационного моделирования ситуаций в сновидениях могут быть различными. Первобытному человеку, жившему среди опасностей, нельзя было во время сна терять связь с окружающим миром, поэтому его сновидения выполняли сторожевую роль. Раздражения, воспринимавшиеся органами чувств, порождали образы грозящих опасностей, и человек просыпался время от времени в состоянии физиологической готовности к обороне или бегству.

Со временем определенные задачи, осознаваемые человеком перед засыпанием, также запускали соответствующие сюжеты сновидений, которые функционально готовили его к деятельности, планируемой после «нормального» пробуждения. Более того, на определенном этапе филогенетического развития сновидческая подготовка субъекта к предстоящей деятельности стала направляться не только на физическую активность, но и на умственную. Весьма вероятно, именно в этот период человеком была впервые сформулирована поговорка «Утро вечера мудренее». Чисто интуитивное прозрение оказалось глубоко верным: работа над занимающей мысль проблемой нередко продолжается и во сне; возможно, благодаря отсутствию внешних помех, она становится даже более интенсивной.

Поэты, музыканты, ученые оставили нам десятки свидетельств замечательного творчества, осуществленного во сне. По этому вопросу можно было бы писать отдельную книгу и она, несомненно, читалась бы с большим интересом. Во сне создавали стихи, кажется, все поэты. Утверждают, что Лафонтен сочинил во сне басню «Два голубя», а Вольтер — первый вариант «Генриады». Г. Р. Державину присйилась последняя строфа оды «Бог». Я. В. Анненков, первый биограф Пушкина, утверждал, что две строчки из стихотворения «Лицинию» («Пускай Глицерия, красавица младая, равно всем общая, как чаша круговая…») явились Пушкину во сне. М. Ю. Лермонтов, И. Гете, Ф. И. Тютчев, В. В. Маяковский и мн. др. могли бы пополнить список авторов, которым бог Гипнос навевал высокопоэтические образы.

Композиторы часто во сне слышат новую музыку. Л. Бетховен, уснув во время путешествия в карете, сочинил канон, но, проснувшись, не мог его восстановить в памяти. И только на следующий день, оказавшись в той же карете, вспомнил его и полностью записал. Р. Вагнер в книге «Моя жизнь» писал: «Мне пригрезилась увертюра к "Золоту Рейна", с которой я долго носился, будучи не в силах овладеть ею вполне». Д. Тартини во сне уловил долго ускользавший мотив; ему приснилось, что принес его дьявол, потребовавший взамен душу музыканта. Таково происхождение «Дьявольской сонаты». Я. А. Римский-Корсаков услышал во сне музыкальные мотивы «Снегурочки».

В сфере научного творчества влияние просоночных состояний и сна оказывается не менее значительным. Пример с Ф. А. Кекуле, который, задремав у камина, увидел во сне структурную формулу бензола в виде огненного змея, ухватившего себя за хвост, приводится во всех работах по психологии творчества. Аналогичным образом Д. И. Менделеев во сне увидел окончательный вариант своей таблицы.

Как видно, адаптационная функция естественного сна, в основе которой заложен алгоритм оценки и выбора лучшего варианта из существующих, распространилась до уровня творчества, использовав для этого естественные, созидательные механизмы гипноза.

Понимание общности программирующих возможностей естественного сна и гипнотического состояния проявилось, в частности, в том, что некоторые гипнотерапевты (Я. В. Вяземский, Ч. Бурдон и др.) при лечении детей охотно применяли внушение во время естественного сна, эффект от которого был не ниже, чем при классической гипнотерапии. Психотерапевтической практикой отработаны и приемы формирования у спящего ребенка специального раппорта. Состоят они в том, что в начале такого сеанса сидящий у изголовья спящего гипнотерапевт просто «приучает» его к своему присутствию. Затем надо легко прикоснуться к пальцу ребенка или положить свою руку ему на лоб. Если сон не нарушается, шепотом, в ритм дыхания спящего повторяют слова: «Спи глубже, спи глубже» и далее очень тихим, мягким голосом проводится сеанс специфического внушения.

Возможность перевода ночного сна в явный гипнотический известна очень давно. В книге довольно подробно описан соответствующий метод. Его отличие от предыдущего очень невелико: вместо прикосновения к спящему, производятся пассы над его телом и тихо внушают продолжение более глубокого сна. Затем громкость голоса постепенно повышается, и на определенном этапе задаются вопросы (типа: «Вы спите?»), требующие краткого ответа. Если такой ответ получен, приступают к проведению обычного гипнотического сеанса[81].

Вместе с тем в медицинской практике известны случаи, когда переход нормального сна в аутогипнотическое состояние происходит самопроизвольно и может повторяться многократно в течение ряда лет. Такого рода расстройства сна известны под названием сомнамбулизма (от латинского somnus — сон и ambulo — хожу) и чаще встречаются у детей, но бывают и среди взрослых. Проявляются они в том, что спящий встает с постели и с открытыми глазами бродит по квартире или отправляется на «прогулку» в более отдаленные места. В повседневной жизни это\явление называют «лунатизмом», ошибочно считая, что оно связано с фазами полнолуния.

Возникает это состояние в фазе медленного сна, когда корковое торможение еще не достигло большой глубины и мышцы бывают недостаточно расслаблены. Исследователи отмечают, что спящие при этом «большей частью повторяют обычные действия их ремесла из ежедневной жизни, к которым у них развилась бессознательная привычка. Мастеровые выполняют ручную работу. Швеи шьют. Прислуги чистят обувь и одежду, накрывают на стол. Люди более высокой культуры предаются той умственной работе, которая им более всего привычна. Наблюдали, что духовные лица в сомнамбулическом состоянии сочиняли проповеди.

Вместе с тем действия сомнамбул нередко выходят далеко за пределы их обычных навыков и привычек. Они могут ходить по крышам, спокойно перебираясь по карнизам, лазить по деревьям, пожарным лестницам и т. д. Все движения «лунатики» совершают с необычной ловкостью, не присущей им в состоянии бодроствования. Как правило, их действия носят безобидный характер, однако описан случай, имевший место в 1961 г. в США, когда девушка в состоянии лунатизма убила из револьвера отца и брата и ранила мать. Но это совершенно исключительный случай, не имеющий аналогов.

Человек в сомнамбулическом состоянии хорошо ориентируется в окружающей обстановке, может актуализировать в памяти информацию, необходимую для выполнения соответствующей деятельности, с ним можно даже вступить в словесный контакт и получить ответ на заданный вопрос или же заставить выполнить определенное действие, но все поступки и впечатления этого периода не запоминаются.

Прогулки «лунатиков» заканчиваются крепким сном на своей «законной» постели, и по утрам они просыпаются, как ни в чем не бывало.

Таким образом, специфика сомнамбулизма наиболее полно проявляет общность функции нейрофизиологических механизмов гипноза в формировании как гипносостояний бодрствования, так и сна. Несмотря на то что сомнамбулизм относится к аномалиям сна, в нем хорошо усматривается действие принципа частичного сочетания признаков всех состояний, о которых говорилось выше.

Различного рода отклонения от нормальных типов ночного сна, наблюдающиеся во многих случаях, не отрицают, а наоборот, подтверждают важнейшую адаптационно-программирующую роль сна в жизни человека. Именно поэтому воздействия, полученные в некоторых фазах естественного сна, отличаются стойкостью и большим влиянием на программы поведения в последующем деятельном состоянии.


Скорбный гипноз радости

К чему ты стремишься, словно к источникам веселья и наслаждения, в том причина страданий.

Луций Анней Сенека

Выходит, что жизнь, то есть ее ощущение есть только взбаламученный нуль, небытие, приведенное в колебание, спокойствие, выведенное из равновесия.

К. Э. Циолковский


Не так давно в психологической литературе существовала теория, утверждавшая, что истинно «приятных» ощущений вообще быть не может, так как у организма имеется постоянная тенденция все воспринимаемые раздражения сводить к минимуму. Удовольствие, таким образом, рассматривалось как субъективное ощущение, связанное с уменьшением психического напряжения, прекращением сильного раздражения или облегчением боли. Весьма показательно, что в монументальном руководстве по физиологии, изданном в США в 1959 г., в томе, посвященном нейрофизиологии, целая глава уделена природе боли, тогда как слова «удовольствие» нет даже в предметном указателе. Можно полагать, что природа счастья никогда не вызывала у ученых столь большого интереса, как представления о страхе перед болью.

Тем не менее теория минимизации боли оказалась плодотворной в том смысле, что на ее основе была открыта радость как самостоятельное психическое явление, обеспечиваемое специальными нервными механизмами. Это обстоятельство воодушевило исследователей, так как «было бы слишком безрадостно думать, — писал известный нейрофизиолог X. Дельгадо, — что мы живем в мире, где существует только наказание, где реально только страдание, и что наш мозг способен различать лишь некоторые степени боли, но не способен к истинному наслаждению»[82].

Уже в 1953 г. в университете Мак-Хилла Джеймс Олдс при исследовании электрического раздражения мозга крыс через вживленные электроды открыл центр удовольствия.

Оригинальные опыты, когда крысы получали возможность самостоятельно получать удовольствие, включая электрическое «вознаграждение» нажатием лапы на педаль, производили удручающее впечатление. Обученных голодных крыс впускали в клетку, в одном углу которой находился корм, а в другом — педаль для самораздражения. Не обращая внимания на пищу, крыса направлялась прямо к педали и предавалась непрерывной оргии самораздражения, надавливая на педаль по несколько тысяч раз в час в течение нескольких суток, пока не наступало физическое изнеможение. Уже эти первые опыты продемонстрировали колоссальную побуждающую и гипнотизирующую силу радости, которая может быть сравнима лишь с наркотическим экстазом.

Весьма трудоемкие и кропотливые исследования ученых выявили, что мозг состоит из трех типов клеток:

— клетки, к возбуждению которых он относится нейтрально (60 % всех клеток мозга);

— клетки, возбуждения которых организм избегает (5 %);

— клетки, к возбуждению которых организм активно стремится (35 %).

Таким образом, было установлено, что мы рождаемся на свет с мозгом, основное свойство которого — настрой на тенденцию к увеличению своего положительного возбуждения. Несомненно именно поэтому, характеризуя врожденную склонность человека к удовольствиям, римский философ-стоик Сенека с горечью произнес: «Чего довольно самой природе, человеку мало»[83].

Следует заметить, что на всем протяжении развития философии мыслители проявляли интерес к вопросу о значении радости в жизни человека. Этические позиции, рассматривающие наслаждение в качестве высшего блага и критерия человеческого бытия обосновывались еще в античности Аристиппом, Эпикуром и его последователями. Позже гедонистические мотивы были распространены в эпоху Возрождения, а затем — в этических теориях просветителей. Диаметрально противоположные идеалы провозглашались сторонниками бесстрастия — стоиками. Не прошел мимо этой вечной, но «нетипичной» для себя темы и гений Константина Эдуардовича Циолковского. На склоне лет свои мысли о роли «радости» в жизни человека он изложил в небольшой книжке под названием «Ум и страсти», изданной в 1928 г. за свой счет в количестве 2000 экземпляров. Основная тема работы — психологический анализ значения эмоционального, чувственного фона человеческого бытия и его роли в качестве главного жизненного стимула. Автор разделил наши жизненные ощущения на приятные, неприятные и безразличные (положительные, отрицательные и нулевые). По его мнению, значительная часть нашей жизни проходит в ощущениях безразличных, близких к нулю, тем не менее эмоциональный фон жизнедеятельности человека все время колеблется от положительного — через безразличный — к отрицательному. Высшая степень положительных эмоций — блаженство, высшая степень отрицательных ощущений — муки, агония.

Ученый полагал, что чем сложнее живое существо, тем размах (амплитуда) колебаний его чувств больше. У воображаемых высших существ иных миров диапазон силы чувств шире, чем у человека, и, наоборот, низшие животные имеют значительно меньшую силу как положительных, так и отрицательных ощущений. На границе же органического мира эта амплитуда близка к нулю. Рождаясь с положительным потенциалом возбудимости мозга, человек тем не менее испытывает колебание эмоционального фона в течение дня, года, в течение жизни. У ребенка сумма положительных ощущений всегда преобладает над суммой отрицательных, у молодых людей суточная сумма положительных эмоций уменьшается, но еще преобладает над отрицательными. В определенном возрасте разность положительных и отрицательных переживаний становится равной нулю. За этим периодом следует пора угасания, когда сумма эмоциональных ощущений в течение дня выражается отрицательным числом. В конце этой поры и утро начинается с отрицательных эмоций, которые усиливаются к вечеру и продолжаются во сне, продуцируя неприятные сновидения.

Высота этой «жизненной волны», выражающаяся наибольшей суммой положительных эмоций молодости и отрицательных — старости, представляет собой некоторую амплитуду жизни и зависит от способности мозга ассимилировать определенное количество идей. Чем эта способность больше, тем эмоциональный размах жизни значительнее. Очевидно, что способность к страданию и радости пропорциональна сложности и величине мозга. По мнению К. Э. Циолковского, эти рассуждения вызывают естественный вопрос: не равна ли сумма радостей всякого живого существа за время его жизни сумме страданий за то же время? Если так, то слова Константина Эдуардовича, вынесенные в эпиграф, имеют несомненный смысл, так как интеграл эмоций всякой жизни, как бы сложна или проста она ни была, всегда равен нулю. Иными словами, что было дано, то и отнимется. Автор признавал рискованный характер своей гипотезы, однако считал, что из нее вытекают некоторые следствия, заслуживающие серьезного отношения.

В широком историческом плане избавление человечества от страданий Циолковский видел в том, чтобы снижать роль механизмов страстей за счет все большего включения сферы разума в обеспечение жизнедеятельности. В этом случае эмоциональная «амплитуда жизни», по мнению автора, будет обязательно уменьшаться.

Важным моментом, свидетельствующим в пользу высказанной выше гипотезы, являются последствия древней привычки людей доставлять себе удовольствия посредством «искусственных возбудителей нервов» (кофе, алкоголь, наркотики, секс и т. д.). Именно в связи с этими примерами Циолковский писал: «Наши печали и тяжелое чувство жизни имеют источник в наших радостях или происходят от них же. Они — причина нашей печали. Действительно, если мы много радуемся в жизни, то, в общем, должны столько же и страдать»[84].

В связи с этими мыслями интересно отметить, что в некоторых субкультурах явные негативные последствия приписывались даже такой «очевидной» радости как секс. Так, инициационные формы тантризма (отличающиеся особыми способами соития) вырабатывают у своих адептов особые приемы воздержания от семяизвержения в момент оргазма при физической близости с женщиной. Считается, что тот, кто удерживает таким образом семя внутри себя, преодолевает смерть, ибо как излитое семя ведет к смерти, так сохраненное семя ведет к жизни»[85].

В меньшей степени обращает на себя внимание то обстоятельство, что промежутки между краткими моментами сладостного погашения страстей, как правило, бывают заполнены «тяжестью» жизни, «трудным томлением духа». Более убедительных примеров этого плана, чем состояние абстиненции у алкоголиков и наркоманов привести трудно. Нет необходимости описывать здесь и величину зла, обретенного в результате получаемой таким образом радости.


Приведенные примеры несомненно являются образцами сильнейшего гипнотического воздействия «потребной» (актуализированной) радости на общее состояние и поведение человека. В характере функционирования его психики усматриваются все признаки реализации постгипнотического внушения, когда действия субъекта всецело определяются внушенной идеей и мало соотносятся с окружающей действительностью. Как видно, проявления радости как одного из слагаемых нейрофизиологической «системы побуждения» при ближайшем рассмотрении играет громадную роль в жизни человека и во многих случаях представляет собой аналог гипноза.

В связи с этим невольно напрашивается мысль о том, что жертвами «искусственных радостей» (алкоголя, наркотиков и пр.) становятся люди со слабой врожденной «системой поощрений», которая оказывается неспособной противопоставит какое-либо «натуральное» удовольствие вызываемому искусственным путем. Следовательно, вопрос необходимо ставить так: можно ли у данного конкретного человека, пристрастившегося к «губительной радости», естественным способом повысить возбудимость нервно-психических «механизмов поощрения» до преобладающего уровня. Только в этом случае субъект предпочтет радости естественной природы.

Вполне отдавая себе отчет в том, какой тяжкой ценой достаются земные наслаждения, человечество одновременно не теряет надежды изобрести «безопасные радости». Мелькнувшее было на «горизонте сладострастия» упование на возможности электрического раздражения мозга в целях возбуждения экстаза оказалось нереализованным. Метод громоздок и легко берется под юридический контроль. Однако для сторонников сомнительных форм гедонизма еще не все потеряно.

В кругу психотерапевтических методов, получивших название нейролингвистического программирования (НЛП) появился довольно «многообещающий» прием, который позволяет воспроизводить наркотическое опьянение произвольно, то есть формировать «наркотический кайф» аутогенно, без использования наркотика. Для этого требуется лишь небольшое условие: у субъекта уже должен быть некоторый опыт пребывания в формируемом состоянии, то есть ему уже должно быть знакомо действие реального наркотика.

Отмечая исключительные достоинства наркотического опьянения без приема препарата, сторонники этого метода пишут следующее: «Если вы можете войти в состояние мысленно, без наркотиков, то вы имеете то преимущество, что можете выйти из него, когда захотите, и избегаете множества нежелательных последствий.

Вы сравнительно легко можете контекстуализировать свое наркотическое состояние так, что оно не будет вмешиваться в вашу остальную жизнь. Если вы научите этому процессу наркоманов, то они смогут использовать его для доступа к ресурсам, существующим в наркотическом состоянии, безо всяких последствий»[86].

Оптимизм суждений здесь, несомненно, выступает следствием непрофессионализма. Если бы авторы этих умозаключений чуть глубже проработали исследуемый вопрос, то без труда поняли бы свою ошибку. В природе не бывает «бесплатных» наслаждений. Даже такие возвышенные эмоции, как радость труда и творчества, измеряются количеством затраченного на работу нервного напряжения и вынесенных лишений.

Древняя восточная мудрость гласит, что «от смерти к смерти идет тот, кто наслаждается Неведением; но еще печальнее участь того, кто наслаждается Знанием». Подобные истины содержатся и в христианских источниках. В одной из притч Соломона утверждается: «И при смехе иногда болит сердце, и концом радости бывает печаль» (Прит. 14:13). И нет сомнения в том, что «радости», о которых хлопочут вышеупомянутые авторы, непременно повлекут за собой и соответствующие печали.

Даже без приема наркотиков регулярная стимуляция центров удовольствия в результате наступающей адаптации повышает их порог возбудимости. Для получения прежней «радости» требуется все большая «доза» раздражителя. Это приводит к развитию патологических состояний, именуемых еще со времен христианского подвижничества «прелестью», то есть целевой погоней за «кайфом». Сначала человек теряет интерес к обычным земным радостям, затем рушатся его нормальные межличностные и иные социальные связи, а вслед за этим раньше или позже появляются признаки примитивизации умственной деятельности.

Более того, узнав и опробовав путь самостоятельного вхождения «туда» без наркотика, психонаркоман уже никогда не откажется от приобретенного преимущества. Он будет его всячески развивать и совершенствовать, вплоть до наступления умственной деградации. Но, как и обычный, традиционный наркоман, он будет заботиться о приумножении рядов себе подобных.

Подтверждением сказанному может быть отрывок из книги К. Андреас, С. Андреас, посвященный практике НЛП, под названием «Использование наркотика для отдыха», который содержит следующую рекомендацию: «Выявив свою последовательность для конкретного наркотика, вы можете научить ей других, и попросить других научить вас той последовательности, которую используют они сами. Вы можете использовать последовательности друг друга как "рецепт" для входа в это состояние. Это прекрасный способ начать вечеринку; никому не надо ничего покупать, или беспокоиться о соблюдении закона, или испытывать трудности, когда позднее надо вести машину домой. То, что названо "контактным кайфом", является тому примером. Если вы действительно хорошо синхронизируетесь с кем-либо, то и вы будете переживать те же субмодальности (ощущения — Л. Г.), что и они»[87].

Мы не описываем здесь психотехники формирования такого «кайфа». Авторы же утверждают, что с использованием разработанного ими принципа могут формироваться любые психические состояния, опыт переживания которых имеется у данного субъекта: алкогольное опьянение, местное или общее обезболивание, «усиление сексуальной отзывчивости», вплоть до «моделирования» оргазма.

В качестве другого претендента на обеспечение человечества «неограниченными радостями» в настоящее время выступает кибернетическое производство. На базе компьютерных систем сегодня бурно развивается рынок электронных игр, призванных обеспечивать реальные переживания «фантастических наслаждений». Именно этот вид искусственной психической жизни становится все более известным под названием «виртуальной реальности». Этот термин был использован в психологии К. Г. Юнгом для обозначения общего генетического опыта нашей памяти. «Подсознание мужчины, — считал он, — до опыта знает, что ему предназначено любить женщину, также как женщине свойственна врожденная субъективная готовность принимать мужчину». С этой точки зрения виртуальная реальность — одно из тех возможных событий, к которому уже подготовлена психика.

Психологи трактуют этот термин расширительно, рассматривая психологическую виртуальную реальность, как реальность психологического состояния, обусловленного процессами, протекающими в данный момент в измененной психике, а не реальными воздействиями окружающей среды. Не вдаваясь в подробности, следует отметить, что все так называемые искусственные радости (алкогольные и наркотические опьянения, азартные игры и зрелища) представляют собой виртуальные реальности которые следует считать явлениями вторичного порядка, реальностями псевдореального мира.

Виртуальные реальности, «конструируемые» на основе компьютерных систем, обещают имитировать подлинные явления действительности не только посредством слуховых и зрительных воздействий, но будут включать и все ощущения непосредственного контакта с моделируемым объектом (тактильные, температурные, двигательные и др.). Нынешние провозвестники грядущей киберкультуры прогнозируют наступление эпохи киберреальности со своим киберискусством, киберсоциумом и даже киберсексом.

По данным специальных исследований, периодическое пребывание в мире компьютерных игр и продуцируемых ими виртуальных реальностей ведет к развитию в организме специфических нервно-психических сдвигов, названных «киберболезнью». Симптомы этого недуга: головные боли, тошнота, боли в глазах, временное нарушение пространственной ориентации.

Виртуальные реальности несут в себе две эмоциональные составляющие: «гратуал» — высокоположительное состояние и «ингратуал» — крайне тяжелые отрицательные переживания. Характерной особенностью радостей, доставляемых виртуальной реальностью, является то обстоятельство, что рано или поздно они также ставят человека перед проблемой тяжелейшего ингратуала.

К тому же компьютерная психотехнология позволяет получать не существующие в природе «синтетические наслаждения», по своей изощренности далеко превосходящие естественные виды удовольствий. И кто знает, не превратится ли со временем такой высоконадежный источник удовольствий, как секс, в скучную и пресную процедуру, грозящую человечеству вырождением? Может быть, именно поэтому стоит прислушаться к словам современного российского философа В. В. Налимова, предупреждающего нас — «над человечеством нависла угроза скуки».

Однако, на наш взгляд, люди могут противостоять этой угрозе. Сегодняшняя доступность спиртных напитков, да и наркотиков, не делает всех токсикоманами, поскольку подавляющее большинство знает истинную цену этим «радостям». Кроме того, нам все же даны и высокие положительные чувства, не сопряженные с обязательным негативным компонентом. Порождают их труд, творчество, приумножение добрых дел. Именно они представляют собой «радость во благо». Однако это уже тема для отдельного разговора.


Еще раз про любовь… как разновидность гипноза

Любовь выступает как утверждение бытия человека.

С. Л. Рубинштейн


Многие исследователи, занимавшиеся изучением гипноза, бывали немало изумлены тем обстоятельством, что целый ряд его проявлений в определенной мере переплетается с биологическими причудами полового поведения. Эта на первый взгляд странная взаимосвязь не ушла от внимания не только гипнологов, но и других специалистов.

Так, в литературе имеются указания на то, что внушение и гипноз — явление широко распространенное уже в животном мире. Считается, что гипноз, видимо, возник в качестве вспомогательной функции при спаривании и первоначально служил погружению самки в состояние летаргии[88].

Наличие неявной глубинной связи гипноза с сексуальной сферой, как мы уже отмечали выше, тем или иным образом осложняло его лечебно-медицинскую репутацию на протяжении всей истории его научного освоения.

Само слово «магнетизм», которым первоначально назывался гипноз, имело подспудный сексуальный смысл. Первым на это обратил внимание Э. Джонс (1925) — биограф Фрейда, — который указал, что слово magnes (магнит) происходит от финикийского mag (сильный, крепкий человек) и naz (то, что течет и передается другому) — сексуальная символика здесь очевидна. Джонс замечает также, что английское слово coition (коитус) первоначально означало соединение двух намагниченных предметов. Таким образом, слово «магнетизм» сначала употреблялось применительно к людям, затем — к неодушевленным предметам и лишь потом в сочетании «животный магнетизм» (термин Месмера) стало означать гипнотический феномен.

Э. Джонс говорит также об особой силе, которую народные верования искони приписывали взгляду; он полагал, что блеск глаз «выражает мужскую половую силу»[89]. Некоторые магнетизеры считали, что из их глаз лучится магнетический флюид. Общеизвестно, какую важную роль в гипнотизме приобретает в дальнейшем завораживающее действие взгляда.

Идея идентичности явлений любви и гипноза владела умами некоторых магнетизеров со времен Месмера. Однако весьма открыто ее впервые выразил ученик Пюисегюра — Шарль де Виллер в своей книге «Влюбленный магнетизер» (1787). Эта работа, как утверждает Л. Шерток, стала библиографической редкостью и единственный ее экземпляр находится в библиотеке Медицинского факультета в Безансоне.

В книге утверждается, что магнетизм (гипноз) состоит из «решительного желания» вылечить больного и сила врача основывается на сердечности и любви. Высказываясь о влиянии на больного, Виллер говорил, что оно всегда зависит от нашего большего или меньшего внутреннего расположения и особенно от сердечности, которую магнетизер вкладывает в свою волю.

Вообще, романтический труд Виллера, как утверждает Л. Шерток, изобилует высказываниями об основной роли любви в гипнотическом лечении, примером чему может быть следующая фраза: «Я несу в себе то, что может облегчить моего ближнего: наиболее возвышенная часть моего существа посвящена этой роли, и именно в этом ощущении горячего интереса мой друг уверен, что найдет лекарство от своих болезней»[90].

Кстати, эти слова непосредственно перекликаются с утверждением французского психоаналитика нашего времени С. Нашта: «Никто не может вылечить другого, если у него нет настоящего желания ему помочь. И никто не может иметь желания помочь, если он не любит в самом настоящем смысле этого слова»[91].

Другой французский автор Ж.-Ж. Вире в работе «Беспристрастное рассмотрение магнетической медицины» (1818) отмечал важную роль чувственных контактов при помощи зрения в процессе формирования гипнотического состояния. Он считал, что сами чувства могут оказывать чудодейственное влияние на всех восприимчивых людей, и при этом нет нужды предполагать наличие какого-либо особого рода воздействия. Магнетизм же он рассматривал как естественный результат эмоций, вызываемых либо воображением, либо привязанностью между людьми, в особенности такой, которая характеризует сексуальные отношения[92].

Несколько позже о любовном характере отношений пациента к магнетизеру писал А. Бине в своих «Этюдах экспериментальной психологии». «Магнетизируемый, — указывал автор, — подобен восторженному любовнику, для которого на всем свете не существует ничего, кроме предмета его любви»[93]. Видный французский невропатолог Пьер Жане также говорил о «сомнамбулической страсти» и видел в ней «совершенно особую форму любви»[94].

Знакомство 3. Фрейда с суггестией, как уже было сказано ранее, также началось с того, что в его представлении гипноз стал прочно ассоциироватся с проявлениями половой любви. Значительно позже, уже всесторонне анализируя психологические особенности этих феноменов, 3. Фрейд продолжал убеждаться в их необычной филогенетической близости: «От влюбленности явно недалеко до гипноза. Соответствие обоих очевидно. То же смиренное подчинение, уступчивость, отсутствие критики как по отношению к гипнотизеру, так и по отношению к любимому объекту… В гипнозе все отношения еще отчетливее и интенсивнее, так что целесообразнее пояснять влюбленность гипнозом, а не наоборот»[95].

Надо полагать, что сам Фрейд и последующие поколения психоаналитиков испытывали безотчетный глубинный страх перед гипнозом потому, что интуитивно ощущали, что наиболее широкое и «продуктивное» природное приложение он нашел в любви и не только человеческой: очень красивые и чистые формы любви-гипноза можно нередко наблюдать у животных. Именно на это обстоятельство намекал Фрейд, когда говорил о «мистическом» элементе, содержащемся в гипнотических отношениях.

Вместе с тем, было бы ошибочно думать, что гипнотические явления охватывают лишь сферу полового поведения. Гипнорегуляция функциональных состояний человека распространяется на весь обширнейший диапазон жизнедеятельности и сложилась еще на ранних этапах филогенетического развития.

Как уже ранее говорилось в нашей работе, среди множества поведенческих стереотипов (аналогов гипнотических врожденных программ) постоянно действующее желание жить, несомненно, является самым фундаментальным стимулом сферы подсознательного[96]. Именно это побуждение способствует сохранению индивидуальной жизни.

Врожденная гипнотическая программа полового поведения по своей сути является как бы продолжением предыдущей, но отвечает уже за сохранение вида. Это качество, по С. Л. Рубинштейну, делает ее «утверждением бытия человека».

Доминанта, обеспечивающая адекватное отражение в сознании предмета половой потребности, может формироваться разными способами, но обязательно с использованием законов гипнотического «прельщения». Очень часто, особенно в юношеском возрасте, влюбленность формируется по механизму запечатления («любовь с первого взгляда»). Этот процесс совершается быстро, часто при первой же встрече с объектом, без каких-либо дополнительных подкреплений и характеризуется очень высокой стойкостью. Жан де Лабрюйер в книге «Характеры, или нравы нынешнего века» констатировал, что «труднее всего исцелить ту любовь, которая вспыхнула с первого взгляда». В животном мире половое поведение определяется преимущественно подобным механизмом.

Характерно, что «любовь с первого взгляда» в большей степени характерна для детского и юношеского возраста, когда конечная цель чувства еще не осознается или остается в слишком отдаленной перспективе. К тому времени, когда влечение получает возможность непосредственной его физической реализации, включаются механизмы активного обольщения, проявляющиеся в ухаживании, очаровании, покорении субъекта. Кстати, до сих пор в гипнологической практике иногда применяется метод гипнотизирования посредством очарования взглядом. Вспомним при этом, что «классическое» занятие влюбленных состоит в «поедании» друг друга глазами. В жизни существует несчетное множество способов ухаживания. Но самым интересным обстоятельством является то, что аналогичные формы «любовного» поведения можно обнаружить даже у сравнительно простых организмов. Прельщение предмета обожания подарками — наиболее распространенный способ овладения его вниманием, внутренним расположением, средство его временной психической демобилизации. Как сообщает Конрад Лоренц, такого рода церемонии ухаживания за «дамой сердца» очень широко распространены среди животных и насекомых. Так, например, у некоторых видов танцующих мух развился весьма красивый (и целесообразный) ритуал, состоящий в том, что самец непосредственно перед спариванием вручает своей избраннице пойманное им насекомое подходящего размера. Пока она занята тем, что вкушает этот дар, он может ее оплодотворить без риска, что сам окажется съеденным. Аналогично, у одного из североамериканских видов мух самец ткет красивый белый шарик, привлекающий самок оптически и содержащий несколько мелких насекомых, которых она поедает во время спаривания[97].

Русские народные традиции не рассматривали любовные трансы как роковые события, не подлежащие психологическому вмешательству и преднамеренной коррекции. Только в известном собрании М. Забылина «Русский народ, его обычаи, обряды, предания, суеверия и поэзия» (1990) содержится 32 любовных и противолюбовных (остудных) заговора. Однако это только те воздействия, которые предназначаются для самостоятельного использования. Еще больше оккультных и-магических средств этого рода имелось в распоряжении «специалистов»: различного рода чаровников, колдунов, травников, народных целителей.

Кстати, у оккультистов выработался пожалуй самый адекватный взгляд на половое чувство. «Любовь — наиболее магическая часть человеческой жизни, — пишет практикующая «ведьма» нашего времени Лори Кэбот. — Влюбленность — это определенный вид транса, который меняет нашу жизнь и заставляет нас чувствовать себя так хорошо, что мы вопреки здравому смыслу надеемся на вечность этого чувства… Поскольку любовь — это сама магия, то к магии ведьм всегда обращались те, кто хотел найти себе возлюбленного или нуждался в помощи, чтобы привлечь внимание какого-то другого конкретного человека…»[98].

В оккультных практиках для управления сердечными привязанностями имеется целый ряд специфических средств: специальные любовные зелья и заговоры, символические действия, магические свойства запахов, одежда, специальные праздники любви.

Распространенным магическим средством, к примеру, у всех народов считалось воздействие узлов, связывающих человека и затрудняющих его действия, особенно в любви. Так, вплоть до XVIII столетия, в Европе считалось, что брак может расстроить всякий, кто во время свадебного обряда запрет замок или завяжет на веревке узел, а затем выбросит замок или веревку. Колдуньи пользовались узлами также для того, чтобы крепко привязать к себе или другой женщине возлюбленного. В то же время, сеть с бесчисленным множеством узлов считалась весьма действенным средством против колдовства. Поэтому жители некоторых областей России на свадебный наряд невесты накладывали рыболовную сеть, чтобы уберечь ее от напастей.

В принципе набор корригирующих средств, который находился в распоряжении народных традиций для воздействия на предмет любовной страсти, был необыкновенно богат. И надо думать, что независимо от вида средства (заговор, ворожба, зелье и т. п.), они в подавляющем количестве случаев помогали, так как их суггестивное действие всегда оказывалось адекватным гипнотической природе самой любви.

Есть в половом чувстве еще один магнетический аспект, который почти неизвестен широкому кругу читателей. Дело в том, что программирующее действие гипнотического явления, именуемого любовью, не ограничивается взаимоотношением его двух непосредственных участников. Оказывается, запечатляющая сила первой любви у женщины настолько велика, что от каких бы отцов затем у нее не появлялись дети, они могут походит на первого возлюбленного, того, кто лишил эту женщину девственности.

Связь девственности с качеством потомства смогли объяснить генетики, открывшие в XIX веке явление телегонии, проявляющееся в приоритетном влиянии на потомство женщины ее первого в жизни мужчины. Именно он, а не будущий отец ребенка определяет генофонд (биологическую основу) потомства каждой женщины, вне зависимости от того, когда и от кого она родит детей. Субъект, нарушивший девственность, навсегда запечатляется в психике женщины и становится как бы генным отцом ее будущих детей.

Справедливости ради следует сказать, что вскоре после открытия принципа телегонии, в энциклопедиях он был дезавуирован фразой: «явления телегонии не подтвердились». Однако последующие опыты на животных, да и богатая жизненная практика заставляют более внимательно отнестись к этой теории.

Поскольку любовь — это гипноз, то, по-видимому, она должна легко поддаваться суггестивной коррекции, вплоть до случаев «радикального излечения». Тем не менее в литературе по клинической гипнологии почти нет указаний на возможности психотерапевтического вмешательства в сферу проявлений чувственных межличностных отношений. Только А. Молль в своей книге «Гипнотизм» (1909) вскользь упоминает «о вероятной возможности суггестивного воздействия на чувство влюбленности».

Вместе с тем, рассматривая природу и механизмы развития невротических состояний, обусловленных неосуществимостью неодолимых любовных влечений, нельзя недооценивать последние в качестве сильнейшего стрессогенного фактора. В связи с этим еще И. П. Павлов говорил, что «…длинный ряд жизненных ударов, как потеря дорогих лиц, обманутая любовь и другие "обманы жизни", связанные с истязанием чувства собственного достоинства, вызывают у слабого человека сильнейшие реакции с разными ненормальными, так называемыми соматическими симптомами»[99].

По словам И. М. Сеченова такая непреодолимая страсть «ведет роковым образом ко всяким, так называемым самопожертвованиям, т. е. может в человеке идти наперекор всем естественным инстинктам, даже голосу самосохранения», причем «…этого рода явления, в сущности, суть рефлексы, только осложненные примесью страстных элементов»[100].

К. И. Платонов показал, что в случаях неосуществимости влечения, нередко приобретающего характер неодолимой навязчивости, развивается заболевание в форме невроза. Он же впервые получил систематизированный клинический материал, характеризующий эффективность гипносуггестивного вмешательства в сферу интенсивности сексуальных страстей как специфических эмоциональных состояний.

Гипнотическое лечение проводилось 52 больным (12 мужчинам и 40 женщинам), у которых, по терминологии автора, имели место «эрогенные» невротические состояния по причине «неразделенной любви», вызванной различными обстоятельствами.

С клинической точки зрения все эти случаи проходили как тяжелые неврозы, нередко сопровождающиеся депрессивными проявлениями вплоть до суицидальных мыслей.

В основе этих трудных состояний, как правило, лежали непреодолимые препятствия на пути осуществления чувственных влечений, к примеру: любовь к брату мужа или жене брата, страсть к аморальному человеку, развод с мужем, разрыв с любимым человеком, гомосексуальные неурядицы и пр.

Характерно, что своеобразие терапевтических усилий в этих случаях проявлялось не стремлением купировать развившуюся невротическую симптоматику, а устранением первопричины заболевания — неприемлемой сексуальной страсти. При этом во всех случаях, прежде всего, тускнеет, слабеет чувство влюбленности, затем развивается равнодушное отношение к субъекту бывшей страсти, а в дальнейшем наступает «полное освобождение от немыслимого кошмара».

Такого рода чувственные «превращения», по данным К. И. Платонова, наступают, в среднем, после 8 сеансов гипнотерапии и реализуются не только в случаях сравнительно недолгих любовных контактов, но даже и после длительных супружеских связей.

Подтверждением того, что проблема влюбленности лежит в русле аутогипноза и феноменов «запечатления» служит множество случаев, когда «потерпевший» полностью отдает себе отчет в недостойности предмета своего вожделения. Один из пациентов, к примеру, так характеризовал свое состояние: «Я решил не думать о ней, но забыть ее не мог; я не представлял себе жизни без нее, хотя и сознавал, что по умственному развитию она мне не пара и к тому же некрасива, но… меня тянуло к ней, и я был бессилен уйти от нее…» И тот же человек после восьми сеансов успешной гипнотерапии заявляет: «Часто сижу и думаю: как может человек переродиться! Будто никогда ее не любил! И как-то странно подумать: как смог я избавится от своего кошмарного состояния»[101].

Все сказанное выше позволяет утверждать, что многие экстремальные формы любви (или, наоборот, нелюбви) следует рассматривать не как «роковые явления», а как обычное психическое состояние, которое в необходимых случаях может подвергаться существенной коррекции психическими средствами, методами гипноза.

В наше перенасыщенное жизненными невзгодами время назрела необходимость довести до сведения переживающих «любовные потрясения», что их психологический стресс вполне подконтролен гипнотической коррекции, а в сочетании с современными методами нейролингвистического программирования позволяет осуществлять коренную положительную перестройку эмоциональной сферы личности.


Формирование долголетия в гипнозе

…Да будет тебе благо, и будешь долголетен на земле.

Еф. 6:3


Приоритет психической установки в поддержании долголетия провозгласил еще римский философ-стоик Сенека, когда заметил, что «прожить, сколько нужно — всегда в нашей власти». Аналогичной позиции придерживался и великий Гете, выразив ее в отклике на смерть своего высокопоставленного соотечественника: «Вот умер Земмеринг, прожив всего какие-нибудь ничтожные семьдесят пять лет. Какие жалкие существа люди! Ведь почти никто из них не имеет смелости выдержать более продолжительную жизнь»[102].

В принципе справедливость этого продуктивного положения оспаривать трудно, да и вряд ли целесообразно из чисто гуманных соображений. Вместе с тем, знать условия, при которых такого рода установки могут оказывать свое реальное действие, важно не только с теоретической, но и с практической точки зрения. Следует лишь иметь в виду, что любой разговор о влиянии времени на жизнедеятельность человека бывает далеко не простым в связи со слабой разработанностью этой труднейшей научной проблемы. Указывая на это обстоятельство, известный отечественный литературовед и философ Ю. М. Лотман, выступая на симпозиуме «Биология и лингвистика» (Тарту, 1978), произнес фразу, ставшую крылатой: «Сказать о времени — не есть хорошо, потому что всегда выйдет плохо».

Поэтому стоит напомнить хотя бы основные положения о сущности времени, сложившиеся в науке на сегодняшний день. Время не имеет предметной действительности, то есть оно лишено признаков объекта, которые бы противопоставлялись субъекту, и потому эволюция не создала даже специальных органов чувств для его восприятия. И тем не менее время оказалось фундаментальной составляющей всего богатейшего спектра взаимодействий человека с окружающим миром. Сегодня ученые еще спорят, к примеру, о понимании и определении «длительности настоящего», влиянии прошлого и будущего на «актуальное сегодняшнее», но они почти единодушно отводят роль главного часового механизма в организме человека его центральной нервной системе.

При этом в качестве основной рассматривается генетически сложившаяся биологическая система отсчета времени, действие которой синхронизировано с природными циклическими явлениями. В исследованиях Б. И. Цуканова (1992) было установлено, что индивидуум как биологическая система в зависимости от темперамента и уровня психического развития обладает собственной «единицей времени» (длительностью от 0,7 до 1,1 сек.) и соответствующими возможностями ее продуктивного использования.

На основе природных «биологических часов» уже прижизненно складывается психический механизм сознательного восприятия и переживания времени с использованием получаемых общих представлений и понятий о нем. Закрепляясь в виде определенных терминов, время как бы отрывается от непосредственно переживаемых изменений и становится «психологическим временем личности».

Таким образом, вышеприведенные суждения Сенеки и Гете, на языке современной психофизиологии, должны формулироваться примерно так: в жизни имеет место функциональный приоритет «психологического времени личности» над властью ее «биологических часов». Очевидно, что практическая значимость этого положения очень велика, однако его экспериментальная проверка осложняется рядом основательных методических трудностей. Именно поэтому психофизиология времени оказалась наименее разработанным разделом биологической науки.

Существенной попыткой преодолеть сложившееся положение явились специальные эксперименты, проведенные нами в Институте авиационной и космической медицины около десяти лет тому назад. В них изучались возможности целенаправленного формирования у человека заданных «временных шкал» и их влияние на жизнедеятельность организма в течение трех суток. В серии экспериментов с одновременным участием трех испытателей в условиях сурдокамеры выполнялись идентичные программы непрерывной (без сна и пассивного отдыха) трехсуточной операторской деятельности.

Первый эксперимент (контрольный) проводился в условиях восприятия испытуемыми обычного хода времени. Во втором эксперименте, проводимом месяц спустя, перед помещением этих же лиц в идентичную рабочую обстановку в глубоком гипнозе им был внушен ускоренный в два раза ход времени и эта установка была закреплена на весь период пребывания в опыте. Работа электронных часов, находящихся в сурдокамере, была изменена так, что они шли в два раза быстрее.

Еще через месяц аналогичный эксперимент был проведен на тех же испытуемых, но при этом им был внушен замедленный в два раза ход времени, «объективно» подтверждающийся соответствующим образом отрегулированными часами. Таким образом, вышеуказанные условия экспериментов приводили к тому, что испытуемые в каждом из них, если можно так выразиться, жили с существенно различной скоростью: в первом ход времени был неизменным, во втором — в два раза ускоренным, в третьем — в той же степени замедленным.

Опыт проведения подобного рода кратковременных экспериментов (длительностью до 15 мин.) у нас уже имелся[103], однако трехсуточное пребывание под действием таких необычных факторов осуществлялось впервые в мировой практике и, естественно, сопровождалось серьезной и многосторонней подготовкой к встрече с возможными неожиданностями. Сразу же следует отметить, что каких-либо значительных осложнений в этих экспериментах не имелось и заранее разрабатываемые циклограммы каждого из них были выполнены полностью.

Результаты, полученные в экспериментах, не только убеждают в реальной возможности оказывать воздействие на характер восприятия хода времени человеком, но и показывают, через какие психофизиологические механизмы преломляются такого рода вмешательства.

Психическое состояние испытуемых после реализации гипнотического внушения измененного хода времени перестраивается специфическим образом. Субъективное переживание ускоренного в два раза хода времени после короткого периода адаптационной напряженности приобретает, бесспорно, положительный характер. Осознание ускоренного течения времени определенным образом тонизирует психику, улучшает настроение, предотвращает рабочее утомление. В дневниках испытуемых появляются записи: «летящее время вдохновляет к работе», «быстрое время помогает жить» и т. п. Общая активность оценивается самими испытуемыми в данном эксперименте как более высокая, чем в контрольном, и вопрос о длительности испытания не тяготит, так как в сознании сама собой сформировалась установка, что он окончится «скоро».

Психические состояния, сопровождающие замедленный в два раза ход времени после некоторого периода приятной расслабленности приобретают отрицательное значение и вскоре становятся тягостными. В словесных отчетах появляются соответствующие замечания: «время ползет очень медленно», «голова работает в полсилы», «непонятная слабость в теле и желание спать». Один из очень опытных испытателей, участвовавший в десятках летно-космических испытаний, после окончания опыта с замедленным ходом времени заявил, что ни в одном эксперименте ему не было так трудно психологически, как в этом. И действительно, тесты по оценке самочувствия (САН, Кэтелла, Спилберга-Ханина и др.) показали, что замедление субъективно воспринимаемого «течения времени» вызывает выраженное снижение уровня настроения, активности и усиливает психическую напряженность.

Что касается операторской работоспособности, качество которой определялось в этих испытаниях, то при переживании ускоренного хода времени она повышалась на 17 % относительно контрольных замеров, и это полностью согласовалось с логикой моделируемых обстоятельств. Несколько неожиданным оказалось повышение на 8 % качества работы в условиях замедленного хода времени. Испытатели это объясняли тем, что у них в наличии оказывался избыток времени для выполнения ранее хорошо освоенных операций.

Физиологические изменения, вызываемые в организме переживанием измененного хода времени, весьма четко соответствовали создаваемым психическим установкам. Кривые, отражающие колебания уровня физиологических функций в течение нормального суточного цикла, начинали перестраиваться так, что при ускоренном ходе времени в суточной кривой начинал проявляться двухсуточный цикл и, наоборот, при замедленном — суточная кривая сглаживалась в «полусуточную». Понятно, что природная инертность физиологических функций организма не позволяла за короткий период полностью перестроить картину их суточного цикла в двухсуточный или полусуточный, однако соответствующая тенденция все больше проявлялась к концу эксперимента.

И если ускоренный ход времени лишь несколько повышал частоту пульса у испытателей, то «медленное время» отражалось и на структуре электрокардиограммы, вызывая заметное замедление сердечного ритма. У одного из испытателей в ночное время частота пульса снижалась до 45 ударов в минуту при нормальном его ритме в 60–65 колебаний.

Характерно, что внушенное изменение хода времени проявлялось аналогичными перестройками суточного ритма и по колебанию показателей качества операторской деятельности. Однако в своем развитии этот процесс несколько отстает от перестройки физиологических функций. Из этого можно сделать вывод, что функции вегетативного отдела нервной системы, регулирующей физиологические процессы, обладают большей подвижностью, чем структуры коры головного мозга, обеспечивающие произвольную рабочую активность организма. Следовательно, применительно к функции отражения времени нервной системой необходимо говорить о примате физиологической реактивности над аспектами регуляции операторской работоспособности.

Результаты наших экспериментов показывают, что естественный ход «биологических часов» человека может быть значительно изменен как в сторону его ускорения, так и замедления посредством целенаправленных суггестивных воздействий. Таким образом, получили подтверждение предположения, высказанные ранее Я. Я. Бехтеревой (1971) о том, что мозг может использовать не один, а много различных масштабов времени, при этом его деятельность совершается в разных координатах времени, отличных от обычной. Коррекция хода времени осуществляется механизмами центральной нервной системы. Исследования электрофизиологических потенциалов мозга в этих экспериментах показало, что при измененном ходе времени чаще всего отмечается повышение функциональной активности левого полушария. При этом переживание ускоренного течения времени сопровождается активизацией функций левого полушария мозга и ведет к нарастанию энергии дельта-ритма, тогда как восприятие замедленного времени усиливает энергию более низких частот (тета-ритма), а также ритмов, сопутствующих отрицательным эмоциональным состояниям. При особенно тягостных переживаниях, вызванных замедленным ходом времени, наблюдалась выраженная активизация ритмов в правом полушарии.

Несомненно, что эти особенности обусловлены филогенетическим развитием мозга человека, в котором функции сохранения пережитого прошлого генетически закреплены за правым полушарием, тогда как левое полушарие в большей степени обращено к будущему времени и, следовательно, к обеспечению зарождающихся новых жизненных программ организма, кстати, всегда ориентированных на более «быстрый» ход времени, востребуемый логикой исторического развития человечества. Устремление к будущему всегда сопровождается ростом возбудительных процессов в центральной нервной системе, активизацией функций организма, положительным эмоциональным фоном и субъективным ощущением ускоренного течения времени. Все эти условия являются обязательными предпосылками для осуществления полноценных процессов жизнедеятельности, а следовательно, и для реализации генетической программы долголетия.

Однако следует указать, что обладать выраженной и устойчивой доминантой устремленности в будущее может только индивидуум с высокой мотивацией к познавательной деятельности. Часто талант трудолюбия сопровождается природным даром долголетия. Очень интересно, что тот же Гете связывал высокую устойчивость гениальных людей к старению с тем, что они обладают более мощной «энтелехией» — частицей вечности, которой наделяет людей природа. «Мощная энтелехия, присущая всем гениально одаренным натурам, — говорил поэт, — живительно пронизывая тело, не только оказывает укрепляющее, облагораживающее воздействие на его организацию, но, духовно превосходя его, будет стремиться постоянно сохранять свое преимущественное право на вечную молодость. Вот отчего у доподлинно одаренных людей даже в старости мы еще наблюдаем наступление эпох неутомимой продуктивности. К этим людям словно периодически возвращается молодость, и это-то я и называю повторной возмужалостью»[104].

Отдавая должное этому суждению гениального поэта, надо все-таки сказать, что современные научные факты свидетельствуют о том, что «мощную частицу вечности» — энтелехию, а с ней и реальное долголетие человек способен создавать сам, будучи сильно устремлен в грядущее.

Переживание временных периодов бытия хотя и связано с внутренними изменениями в организме и действием «биологических часов», само восприятие времени, как полагал известный французский психолог Поль Фресс, и подтвердили наши эксперименты, есть построение человеческого ума, а не порождение реальности.

Многочисленными исследованиями установлено, что ход «биологических часов» регулируется центральной нервной системой, то есть в определенной мере подчинен интеллекту. И, может быть, самым парадоксальным образом временную зависимость тела от психики выразил современный французский философ-мистик Сатпрем: «Ниже нашего настоящего физического сознания, — утверждал он, — находится физическое подсознательное, которое представляет собой результат эволюции жизни в Материи и сохраняет все старые привычки жизни, самой дурной из которых является привычка умирать…»[105].

В обыденной жизни было давно отмечено, что люди, профессия которых ориентирована на получение реальных результатов своей работы лишь через многие годы (селекционеры, лесотехники, архитекторы, воспитатели и др.), отличаются устойчивым здоровьем и завидным долголетием.

Первые движения земных органических сил, согласно этим закономерностям, отличались особой неспешностью. Развитая Жизнь разворачивалась медленно, но все-таки быстрее, чем начальная ее форма. Разум же еще больше стимулировал неторопливый, беззаботный ход Времени. И на этапе эволюции, когда в действие начнет все больше выступать сознающий Дух, скорость Жизни будет достигать наивысшей отметки, а долголетие отдельного человека — генетического предела.

Вместе с тем следует отметить и некоторые психологические издержки чрезмерной устремленности в будущее. Отражение времени в сознании человека — функция филогенетически развивающаяся и совершенствующаяся. Между тем непрерывный ход информационно-технического прогресса приводит к умножению количества детерминант времени, то есть к появлению множества новых объективных признаков меняющейся внешней среды, все более упорно напоминающих нам о неумолимом движении времени. Во многих случаях это приводит к перегрузке нервной деятельности, порождая трагическое ощущение быстротечности жизни. Тем самым создается дополнительный, не всегда осознаваемый фактор психической напряженности современного человека.

Результаты трехсуточных экспериментов с «замедленным» ходом времени показали, что подобное воздействие психологически моделирует возврат индивидуума к его генетическому прошлому с его более низким темпом обменных процессов и рабочей деятельности. Но оказалось, что этот стереотип современному человеку уже не подходит, он чувствует себя в такой временной среде некомфортно, переживая стресс частичной отстраненности от окружающего мира.

Российские неврологи Я. Я. Брагина и Т. А. Доброхотова в своих исследованиях установили, что подобные нарушения в восприятии времени часто возникают при развитии болезненных процессов в правом полушарии мозга. Выраженность такого рода нарушений бывает различной: это может быть просто «потеря чувства времени», или же оно «растягивается», «замедляется», становится «вязким», а то и приобретает тенденцию «обратного течения». Такие симптомы свойственны серьезным неврологическим заболеваниям, которые встречаются сравнительно редко. Чаще сегодняшняя медицина имеет дело с многообразными депрессивными неврозами («соматизированными депрессиями»), которые также являются следствием повышенного тонуса правого полушария мозга. При этом также наступает существенная переоценка интервалов реального времени, резко снижается общая активность организма и его адаптационных возможностей. Понятно, что все эти изменения не способствуют долголетию индивидуума.

Неблагоприятным образом сказываются на долголетии и все попытки человека удержать, продлить настоящее, пассивно погрузившись в ее инертную, слабо изменяющуюся среду. Наиболее распространенным и известным с древнейших времен способом «продления настоящего» является употребление наркотических веществ и алкоголя.

Обобщая научный опыт продуцирования приятных переживаний в наркотических состояниях, в частности в опытах с ЛСД-25, ученый-биолог с мировым именем Джон Лилли отмечает, что эти гедонистические и нарцисстические «переживания самодостаточности» представляют собой коварную ловушку, позволяющую оставаться в состоянии глубокого удовлетворения в течение многих часов. Чем кончается «заигрывание» с такого рода «ловушками» современному читателю хорошо известно. К сожалению, с каждым годом численность любителей «продлевать настоящее» стремительно нарастает, неуклонно растут и потери в их печальных рядах.

Желающим жить долго, полезно иметь в виду следующий парадокс: чем сильнее человек устремлен в будущее, тем он дольше пребывает в настоящем, и наоборот, чем он упорнее пытается задержаться в настоящем, тем скорее оказывается в прошлом.

Вышерассмотренные материалы в большей степени затрагивают теоретические вопросы восприятия времени человеком и в меньшей мере показывают практическую возможность гипноза продлевать индивидуальное время жизни. В литературе, посвященной вопросам суггестии, также отсутствуют работы, прямо затрагивающие эту тему. Знакомство же с современными научными подходами к решению проблемы продления жизни человека вообще вызывает серьезную озадаченность: детально рассматривая возможности питания, различных биологически активных препаратов и даже температурных факторов, исследователи в этом плане до сих пор не уделили серьезного внимания целенаправленным психическим воздействиям. Между тем множество жизненных наблюдений дает основание считать, что психологический фактор в форме внешних и внутренних информационных воздействий имеет определяющее влияние на время земного существования человека.

Прежде всего об этом свидетельствует тот факт, что случаи долголетия отмечаются преимущественно у людей с хорошо организованным мышлением и высоким интеллектом. В свою очередь, важнейшей предпосылкой высокого интеллекта является наличие у индивида «хороших» биологических часов. Иными словами, можно говорить, что индивидуальный мозг с высокой степенью организованности, упорядоченности и точности ориентации во времени составляет природную основу интеллекта, а последний — непременное условие долголетия индивидуума.

Очень важным является то обстоятельство, что субъективное течение времени тесно связано с плотностью информационных процессов, обеспечивающих текущую жизнедеятельность организма, то есть с количеством информации, затрачиваемой на осуществляющуюся в данный момент жизнь. Чем большим количеством информации, поддерживается жизнь человека, тем психологически медленнее для нее протекает время, и наоборот. В детском организме содержится колоссальный объем информации, призванной обеспечивать весь ход будущего роста и развития организма. В нем заложены данные о предстоящих пространственно-временных перестройках как целого организма, так и его отдельных систем, о направленности и последовательности фаз возрастных изменений, а также закодированы архетипичные (виртуальные) свойства с учетом его существования в вероятностной среде жизнедеятельности.

Исходя из популярной концепции о соотношении информации и времени, можно говорить о том, что время в детском организме находится в «концентрированном», «сгущенном» состоянии относительно взрослого человека. (Воистину: Бог вечен, потому что обладает бесконечной информацией.) Поэтому дети живут, если можно так выразиться, в состоянии «избытка» времени, в полосе «безвременья». Именно вследствие этого вплоть до десятилетнего возраста они плохо справляются с задачами по оценке и отмериванию временных интервалов.

Еще одним обстоятельством, также способствующим замедлению хода времени, является мощный поток внешней информации, беспрестанно воспринимаемой, но еще слабо затормаживаемой нервной системой ребенка в первое десятилетие его жизни.

Как уже говорилось, эволюция не создала специального рецептора для восприятия времени, поэтому человек учится распознавать и отмеривать его в процессе индивидуального развития. По мере взросления время как бы отрывается от непосредственно переживаемых изменений и, закрепляясь в форме понятий, становится «психологическим временем личности». До этого же периода ребенок еще бывает свободен от жестких рамок времени и потому чувствует себя вечным.

Надо полагать, что по-настоящему человек начинает замечать движение времени с того возрастного периода, когда его разум начинает распознавать «банальную» информацию, то есть информацию, не отличающуюся новизной, а следовательно, и не вызывающую интереса. К этому времени и большая часть внутренней, генетической информации, обеспечивающей рост и развитие организма, уже бывает реализованной. С этого периода время начинает двигаться значительно быстрее. Безудержный его бег ознаменует ту полосу жизни человека, когда его уже нечем бывает удивить, а запас генетической информации близок к завершению.

С рассмотренных теоретических позиций наиболее интересным психическим феноменом, позволяющим достаточно зримо «нарушать»' необратимость хода времени и возвращать некоторые события прошлого в актуальное настоящее, является так называемая «репродукция состояний» в гипнозе. В основе данного метода лежит принцип возможности функционального воспроизведения тех состояний, переживаний и реакций индивидуума, которые были испытаны им в прошлом. Этой возможности способствует важное свойство нашей центральной нервной системы, на которое в свое время указывал И. П. Павлов: «При страшной сложности работы больших полушарий, по-видимому, — говорил он, — имеется такой принцип: все то, что было образовано, не переделывается, но остается в том же виде, а новое лишь наслаивается, — это является основным»[106].

В настоящее время ученые говорят о существовании механизмов памяти в виде непрерывной записи событий с параллельной отметкой времени действия каждого стимула.

Важным следствием этого обстоятельства является возможность своеобразного «возврата» в прошлое при воспроизведении в гипнозе ранее пережитых индивидуумом событий. Методически разработано два подхода к «моделированию прошлого». В первом случае воспроизводимые состояния и реакции реализуются непосредственно на фоне сформированного гипноза. Во втором — специальным внушением активизация репродуцируемых явлений запускается на несколько отставленный постгипнотический период, когда субъект выводится из гипнотического состояния.

Весьма характерно, что полнота такого рода воспроизведений существенно не зависит от давности «пережитого прошлого». Так, например, когда в специальных экспериментах глубоко гипнабельным испытуемым внушалось состояние раннего грудного возраста, у них можно было вызывать характерный детский «плач» новорожденных без слез с соответствующей мимикой. Во время такого плача появлялись выраженные хаотичные движения рук и ног, а также самопроизвольное их складывание в младенческую позу эмбриона. Воспроизводился при этом и ряд других объективных признаков раннего детства: так называемый «сосательный рефлекс», «косоглазие новорожденных», «плавающие глазные яблоки» и даже «подошвенный рефлекс», характерный только для грудного возраста.

В настоящем разделе нет возможности рассматривать многочисленные аспекты гипнорепродукции. Однако, справедливости ради, следует отметить, что вся современная научная гипнология, по существу, началась с исследований особенностей внушенного воспроизведения у взрослого человека его более ранних возрастов. Еще в 1887 г. знаменитый немецкий психиатр Крафт-Эбинг произвел подобные опыты и пришел к выводу, что происходит действительное вызывание прежних личностей. Значительно позже аналогичные эксперименты проводили и наши отечественные исследователи К. И. Платонов, О. А. Долин, Ф. П. Майоров и М. М. Суслова и др.

Полученные в этих работах данные показали, что периоды молодости и среднего возраста не только запечатляются в долговременной памяти весьма прочно, но и воспроизводятся значительно проще и полнее. Результаты проведенных нами исследований по гипнорепродукции состояний и внушению различного хода времени позволяют говорить о реальной возможности существования индивидуума в разных временных системах, отличных от обычной. Это значит, что метод гипнорепродукции психофизиологических явлений в определенных пределах может быть использован для коррекции и реабилитации тех функций организма, которые страдают от преждевременных возрастных изменений. Представляется, что такого рода оздоровительные воздействия могут проводиться даже в амбулаторных условиях при наличии постоянной консультационной связи с гипнологом.

Что же касается существа физиологических механизмов омолаживающего эффекта при долговременном воспроизведении в гипнозе более ранних возрастов, то они, безусловно, связаны с первоочередным восстановлением функции сосудистой системы, вследствие чего нормализуется состояние нервной, гормональной и трофической систем.

В данном случае реализуется чисто биологический механизм омоложения организма. Он заставляет на более совершенном уровне функционировать физиологические системы. Однако надо полагать, что без сильной, конструктивной психической установки, превращающей обыденную жизнь в значимую ценность, этот механизм долго работать не будет. Природной инертности биологических процессов, порождающей склонность человека со временем минимизировать свою активность, должен противостоять сильный психический нравственный стимул в виде некоторой высокозначимой жизненной задачи. Эта задача должна быть вполне реальной и посильной для данного конкретного субъекта с его уровнем интеллекта и профессионализма.

Само собой понятно, что полноценное воспроизведение в организме определенного процесса может быть осуществлено только в том случае, когда для этого имеются соответствующие биологические компоненты. В случае гипнорепродукции для восстановления функционального состояния, отвечающего более молодому возрасту, организм должен первоначально располагать необходимым исправным комплексом физиологических механизмов, на которых будут тиражироваться биологические явления, свойственные молодым особям.

Надо думать, что с переходом в стадии более зрелого возраста, организм всегда сохраняет определенные резервы биологических составляющих для временного воссоздания функционального статуса более раннего периода. Во многих случаях механизм такого биологического омоложения срабатывает самопроизвольно и достаточно эффективно. Например, широко известно «освежающее» действие на женщин нормально перенесенной беременности. Аналогичную картину можно наблюдать у лиц, злоупотреблявших курением или алкоголем и нашедших в себе силы вовремя побороть эту привычку.

С точки зрения действенности гипнорепродукции более ранних возрастных состояний как своеобразного лечебно-реабилитационного метода, то она напрямую зависит от запаса биологических резервов данной личности. Здесь можно провести параллель с методами омоложения посредством пластических операций лица и иных органов: целесообразность их выполнения и эффективность результатов, безусловно, определяются общими генетическими резервами индивидуума. Только в случае гипнорепродукции личности в целях омоложения, ей кроме этого необходимо обрести, как уже говорилось выше, дополнительную составляющую реализуемого долголетия: подлинный смысл жизни, искренний интерес к будущему.


Гипноз совершается в пространстве

Больше всего пространство — ибо оно вмещает все.

Фалес

Разумом проникнуты и кончик осенней паутинки, и целостность всего огромного космоса.

«Хуайнань-цзы»

Если разумен организм, то разумной должна быть и его среда.

А. Уоттс


В своем историческом развитии человек подошел к рубежу, когда в формировании его здоровья заметное место начало занимать не только экологическое состояние внешней среды, но и особенности восприятия пространства как такового, построения своеобразной системы взаимодействия с ним.

Несколько лет тому назад впервые внимание к этому вопросу привлекла жалоба больного на то, что он почувствовал «отчуждение пространства» и ему стало труднее решать повседневные проблемы, в других аналогичных случаях отмечались трудности в представлении своего будущего или же невозможность проследить прошлое. Последующие клинические наблюдения показали, что патогенез некоторых неврозов и психосоматических нарушений бывает обусловлен индивидуальными особенностями «конструкции» и функционирования субъективного пространства личности, которые, в свою очередь, зависят от несовершенства восприятия реалий пространства физического.

В связи с этим в гипнотерапии возникает необходимость разработки совершенно новых методов психокоррекции, которые должны оперировать образами с элементами проекции и топологии окружающего мира в соответствии с современным и теоретическим и представлениям и о сущности пространства. Понимание психических особенностей моделирования параметров окружающей среды, кроме того, весьма важно и в плане профилактики вышеуказанных невротических нарушений. В самом начале нашего обсуждения крайне непростой проблемы гипнотерапии нарушений пространственного восприятия необходимо сделать несколько принципиальных замечаний.

Человек живет в четырехмерном мире, три пространственных измерения которого объединены с временным. Представление о единстве пространства и времени возникло в науке сравнительно недавно, после создания теории относительности. И хотя ни один объект реальной действительности не существует только в пространстве вне времени и только во времени вне пространства, обе формы существования материи вплоть до XX в. изучались раздельно, поскольку абстрагирующая способность человеческого мышления стремится к разделению этих категорий, а на обыденно-житейском уровне и в наше время нередко рассматриваются самостоятельно.

Опыт гипнотерапии неврозов, включающих затруднения субъективных действий с параметрами пространства, показывает, что эффективность работы в данном направлении существенно зависит от знания следующих весьма важных теоретических основ функционирования пространственно-временных отношений:

— своеобразия интеллектуального, понятийного освоения проблемы пространства в процессе исторического и культурного развития человека;

— нейрофизиологических принципов формирования «перцептивного пространства» как функциональной основы для построения внутреннего психологического пространства личности;

— условий организации индивидуальных моделей психологического пространства личности, принципов их коррекции в норме и патологии;

— понимания важных с точки зрения психотерапии транскультурных и метафизических свойств пространства, как вместилища, в котором, по Хайдеггеру, всегда «таится угрожающее событие».

Надо сказать, что философские, физические, психологические и психофизиологические аспекты проблемы пространства, несмотря на их несомненную актуальность, всегда решались весьма непросто, а потому с трудом поддаются систематическому анализу. Вместе с тем, история постижения сущности и роли пространства в жизнедеятельности человека представляет собой любопытнейший материал, раскрывающий тенденции развития его интеллекта во времени. В конечном счете, такой материал позволяет понять, на каком психологическом уровне современный человек решает для себя задачи жизнедеятельности, включающие пространственные модальности, и тем самым показывает, какие методические рычаги может использовать гипнология в случае нарушения этих функций.

О сущности пространства и времени люди задумывались с древнейших времен, пытаясь постигнуть их природу. Уже в античности, начиная с апорий Зенона, подмечается проблематика пространства, но при этом оно как самостоятельная категория еще не рассматривается. Так, Платон полагал, что материя позволяет внепространственным, бестелесным идеям обрести телесность, пространственное воплощение. То есть для него пространство и материя неразделимы и являются «вместилищем вещей». Обозначая понятие «вмещения» термином «хора» (chora — греч. — место, область, страна), Платон находил почти невозможным сказать что-либо точнее об этом «трудном и смутном роде»; по сути дела он в принципе отрицал определимость пространства ввиду его «крайне сомнительной причастности» к области понятий.

У Аристотеля также не существует категории пространства, ее заменяет категория места. Согласно его взглядам пространство состоит из мест, занимаемых телами, пространства без мест не бывает, и следовательно, не существует пустоты. «Если место существует, трудно решить, что оно такое — масса ли тела или какая-нибудь иная природа, ибо, прежде всего, надо установить его род». Цепь последующих рассуждений не приближает философа к решению проблемы и заканчивается выводом: «Все это по необходимости заставляет нас задавать вопросы не только о том, что такое место, но и существует ли оно вообще»[107].

Отсутствие термина для пространства в античности, а также и в средние века свидетельствует о том, что понимание этой категории пришло к человеку не так давно. Специалисты по исторической психологии утверждают, что интеллектуальное освоение феномена пространства происходит по мере того, как одномерное сознание человека (различается только одно измерение: высота или длина) постепенно превращается в двумерное (различаются, к примеру, высота и ширина), а затем и в объемное, трехмерное. Швейцарский историк культуры и философ Ж. Гебзер проанализировал становление объемного видения окружающей реальности и пришел к выводу, что пока в сознании человека нет объемных аналогов мира, пространство как таковое ему неизвестно и он видит плоскостной мир.

Психика древнего человека характеризуется исследователями как одномерная, поскольку в этот период истории время в архаичном сознании едва лишь начало отделятся от события, также как абстрактное пространство — от расположенной в нем предметной наполненности. Подобно тому, как племя образует для первобытного человека все человечество, собственное поселение для него — это центр Мироздания.

Развивающееся сознание создает более сложные мифологические конструкции, и для этого уже требуются возможности двумерной психики. Перспективность же восприятия, помещенного в трехмерное бесконечное пространство, характеризуется уже объемными категориями мышления.

Более благоприятные условия для формирования представлений об объемности мира складываются в период начала географических открытий, возникновения первых государств и установления «мировых» религий: буддизма, христианства, ислама. Так, в античном городе Помпеи, «законсервированном» лавой при извержении Везувия в 79 г. н. э., при раскопках обнаружены отдельные живописные изображения (фрески, мозаика), которые уже характеризуются «введением перспективных изображений, как бы проламывающих стены»[108].

Российский исследователь Г. Г. Ершова свидетельствует, что наш отечественный этнограф с мировым именем Ю. В. Кнорозов, на основе разработанной им концепции эволюции человека, также приходит к выводу, что восприятие человеком пространственной перспективы соответствует этапу возникновения раннегосударственных образований[109].

Рассмотренные выше материалы свидетельствуют о том, что восприятие пространства является филогенетически молодой и, следовательно, малоустойчивой функцией. Это значит, что сильные стрессовые воздействия, невротические нарушения могут нарушать ее значительно чаще других, и, если в повседневной жизни мы сталкиваемся с ними сравнительно редко, объясняется это тем, что на бытовом уровне такие нарушения могут легко компенсироваться.

Ход исторического освоения физических реалий пространства, приобщение к его информационным аспектам требовали совершенствования отражательных свойств соответствующего анализаторного механизма центральной нервной системы человека. Это обстоятельство позволяло обеспечивать более тонкие и многосторонние уровни регуляции пространственных аспектов жизнедеятельности организма в целом.

Характерно, что, как и в отношении восприятия времени, эволюция не снабдила нас специальным рецептором для различения пространства. Отмечая эту функциональную особенность человека, отечественный физиолог Н. А. Бернштейн говорил о «геометричном» — абстрагированном моторном образе пространства, целиком основанном на реальных механизмах деятельности центральной нервной системы. «Есть немалые основания полагать, — писал он, — что в верховном моторном центре мозга (очень возможно, что это есть кора больших полушарий) локализационно отображено не что иное, как какая-то проекция самого внешнего пространства в том виде, в каком оно моторно дано субъекту. Эта проекция… должна быть конгруэнтной с внешним пространством, но конгруэнтной только топологически, а не метрически… Надо только оговориться, что топологические свойства проекции пространства в центральной нервной системе могут на поверку оказаться очень неожиданными и странными: не следует надеяться увидеть в головном мозгу что-либо вроде фотографического снимка пространства, хотя бы и очень деформированного»[110].

Именно центральный нервный механизм моделирования пространственных отношений, о котором говорил Н. А. Бернштейн, является средством адекватного отражения внешнего пространства и основой построения так называемого внутреннего психологического пространства личности — субъективного вместилища индивидуального «Я», топологические характеристики которого, как показывает повседневная жизнь, имеют не только чисто теоретический интерес.

Таким образом, с тех пор как человек научился воспринимать и осознавать объемность окружающего мира, сложилось несколько систем функциональной включенности пространственных факторов в жизнедеятельность человека. Среди них первостепенными следует признать следующие две взаимосвязанные, но до некоторой степени самостоятельные реальности:

— информационно-энергетические и топологические взаимоотношения индивидуума с окружающим жизненным пространством;

— субъективное моделирование внутреннего психологического пространства личности, на основе которого строятся его взаимодействия с реальным миром.

Что касается взглядов на информационно-энергетические свойства пространства, то этот его аспект в сознании людей всегда тем или иным образом связывался с их физическим и психическим самочувствием. Глубинные истоки представлений о тесной взаимосвязи космоса, окружающего пространства с каждым индивидуумом мы находим уже в ранних пластах народной мудрости, которая чисто интуитивно связывала существование человека со всеми природными объектами, со всем мирозданием в целом, придавая индивидуальной жизни вселенскую значимость.

Развитие цивилизации, совершенствуя социально-экономические условия жизни, привело человечество от ранних форм верований к крупным системам мировых религий. Одним из преимуществ этого факта явилось существенное расширение объемного восприятия мира человеком. На смену мифологическим воззрениям, связанным, как правило, с представлением о трехчастной структуре пространства (небесное царство — земля — подземное царство) пришло осознание масштабности, бесконечности перспективы. Последующее же рациональное осмысление пространства как физического вместилища Мира в большинстве случаев приводило к заключению, что оно — суть первопричина всего сущего и что «за пространством, по-видимому, нет уже больше ничего, к чему его можно было бы еще возводить»[111].

В последующий период становления и развития науки все более настойчиво привлекает внимание тот факт, что почти во всех случаях, когда исследователи принимались за фундаментальное исследование сущностных свойств пространства, они раньше или позже приходили к выводу о наличии у него разумных начал, способности к осмысленной рефлексии.

Одним из первых, кто отождествил пространство Вселенной с Богом, был Спиноза (1632–1677). Он же при этом очень четко сформулировал понимание божественной природы Человека, указав, что его тело есть «частный случай бесконечной протяженности», а его ум — «одна из форм бесконечной мысли».

Еще более определенно о божественной сути пространства говорил И. Ньютон (1643–1727). Несмотря на то, что разработанные им основы небесной механики до настоящего времени представляют собой образец научной теории как таковой, физическая несостоятельность некоторых выдвинутых им рабочих гипотез, в конце концов, заставила его обратиться к идее творения Мироздания. Он признал, что пространство, реальное и абсолютное — есть Бог. «Он находится недалеко от каждого из нас, — писал Ньютон, — ибо в нем мы (и все созданные вещи) живем, движемся и существуем»[112].

Идея разумного пространства оказалась не чуждой и «русскому космизму» в лице таких мыслителей, как Я. А. Бердяев, П. А. Флоренский, К. Э. Циолковский и др.

Известный российский философ В. В. Налимов, исследуя процессы самоорганизации в природе, приходит к выводу, что последней свойственен творческий процесс и что «он может быть описан единой моделью на всех уровнях существования Вселенной, начиная от космогонического уровня и кончая уровнем человеческой деятельности. При таком подходе, — замечает автор, — естественно, приходится признавать вездесущность того или иного Сознания в различных формах бытия»[113].

Проблема «сознание — материя» в настоящее время становится в ряд остроактуальных проблем и начинает прорабатываться, в том числе и на физическом уровне. В 80-е годы получили большую известность работы физика Фритьофа Капра и биохимика Руперта Шелдрейка. Первый сформулировал принцип «единого мира», второй открыл «память природы» в «морфогенетических полях». Оба они настаивают на духовной основе происхождения мира. Попытку непосредственного включения сознания в картину физического мира мы находим в книге П. Дейвиса и Дж. Брауна «Дух в атоме» (1989). Идеи разумной материи исследуют в своих работах Д. Бом, Дж. Уиллер, Дж. Барроу, Ф. Типлер и мн. др.

Следует отметить еще один аспект проблемы взаимоотношений человека и пространства, когда нарушения восприятия внешнего пространства оказываются причиной развития трудных психических состояний. Наиболее распространенным из них является так называемый «ночной страх» (pavornoctumus), проявления которого характерны для детского возраста (5–8 лет), но нередко наблюдаются и у взрослых. Как говорилось выше, функция восприятия пространства и его градаций сформировалась у человека по историческим меркам совсем недавно и потому различение его топологических и метрических свойств у ребенка проявляется лишь к 8-10 годам. Именно по этой причине у пятилетнего ребенка понятие пространственного «близко-далеко» еще не развито, и потому любые звуки он воспринимает как непосредственную угрозу собственной «самости». Отмеченные особенности восприятия накладываются на специфику «ночной психики» человека, в которой также проявляются филогенетически более глубокие связи и механизмы нашей природы, берущие начало с тех времен, когда ночь была действительно связана с большим числом опасностей, чем день.

«Ночные страхи» у ребенка, как правило, проходят к 8–9 годам самостоятельно, без лечения. Однако у взрослых, невротизированных различными обстоятельствами, по ночам может происходить атавистическое «сокращение пространства», в котором, по Хайдеггеру, «всегда таится угрожающее событие».

Как уже говорилось выше, субъективное отражение объемных параметров внешней среды привело к образованию фундаментальной функции мозга — топологической проекции пространства в центральной нервной системе (Я. А. Бернштейн) — так называемого «внутреннего психологического пространства личности». Важность этого психологического механизма состоит в том, что в нем запечатляются и моделируются пространственные аспекты внешней жизнедеятельности организма. Специфика такого моделирования может проявляться «нестандартным» поведением субъекта, а в некоторых случаях и быть причиной невротических нарушений.

Первостепенное влияние на субъективный комфорт человека оказывают такие характеристики внутреннего психологического пространства, как его величина и четкость осознаваемых границ. При определенных условиях это свое «внутреннее пространство» субъект может воспринимать слишком большим, непомерно просторным и тогда совершенно безотчетно он будет испытывать чувство потерянности в этом мире, а любая самая комфортная обстановка будет казаться ему неуютной и неприемлемой. В гипнозе очень легко корректируются такого рода невротические сдвиги.

Еще больше эмоциональных проблем возникает у личности в тех случаях, когда ее внутреннее психологическое пространство оказывается недостаточно обширным, «тесным». Главным проявлением такого самоощущения бывает постоянное переживание несвободы, зависимости, необъяснимого гнета, когда кажется, что само небо постоянно давит на голову. Лица с таким «тесным», плохо сформированным психологическим пространством, как правило, становятся «несгибаемыми борцами за свободу», потому что ее отсутствие они ощущают буквально на каждом шагу. Часто они развивают немыслимую энергию не только в преодолении каких-либо внешних бытовых или социальных «проявлений несвободы», но даже и внутренних, в том числе биологических, меняя свой пол на противоположный (дабы торжествовал принцип «свободного выбора»). Вместе с тем, стоит такому субъекту в нескольких гипнотических сеансах «расширить» его личное психологическое пространство до оптимального объема и он начинает себя проявлять вполне законченным конформистом.

Есть немало и иных проблем, связанных с неудачной структурой внутреннего психологического пространства и недостатками его функционального использования. К таким явлениям следует отнести, например, дефект развития так называемой «жизненной перспективной линии» или пространственно-временного континуума бытия.

В повседневной жизни нередко можно услышать выражение: «он живет только сегодняшним днем» или «она вся в будущем (в прошлом)». Таким образом, на бытовом уровне проявляется наша способность распознавать доминантность психологической пространственно-временной ориентации человека, накладывающей определенный отпечаток на стиль его поведения.

Способы, какими люди моделируют пространства «прошлого», «настоящего» и «будущего», предоставляют им определенные преимущества, нередко формируя их уникальные способности, или же, наоборот, накладывают существенные ограничения на их программы поведения. Поэтому некоторые психологические проблемы человека просто невозможно решить, не изменив параметров его субъективных пространственно-временных моделей.

Основой построения «психологического пространства личности» является фундаментальное представление о пространственно-временном движении жизни, имеющем лишь одно направление. Полноценная «конструкция» субъективной модели жизненного пространства человека предполагает, что все три ее «отсека» (прошлое, настоящее и будущее) имеются в наличии, доступны для мысленного обозрения и не «закрывают» друг друга. Индивидуальные варианты «конструкций» психологического пространства бывают крайне разнообразны, а некоторые из них создают проблемы в поведении и потому требуют психотерапевтического вмешательства.

В терминологии нейролингвистического программирования направление пространственно-временного континуума бытия называется «линией времени». В своей книге «Основы личности» Тед Джеймс описывает два основных типа линий времени (читай — пространственных протяженностей — Л. Г.). Модели, в которых линия времени идет слева направо, он назвал «рядом со временем» или «англо-европейским типом времени». В этих случаях прошлое находится слева, будущее — справа и оба эти пространства как бы находятся в поле зрения субъекта прямо перед ним. Второй тип линии времени Джеймс назвал «сквозь время» или «арабским типом времени», когда линия времени вытягивается, пронзая субъекта спереди, так что одна ее часть (обычно прошлое) оказывается позади за спиной и потому невидима. Человеку приходится мысленно поворачиваться назад, чтобы разглядеть «пространство прошлого».

Люди типа «рядом со временем» имеют последовательное представление о пространстве прошлого и настоящего. Они точно ориентируются во времени, пунктуальны в своих действиях и того же ожидают от других. Свой жизненный опыт эти люди обычно сохраняют в «пространстве прошлого» в виде систематизированного собрания картинок и потому сравнительно легко мысленно «находят» необходимую из них.

Люди типа «сквозь время» постоянно пребывают в настоящем времени, очень плохо представляют свое будущее и не способны продуктивно использовать опыт прошлого, с трудом ориентируясь в пережитых ранее событиях. Временные параметры явлений действительности представляют для них весьма абстрактные понятия. Такая модель жизненного пространства свойственна для людей восточных, в особенности арабских стран. В этих случаях «будущее» выглядит очень похожим на длинный ряд «сейчас», так что пропадает необходимость действовать безотлагательно.

Как правило, проблемы психологического комфорта и самопрограммирования деятельности возникают лишь в тех случаях, когда у субъекта бывает недостаточно сформировано «пространство прошлого» или «пространство будущего», или же слабо выражены их функции.

Важная роль «пространства будущего» состоит в том, что формирующиеся в нем образы часто оказывают мотивирующий эффект: побуждают к совершению определенных поступков или, наоборот, тормозят действия, готовые к выполнению в «пространстве настоящего». С помощью образов, помещаемых в «пространство будущего» осуществляется синхронизация с предстоящим, образуются необходимые причинно-следственные представления, которые более или менее детально программируют соответствующее поведение.

Способность строить свое индивидуальное «пространство будущего» — уникальное преимущество человека. Понятно, что его предметно-сюжетная наполненность по своей четкости и «законченности» ни в коей мере не может быть сравнима с «пространством прошлого», но то, как уверенно в нем обозначены границы предстоящей деятельности, ее предмет, действующие лица и образ себя в этой пока еще виртуальной действительности, в значительной степени определит реализацию намеченных планов.

Дефекты функционирования личностного «пространства прошлого» также бывают предметом гипнотерапевтического воздействия. Чаще всего они проявляются недостаточностью развития этого фрагмента пространственной модели в связи с общим инфантилизмом личности. Следствием этого обстоятельства является неумение извлекать опыт из жизненной практики, учиться на собственных ошибках.

Другим проблемным состоянием, связанным с перенесенными психотравмами (смерть близких, физические потрясения) является невольное «застревание в прошлом», из психологического пространства которого человек не знает, как выбраться, и может оставаться в нем долгие годы. Между тем простейшая психокоррекционная работа с нежелательным прошлым может быть с успехом проведена даже самостоятельно. Заключается она в том, чтобы визуально «вывести себя» из «среды прошлого», покинуть это уже неактуальное пространство и так же визуально поместить свой образ в обстановку настоящего. Такого рода психологическая операция позволяет четко представить и осознать беспокоящую проблему как полностью изжитую и оставленную в прошлом. Повторяется этот прием несколько раз в порядке своеобразной аутогенной тренировки. Более сложными методическими подходами для выведения из «нежелательного прошлого» располагает гипнотерапия.

Меньше всего психотерапевтических проблем бывает связано с дисфункцией «пространства настоящего», хотя и здесь в исключительных случаях находятся субъекты, которые затрудняются точно определить последовательность двух ближайших событий.

Как мы видим, специфика моделирования собственного субъективного пространства, общение с ним, его продуктивное использование в реализации жизненных программ, а также поддержание информационно-энергетических связей с окружающей действительностью (внешним пространством) образуют большую самостоятельную проблему не только в гипнотерапии, но и в психологии. В определенной степени она начинает решаться в рамках нейролингвистического программирования и практической психологии. Несомненно, что отмеченные направления исследования проблемы «психологического пространства жизни» станут первоочередными и для гипнологии XXI в.


Автомобильный гипноз: двойственная суть, разные последствия

Участие в дорожном движении — одна из форм существования людей.

Р. В. Ротенберг


Счастье автомобилиста строится на противоречиях и оттого бывает таким хрупким. Основная беда водителя состоит в том, что он рождается «пешеходом», и этому его положению соответствуют функции органов чувств и система двигательных реакций. Со временем, садясь за руль, он приобретает способность передвигаться во много раз быстрее, а его природные возможности реагирования не только не увеличиваются, но по разным причинам могут даже снижаться.

Убедительным подтверждением этого противоречия могут служить весьма высокие цифры аварийности на автомобильном транспорте. Статистика показывает, что ежегодно в мире регистрируется около 60 млн дорожно-транспортных происшествий, в результате которых 300 тыс. человек погибают и свыше 10 млн — получают телесные повреждения. Не удивительно, что при этом «автосмерть» вышла на третье место в мире после смерти от сердечно-сосудистых и раковых заболеваний.

В России каждые сутки на дорогах погибают более 80 и получают ранения около 470 человек, при этом из общего числа смертельно травмированных 70 % составляют лица трудоспособного возраста[114]. Как видно, не без оснований доктор юридических наук, профессор В. И. Жулев (1989) аварийность на дорогах во многих странах мира расценивает в качестве национального бедствия, трагедии века, рукотворной эпидемии.

Разговор о зловещей роли автомобильного гипноза и был предпринят потому, что, по свидетельству статистики, даже на крайне загруженных перекрестках и поворотах в 14,3 % случаев водители спали или находились в сонном состоянии[115].

Именно возникновение дремотных состояний и засыпания водителя во время движения, по мнению некоторых авторов (A. Zander, 1966; J. Seco, S. Kataoco, T. Senoo, 1985), приводят к 10–30 % всех дорожно-транспортных происшествий (ДТП) и до 50 % нарушений правил дорожного движения. К этому последствию, на наш взгляд, приводит другое важнейшее противоречие, которое содержит в себе сам процесс движения: казалось бы, движение по своей природе чуждо расслабляющему однообразию покоя и потому должно быть высокодейственным «противодремотным» средством, тем не менее практика показывает, что при определенных условиях работы водителя перемещение в пространстве становится существенным усыпляющим фактором.

Поскольку причина указанных обстоятельств не лежит на поверхности явлений, подойти к их анализу следует более сложным путем, предварительно обсудив типичные состояния водителя, формирующиеся в различных условиях его профессиональной деятельности.

Особая психофизиологическая реактивность, как известно, свойственна неопытному водителю, для которого управление автомобилем даже в обычных условиях представляет собой весьма напряженный труд. В результате процесса взаимодействия с другими машинами, пешеходами и пр. он постоянно испытывает «всплески» эмоционального напряжения, которые все время держат его в тонусе. В подобных случаях, как пишет известный американский нейропсихолог К. Прибрам, субъект реагирует на складывающуюся значимо-тревожную ситуацию эмоциями, благодаря которым включаются механизмы саморегуляции, способствующие преодолению трудностей возникающей задачи[116]. Значимо-тревожная ситуация, в свою очередь, порождает мобилизацию внутренних ресурсов организма, которых начинающий специалист всегда тратит значительно больше, чем это требуется обстоятельствами.

Вместе с тем известно, что эмоциональное напряжение оказывает положительное влияние на результаты труда (мобилизует организм и способствует преодолению возникших в труде препятствий) лишь до тех пор, пока оно не достигает определенного критического уровня. При превышении же этой степени активности в организме развивается так называемый процесс гипермобилизации, который влечет за собой нарушение механизма саморегуляции и ухудшение результатов деятельности за счет преждевременных реакций. Гипногенные факторы, связанные с движением автомобиля, очень быстро интенсифицируют тормозные процессы центральной нервной системы, вызванные усталостью, в результате чего даже малоопытный автомобилист, для которого дремота за рулем представляет «немыслимый нонсенс», в определенных рабочих эпизодах может оказаться в «сонном отключении». Таким образом, автогипноз — как категорически неприемлемое явление у неопытного водителя — может развиваться в результате операторского утомления.

Вышеописанные обстоятельства стрессового характера, а также недостаточная прочность профессиональных навыков, свойственная малоопытным автомобилистам, приводят к тому, что наибольшее количество аварий приходится именно на первый год водительской работы.

Для того чтобы закончить обсуждение вопроса о роли рабочего утомления в возникновении тормозного вида автомобильного гипноза, следует указать, что данная проблема сохраняет свою актуальность и в отношении опытных водителей. Как указывает Л. И. Вайсман (1976), в деятельности автомобилиста производственный фактор в виде высокого нервно-эмоционального напряжения является ведущим, определяющим стрессовый характер данного вида труда.

Управление автомобилем характеризуется крайней неравномерностью психофизиологических нагрузок на организм водителя в зависимости от выполняемых задач, условий и скорости передвижения.

Значительным психическим напряжением, к примеру, сопровождается передвижение по переполненным транспортом улицам крупных городов. Специальными исследованиями было установлено, что в среднем водитель современного автомобиля в условиях городского движения воспринимает 3–4 производственно важных раздражителя в минуту (около 200 в час)[117]. По другим данным при поездке в городских условиях в течение каждого километра покрытого пути шоферу приходится принимать не менее 30 решений по управлению транспортным средством, отчего в среднем суммарно за 1 час работы на торможение уходит 15 мин., на стоянку перед перекрестком — 10 мин., на трогание с места — 16 мин. и непосредственно на езду — 19 мин.

Переключение с одного действия на другое в течение продолжительного времени физиологи не без причины назвали «истязанием нервных клеток коры головного мозга». Именно частые остановки, изменения скорости и другие подобные действия водителя в условиях интенсивного дорожного движения являются одной из главных причин появления утомления на фоне развития гипноидных фаз психической деятельности.

При этом, как бы водитель не старался быть предельно внимательным, интенсивность его внимания периодически ослабевает, особенно если он утомлен или не совсем здоров. И если внезапно возникшая критическая ситуация совпадает с такой фазой снижения внимания, то водитель может допустить ошибку, приводящую к аварии. Нередко такого рода снижение внимания может переходить в дремотную фазу, то есть в тормозную форму автомобильного гипноза.

Очень важно, кроме того, отметить, что для определенных этапов профессиональной деятельности автомобилиста снижение уровня бодрствования за рулем может носить первичный характер вследствие продолжительного влияния однообразных слабых информационных воздействий, вызывающих монотонию. Чаще всего такого рода фазовые состояния возникают во время междугородных поездок как в транспортном потоке, движущемся с равномерной скоростью, так и при управлении автомобилем на скучной трассе с низкой интенсивностью движения. О большой гипнотизирующей силе подобного рода условий в свое время говорил К. И. Платонов: «…монотонное ритмическое и длительное раздражение слабым источником света или же длительные покачивания, раздражающие вестибулярный аппарат внутреннего уха, поглаживания какой-либо части тела — все это при ослабленной коре мозга неизменно способствует развитию сонного торможения в раздражаемых корковых клетках»[118].

Закончив в данной части работы разговор о тормозных формах автомобильного гипноза, следует особо подчеркнуть, что, как это ни странно, существует и продуктивный, оперативно-действенный гипноз, который получил название динамической медитации. Для неподготовленного читателя такой поворот существа разговора может оказаться несколько неожиданным, однако возможную озадаченность, несомненно, снимут представленные ниже материалы.

Очень важно знать, что специфические гипноидные фазы психики, кроме всего прочего, представляют собой естественный функциональный фон, на котором протекает высокопродуктивная творческая деятельность во всех сферах человеческого труда, в том числе и в автомобилевождении. Принципиальное значение этого вопроса требует отдельного обсуждения.

Впервые эта исключительно важная психофизиологическая закономерность в виде общего правила созидающего труда была выявлена в недрах культурно-психологических традиций народов Востока, в частности, в методологической Практике школ боевого мастерства и художественного творчества дзэн-буддизма. Этот основополагающий принцип, заложенный в психотехнику исполнения творческих актов с точки зрения учения дзэн-буддизма состоит в том, чтобы как можно больше освободить рабочие действия творящего от «банальных» вмешательств сознательного разума и отдать созидательный процесс под контроль подсознания, которое именуется «духом творчества».

С точки зрения современной психофизиологии это означает, что творческим процессам всегда мешает факт вербализации предстоящих действий, который осуществляется в левом полушарии, и что по-настоящему новые и точные схемы движений рождаются только в правом полушарии с его симультанной целостностью восприятия и анализа мира.

Для более полной характеристики действий этого принципа весьма уместно привести по своему классический пример, характеризующий психотехнику полумистического искусства стрельбы из лука («кюдо»).

Весьма характерно, что в кюдо стрелку, как таковому, концепция дзэн-буддизма отводит лишь второстепенную роль, роль посредника и исполнителя «идей», при которой выстрел осуществляется в некоторой степени без его участия. Действия стрелка здесь носят двуединый характер: он стреляет и попадает в цель, с одной стороны, как бы сам, но с другой стороны, это обусловлено не его волей и желанием, а влиянием сверхъестественных сил. Стреляет «оно», т. е. «дух» или «сам Будда». Самурай, находящийся в состоянии динамической медитации, не должен был думать в процессе стрельбы ни о цели, ни о попадании в нее — только «оно» хочет стрелять, «оно» стреляет, и «оно» попадает, — говорили идеологи кюдо[119].

Следует отметить, что учителям дзэн-буддизма удалось создать и канонизировать психотехнику управления трудовым (боевым) состоянием человека, продуктивно использовав открытые ими специфические фазы рабочей деятельности человека. Они протекают по принципу непроизвольной динамической медитации представляющей собой особое переживание как психическую составляющую любого дела, захватывающего человека, когда он оказывается полностью сосредоточенным на собственных действиях, субъективно изолировавшись от окружающей обстановки. В такой момент человек пребывает в лучшем из возможных состояний — «рабочем самозабвении», не имеющем никакого отношения к аффектам.

Психологически точно и художественно достоверно подобное состояние выразил Л. Н. Толстой применительно к простому физическому труду: «Чем долее Левин косил, тем чаще и чаще он чувствовал минуты забытья, при котором уже не руки махали косой, а сама коса двигала за собой сознающее себя, полное жизни тело, и, как бы по волшебству, без мысли о ней, работа правильная и отчетливая делалась сама собой. Это были самые блаженные минуты»[120].

Творческий период в любой деятельности начинается с того уровня освоения труда, когда у субъекта в результате систематического накопления опыта появляются избыточные возможности для развития личного мастерства. На данном этапе профессионализма возрастает его чувствительность к внешним показателям своего труда и к внутренним переживаниям, сопровождающим процесс труда. Благодаря этому, субъект становится способным выражать в деятельности не только свою профессиональную «информированность», но и чувства, эмоции, порождаемые этой деятельностью.

Водитель на данном этапе мастерства как бы сливается с машиной и, ощущая ее как продолжение своего тела, начинает испытывать потребность выразить себя в процессе управления — передать в нем свое отношение и настроение. Такая деятельность, в которой на передний план выходит стремление субъекта выразить себя в ее процессе, в психологии труда, относится к категории творческой. В этом случае шофер начинает вести машину не просто мастерски, но уже красиво, с искусством.

В творческой деятельности с кибернетической точки зрения субъект передает, наряду с информацией, и свои эмоции, то есть не только рациональные, но и свои иррациональные проявления (осознанные и неосознанные). Другими словами, в этом случае для самовыражения и передачи своих эмоций водитель использует уже целые комплексы «качественных оттенков» своей работы, которые в инженерной психологии получили название «несущественных переменных». И действительно, когда речь идет о «красивом вождении машины», нельзя точно сказать, в чем оно выражается, — здесь проявляется и индивидуальный «почерк» водителя, и его чувство дороги, и многое другое, что трудно предать словами[121]. И такое самовыражение может развиваться безгранично, а сопутствующие эмоции будут всегда делать радостным весь трудовой процесс, тонизируя состояние водителя. Именно поэтому в состоянии динамической медитации субъект, захваченный творческим трудом, никогда не испытывает скуки, неподвластен монотонии.

Как известно, из-под рук мастера, захваченного своим трудом, выходят шедевры. Своеобразным «плодом совершенства» бывает и стиль управления автомобилиста, который приобретает характер творческого и осуществляется по принципу динамической медитации.

Весьма подробно и плодотворно разработал проблему творческой деятельности человека американский психолог и педагог Гарольд Рагг (1963). Обобщив работы европейских, американских и восточных (индийских, китайских, японских) авторов, Рагг пришел к выводу, что творческие процессы протекают в особых гипноидных состояниях, в которых наиболее плодотворно осуществляется функциональное взаимодействие сознания с подсознанием.

Перечислим ниже наиболее важные положения Рагга о существе творческих процессов, которые в полной мере приложимы и к операторской деятельности водителя:

— творческий процесс предполагает наивысшую активность индивида в стремлении к идентификации с постигаемым явлением; соответствующая идентификация;

— полнее всего осуществляется в состоянии психики, близкому к гипнотическому;

— настоящее творчество предполагает, что физические действия мастера намного опережают саму его способность выразить их в словах (это приходит позже);

— в деятельности оператора двигательно-образный материал субъективного плана находится в непрерывном пульсационном движении и определяет текущую активность организма;

— основным условием «единения» субъекта с предметом деятельности («озарения») является нахождение психики в бесконтрольном («свободном») состоянии при ослабленной концентрированности внимания.

Как видно, последнее условие содержит существенное противоречие, относящееся к существу психофизиологического реагирования оператора: он должен быть хорошо сконцентрирован на собственных рабочих действиях и, в то же время, четко отслеживать стимулы, возникающие на периферии его круга внимания. Но, именно подобное противоречие преодолевается «ослабленной концентрированностью внимания». Само же это условие творческой деятельности характеризует ту психофизиологическую фазу активности, в которой психика бывает глубоко настроена на цель деятельности и до такой степени положительно продуктивна, что может быть названа суперпродуктивной стадией.

В тех случаях, когда творческий накал деятельности снижается, динамическая медитация лишается своего психологического стержня — творческого начала, и тем самым создаются предпосылки для беспрепятственного проявления скучного однообразия, вызывающего дремоту, сон.

В психологии труда хорошо известно, что следствием однообразия деятельности, выполняемой в условиях сниженной информационной обеспеченности, ограниченного поля работы и стереотипности выполняемых действий, является формирование одного из «состояний-близнецов»: монотонии или психического пресыщения. Направленность изменения внешней характеристики этих состояний одинакова и выражается в падении эффективности труда и возможности перехода в тормозной вид автомобильного гипноза. Однако субъективная представленность этих состояний и их поведенческие характеристики имеют существенные различия.

Монотония сопровождает деятельность, которая характеризуется общим снижением потока внешней афферентации при длительном воздействии на организм однообразного и ограниченного круга раздражителей в условиях минимального вмешательства в ход процесса управления. В этих условиях в качестве фактора напряженности выступает необходимость волевого поддержания высокого уровня активности без тонизирующего влияния афферентных стимулов. Основная тенденция состояния монотонии состоит в общем снижении активности, и если этому процессу не противопоставляется соответствующее волевое напряжение, происходит выключение из процесса деятельности, — человек погружается в дремотное состояние.

Состояния психического пресыщения связаны с развитием аффективного эмоционального комплекса — скуки, обусловленного однообразием получаемых во время работы впечатлений. По К. К. Платонову, скука — это психическое состояние, вызванное отсутствием интересных стимулов и проявляющееся в снижении уровня ясности сознания[122]. Характерной особенностью данного переживания является непреоборимое стремление внести оживляющее разнообразие в привычный стереотип выполняемых действий.

В психологии труда автомобилиста такого рода полунепроизвольные изменения стиля управления машиной получили название игрового пути реализации деятельности[123]. Высокопрофессиональный водитель хорошо знает «коварство» вышеуказанных «плавающих состояний» и, как правило, противопоставляет им так называемый «игровой» способ вождения. Последний состоит в том, что в данном случае субъект использует свои избыточные профессиональные возможности уже не для самовыражения (как бывает в случае творчества), а для профессионального самоутверждения, ставя перед собой более сложные задачи ситуативного плана, которые решает в процессе движения.

Уверовав в свое мастерство и осознав избыток своих возможностей, позволяющих решать более трудные, по сравнению с обычными, операторские задачи, водитель становится на путь преднамеренного усложнения деятельности, разнообразя рабочие ситуации, чтобы, разрешая их, самому убедиться в своем профессионализме, сделать деятельность более интересной и эмоционально насыщенной и тем самым повысить уровень бодрствования.

Следуя по этому пути, субъект за счет варьирования «несущественными переменными» будет создавать для себя задачи высокой степени неопределенности, а потом, благодаря тренировке и мобилизации своих возможностей, успешно их разрешать, испытывая при этом чувство удовлетворения.

В связи с этим полезно отметить, что известный немецкий авиационный психолог 3. Гератпеволь говорил о присущем человеку «опьянении скоростью», связанном с «приятным переживанием, вызываемым большой скоростью движения», допуская, что, быть может, существует нечто вроде «страсти к скорости»[124]. Настораживающими в этом плане являются и высказывания некоторых психологов, полагающих, что пребывание за рулем вызывает достаточно глубокие изменения в психической сфере: меньшую рассудительность, повышенную агрессивность, более медленное, чем в обычной жизни, накопление опыта и навыков[125].

Однако опасность «игрового» стиля вождения, прежде всего, состоит в том, что со временем автомобилист привыкает к такому «неровному» характеру езды, и она уже не доставляет ему того боевого возбуждения и той радости от успеха, которые он испытывал прежде. Бессознательно стремясь поддержать прежний уровень эмоциональной насыщенности труда, водитель невольно пойдет на дальнейшее усложнение дорожных ситуаций и внесение в них все больших опасностей, то есть он пойдет на все возрастающий риск во имя профессионального самоутверждения.

Если творческий путь деятельности водителя отличается максимальной продуктивностью, безопасностью и отсутствием пределов роста мастерства, то игровой стиль вождения, требующий постоянно прогрессирующего риска, — путь все большего «щекотания нервов» — рано или поздно неизбежно ведет к несчастному случаю. Таким образом, спасаясь от автомобильного гипноза, субъект нередко прибегает к игровому стилю вождения, что, в свою очередь, чревато серьезными опасностями.

Тем не менее, как утверждают психологи труда, нередко жизненные обстоятельства складываются так, что побуждают молодых автомобилистов выбирать именно игровой характер вождения машины. Прежде всего, это упоминавшаяся выше свойственная людям «страсть к скорости», сочетающаяся со склонностью к бескорыстному риску.

Творческий путь реализации деятельности более сложен, он требует высоких волевых качеств, организованности, упорного и систематического труда, которых чаще всего и недостает начинающим водителям.

В результате наиболее простой путь освоения и развития профессиональной техники вождения за счет своеобразной игры оказывается соблазнительным, а потому более распространенным. И это еще одно досадное противоречие в жизни автомобилиста, которое часто приносит огорчения.

Представленные материалы дают основание говорить о двойственной сути автомобильного гипноза: о его тормозном виде, являющимся, по сути, стадией сна в одних случаях, и в других случаях — об особой форме мастера своего дела, представляющей вид динамической медитации — высшем творческом состоянии профессионала.

Первый вид автомобильного гипноза, как мы видим, является сугубо отрицательным состоянием, недопустимость которого предусматривается разнообразными мерами профилактики, второй вид, как суперпродуктивнаярабочая форма, допустим только в отношении высокопрофессиональных водителей в случаях их заведомо хорошего самочувствия. Факторы, снижающие общий уровень бодрствования водителя, могут и динамическую медитацию перевести в банальный сон с соответствующими отрицательными последствиями.


Война: экстремальное действие массового гипноза

У нас есть веские основания считать внутривидовую агрессию наиболее серьезной из всех опасностей, угрожающих человечеству в современных условиях.

К. Лоренц

Два феномена — внушаемость и способность изменения состояния сознания — следует, несомненно, рассматривать как фундаментальные, если мы хотим понять механизмы, управляющие отношениями между людьми и группами.

Л. Шерток

Война… есть явление гипнотической власти коллектива над личностью.

Я. А. Бердяев


Как ни странно это звучит, но война, согласно видному немецкому военному теоретику Курту Клаузевицу (1780–1831), есть всего лишь акт человеческого общения, хотя и весьма своеобразного. Уже на этом основании специалист, исследующий закономерности коммуникации, явления индивидуального и коллективного гипноза, получает «право голоса» при обсуждении своеобразия поведения «человеческого фактора» в вооруженных конфликтах.

Думается, что феномены директивного внушения, с которыми повседневно имеет дело гипнолог, чаще других специалистов заставляют его размышлять над странностями коммуникативного поведения. И если хоть раз гипнологу силой внушения удалось заставить субъекта собирать на полу своего кабинета несуществующие полевые цветы, то рано или поздно он начинает размышлять и о том гипнозе, который в виде приказа командира в боевой обстановке заставляет, к примеру, солдата двигаться через минное поле, оставленное неприятелем.

Для гипнолога не подлежит сомнению то обстоятельство, что и в первом, и во втором случае субъект в соответствии с определенной закономерностью действует именно в измененном состоянии сознания, которое вот уже более 150 лет именуется гипнозом.

Задача настоящей работы на примере соответствующих научных фактов показать, что в данном случае имеют место не какие-то исключительные феномены психики, а гипнотические «механизмы, играющие центральную роль в психической жизни человека»[126]. Фундаментальность этих психофизиологических механизмов повседневного обеспечения жизнедеятельности хорошо подчеркивает эволюционный аспект внутривидового взаимодействия ранних форм Homo sapiens.

Исследуя психику древнего человека, известный американский этнограф Джон Пфейфер установил, что этому существу было свойственно так называемое «сумеречное» состояние сознания, характеризующееся нечетким восприятием объективности, временным разрывом мышления и тенденцией испытывать слабые галлюцинации, то есть то, что в настоящее время мы называем гипнозом. «Преобладание "сумеречного" состояния сознания, сама наша чувствительность к этому состоянию, — считает автор, — говорят о его эволюционной важности. В крайних случаях оно приводит к патологии, психическим расстройствам и маниям, стойким галлюцинациям и фанатизму. Но оно же является побудительной силой видеть вещи цельно, достигать всяческого многообразия видов синтеза… В доисторические времена сумеречное состояние, должно быть, было особенно и даже чрезвычайно важно. Если давление затруднительных обстоятельств верхнего палеолита требовало пылкой веры и следования за вождями ради выживания, то индивиды, наделенные подобными качествами, способностью легко впадать в транс, способствовали бы размножению более стойких индивидов»[127].

Способность к функционированию человека в сумеречном состоянии, в котором сегодня мы усматриваем гипноз, закрепилась генетически и в настоящее время представляет два фундаментальных психических явления: массовый гипноз и индивидуальную внушаемость (гипнабельность).

Массовый гипноз, истоки которого французский социальный психолог С. Московичи также усматривает в явлениях «сумеречного мышления», с позиций социальной психологии впервые серьезно исследовал Г. Лe Бонн (1841–1931). Его книга «Психология толп» (1895) в свое время имела самый большой успех, какой когда-либо выпадал на долю научного произведения. По признанию Г. У. Олпорта «Психология толп» стала одной из наиболее значительных работ, когда-либо созданных в социальной психологии. Впервые в этом труде были поставлены проблемы психического заражения и внушения, сформирован вопрос об управлении людьми в различных культурах.

Продуктивно продолжил исследование этой проблемы Г. Де Тард (1843–1904). Было установлено, что включение индивидуума в группу (толпу) есть не что иное, как безотчетное его присоединение к определенной психологической системе, функционирующей уже по иным, своим правилам. Эта система, в первую очередь, выключает актуальные установки данного индивидуума и переводит его внимание на доминанты, которыми в данный момент охвачена толпа.

Именно этим объясняются те странные метаморфозы с личностью, которые, как указывал Фрейд, происходят с ней, когда она попадает в «лоно активной массы»: «Индивид здесь впадает в особое состояние, весьма близкое к зачарованности… сознательная личность совершенно утеряна, воля и способность различения отсутствуют», все чувства и мысли ориентированы в направлении, указанном вожаком. «В связи с этим, — продолжает автор, — индивид, принадлежащий психологической массе… под влиянием внушения в непреодолимом порыве приступает к выполнению определенных действий. И это неистовство у масс еще непреодолимее, чем у загипнотизированного, ибо равное для всех индивидов внушение возрастает в силу взаимодействия»[128].

Надо сказать, что масштабные социальные феномены, включая и военные действия, основываются на первичном массовом гипнозе, берущем свое начало из проявлений стадного инстинкта подражания. При этом следует помнить, что сами массовые манифестации обладают свойством заражения и могут проявляться в виде своеобразных «психических эпидемий», так как «невольное внушение и взаимовнушение есть явление более или менее всеобщее»[129].

Наиболее масштабные «психические эпидемии» демономанического характера, насчитывающие до 300 тыс. одержимых, поражали в XVI в. Западную Европу, XVII в. так же был отмечен эпидемиями бесноватых. Мистические идеи средневековья послужили источником целого ряда эпидемий судорог, известных под названием плясок Св. Витта, а также, так называемого «квиетизма» — антипода чрезмерного возбуждения — приступов болезненной бездеятельности.

В Новой истории эпидемические явления такого рода принимают характер кликушества, различных видов неосектанства, в том числе и с коллективными самоубийствами, как это имеет место еще и в наши дни.

Развивая эту мысль мы берем на себя смелость утверждать, что многие так называемые «большие войны», и тем более войны мировые, формируются по принципу «психического заражения» и эту закономерность следовало бы иметь в виду пацифистам и поборникам мира.

Раздел высшей нервной деятельности человека, изучающий индивидуальную внушаемость и гипнабельность, называется суггестологией. Ее данные свидетельствуют, что со временем первоначальный гипноз («сумеречное мышление») привел к образованию специфического типа личности, соединившего в себе ряд противоречивых качеств (в том числе — внушаемость), посредством которых он, в общем, оказался наилучшим образом приспособленным к своей сакраментальной роли в ходе эволюции.

Внушаемая (гипнабельная) личность обладает своеобразной коммуникативной одаренностью. Словесные второсигнальные раздражители имеют для нее весьма большую побуждающую силу, и их действенность значительно преобладает над детерминирующим свойством реальной стимуляции. Внушаемая личность лучше всего себя чувствует в той социальной среде, жизнь в которой определяется разносторонними и четкими словесными установками.

Собственно говоря, человек и начался с того момента, когда повелевающий жест вожака оказал на него более сильное действие, чем очевидная реальная опасность, и помог ему в этой ситуации выжить. Российский философ В. М. Розин этот образ действий назвал «парадоксальным поведением». Последнее наложилось затем на особенности стадного подражания и составило основу генетически наследуемого качества — внушаемости.

«Парадоксальное поведение», по Розину, закреплялось в опасных ситуациях, когда вместо бегства от потенциального врага стадо повиновалось сигналу вожака «все спокойно», оставалось на месте и тем самым предотвращало возможную агрессию. Данная ситуация действительно содержит в себе противоречивые моменты: с одной стороны беззащитные особи видят реальную угрозу, а с другой стороны — вынуждены подчиняться сигналу вожака, сообщающего, что опасности нет. Другими словами, складывается странная ситуация: сигнал реальной опасности существует, но он деактивируется сигналом вожака, который превращается в условный знак, означающий, что опасности нет.

Необходимым свойством такого знака должна быть достаточно сильная его действенность, которая могла бы противостоять наличной угрозе. А такое условие, как известно, возникает только в гипнотическом состоянии, в его парадоксальной фазе. Таким образом, «парадоксальное поведение» есть ни что иное, как первичный гипноз, «сумеречное состояние» по Пфейферу, о котором говорилось выше.

В. М. Розин, описывая это состояние, отмечает: «Нужно заметить, необходимым условием формирования знака, коммуникации и нового поведения является своеобразное помешательство прачеловека: находясь в одной ситуации (опасности), он действует, как будто находится в другой ситуации (отсутствия опасности), причем, эта вторая несуществующая реально ситуация (выделено авт. — Л. Г.) начинает существовать для психики, задается знаком, удерживается волей и фигурой вожака, который этот знак произвел»[130].

Характерно, что аналогичное парадоксальное поведение, регулируемое знаками, систематически возникало и в процессе деятельности с естественными орудиями (камнями, палками, костями животных и т. д.). Надо полагать, что знаки, сигнализирующие о начале деятельности, непроизвольно вызывали трансовые состояния, а сами, накапливаясь в долговременной памяти, формировали знаковую систему, способствующую образованию последующей культуры. В конце концов, этот процесс получил логическое завершение: парадоксальное поведение становится основным (так сказать, нормальным, словесно детерминируемым), в значительной степени вытеснив старые формы сигнального поведения, свойственного остальному животному миру.

Однако возросшая внушаемость прачеловека потребовала функционального превалирования тормозных состояний его нервной системы, что, в свою очередь, усилило природные проявления пассивно-оборонительного поведения, интенсифицировало страхи, создало предпосылки для образования системы фобий.

Еще С. Н. Давиденков, видный отечественный невропатолог, подробно изучавший эволюцию нервной системы человека, отмечал, что трансовые состояния, облегчившие формирование знаковых (словесных) взаимодействий и явлений преемственности (обучаемости), существенно осложнили его жизнь «примитивными фобиями и длительными тревожными состояниями», развившимися вследствие распространения элементов инертности и тормозных состояний. Именно поэтому, отмечал автор, «масса слабых, неуравновешенных и особенно инертных людей, наклонных к нерешительности, сомнениям и тревоге, могла наложить свой отпечаток на длинную последовавшую эпоху и потребовать постепенной компенсации этого дефекта, но уже идущей по другой, новой линии, — не по линии улучшения генотипа, а по линии преемственности»[131]. Таким образом, первичный гипноз, стимулировавший способности к научению и явившийся главной причиной изначальных фобий человека, был впоследствии использован для того, чтобы деактивировать, компенсировать эти фобии, страхи с помощью научения и воспитания.

Здесь следует особо отметить, что, вопреки распространенному мнению, гипноз не связан с известной слабостью «Я». Как отмечает французский гипнолог Л. Шерток, гипнотическая внушаемость не свойственна только патологическим личностям, по крайней мере до сих пор ни одной лаборатории не удалось установить фактов, которые бы опровергали это утверждение.

Испытуемый, проявляющий высокую гипнабельность и внушаемость, характеризуется как в высшей степени общественная личность, которую привлекает группа, но которой он способен и противостоять. Наличие последнего качества у внушаемых испытуемых на первый взгляд содержит в себе определенное логическое противоречие: внушаемость в нашем обыденном сознании ассоциируется, прежде всего, с беспрекословным послушанием и уж никак не с талантом организатора и руководителя. Л. Шерток подробно, с применением экспериментов, исследовавший динамику личностных свойств испытуемых, обнаружил, что в некоторых случаях гипноз активизирует социальную властность, «высвобождает способность к сопротивлению».

В экспериментах применялись тесты Кэтелла (16 личностных факторов) и Гилфорда-Циммермана, использующих структурный подход к анализу личностных качеств. Результаты опытов показали, что наиболее гипнабельные по тесту Кэтелла оказываются самыми открытыми и властными, а по тесту Гилфорда-Циммермана — самыми общительными и пользующимися достаточно сильным влиянием на окружающих[132].

Представленные данные показывают, что испытуемые, обладающие хорошей внушаемостью, легко контактируют с окружением, открыты для общения и, вместе с тем, умеют сохранить свою личность в группе и выразить себя, что, в свою очередь, обеспечивает им доминирующую роль.

Полученные результаты действительно выглядят парадоксальными на фоне бытующих предрассудков, представляющих гипнабельного человека как личность слабую и склонную к подчинению. Однако эти данные не так уж удивительны. Эволюция посредством развития качеств внушаемости сформировала тип личности, который наилучшим образом способен обеспечивать и охранять интересы собственной группы. И этот тип личности всегда особенно ценился в военной среде.

С этой точки зрения совершенно естественным следует считать то обстоятельство, что американский психолог М. Кауфман (1961) при обследовании нашел, что солдаты вообще проявляют большую восприимчивость к гипнозу. Задолго до Кауфмана об аналогичных наблюдениях сообщали А. Либо и И. Бернгейм, однако ошибочно объясняли это обстоятельство пассивным послушанием, к которому бывают приучены военные.

Небезынтересно провести некоторую параллель между количеством и составом внушаемых лиц в обществе и типологией людей, выражающей различное отношение к войне. Усреднение множества данных, имеющихся у различных авторов, показывает, что внушаемые (гипнабельные) лица в исследуемых группах распределяются следующим образом: 5 % из них — высокогипнабельные, 35 % — среднегипнабельные, 50 % — низкогипнабельные и 10 % лиц — не поддающиеся вообще внушению.

В. В. Серебрянников приводит данные процентного распределения типов людей по отношению к войне в выборке всех военнообязанных. Среди выделенных им типов непосредственный интерес представляют следующие группы: 5 % — воины по призванию (жаждущие посвятить жизнь военному делу); 12 % — воины по долгу (идут на службу с пониманием долга, не считая это своим призванием); 50 % — воины по обязанности (не желающие служить, но становящиеся в строй по закону); 33 % — миротворцы, пацифисты, антивоенные люди[133].

Понятно, что приведенное сопоставление не носит категорически утверждающего характера, оно лишь обозначает направление, в котором наметилась интересная проблема для исследования.


Одна из весьма существенных причуд эволюции человека проявилась в том, что высокая пластичность его сознания, обеспечившая феноменальную обучаемость, соединилась со склонностью к постоянным фобиям, самым разнообразным страхам.

В отличной книге английского военного психолога Нормана Коупленда «Психология и солдат», написанной более 50 лет тому назад, не делается секрета из того, что человек всю свою жизнь — от рождения до смерти — пребывает в состоянии страха: «в молодости он боится среднего возраста, в среднем возрасте — старости и все время — смерти»[134].

Видный русский философ Я. А. Бердяев пошел дальше, указав, что в числе многих определений человека может быть дано его определение как существа, испытывающего страх. «Страх лежит в основе этого мира, — считал автор. — Страх правит миром. Власть по природе своей пользуется страхом»[135].

Весьма важно, что по своей физиологической сути страх есть преобладание тормозных процессов коры головного мозга. «В основе… боязливости, трусости, а особенно болезненных фобий, — говорил И. П. Павлов, — лежит простое преобладание физиологического процесса торможения как выражение слабости корковых клеток»[136].

В то же время явное преобладание тормозных процессов коры характерно и для повышенной внушаемости. Таким образом, тесная взаимосвязь страха и высокой внушаемости человека обусловлена общностью физиологических процессов центральной нервной системы, их генерирующих, а сами эти родственные состояния являются неотъемлемым психологическим атрибутом всякой войны. Боящийся человек — это высоковнушаемый, а следовательно, — идеально управляемый субъект.

И тем не менее надо отметить, что это вечно боящееся существо отличается тем, что на протяжении всей своей истории беспрерывно воюет. При этом поступательное развитие так называемой цивилизации, как показывают специальные исследования, не только не сокращает числа войн на планете, но, наоборот, даже приводит к его нарастанию.

Напрашивается естественный вопрос: не является ли природная склонность человека к чрезвычайному страху постоянно действующим фактором, предрасполагающим к развязыванию войн? Очень похоже, что в своем массовом действе войны призваны компенсировать то переживание страха, которым бывает переполнен каждый из индивидуумов в отдельности в любом возрасте. Действительно, неисчислимое количество насилий и жестокостей в человеческой жизни, как утверждает Бердяев, есть порождение страха: «Самые страшные люди — это люди, одержимые страхом… Жестокими делаются не только те, которых страшатся, но и те, которые страшатся»[137].

Таким образом, всякая война символически, прежде всего, представляет собой активное противодействие первичному органическому страху субъекта и потому не получает того массового пацифистского отпора, которого заслуживает по своему существу. Кроме того, общепризнанно, что война была и остается мощнейшим двигателем научно-технического прогресса, и в этой плоскости страх также оказался одним из весьма продуктивных рычагов воздействия на эволюцию человека.

Как видно, создав посредством внушения вожака, общественника, исполнителя и воина, эволюция совершенствовала затем эти качества бесконечной практикой войн на протяжении тысячелетий. Это дало основание создателю эволюционной теории Ч. Дарвину одному из первых связать совершенствование вида человека с условиями существования, требующими непрерывной внутривидовой борьбы. Многие последователи Дарвина продолжали развивать мысль о том, что войны являются движущей силой человеческой эволюции. В соответствии с этими взглядами технические и экономические проблемы подготовки войны, развивали мышление и смекалку человека, а сами военные действия способствовали формированию героизма, взаимовыручки, корпоративного мышления.

К. Клаузевиц писал, что высокий дух, отвагу и смелость в человеке рождает только война, а мирные условия якобы развивают в людях изнеженность, а потому устранение войны из жизни общества привело бы к моральной деградации человечества. Аналогичных взглядов придерживался и Ф. Ницше, утверждая, что человечество станет хуже, если разучится воевать. Еще более категоричен в этом отношении Г. Трейчке — один из немецких военных теоретиков, который расценивал удаления войн из мира как «изувечивание общества». И даже немецкий философ Макс Шелер, немало внимания уделявший метафизическому положению человека в мире, считал единственной сферой формирования героического начала в людях войну, а подлинными героями — только сражающихся воинов.

Надо сказать, что история развития человечества представляет тому обилие примеров. Даже в Библии война представляется заурядным, ординарным явлением повседневной жизни племен и народов: «И война была между Ровоамом и Иеровоамом во все дни их жизни… И война была между Асою и Ваасою, царем Израильским во все дни их» (3 Цар. 15:6; 15:16); «И пошли войною на Мадиама, как повелел Господь Моисею, и убили всех мужского пола» (Чис. 31:7).

При этом мировая история не представляет каких-то дополнительных оснований считать, что внутривидовая агрессия у человека играет иную, более значительную роль, чем это имеет место у животных. В этом отношении старая биологическая истина, что область обитания или самку должен завоевать сильнейший из соперников, не стала заблуждением, но существенно дополнилась новым открытием. Не так давно выявлена и другая функция агрессии, еще более существенная: животные одного и того же вида инстинктивно отталкиваются друг от друга в интересах более равномерного экологического расселения. Именно в этом состоит важнейшая видосохраняющая функция внутривидовой агрессии.

Однако, если у животных внутривидовая агрессия продолжает исправно обеспечивать нормальный филогенез, то у человека в процессе его развития «внутривидовое отталкивание» начало осуществляться с помощью пороха, а затем и с использованием термоядерной энергии. Данное обстоятельство может служить лучшим подтверждением того тезиса, что каждое положительное явление, доведенное до своей крайности, становится его антиподом.

Противоположный взгляд на войну усматривает в ней абсолютно негативное явление по отношению к эволюции человека. Один из видных сторонников этой теории социолог Питирим Сорокин (1889–1968), к примеру, считал, что в войнах больше всего гибнут наиболее здоровые, способные и нравственно совершенные люди, что войны способствуют выживанию физически и морально дефектных людей и тем самым ведут к ухудшению генофонда человечества. После каждой, особенно большой войны, человечество становится хуже во всех отношениях, и в первую очередь в нравственном смысле.

Крайне отрицательное отношение к войне высказывал и Петр Алексеевич Кропоткин (1842–1921), известный теоретик анархизма. Блестящий ученый-географ, он считал, что науки о природе и обществе должны пользоваться «индуктивноэволюционным» естественнонаучным методом. Из биологии Кропоткин перенес на общество сформулированный им «биосоциологический закон» взаимной помощи, составляющий основу «общежития» людей, в соответствии с которым не война всех против всех, а бескорыстная взаимопомощь, нравственность укоренены в человеке всей силой инстинктов. «Природа, — считал он, — может потому быть названа первым учителем этики, нравственного начала для человека», а «взаимная помощь внутри вида является… главным фактором, главным двигателем того, что можно назвать прогрессивным развитием»[138].

Еще одна позиция, преодолевая крайности двух предыдущих, исходит из противоречивого воздействия войны на эволюцию человека: в одних случаях она стимулирует его прогресс, в других — обусловливает деградацию. Многие исследователи при этом учитывают сам характер войны: является ли она справедливой или несправедливой, законной или преступной, оборонительной или захватнической.

В. В. Серебрянников (1998), оценивая эволюционное влияние войны на человечество, склонен также усматривать в ней неодинаковое действие на общество на различных исторических этапах. Ранние стадии развития человечества, считает автор, характеризовались тем, что война здесь играла роль фактора, стимулирующего формирование наиболее здоровых, мужественных и инициативных людей, улучшая генофонд. Однако с развитием цивилизации эта роль ослабевала и на рубеже Новой истории исчезла совершенно, превратившись в фактор ухудшения генофонда, а затем и возможного уничтожения человека как вида. Что касается войны как стимулятора творческих и интеллектуальных возможностей человека, то здесь можно сказать, что позитив преобладает над негативом. В целом же автор считает, что деструктивные последствия войны на человека непрерывно нарастали, став на определенном историческом этапе преобладающими. Война перестала быть неизбежным и необходимым явлением.

В настоящее время все чаще высказывается мнение, что общий рост цивилизованности человечества, тенденции к снижению процента высоковнушаемых индивидов в обществе приводят к заметному уменьшению доли воинственных людей в мировом обществе и что в XXI в. она сократится до незначительного числа, создав благоприятные условия для упрочнения мира во всем мире. Эти авторы считают, что вовлечение людей в войну уже в наши дни требует большого морально-психологического воздействия внушающего характера, так как большинство потенциальных участников современных войн не подвержены милитаристскому энтузиазму и выполняют боевые задачи лишь в силу воинской дисциплины.

Блаженны оптимисты и пусть осуществятся их надежды, однако в мире сохраняются тенденции, которые находятся в явном противоречии с этими ожиданиями. Как утверждает современная наука глобалистика, в настоящее время экологическая ситуация на нашей планете подошла к той опасной черте, когда уже явно различаются катастрофические последствия для человечества того неразумного «планетопользования», которое сложилось в мире на сегодняшний день. Годы проходят, а разумного выхода из трудной экологической ситуации на планете Земля до сих пор не найдено. Эта опасная обстановка очень напоминает положение терпящих бедствие на море людей, когда вместе с истощением их продовольственных запасов бывают полностью исчерпаны и их ресурсы цивилизованности и потерпевшей стороной в данной ситуации, как правило, оказывается наиболее слабый.

Опасности, как известно, гипнотизируют, а значит, вызывают «регрессию» психических процессов личности к архаической фазе умственной организации, при которой война является шаблонным выходом из трудного положения, многократно опробованным в исторической практике. Это обстоятельство может стать причиной коренного пересмотра бытующих сегодня «норм цивилизации» и в очередной раз привести к развязыванию войны против более слабого государства с целью последующего использования его жизненного пространства и природных ресурсов в качестве специфического резерва.

Высокая технологизация современного мира, снявшая по существу проблему расстояний, сделала всю планету «зоной интересов» лидирующего государства, и потому все сказанное выше приобретает особую актуальность. При этом, на наш взгляд, нет оснований уповать и на существенное снижение милитаристского энтузиазма среди нынешнего населения планеты.

Во-первых, достаточно масштабные военные операции в наши дни могут вестись сравнительно небольшим контингентом войск, психологическая подготовка которых может быть обеспечена на самом высоком уровне. Более того, современная война осуществляется с использованием высокоавтоматизированной техники и для немногочисленных военных операторов, управляющих такой техникой, боевые операции носят преимущественно виртуальный характер, так как они не могут увидеть с близкого расстояния даже последствий применения своего оружия. Примером тому могут служить «странные войны» 90-х гг.: «Буря в пустыне», бомбардировки Сербии и др.

Во-вторых, до сих пор суггестология не располагает данными, которые бы свидетельствовали, что усилия современной культуры привели к заметному снижению общей внушаемости населения. Наоборот, тотальный охват нашего быта телевидением, впечатляющая компьютеризация и с каждым днем расширяющееся подключение к Интернету делают все эти группы пользователей заложниками непомерно высокой внушаемости и жертвами целенаправленных манипуляций сознанием.

Отвечая на вопрос, почему телевидение оказалось средством внушения гораздо более эффективным, нежели печать и радио, известный журналист Сергей Кара-Мурза говорил: «Потому, что была обнаружена, хотя и не вполне еще объяснена, удивительная способность телеэкрана «стирать» различие между правдой и ложью. Даже явная ложь, представленная через экран, не вызывает у телезрителя автоматического сигнала тревоги — его психологическая защита отключена»[139].

Как видно, сформировавшаяся информационная среда становится высокопитательной для «выращивания» программируемых особей любой ориентации, в том числе и милитаристической. Достигшие невиданных масштабов мировые мас-медиа воздвигли над обществом прочнейший информационный колпак, куда, несмотря на декларируемую объективность, не может проникнуть ни одна по настоящему свободная фраза, а материалы, диссонирующие с «законопослушными», допускаются лишь в качестве живого (но, как правило, безобидного) примера «торжества демократии». Характерно, что все это величественное информационное сооружение уже в наши дни накрепко опутывается «мировой паутиной» Интернет, которая с самого начала разрабатывалась таким образом, чтобы иметь возможность контролироваться единым командным центром. Нет сомнения в том, что таким образом готовится колоссальное общемировое поле боя, на котором с применением различных видов тайного информационного оружия будут осуществляться специальные боевые операции Единого Центра против государственных образований, подающих признаки самостоятельности и непослушания.

Пока все это в недалеком будущем. А до тех пор ядерные арсеналы, несмотря на всю свою «запредельную абсурдность», продолжают выполнять функцию «чрезвычайного средства» и последнего «силового аргумента» в противостоянии мировых государственных систем. Именно эти самые последние модели боевых средств физического действия стоят на страже мира, используемого для окончательной доработки информационного оружия, разрушительное действие которого коснется лишь тончайшего продукта Вселенной — человеческой мысли. При этом, как говорится, глобальные термоядерные вспышки станут достоянием прошлого.

Таким образом, мы являемся современниками знаменательной эпохи, в течение которой вечно действующее «колесо войны» с точки зрения используемого оружия завершило свой полный оборот. Возникнув впервые как процесс противоречивого общения, война развивала у каждой противостоящей стороны все более «весомые» силовые аргументы, но, дойдя до термоядерного оружия, должна была коренным образом видоизменить свою форму, возвратившись снова к уровню «безоружной» коммуникации. Иными словами, в новых условиях межгосударственного общения «суггестивную составляющую» оружия физического поражения будут заменять внушающие факторы психического воздействия при общении. Преимуществом войн нового типа является то обстоятельство, что они формально не объявляются и ведутся преимущественно скрытыми методами.

Отечественный исследователь В. Ф. Прокофьев считает, что из обширного арсенала новых видов оружия массового поражения только информационное оружие имеет шанс на практическое применение. «Универсальность информационного оружия… возводит его в ранг абсолютного оружия, доступного для всех организованных структур (и не только властных, и не обязательно силовых ведомств) в военное и мирное время, в индивидуально-целевом и глобальном масштабах, открыто и скрытно и даже без осознания людьми самого факта нападения». И далее: «Информационное оружие превращается в важнейшую угрозу национальной безопасности страны и в особенности России, учитывая кризисную и взрывоопасную ситуацию, сложившуюся (и не без помощи этого оружия) во всех жизненно важных сферах нашего Отечества»[140].

Таким образом, возникшая в не таком уж далеком прошлом медицинская дисциплина — суггестология, в настоящее время начинает использоваться в новом, не свойственном для нее деструктивном качестве. Она становится основой не только для разработки новых видов информационного оружия, но и самих военных операций с применением этих новейших средств массового поражения.

Глава 3 ВЗАИМОГИПНОЗ ОБЩЕНИЯ

Гипноз есть некоторый процесс взаимодействия между людьми, способ, с помощью которого один человек общается с другим.

Дж. Хейли


В предельно информатизированном обществе нового тысячелетия складывается существенная особенность: в повседневном представлении людей гипноз начал постепенно перерастать значение чисто медицинского метода и все более уверенно обретать статус неординарного средства коммуникации.

Именно с этих позиций представляется важным обратить внимание на те информационные характеристики речи, которые изначально формировались в виде определенного средства воздействия на субъекта — приемника информации.

Известное сочинение великого немецкого философа Г. В. Лейбница «О словах» (1765) открывается знаменательной фразой: «Бог, создав человека существом общественным, не только внушил ему желание и поставил его в необходимость жить среди себе подобных, но и даровал ему речь, которая должна была стать великим орудием и всеобщей связью общества»[141].

Рассматривая непосредственную роль слов в реализации функций человеческого общения, философ указывал на их «двоякое употребление»: во-первых, для закрепления своих мыслей в памяти, и во-вторых, для передачи неких сведений другому. В настоящей главе мы хотели бы обратить внимание на третью составляющую информационных воздействий, которая осталась невыделенной Лейбницем, хотя, безусловно, подразумевалась. Речь идет об информационных (речевых) воздействиях, направленных преимущественно на кратковременное, ситуативное, или долгосрочное изменение состояния (поведения) самого приемника информации — человека.

В этом плане большая часть психотехник НЛП предусматривает именно такого рода воздействия, однако соответствующие концептуальные положения в публикуемых работах оказываются завуалированными множеством методических «хитросплетений» и прямых указаний на них отыскать не удается.

Что же касается общего высокоинтенсивного потока семантической информации, воспринимаемой человеком, то с определенной долей условности в ее массе можно выделить подвид, назначением которого является не повышение осведомленности индивидуума о мире и о себе, а оказание на него преимущественно психокоррекционных (манипулятивных) воздействий.

Принято различать два вида информационных воздействий: первый вид именуется сообщением, а второй — внушением. При этом считается, что внушение — явление более изначально, чем сообщение, например, какого-то суждения, само содержание которого постигается путем понимания[142].

Иными словами, психокоррекционная информация (внушения) с филогенетической точки зрения представляет собой более раннее коммуникативное образование, чем информация описательная (сообщения).

Со временем в сфере коммуникационных взаимоотношений установилось систематическое использование психокоррекционной информации, назначением которой являлось не столько описание, сколько манипулятивное воздействие на состояние приемника информации — человека. Милтон Эриксон предупреждал, что слова «манипуляция» не стоит бояться. «Меня обвиняли в манипуляции пациентами, — вспоминал гипнолог, — и в ответ на это я говорил следующее: каждая мать манипулирует своим младенцем, если она хочет, чтобы он жил… А учитель в школе манипулирует вами, заставляя учиться читать и писать. Фактически, жизнь представляет собой одну большую манипуляцию, — она состоит из нее целиком»[143].

Психокоррекционная информация, осуществляющая влияние преимущественно на внутренние реакции субъекта, в социально-коммуникативных процессах играет роль важного интегрирующего фактора. Применительно к функционированию средств массовой информации Р. Флеш (1943) выявил, что единственной проблемой, которая пользуется в обществе всеобщим интересом, является сам человек. Этот феномен он назвал «интересом к человеку».

Именно в соответствии с действием этого феномена в средствах массовой информации всегда сохраняется переизбыток материалов из личной жизни кинозвезд, политиков, спортсменов и др. популярных людей. Как оказалось, широкая публика интересуется людьми гораздо больше, чем вещами, представляющими продукт культуры. Несомненно, что этот интерес к человеку теснейшим образом связан с неизменным стремлением поддерживать на должном уровне беспрерывно действующую систему манипулирования психикой себе подобных.

Представляется, что в историческом плане актуальность психокоррекционного вида информации изменяется в зависимости от требований эпохи: в революционные, «перестроечные» периоды значение управления «народными массами» повышается, в связи с чем существенно возрастает значение оперативной работы коммуникационных систем.

Надо отметить, что современный уровень общественного развития характеризуется существенным ростом народонаселения большинства стран и интенсификацией его информационных взаимодействий, что также выдвигает на первый план значимость психокоррекционных (манипулятивных) аспектов речи в управлении культурными и социально-экономическими процессами.

В настоящее время можно говорить о том, что в ходе исторического развития в информационной сфере, обеспечивающей жизнедеятельность человека, сформировались группы определенных психокоррекционных алгоритмов действий, которые органически вошли в особую форму организации жизни людей, именуемую культурой, составив три следующих направления:

— литературно-художественную и эстетическую коммуникацию;

— традиции оккультно-медицинских подходов со сложившейся позже системой психотерапии;

— систему учебно-воспитательной и трудовой подготовки.

Как видно, первые два из вышеперечисленных направлений являются чисто психокоррекционными, тогда как третье — относится к смешанному типу, в котором чаще всего преобладают учебно-познавательные процессы. Действительно, если искусство призвано совершенствовать преимущественно духовные запросы личности, то активность психотерапевтических традиций направляется на поддержание физического и психического здоровья; сфера же обучения оказывается смешанной, так как включает в себя всю многоаспектность подготовки человека к практической деятельности.

Вышеотмеченные направления психокоррекционных аспектов информации до сих пор остаются весьма слабо разработанными наукой. Собственные изыскания методов речевого управления в средствах массовой информации, как и соответствующих культурных сферах, остаются достаточно скромными. Подробно изложенные в книге С. Кара-Мурзы «Манипуляция сознанием», они включают пять следующих приемов:

— манипулятивную семантику — произвольное изменение смысла слов и понятий (военные действия именуются «умиротворением» и т. п.);

— упрощение, стереотипизация сообщений, тяготеющая к примитивизму;

— повторение сообщений, их внушающая форма;

— дробление проблемы на фрагменты, трудно понимаемые в отдельности;

— стремление умолчать о важных событиях, прикрывая фальшивой сенсационностью мелкие происшествия[144].

Ко всем этим приемам информационной манипуляции, на наш взгляд, следует добавить еще один, легко совмещающийся со всеми вышеперечисленными и использующий, если можно так выразиться, слова-«жупелы», слова-«монстры». Всякий раз они употребляются для того, чтобы навести на собеседника (слушателя) состояние некоторой оторопи, транса и тем самым временно подавить его мыслительную способность.

Новые слова этого типа рождаются соответствующей социальной эпохой, и в это время за ними закрепляется функция высшего аргумента в коммуникационном процессе. В России, к примеру, в разные периоды такими словами были «царь», «революция», «социализм», «коммунизм»… сегодня самое гипнотизирующее свойство закрепилось за термином «демократия». Услышав это слово, субъект четко осознает, что он воспринял «истину в последней инстанции», которая автоматически освобождает его от дальнейших умственных усилий.

Данные антропопсихологии свидетельствуют о том, что первичной функцией человеческого слова было внушение, команда для другой особи и лишь потом этот звучащий или визуально представленный сигнал все больше начал приобретать свойства носителя целенаправленных сообщений. Совершенно естественно, что эта филогенетически первичная суггестивная функция речи со временем не утратила своей коммуникативной специфики, а, наоборот, с развитием средств информатизации общества продолжает неизменно актуализироваться. При этом суггестивная функция общения приобрела свойство принимать весьма многообразные формы и нередко выступает носителем не только жизнеутверждающих начал, но и неблагоприятных информационных воздействий.

Материалы, открывающие данную главу, подробно раскрывают глубинную связь человеческого слова с психическим процессом, получившим название внушения или суггестии.

Вместе с тем, для сегодняшнего читателя — представителя высоко информатизированного общества — разговор о коммуникационных аспектах гипноза уже не может быть полноценным вне рамок понятия об информациологии — новой науки о межличностных связях. Представленный в главе материал освещает особенности действий фундаментальных суггестивных программ субъекта в различных условиях жизнедеятельности, позволяет понять, какие дополнительные характеристики должны появиться у обычного сообщения, чтобы оно превратилось в суггестию, внушение.

С точки зрения информациологии гипноза внушение — не просто веское сообщение, связанное с логикой ситуации, а стимуляция, наделенная доминантными свойствами, придающими ее действию неотвратимый, директивный характер. Понятно, что компетентное использование этих знаний в коммуникативных процессах существенно повышает эффективность последних.

Весьма существенно, что сама словесная ткань речи, общения постоянно скрепляется незримыми нитями веры в реальную значимость сказанного (услышанного), что придает диалогу определенность и познавательную достоверность.

С детских лет мы привыкаем верить в неизменность содержания наших слов (вспомним знаменитое: «верность слову»!) и, в общем, правильное сигнальное значение нашей речи, которая ориентирует нас в окружающей действительности. Жизненная практика вырабатывает веру в реальную силу нашей речи и в несомненную продуктивность межличностного и социального общения, хотя это отнюдь не значит, что в семантическом поле речи не имеется своих специфических «игр», правила которых также познаются в процессе пользования, языковыми средствами общения.

Можно говорить о том, что символическая природа слова органическим образом связана с механизмами веры, так как за специфическим сочетанием звуковых или графических символов вера утверждает наличие определенного образа в виде конкретного предмета, действия или явления, с которыми субъект может реально взаимодействовать. Именно поэтому вера как составляющая гипноза, а во многих случаях и служащая его предпосылкой, подробно рассматривается в данной главе.

Межличностное общение, как весьма динамичный и нередко многоплановый процесс, как правило, протекает в дефиците времени с использованием специфических способностей человека к мало осознанному, но часто адекватному пониманию (А. И. Зелтенко, 1996). Этими способностями являются интуиция и совесть. Именно подсознательная ответственность — совесть — делает интуицию не только средством оценки воспринимаемой информации, способом отражения действительности, но и своеобразным «компасом», позволяющим определять направление движения, мгновенно отвечать не только на вопрос «Что происходит?», но и на вопрос «Что (нужно) делать?».

Учитывая социальную важность данного аспекта общения, мы посчитали необходимым в данной главе поместить материалы, представляющие некоторые новые взгляды на сущность психического образования, стимулирующего чувство ответственности личности по отношению к социуму, к которому она принадлежит.

Заключается настоящая глава материалами, непосредственно характеризующими системообразующую функцию гипноза в коммуникационной сфере общества. Однако межличностные и общественные информационные взаимоотношения человека в ходе исторического развития стали настолько многообразными, что по существу оказались связанными со всеми аспектами его психической деятельности. Именно поэтому материалы, освещающие коммуникационную деятельность Homo sapiens, вышли далеко за рамки данной главы, так как по своему существу оказались причастными ко всей проблеме системообразующей роли гипноза в осуществлении функциональных возможностей психики, и будут еще неоднократно затрагиваться в последующих разделах книги. Такого рода положение выглядит естественным: еще Б. Г. Ананьев подчеркивал, что общение с первых дней рождения становится для человека основной формой его жизнедеятельности.


Внушение — изначальный атрибут слова

Слова — как знаки идей — приобрели власть над людьми.

В. В. Налимов

Мир — разная степень слова.

Ю. М. Федоров


Широко известной книге К. И. Платонова «Слово как физиологический и лечебный фактор» (1930), переизданной в 1957 и 1962 гг., переведенной на английский и испанский языки и составившей эпоху в развитии отечественной гипнологии, исполнилось более семидесяти лет. Этой фундаментальной работой к огромной целебной роли слова автор сумел привлечь внимание не только врачей всех специальностей, но и широкой общественности в целом, показав консолидирующую функцию психотерапии в общем комплексе лечебных методов.

Обобщенные в данной книге экспериментальные и клинические материалы существенным образом обогатили теоретическую базу гипнологии и неопровержимо свидетельствуют о том, что словесные раздражители в силу своей исключительной физиологической и социальной значимости занимают в системе высшей нервной деятельности человека совершенно особое место. Было показано, что слово отражает, заменяет и обобщает смысловое значение конкретных раздражителей внешней и внутренней среды и, вместе с тем, является важным средством купирования болезненных процессов.

В плане физиологического и лечебного действия слова К. И. Платонов большое значение придавал его смысловому содержанию, семантике. Ссылаясь на указанную И. П. Павловым «многообъемлемость слова»[145], он отмечал, что «для второй сигнальной системы понятие силы раздражителя, в конечном счете, определяется социальной (смысловой) значимостью слова, создавшейся в условиях прошлого жизненного опыта данного человека»[146]. При этом подчеркивалось, что сложное смысловое и обобщающее значение слова составляет его качественное отличие не только как специфического условного раздражителя второй сигнальной системы, но и как основной структурной единицы языка.

С физиологической же точки зрения К. И. Платонов отмечал особую действенность слова в его исключительной способности «производить тормозные эффекты в центральной нервной системе». И здесь он вновь подкреплял свое положение высказыванием И. П. Павлова о том, что «вторая сигнальная система воздействует на первую сигнальную систему и на подкорку, во-первых, своим торможением, которое у нее так развито и которое отсутствует или почти отсутствует в подкорке (и которое меньше развито, надо думать, в первой сигнальной системе); во-вторых, она действует и своей положительной деятельностью — законом индукции»[147].

Вместе с тем значение данной книги К. И. Платонова выходило далеко за пределы практической медицины, так как непосредственно затрагивало теоретические проблемы формулирования и реализации жизненных смыслов человека, создания культурных и социальных систем, осуществляющих психотерапевтическую защиту общества в целом. Представленные в ней материалы указывали также на большую важность психогигиенических и психопрофилактических аспектов в использовании слова в средствах массовой коммуникации (СМИ).

Можно говорить о том, что идеи К. И. Платонова о созидающих аспектах слова, вынесенные им в свое время на суд общественности, оказались весьма своевременными, были встречены исследователями и общественностью с глубоким пониманием и, что самое главное, послужили стимулом для дальнейших разработок «проблемы слова» как в медицинских, так и в других областях знаний.

Развитие исследовательских идей, раскрытых в книге К. И. Платонова, в мировой гипнологии и психотерапии происходило в двух направлениях.

Первое из них — теоретическое — включало изучение тонких психофизиологических характеристик гипногенных и лечебных функций слова, а также возможностей целенаправленных манипуляций действенностью слова в современных СМИ.

Второе направление — клинико-экспериментальное — проявилось в формировании новых методов и видов психотерапии и по масштабности соответствующих разработок оказалось значительно богаче первого.

Также новым исследованием, существенно расширяющим наши представления о превращении сигналов в знаки естественного языка — слова, — является культурно-семиотическая концепция происхождения человека В. М. Розина, рассмотренная нами выше. Формирование гипнотизирующих свойств слова, речи данная концепция связывает с проявлениями так называемого «парадоксального поведения» ранних форм человека в опасных ситуациях[148].

Следует отметить, что упомянутое выше «парадоксальное поведение» («временное помешательство»), являющееся не чем иным, как первичным гипнозом, в котором внушенные стимулы действуют сильнее реальных, полностью соответствует тому своеобразному виду реактивности раннего человека, которое американский культуролог Джон Пфейфер назвал «сумеречным мышлением». Автор считал, что это состояние играло чрезвычайно важную роль в эволюционных процессах, которые требовали групповых видов деятельности доисторического человека, и что оно не потеряло своего системообразующего значения до настоящего времени.

Надо полагать, что какие-то остаточные формы состояний «сумеречного мышления» образуют сегодня психические предпосылки нормального словесного общения, способствуя функционированию процессов воображения индивидуума, построению его многомерной сферы виртуальной реальности. Это произошло потому, что, будучи специфическим сигналом, часто противоречащим реальным воздействиям, слово для того, чтобы получить в психике доминирующий статус, должно было приобрести свойство суггестивности. Это значит, что восприятие слова должно вызывать в центральной нервной системе определенную степень торможения, подавляющего воздействие реальных раздражителей и образующего некую «зеленую улицу» для восприятия и переработки «искусственных сигналов».

Таким образом, внушение становится основой межличностного и группового общения. На эту особенность человеческой речи впервые указал известный отечественный философ и социальный психолог Б. Ф. Поршнев. «Внушение в широком смысле, — писал он, — поистине универсально в человеческих психических отношениях. Оно тождественно пониманию смысла слов и речи: всякое слово, произнесенное на знакомом языке, это такое слово, которое неотвратимо вызывает определенное представление. Отчетливое представление становится мотивом действия, и чем оно отчетливее, тем неудержимее воля совершить это действие. Понятое слово и внушенное представление — это одно и то же (выделено автором — Л. Г.). Следовательно, можно сказать, что всякая речь, обращенная к другому или другим, есть внушение»[149].

Кроме того, в ходе эволюционного процесса слово все больше «обрастает смыслом», постижение которого требует уже специального времени и все более полного отвлечения от окружающих воздействий, что может быть реализовано лишь в условиях доминирования речевых сигналов. Наконец, словесное воздействие не обязательно предполагает немедленную ответную реакцию субъекта, но во многих случаях бывает рассчитано на определенный эффект в отстоящем периоде. Следовательно, и в этих случаях суггестивно-доминантное действие слова приобретает главенствующее значение. Сформированная словесным раздражением доминанта, нередко поддерживающаяся довольно длительное время, способствует формированию адекватной ответной реакции индивидуума в отстстоящем периоде, формирует необходимый функциональный фон для выработки соответствующего алгоритма поведения.

В соответствии с данной концепцией, каждое воспринимаемое слово непроизвольным образом формирует у человека легкое трансовое состояние и только в этом случае оно становится «полноценным» раздражителем, получающим доступ к соответствующей переработке. В противном случае оно проходит как банальный шум.

Да простят мне все лингвисты и информациологи вместе взятые, но на этом основании я берусь утверждать, что слово само по себе является для нервной системы человека своеобразным наркотиком, вызывающим ощутимый эмоциональный «кайф». Жизнь представляет нам множество примеров того, что слово обладает исходным гипнотизирующим, «чарующим» действием независимо от того, в каком семантическом аспекте оно используется в данной коммуникации. Бесспорно, первое место в этом отношении принадлежит поэзии. Многочасовое «говорение» и слушание во все времена служило и служит источником невыразимого удовольствия для близких подружек. Слушание сказок — незабываемый атрибут нашего детства, с не меньшим удовольствием слушают и рассказывают житейские истории взрослые.

Некоторые исследовательские упущения отечественной психолингвистики в области суггестологии в настоящее время успешно восполняются оперативными работами по изучению действенности слова в различных видах СМИ. Проблемы использования в них суггестивных методов и психотехнологий НЛП подробно обсуждаются в других разделах. Масштабным продолжением терапевтического направления, обозначенного книгой К. И. Платонова, следует считать и создание новых психотехнологий, предназначенных для коррекции здоровья человека. Особая роль здесь принадлежит американскому гипнологу Милтону Эриксону, который не только усовершенствовал классические методы словесного гипноза, но и разработал немало новых, самобытных техник гипнотизирования. В частности, Эриксон прямое словесное внушение в состоянии транса начал дополнять, а то и просто заменять рассказами соответствующих обучающих историй, несущих в себе конкретный дидактический смысл. При этом он считал, что в связи с образованием раппорта между терапевтом и пациентом, сферы бессознательного того и другого наиболее полно реагируют друг на друга, осуществляя так называемый «позитивный перенос». «Если читать эти истории в бодрствующем состоянии, — отмечал гипнолог, — то их можно просто отбросить как "стандартные", "банальные" или "занятные, но не просвещающие". Иное дело гипнотическое состояние, — продолжал автор, — в котором все, что говорит терапевт, будь то одно слово или рассказ, повышается в своем значении, и в котором может быть вызвано мини-сатори: в Дзене этим словом называется просветление»[150].

Новый, значительно более совершенный уровень психотерапевтической коммуникации посредством слова был разработан в начале 1970-х тт. Джоном Гриндером и Ричардом Бэндлером под названием нейролингвистического программирования (НЛП). В основу своего метода авторы положили формализованные модели терапевтических подходов Милтона Эриксона и двух других выдающихся психотерапевтов — Вирджинии Сатир и Фрица Перлза. Психорегуляция методами НЛП весьма широко использует разноплановую работу с образами и воображением субъекта. Однако сам факт присутствия в названии разработанного метода термина «лингвистическое программирование» указывает на то, что в коррекции состояния и поведения человека он использует процессы языковой, словесной коммуникации.

В частности, словесное описание используется здесь для характеристики индивидуальных моделей сенсорного опыта личности и тех способов, посредством которых этот приобретаемый опыт субъективно кодируется. Исключительно важное значение приобретает языковая коммуникация между психотехнологом и пациентом при постановке последнему задач по реконструкции индивидуальных моделей субъективного опыта посредством специальных образных манипуляций и описанием полученных результатов такого рода работы.

Особо же здесь следует отметить то обстоятельство, что в комплексе методов НЛП сформировалось отдельное направление психокоррекции, которое оперирует уже исключительно языковыми средствами воздействия на пациента. Речь идет о разработке «Терапевтических метафор» Дэвида Гордона, которая в значительной степени продолжает традицию гипносеансов обучающих рассказов Эриксона, но выделяет этот аспект НЛП в самостоятельный лечебный прием

Несомненно, что Д. Гордон признавал положение о том, что «гипноз — сам по себе — является мощным метафорическим состоянием», а описываемые симптомы и жалобы больного — ничто иное как «метафоры, которые содержат историю о "реальной проблеме", и что задача психотерапевта заключается в том, чтобы "выстроить метафоры таким образом, чтобы они содержали в себе указания на возможность решения проблемы субъекта"»[151]. Эта концепция, в общем, развивала важное положение Эриксона о том, что системы веры человека — это метафоры, что человек действует и реагирует на мир метафорически. Чтобы расширить для человека возможности выбора, требуется метафорический подход.

Метафора в модификации системы НЛП, разработанной Дэвидом Гордоном, становится высоко действенным терапевтическим инструментом, осуществляющим эффективное обучение и коррекцию поведения субъекта. Он исходил из того факта, что шаманы, жрецы, проповедники, философы всегда интуитивно осознавали и использовали изначальную мощь слова в виде соответствующих символов и метафор. Как проповеди великих основателей религий — Будды, Христа, Магомета, так и известные философские аллегории Платона, Вольтера и т. п. передавали истинный смысл в метафорической и символической форме.

Принято считать, что если какая-либо житейская история сообщается человеку с целью дать совет или проинструктировать его в связи с возникшей проблемой, то эта история становится для слушателя метафорой, то есть новеллистическим способом представления поучения. При этом в коммуникационной функции метафоры усматривается ее многогранная моделирующая роль: метафора не только формирует представление об объекте, она также суггестивно предопределяет способ и стиль мышления о нем. Публикация Д. Гордона содержит описание разработанного им комплекса психотехнологий, позволяющих формулировать и эффективно использовать множество лечебных метафор.

Следует обратить особое внимание на то обстоятельство, что психотерапевтическое решение проблемы здоровья пациента не так уж редко бывает связано с его поиском общего смысла своей жизни или же с выявлением смысловых ценностей отдельных ее аспектов. И надо сказать, что вопросы смысловой нагруженности, семантики слова, посредством которого формулируются важные жизненные смыслы человека, с достаточной четкостью намечались уже в упоминаемой работе К. И. Платонова.

К сожалению, с течением времени озабоченность современного человека образованием «экзистенциального вакуума» в своей жизни появляется все чаще: похоже, с ростом сознания, расширения познавательных границ индивидуум начинает понимать конечную бессмыслицу «земной суеты», теряет к ней интерес и невольно переключается на различного рода стимуляторы «жизненного тонуса».

В данном случае обычных «терапевтических метафор» для лечебного эффекта уже бывает недостаточно и психотерапевту приходится обращаться за помощью к логотерапии — психокоррекционной системе, разработанной в 50-е гг. прошлого столетия выдающимся австрийским психиатром Виктором Франклом. Несмотря на то, что данный вид терапии возник несколько раньше НЛП, по своей содержательной сути он, безусловно, представляет собой некий завершающий, «конечный» этап любого психотерапевтического вмешательства, так как касается мировоззренческой рефлексии личности, ее философских взглядов на проблемы бытия, деструкция которых может быть причиной ослабления жизненного тонуса, а следовательно, и различных болезненных нарушений.

На первый взгляд кажется, что метод Франкла не имеет непосредственного отношения к классическому гипнозу, с которым имеет дело практическая медицина. Однако, если учесть замечание психотехнологов НЛП, что обучение и гипноз это всего лишь два разных слова, обозначающих одно и то же, вышеуказанное сомнение исчезает: логотерапия по своей сути есть лишь разновидность «терапевтических метафор», но оперирующих «поучительными теориями» философского плана, объясняющими высший смысл человеческой жизни.

Созданная Франклом теория логотерапии и экзистенциального анализа представляет собой сложную систему философских, психологических и медицинских воззрений на природу и сущность человека, механизмы развития личности в норме и патологии и способы коррекции аномалий в развитии личности. В своем общем виде эта теория включает три основные части: учение о стремлении к смыслу, учение о смысле жизни и учение о свободе воли.

Стремление к поиску и реализации человеком смысла своей жизни Франкл рассматривает как врожденную мотивационную тенденцию, присущую всем людям и являющуюся основным двигателем поведения и развития личности. Именно поэтому человек стремится обрести смысл и ощущает фрустрацию или вакуум, если это стремление остается нереализованным.

Исследуя смысловые универсалии, кристаллизовавшиеся в результате обобщения типичных ситуаций, с которыми обществу или человечеству пришлось сталкиваться в истории, автор формулирует жизненные критерии, которые могут составлять смысл жизни. Франкл полагает, что основой смысла жизни не может быть наслаждение, стремление к счастью, борьба за существование, ибо они лишь внутренние состояния субъекта, по отношению к которым смысл жизни представляется самостоятельной категорией.

С этих же позиций определяются и пути, посредством которых человек может делать свою жизнь осмысленной: во-первых, с помощью того, что мы даем жизни (в смысле нашей творческой работы), во-вторых, с помощью того, что мы берем от мира (в смысле переживания ценностей), и, в-третьих, посредством позиции, которую мы занимаем по отношению к судьбе, которую мы не в состоянии изменить. Соответственно этому членению, выделяются три группы ценностей: ценности творчества, ценности переживания и ценности отношения[152].

Приоритет принадлежит ценностям творчества, основным путем реализации которых является труд. Ценности творчества являются наиболее естественными, важными и необходимыми.

Из числа ценностей переживания Франкл наибольшее значение придает любви, которая обладает жизнеутверждающим потенциалом. Вместе с тем, и любовь не является необходимым условием или наилучшим вариантом осмысленности жизни, так как без нее человек может также осмысленным образом сформировать свою жизнь.

К ценностям отношений человек обращается всякий раз, когда сталкивается с факторами, ограничивающими его жизненные возможности. Именно реакция человека на ограничение его возможностей открывает для него принципиально новый вид ценностей, которые относятся к разряду высших ценностей. Франкл считает, что пока список категории ценностей может пополняться ценностями отношения, человеческое существование по своей сути никогда не может быть бессмысленным. Живущий в ответе за реализацию ценностей до последнего момента своего существования.

Возвращаясь к тезису Франкла о свободе воли, следует отметить, что основной тезис в его понимании свободы воли раскрывает утверждение, что человек свободен найти и реализовать смысл жизни, даже если его свобода заметно ограничена объективными обстоятельствами.

Вопрос о том, как человек находит свой смысл, является ключевым для практики логотерапии. В этом отношении Франкл постоянно подчеркивает, что смыслы не изобретаются, не создаются самим индивидом; их нужно искать непосредственно в жизни и находить.

Собственно психотерапевтический аспект логотерапии Франкла включает специфическую и неспецифическую сферы ее применения. Специфическая сфера представлена ноогенными неврозами, порожденными утратой смысла жизни, и в этих случаях используется методика Сократического диалога, позволяющего подтолкнуть пациента к открытию им для себя адекватного смысла. Неспецифическая сфера логотерапии, описанная им в работе «Теория и терапия неврозов», использует техники парадоксальной интенции и дерефлексии, основанные на фундаментальных онтологических характеристиках человека: способности к самоотстранению и к самотрансценденции.

Проблема возможностей логотерапии и ее более общих аспектов — формирования жизненных смыслов человека — исследовалась в отдельной работе российского философа В. В. Налимова. Он считал, что все наши личные, социальные и мировоззренческие неурядицы (в том числе, в науке и в философском осмыслении мира) связаны с неполной открытостью для нас семантического вакуума, из которого посредством семантических фильтров человеческий разум черпает определенные смыслы. Автор полагал, что смыслы, заложенные в определенной культуре, могут стареть и «тогда порожденные ею потребности теряют свое терапевтическое действие и возникает удручающая, губительная скука». Психический дискомфорт в данном случае наступает не потому, что человек не удовлетворяет свои потребности, а потому, что сами эти потребности перестают его удовлетворять. Стареющая культура не позволяет человеку понимать себя, он теряет своих духовных наставников, а с ними и традиционные смыслы жизни. Рациональный и иррациональный аспекты Бытия оказываются патологически расщепленными, и такого рода стагнация сопровождается ростом невротической депрессивности и агрессивности. В. В. Налимов считает, что, находясь на изломе культуры, мы должны думать о ее серьезной модификации и наполнении новыми смыслами. Культура должна стать радикально иной, но в то же время «построенной на базисе тех фундаментальных представлений, которые нам достались от прошлого и отнюдь не только европейского»[153].

И в этом поиске смыслов, несомненно, важнейшая роль принадлежит слову с его вечно созидающими свойствами: сигнальными, смысловыми, суггестивными. Именно современное слово ляжет в основу психологических конструкций тех семантических фильтров, которые, будем надеяться, в очередной раз позволят выделить из смыслового хаоса новый спасительный для человечества вид культуры, сформулировать его ценностное содержание.


Информациология гипноза

Все науки представляют собой ветви единого автокорреляционного дерева, которое называется информацией.

И. И. Юзвишин


Современная наука характеризуется преобладанием тенденции рассматривать и анализировать явления реальной действительности не изолированно, а в их общей информационной взаимосвязи, затрагивающей фундаментальные положения многих теоретических дисциплин. Информационный подход в научных исследованиях уже располагает определенным историческим опытом и важными практическими результатами. Сорок лет тому назад видный французский исследователь в области информационных систем А. Моль очень высоко оценил значение этой новой области человеческих знаний: «…Как и всякая теория при своем возникновении, — писал он, — теория информации ставит перед собой только задачи систематизации, в которых основной упор делается на выявление внутренних связей, а не на установление соответствия с другими теориями, огромное число опытов и результатов, которые теория информации позволяет объединить в логической перспективе, заставляют отделить ее от произвольных научных систем»[154].

В настоящее время осуществляется интегрированный информационный подход к дифференцированным наукам, в результате которого складывается новая теоретическая дисциплина большой практической значимости — информациология. Как единая теория, созданная на целостной фундаментальной информационной основе, информациология исследует весь спектр проблем фундаментальных наук, со своих собственных позиций использует для описания явлений действительности собственный метаязык.

Эта теория исходит из того, что информация, являясь фундаментальной первоосновой и всеобщим свойством Вселенной, формирует уровень взаимосвязей, который дает возможность исследовать явления, события и факты природы с единой информационной точки зрения. Именно такой подход в исследованиях позволяет выявить первопричины процессов и явлений. «Принцип информационного подхода заключается в том, — отмечает И. И. Юзвишин, — что сначала производится анализ и синтез не свойств вещей, предметов или их элементов, а отношений внутри них и их отношений с внешним окружающим миром»[155].

Информациология родилась на стыке фундаментальных наук, и ее актуальная задача — исследовать взаимоотношения явлений окружающего мира и с позиций информационной математики определить их символические коды, а в конечном результате — расшифровать первичный, базовый код Вселенной.

Не отрицая влияния установленных наукой физических полей и действующих в них фундаментальных сил (электромагнитных, сильных, слабых и гравитационных), эта наука вводит понятия информационного поля и действующих в нем информационных сил, которые образуют сущность вышеназванных фундаментальных сил. Именно это обстоятельство позволяет информациологии выступать в качестве основополагающего теоретического базиса, интегрирующего в себе важнейшие достижения многообразного спектра научных знаний.

Информациологический анализ таких феноменальных явлений, как внушение и гипноз, представляется весьма продуктивным потому, что он обращается к филогенетическим истокам межиндивидуальной и групповой связи людей. Очевидно, что исследование сущности внушаемости как генетически обусловленного свойства психики, берущего начало с рефлексов подражания животных, должно предшествовать процессу обсуждения гипноза, так как первое служит основой второго. При этом надо признать, что психологический термин «внушение» имеет тесную семантическую связь с информационным понятием «сообщение».

С информационной точки зрения сообщение — это набор элементов восприятия, несущих в себе определенный смысл для воспринимающего субъекта. Сообщение остается таковым до тех пор, пока оно несет информацию об окружающем субъекта внешнем мире. Внушением сообщение становится в тех случаях, когда оно изменяет состояние и реактивные характеристики самого приемника информации. Вместе с тем, сообщений, которые бы совершенно не воздействовали на состояние принимающего их индивидуума нет и быть не может в связи со спецификой действия информации; речь может идти лишь о степени воздействия информационного стимула на субъект.

Теория информациологии рассматривает реакцию на информационное воздействие в качестве изначального свойства любой информационной системы. Для того чтобы полнее осознать сущность суггестии, необходимо понять, какие дополнительные характеристики появляются у обычного сообщения, которые делают его внушением. Информационным считается процесс, возникающий в результате взаимодействия двух или больше носителей информации. Результат такого взаимодействия систем зависит от их информационных сил, выражающихся уровнем возбуждения систем, заключенных в них качеств движения, определяющих их информационную емкость. В соответствии с проявлением закона информационного равновесия в природе система, обладающая большей информационной силой (более возбужденная) будет, воздействовать на систему менее активную, продуцируя в ней определенные резонансные явления. Понятно, что этот процесс всегда носит односторонний характер и не имеет иных решений.

С этой точки зрения днем, когда человек бодрствует и находится в состоянии рабочего возбуждения, молекулы его внутренней биохимической среды организма в это время также обладают большей кинетической энергией, лучше организованы и функционируют по высокоупорядоченному алгоритму. В этом случае, по выражению И. И. Юзвишина, в организме реализуется суперинформационный процесс с высокой степенью порядка, в связи с чем энтропия человека, как сложнейшей системы, значительно уменьшается, а информационная сила увеличивается. Бодрствующий человек сам становится высоко действенной структурой в едином информационном пространстве Вселенной. Понятно, что сила этой структуры будет в значительной степени обусловлена интенсивностью бодрствования.

Падение психической активности человека снижает его степень информационной упорядоченности, а ослабление функциональных связей клеточно-молекулярных структур организма приводит к тому, что высокая алгоритмизация быстродействующих микродинамических процессов сменяется его деалгоритмизацией. Энтропия человека, находящегося в дремотном состоянии, а тем более спящего, существенно возрастает, а информационная сила — снижается до пороговых величин.

Как мы видим, с ростом интенсивности бодрствования индивидуума повышается его статус в качестве генератора суггестий и, наоборот, при снижении психической активности он постепенно превращается в приемник внушений. Именно эта закономерность реализуется в процессе постепенной трансформации простого сообщения в суггестию. Следует при этом заметить, что параметр значимости информации входит составной частью в понятие информационной силы системы.

Существенно важно, что внушение — не просто веское сообщение, согласующееся с логикой данной проблемной ситуации, но стимуляция, наделенная доминантными свойствами, придающими ее действию директивный, неотвратимый характер. Именно по этой причине внушенные установки и действия реализуются как бы вне сферы влияния собственной воли субъекта и его сознательного выбора, и часто не сообразуются с требованиями складывающихся обстоятельств, а не редко и противоречат им. Именно такого рода внушения формируются в гипноидных фазах, именуемых парадоксальными.

Если проанализировать особенности реализации коммуникационных процессов в малых и больших группах, нетрудно заметить, что отмеченное выше главное условие формирования внушаемости хорошо освоено реей многообразной практикой человеческого общения. Во всех случаях, когда сообщение делается в форме внушения, субъект информационного воздействия (докладчик, педагог, артист, просто темпераментный полемист) приводит себя в состояние сильного возбуждения, одновременно стараясь максимально снизить активность объекта информационного воздействия (слушателей, учащихся, публики, оппонента в споре и т. п.).

В зависимости от силы влияния информационного поля и особенностей воспринимающих систем субъекта, использующего эти воздействия, соответствующий суггестивный эффект может проявиться с различной степенью интенсивности, начиная с формирования бессознательного положительного отношения к содержанию внушения, вплоть до решительного, активного действия по его реализации.

С позиций теории информации внушаемость как «индивидуальная податливость субъекта внушению» (В. В. Иванов) рассматривается в качестве одного из глобальных психологических качеств личности, весьма изменчиво выражающегося в различных обстоятельствах и по отношению к разным формам воздействия. Общие закономерности, характерные для любых форм внушаемости, проявляются в следующем:

— она имеет место исключительно в коммуникационных процессах;

— всегда является процессуальной формой психического реагирования, то есть формой деятельности;

— характеризуется изменением функционального состояния (от психического до физического уровней);

— всегда включает в себя три неразрывно связанных компонента реализации информационного процесса: селективности, переработки и реализации.

При этом вся внушенная деятельность или ее этапы могут приобретать различную степень осознанности[156].

Таким образом, суггестивность как способность индивидуума формировать доминантный психофизиологический отклик на воспринятую информацию рассматривается как приобретенное в филогенезе качество. Наряду с этим в психологии давно установилось понятие «контрвнушаемости» как психологической устойчивости к действию внушений (Б. Ф. Поршнев, 1966; Г. Лозанов, 1970; В, Н. Куликов, 1974). По своему происхождению это личностное‘качество является вторичным по отношению к внушаемости. Его механизм формируется прижизненно в процессе общего развития индивидуума под влиянием условий воспитания. Контрвнушаемость вторична в том смысле, что она образуется в результате частичного торможения врожденных механизмов внушаемости, иными словами, — вследствие выработки своеобразного условного рефлекса на подавление явлений суггестии. Этому может способствовать частое неподкрепление информационных стимулов или же отрицательное отношение к ним в целом по каким-либо иным причинам. О непрочности, нефундаментальности контрсуггестии у человека свидетельствует тот факт, что ее проявление бывает неодинаковым в зависимости от воздействующих источников информации и обстоятельств им сопутствующим (В. Н. Куликов).

Если внушение связано с реакцией психики на внешнюю стимуляцию, то гипнотическое состояние формируется в результате взаимодействия информационных систем внутри самого организма, его мозга. Информациологический анализ человека впервые предпринял Н. М. Амосов, сформулировав важнейшие его характеристики как информационного образования. Согласно определению Амосова, «человек — это самообучающаяся и самонастраивающаяся система, способная воспринимать внешние воздействия, выделять из них информацию, перерабатывать ее с формированием многочисленных этажных моделей». Его программы очень сложны и обеспечивают возможность самонастройки, обучения и самосовершенствования[157].

Будучи логическим продолжением процесса внушения, гипнотизирование производится с целью снижения уровня психической активности субъекта до той степени, которая бы обеспечивала приемлемую реализацию последующих суггестий.

Среди впечатляющего множества программ психики человека имеется базовая комплексная программа, ответственная за функциональные состояния самой системы, уровни проявления активности нервных центров в условиях реализации той или иной деятельности. Безотносительно к важной, имеющей самостоятельное значение энергетизирующей программе эмоций, эта базовая программа управляет «внечувственными» уровнями бодрствования, как проявление своеобразной интенсивности бытия.

На общей шкале уровней бодрствования различают четыре степени психической активности: высший уровень напряжения, активное бодрствование, спокойное бодрствование и сон. В гипнологии на всех этапах ее развития в целях повышения эффективности психотерапии большое внимание уделялось исследованию градаций глубины внушенного сна. Так, В. М. Бехтерев различал три стадии гипноза, которые сказываются на реализации суггестий. Е. С. Катков подразделил каждую из этих стадий на три степени, выделив таким образом 9 степеней внушенного сна. Некоторые авторы различают и больше градаций гипнотического состояния, но это вряд ли дает какие-либо преимущества в практической работе.

Таким образом, первоначальное внушение позволяет снизить общий уровень бодрствования человека и тем самым существенно повысить его пластичность как информационной системы. Практика показывает, что возрастание энтропии психики в гипнозе значительно ослабляет функциональные связи между программами, что позволяет проводить коррекционную и реабилитационную работу с несколькими программами одновременно или с одной из них в отдельности. Это, однако, не значит, что можно не считаться с функциональным согласованием различных типов программ между собой.

Низкая степень информационной упорядоченности, которой характеризуется гипнотическое состояние, фактически превращает мозг в высокочувствительную к информационным стимулам моделирующую систему. Важнейшая особенность формируемых таким образом моделей состоит в том, что их функциональная активность, запрограммированная на определенный срок, может эффективно действовать в условиях восприятия противоречивых сигналов.

С информациологической точки зрения первоначальное внушение формирует первичное гипнотическое состояние, представляющее собой некую функциональную предпосылку для всех последующих информационных действий, которые будут проводиться в этих условиях. В свою очередь, важнейшие пластические свойства первичного гипнотического состояния определяются двумя особенностями:

— выключением из процессов психического самопрограммирования функции «Я» субъекта и замещением этого информационного образования филогенетически более древней метапрограммой «инстинктивного послушания», которая фактически всегда активируется внушающим;

— общим ослаблением функциональных связей между психическими программами субъекта в условиях роста энтропии психики в первичном гипнозе.

В этих условиях каждое активное информационное воздействие приобретает особую силу по отношению к релаксированным и несколько разобщенным психическим программам личности. Именно это обстоятельство позволяет осуществлять избирательные действия по отношению к одной или нескольким системам, в то время как все остальные находятся в режиме саморегуляции.

Известный исследователь программного управления психикой Джон Лилли характеризует эту работу как достаточно разнообразную: «В процессе управления программ из памяти в определенных пределах могут быть осуществлены желаемые подавления, поправки, добавки и новые построения…их можно перевести в сознательное состояние и уже отсюда ослабить, модифицировать, или изменить по желанию. Могут быть извлечены из глубины подсознания некоторые виды программ, подчиненные противоречивым метапрограммам. Это означает, что в отношении уже существующих программ и метапрограмм приказы ослабить, изменить или заместить программу действуют как программа, которую можно назвать антитезисной»[158].

Информационное воздействие по коррекции программ личности в гипнотическом состоянии представляет собой уже вторичное внушение, касающееся непосредственно лишь функций конкретных систем на заданный период времени. В непосредственной работе по коррекции личностных программ, широко практикуемой не только гипнотерапией, но и методами нейролингвистического программирования (НЛП), выявилось, что необратимое разрушение некоторых программ с дефектами функционирования, осложняющее самочувствие субъекта, может вносить новые, еще более весомые проблемы в его жизнь. Именно поэтому в терапевтической психотехнологии появилось понятие «экологии программирования», предусматривающее необходимость многостороннего анализа последствий информационных вмешательств в действующие программы личности. Особую осторожность рекомендуется проявлять при тех психологических операциях, которые, удаляя дефектные программы, ничего не оставляют субъекту взамен и тем самым формируют своеобразные состояния фрустрации.

Известно, что информационные процессы являются основой всех психологических и социальных явлений в обществе. В частности, фундаментальный принцип информационной симметрии и асимметрии, обеспечивающий реализацию процессов самоорганизации систем, весьма убедительно объясняет механизм повышения действенности внушения и гипноза в больших группах людей. Согласно проявлению закона информационного равновесия, индивидуум как информационная система, входя в группу себе подобных, всегда теряет собственную информационную силу, так как последняя должна расходоваться уже не только на внутреннюю работу системы, но и на образование внешних межсубъектных связей. Именно поэтому у индивида, входящего в группу всегда имеется рост энтропии психики и снижение информационной энергетики, в результате чего внушаемость и гипнабельность пациентов в составе группы всегда бывает выше, чем в индивидуальных сеансах. Более того, чем больше группа, в которую ситуативно входит субъект, тем более выраженная внушаемость у него развивается.

Многие исследователи считают, что это свойство психики унаследовано современным человеком от его далеких предков, для которых оно являлось важным системообразующим фактором. Выше уже говорилось, что американский этнограф Дж. Пфейфер это первичное гипноидное состояние называл «сумеречным мышлением».

Продолжая мысль о большой роли гипноидных состояний как системообразующего фактора в социальной жизни, стоит вспомнить и о французских гипнологах А. Бине и С. Фере, которые в свое время заметили: «Почти безусловно можно утверждать, что внушение творит все»[159]. Именно информационное взаимодействие объясняет многие «странные» проявления психологии масс, отмеченные еще французским социальным психологом Jle Бонном. Одним из них является тот факт, что некоторые наши свойства остаются скрытыми, пока мы в одиночестве, и заявляют о себе, когда мы оказываемся в компании себе подобных. Так каждый из нас, взятый в отдельности, в конечном счете, может быть разумным и сдержанным, но, попадая в группу, толпу, компанию приятелей, непроизвольно теряет привычный уровень критичности и легче идет на проявления сумасбродства.

Именно этот вопрос основательно исследовался в работах Г. Тарда, 3. Фрейда, С. Московичи и др., составивших научное направление, отнесенное к психологии масс. Интересно, что объяснение такого рода феноменов с позиций информациологии, изложенных выше, остается справедливым и для мира животных. Американский же исследователь информационных процессов в растительном мире Теренс Маккенна в своих рассуждениях о значении внушения в живой природе идет дальше рефлекса подражания животных. Он допускает, что в растительном мире некоторые химические вещества играют роль экзоферомонов — химических вестников, которые действуют таким образом, что определенный вид влияет на членов своего и иных видов. Некоторые из экзоферомонов, считает исследователь, таким образом позволяют какой-то малой группе индивидов влиять на общину, а то и на весь биом[160].

В настоящее время проблема внушаемости и гипнабельности существенно актуализируется, но отнюдь не потому, что эти психологические качества достаточно выражены и в коммуникативном облике современного человека. По этому поводу можно было бы особенно не беспокоиться: мы уже привыкли и приспособились к себе таким, какие мы есть и, в общем, смирились с этим обстоятельством. Большие сложности возникают потому, что на наш мозг, практически не изменившийся со времен появления Homo sapiens, в последние десятилетия обрушился совершенно не мыслимый по своей мощности поток информационной стимуляции. Средства массовой информации всех видов образовали глобальную информационную систему фантастического уровня. Это значит, что человеческое сознание уже попало в искусственно созданную им же самим ловушку и сегодня представляет собой все быстрее раскручивающуюся «белку в колесе». Более того, прогрессирующее развитие информационных психотехнологий ведет к тому, что эта «ловушка» с каждым днем «обустраивается» все более изощренными методами воздействия, на которые наш «стародавний» мозг не был рассчитан и потому оказался совершенно беззащитным по отношению к ним.

Количество способов информационного вмешательства в сферу сознания и особенно в область бессознательного психического растет с каждым днем: к богатейшим возможностям пресловутой техники «25-го кадра» добавились изощренные приемы нейролингвистического программирования, разработки алгоритмов осуществления компактной «свертки» информационных массивов в целях внедрения их в психику человека и механизмов их «разворачивания». В ряду этих и других крайне агрессивных методов непосредственно информационного воздействия осваивается использование новых нетрадиционных носителей информации (новых частот и сред), что значительно расширяет сферу информационного воздействия и делает ее необыкновенно насыщенной и плотной.

Очень много новых забот в этом плане принесет дальнейшее развитие мировой информационной сети Интернет, о чем уже неоднократно отмечалось в печати. Все перечисленные, а также менее значимые и основательные изменения, происходящие в сфере взаимоотношений человека с естественными, но еще в большей степени с искусственными информационными средами сводятся, в основном, к необходимости осмыслить и решить две кардинальные проблемы.

В настоящее время полностью определилась потребность в создании системы экологического контроля глобальной информационной среды человека, так как генетически обусловленные механизмы внушаемости и гипнабельности не смогут обеспечить ему возможность выжить в тех условиях, которые формируются современными средствами информационного воздействия, склонными как можно сильнее поражать наше воображение.

Сложившаяся в современном мире единая мировая информационная система незаметно освободила человечество от забот о своем «свободном развитии», и по существу этот процесс добровольно и «безвозмездно» инициируется некими олигархическими группами социопсихологов-программаторов, которые управляют банками данных информационной продукции, изготавливаемой специально для повседневного потребления народными массами. Естественно возникает вопрос: соответствует ли эта участь Homo sapiens многовековым созидательным усилиям филогенеза, даже если внушаемость и являлась важной составной частью этого процесса?


Вера как предпосылка гипноза

Не все верят в одно и то же, но каждый верит во что-нибудь.

П. Джонсон

…Если сколько-нибудь можешь веровать, все возможно верующему.

Мр. 9:23


В психотерапии не так уж редко бывают случаи, когда субъект оказывается негипнабельным и объясняет это тем, что он «не верит в гипноз». Хорошим утешением для психотерапевта при этих неудачах могут служить евангельские строки: «И не совершил (Иисус) там многих чудес по неверию их» (Мф. 13:58). Они подтверждают то обстоятельство, что вера обладает большей понуждающей силой, чем гипнотическое внушение и что последнее приобретает действенность только в том случае, если оно активизируется внутренним доверием индивидуума. Это обстоятельство чаще всего учитывается опытным гипнотерапевтом в лечебной практике, и он различными способами стремится повысить «веру в гипноз» у пациентов, поступающих к нему впервые.

Вместе с тем, сама теоретическая сторона проблемы взаимоотношения гипноза и веры разработана весьма слабо и в основном в связи с трудностями исследования последней. Дело в том, что полноценному изучению общепсихологического феномена веры в определенной мере всегда препятствовала вера религиозная. Всякий раз, когда в работе затрагивалось понятие веры, на первом плане неизбежно оказывалась монументальная проблема религиозной веры, и она заслоняла собой лишенную экспрессивных атрибутов, но фундаментальную по своей природе веру нерелигиозную.

Показательно здесь то обстоятельство, что до сих пор учебники психологии обходят молчанием это фундаментальное явление нашей душевной жизни, а сам термин «вера» представлен далеко не в каждом психологическом словаре.

В то же время о религиозной вере написано великое множество работ не только теологами различного толка, Но и представителями академической науки. Но поскольку религиозная вера с точки зрения своих психологических особенностей есть лишь частный случай феномена веры и представляет собой совершенно особый аспект духовной жизни, в данной работе ее касаться мы не будем.

Вера фундаментальное свойство самоорганизации сознания человека. Первичным видом веры следует считать убежденность в реальности окружающего мира, так как именно эта вера отражает и утверждает в нашем сознании тот исходный, простой и неустранимый факт, что каждый из нас представляет собой реальную часть проявленной жизни. Иными словами, признание объективности внешнего мира необходимым образом требует признания факта собственного существования в этом мире. И наиболее точным словесным выражением, означающим факт истинности личного бытия, является церковно-славянское речение: «Я есъм».

Другой неотъемлемой особенностью веры является ее постоянная нацеленность на будущее и какая-то, до конца еще не выявленная, органическая связь с грядущим. Можно лишь говорить о том, что вера является изначальным и непременным условием достижения будущего, так как формирует для этого необходимые психофизиологические предпосылки и в этом смысле представляет собой атрибут жизни. Именно поэтому, с какой бы стороны мы ни подошли к содержанию понятия веры, мы непременно сталкиваемся с ее центральной жизнетворящей ролью, которую очень точно передает знаменательная фраза: «Жить — значит верить в жизнь».

Своеобразный аналог этой мысли содержится в поэтических строках Максимилиана Волошина, подкупающих своей философской глубиной и точностью:

И человек не станет никогда
Иным, чем то, во что он страстно верит.

Известный русский философ Владимир Соловьев (1853–1900) усматривал несомненную конструктивную роль веры и в социальных процессах. Повседневные проявления личных убеждений он называл «подвигом веры», полагая, что именно «в нем вся сила человека». «Кто не способен на этот подвиг, — утверждал философ, — тот ничего не сделает и ничего не скажет человечеству… Творят жизнь люди веры»[161].

В настоящее время огромный жизненный потенциал, которым обладает феномен веры, может получить некоторое объяснение лишь с позиций энергоинформационных взаимоотношений в живых системах. С этой точки зрения личностная вера представляет собой некий концентратор энергии, способный сообщать субъективному образу, воплощающему объект веры, большую дополнительную активность, когда вера, включенная в предстоящее начинание, обеспечивает ему надежный успех. Действием целенаправленной психической установки энергетизированный верой образ формирует в пространственном поле канал, в котором устанавливаются предварительные связи с реальным объектом веры на информационном уровне. Именно эти биополевые связи предваряют и предуготавливают последующий психологический и физический контакты личности с объектом веры.

Аналогичным образом вера в объект, находящийся за пределами физической досягаемости, может обеспечить субъекту контакт с ним лишь на энергоинформационном уровне, не ограничиваемом расстоянием. В этом случае, не имея для суждений о предмете веры рациональных доводов, основанных на данных чувственной сферы, индивид использует интуитивное познание, формирующееся на уровне биополевых связей.

В чисто функциональном плане вера представляет собой способность психики человека повышать свою внутреннюю устойчивость за счет формирования более или менее длительно действующих «рабочих истин» в жизненных обстоятельствах с низкой информационной определенностью. «Рабочими истинами» мы называем сумму сведений о предметах и явлениях, которые оказываются пригодными для эффективного использования в практической жизни. Этот вид информации, как правило, создается на основе рационально-логических процессов мышления и существует в виде практических и естественнонаучных сведений, философских теорий. В тех случаях, когда основой веры становятся результаты исследований фактов реальной действительности, принято говорить о знании.

«Знание, — говорит Э. Фромм, — начинается с осознания обманчивости наших обычных чувственных восприятий в том смысле, что наше представление о физической реальности не соответствует истинной реальности и, главным образом, в том смысле, что большинство людей живут как бы в полусне, пребывая в неведении относительно того, что большая часть всего, что они почитают за истину, или считают самоочевидным, всего лишь иллюзия, порожденная суггестивным воздействием социальной среды, в которой они живут… Знать — значит проникнуть за поверхность явлений и, сохраняя критическую позицию, стремиться активно приближаться к истине»[162]. Наши знания по сути дела всегда являются «рабочими истинами», так как никогда не бывают окончательными и всегда содержат в себе большую или меньшую долю веры.

Наряду с рационально-логическим методом познания существует и другой — метод созерцания. Некоторые ученые (М. Вертгаймер, Ж. Адамар, Г. Рагг и др.) полагают, что такого рода исследовательский и творческий процесс имеет общие черты (как внешние, так и внутренние) с состоянием гипноза.

Большое значение этому методу в научном познании придавал, в частности, академик £. В. Раушенбах. Он различал два способа получения знаний: первый — основан на логике (источник дискурсивного знания), второй — интуитивно-образное познание. «Последним, — отмечал он, — обычно пренебрегают, оно считается уделом чудаков-поэтов, но я повторяю опять: очень глубокие истины получаются именно на этом древнем пути»[163].

Характерно, что знания, добытые собственной разумной деятельностью индивида, составляют лишь ничтожную часть той информации, которую он усваивает, овладевая богатством общечеловеческой культуры. Важно при этом, что все эти знания становятся личностно-приемлемым достоянием именно посредством веры в их истинность. С этой точки зрения можно говорить о том, что знания приобретают действенность только в том случае, если они приобретают статус веры.

Вера в некий объект без достаточного разумного основания превращается в иррациональную веру. Основания такой веры лежат глубже знания и мышления. Вера по отношению к ним выступает как факт первоначальный и потому сильнее их. Очень часто такого рода вера несет в себе некое глубинное жизнеорганизующее, психотерапевтическое предназначение.

Повседневный опыт свидетельствует, что, как и всякая психологическая функция, функция веры при определенных условиях может ослабевать, и тогда у данной личности развивается синдром неверия, отрицательным образом воздействующий на все аспекты жизнедеятельности организма. Примечательно, что человек при этом буквально «отламывается неверием» от жизни, как это очень точно сказано в Евангелии (Рим. 11:20).

В этом отношении весьма показательным является факт из биографии Льва Николаевича Толстого, подробно описанный в его дневнике. Речь идет о периоде жизни писателя, когда он задался целью найти разумное объяснение собственному земному существованию. Известно, что в течение некоторого времени эта проблема не могла быть им положительно решена и это обстоятельство повергло его в тяжелейший душевный кризис.

Огромная внутренняя работа, проделанная писателем, не привела к формированию разумных оснований жизни, но открыла некий новый конструктивный фактор, который непосредственно стимулирует человеческое желание жить — веру. В связи с этим в дневнике писатель отмечал, что кроме разумного знания, которое представлялось единственным объяснением осмысленности жизни, он пришел к признанию того, что «у всего живущего человечества есть еще какое-то другое знание, неразумное — вера, дающая возможность жить. Вся неразумность веры оставалась для меня та же, как и прежде, но я не мог не признать того, что она одна дает человечеству ответы на вопросы жизни и, вследствие того, возможность жить»[164].

С давних времен существовало великое множество различного рода народных средств, укрепляющих способность человека верить в свои внутренние жизненные силы и целебные свойства природных факторов. Это обстоятельство объясняется тем, что в процессе филогенетического развития человек лишился подавляющего большинства генетически закрепленных форм поведения — инстинктов. С. Н. Давиденков этот факт комментировал так: «У человека, кроме сосательного инстинкта новорожденного и полового инстинкта взрослого, нет, кажется, никаких других настоящих инстинктов»[165]. Животное наследование врожденных реакций у человека было замещено выраженной пластичностью его мозга, сверхбыстрой подвижностью нервных процессов, которые и обеспечили высокую способность к обучаемости.

Несомненно, что именно в процессе эволюции в качестве главного компенсаторного и адаптационного механизма, направленного на повышение надежности поведенческих стереотипов у человека начал формироваться психический аппарат веры.

По существу, «матрица веры» могла сформироваться только с развитием структуры левого полушария и его важнейшего функционального образования — системы речи. В своем наиболее элементарном проявлении роль веры состоит в том, чтобы словесным образом подтвердить реальное наличие определенного значимого факта в окружающей действительности (в собственном субъективном мире) или же, наоборот, усомниться в нем и даже отвергнуть как несуществующий.

В связи с этим вера обязательно основывается на предварительной оценочной операции, представляющей некоторый уровень анализа и обобщения жизненного опыта индивидуума, пусть даже на интуитивном уровне.

Логико-синтетические процессы, протекающие в речевых центрах левого полушария мозга, составляют филогенетически новый вид познания, принципиально отличающийся от более ранней формы чувственного познания, ведущая роль в котором принадлежит правому полушарию. Очень важно при этом, что деятельность механизма веры теснейшим образом связана с системой витальных эмоций, которые чувственно опосредуют ее дифференцировочную функцию, сообщая мощный энергетический заряд деятельности, сопряженной с верой, несущей положительную модальность.

Представление о том, что вера является атрибутом функции левого полушария, подтверждается и тем обстоятельством, что именно она моделирует личностное будущее. Н. Н. Брагина и Т. А. Доброхотова будущим называют «время до наступления реальности индивидуального времени человека», подчеркивая, в частности, его особенность: «При представленности будущего в сознании (необыкновенно действенном при включении аппарата веры — Л. Г.) это обстоятельство приобретает исключительную целесообразность и активный смысл. В случае известности будущего немыслимы произвольность, целенаправленность и действенность поведения человека»[166].

Таким образом, вера — это результат в различной степени опосредованного разумом внушения, она — продукт начальной, а затем — более высокой культуры.

Как всякое культурное приобретение, вера в принципе призвана регулировать (чаще всего затормаживать) те формы реакций, которые достались человеку от первобытных предков. И поскольку гипнабельность и внушаемость являются филогенетически более ранними качествами психики, с указанной точки зрения становится понятно, почему «неверие их» помешало Иисусу совершить чудеса: вера как бы санкционирует действенность внушения, а отсутствие веры — снижает его. Это правило применительно к любому лечебному воздействию: не только при помощи слова, но в определенной степени — даже химического вещества. Известно, что многие фармакопрепараты теряют свою эффективность при отсутствии веры в них.

Одновременно с формированием субъективной «матрицы веры» на протяжении веков складывалась обширная и многоаспектная система социально-биологической интенсификации и активизации самой веры как психического феномена средствами первобытной магии, а позже — религиозными культами.

Среди многих бед, подстерегающих человека будущего, таких как экологические и демографические кризисы, агрессивность крепнущей контркультуры, рост наркомании и пр., в полной мере актуализируется еще одна серьезнейшая проблема — теряемая человеком способность верить во что-либо, в том числе — в себя.

Наблюдающаяся в настоящее время супертехнизация и, в особенности суперкомпьютеризация общества, приводит к тому, что человек все больше перекладывает ответственность за планирование и осуществление деятельности на технику, тем самым все меньше пользуясь верой в себя и все сильнее проникаясь доверием к «сотрудничающим» с ним механизмам. В связи с этим уместно заметить, что функция психики, которая редко востребуется жизнью, ослабевает и со временем подвергается обратному развитию.

В свою очередь, ослабевающая вера в себя снижает человеческую жизнеспособность. Как утверждал видный российский философ И. А. Ильин, «вера всегда остается первичной силой человеческой жизни, — совершенно независимо от того, понимают это люди или нет»[167].

Существует и менее грозный вариант психического ущерба человека от грядущей замены «веры в себя» на «веру в машины». На него также указывал И. А. Ильин в завершение предыдущей мысли: «Есть некий духовный закон, владеющий человеческой жизнью; — говорил он, — согласно этому закону, человек сам постепенно уподобляется тому, во что он верит. Чем сильнее и цельнее его вера, тем явственнее и убедительнее обнаруживается этот закон»[168].

Фетишизируя машину, люди постепенно начинают перенимать ее свойства, невольно теряя свои с таким трудом обретенные в ходе эволюции гуманистические качества. Эта тема сама по себе достойна отдельного разговора, что же касается возможного снижения при этом качеств гипнабельности и внушаемости, то психотерапевтов здесь выручает та же самая машина: в настоящее время разрабатывается высокоэффективный компьютерный метод психофизиологического воздействия — супергипноз виртуальной реальности, речь о котором пойдет ниже.

Главное отличие этого метода от классического гипноза состоит в том, что сам процесс гипнотизирования и последующего программирования осуществляется не на основе активизации соответствующих ассоциаций, как это бывает при обычном словесном внушении, а прямым воздействием импульсации на сенсорные системы организма, формирующие нужную степень интенсивности измененных состояний психики. В данном случае гипнокоррекционная стимуляция производится не через систему словесных раздражителей, а формируется компьютерными программами в виде соответствующих полисенсорных (первосигнальных) воздействий. Именно эта часть процедуры гипнотизирования считается наиболее сложной методически и, кроме того, более или менее сознательно всегда «санкционируется» личностной системой веры.

Иными словами, гипноз в психическом пространстве виртуальной реальности, создаваемой компьютером, формируется не столько речевыми внушениями, сколько особой организацией реальной импульсации, подающейся на рецепторные аппараты организма и в этом отношении механизм программирования стоит ближе к действию галлюциногенов. Последнее же, как известно, практически не зависит от феномена веры, контролирующей лишь сферу тех культурных явлений, которые связаны с речью.

Таким образом, с разработкой технических средств виртуальной реальности, воздействующих на психофизиологическое состояние, появилась возможность введения в гипноз любого человека, изъявившего желание на проведение данной процедуры. И в этом случае эффект гипнотизирования не будет зависеть от личностной «веры в гипноз». Именно таким образом становится близкой к свершению — самая «радужная мечта» гипнотизеров всех времен — стопроцентная гипнабельность пациентов.


Совесть — эволюционно сложившийся вид аутогипноза

Человеческий мозг — это телесный орган, сверх всякой меры приспособленный к задаче человеческой жизни.

К. Лоренц


В лексике современного человека термин «совесть», несомненно, находится в группе актуальных и часто употребляемых слов. В то же время внимание психологической науки к самому субъективному явлению, определяющему это личностное свойство, оказывается весьма незначительным, явно не соответствующим большой социальной значимости самого феномена.

Вероятно, в данном случае проявляется следствие того обстоятельства, что на протяжении столетий проблема совести относилась к компетенции религиозного мировоззрения и в силу инертности последнего не успела занять достойного места в фундаментальных разработках академической науки.

В этой связи уместно напомнить, что в православном вероучении совести, как специфически человеческому фактору разумной жизни, отводится центральное место, поскольку она представляет собой не что иное, как постоянную информационную связь с Богом. Именно поэтому совесть всегда должна быть «доброй», «чистой», «непорочной».

Согласно религиозным воззрениям, совесть человека не позволяет ему переходить ту нравственную грань, за которой он уподобляется животному, руководствующемуся инстинктами и жесткими природными законами естественного отбора. При этом, если не касаться первопричин проявлений совести, то сами принципы действия психологических механизмов нравственного контроля личности, так, как они трактуются в теологических текстах, в значительной степени перекликаются с их современной интерпретацией.

Измеряя мысли, слова и поступки нравственными критериями, совесть, как говорится в современной работе, посвященной исследованию идеальности в науке (С. В. Оганесян, 2000), сигналит нам, являются ли они истинными, верными с позиций законов Бога, его заповедей — свода нравственных законов человеческого общества.

В теологии утверждается, что Бог через совесть управляет человеческой личностью, создавая для нее комфортное или дискомфортное состояние. Именно дискомфортное состояние совести заставляет человека осознать свои грехи (мысли, слова и поступки, не соответствующие нравственным), раскаяться, исправиться и возвратиться в устойчивое состояние внутренней гармонии.

Лаконично и точно в этом плане сформулировал православные представления о совести преподобный Серафим Саровский: «Берегите совесть свою, — говорил он. — Она есть глас Божий — голос ангела-хранителя. Она соединяет нас с небом. Она покоряет нашу слабую грешную волю Святой Всесильной Волей Божьей. Нельзя не заботиться о своей совести, ибо можно и потерять ее, она может стать сожженной, немощной, и тогда не будет она голосом Божьим»[169].

Заключая обсуждение религиозных дефиниций совести, следует отметить, что первым шагом к естественнонаучному познанию этого психологического феномена явилось признание того факта, что совесть есть личная ответственность индивида перед группой.

И действительно, с позиций филогенеза совесть представляет собой продолжение и развитие на социально-психологическом уровне того биологического явления, которое на стадии формирования организованных множеств субъектов специфическим образом стимулировало индивидуальные действия особи в пользу всей популяции. «В популяциях уже отдельные индивиды становятся элементами популяционных, а у человека — функциональных социальных систем, своей саморегуляторной деятельностью обеспечивающих достижение популяционно-значимых результатов»[170]. Эта забота о популяции, став генетически наследуемым свойством каждой особи, составила у человека основу совести.

Еще Аристотель отмечал, что «умеющая судить совесть доброго человека» представляет собой врожденное качество. «Считается, — говорил философ, — что данные способности — природные, и если никто не бывает мудр от природы, то совесть, соображение и ум имеют от природы»[171].

Наследственно обусловленные механизмы совести определяют и непроизвольный, рефлексивный характер их проявлений, которые философ уже нашей эпохи Мартин Хайдеггер (1889–1976) назвал «зовом совести». «Оно зовет, против ожидания и тем более против воли, — отмечал автор. — С другой стороны, зов несомненно идет не от кого-то другого, кто есть со мной в мире. Зов идет от меня и все же сверх меня»[172].

Обсуждая непроизвольный характер проявлений совести, необходимо отметить, что первым, кто назвал это личностное качество «внутренним рефлективным чувством» был немецкий философ Готфрид Вильгельм Лейбниц (1646–1716), давший следующее определение: «Личность имеет совесть, или внутреннее рефлективное чувство того, какова ее душа. А это и делает ее восприимчивой к наказанию или вознаграждению»[173].

В современном определении сущности совести выражение «внутреннее рефлективное чувство» продолжает фигурировать, но при этом подразумевается, что оно отражает не качество человеческой души, а прочность усвоения личностью смысловых ценностей жизни, этических норм общества, в которых она сформировалась.

Исходным принципом психологической организации человека и его системы нравственного контроля, именуемой совестью, является положение о том, что глубинное ядро человеческой личности всегда имеет положительный заряд; это генетическое ядро — от вечности. Потенциал этого ядра включает в себя всю человеческую историю, все ее многообразие, откровение духа. Именно поэтому ориентация человека на положительное, конструктивное действие является его изначальной сущностью.

С точки зрения информациологии совесть представляет собой некую модель «правильного выбора», «рационального должного», которая направляет жизнедеятельность организма. «Этот «правильный выбор» (совести — Л. Г.), — как полагает итальянский психолог и психотерапевт Антонио Менегетти, — всегда имеет естественный спонтанный характер: с одной стороны мы имеем дело с социальными проблемами (общение, деньги, здоровье, амбиции, секс, пища, работа и т. д.), а с другой, обладаем всеми инстинктами, которые суть проявления природы и которые "Я" должно привести в равновесие и гармонию, чтобы обеспечить свое собственное рождение, ибо личное "Я" рождается непрерывно»[174].

Таким образом, личность рождается в условиях непрерывного самоутверждения в своей физической и социальной среде, а совесть при этом осуществляет оперативный контроль «правильности», «глубинной истинности "Я"».

В. Франклу в феноменологии совести удалось усмотреть особые проявления психических функций. В соответствии с теоретическими позициями автора системообразующим фактором человеческой жизни представляется ее смысл, в процессе же нахождения и отыскания смыслов человеку помогает совесть. Именно поэтому Франкл именует совесть органом смысла, с помощью которого субъект получает способность обнаруживать личностную значимость каждой переживаемой ситуации. При этом нередко совесть помогает человеку найти даже такой смысл, который может противоречить сложившимся ценностям.

С концептуальных позиций Франкла совесть обеспечивает лишь некоторые теоретические ориентиры, которые позволяют личности легче находить наиболее достойное место приложения своим продуктивным возможностям. И тем не менее повседневная жизненная практика изобилует примерами того, как чисто теоретические понятийные оценки совести при определенных обстоятельствах становятся мощными, практически действенными стимулами, способными противостоять труднейшим обстоятельствам реальной жизни.

Для превращения чисто оценочных функций совести в побудительные стимулы в ходе эволюции у человека сложилось два вида нервных механизмов, исполняющих своеобразную «форсажную» функцию и очень часто функционирующих параллельно.

Первой более простой формой психофизиологических образований, способствующих превращению чисто рациональных оценок совести в действенные побуждения ситуативного характера явилось включение рефлексивных функций совести в систему эмоциональных переживаний. Непосредственное сопряжение психического содержания нравственных оценок субъекта с его непроизвольными физиологическими реакциями привело к тому, что «голос совести» стал «манифестным», наблюдаемым явлением, заметным для постороннего наблюдателя.

Основу второго долговременного и весьма эффективного механизма повышения побудительных свойств совести составило наложение ее функций на гипноидные состояния нервной системы у раннего человека и закрепления этой формы реагирования в филогенезе. Именно эти фазовые состояния высшей нервной деятельности способствуют перестройке соотношения сигнальной силы образнопонятийных и реальных физических стимулов в такой степени, что первые могут существенным образом преобладать над вторыми. В этих случаях человек начинает жить преимущественно в воображаемом ирреальном мире, в котором отвлеченные понятия и социальные установки приобретают большую побуждающую силу, чем реальные воздействия среды.

Каждый из указанных механизмов усиления побудительных свойств совести представляет собой сложное психофизиологическое образование и требует отдельного обсуждения.

В частности, первичная эмоциональная соматизация «голоса совести», считается, произошла на достаточно раннем этапе развития человека, вследствие чего эти реакции приобрели врожденный характер. При этом не появилось никаких оснований считать, что непроизвольная манифестация совести доставляет человеку одни лишь преимущества. Нередко это обстоятельство превращается в своеобразное наказание.

Никто не поведал об этом миру лучше Достоевского. С точки зрения автора «Преступления и наказания», «соматизация совести», о которой говорилось выше, проявляется в ее нерасторжимом союзе с тем, что он чаще всего именовал натурой, находя в ней и поддержку и опору.

Под «натурой» писатель подразумевал человеческую плоть, функционирование которой определяется главенством принципа добра. И в этом смысле натура не подчиняется самому человеку, когда он пытается лгать, поступать против совести, она находит свой способ все-таки выразить знаки правды посредством нервно-психических реакций самого тела.

Именно об этом со знанием дела рассуждает следователь Порфирий Петрович в «Преступлении и наказании»: «Он-то, положим, и солжет, то есть человек-тос, частный-то случай-с… и солжет отлично… да в самом-то интересном, в самом скандальнейшем месте и упадет в обморок… Солгал-то он бесподобно, а на натуру-то не сумел рассчитать… Зеркало натура, зеркало-с, самое прозрачное-с! Смотри в него и любуйся, вот чего-с»[175].

В продолжение идеи Порфирия Петровича о том, что «натура человека зеркало» его истинных мыслей следует здесь отметить, что феноменология «соматизации голоса совести» достаточно продуктивно используется в современных методах психолого-криминалистического обеспечения раскрытия преступлений. Простой и практически доступный метод диагностики степени искренности субъекта дознания использует «телесные манифестации совести», к которым в свое время прибегал и Порфирий Петрович. Речь идет о данных визуального восприятия мимических, поведенческих и коммуникативных особенностей допрашиваемого, на основе которых строятся умозаключения о его характерологических особенностях, конкретном психическом состоянии и степени правдивости. В целях уточнения последнего пункта могут применяться и специальные схемы расспроса субъекта об обстоятельствах дела.

Значительно более сложным, но и более достоверным методом психофизиологической оценки внутренней напряженности субъекта является прием с использованием при допросе полиграфа («детектора лжи») и заранее составляемых специальных опросников. Принцип метода основан на сопоставлении выраженности физиологических реакций допрашиваемого на конкретные заданные вопросы. При этом считается, что психическое напряжение субъекта допроса бывает связано не только с самим преступлением, но и с его отдельными деталями, которые оказываются аффективно окрашенными для преступника и практически не затрагивают чувственной сферы заподозренного ошибочно. Важно и то, что преступник стремится скрыть не только свое участие в преступлении, но и связанные с ним переживания.

Совокупность образов, прямо или случайно связанных с преступлением и порождающих сильные эмоциональные реакции, образует в памяти прочный ассоциативно-чувственный комплекс. Искусственная активизация одного из элементов этого комплекса, даже против воли субъекта, непроизвольно воспроизводит в сознании всю его множественность. При этом происходит выраженная стимуляция системы электрофизиологических реакций, соответствующих репродуцируемому событию.

Одним словом, «натура» человека продолжает представлять собой «зеркало самое прозрачное», но уже в виде результатов компьютерной обработки электрофизиологических показателей опрашиваемого.

Второй вид психофизиологических механизмов, ставших своеобразным усилителем побудительных свойств совести, также сформировался в начальном периоде антропогенеза. Совесть как психологический механизм, порождающий осознанную ответственность индивидуума за свои действия перед группой, изначально сама по себе была вписана в систему первичного гипноза и предусматривала повышение сплоченности «человеческого множества». Преимущественное же пребывание раннего человека в первичном гипнозе («сумеречном состоянии», «парадоксальном поведении») способствовало тому, что поступки индивидуума чаще, чем обычно определялись проявлениями парадоксальной фазы высшей нервной деятельности, в которой слабые раздражители вызывают сильную реакцию (и наоборот). Именно это обстоятельство понятийный стимул в виде «веления совести» делало значительно более действенным, чем реальные бытовые раздражители. Поэтому требования общепринятых моральных норм поведения, воспринимаемые в «сумеречном состоянии сознания», приобретали сверхсильный характер.

В современной психологии такого рода состояния относят к группе особых или специфических функциональных состояний (А. Б. Леонова, 1984), характеризующихся в соответствии с действием факторов их вызывающих.

В последнее время значительная часть психологических явлений, входящих в эту группу, получила название виртуальных состояний, обладающих своими качественными особенностями (Я. А. Носов, О. И. Генисаретский, Ю. Т. Яценко и др.). Авторы считают, что в данном случае имеет место выход в иную психическую реальность, характеризующуюся изменением статуса сознания/воли, изменением ощущения течения времени и др. Пребывание субъекта в виртуальном состоянии, считается, обусловливает полную включенность его в это событие и абсолютную захваченность его сознания данным переживанием, вплоть до подавления собственного волеизъявления. Последнее обстоятельство бывает чревато своими непредсказуемыми исходами действий, не свойственными обычным состояниям сознания.

Не имея возможности останавливаться на этом вопросе подробнее, отметим здесь лишь то обстоятельство, что в соответствии со всеми характерными признаками ситуативная актуализация функций совести (веления «голоса совести», «зова совести») представляет собой ни что иное, как виртуальное состояние.

Характерно, что и в этих случаях может иметь место сниженный контроль сознания и непредсказуемость действий. К примеру, в Викторианскую эпоху совесть (и ее производное — стыд) как порождение главенства формальностей представляла собой огромную побудительную силу. Типичными для того времени были такие деструктивные действия на почве «ущемленной совести», как разрыв близких отношений, самоубийства и убийства.

В наше время совесть, как правило, не является такой побудительной силой, но появляются новые социальные формы: неуважение к социальному положению, оговоры, унижение как форма стыда — которые все еще продолжают пугать и оскорблять людей.

Считается, что в повседневной жизни реализация побуждений совести происходит посредством активизации чувства вины. Американский психолог и философ Кэрол Изард рассматривает вину как фундаментальную эмоцию, сформировавшуюся в процессе эволюционного развития человека. Переживание вины, как и переживание страха, не является следствием обучения. Возникновению чувства вины способствуют некоторые внутренние активаторы, действие которых актуализируется при минимально благоприятных социокультурных условиях. Кроме того, в дополнение к естественным активаторам вины каждая культура и каждый социальный институт (семья, религиозная организация и т. д.) предписывают свои определенные стандарты морального поведения, обучая им подрастающие поколения. Эти предписания образуют когнитивный компонент совести.

Сочетание указанного компонента с эмоцией, считает Изард, формирует определенные аффективно-когнитивные структуры, которые руководят действиями морально-этического плана. Именно поэтому переживание вины в большей степени, чем страха оказывает влияние на совесть. Вина приковывает внимание к своему источнику, в то время как страх мотивирует бегство от своего объекта и уменьшается на безопасном расстоянии от него. Баланс между страхом (избегающим поведением) и виной (чувством ответственности) рассматривается в качестве своеобразного показателя моральной зрелости личности[176].

Таким образом, рассмотренные выше материалы характеризуют совесть как эволюционно обусловленную форму аутогипноза, которая, наряду с другими социально-биологическими силами, участвует в формировании комплексного системообразующего фактора, объединяющего и консолидирующего многообразие человеческих групп в управляемое общество.

Вместе с тем, существующие в современном мире тенденции к безудержному промышленному развитию, как утверждают многие исследователи, нарушают не только экологический баланс окружающей среды, но разрушают и выработанные эволюцией системы ценностных ориентаций человека, среди которых совести принадлежит важнейшее место.

Уже на этапе зарождения всемирной технологизации многие выдающиеся умы человечества были озабочены возможными последствиями воздействия прогресса на структуру человеческой личности. Так русский философ Владимир Сергеевич Соловьев одним из первых говорил о растущем «эгоизме размножившегося человека»[177].

Зигмунд Фрейд также во многих своих работах не уставал повторять, что научно-технический прогресс не только не оказал благоприятного влияния на развертывание внутренних конструктивных возможностей человеческого существа, но, наоборот, приводит к психической расщепленности и духовной надломленности личности, обострению конфликтов с совестью, развитию деструктивных, разрушительных наклонностей индивида.

Но, пожалуй, наиболее полно перечислил последствия негативных действий цивилизации на данные человеку от рождения механизмы «правильного (совестливого) выбора» великий гуманист современности Альберт Швейцер в своем труде «Культура и этика». «Нормальное отношение человека к человеку стало затруднительным для нас… Обстоятельства нашего бытия не позволяют нам относиться друг к другу, как человек к человеку… Мы уже не страдаем оттого, что в таких-то и таких-то ситуациях не можем больше проявлять подлинное человеческое участие к своим ближним, и в конечном счете, деградируем к отречению от истинно человеческих отношений и там, где они возможны и уместны. Присущее человеку от природы участливое отношение к ближнему исчезает. На смену ему приходит проявляющаяся в более или менее разнообразных формах абсолютная индифферентность»[178].

В шестидесятых годах минувшего столетия проблема отрицательного воздействия мировой научно-технической революции на физическую и нравственную природу человека достигла уже уровня общественного осознания. Результатом этого обстоятельства явилось создание международной неправительственной организации, получившей название Римский клуб. Вошедшие в этот Клуб ученые мирового уровня приступили к разработке проблем сохранения гуманистических аспектов человеческого бытия (совести в том числе) в современном сверхтехнизированном мире.

Действенность средств и способов этой масштабной социальной акции, а также возможности воплощения ее в жизнь представляют собой самостоятельную тему для обсуждения.

Глава 4 ГИПНОТИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ КУЛЬТУРЫ

Культура — убежище человека. Психика человека всегда была уязвима и духовная культура издревле несла на себе психотерапевтическую нагрузку.

В. В. Налимов


Культура — явление многогранное, с трудом поддающееся однозначному определению. Тем не менее ее главная системообразующая адаптивная роль в человеческом обществе никем не оспаривается. Более того, можно говорить о том, что, в отличие от животного, индивид рождается дважды: первый раз физически, второй раз — в духовном пространстве культуры, овладевая ее ценностями. И этот второй этап «рождения», как правило, оказывается наиболее важен для становления человеческой личности.

Значимость вышеуказанного этапа «рождения» подтверждается и тем обстоятельством, что филогенетически он рассчитан на многие годы интенсивной работы растущего и развивающегося организма. Доказано, что 5/6 функциональных возможностей мозга формируется у человека после физического рождения, и потому генотипически детерминированная длительность периода детства и юношества сопровождается исключительно высокой способностью к преемственности и обучению. Следовательно, только под воздействием культуры формируется полноценное сознание, которое помогает человеку адаптироваться в социуме и выработать адекватные жизненные позиции.

Способность биологической системы человека чутко и в нужном направлении реагировать на изменение общественных доминант обеспечивает ему возможность усвоения многообразных культурных программ, порождаемых социумом. В нашей работе «Бодрствование как активная форма гипноза» (1998) обосновывается концепция, согласно которой целостная парадигма психических состояний человека находится под воздействием фундаментальной адаптогенной программы — исходного системообразующего гипноза. Научные факты подтверждают, что многослойный пласт психической жизни человека настолько интенсивно пронизан разнообразными феноменами гипноза (измененными состояниями сознания), отличающимися по своему содержанию и силе, что можно говорить о едином континууме гипнотических явлений, широко представленном в поведенческой активности в качестве адаптационного фактора.

Среди кардинальных феноменов этого плана выделяются следующие:

— постоянно действующее желание жить;

— разнообразные половые игры, насыщенные гипнотическими явлениями;

— высокая потенциальная готовность к выполнению ролевых функций;

— все формы межличностного общения имплицитно предполагающие суггестию и воздействие на состояние субъекта коммуникации;

— различного рода инсайты и «прозрения», составляющие сущность творческих процессов.

При внимательном рассмотрении вышеперечисленных поведенческих стереотипов обращает на себя внимание то обстоятельство, что все они образуют собой достаточно жесткие долговременные (пожизненные) программы, актуализируемые специфическими пусковыми раздражителями. Доля повседневной активности индивида с участием вышеназванных и различного рода других аналогичных программ настолько велика, что фактически исключает наличие периодов так называемого бодрствования.

Все это дает основание говорить о том, что фундаментальными состояниями человека являются не бодрствование и сон, как принято считать в психофизиологии, а гипноз и сон, тогда как бодрствование представляет собой лишь одну из активных форм гипноза. Скорее же всего в настоящее время бодрствование представляет собой третье состояние, которое в филогенетическом плане находится лишь в стадии формирования и становления, и его преимущественные стороны еще не освоены.

Вместе с тем, у человека имеется еще одна фундаментальная гипнотическая программа, под контролем которой находятся все процессы научения. Речь в данном случае идет о формировании культурных поведенческих стереотипов, психических установок и умений, усваиваемых на основе гипнотического программирования, которое представляет собой любой учебный процесс. Исследования показали, что все процессы обучения непременно апеллируют к гипноидным явлениям, в которых мозг приобретает максимальную пластичность, управляемость, восприимчивость и способность к запечатлению информации. Эти состояния непроизвольно усиливаются в группах и еще больше — в крупных скоплениях людей.

Есть основания полагать, что данный гипнотический механизм у человека был «надстроен» в процессе филогенеза над врожденным механизмом обучения, имеющимся и у животных, который подробно описан в работах замечательного австрийского биолога и философа Конрада Лоренца. Высшим видом врожденного обучения у животных автор считал «оперантное обучение». Оно заключается в высокодифференцированном инстинктивном движении, пригодном лишь для единственной специфической функции, и именно той, ради которой оно выработано эволюцией соответствующего вида[179]. Следует лишь добавить, что и механизмы «оперантного обучения» работают лучше и надежнее в состояниях, характеризующихся повышенной пластичностью нервных процессов.

Американские психотерапевты С. Хеллер и Т. Стил также склонны ставить знак равенства между состоянием обучения и трансом, полагая, что «есть много исследователей гипноза, которые утверждают, что все обучение происходит в состоянии, очень напоминающем гипнотическое. Кто-то даже может сказать, что обучение и гипноз — это всего лишь два разных слова, описывающих одно и то же». И дальше: «Гипноз — это форма обучения. Идеи, верования, возможности фантазии и многое другое могут быть "внушены", и если они восприняты, повторены несколько раз, то могут стать условно-рефлекторной частью поведения»[180].

Даже этот беглый обзор дает основание утверждать, что на определенном этапе эволюции, когда в человеческой популяции прекратилось действие фактора естественного отбора, формирование свойства обучаемости приобрело кардинальное значение для дальнейшего развития человека. Очень точно эту мысль в свое время сформулировал Т. Морган: «У человека… два процесса наследственности: один вследствие материальной непрерывности (половые клетки) и другой — путем передачи опыта одного поколения следующему поколению посредством примера, речи и Письма»[181].

Прекратившийся естественный отбор, как отмечал видный отечественный невролог С. Н. Давиденков, обусловил переключение функции соматических механизмов на совершенствование иной стороны человеческих возможностей, в результате чего предельно активизировалась способность к беспрерывной прогрессивной выучке индивидуума, а необходимая для этого пластичность мозга, как и включенные в процессы обучения первичные гипнотические программы, начали передаваться по наследству.

Таким образом, есть все основания называть состояние обучающегося человека обучающим гипнозом, а в самом широком смысле — гипнозом культуры, посредством которого формируется цивилизованный облик человечества. Следует отметить, что в отличие от генетически обусловленной системы гипнотических явлений, составляющей «пакет» долговременных поведенческих программ, «гипноз культуры» содержит в себе не готовые поведенческие стереотипы, а лишь фундаментальные предпосылки к ним в виде высокопластичных функций мозга. Существенно важно, что эта программа предусматривает реализацию двух диаметрально противоположных действий: в одних случаях она обеспечивает формирование совершенно новых поведенческих стереотипов, навыков, знаний, в других — выборочно затормаживает инстинктивные реакции, которыми человек бывает наделен от рождения.

И как всякая филогенетически молодая функция, возможно еще находящаяся в стадии развития, эта программа нередко показывает свою недостаточную эффективность, дает «сбои» в работе. На это обстоятельство в свое время указывал еще 3. Фрейд, невесело констатируя, что «мера внутреннего освоения культурных достижений в социуме очень различна». «Мы с изумлением и тревогой замечаем, — продолжал автор, — что большинство людей повинуется этим культурным запретам только под давлением внешнего принуждения, иными словами, только там, где это принуждение может быть действенным, и до тех пор, пока его следует опасаться… Бесконечное множество культурных людей… не перестают вредить другим ложью, обманом и клеветой, если это можно делать безнаказанно, и, по всей вероятности, это было и прежде, в течение многих культурных эпох»[182].

Высказанное выше положение в определенной степени затрагивает проблему соотношения биологических и социальных факторов личности. Диалектика социального и биологического в человеке, как известно, состоит в том, что биологическое начало, являясь более низкой формой движения материи, служит основой для развития социальной сущности человека.

Важным здесь следует считать то обстоятельство, что функция наследования генетически заложенных гипнотических программ, как и сама способность к гипнопрограммированию, в большей степени тяготеет к биологической сущности человека, тогда как содержательная сторона формирования актуальных социокультурных доминант находится под влиянием второй комплексной гипнотической программы, ответственной за функцию обучения индивида.

Принято считать, что культура, будучи исключительно функцией обучения, не имеет никакого отношения к системам биологического наследования программ. Однако американские исследователи Э. Уилсон и Ч. Ламсден, включая в понятие культуры «все формы мыслительной деятельности и поведения человека, способность создавать артефакты и оперировать ими, передающуюся от одного поколения к другому путем социального обучения», в определенной степени допускают возможность «генно-культурной передачи», во всяком случае, в ее наиболее общих планах[183].

Так получилось, что после материалов, позитивно характеризующих работу воображения, заключительный раздел данной главы ставит некоторый предел безудержному полету нашей фантазии, вынужденно признавая наличие определенных ограничений возможностям гипноза: ему не под силу создать гения. И этот вывод не должен нас огорчать. Несмотря на наличие глубоких внутренних связей между гипнозом и творчеством, настоящая «искра Божья» присуща немногим, и это убедительно подтверждает анализ работ по психологии творчества, а также попытки моделировать творческие состояния посредством гипносуггестии. Сегодня мы можем сказать, что высокая степень мастерства формируется людьми, гениальность — дается от рождения.


Культура — гипнозащита человека

Культура — это поиски терапии в современном мире.

Г. Стейн


Человеческую культуру, как известно, всегда созидали выдающиеся личности, которым выпадала нелегкая участь за их нетерпимость к рутине и застою в той или иной сфере общественной жизни. Они развивали свои идеи, опираясь на уже достигнутый уровень культурного развития, но этот факт не снижает значимости их вклада в общемировую культуру. Гений этих личностей выражался в том, что они решали задачи, которые в соответствующее время назревали в сознании общества и отдельных людей или уже формулировались их предшественниками, но делали это лучше, глубже, ярче других. И все же подавляющее большинство общезначимых вопросов ставили и развивали во всей полноте и весомости именно отдельные гении. Их идеи лежали в основе религий, учений, овладевали душами и, в конечном счете, преображали мир.

С великим почтением мы говорим об этике Конфуция, логике Аристотеля, диалектике Гегеля, теории условных рефлексов Павлова, квантовой механике Бора и пр. Но мы же с восхищением вспоминаем о «Сикстинской мадонне» Рафаэля, «Дон Кихоте» Сервантеса, «Высокой мессе» Баха, «Фаусте» Гете, «Братьях Карамазовых» Достоевского, осветивших глубинные проблемы человеческого бытия и смыслы моральных ценностей.

Однако в данном случае речь идет не только о масштабности творений гениев, но и о необычном влиянии их личности на человечество в целом. Ж. Гюйо, анализируя социологические особенности культуры, объясняет влияние гениев на толпу силой их притяжения, их воздействием на общество, «которое они увлекают». «Если Наполеон увлекает за собой силой воли, юКорнель и Виктор Гюго увлекают их не менее, но другим способом»[184].

Более близки к развиваемой здесь концепции идеи Эмиля Геннекена, объясняющего секрет влияния гения на людей игрой притяжений и отталкиваний, силой магнетического привлечения к себе средством внушения. Эта власть великого художника тем сильнее, чем более сходна душа его читателей или слушателей с душой самого художника или его героев.

В теории, основанной на культе гения, пророка, вождя, его гипнотической властной силе, духовному магическому действию, обозначаемому странным термином «харизма», который ввел немецкий социолог Макс Вебер, придается первостепенное значение. По мысли автора этого термина некая гипнотическая сила присуща вождям, которые повергают массы в транс и становятся объектами их обожания. Черчилль, к примеру, обладал этим качеством так же, как и Мао Цзедун, Сталин, Де Голль, Тито, папа Иоанн Павел II и мн. др.[185]

Видный французский социолог Серж Московичи полагает, что, будучи однажды признанной, харизма действует как символическое плацебо. Последнее производит гипнотический эффект на того, кто входит в контакт с его носителем, как и безобидное лекарство, которое гасит боль, лечит потому, что прописано врачом. «Несмотря на прогресс науки, — пишет Московичи, — постоянно убеждаешься, что лекарством для одного человека является другой человек, это самый универсальный наркотик». И далее: «харизма… вызывает аналогии с необычайной способностью африканских вождей к излучению и с "триумфальным талисманом" царей Гомера, величие, которое, как предполагалось, придавало им абсолютную магическую силу»[186].

Таким образом, всякое новшество в культуре, как результат функции научения, — это реализация достижений творческой личности, свершающаяся на основе массового внушения. Являясь развитием процессов подражания и психического заражения, внушение представляет собой самые различные формы внедрения в сознание людей (в осознанной или бессознательной форме) определенных установок, правил, норм, положений, регулирующих поведение в культуре[187]. Как правило, внушения более эффективно и прочно осуществляются в трансовых «учебных состояниях», о которых говорилось выше.

Приведенные ранее материалы и собственные данные гипнологических исследований дают нам основание говорить о том, что высокая индуктивная действенность гениальных людей обусловлена рядом обстоятельств, которые рассматриваются ниже.

Вряд ли кто станет оспаривать установившееся в науке воззрение: гений велик потому, что обладает по-своему совершенной психикой. В то же время, как установлено рядом исследователей, совершенная творческая психика должна обладать таким уникальным качеством, как произвольное вызывание у себя определенных форм гипнотических состояний, в которых центральная нервная система приобретает максимальную степень пластичности нервных механизмов, необходимой для эффективного осуществления творческих аналитико-синтетических процессов.

Еще Карл Юнг, исследуя психологию оккультных феноменов, отметил наличие сходных состояний у поэтов, пророков, основателей религиозных движений и у выдающихся ученых. «Сознание творцов, — считал автор, — может овладевать содержанием, идущим из тайников подсознания и придавать ему религиозную или художественную форму». У выдающихся людей развита интуиция, «далеко превосходящая сознательный ум», и открывается она в трансовых состояниях. Состояние же транса, гипноз Юнг характеризовал как специфическое единство рационального и иррационального, обладающее способностью интуитивного прозрения и озарения, которое сближает его с мифологическим мышлением. Именно в состоянии транса человек проявляет способности и демонстрирует знания, отсутствующие у него в обычном состоянии. На подобные факты указывал еще Э. Тейлор в своем труде «Первобытная культура».

Кстати, может быть именно поэтому, как тонко подметил Р. Бэндлер, один из разработчиков нейролингвистического программирования, «люди гораздо больше уважают себя в гипнотически измененных состояниях сознания, чем в бодрствующем состоянии»[188].

Все сказанное выше дает основание сформулировать первый тезис об особенностях личности гения: постоянная тренировка систем гипнотической индукции ведет к общему повышению воздействующей силы его психики на состояние окружающих его людей, делая их более программируемыми и внушаемыми.

В наших работах по одновременному исследованию состояний гипнотизера и гипнотизируемого (1978) были получены данные электроэнцефалографии (ЭЭГ), которые с высокой степенью достоверности показали, что процесс гипнотизирования вызывает параллельные идентичные и однонаправленные изменения ЭЭГ у гипнотизирующего и гипнотизируемого субъектов. Другими словами, внушающий приводит в гипнотическое состояние внушаемого через формирование у себя самого именно этого состояния. Данный феномен иногда достигает такой степени выраженности, что гипнотизер засыпает раньше гипнотизируемого.

Данный пример показывает, что влияние гения на окружающих можно представить в виде психической индукции: решая свои проблемы, он привычно и неосознанно вводит себя в транс и невольно распространяет его вокруг себя. Исходя из этого обстоятельства, наш первый тезис необходимо дополнить вторым следующим образом: не бывает гениальных личностей без гениальной способности к гипнотизированию и внушению.

Впервые положение о защитной роли культурных «надстроек» в жизни человечества было сформулировано 3. Фрейдом, хотя и в достаточно замысловатой форме. Согласно его точке зрения «религия и невроз — это защита против неуверенности и страха, порожденных подавленными влечениями». В соответствии с этим религия — универсальный невроз навязчивости, и верующий человек в высокой степени защищен от известных невротических заболеваний потому, что «восприятие общего невроза избавляет его от вырабатывания личного невроза»[189].

Видным последователем Фрейда, применившим принципы психоанализа к изучению экзотических культур, был Г. Рохейм. В длительном периоде детства он видел ключ к пониманию культуры. Человеку после рождения предстоит длительный период обучения, и учреждения культуры способствуют выполнению именно этой задачи. Большое значение в развитии культуры Рохейм придавал сублимации как творческой силе. Если неврозы изолируют личность, то сублимация соединяет людей, творит нечто новое в культуре. В целом же культура, отмечал исследователь, «есть система психической защиты» от напряженности и деструктивных сил[190].

Идея о терапевтической роли культуры в обществе была существенно развита книгой немецкого социального психолога Т. Ахелиса «Экстаз и его роль в культуре», вышедшей в начале XX в. На ее страницах характеризовались разнообразные экстатические состояния и высказывалась мысль о социально-компенсирующей функции мистических движений. К тому же в Швеции в 1924 г. 3. Линдерхольм выдвинул гипотезу о том, что экстатическая тенденция имеет глубокие корни в душевной организации человека.

Специальными исследованиями установлено, что в современном мире ритуалы с экстатической составляющей встречаются более чем в 90 % из 488 традиционных культур. Основная часть экстатических состояний выполняет роль психологической защиты общества. Так в культурно приемлемой форме разрешаются внутренние конфликты между индивидуальными желаниями и культурными нормами, уменьшается вероятность психологических дисфункций.

Однако возможности культуры как терапевтического феномена не ограничиваются использованием экстаза, а представлены значительно шире. Сама культура и рост информированности индивида, обусловленный обучением, выполняют важнейшую жизненную функцию, существенно повышая резервы организма. Так, эффективно работающий исследовательский аппарат человека изменяется каждый раз, когда приобретает новое знание. Вобрав в себя новую информацию, индивид не остается прежним. «Вновь приобретенное знание, — отмечает К. Лоренц, — повышает шансы приобретения энергии и тем самым вероятность дальнейшего получения знаний»[191].

Еще более действенную психокоррекционную функцию видит в культуре американский психоантрополог Г. Стейн, полагая, что она представляет собой «поиски врачевания в современном мире». В связи с таким определением культуры как предмета психоантропологии, автор ставит вопрос о переформулировке ее понятия, а точнее — о новом акценте в ее понимании. Стейн считает, что определение культуры должно быть более психогенным и предлагает рассматривать ее в качестве «вместилища», «контейнера», в котором «представлены бессознательные фантазии, страхи и защиты против них». Культура, согласно этой точке зрения, есть поиски терапии, так как в современном обществе выживание в физическом мире стало вторичной задачей по сравнению с выживанием в интерпсихическом континууме. «А посредством культуры, — утверждает Г. Стейн, — мы объективируем наши внутренние страхи, надежды на внешний контроль»[192].

Не менее важную терапевтическую роль видел в культуре и другой американский психоантрополог У. Ла Барре, Важнейшим аспектом деятельности этого ученого является исследование психологических механизмов защиты, которые представлены в культуре, как социальном образовании. Имеются в виду различные типы ритуалов, выполняющих психотерапевтические функции, алкоголь, наркотики, галлюциногены. Последние, по мнению автора, сыграли определенную роль в возникновении религии и некоторых культурных традиций. В связи с этим он считает необходимым рассматривать религию в качестве социального феномена, а ритуал — неким «гипнотически-галлюцинаторным культурогенным заменителем реальной действительности». Ла Барре настаивает на социогенной природе многих как соматических, так и психических заболеваний в современную эпоху. При этом он полагает, что «нет причин, чтобы и терапия не была бы социогенной тоже»[193].

Своеобразным видением движущих сил социальных процессов отличается американский этноботаник и визионер Т. Маккенна. В отличие от предыдущих авторов, терапевтическую сторону культуры он связывает только с «разумным» использованием наркотиков и считает, что всемирный триумф западных ценностей привел нас, как вид, в состояние затяжного невроза из-за отсутствия связи с бессознательным, которую хорошо обеспечивают психоделики. Из-за этого, по мысли исследователя, на континенте произошел психический сдвиг, который вверг цивилизацию в два тысячелетия религиозной мании и гонений, войн, материализма и рационализма Для Т. Маккенны «совершенно очевидно, что приватное применение психоактивных веществ, легальных и нелегальных, будет все более и более становиться частью будущей становящейся культуры»[194].

Пожалуй, нет оснований, чтобы здесь сразу же не привести прямо противоположного суждения на этот счет российского социолога И. В. Бестужева-Лады, считающего, что «наркотизация общества в целом и в любом из ее аспектов никак не может быть отнесена к достижениям в сфере культуры, и на этом основании целиком относится к сфере антикультуры». Но последняя, считает автор, несет в себе «подрыв сил, разложение общества, ускорение происходящи